David Bushman, Mark Givens

MURDER AT TEAL’S POND:

HAZEL DREW AND THE MYSTERY THAT INSPIRED TWIN PEAKS

Copyright © 2021 by David Bushman and Mark T. Givens

This edition is published by arrangement with Aaron M. Priest Literary Agency and The Van Lear Agency LLC

Какая первая «история о привидениях» вам запомнилась? Та, что оставила отметины, если не шрамы. Та, от которой повеяло странным холодком смерти.

Свою я услышал от бабушки по материнской линии. Слова «яркая» и «странная» описывают ее лишь в незначительной степени, она – более чем подходящий пример архетипа старухи, одного из вечных мифологических проводников в подземный мир. Бывшая глава музыкального отдела ФМП[1] и одна из основателей УСС[2] в Лондоне во время Второй мировой войны, Бетти Лоусон Калхун была блестящей, сложной и заядлой выдумщицей.

Семья у нее была городская, отец был опытным инженером и профессором Политехнического института Ренсселера (ПИР) в Трое, штат Нью-Йорк, в то время процветающем промышленном центре, расположенном вверх по реке от Олбани. Когда пандемия испанского гриппа опустошила страну в 1918 году, Томас Лоусон перевез свою жену и двух маленьких дочерей в сельскую местность. На необжитом лесистом плато в двадцати милях к юго-востоку от города, неподалеку от берегов идиллического горного озера, он купил ветхий фермерский дом восемнадцатого века. Томас превратил его в солидный особняк из десяти комнат, скупил бо́льшую часть необработанных земель вдоль береговой линии, построил дороги и ветряную мельницу и, продавая участки или бревенчатые домики друзьям и коллегам, в скором времени создал активное сообщество из представителей высшего среднего класса, собиравшихся для летнего отдыха.

Жизнь счастливых семейств на берегах этого озера изменилась навсегда и к лучшему. Для представителей окружающего местного народа, жившего на этом плато в изоляции в течение семи поколений, не изменилось почти ничего. Они работали на новоприбывших, но держались от них на расстоянии, живя тяжким трудом с земли, заготавливая лес, производя древесный уголь и перегоняя, во время «сухого закона», самогон.

Два разных мира.

Легенд хватало с избытком. Обосновавшиеся в горах семейства, в особенности девять из них, считались потомками гессенских наемников, дезертиров из британской армии во время Американской революции, привлеченных в эту местность ее сходством с их родным Шварцвальдом, Черным Лесом, который был прославлен братьями Гримм как источник всего зловещего. Местный талант, Вашингтон Ирвинг[3], запечатлел то же неизъяснимо жуткое настроение лесов, холмов и озер на севере штата, где безучастная свирепость природы поражала тех, кто осмеливался вторгаться и пытаться приручить ее. Всякий раз, когда стекла окон сотрясал гром, Бетти ссылалась на местные предания: то призрачные голландцы Рипа ван Винкля[4] забавляются игрой в кегли в своем горном логове.

Когда мы были подростками, местные жители представлялись нам кем-то вроде крестьян из русской литературы: колоритными, унылыми, преданными, с душком неопознанной опасности. Более прозаическое объяснение, к которому мы пришли позднее, состоит в том, что два столетия лишений, невежества, смешанных браков, алкоголизма, безумия и кровосмешения не принесли почти ничего, кроме боли и трагедии. Мы постоянно слышали шепотки о случавшихся «в горах» ужасных вещах и встречали многих из этих людей на протяжении всего детства. Немногие из тех историй пробирали меня до костей; достаточно сказать, что, когда позднее я посмотрел фильм «Избавление», тамошние местные показались мне знакомыми.

Итак, к истории о призраках Бетти: двое местных работяг возвращаются к себе в горы после еженедельного ритуала с посещением городского паба в день зарплаты и сталкиваются с чем-то сверхъестественным.

Полная луна. Ясная, тихая ночь, ранняя осень, дыхание зимы в воздухе.

И вдруг – мучительно долгий, громкий, похожий на мычание стон со стороны коровьего пруда. И вслед за стоном над водой возникает в лунном свете мерцание, принимающее в проспиртованных мозгах форму борющейся человеческой фигуры. Объятые страхом и подгоняемые ужасом, пьянчужки мгновенно трезвеют и бегут домой, обещая отказаться от дурных привычек.

Мы слушали выпучив глаза, ведь каждый день проходили мимо Коровьего пруда, поднимаясь и спускаясь с горы. Привидения? Проклятье.

– На следующий день, – посмеиваясь, продолжала Бетти, – соседний фермер обнаружил, что одна из его коров заблудилась да и увязла на мелководье.

– А с чего они вообще решили, что это призрак? – с детской наивностью спрашивал я.

– О… Десятью годами ранее в том самом пруду обнаружили тело молодой женщины, жертвы убийства. – Бетти подает это как объяснение, кульминационный момент, заключение.

Я же воспринял все по-другому. Там, в пруду, умер реальный человек. Бетти не называла имени несчастной и, даже когда ее расспрашивали, никаких подробностей вспомнить не могла. С течением времени ни единого факта о той молодой женщине не появилось – возможно, вся история была полностью выдумана, – но образ бедной, позабытой души поселился в уголке моего сознания.

Спустя два года в Калифорнии то же чувство коснулось меня. Во время учебы в школе-интернате в Канаде четырнадцатилетняя Сьюзан Фрески, дочь босса моего отца и сестра одного из моих лучших друзей, подверглась нападению и была убита психически неуравновешенным молодым человеком. По мере того как я узнавал больше о широко распространенной угрозе сексуального насилия, с которой женщины сталкиваются в повседневной жизни, эти два ужасных события объединялись в моем сознании.

Двадцать пять лет спустя эти воспоминания обрели вымышленную жизнь в образе Лоры Палмер. Или, скорее, Лора Палмер позволила исследовать и объяснить возможные варианты случившегося с той бедняжкой в пруду.

После того как «Твин Пикс» вышел в эфир, я сам купил дом на этом озере и впервые за последние десятилетия стал проводить там лето. Оказалось, что парень, которого я знал с детства, Джон Уолш, местный мастер на все руки и старожил, – его дед работал на моего прадеда и Бетти, – так же, как и я, интересуется этим случаем и многие годы пытается разобраться в нем.

Она была самая что ни на есть настоящая. У нее было имя. Двадцатилетняя Хейзел Дрю – красивая блондинка, так или иначе связанная со многими влиятельными людьми, – умерла в том пруду жаркой июльской ночью 1908 года. Местная девушка, перебравшаяся в город, столкнувшаяся с новым, бурным образом жизни и захваченная им. Ее история стала региональным, а затем и национальным скандалом. Так что даже россказни Бетти о двух пьяницах, десять лет спустя принявших заблудившегося теленка за призрак Хейзел, оказались правдой.

Дэвид Бушман, редактор «Вэрайети», несколько лет назад прислал мне по электронной почте письмо. Прослышав об этой истории – я мимоходом упомянул о ней в интервью, – Дэвид и его соавтор, Марк Гивенс, захотели копнуть поглубже и провести расследование. Я дал свое благословение и предложил некоторые направления для поиска, указав и на моего старого друга детства.

Созданное и представленное ими здесь – это проведенная спустя столетие тщательная реконструкция сенсационного, забытого преступления, последовавшего за ним расследования и его итогов для столичного региона. История столь же захватывающая, как и эпизод из сериала «Закон и порядок: Специальный корпус». Это неустанный поиск ответов и справедливости не только для Хейзел Дрю, но и для всех женщин, которые продолжают становиться жертвами чудовищной эпидемии насилия. Теперь мы знаем, что это преступление старо как мир.

Я думаю о ней всякий раз, когда прохожу мимо Тилз-Понд. Круги от того убийства, всколыхнувшие тихие воды озерца, продолжают распространяться по всему миру уже более ста лет. Для всех наших Хейзел, Сьюзан и Лор эта книга – обелиск памяти об их потерянных и украденных жизнях.

Жертва

Хейзел Айрин Дрю, двадцатилетняя женщина из Троя, тело которой было обнаружено в пруду Тилз-Понд 11 июля 1908 года.

Добро пожаловать в Сэнд-Лейк, штат Нью-Йорк, население 8425 человек: тихий, идиллический городок, расположенный в южной части округа Ренсселер, примерно в тринадцати милях к востоку от Олбани, столицы штата. На окраине города, глубоко в лесистой местности, находится район Табортон, названный в честь горы Фавор в Нижней Галилее, Израиль, где, согласно Новому Завету, произошло преображение Иисуса; он излучал свет и беседовал с великими пророками Моисеем и Илией.

Табортон-роуд – основной маршрут в город и из него – составляет четырнадцать километров от подножия горы Табортон, на так называемых Четырех углах Сэнд-Лейк, мимо Киппла (вариант немецкого слова гипфель, означающего «вершина», около 560 метров над уровнем моря), мимо Больших и Маленьких прудов Боумена и, наконец, к восточной оконечности горы, где вы прибудете на перекресток. Поверните налево – и вы отправитесь в Восточный Поэстенкилл или Берлин; поверните направо – и ваш пункт назначения Черри-Плейн.

Это пустынный участок леса – можно пройти много миль, не повстречав ни единой живой души.

Пустынный участок леса с привидениями, как могли бы сказать некоторые. Фольклорист Гарольд У. Томпсон писал в книге «Тело, ботинки и штаны. Народные сказки, баллады и язык сельской местности Нью-Йорка» о фермере из Табортона, который столкнулся в своем сарае с любопытными происшествиями. Хвост и грива одной из его лошадей оказались необъяснимо заплетены, а само животное было настолько утомлено, словно кто-то ездил на нем всю ночь. Поздно ночью он проверил лошадь и обнаружил странную черную кошку, сидящую у нее на спине. Решив отпугнуть кошку, он ткнул ее в спину трехзубыми вилами. На следующее утро мать фермера – многие в лесу считали ее ведьмой – так разболелась, что не могла подняться с постели, но затем коса у лошади внезапно расплелась, и животное восстановило свою силу. Три дня спустя врач, осматривая мать фермера, обнаружил у нее на спине три глубокие раны.

Вот в этом – иногда очаровательном, иногда жутковатом – маленьком городке и погибла Хейзел Дрю.

Формально наше путешествие началось в 2013 году с ретроспективного трибьюта телесериалу «Твин Пикс» в Университете Южной Калифорнии в Лос-Анджелесе. Марк Фрост, создавший сериал совместно с Дэвидом Линчем, заметил в комментариях, что вдохновением для него – но не для Линча – стало нераскрытое убийство начала 1900-х годов, случившееся в северной части штата Нью-Йорк, где он и его семья проводили лето в доме его бабушки по материнской линии, Бетти Калхун. Бетти потчевала Марка и его брата Скотта (который также писал для «Твин Пикс» и является автором книги «Твин Пикс. Воспоминания специального агента ФБР Дейла Купера») историями, многие из которых если и не полностью выдуманы, то как минимум приукрашены. Рассказывала она и историю об убийстве на рубеже двадцатого века молодой женщины – убийстве, которое так и не было раскрыто. По словам Бетти, призрак жертвы, чье тело обнаружили в пруду, все еще бродил по лесу, ожидая, когда убийца будет публично разоблачен.

Марк вспоминал: «Она рассказывала нам всякие фантастические истории о жизни в горах, и в той, что привлекла мое внимание, говорилось о парне, который отправился вниз, в таверну, повеселиться, а на обратном пути поздней ночью якобы услышал что-то, показавшееся ему стонами призрака. Он увидел, как нечто белое блеснуло в лунном свете, и в ужасе бросился домой».

Марк не был уверен, но убитую женщину вроде бы звали Хейзел Грей.

Мы оба уже давно одержимы «Твин Пикс». Один из нас (Марк) ведет подкаст об этом под названием «Радио Оленьего луга» (https://deermeadowradio.libsyn.com); другой (Дэвид) является автором статей, эссе и книг о сериале. Кроме того, мы оба любим тайны.

И вот мы вознамерились раскрыть убийство Хейзел Грей!

Вот только никакой Хейзел Грей не было. И «северная часть штата Нью-Йорк» не стала большой зацепкой (или ключом, как тогда писали).

Однако же была Хейзел Дрю, убитая в лесах Сэнд-Лейка, штат Нью-Йорк, летом 1908 года. Ее убийца так и не был опознан или задержан.

И мы приступили к расследованию.

Впервые мы посетили Сэнд-Лейк в 2016 году после общения с историком города Бобом Муром, дружелюбным светловолосым мужчиной в очках, который выглядит именно так, как и положено выглядеть учителю истории и обществознания средней школы. Боб показывал нам старинные открытки, водил нас на экскурсии, отвечал на бесчисленные электронные письма и телефонные звонки, даже кормил нас похлебкой из морепродуктов и предлагал свободную спальню.

От нашего имени Боб проконсультировался с экстрасенсом, который сказал ему, что, возможно, он так одержим этим делом потому, что является реинкарнацией убийцы. (После этого мы некоторое время следили за Бобом и сделали пометку, чтобы он никогда не возвращался к этому экстрасенсу.) Самое главное, он организовал сообщество: группу людей, в которую входили и те, кто постоянно жил в Табортоне, и потомки тех, кто был так или иначе причастен к делу, и просто местные жители, интересовавшиеся давними событиями. Все они в течение следующих четырех с лишним лет были нашими «ополченцами с Бейкер-стрит». Они делились своими личными знаниями о регионе и помогали в поиске улик. (Мы даже привлекли бывшего агента ФБР – не Дейла Купера – для помощи в расследовании, но он исчез где-то по пути; мы до сих пор не знаем, что с ним случилось.) У нас по спине пробежали мурашки, когда потомки и члены семей ключевых фигур в этом деле поделились воспоминаниями «из первых рук» о своих предках, например внуки двоюродной сестры Хейзел, Этты Беккер, которая провела с ней выходные 4 июля 1908 года, менее чем за сорок восемь часов до трагедии.

Среди прочего мы узнали, что в Табортонских лесах – независимо от того, обитали там призраки или же нет – почти наверняка устраивались антикатолические собрания Американской ассоциации защиты, организации, в чем-то подобной Ку-клукс-клану. Проходили они в пещерах, недалеко от тех мест, где тамошние подростки строили домики на деревьях и встречались подальше от глаз своих родителей.

До нас дошел упорный и широко распространенный среди местных жителей слух о том, что трое влиятельных горожан – врач, адвокат и владелец похоронного бюро – сыграли определенную роль в смерти Хейзел и последующем заметании следов, хотя ни один из этой троицы так и не был окончательно идентифицирован. В Сэнд-Лейке отследить слухи было легче, чем установить настоящие имена.

Натыкались мы и на препятствия, причем многочисленные. Расследовать нераскрытое дело 113-летней давности очень даже непросто. Боб Мур отважно пытался выудить записи из похоронного бюро братьев Ларкин, где проводилось вскрытие Хейзел, но все, что мы получили, это запись в журнале регистрации. Мы нашли фотографию совсем юной Хейзел Дрю с ее матерью, но не смогли убедить семью поделиться этим снимком.

Мы объездили весь округ в поисках материалов расследования; оказалось, что они, скорее всего, были отправлены на хранение и пропали во время наводнения. Не осталось ничего – ни бумажных записей, ни физических артефактов, вообще никаких вещественных доказательств. Однажды клерк округа Ренсселер уронил нам на колени огромную коробку с отчетами коронера, включая пергаменты, датированные еще 1870-ми годами. Что-нибудь из 1908 года? Конечно же нет.

Самым ужасным было то, что мы потеряли одного из наших «сыщиков-любителей», жителя Табортона Джона Уолша, который скончался 11 октября 2019 года в возрасте пятидесяти пяти лет. Именно Уолш помогал Марку Фросту исследовать это дело десятилетиями ранее, когда Марк разрабатывал «Твин Пикс».

В какой-то момент, как нам тогда казалось, мы подошли очень близко к раскрытию дела: мы обнаружили, что Анна Лабелль, которая работала в универмаге Фрира в Трое и знала Хейзел Дрю (степень их дружбы остается загадкой), носила то же имя, что и некая мадам в районе красных фонарей, известном как Линия. Эта Анна Лабелль, мадам, оставила свое состояние стоимостью около двадцати шести тысяч долларов Эбботу Джонсу, влиятельному адвокату из Троя, который в 1931 году защищал гангстера Джека «Ноги» Даймонда, обвиненного в похищении и нападении (неважно, что на следующий день после оправдания его застрелили в постели любовницы). Джонс был избран окружным прокурором округа Ренсселер вскоре после убийства Хейзел Дрю, обойдя Джарвиса О’Брайена, руководившего тогда расследованием.

Были ли эти две Анны Лабелль одной и той же личностью? Если да, то имело ли это какое-либо отношение к расследованию убийства Хейзел Дрю?

Второй вопрос отпал сам собой, как только мы обнаружили ответ на первый: между двумя Аннами Лабелль не было никакой связи.

В тот миг мы, вероятно, чувствовали то же, что и детективы, пытавшиеся раскрыть это дело в 1908 году.

На эту ниточку нам любезно указал Марк Маршалл, школьный курьер в Аверилл-Парке, который работал на нас в Сэнд-Лейке, подал немало ценных идей и помог наладить связи. Марк вырос в Грисволд-Хайтс, жилом комплексе на восточной стороне Троя, примерно в шести кварталах от последнего места жительства Хейзел Дрю. Там, где он живет сейчас, в Восточном Поэстенкилле, до сих пор сохранились остатки церкви, которую посещала семья Дрю. Вскоре мы стали называть его Детективом.

Если бы Марк Маршалл и Боб Мур были там в 1908 году, убийство Хейзел Дрю, несомненно, было бы раскрыто.

Хейзел Дрю была убита в Табортоне, но жила в Трое, примерно в семнадцати километрах к северо-западу от Сэнд-Лейка. Вскоре мы обнаружили, что тут действительно имеет место «повесть о двух городах».

Шесть лет назад мы почти ничего не знали о Трое; теперь мы могли бы написать книгу, если не считать того, что она уже написана местным историком Доном Риттнером. Кто знал, что дядя Сэм был тезкой Сэмюэля Уилсона, мясника из Троя, поставлявшего мясо войскам во время войны 1812 года? Что рождественское стихотворение «Однажды ночью перед Рождеством» впервые было опубликовано в газете «Трой сентинел» и предоставлено дочерью тамошнего священника? В Трое вырос президент Честер Артур; Герман Мелвилл написал там «Тайпи» и «Ому»; Джордж Вашингтон Гейл Феррис-младший, изобретатель колеса обозрения, окончил в Трое Политехнический институт Ренсселера.

Не обошелся город и без негодяев и бесчестья: Мэри Элис Фейхи (Мэйми Фэй) заправляла своим прискорбно прибыльным бизнесом, проституцией, на центральных улицах Троя (пользуясь защитой полиции).

В здании здешнего суда был оправдан Джек «Ноги» Даймонд, а в 1865 году шляпник из Троя, Томас П. «Бостон» Корбетт, застрелил в вирджинском амбаре Джона Уилкса Бута, пустив тому пулю в голову.

«Твин Пикс» привел нас сюда, в «Твин Пикс» мы сейчас и возвращаемся.

Сходство между убийством Хейзел Дрю и телесериалом буквально тыкало в нас пальцем. В Сэнд-Лейке, как мы выяснили, есть свои собственные вершины-близнецы: Периго-Хилл в северо-восточной части города и Оук-Хилл недалеко от центра, каждый достигает высоты в двести семьдесят метров. Восточная часть города, включая Табортон, соседствует с лесом, напоминающим анагогический Гоуствуд, Лес призраков, в «Твин Пикс».

Тело Лоры Палмер было обнаружено на берегу озера лесорубом Питом Мартеллом, когда он шел ранним утром на рыбалку; тело Хейзел – в мельничном пруду двумя молодыми людьми, отправившимися на выходные в поход на рыбалку. В прежние времена – до вырубки лесов – лесозаготовки были в Сэнд-Лейке крупным бизнесом; на мельницах, приводимых в действие сначала водой, а затем паром, работало более двухсот человек, обогащавших своих владельцев точно так же, как это было на фабрике Паккарда в «Твин Пикс». Когда заводы в Сэнд-Лейке и Трое закрылись, промышленность двинулась дальше, и эти рабочие места были потеряны навсегда – ничем не напоминает третий сезон «Твин Пикс»?

Колоритные персонажи, такие как сумасбродные родители Хейзел, угольщик Рудольф Гандрум, «слабоумный» работник Фрэнк Смит, воинственная тетя Минни Тейлор и неприступный дядя Уильям Тейлор, казались реальной копией Дамы с поленом, доктора Джейкоби, майора Бриггса и Сары Палмер.

Наконец, в один особенно волнующий момент, мы наткнулись на имя Томаса Лоусона, которому много лет спустя предстояло стать прадедом Марка Фроста по материнской линии, человека, который и отправил нас в это путешествие. Лоусон, весьма уважаемый профессор Политехнического института Ренсселера в Трое, в то время был второстепенной фигурой в истории Хейзел Дрю, коллегой и другом ее последнего работодателя, научного сотрудника этого же института Эдварда Кэри, который также некоторое время работал городским инженером. Признаться, на какой-то миг это открытие нас встревожило – ни одному из нас не хотелось нести ответственность за обнаружение того факта, что прадедушка Фроста был каким-то образом причастен к смерти женщины, вдохновившей его правнука на самое известное и долговечное творение. К счастью, звонить Фросту с этой новостью нам не пришлось.

Чем глубже мы продвигались в своем исследовании, тем поразительнее становилось сходство между двумя женщинами, стоявшими в центре этих историй, – Хейзел Дрю и Лорой Палмер. Обе были красивыми и соблазнительными молодыми женщинами, обе могли вызвать в мужчине страстную одержимость. Лора, как выразился ее психиатр доктор Джейкоби, обставила свои секреты крепостями; у Хейзел тоже были секреты, и те, кто ее окружал, либо не смогли в них проникнуть, либо сошли в могилу, защищая их. В случае с Лорой ключи были повсюду, но все те, кто находился на ее орбите, игнорировали их, что и привело к ее смерти. Как знать, возможно, Хейзел осталась бы жива, если бы люди были повнимательнее?

Правда, Лора происходила из богатой семьи – ее отец был успешным адвокатом, работавшим на самого богатого человека в городе, тогда как Хейзел принадлежала в лучшем случае к семье со скромным достатком: ее отец был бездельником и мошенником, любил заложить за воротник и, похоже, не мог удержаться на постоянной работе. Но Хейзел все же ушла из дома в довольно раннем возрасте и потом общалась с некоторыми из самых влиятельных, значимых в политическом отношении городских семейств, познакомилась с образом жизни, чуждым ее собственному.

И Лора, и Хейзел мечтали о побеге и переосмыслении своего существования; в конечном счете судьба распорядилась иначе.

Будь Хейзел мужчиной или богатой особой, привело ли бы это к задержанию ее убийцы?

Возможно.

Тем не менее убийство Хейзел и последующее расследование не остались без внимания; более того, оно стало темой для первых полос газет по всей стране. Почему? Девушка из рабочего класса, из бедной семьи была убита в каком-то лесу, о котором большинство людей даже не слышали. Однако было в этой истории нечто неудержимо притягательное, нечто такое, что привлекло внимание даже известных журналистов вроде Элизабет Мериуэзер Гилмер (псевдоним Дороти Дикс) и Уильяма М. Клеменса.

По мере того как мы продолжали расследование, причины стали проявляться сами собой. Во-первых, политический аспект. Работодатели Хейзел были влиятельными людьми. Окружной прокурор Джарвис О’Брайен был выдвинут на переизбрание. Всплыли слухи о разгульных секс-вечеринках и молодых женщинах, удерживаемых против их воли в лагере (или летнем доме) неподалеку от того места, где нашли тело Хейзел. В газетных статьях ежедневно появлялись утверждения о тайных связях жертвы и, возможно, даже о нежелательной беременности.

Мы начали с того, что задались вопросом: кто убил Хейзел Дрю? В итоге мы также погрузились в другую, еще более непростую загадку: кто такая Хейзел Дрю? Ведь почти все люди из той истории (в основном детективы и журналисты) были мужчинами, сама история подавалась через мужской взгляд, и Хейзел – как Лора Палмер и ее прототип, одноименная героиня фильма-нуара «Лаура» 1944 года, снятого Отто Премингером, стала экранной проекцией, вобравшей в себя те достоинства или недостатки, которыми наделили ее ненадежные рассказчики. Она стала женщиной, которую определяла мужская одержимость.

Как мы уже говорили ранее, расследовать нераскрытое дело 113-летней давности непросто. Однако мы считаем, что раскрыли убийцу, и у нас есть довольно веские аргументы в пользу обвинения. Решение взрывоопасно. Читайте дальше – и вы узнаете: кто и почему.

Хейзел Дрю мертва уже 113 лет.

Вопреки Эпикуру, Хейзел все еще здесь.

На Табортонские горы опускаются сумерки, в лесу быстро темнеет.

Прислушайтесь, и вы услышите жужжание насекомых. Лягушки-сверчки взывают к ней, их крики напоминают щелканье крикетных шаров.

Ночь пугающе жаркая и тихая, хотя она и ежится, когда невидимый порыв тепла проносится мимо нее, пригибая клочковатую траву на обочине дороги, шипит и замирает. Берегись водяных змей! Она видела их здесь раньше – чешуйчатых зеленовато-коричневых змей с круглыми головами, с похожими на пуговицы глазами и гибкими, словно витыми, телами метр длиной.

«Правильно ли я поступаю?» – звучит голосок сомнения у нее в голове, но ей удается его заглушить.

Позапрошлым утром она проснулась в той же постели, что и последние пять месяцев, под те же мелодии щебечущих птиц и с тем же видом на красивые дома через Уитмен-корт в фешенебельном Восточном Трое.

Теперь все это кажется далеким воспоминанием.

«Мир оставляю вам, мир Мой даю вам; не так, как мир дает, Я даю вам. Да не смутится и да не устрашится ваше сердце». Ее любимый стих из воскресной школы. «Как давно это было!» – вспоминает она со странной улыбкой, продолжая шагать по дороге.

Она ушла от родителей подростком и последние пять лет жила и работала в трех разных семьях. Но вечно быть домашней прислугой, гнуть спину на элиту Троя, стирать одежду, мыть посуду и убирать за чужими детьми она не намерена.

Она уже преодолела отмеренные ей в жизни препятствия. Она построила планы и доведет их до конца – что бы ни ждало ее впереди, она готова ко всему. Она бесстрашна. Разве гадалка только что не предупредила, что она умрет внезапной смертью еще в этом году? Разве сама она не посмеялась над этим ужасным предсказанием?

Как раз в этот момент она слышит какой-то звук, шорох за деревьями. Отдыхающие? Пьяный лесоруб? Наверное, просто олень или кролик. Она щурится, вглядываясь глубже в лес, но с каждой минутой становится все темнее, и она ничего не может разглядеть. Только бы не увязался следом тот мальчишка Смит. Он довольно приятный парень, но вот насчет другого, который был с ним в повозке, она не уверена. Этим вечером ничего такого ей не нужно.

Многие женщины ее возраста побоялись бы идти в Табортон в позднее вечернее время. О том, какие опасности таятся в этих лесах, рассказывали разное. Ей особенно запомнилась такая история: холодной зимней ночью лет пятьдесят назад фермер убил своего работника и сбросил тело в пруд за полем, где оно лежало, скрытое опавшими листьями и мусором. Следующей весной, когда снег растаял, его обнаружил прохожий. Никого за то преступление не арестовали, но фермер чувствовал себя виноватым и в конце концов тронулся рассудком и покончил с собой.

Она помнит, что некоторое время назад на этой самой дороге к Берте Неннистейл, местной девушке, пристали двое хулиганов, но она отбилась от них и благополучно вернулась домой.

Но Хейзел не боится. Этот лес знаком ей «от и до», каждый поворот, каждый кустик. Хотя она и живет уже много лет в Трое, в таких лесах прошло ее детство. Когда ее семья жила поблизости, она часто навещала родных, находя дома убежище от всех трудностей жизни.

Воздух пахнет влажной травой и грязью, и она медленно, с наслаждением вдыхает его. О чем напоминает этот запах? Конечно же, о доме.

Хейзел с легким недовольством смотрит на ноги: ее красивые, из блестящей лакированной кожи туфельки на каблуке испачкались. Она ненадолго останавливается, чтобы снять черную соломенную шляпу, и бросает быстрый взгляд на страусиные перья. Однажды кто-то при ней сказал, что шляпа – это нечто большее, чем просто предмет одежды, это продолжение личности владельца. «И что это говорит обо мне?» – мысленно спрашивает она и вытирает рукавом лоб. Волосы намокли от пота и слиплись от жары.

Сколько мужчин делали ей комплименты, восхищаясь ее сияющими волосами и ясными голубыми глазами?

Молодая женщина усмехается про себя: «Видели бы они меня сейчас».

Луна поднимается все выше, а Хейзел внезапно охватывает усталость; несомненно, это реакция на суматошные события последних нескольких дней. Собравшись с силами, она гонит прочь тревожные мысли и продолжает путь. Судьба ждет ее уже за ближайшим поворотом.

Она слышит крик совы, потом еще один шорох.

Тут кто-то есть.

Суббота, 11 июля 1908 года. Этот день был похож на многие другие дни того лета в сонном городке Сэнд-Лейк, штат Нью-Йорк. Похож невыносимой, удушающей жарой. По всему штату люди спали в парках, на крышах или даже прямо на улицах, чтобы спастись от изнуряющего зноя и влажности; температура поднималась выше тридцати двух градусов. В полицейские участки хлынули сообщения о смертельных случаях, обмороках и «внезапном помешательстве». В Бруклине, штат Нью-Йорк, двое мужчин, которые, как считается, сошли с ума от чрезмерной жары, пытались убить своих жен разделочными ножами.

Расположенный в центре округа Ренсселер маленький городок Сэнд-Лейк равноудален от двух крупных городов северной части штата Нью-Йорк, Троя и Олбани и находится примерно в восемнадцати километрах к юго-востоку от первого и в двадцати километрах к востоку от второго. Город Сэнд-Лейк был небольшим по площади и численности населения (2128 человек) и официально состоял из трех поселений-деревушек – Аверилл-Парка, Уэст-Сэнд-Лейка и Сэнд-Лейка, – каждое из них отличалось индивидуальной культурой и самобытностью.

Деревушка Аверилл-Парк – названная так в честь богатого адвоката и землевладельца Горацио Ф. Аверилла, который, как известно, был изгнан из Троя после организации ареста беглого раба из Вирджинии Чарльза Налле в 1860 году, – была центром активности в Сэнд-Лейке. Более двухсот человек, включая женщин и детей, работали там на водяных мельницах, производя все, от бумаги до шерстяных кальсон и чулочно-носочных изделий. Другие местные жители обрабатывали землю, охотились, ковали железо, добывали кленовый сок или рубили лес.

Аверилл-Парк фактически служил центром города.

Улицы были усеяны семейными магазинчиками, включая кафе-мороженое, аптеку, продуктовый магазин, пекарню, сапожную и портняжную мастерскую, и жаркими летними ночами жители собирались с соседями на ступеньках почты или крылечках гостиниц и сельского универмага в надежде на легкий ветерок. По воскресеньям по всему городу звенели колокола, и церкви – в основном протестантские – манили верующих к своим шпилям. Была среди них и баптистская церковь, на колоколе которой, изготовленном в Трое, имелась надпись на латыни: Defunctos ploro («Оплакиваю усопших»).

Аверилл-парк был последней остановкой на маршруте «Трой энд Нью-Ингланд рейлуэй тролли лайн», компании, предоставлявшей единственное средство общественного транспорта. Протяженность линии между Альбией, одним из районов Троя, и Аверилл-Парком составляла тринадцать километров. Летом посетители с севера и юга, особенно из Троя, Олбани и даже из Нью-Йорка, расположенного в двухстах сорока километрах к югу, приезжали в Аверилл-Парк на дневные или выходные экскурсии, а некоторые даже оставались на все лето. Гостиницы росли как грибы после дождя, и спрос в июле и августе был настолько велик, что заведения зачастую бронировались до отказа. Для гостей здесь устраивали вечерние танцы, концерты, карточные игры. В отеле «Мейпл гроув» даже была своя бейсбольная команда, состоявшая исключительно из постояльцев гостиницы.

Близлежащее озеро, Кривое, было любимым местом отдыха президента Теодора Рузвельта в бытность его губернатором штата Нью-Йорк; ему нравилось охотиться в здешних лесах и любоваться видом на город со скалы Медвежья Голова. Но особой популярностью пользовалось треугольное Хрустальное озеро, находившееся примерно в полутора километрах к югу от конечной остановки трамвая. Там гостям предлагалось катание на лодках, пикники, рыбалка и даже парк развлечений. Наличие колеса обозрения, карусели, танцевального зала, киосков и пляжа обеспечивало этому месту достаточную известность для того, чтобы называться Верхним Кони-Айлендом.

Разумеется, такая жизнь была не для всех. Негласный, но вполне реальный барьер разделял богатых приезжих и горожан, которые обычно держались от чужаков на расстоянии и относились к ним настороженно, хотя и не упускали случая подзаработать, показав лучшие места для охоты и рыбалки.

К востоку от Аверилл-Парка находится Сэнд-Лейк; к западу – соответственно Уэст-Сэнд-Лейк. Как и Аверилл-Парк, каждое из этих поселений представляло собой примерно одинаковый набор жилых домов, церквей, отелей, магазинов и мельниц. Население деревушек Сэнд-Лейк и Уэст-Сэнд-Лейк было намного меньше населения Аверилл-Парка, и им не хватало развлекательных достопримечательностей, которые привлекали бы летних туристов.

Табортон был своего рода неофициальной деревушкой в самом восточном углу города, деревушкой, простершейся на холмистой, густо поросшей лесом местности. Здесь жили «горцы», люди, известные своей приземленностью и практичностью, а также врожденным недоверием к чужакам. Жители Табортона по большей части были самодостаточными фермерами, лесорубами или угольщиками и на фабрики или мельницы шли работать неохотно. Обширные сельские владения давали им больше пространства, развивая сильное чувство индивидуальности и рождая широкий спектр эксцентричных персонажей. Ночь на одинокой горе Табортон могла быть пугающе тихой, если не считать случайных звуков дикой природы и выстрелов. Это фермеры, растянувшись в своих шезлонгах с кувшинами крепкого сидра, палили в бобров, наносивших немалый урон посевам.

На уединенных холмах Табортона собирались обычно неугомонные мальчишки, сбегавшие туда от повседневной скучной жизни.

Лоуренс Грубер, подросток из Аверилл-Парка, работал полный рабочий день на трикотажной фабрике компании «Фейт» на Берден-Лейк-роуд, недалеко от центра деревни, где скручивал и разрезал сырую шерсть и хлопок («Ты только верь, Уилл, ты только верь», – советовали друзья и родные соучредителю предприятия Уильяму Д. Махони). Но выходные парень мог проводить так, как ему заблагорассудится, и не собирался нарушать привычный порядок дня из-за какой-то жары: он и шестеро его друзей регулярно ночевали в Табортонском лесу без назойливого надзора взрослых. Днем они ловили рыбу и охотились на белок; ночью, когда сгущалась тьма и высыпа́ли звезды, собирались вокруг потрескивающего костра, ели свежую рыбу и запивали ее бодрящими напитками.

Вечером в пятницу, 10 июля, мальчики поставили свои палатки на обычном месте, примерно в тридцати метрах от небольшого озерца в форме искривленной восьмерки, известного среди местных жителей как Тилз-Понд – «пруд Тила», – по имени фермера, которому принадлежал участок, Конрада «Енота» Тила. Несколькими годами ранее Тил запрудил ручей Хорс-Хевен, сбегавший с горы Табортон, плотиной из нагроможденных друг на друга валунов, создав пруд для питания своей лесопилки. Уединенный пруд был небольшим, но глубоким в середине, некоторая часть его была скрыта разросшимся на берегах подлеском. Место, выбранное мальчиками, было защищено величественными соснами, кленами и дубами от безжалостного солнца.

В 9:30 в субботу Грубер, направляясь по каким-то делам, заметил нечто, плававшее в густом, застоявшемся пруду. Убежденный, что это выброшенный предмет одежды или случайный мусор, паренек оставил его без внимания.

Примерно через пять часов Грубер снова оказался у пруда, когда ему пришлось пересекать плотину по пути к главной дороге. Предмет все еще был виден – он покачивался в том месте, где глубина составляла около метра. На этот раз Грубер присмотрелся к нему повнимательнее и в считаные секунды пришел к ужасающему осознанию того, что это не одежда и не мусор, а безжизненное человеческое тело.

Его первым желанием было позвать на помощь. Один из его приятелей по походу, Джордж Уайт, только что отправился на обед в дом Гилберта Миллера, фермера из Табортона. К счастью, Уайт все еще находился в пределах слышимости.

– Джордж, вернись! – закричал Грубер. – Мне кажется, в пруду тело!

Паника в голосе друга поразила Уайта прежде, чем он полностью осознал значение этих слов.

Он побежал вдоль береговой линии обратно к Груберу, который указал на тело, медленно плывшее к ним лицом вниз, с раскинутыми руками, так что над поверхностью воды виднелись только голова и плечи. Теперь они смогли разглядеть прилипшее к нему промокшее платье. Большие черные гребни для волос в форме полумесяца со стразами и так называемая «крыса» – аксессуар для создания пышных причесок в стиле «помпадур» – оставались прочно закрепленными на спутанных волосах.

Зрелище было мучительное, тяжелое, но в то же время завораживающее, и подростки не могли отвести взгляд от тела. Грубер, уже зная ответ, спросил:

– Как думаешь, она мертва?

– Скорее всего, – ответил Уайт.

– Что будем делать? Попробуем вытащить или нужно позвать кого-нибудь?

На мгновение они замолчали, обдумывая создавшееся положение.

– Ты подожди здесь, – наконец сказал Уайт, – а я позову на помощь.

Он бросился на поиски Гилберта Миллера, который в свои пятьдесят четыре года имел многолетний жизненный опыт общения с этими пареньками. Оставшийся у пруда Грубер молча наблюдал за дрейфующим телом, сожалея, что не оказался где-нибудь в другом месте.

Давний житель Табортона, знавший этот район вдоль и поперек, Миллер сразу осознал всю серьезность ситуации. Накануне днем он тоже заметил некий плавающий в пруду предмет, когда спускался с горы, чтобы доставить молоко в отель Крейпа, который находился на окраине соседней деревушки Сэнд-Лейк. Тогда он продолжил свой путь, подумав, что это какая-нибудь пустая сумка или сверток с одеждой.

Миллер и Уайт поспешили через болотистую пустошь обратно к пруду. По пути Миллер краем глаза заметил предмет примерно в шести метрах от пруда: черную женскую соломенную шляпу с высокой тульей, украшенную тремя большими страусиными перьями. При ближайшем рассмотрении он заметил, что ярлычок модистки сорван. К шляпе была приколота пара сильно испачканных черных лайковых перчаток длиной до запястья.

Миллер остановился, чтобы забрать их, так как предположил, что они могли принадлежать обнаруженной в пруду девушке. Поспешно подобрав находку, он увидел шляпную булавку в форме четырехлистного цветка клевера с монограммой в виде буквы Х.

Грубер встретил Уайта и Миллера у края пруда с явным облегчением. Миллер снял шляпу, вытер пот со лба и, прищурившись, посмотрел на воду. Он заметил, что тело отнесло на восток от того места, где он видел его накануне.

Все трое молча уставились на частично погруженный в воду труп, не зная, что делать дальше.

Миллер, чувствуя, что должен взять на себя ответственность, наконец вышел из оцепенения.

– Давайте подтянем ее сюда, – сказал он.

Они вошли в мутную воду и оттащили тело на мелководье, поближе к плотине.

– Интересно, кто это? – произнес Грубер, нарушая напряженное молчание. – Кто-то из местных?

– Не могу сказать, – проворчал Миллер, – и думаю, мы не узнаем, пока не вытащим тело из воды и не перевернем, но пусть лучше это сделают власти.

Он огляделся, выигрывая время, чтобы подумать.

– Вы, ребята, оставайтесь с ней, – сказал он мальчикам, – а я попробую найти кого-нибудь в городе.

Он развернулся и быстро скрылся под горой.

Пока Грубер и Уайт ждали, новость успела распространиться, и к пруду потянулись любопытные местные жители. Одним из первых прибыл Эбенезер Мартин, мировой судья из Сэнд-Лейка. Вызвали Элиаса Б. Бойса, семидесятилетнего сельского врача, практиковавшего в этих краях почти пятьдесят лет. Тело вынесли на берег, лицо наконец открыли, и доктора попросили взглянуть на жертву.

Глазам собравшихся предстало ужасное зрелище: кожа сморщилась и почернела, лицо застыло в жуткой гримасе, глаза вылезли из орбит и опустились на щеки, распухший язык высовывался изо рта. Труп начал разлагаться и сильно раздулся, вода просочилась через поры в кожу. Бойс, прикинув в уме, высказался в том смысле, что тело пролежало в пруду по меньшей мере несколько дней.

Доктор начал разрезать блузку от воротника вниз, но остановился, заметив розовую шелковую ленту, переплетенную с лифом надетого на корсет чехла. Лента была плотно обмотана вокруг шеи, чуть ниже подбородка. Тело настолько распухло, что лента врезалась в плоть мертвой женщины.

Бойс осторожно разре́зал ленту.

В голове у него проносились самые разные мысли. Была ли ленточка обычным декоративным аксессуаром, который женщина носила на шее? Или убийца сорвал ее с корсета и использовал для того, чтобы задушить жертву? По спине старика пробежал холодок.

Так или иначе, в одном Бойс был совершенно уверен: дело нечистое, а значит, неизбежно уголовное расследование. Он посовещался с Мартином, и мужчины решили поставить в известность коронера округа Ренсселер Морриса Х. Строупа, который в свою очередь должен был уведомить о случившемся офис окружного прокурора.

Бойс, хорошо ориентировавшийся на месте преступления, уже делал мысленные пометки. Шляпа с перчатками внутри лежала теперь на берегу, где ее положил Миллер. Следов видно не было, и Бойс отметил, что на разбросанных по берегу камнях тоже нет никаких особых отметин. Недалеко от берега, на песчаном дне, лежал кусок холста или марли, вырезанный в форме замкового камня; поначалу доктор принял его за длинную белую перчатку.

В то утро среди зевак у Тилз-Понд находился крепкий семнадцатилетний фермер из Табортона по имени Фрэнк Смит. Некоторое время юноша как завороженный смотрел на человеческие останки, полностью выставленные теперь на всеобщее обозрение. Даже в этих краях Смит считался персонажем эксцентричным, многие соседи принимали его за простака и даже деревенского дурачка.

Плотно сбитый юнец, который помог вытащить тело из пруда, знал мертвую девушку и даже разговаривал с ней в этом самом районе всего пять дней назад, когда она была одета в точно такую же одежду, которая скрывала сейчас ее мертвое тело.

И все же он не сказал ни слова.

Похоронное бюро братьев Ларкин, двухэтажное белое строение рядом со Старой дорогой (ныне дорога Трой – Сэнд-Лейк) в Аверилл-Парке, одновременно служило и городским моргом. За домом находился сарай, где собирали гробы, а рядом располагалась конюшня, бывшая для ее владельца, Уиллиса Д. Ларкина, чем-то вроде побочного бизнеса. Днем в субботу, 11 июля, Ларкина вызвали к пруду; там он погрузил труп на запряженный лошадьми катафалк и перевез его с горы к своему похоронному бюро, где должно было состояться вскрытие.

В 1908 году патанатомия была относительно молодой наукой. Совет здравоохранения Балтимора начал расследование подозрительных смертей в 1890 году, назначив двух врачей в качестве медицинских экспертов и поручив им проводить все вскрытия, запрошенные коронером. Но даже теперь, восемнадцать лет спустя, результаты аутопсии оставались ненадежными. В 1912 году, изучив три тысячи отчетов о вскрытии, выпускник Гарвардской медицинской школы по имени Ричард Кэбот обнаружил «значительное количество классических, повторяемых на протяжении долгого времени ошибок в диагностике». Шестнадцать лет спустя Национальный исследовательский совет провел опрос, на основании которого пришел к выводу, что коронер в большинстве округов Соединенных Штатов «человек необученный и неквалифицированный», работающий с «небольшим штатом людей посредственных способностей и плохим оборудованием».

Вскрытие тела, обнаруженного в пруду Тила, началось около 18:00 11 июля в сыром, тускло освещенном подвале похоронного бюро братьев Ларкин. Исполняли процедуру доктора Бойс и Элмер Э. Рейхард, также из Аверилл-Парка, в то время как доктор Гарри О. Фейрвезер из Троя наблюдал и делал записи. При вскрытии также присутствовал коронер Строуп, сельский врач из соседнего Поэстенкилла. Хотя тусклая атмосфера подвала смягчала невыносимую дневную жару, исходящее от трупа гнилостное зловоние подавляло все прочие запахи и отравляло воздух.

Доктор Бойс работал сообща с двумя молодыми врачами. Их первой целью было определить, насколько это возможно, время смерти. Прежде всего они полагались на такие показатели, как степень трупного окоченения, изменение температуры тела и разложение органов, хотя прекрасно знали, что в промежутке между сорока восемью и семьюдесятью двумя часами с момента смерти значение этих показателей исчезает. Вздутие из-за скопления газов, выделяемых бактериями внутри трупа, происходит в период от двух до шести дней после смерти.

Фейрвезер отмечал каждый предмет одежды: черная верхняя юбка, две нижние юбки, белая блузка, белое хлопчатобумажное нижнее белье, корсет и чехол для корсета, черные чулки, подвязки для подтяжек, черные лакированные туфли с низким вырезом, на которых стоял штамп «La Farge» и номер изделия: 71 066. Он также составил список украшений, в том числе шляпной булавки с инициалом Х на ней и броши с буквами Х. А. Д., нацарапанными на обороте. Все эти предметы будут упакованы в посылку и переданы в офис окружного прокурора округа Ренсселер в Трое.

Ни крови, ни порезов, ни синяков, ни царапин – ничего, что указывало бы на драку, – видно не было.

Морщинистая кожа жертвы стала «черной как полночь», написал Фейрвезер, а кожа головы и волосы ослабли до такой степени, что начали линять. Поверхностный осмотр жертвы подкрепил выводы Бойса, сделанные им у пруда: женщине было, по-видимому, от тридцати до тридцати пяти лет. Она была среднего телосложения, со светлыми волосами и все еще заметно голубыми под помутневшей роговицей глазами. По оценке докторов, тело находилось в воде около недели. Они не нашли обручального кольца, но заметили золотые пломбы между верхними средними зубами.

Готовясь к последнему, беспощадному вторжению в тело женщины, Бойс осмотрел хирургические инструменты, разложенные перед ним на столе. Старый сельский врач сделал Y-образный разрез, начинавшийся от обоих плеч, соединявшийся над грудиной и продолжавшийся до лобковой кости. При осмотре желудка было обнаружено незначительное количество частиц непереваренной пищи, собрать которые можно было бы в чайную ложку.

Убрав кожу и ткани, они удалили переднюю часть грудной клетки, чтобы обнажить внутренние органы, каждый из которых был затем извлечен из трупа и исследован. Затем они сделали надрез на затылке от уха до уха, убрали кожу и с помощью вибрирующей пилы удалили верхнюю часть черепа.

Внутреннее обследование показало, что все органы находятся в нормальном состоянии, за исключением головного мозга, в котором были обнаружены признаки сгустка крови, вероятно вызванного повреждением тканей размером с серебряный доллар. Повреждение было обнаружено в верхней затылочной доле или задней части коры головного мозга, чуть выше линии роста волос. Врачи полагали, что оно было вызвано ударом тупым предметом, ударом достаточно сильным для того, чтобы оставить синяк, но не проломившим череп. Этот удар, возможно, был нанесен дубинкой или камнем, которые имелись возле пруда в изобилии, хотя ни один из них не был идентифицирован как орудие убийства. Нанесенный в точке между макушкой и основанием черепа удар лишил жертву сознания и, по всей вероятности, привел к мгновенной смерти. Как выразился Фейрвезер, она «потом и пальцем не пошевелила». При этом, что примечательно, гребни на затылке остались на месте, если, конечно, жертва на самом деле носила их в момент удара.

Врачи отметили, что легкие были наполнены воздухом, благодаря чему тело некоторое время держалось на плаву после того, как его бросили в пруд. Отсутствие воды в легких и желудке указывало на то, что «девушка была мертва, когда ее поместили в воду, и в этом не может быть ошибки», как указывал Фейрвезер.

Такой вывод исключал самоубийство или утопление в качестве причины смерти и в сочетании с тяжелой травмой головы заставил врачей исключить также и возможность удара головой после прыжка или падения в пруд, глубина которого составляла три метра в самом глубоком месте.

– Определенно нет, – ответил Фейрвезер, когда позже его спросили о смерти в результате несчастного случая. – Те травмы, которые мы обнаружили, получить при падении невозможно. Скорее, – добавил он, – такие травмы могли быть нанесены кем-то, кто взял ее за голову и ударил о камень. Если бы она поранилась сама, то ни в коем случае не смогла бы добраться до того места, где ее нашли одну.

Все присутствовавшие при вскрытии врачи согласились с тем, что основной причиной смерти был удар по голове.

Бойс, однако, не мог отказаться от своей теории о том, что жертва также была задушена – хотя и после удара по голове. Он был убежден, что гротескно искаженное лицо в сочетании с лентой, которую, по его мнению, вырвали из корсета и несколько раз обернули вокруг шеи, убедительно доказывают, что убийца пытался получить двойную гарантию, что жертва мертва.

– Весь внешний вид тела указывает на удушение, – сказал он.

Фейрвезер и Рейхард выразили несогласие, причем Фейрвезер энергично: он утверждал, что выпученные глаза и высунутый язык легко можно объяснить длительным воздействием воды и солнца на тело. Что касается ленты, то они полагали, что это обычная деталь женского платья или декоративный предмет, который она повязала на шее и который вре́зался в горло в результате вздутия. В подтверждение своего мнения они указали на отсутствие латунных эглетов, которыми обычно заканчиваются шнуры корсета.

– Девушка не была задушена. Ее забили до смерти. Лицо и тело от талии и выше были черны как полночь, когда мы ее увидели, – предположил Фейрвезер.

В помещении витал призрак, и четверо мужчин не могли об этом не думать: двумя годами ранее, 11 июля 1906 года, северную часть штата Нью-Йорк потрясло убийство двадцатилетней Грейс Мэй Браун на озере Биг-Муз в Адирондаке, примерно в двухстах километрах к северо-западу от Троя. Грейс Мэй – известная как Билли из-за ее любви к песне «Билл Бейли, не будешь ли ты так добр… вернуться домой?» – была избита, предположительно теннисной ракеткой, ее бойфрендом Честером Джилетом, после того как сообщила ему, что беременна, во время лодочной прогулки по озеру. Затем она либо упала в воду, либо была утоплена Джилетом, который перевернул лодку и благополучно доплыл до берега. (Убийство Билли послужит вдохновением для романа Теодора Драйзера «Американская трагедия» 1925 года, ставшего основой для фильма 1951 года «Место под солнцем» с Элизабет Тейлор и Монтгомери Клифтом в главных ролях.)

В свете убийства Билли все знали, какой вопрос будет интересовать репортеров в первую очередь: была ли жертва беременна в момент смерти? Здесь, по крайней мере, врачи были единодушны: ответ – отрицательный.

Но была ли она беременна когда-либо ранее? Или же была девственницей? Подверглась ли сексуальному насилию в ночь убийства? Вопросы довольно мрачные, и есть все основания полагать, что врачи намеренно уклонялись от ответа, чтобы защитить честь жертвы.

Рейхард был семейным врачом, который приобрел репутацию сверхъестественного диагноста. Однажды его вызвали лечить то, что считалось оспой, но он бросил лишь один взгляд на пациента и заявил, что на самом деле это ветрянка и скарлатина и что мальчик будет в порядке через пару дней. Прогноз сбылся. Осматривая лежащее перед ним тело, он отметил «небольшой разрыв женских органов», но сказал, что тело изуродовано и определить, насколько свежи разрывы, невозможно. Фейрвезер и Строп также отметили признаки «нападения», но туманно добавили, что «такие травмы могли быть получены и иным способом».

Газета «Мэрион Стар» (Огайо) сообщила, что, по мнению врачей, над жертвой до того, как ее убили, был совершен «акт насилия».

В издании «Роли таймс» (Северная Каролина) написали, что врачи не обнаружили признаков «грубого обращения» с девушкой перед ее смертью. В чем они, похоже, были согласны, так это в том, что состояние тела исключало вынесение какого-либо определенного решения в ту или иную сторону. Фейрвезер, однако, до самого конца настаивал на отсутствии указаний на то, что «покойная не была хорошей девочкой». Заявление это настолько туманное, что никто и никогда не заставлял доктора объяснять его, а если объяснение и было дано, то оказалось слишком деликатным для печати.

В последующие дни, когда расследование наберет обороты, часы, проведенные четырьмя врачами в подвале похоронного бюро братьев Ларкин в ночь на 11 июля, окажутся одним из самых спорных аспектов всего дела. Врачи из Троя, по слухам, критически оценили действия своих «деревенских» коллег, спровоцировав появление в газетах требований эксгумации тела, для того чтобы определить, могла ли жертва, подобно Билли Браун, «шагнуть судьбе навстречу», потому что ее возлюбленный, как Честер Джилет, «счел ее обузой», как выразился нью-йоркский таблоид «Ивнинг уорлд». Суть претензий сводилась к тому, что проводившие вскрытие врачи были небрежны и чрезмерно деликатны, слишком много внимания уделив причине смерти и недостаточно – мотиву. Но газеты из Нью-Йорка и других мест за пределами Троя также намекали на то, что доктора защищали репутацию жертвы и не были до конца откровенны в своих выводах.

Фейрвезер – единственный из трех врачей родом из Троя – бросился на защиту своих коллег, несмотря на разногласия с Бойсом.

– Процедура была проведена тщательно, был исследован каждый орган, – сказал он. – Хотя состояние тела не способствовало принятию безошибочного решения, я считаю, что мотив ее смерти по типу убийства «Билли Браун» отсутствует. Однако, – добавил он, – вполне вероятно, что девушка была убита после нападения. Большего я сказать не могу.

В конечном счете решение о том, следует ли эксгумировать тело, будет оставлено за человеком, ответственным за расследование: окружным прокурором Джарвисом О’Брайеном. Сможет ли О’Брайен, избранный чиновник с глубокими связями в Республиканской партии, достойно принять вызов и ответить на него?

Джарвис О’Брайен, окружной прокурор округа Ренсселер, юрисдикция которого охватывала как Трой, так и окружающую сельскую местность, включая Сэнд-Лейк, с первого взгляда производил сильное и неизгладимое впечатление: высокий, темноволосый, красивый, он, казалось, излучал решительность и стойкость. В возрасте сорока четырех лет он сохранил прекрасные физические данные времен своей молодости, когда был признан своими коллегами, добровольцами-пожарными, «образцовым пожарным» и получил шуточный приз – шелковую шляпу.

Сверстники и соперники иногда называли его Адонисом – союзники с восхищением, враги тоже, но в меньшей степени. Его единственным физическим недостатком было отсутствие пальца на левой руке, потерянного в результате несчастного случая при стрижке газона, когда ему было чуть за двадцать.

Изящно зачесанные вверх черные волосы обрамляли темные, пронзительные глаза, твердого взгляда которых не выдержала бы и статуя. Тщательно ухоженные, «моржовые» усы, свидетельствующие о предрасположенности к театральности, завершали публичный образ праведного, героического окружного прокурора, борца с преступностью. Несмотря на то что О’Брайен создал себе репутацию своего рода морального крестоносца, сражающегося с коррупцией в обществе и закрывающего дома с дурной репутацией на грязных улицах Троя, на самом деле он родился и вырос в маленьком городке Форт-Эдвард, штат Нью-Йорк (население – 5300 человек в 1905 году), примерно в восьмидесяти километрах к северу от шумного Троя (население – 76 910 человек в 1905 году). Привязанность О’Брайена к жизни в маленьком городке никогда не покидала его – он сохранял скотоводческую ферму в Форт-Эдварде и курсировал туда и обратно между этими двумя местами, как по деловым, так и по личным причинам, на протяжении всей своей жизни.

Родившийся в семье ирландских иммигрантов Мэри и Джеймса О’Брайенов, Джарвис был младшим из пяти мальчиков; их единственная сестра Кэтрин умерла в раннем возрасте. Родители так и остались скромными, трудолюбивыми фермерами, принимавшими активное участие в городской и церковной жизни, но их сыновья, казалось, были предназначены для большего. Даже будучи молодыми людьми, они преуспевали в таких разных областях, как инженерия, бизнес, юриспруденция, государственное управление и государственная служба.

В некотором смысле клан О’Брайенов напоминал региональную версию клана Кеннеди начала двадцатого века, без сопутствующего голливудского блеска. Джон О’Брайен, второй по старшинству, был избран государственным секретарем Нью-Йорка в ходе республиканской кампании в 1902 году, а позже стал президентом Городского национального банка в Платтсбурге и республиканским боссом в округе Клинтон, штат Нью-Йорк. Средний сын Эдвард служил бригадным генералом в штате губернатора Эли Мортона, а затем, в 1905 году, президентом Теодором Рузвельтом был назначен послом в Парагвае и Уругвае. Как самому младшему в семье, Джарвису было на кого равняться.

Родившийся в 1864 году, когда Гражданская война вступила в свой последний кровавый год, он получил образование в частных школах. Джарвис учился на юридическом факультете Колумбийского университета в Вашингтоне, который сегодня известен как Университет Джорджа Вашингтона, – редкий путь в те времена, когда большинство юристов изучали свое ремесло, обучаясь непосредственно в юридической фирме. В 1892 году он получил степень бакалавра права и последовал за своим старшим братом Уильямом в Трой, где получил работу в престижной юридической фирме «Смит-и-Веллингтон».

Джордж Б. Веллингтон, один из партнеров фирмы, играл важную роль в местной республиканской политике и впоследствии занимал пост председателя Генерального комитета партии округа Ренсселер, а также городского прокурора и помощника прокурора США.

За несколько лет до того, как О’Брайен присоединился к фирме, Веллингтон и Генри Смит сотрудничали с Фрэнком Суэттом Блэком, который в течение короткого периода в конце 1800-х и начале 1900-х годов имел в штате Нью-Йорк огромное влияние. В ноябре 1894 года Блэк был избран в Палату представителей США, в основном благодаря своей роли в инициировании спорного судебного преследования Бартоломью «Летучей мыши» Ши, которому ранее в том же году было предъявлено обвинение в убийстве двадцатипятилетнего Роберта Росса, наблюдателя за выборами республиканцев, во время рукопашной схватки в день выборов.

Ши, ирландский католик, был среди тех, кого печально известная коррумпированная демократическая машина завербовала для того, чтобы победить в Тринадцатом округе Троя любыми средствами, включая вброс бюллетеней и повторное голосование. Воспользовавшись почти безумным возбуждением сообщества по поводу убийства Росса, Блэк помог организовать Комитет общественной безопасности, чтобы заставить избранных должностных лиц отомстить Ши.

Единственная проблема заключалась в том, что, хотя Ши, бесспорно, был одним из тех, кто участвовал в драке, которую он помог спровоцировать, по всей вероятности, смертельный выстрел, убивший Росса, произвел не он. Всего за несколько дней до запланированной казни Ши в совершении данного преступления начальнику тюрьмы Даннемора Уолтеру Тайеру признался Джон Макгоф, помощник Ши. Тем не менее Ши был убит электрическим током на глазах у двадцати семи свидетелей в тюрьме Клинтона 11 февраля 1896 года. Позже в том же году Блэк был избран губернатором штата Нью-Йорк.

Как показала его роль в деле Ши, Блэк вместе с некоторыми из его ближайших союзников в Комитете общественной безопасности не гнушался заключением союзов с не слишком привлекательными партиями, такими, как, например, печально известная Американская ассоциация защиты, которая в конце девятнадцатого века была в стране крупнейшим антикатолическим движением. По общему мнению, ААЗ была связана с определенными элементами возглавляемой протестантами Республиканской партии, хотя эти обвинения так и не нашли подтверждения. Влияние ААЗ, основанной в 1887 году «Верховным президентом» Генри Ф. Бауэрсом, адвокатом из Клинтона, штат Айова, в конце девятнадцатого века достигло пика, в нее входили сотни тысяч членов по всей стране, ее подпитывало возмущение, вызванное отчасти подстрекательскими документами ААЗ, такими как папская энциклика, призывающая католиков «уничтожить всех еретиков». Ритуал членства включал следующую клятву:

«Я торжественно обещаю и клянусь, что… никогда не позволю стороннику Римско-католической церкви стать членом этого ордена… что я не буду нанимать католика ни в каком качестве, если смогу воспользоваться услугами протестанта… что во всех жалобах и обидах я буду искать только протестантов и советоваться с ними, исключая всех католиков… что я не буду голосовать или советовать другим голосовать за католика, но буду голосовать только лишь за протестанта».

Учитывая роль Фрэнка Блэка в деле Ши и его политические баталии с боссом-демократом Эдвардом Мерфи-младшим и его последователями – ирландскими католиками, – можно усмотреть некоторую иронию в том, что он был одним из тех, кто поддерживал и продвигал будущего ирландского католического политика из Троя по имени Джарвис О’Брайен.

Еще юношей, проходя обучение в Форт-Эдварде, Джарвис О’Брайен вместе со своим братом Джеймсом и другими членами местной добровольной пожарной части помог организовать Клуб молодых демократов. В том, что О’Брайен и его друзья изначально были привлечены на сторону Демократической партии, нет ничего удивительного. В первые годы после Гражданской войны в национальной политике доминировала в основном поддерживаемая протестантами Республиканская партия. Демократы добились наибольшего успеха в городских центрах, поскольку различные фракции бесправных людей объединились в политические коалиции и ирландские католики были одной из крупнейших из этих групп меньшинств.

Однако, оказавшись в Трое, О’Брайен перешел на другую сторону, несомненно под влиянием своей связи с Веллингтоном и Блэком, которые станут двумя его самыми большими сторонниками. Благодаря связям О’Брайен быстро стал заметным членом истеблишмента города Троя и влиятельной фигурой в республиканской политике округа Ренсселер. 1 января 1897 года он был назначен помощником окружного прокурора Уэсли О. Говарда, а три года спустя был переназначен на этот пост. Осенью 1902 года, одержав на выборах убедительную победу, О’Брайен стал новым избранным окружным прокурором, а его предшественник, Говард, получил место в верховном суде штата.

Вскоре после вступления в должность О’Брайен произвел настоящий фурор, раскрыв предполагаемую схему мошенничества с присяжными, и заработал репутацию борца за нравственность. В первый год О’Брайена на посту окружного прокурора его имя то и дело появлялось в заголовках газет, он вел непримиримую войну против владельцев игорных домов и домов терпимости, получая похвалы от сторонников и даже соперников, таких как поддерживаемая демократами «Трой дейли пресс», которая в редакционной статье заявила: «Мы надеемся, что он будет продолжать в том же духе до тех пор, пока город не очистится от чумы, что имеет тенденцию очернять его некогда почетное имя».

Репутация О’Брайена укреплялась на протяжении всего 1903 года, когда Фрэнк Блэк уговорил его баллотироваться на пост мэра Трои, несомненно надеясь, что закоренелые ирландские католики-демократы Южного Троя проголосуют скорее за кандидата по фамилии О’Брайен. Демократы утверждали, что, уступив пожеланиям своей партии, О’Брайен стал «идеальным инструментом» республиканцев.

Сначала О’Брайен отказывался баллотироваться и заявлял, что доволен местом окружного прокурора, но если ты республиканец в Трое и хочешь иметь в политике будущее, ты обычно делаешь то, о чем тебя просят Фрэнк Блэк и партийная машина. Демократы насмехались над «скромностью» О’Брайена, указывая на то, что в случае победы на выборах он стал бы получать на полторы тысячи долларов в год меньше, что, по их мнению, и являлось настоящей причиной его нежелания баллотироваться.

В конечном счете Джозеф Ф. Хоган, поддерживаемый демократической машиной, кое-как победил в гонке, где были и насилие в день выборов, и обвинения во вмешательстве в недавно установленные аппараты для голосования (иными словами, то были типичные для Троя выборы).

В 1905 году О’Брайен был переизбран окружным прокурором и, не растеряв влияния, добился обвинительных приговоров по нескольким громким делам, в частности по делу Сэмюэля Кона, обвиняемого в похищении девушек в возрасте до восемнадцати лет. В заключительном слове О’Брайен в очередной раз продемонстрировал красноречие и ораторский талант: «Если эти, погрязшие в пороке, люди будут допущены в нашу среду, какие шансы у родителей воспитать мальчиков и девочек так, чтобы они стали достойными мужчинами и женщинами? Есть ли защита для семьи, если у нас терпят такие мерзости, а таким людям, как обвиняемый, дозволено оставаться безнаказанными?»

Называя О’Брайена «лучшим окружным прокурором в истории округа Ренсселер», контролируемые республиканцами местные газеты восхваляли его крестовый поход против «алого зла», направленный против уклоняющихся от налогов владельцев салунов, бильярдных, игорных домов и прочих заведений с дурной репутацией. «Он изгнал владельцев притонов из бизнеса и очистил часть города, которая в течение многих лет была зловонием в ноздрях приличных элементов» – так высказалась по этому поводу газета «Трой санди ньюс».

Однако О’Брайен не раз сталкивался с обвинениями в конфликте интересов. Даже после победы на выборах он оставался советником в Объединенной тяговой компании, электрической уличной железной дороге, работающей в округах Олбани и Ренсселер. Затем, в 1904 году, он был назначен советником, отвечающим за железную дорогу Бостона и Мэна в штате Нью-Йорк. Год спустя он выступал в роли адвоката защиты транзитной компании на суде после железнодорожной аварии, в результате которой погибло пятнадцать человек и еще тридцать получили ранения. При этом О’Брайен по-прежнему занимал пост окружного прокурора округа Ренсселер, что вызвало большое бурление в прессе.

Несмотря на это, к лету 1908 года амбициозный прокурор достиг еще более заметного положения. Он регулярно разъезжал по штату, сплачивая верных республиканцев в поддержку нужных кандидатов, иногда на стороне Фрэнка Блэка.

О’Брайен построил свою карьеру как прокурор, а не как детектив, поэтому в расследовании смерти у Тилз-Понд он прежде всего опирался на своего первого заместителя и близкого друга, сорокадвухлетнего окружного детектива Дункана К. Кея, который назвал одного из своих сыновей Джарвисом предположительно именно в честь окружного прокурора. Кей был гладко выбритым мужчиной с редеющими темными волосами и тонкими губами, которые, казалось, кривились в ухмылке независимо от обстоятельств. Он был если и не присягнувшим членом ААЗ, то как минимум ее сторонником.

Хотя Кей являлся сотрудником правоохранительных органов, он считался ярым солдатом Республиканской партии округа Ренсселер и тоже сыграл одну из главных ролей в аресте и казни Ши. 6 марта 1894 года Кей был среди тех, кто поддержал Роберта Росса в противостоянии Ши и другим демократам из-за вброса бюллетеней и других махинаций при голосовании. Кей утверждал, что лично был свидетелем убийства Росса его бывшим школьным товарищем Ши, и в ходе судебного процесса защита Ши обвинила Росса в сговоре с Блэком с целью принуждения свидетелей. Вскоре после того, как Ши был казнен на электрическом стуле, Кея назначили делегатом на партийный съезд. Его карьера в правоохранительных органах неуклонно шла вверх.

В группу, расследующую убийство у Тилз-Понд, также вошли детективы Уильям П. Пауэрс и Джон Х. Марнейн, работавшие на О’Брайена в офисе окружного прокурора. Все три детектива, входившие в политически сплоченную команду, активно участвовали в республиканской политике. В 1914 году, при поддержке Республиканской партии, Пауэрс будет избран шерифом округа Ренсселер.

В Трое политика влияла на все, в том числе и на то, кого можно было взять под арест, а кого – нет.

Вечером в субботу, 11 июля, когда проводилось вскрытие, О’Брайен и Кей направились к Тилз-Понд в автомобиле окружного прокурора. Поднимаясь по холмам Табортона, они полностью опустили окна из-за удушающей жары. По каменистой, извилистой и узкой Табортон-роуд О’Брайен ехал осторожно – так же, как планировал подойти к зевакам, собравшимся на месте преступления. Его стратегия состояла в том, чтобы смешаться с местными жителями, в конце концов, он и сам был выходцем из небольшого городка, для которого простота общения была естественной. Но теплого приема он не ждал: люди в сельской местности не любили горожан и не стеснялись это показывать.

Толпа к тому времени разрослась. Обливавшиеся по́том следователи в темных костюмах совершали обход, расспрашивая собравшихся. Фрэнк Смит все еще бродил поблизости, но утверждал, что понятия не имеет, кто может быть жертвой. «Енот» Тил, который тоже спустился к пруду, чтобы посмотреть, из-за чего весь сыр-бор, сообщил властям, что 4 июля слышал какой-то шум на своем участке, но не заметил ничего тревожного или необычного.

По словам Тила, раньше пруд привлекал рыбаков, ищущих наживку, но теперь, с принятием нового закона, требующего государственной лицензии, их стало меньше. Он смог вспомнить с полдюжины человек, которые приходили к пруду раньше, но больше не появлялись.

Гилберт Миллер рассказал, как его позвали к пруду после обнаружения тела. Другой местный житель, Джордж Альбертс, сообщил, что был в отеле Крепа, когда пошли разговоры об обнаруженном в пруду женском трупе. Он пояснил, что прибыл к пруду одним из первых, вошел в воду и помог перевернуть тело, чтобы Бойс, Мартин и другие смогли попытаться опознать его. Как и все остальные, Альбертс сказал, что не узнал жертву и не знает ни одной пропавшей без вести местной женщины.

О’Брайен и Кей в какой-то степени даже обрадовались болтливости Альбертса, особенно с учетом явного нежелания большинства местных делиться своими мыслями с незваными гостями из города, и постарались вытащить из него как можно больше информации. Тогда-то Альбертс и упомянул розовую ленту, которой была обхвачена шея жертвы.

– Вы хотите сказать, что ее задушили? – спросил Кей.

– Нет, этого я не говорил, – ответил Альбертс. – Как по мне, так это был обычный шелковый шнурок, который любая женщина могла бы носить на шее в качестве украшения.

Как и Фейрвезер и Рейхард, он заметил, что на ленте не было латунных наконечников, чего следовало бы ожидать, будь это шнуровка корсета.

Поговорив с теми, кто слонялся у пруда, О’Брайен и Кей отправились в поисках информации на соседние фермы. Общение шло тяжело, ответы зачастую были уклончивыми. Никто не сказал, что слышал или видел что-либо подозрительное или имеет хотя бы малейшее представление о личности убитой женщины.

Детективы где-то прослышали о том, что в субботу, 4 июля, исчезли две молодые женщины, остановившиеся в доме Эдварда Хола на соседней Миллерс-Корнер-роуд, поэтому они нанесли Холу визит, но наводка оказалась тупиковой: девушки вернулись два дня спустя, заявив, что предыдущие ночи провели с друзьями.

Кристофер Крейп, владелец гостиницы на двадцать два номера, славившейся своей домашней едой, упомянул о том, что как-то утром в начале июля (точная дата останется предметом путаницы на протяжении всего расследования) он сидел во тьме, за несколько часов до рассвета, на длинном крыльце у больших вязов перед отелем, когда мимо пролетела машина с выключенными фарами. Автомобиль понесся вверх по Табортон-роуд, по которой непросто ездить даже в дневное время, и минут через пятнадцать-двадцать вернулся. Внимание же Крейпа привлекло то, что, когда машина шла в гору, в ней сидело четыре человека – двое мужчин и две женщины, когда же спускалась с горы – всего трое: одной женщины в ней уже не было.

– В какое время все это происходило? – спросил Кей.

– Как только этот автомобиль проехал, пробило два, – сказал Крейп.

– Два часа ночи? – вмешался О’Брайен. – И вы еще не легли спать? И видели то, что видели?

Крейп повернулся к окружному прокурору.

– Конечно, видел… я там… убирался, – сказал он.

Новость определенно заинтриговала О’Брайена, но что с этим делать, окружной прокурор не знал. На автомобиле было почти невозможно подняться в горы в непосредственной близости от пруда, особенно в темноте, – разве что за рулем находился опытный водитель, прекрасно знавший дорогу.

Кей любезно поблагодарил Крейпа, и они с О’Брайеном удалились.

Уже порядком утомившиеся, они направились в похоронное бюро братьев Ларкин, зная, что их рабочий день еще далек от завершения. Ожидавшие их в морге коронер и три врача поспешили поделиться новостями: ни у одного из них не было сомнений в том, что обнаруженная в пруду женщина была избита до смерти.

В Трой Джарвис О’Брайен и Дункан Кей вернулись в мрачном настроении. Поездка в Сэнд-Лейк породила много вопросов, но мало ответов. Кем была жертва? Что делала в Табортонском лесу неизвестная женщина в модной одежде и городской обуви? Убили ли ее у пруда или же где-то еще, а затем бросили там, чтобы скрыть преступление?

– Давай сосредоточимся на том, что нам известно, – сказал О’Брайен… На город уже опустилась тьма. О’Брайен теребил усы, как всегда делал в минуты задумчивости. Кей был скорее человеком действия.

Окруженный лесом пруд был местом уединенным и находился в добрых шести километрах к западу от Аверилл-Парка. Значит, убийца либо был местным, либо хорошо знал этот район. Может быть, какой-нибудь рыбак? Или тот, у кого есть поблизости летний домик?

Чтобы добраться до пруда, нужно было пересечь плотину, возведенную местными жителями.

Ни на плотине, ни на тропинке не было никаких следов, указывающих на борьбу. Врачи заявили, что само тело не было порезано или поцарапано, следов крови тоже не обнаружено.

Стало быть, женщину убили где-то в другом месте, а затем ее тело перенесли через плотину и бросили в воду. Ее шляпа и перчатки были оставлены у тропы – по всей видимости, для того, чтобы создать впечатление, будто жертва покончила с собой, но такую возможность врачи единодушно отвергли.

Ограбление? Возможно. При жертве не нашли никаких денег. Ни кошелька, ни сумочки. Но тогда зачем оставлять золотую брошь на воротничке блузки?

Сексуальное насилие? Из-за сильного разложения тела врачи сомневались, подверглась ли жертва преступному нападению.

– Состояние одежды этого не подтверждает, – сказал Кей.

– Верно, – согласился О’Брайен. – Она не порвана, не растрепана. Так что нападение маловероятно, разве что…

– Разве что – что?

– Разве что ее раздели, а затем снова одели.

Кей задумался.

– Возможно, но не слишком ли это мудрено? Все на месте. Даже гребни в волосах остались.

– Что может означать прямо противоположное, – сказал О’Брайен.

– Возможно, она просто оказалась не в том месте и не в то время, – предположил Кей. – Просто случайное нападение одного из тех головорезов с горы.

О’Брайен испустил долгий стон.

– Своего они никогда не выдадут.

Они оба были убеждены, что могут исключить так называемый «мотив Билли Брауна». Врачи были уверены, что в момент смерти жертва не была беременна.

Имелись и основания для оптимизма. Убийца был небрежен и далеко не так умен, как он думал.

Расположив шляпу и перчатки так, чтобы можно было предположить самоубийство, он никого не обманул – и оставил подсказки по поводу личности своей жертвы, возможно покинув место преступления в спешке.

О’Брайен перестал теребить усы и начал потирать виски.

– Что, голова болит? – спросил Кей.

– Как насчет того, чтобы на этом сегодня закончить? – предложил О’Брайен.

Следующий день принесет новости – и хорошие, и не очень.

Про обнаружение тела и вероятное убийство сообщалось в утреннем выпуске «Нозерн баджет» от 12 июля, газеты, выходившей только по воскресеньям. Поскольку тело быстро разлагалось, Уиллис Ларкин – со всей сентиментальностью человека, который видит смерть каждый день, – уже запланировал так называемые нищенские похороны неизвестной «Джейн Доу»[5] на следующий день в том случае, если никто не заявил бы о своих правах на тело.

В тот день, часа в два пополудни, в похоронное бюро явилась молодая пара, попросившая разрешения взглянуть на труп. Оба брата Ларкин в то время отсутствовали, так что общалась с молодыми людьми жена одного из владельцев. Посетители не представились, но сказали миссис Ларкин, что, возможно, знают, кто эта убитая женщина. Увидев труп, они заявили: по всей видимости, это сестра молодого человека. Покинув похоронное бюро, они направились в офис окружного прокурора, чтобы осмотреть одежду жертвы.

Тем же вечером, часов в восемь, в «Ларкин бразерс» пришел некто Джон Дрю, специально прибывший из Троя для того, чтобы разузнать как можно больше подробностей случившегося. У мужчины было изможденное, морщинистое лицо, и выглядел он значительно старше своих пятидесяти трех лет. Он сказал, что слышал о страшной находке в пруду и что у него есть зловещее предчувствие: речь может идти о его дочери Хейзел Айрин Дрю.

Оба брата Ларкин все еще отсутствовали, как и детективы, которые прочесывали окрестности, а миссис Ларкин обычно позволяла болезненно любопытным взглянуть на тело. Она терпеливо выслушала рассказ мужчины, почувствовала в его поведении нечто особенное, отличавшее его от всех тех, кто уже побывал в бюро, а затем предложила ему последовать за ней вниз по лестнице, чтобы он смог взглянуть на тело сам.

О чем думал Джон Дрю, спускаясь в подвал похоронного бюро? Что он не выполнил самую главную родительскую обязанность: защитить своего ребенка? Что, хотя его жизнь и так складывалась из неудач и разочарований, ничто не может сравниться с тем, что ему предстоит испытать? Возможно, он надеялся, что покойная, чье тело он вот-вот увидит, – не Хейзел, а какая-нибудь другая несчастная молодая женщина.

В морге его встретил порыв прохладного воздуха. От резкого изменения температуры Дрю бросило в холодный пот. У него закружилась голова, и, чтобы удержаться на ногах, он схватился за первое, что попалось под руку: за плиту, на которой лежало тело.

Миссис Ларкин подняла крышку, явив взору мужчины раздутый, обесцвеченный труп.

Дрю отвел взгляд в сторону. «Соберись», – мысленно приказал он себе. Никогда в жизни ему так сильно не хотелось глотнуть виски.

Была ли это Хейзел? Он не мог сказать наверняка. Процесс разложения зашел так далеко, что тело стало уже неузнаваемым.

Впрочем, один важный факт Дрю все же сообщил: у Хейзел были золотые пломбы между передними верхними зубами.

Детектив Кей услышал о печальном визите Джона Дрю в морг братьев Ларкин в Сэнд-Лейке и на следующее утро навестил семью Дрю в их доме в Южном Трое, взяв с собой весь набор украшений и предметов одежды, которые были найдены на теле мертвой девушки. С нарастающим чувством волнения Джон Дрю и одна из сестер Хейзел осмотрели украшения – шляпную булавку с инициалом Х и брошь с выбитыми на тыльной стороне буквами Х.А.Д. Девушка воскликнула: «Это Хейзел!»

Чтобы снять все сомнения, Еву Лапп, жену старшего брата Хейзел, Джозефа, и местную портниху Мэри Шумейкер, которая шила одежду на заказ, в том числе и наряды для Хейзел, вызвали в офис О’Брайена.

Шумейкер сразу же признала в блузке, которую носила жертва, ту, что она пошила для Хейзел, она даже сохранила кусочек материала и остатки отделки. Портниха сказала, что Хейзел неожиданно заявилась к ней домой вечером в пятницу, 3 июля, с тканью, только что купленной в магазине «Бостон» в Трое, и слезно попросила сейчас же сшить ей блузку, которую она могла бы надеть во время поездки за город 4 и 5 июля. Мэри Шумейкер закончила работу над заказом к одиннадцати часам вечера: Хейзел, к ее удивлению, провела эти несколько часов с ней, спокойно дожидаясь, когда блузка будет готова. По какой-то причине Хейзел отчаянно хотела выглядеть в те выходные как можно лучше.

Ева Дрю, одна из тех, с кем у Хейзел были доверительные отношения, опознала черную верхнюю юбку – у нее самой была точно такая же. Ева сказала детективам, что и ее юбка, и юбка Хейзел были сшиты из одного куска ткани. Перейдя от одежды к украшениям, детектив достал небольшую золотую брошь, которую носила убитая.

На лицевой стороне броши был выгравирован девиз Concordia Salus – «спасение через гармонию». Он был увенчан короной и украшен эмблемами Соединенного Королевства, Ирландии, Шотландии и Канады – розой, трилистником, чертополохом и бобром. На обратной стороне были инициалы Хейзел.

Как выяснилось, брошь была подарена Хейзел Аделаидой Таппер, ее бывшей работодательницей, которая купила брошь во время отпуска, проведенного у себя на родине, в Канаде.

Теперь, когда личность жертвы была установлена, родителей Хейзел пригласили в офис прокурора: обстоятельный разговор мог помочь понять, что привело к ее трагической кончине. Джону Дрю уже доводилось бывать в здании суда округа Ренсселер – как-то раз, к примеру, выпив лишнего, он проскакал на лошади по центру города.

Во время этой беседы О’Брайена и Кея больше всего поразило поведение матери Хейзел, Джулии А. Дрю, которая выглядела абсолютно невозмутимой и даже не подошла к столу, на котором была разложена одежда Хейзел. Несмотря на случившуюся трагедию, она не выказывала ни малейших эмоций. Оставшись инвалидом из-за перенесенного в детстве полиомиелита, Джулия с трудом передвигалась по комнате на костылях; ее лицо как будто застыло в вечной гримасе.

И Джон, и Джулия Дрю заявили О’Брайену, что ничего не знают о том, чтобы их дочь водила компанию с каким-либо мужчиной, и не могут представить, за что ее убили.

В последнее время она работала домашней прислугой. У детективов сложилось впечатление, что Хейзел была не особо близка со своими родителями. Тогда еще детективы этого не знали, но супруги Дрю ошибочно определили возраст Хейзел как девятнадцать лет вместо двадцати – она отпраздновала знаменательный день рождения чуть более месяца назад, 3 июня.

В последний раз Джулия видела дочь в четверг, 2 июля, когда Хейзел заходила к ней домой, на Четвертую улицу, 400.

Джон Дрю в последний раз видел Хейзел пару дней спустя, около 11:00 4 июля, с Минни Тейлор, младшей сестрой Джулии, на площади Франклина в Трое. Он тоже признался, что почти ничего не знает о ее друзьях и знакомых, как и о том, где она любила проводить свободное время. Кроме того, супруги Дрю сообщили имена последних работодателей Хейзел, Эдварда Кэри и его жены Мэри, а также прошлых семей, в которых она жила и работала.

Что ж, по крайней мере, жертва наконец-то была опознана. Но кем была Хейзел Дрю? Как так вышло, что ее забили до смерти, а затем бросили в пруд Тила?

Ее родители либо мало что знали о жизни дочери, либо не хотели делиться тем, что им было известно.

Еще более странным казалось то, что в последний раз они видели Хейзел почти за неделю до того дня, когда было обнаружено ее тело, но не сообщили об исчезновении дочери и даже не интересовались ее местонахождением.

У здания суда Джон и Джулия Дрю позировали фотографам. По дороге домой они заехали в офис страховой компании «Метрополитен Лайф», чтобы обналичить полис промышленного страхования жизни на пятьсот долларов, оформленный на имя Хейзел.

Утром, оказавшись в здании суда раньше репортеров, Дункан Кей просунул голову в кабинет Джарвиса О’Брайена. Уставившись куда-то в пространство, окружной прокурор пребывал, по-видимому, в состоянии глубокой задумчивости. От стоящей на столе обжигающе горячей чашки кофе поднималась струйка пара.

– Ты это видел? – спросил Кей, бросая на стол номер нью-йоркского еженедельника «Коламбия рипабликен».

– А должен был? – Как и любой политик, О’Брайен любил прессу лишь в той мере, в какой мог ее контролировать.

– Они сравнивают наше дело с убийством на Черном болоте.

– Напомни-ка, – сказал О’Брайен.

– Хелена Уитмор, найдена мертвой на болоте в Нью-Джерси, неподалеку от Ньюарка. Убийство повесили на мужа, но вынести вердикт не смогли. Ожидается новое судебное разбирательство.

– Что-то такое припоминаю, – сказал О’Брайен. – Это случилось на Рождество. Они поссорились, и она исчезла.

– Верно, – кивнул Кей. – Довольно мерзкая история. У обоих были любовники. Он все время ее бил. Последними словами, которые она сказала своей сестре, были такие: «Боюсь, в конце концов он меня убьет».

– Кажется, я даже вспомнил имя – Билли «Золотой зуб».

– Точно. Обвинение вызвало его в качестве свидетеля. Он показал, что они с ее мужем долгое время занимались криминальным бизнесом.

– Что ж, – сказал О’Брайен, – будем надеяться, что «Коламбия рипабликен» ошибается.

Хейзел Дрю была вежливой, уважительной и целомудренной. Она никогда не задерживалась дольше положенного времени, не пропускала воскресную службу и редко, если такое вообще когда-либо случалось, проявляла интерес к мальчикам. Она была добросовестной работницей и примером для маленьких детей.

Хейзел Дрю была общительной и кокетливой, она обзавелась толпой поклонников мужского пола, экстравагантно одевалась, а также много путешествовала, определенно не по средствам. Знакомые поговаривали, что у нее есть тайный благодетель или любовник, репортеры даже задавались вопросом, не делала ли она аборт.

Чем глубже следователи погружались в жизнь Хейзел Дрю, тем более парадоксальную личность они обнаруживали – своего рода чернильное пятно Роршаха, «истинная» идентичность которого зависит от того, кто интерпретирует изображение.

Хейзел Айрин Дрю родилась 3 июня 1888 года в фермерском доме на Блу-Фабрик-роуд в Ист-Поэстенкилле, штат Нью-Йорк, примерно в десяти километрах к северу от Сэнд-Лейка, там же, где она и встретит свою смерть. Джулия Дрю была на шестом месяце беременности, когда в 1888 году, во время Великой метели, внезапно выпало почти полтора метра снега, а ветер дул со скоростью до восьмидесяти миль в час.

Переезды Дрю с места на место в те ранние годы трудно отследить, но если Хейзел жила в Поэстенкилле, то ходила в школу четвертого округа на ферме в деревушке Айвз-Корнер, одну из восьми однокомнатных школ[6], существовавших в Поэстенкилле в то время.

Ее родной город был назван в честь полноводной речки Поэстенкилл (kil на голландском означает «русло реки»), в которой есть водопад Маунт-Ида. Местная легенда гласит, что однажды воин-ирокез влюбился в молодую европейку, которая, чтобы не попасть в плен к своему поклоннику, совершила смертельный прыжок с уступа водопада. Сам ручей носит имя известного своей прозорливостью голландского фермера и торговца мехом семнадцатого века Яна Барентсена Вемпа, который поселился в этом районе и которого иногда называли Поэст. Город Поэстенкилл состоит из четырех деревень, одна из которых так и называется, три же другие носят названия Айвз-Корнер, Ист-Поэстенкилл (там Хейзел родилась) и Барбервилл (там она была похоронена, могила сохранилась по сей день).

На раннем этапе Поэстенкилл и прилегающие районы были особенно популярны среди немецких иммигрантов, которых соблазняла гористая, густо поросшая лесом местность, так напоминавшая им родной Шварцвальд. Местная легенда гласит, что гессенские перебежчики из британской армии во время Войны за независимость прятались в горах Поэстенкилла и соседнего Табортона, и им там так понравилось, что домой они уже не вернулись.

Это были приземленные, неприхотливые, уверенные в себе люди, в основном фермеры и лесорубы, натура которых определялась природными особенностями местности. Они вели уединенное, неторопливое существование, лишенное многих удобств современной жизни, присущих соседним городам, таких, к примеру, как Трой. Они знали своих соседей по именам – многие из них и вовсе состояли в родстве с соседями – и спали с незапертыми дверями. Горожане насмехались над ними как над тугодумами и простаками, но им была свойственна простодушная, бесхитростная чувствительность («Яблоко от дерева далеко не падает», – гласила ходившая в тех местах поговорка), порожденная недоверием к показному, притворному или хитрому. В свою очередь сами они считали горожан из Троя и других мест самоуверенными пустомелями.

Бабушка и дедушка Хейзел по материнской линии, Чарльз Уильям и Мэри Энн Толе (их фамилия со временем превратилась в англизированное написание Тейлор), были людьми крепкими и работящими. Согласно семейным преданиям, у Чарльза Тейлора, родом из Ганновера, Германия, не было ничего, кроме топора, когда он женился на Мэри Энн Лапп около 1850 года, но они были полны решимости построить жизнь для себя и своих одиннадцати детей, из которых мать Хейзел, Джулия, была седьмой. Тейлоры жили и работали на ферме в Берлине, штат Нью-Йорк. Жизнь была трудная и стала еще трудней, когда в 1863 году Чарльза призвали воевать в армию Союза. Когда их ферма в Берлине сгорела дотла, они начали все сначала и в конечном счете перебрались чуть западнее, в соседний Поэстенкилл, где продолжили заниматься сельским хозяйством. Чарльз служил там дорожным комиссаром, пока не порезал руку при строительстве моста и не умер от заражения крови в возрасте пятидесяти одного года.

Меньше известно о прошлом бродяги Джона Дрю, хотя, по общему мнению, он был неисправимым жуликом и непоседой, который любил выпивку и не мог найти постоянной работы. Отец Хейзел так и не научился читать или писать. Из Вермонта его потянуло на юг, и в итоге он нашел работу на ферме Барбера в Поэстенкилле, где познакомился с Джулией, чья семья жила неподалеку на Блу-Фэйшн-роуд.

Джон и Джулия поженились в 1885 году, и у них было семеро детей, хотя только пятеро пережили раннее детство: Джозефу, старшему, в 1908 году исполнился двадцать один год; за ним последовали Хейзел, Кэрри (четырнадцать), Уильям, или Вилли (одиннадцать), и Эмма (девять).

Из-за неспособности Джона Дрю удержаться на одной работе семья Дрю вынужденно переезжала с места на место. К 1900 году Дрю перебрались из Поэстенкилла в городок Сэнд-Лейк, расположенный примерно в восьми километрах южнее, но пробыли там недолго и уже на следующий год переехали в Трой, где Джон Дрю устроился чернорабочим. С 1905 по 1906 год семья снова жила в Сэнд-Лейке и работала на ферме Уильяма Тейлора, старшего брата Джулии, но в 1906 году, после жаркого спора между Тейлором и Джоном, возвратилась в Трой.

Хейзел в Сэнд-Лейк не вернулась: в 1902 году, в нежном возрасте четырнадцати лет, она получила работу домашней прислуги в одном богатом доме на Третьей улице в Южном Трое. Дом этот принадлежал Томасу У. Хислопу, видному члену Республиканской партии и городскому казначею Троя.

Как бедной деревенской девушке из тихого городка Поэстенкилл удалось поступить в услужение к одному из самых влиятельных людей Троя? Это остается одной из тех загадок жизни Хейзел, на которые до сих пор нет ответа.

На рубеже двадцатого века Трой, расположенный в двухстах сорока километрах к северу от Нью-Йорка и в тринадцати километрах к северу от Олбани, на восточном берегу реки Гудзон, был одним из самых богатых и культурно развитых городов в стране. Во времена Второй промышленной революции, продолжавшейся примерно с 1870 по 1914 год, экономика США процветала, и Трой был экономическим гигантом, стоящим на металлах и текстиле.

В начале девятнадцатого века Трой шел и в авангарде прогрессивного образования. В 1821 году Эмма Уиллард, жена врача, открыла школу-интернат, первоначально называвшуюся Женской семинарией Троя, но семьдесят четыре года спустя переименованную в честь ее основательницы. Это была одна из первых в стране школ, где обучались одни лишь женщины. Три года спустя Стивен ван Ренсселер, потомок основателя округа Ренсселер, объединился с ученым Амосом Итоном, чтобы основать Политехнический институт Ренсселера, первый университет в англоязычном мире, посвященный инженерному делу. Располагалось это учебное заведение в здании бывшего Фермерского банка на северо-западном углу Мидлбург и Ривер-стрит.

В 1827 году домохозяйка из Троя Ханна Лорд Монтегю, вышедшая замуж за местного сапожника по имени Орландо, привередливого модника, устала стирать рубашки снова и снова, когда те едва запачкались по краям. Она придумала новое решение: почему бы просто не отрезать воротнички и манжеты, чтобы их можно было постирать и накрахмалить отдельно, а затем прикрепить лентой или пуговицами? Так родилась индустрия съемных воротников и манжет. К началу двадцатого века Трой, где обосновалось двадцать шесть производителей воротничков и манжет, на которых работали тысячи женщин (иногда можно было услышать, как они во время работы напевали такие мелодии, как «Закутан в красную фланель»), заслужил новое прозвище «Город воротничков». «Клуэтт, Пибоди и компания», титан отрасли и производитель всемирно известных рубашек «Эрроу», выпустила более четырехсот вариантов съемных воротников. В 1905 году художник по имени Джозеф К. Лейендекер, нанятый Клуэттом, создал «Эрроу Мэн», универсальный символ городской утонченности в серии рекламных объявлений, которые появлялись на стендах, автобусах и трамваях.

К тому времени, когда в 1902 году Хейзел Дрю отправилась в самостоятельное плавание, Трой был шумным, кипучим городом, переживавшим самый большой демографический бум в своей истории: более семидесяти тысяч человек были втиснуты на площадь около двадцати семи квадратных километров. Шикарные особняки из бурого песчаника выстроились вдоль Пятой авеню – «Улицы Тиффани», как еще ее называли. Парк Вашингтона, частное зеленое пространство, был окружен особняками, возведенными в тот золотой век.

Десятки предприятий теснились на центральных городских улицах, вымощенных булыжником, желтым и красным кирпичом и большими плитами гранита, известными как бельгийские блоки. Множество универмагов выстроились вдоль тротуаров, демонстрируя свои товары в зеркальных витринах.

Одним из старейших был «Квакенбуш-и-Компани», открывшийся в 1824 году. Самым известным считался «Фрирс Трой Кэш Базар», названный в честь владельца Уильяма Х. Фрира, чей девиз, написанный 3 марта 1865 года на бронзовой табличке, гласил: «Одна цена и никаких отклонений. Гарантируем полное удовлетворение или возвращаем деньги с улыбкой». Покупатели входили в магазин «Фрирс» через три арочных мраморных входа, ведущих к двухэтажной аркаде внизу и четырехэтажному атриуму, увенчанному огромным, залитым солнцем куполом.

По выходным на тротуарах в центре Троя толпилось так много людей – как местных, так и приезжих, – что пешеходам приходилось прокладывать себе путь по улицам, старательно избегая трамваев, конных экипажей и только-только начавших тогда появляться автомобилей.

Временами какофония оглушала: пламенные социалисты проповедовали на углах улиц, перекрикивая грохот паровых локомотивов, проходивших прямо через центр города двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю, ероша белье, которое хозяйки вывешивали сушиться в домах над своими магазинами; суфражистки и профсоюзные активисты маршировали к фабрикам вверх по Ривер-стрит, становившейся ульем деловой активности, когда грузовые суда по каналу входили и выходили из Троя. Иногда можно было встретить шарманщика, в другое время цирк, недавно прибывший в город, мог шествовать от железнодорожного вокзала до парка Ренсселер в северной части города со слонами на буксире.

Ночью освещенные газовыми фонарями улицы были значительно менее многолюдны, так что, оказавшись случайно в центре города, следовало проявлять определенную осторожность, чтобы избежать карманников или хулиганов, жаждущих драки после ночной попойки в одной из многочисленных городских таверн.

Неофициально Трой делился на два сектора: южный, проходящий ниже канала Шамплейн, и северный, располагавшийся выше. В северном, как и в центре города, размещались многочисленные предприятия по производству воротничков и манжет. Южный, где в 1908 году жила семья Хейзел Дрю, был промышленным центром города, где иммигранты, в основном сильно пьющие, неуклюжие ирландцы, работали на «жаре» – в литейных цехах, растянувшихся вдоль Вайнантс-Килл. Как говорили тогда, ты, парень, крут, если живешь в Южном Трое. Много лет спустя некий солдат из Троя написал на побережье Нормандии такую фразу: «Южный Трой против всего мира». Говорили, что Южный Трой по ночам светится красным светом от многочисленных производств, отливавших чугунные печи и колокола – и то и другое местные изобретения.

Районы в Южном Трое, каждый длиной в несколько кварталов, возникали вокруг представителей отдельных национальностей – в основном ирландцев, немцев, итальянцев, евреев, поляков и украинцев. Семейные магазинчики, где местные жители могли «открыть счет» – отложить оплату до получки, – были разбросаны повсюду, наряду с мастерскими и пекарнями. Магазины размещались на первом этаже, а выше, над витринами, жили их владельцы. Напряженность между этническими группами была обычным явлением, как и трудовые конфликты, которые неоднократно приводили к забастовкам, особенно на сталелитейных заводах и воротничковых фабриках. У каждой этнической группы была своя банда, и если вы принадлежали к одной из них, то вам не стоило показываться на территории, контролируемой другой, особенно если вы были в меньшинстве.

Эпицентром делового района Троя был вокзал Юнион-Стейшн, здание в стиле бозар, длиной в квартал, с восемью линиями железнодорожных путей, где ежедневно проходило более ста поездов, в том числе тридцать, курсирующих между Троем и Олбани с интервалом в двадцать пять минут на пригородной «кольцевой дороге». Трой был популярным местом не только сам по себе, но и как транзитный пункт, особенно для бизнесменов, направляющихся на юг в Нью-Йорк, или военнослужащих, вызванных к сборным пунктам. Здание вокзала, ограниченное Юнион-стрит, Бродвеем, Фултон-стрит и Шестой авеню, отличалось высокими потолками, огромными окнами и террасой с видом на отделанный мрамором зал ожидания на первом этаже, со встроенным компасом и гигантскими зелеными керамическими часами.

Оживленный и шумный, Юнион-Стейшн находился прямо в центре бурлящих событий, в окружении отелей, ресторанов, магазинов, коммерческих контор и, что не случайно, борделями и игорными домами, где мужчины собирались вокруг огромных карточных столов в облаках сигаретного дыма, таких густых, что сквозь них едва можно было что-то разглядеть. Полиция Троя не стеснялась смотреть в другую сторону – за малую мзду.

Главой этого преступного мира была Мэри Элис Фейхи, более известная как Мэйм Фэй, которая в 1906 году, в возрасте сорока лет, открыла первый из череды публичных домов на Шестой авеню, в самом сердце района красных фонарей Троя, известного как Линия, района обветшалого, шумного и грязного. В последующие годы она будет обслуживать клиентов всех экономических классов без какой-либо дискриминации – как маргинализованных, так и влиятельных. В отчетах переписи населения за это время указано до шести женщин в возрасте от девятнадцати до тридцати шести лет, проживавших в принадлежавшем Мэри доме по адресу: Шестая авеню, 1725, и значившихся «домашней прислугой» или «безработными».

Дом располагался прямо через дорогу от Юнион-Стейшн и едва ли не бок о бок с полицейским участком, что позволяло полиции присматривать за заведениями Мэйм в обмен на обжигающе горячие чашки кофе (по меньшей мере). Прямо за борделем, на углу Шестой авеню и Бродвея, находилась крутая, с замысловатыми мраморными ступенями и колоннами Главная лестница, ведущая в Политехнический институт Ренсселера и известная как Подъезд.

Мэйм – дочь ирландских иммигрантов и, по слухам, набожная католичка – набирала девушек в местных магазинах и ресторанах, поощряя их бросать низкооплачиваемую работу и работать на нее – совсем за другие деньги. Она не лгала. Привлекательные молодые проститутки могли зарабатывать до пятидесяти долларов за один раз, тогда как средний еженедельный доход составлял в среднем от двадцати до тридцати долларов. Некоторые женщины выбирали и то и другое: они сохраняли свою «дневную работу», но при необходимости обслуживали клиентов по ночам.

Жизнь эта была далеко не гламурная. Женщины могли заниматься сексом со 150 мужчинами в неделю. Их карьера была недолгой, часто заканчивалась к тридцати годам, когда их вытесняли конкурентки помоложе. У мадам вроде Мэйм дела складывались лучше. Они могли зарабатывать до одного миллиона долларов в год в сегодняшних деньгах, не платя ни цента подоходного налога.

Говорили, что каждую неделю, в один и тот же день, в одно и то же время, Мэйм складывала деньги в дорожную сумку и сама ходила в банк. Однажды, во время такого похода, дама на другой стороне улицы заметила ее и крикнула:

– Эй, Мэйми, как дела?

– Были бы чертовски лучше, – ответила она, – если бы не такие любопытные, как ты!

В городе Мэйм была не одна такая, на Линии процветал незаконный бизнес. Мэйми, Жидовка Дженни, Большая Фло, Маленькая Фло – все они открыто рекламировали свои услуги в местных газетах: удовлетворение гарантировано, «особое внимание старшеклассникам и коммивояжерам». Проституция была незаконной в штате Нью-Йорк – на федеральном уровне ее объявили таковой в 1910 году, с принятием Закона Манна, но фактически закрывали глаза на продолжающуюся практику. Мало кто из влиятельных лиц выражал по этому поводу свое беспокойство, кроме разве что громкоголосых воскресных проповедников и политиков во время предвыборной кампании, но последние забывали о своих обещаниях, как только закрывались избирательные участки.

Таковы были два мира Хейзел Дрю: с одной стороны – сонные провинциальные городки Поэстенкилл и Сэнд-Лейк с их фермами, угольными горелками и церковными пикниками, а с другой – богатый и кипучий мегаполис Трой, утонченный, пьянящий и полный опасностей.

В доме Хислопов Хейзел провела четыре года, с 1902 по 1906 год, живя там и работая в качестве домашней прислуги. В то время это было обычным занятием для молодых девушек, особенно из бедных семей, которые рано бросали школу ради заработка. Между членами семьи и слугами нередко устанавливались тесные, почти родственные связи. Но стоило только служанке переступить черту, как ее выставляли из дома, зачастую отправляя к знакомым. Никаких объяснений касательно того, что послужило причиной разрыва, девушке никто не давал.

Томасу Хислопу, первому в истории Троя городскому казначею, было чуть за сорок, он был женат и имел двоих детей, когда Хейзел начала работать на него в 1902 году. Уроженец Троя, Хислоп изучал бизнес в колледже и после окончания школы устроился фармацевтом в продуктовый магазин своего отца. Какое-то время он управлял компанией «Фут энд Торн»», занимался оптовой торговлей стеклом в Нью-Йорке и был совладельцем парома «Трой» и «Уэст-Трой». Хислоп участвовал в испано-американской войне и был членом Национальной гвардии, Гражданского корпуса Троя и кадетов Тиббитса, организации ветеранов войны, которые служили в воинских частях Троя еще в 1876 году, названной в честь генерал-майора Уильяма Баджера Тиббитса, отличившегося в ходе Гражданской войны.

Хислопа знали и уважали в городе, он был членом всех достойных клубов, включая Масонскую ассоциацию ветеранов и Ложу Лосей. Он служил в методистской епископальной церкви на Третьей улице, а в 1902 году – когда Хейзел приняли на работу – в его доме на Третьей улице, 360, жил также и пастор церкви Джон М. Харрис. Сама Хейзел тоже посещала методистскую церковь на Третьей улице.

К тому времени, когда Хейзел вошла в его жизнь, Хислоп покончил с частной торговлей и был готов попробовать себя на государственной службе. Поначалу все шло хорошо. Он выиграл свои первые выборы в качестве городского казначея по республиканскому списку, впоследствии выиграв и переизбрание. В течение многих лет партийные знаменосцы восхваляли его. Хислоп, кричали они, был честным, эффективным и благоразумным, именно таким человеком, которому вы хотели бы доверить свои деньги. Но в 1905 году Хислоп совершил непростительный грех против партии, бросив свою шляпу на ринг в качестве кандидата в мэры – от Гражданской партии. Поддерживая Хислопа, адвокат и бывший сенатор штата Альберт К. Комсток раскритиковал республиканский истеблишмент, заявив, что республиканцы хотели такого кандидата в мэры, который «был бы послушным и подчинялся командам». Хислоп занял третье место, уступив демократу Кэлвину Э. Николсу и республиканцу Элиасу П. Манну, который был избран мэром.

В следующем году Хислоп оказался втянут в особенно неприличный скандал, в результате которого был арестован, осужден и заключен в тюрьму его заместитель Фрэнк Каррингтон за хищение десяти тысяч долларов из городского бюджета. Хислоп, построивший репутацию казначея на таких качествах, как проницательность и экономность в сбережении государственных средств, никогда не обвинялся в совершении уголовных правонарушений, хотя в 1909 году республиканские власти города подали на него в суд за исчезновение казенных фондов. С тех пор он никогда больше не занимал публичных должностей.

В том же году, когда разразился этот скандал, Хейзел покинула дом Хислопа после четырех лет службы по причинам, которые так и не были обнародованы.

В 1907 году Хейзел устроилась на работу прислугой в дом Джона Х. Таппера, богатого пожилого торговца из Троя, занимавшегося углем, «черным алмазом» того времени, без которого не могли обойтись ни металлургические заводы, ни железные дороги, ни пароходы, ни текстильные фабрики, ни многие другие важные отрасли промышленности. Как и Хислоп, Таппер был видным республиканцем и офицером как в Гражданском корпусе Троя, так и в Национальной гвардии штата Нью-Йорк.

Властный, решительный бизнесмен, Таппер занимал пост комиссара и секретаря Ассоциации розничных торговцев углем Троя. Его роль заключалась в том, чтобы подавить нараставшее рабочее движение, которое привело к серии крупных забастовок шахтеров, требовавших более высокой заработной платы, более короткого рабочего дня и места для их союза за тем самым пресловутым столом. В 1897 году Таппер сам баллотировался на пост мэра, выдвинутый на Республиканском съезде Троя Робертом Клюеттом, членом влиятельной семьи производителей воротничков и манжет. В преддверии выборов нью-йоркская газета «Уорлд» опубликовала менее чем лестную редакционную статью, в которой говорилось, что Таппер «знает об угле больше, чем о политике». В дождливый день выборов Таппер потерпел сокрушительное поражение, проиграв более двух тысяч голосов действующему президенту Фрэнсису Дж. Моллою, протеже босса Демократической партии Эдварда Мерфи-младшего, бывшего мэра Троя и в то время сенатора США от Нью-Йорка.

По некоторым данным, Хейзел была близка с женой Таппера Аделаидой, которая в свои шестьдесят с небольшим во многих отношениях предлагала Хейзел ту материнскую заботу, которую едва ли могла обеспечить ее собственная мать. Летом 1907 года Тапперы отдыхали в Канаде, на родине Аделаиды, и вернулись с подарком для Хейзел: булавкой с латинской надписью Concordia Salus – «спасение через гармонию» – и выгравированными на обороте инициалами Хейзел. Хейзел обожала брошь и носила ее на воротничке блузки. Булавка была на месте, когда ее тело обнаружили в пруду Тила, что помогло семье в опознании.

Дом Таппера на Фултон-стрит, 711, находился в тени Политехнического института Ренсселера, расположенного на вершине холма, откуда открывался вид на город. За холмом городской пейзаж резко менялся, переходя от величественных резиденций, таких как новый дом Хейзел, к погрязшему в грехе району красных фонарей, где Мэйм Фэй и другие мадам держали свои бордели. Менее чем в двух кварталах от Тапперса, на углу Шестой авеню и Фултона, находился печально известный отель «Комета», «часто посещаемый уличными девушками», как однажды описал его частный детектив, следивший за неверным супругом.

Несколько раз за время ее короткого пребывания в доме Тапперов Хейзел подвергалась преследованиям и нападениям на улице, а однажды прямо возле дома со стороны незнакомца, который, по-видимому, воспылал нездоровой страстью к юной красавице. В тот раз Хейзел отбилась от негодяя, сильно ударив его зонтиком по голове. По словам Мины, незнакомец, убегая, сказал Хейзел: «Я доберусь до тебя». Хейзел написала Мине, что этот странный тип все еще временами беспокоит ее.

Вот в этот котел преступности, секса, гламура и коррупции попала восемнадцатилетняя Хейзел Дрю, когда переехала на Фултон-стрит, где билось сердце и пульс города. Возможно, это было началом новой жизни – и новой личности.

К лучшему это или к худшему, но Хейзел была полна решимости расширить горизонты.

На Рождество 1907 года Хейзел пожаловалась тете Минни, что плохо себя чувствует, в тот день Минни вызвалась помочь ей по хозяйству в доме Тапперов. В начале января Хейзел покинула дом Тапперов, все еще жалуясь на плохое самочувствие. Она провела почти три недели в фермерском доме своего дяди Уильяма Тейлора в Табортоне, где в то время жили ее брат Джозеф и его жена Ева, наперсница Хейзел.

Примерно через две недели после прибытия на ферму Тейлора Хейзел получила конверт от Джона Таппера: внутри были деньги и письмо, в котором сообщалось, что ее заменили другой девушкой, – Хейзел стала безработной.

Оправившись от болезни, она вернулась в Трой, устроившись на работу домашней прислугой к Эдварду Кэри, профессору геодезии в Политехническом институте Ренсселера и, как Хислоп и Таппер, видному республиканцу, дважды назначавшемуся городским инженером Троя в администрациях, поддерживаемых Республиканской партией. В 1908 году профессор Кэри жил со своей женой Мэри и их одиннадцатилетней дочерью Хелен в Уитмен-Корте, в Ист-Сайде, фешенебельном районе города, расположенном вдали от шума, суеты и грязи центра Троя. Многие из богатых промышленников, чьи фабрики загрязняли воздух над городом, перебирались туда после открытия транспортных линий.

Ее пребывание у Кэри продлилось чуть больше пяти месяцев.

За несколько месяцев до убийства Хейзел гадалка сообщила девушке, что в течение года ее ждет внезапная смерть.

Хейзел отшутилась. Уверенности ей было не занимать. Порой казалось, что она получает какое-то извращенное удовольствие, искушая судьбу.

Уже в четырнадцать лет она была яркой, харизматичной молодой женщиной с чутьем на моду, и ее необычная красота привлекала внимание повсюду, куда бы она ни пошла. Люди говорили о ее блестящих голубых глазах и пушистых, словно льняных, волосах.

Где-то на этом пути Хейзел поняла, что красота откроет двери. И она намеревалась войти в них.

Возможно, реагируя на трудную жизнь родителей, Хейзел мечтала о великом. Ее корни были скромными, а образование слабым – следователи находили частые орфографические и грамматические ошибки в оставленных ею письмах. Но, будучи всего лишь скромной домашней прислугой, она обладала определенной степенью независимости. Для Хейзел будущее было полно неограниченных возможностей.

И она была уже на пути к тому, чтобы добраться до них. Несмотря на скромное начало, она закончила тем, что работала в семьях трех самых влиятельных в Трое людей. Она нашла способ при зарплате в 4,50 доллара в неделю потакать своим фантазиям. Она изысканно одевалась в сшитые на заказ платья, носила экстравагантные шляпы и туфли на высоком каблуке. Она любила ходить по магазинам и обедала в лучших ресторанах. Она много путешествовала – не только в Нью-Йорк, Олбани, Скенектади и близлежащие курортные районы, но даже за пределы штата. За последние шесть месяцев своей жизни она трижды выезжала из Троя – дважды в Нью-Йорк, один раз в Провиденс и один раз в Бостон.

Хейзел была не просто общительной или веселой, она была социально ориентирована. Она обладала поразительным обаянием и везде легко заводила друзей.

Такова, по крайней мере, была одна из граней личности Хейзел Дрю, хотя не все замечали это. Чем дольше продолжалось расследование, тем очевиднее становилось, что Хейзел прожила жизнь, полную тайн, загадок и противоречий.

Потрясен. Так, вероятно, охарактеризовал бы Джарвис О’Брайен свою реакцию на интервью с Джулией и Джоном Дрю, если бы кто-нибудь его спросил. Как могли родители девушки так мало знать о жизни своей дочери? Они даже не определили правильно ее возраст! Временами они казались не только невежественными, но и равнодушными. Возможно, шок от трагедии поверг их в ступор?

О’Брайен это допускал. Некоторые крайне необходимые сведения о жизни Хейзел Дрю перед ее смертью смогли дать Мэри и Эдвард Кэри, последние работодатели девушки.

Но он был сбит с толку той информацией, которую они предоставили. Да, Хейзел провела предыдущие пять месяцев, работая на Кэри, но утром в понедельник, 6 июля – за день до того, как ее видели в последний раз, – она внезапно подала заявление на увольнение и ушла от семьи. По какой-то причине она решила скрыть эту новость как от своей семьи, так и от друзей.

Хейзел устроилась на работу к Кэри в феврале 1908 года, вероятно благодаря общей связи либо с Хислопами, либо с Тапперами. Все три семьи вращались в одних и тех же кругах. Как и предыдущие работодатели Хейзел, Эдвард Кэри имел связи с республиканской партией и принимал активное участие в делах братства в качестве члена ложи Аполлона.

Уроженец Троя, Кэри был мужчиной профессорского вида с выдающимся лбом, залысинами и густыми усами. Родившийся 19 декабря 1865 года, он учился в Политехническом институте Ренсселера с 1884 по 1888 год и получил диплом инженера-строителя, а будучи студентом, работал неполный день у инженера города Троя Чарльза Фуллера. После окончания университета он поступил на геодезический факультет ПИРа, одновременно взявшись за ряд коммерческих проектов. В 1892 году Кэри женился на Мэри Лайман, тоже из Троя, и у пары родилась дочь Хелен Элизабет.

В 1902 году его назначили доцентом, а два года спустя профессором геодезии, железнодорожного машиностроения и автомобильных дорог. Среди преподавателей и студентов он считался прямолинейным и откровенным. В числе его коллег был доктор Артур М. Грин-младший, заведующий новым отделом машиностроения в ПИРе, который жил всего в квартале от Кэри, на Хоторн-авеню, и нанял домашнюю прислугу по имени Кэрри Уивер, одну из ближайших подруг Хейзел. Узнав о смерти Хейзел, Кэрри, которая в то время отдыхала в Огайо, отправила своей хозяйке Мэри Грин вырезку о трагедии из местной газеты вместе с запиской: «Это та Хейзел, которую я так хорошо знаю?»

Являясь убежденным республиканцем, Кэри и близко не был таким политически амбициозным, как предыдущие работодатели Хейзел. Он был делегатом Республиканского съезда округа Ренсселер в 1900 году, но сам никогда не баллотировался на государственную должность. Однако он извлек выгоду из преобладавшей в то время системы «дележа добычи», занимая должность городского инженера при мэрах, поддерживаемых республиканцами, с 1900 по 1902 год и снова с 1906 по 1908 год.

Однако в ходе кампании 1907 года всплыла оплошность, допущенная им в инженерном департаменте под руководством комиссара общественных работ Генри Шнайдера, печально известного политического деятеля, который был тесно связан с республиканским боссом округа Ренсселер Корнелиусом В. Коллинзом.

Согласно «Трой дейли пресс», «многие налогоплательщики заявляли, что офис инженера представляет собой один из наиболее вопиющих примеров плохого управления в том, что касается превращения государственной должности в частную лавочку, связанную с нынешней администрацией». Мэром в то время был республиканец Элиас Плам Манн. «Дейли пресс» – демократическая газета – обвинила Кэри, который зарабатывал три тысячи долларов в год в городе, в дополнение к своей зарплате в ПИРе, в том, что он чрезмерно раздул штат, раздавая высокооплачиваемые рабочие места друзьям и коллегам, которые уже были перегружены своими обязанностями в колледже, что привело как к расточительным расходам, так и к отставанию в благоустройстве города.

Кроме того, в документе утверждалось, что Кэри и Шнайдер замышляли обойти требование города о том, чтобы на любую работу с доходом более пятидесяти долларов подавались заявки и проводился конкурсный отбор. Они искусственно разбивали их на более мелкие проекты, ни один из которых не превышал пятидесяти долларов. «План прост и может хорошо сработать, но это дерзкое формальное уклонение от намерения, духа и буквы закона, придуманное исключительно для того, чтобы чиновники могли выбирать фаворитов и передавать рабочие места в руки людей, полезных для бюрократической машины и которым можно найти применение за счет города», – утверждала газета.

Одним из таких «фаворитов» был Роберт Т. Кэри, двоюродный брат Эдварда, который получил четыре должности в местной школе за 42,85, 45,50, 49,86 и 49,84 доллара. Другим был Фредерик Шнайдер, брат Генри.

Кэри отработал свой срок до конца, но сообщил мэру Манну, что не заинтересован в повторном назначении, если Манн будет переизбран в 1908 году, сославшись на новый закон, который требовал, чтобы городской инженер сосредоточил все свое внимание на официальной работе, одновременно повысив годовую зарплату с 3000 до 3500 долларов. Тем не менее в дополнение к своей работе в институте он остался на должности сельского инженера в Грин-Айленде, небольшом городке через реку Гудзон от Троя.

В 9:30 утра в понедельник, 6 июля 1908 года, Хейзел была на заднем дворе дома Кэри по адресу: Уитмен-корт, 10, занимаясь домашними делами, когда к ней подошла Мэри Л. Кэри. Хейзел вернулась из поездки накануне поздно вечером, где-то между десятью и одиннадцатью часами.

– Хейзел, у нас скопилось много белья. Мне нужно, чтобы ты озаботилась этим сегодня, – сказала ей миссис Кэри. Это означало бросить в раковину тряпичный мешок, полный грязной одежды, добавить едкую смесь коричневого хозяйственного мыла, крахмала и нашатырного спирта и отстирать одежду на стиральной доске в облаке пара. Работа тяжелая и неприятная. Хейзел не хотела ею заниматься.

Она просто отказалась это делать.

Мэри Кэри, по ее собственному признанию, была озадачена, но не так сильно, как тем, что произошло дальше: Хейзел объявила, что немедленно уходит с работы. Не прошло и часа, как она ушла. В последний раз Мэри видела, как она исчезает вдали с чемоданом и большой коричневой сумкой (некоторые свидетели называют ее сумочкой или хозяйственной сумкой) в руке.

– Не было ни проблем, ни даже мелких неприятностей, – заявила она следователям. – Хейзел ушла, не дав никаких объяснений своего ухода.

Любопытно, подумал О’Брайен. Окружному прокурору уже было известно, что Хейзел отправила свой полностью упакованный чемодан из дома Кэри своим родителям на Четвертую улицу, 400, еще в понедельник днем. Так что, возможно, ее уход не был таким уж внезапным, как ему давали понять.

Хотя Мэри Кэри не сказала ничего, кроме добрых слов о Хейзел – образцовой работнице, равнодушной к ухаживаниям, регулярно посещающей церковь, – ее удивляла способность Хейзел при еженедельной зарплате в 4,50 доллара позволять себе так экстравагантно одеваться и так много путешествовать, включая три поездки в предыдущие шесть месяцев в Нью-Йорк, Бостон и Провиденс, тем более что перед этим она неделю не работала, выздоравливая после болезни на ферме Тейлора в Табортоне.

– Я не могла понять, откуда у Хейзел деньги на эти поездки, – сказала Мэри. – Она с таким энтузиазмом описывала увиденные достопримечательности, что мои подозрения, если я когда-либо их питала, рассеялись сами собой. Теперь я вспоминаю, что Хейзел так и не сказала мне, кто сопровождал ее, кого она навещала, где останавливалась и оплачивала ли она свои расходы.

И все же, добавила Мэри, с другой стороны, ее совсем не удивляло, что Хейзел разгуливала по Восточному побережью всякий раз, когда у нее появлялась такая возможность.

– На самом деле чего-то в этом роде и можно было ожидать от девушки с таким темпераментом, как у Хейзел. Она постоянно стремилась к самосовершенствованию. Она была девушкой более чем умной для человека ее положения.

Покинув Кэри утром 6 июля, Хейзел поехала в трамвае в особняк Джорджа Б. Харрисона на Паулинг-авеню, чтобы навестить Минни Тейлор, свою тетю по материнской линии и, возможно, самого близкого ей человека. Обычно они виделись два или три раза в неделю.

Это была странная пара: прелестная юная Хейзел и ее малообщительная, строгая тетя, на девятнадцать лет старше племянницы. Минни была среднего роста и голубоглазая, как Хейзел, светлые волосы она укладывала на макушке. Но если Хейзел часто хвалили за красоту, то Минни – в очках и длинных юбках из черной тафты – считалась почтенной дамой. Она была надменной, грозной особой, которую юным племянницам и племянникам советовали никогда не обыгрывать в домино или китайские шашки и которая, казалось, знала все обо всех в семье и была убеждена, что есть два способа делать что-то: ее собственный и неправильный.

Родившаяся в 1869 году в Берлине, штат Нью-Йорк, Вильгельмина Тейлор была десятой из одиннадцати оставшихся в живых детей Чарльза и Мэри Тейлор и на семь лет моложе Джулии Дрю. В юности она часто переезжала, подолгу задерживаясь у родственников, которые всегда побаивались ее. Она была ревностно предана семье и всегда ее защищала: когда сестра Джоанна заболела, Минни отправилась в Саратогу, штат Нью-Йорк, чтобы ухаживать за ней, вплоть до смерти Джоанны в 1895 году. Тогда же Минни пыталась помешать вдовцу своей сестры Генри Эрнсту заполучить долю покойной жены от продажи фермы родителей Минни и Джоанны в Ист-Поэстенкилл.

В конце 1880-х Минни работала экономкой в Лансингбурге, деревне в северной части Троя, в отеле «Феникс», популярном среди видных бизнесменов и политиков, особенно республиканцев. К 1897 году она переехала в Гринфилд, штат Массачусетс, чтобы быть поближе к своей старшей сестре Мэри Энн Дэвис, чей муж владел прачечной. Примерно в 1905 году она вернулась в Трой и устроилась на работу к Харрисону, богатому застройщику, адвокату и банкиру.

Отец Харрисона, сам влиятельный человек, владел компанией «Трой мэлиэбл айрон компании», которая, как и Джон Таппер, второй работодатель Хейзел, часто конфликтовала с профсоюзами. Первоначально расположенная на Конгресс-стрит между Четырнадцатой и Пятнадцатой улицами Троя, компания переехала в Колони на рубеже двадцатого века после споров с профсоюзами, в том числе печально известного столкновения в 1883 году, в ходе которого сотрудники детективного агентства Пинкертона стреляли в бастующих рабочих. Как и каждый видный республиканец в Трое, он принадлежал ко всем правильным клубам, включая Pafraets Dael (голландский термин, интерпретируемый некоторыми историками как «рай для ленивых»), лодочный клуб «Лауреат» и гольф-клуб «Острова», и (как и Таппер, и Томас Хислоп) был офицером Гражданского корпуса Троя и служил на передовой во время испано-американской войны.

Минни, как и Хейзел, вращалась на задворках элитных кругов. Она была последним членом семьи, который видел девушку живой. О’Брайен пришел к убеждению, что если и есть кто-то, кроме убийцы, кто знал правду об обстоятельствах, приведших к кончине Хейзел, то это должна была быть тетя Минни.

Поздно утром в понедельник, 13 июля, окружной детектив Дункан Кей вернулся с Минни Тейлор в здание суда, к Джарвису О’Брайену, для допроса. Они усадили ее на деревянный стул и предложили стакан воды, который женщина приняла. Она изящно отпила из него и поставила стакан на подставку на деревянном столе О’Брайена. Окружной прокурор внимательно всматривался в лицо женщины, на котором, казалось, застыло нечто среднее между угрюмостью и гримасой недовольства, и решил действовать осторожно.

– Насколько мы понимаем, – сказал он, – вы были со своей племянницей 4 июля в Трое, и затем вы снова увидели ее утром в понедельник, 6 июля.

Минни помолчала, собираясь с мыслями.

– Да, – сказала она. – Верно по обоим пунктам.

– Может быть, вы могли бы поделиться с нами некоторыми подробностями этих событий? – предложил О’Брайен.

– Примерно в 10:30 утра 6 июля, – начала Минни, – Хейзел неожиданно появилась на пороге дома Харрисонов. С собой у нее был светло-коричневый чемодан с монограммой на ручке с ее инициалами Х.А.Д. и мягкая коричневая сумка.

– Почему она пришла? – спросил О’Брайен.

– У нее осталось кое-что из моей одежды с выходных, и она решила ее занести. Больше ничего.

– С 4 июля?

– Верно, – подтвердила Минни.

– Я не понимаю вас, мисс Тейлор, – сказал Кей. – Вы сопровождали Хейзел в ее поездке на озеро Джордж в праздничные выходные?

– На озеро, но не Джордж, – сказала Минни. – Скенектади.

О’Брайен и Кей обменялись взглядами. Разве Мэри Шумейкер, портниха, не сказала, что Хейзел ждала у себя дома новую блузку до 23:00 3 июля, потому что на следующий день она уезжала на озеро Джордж?

– Судя по тому, что нам сказали, она планировала поездку на озеро Джордж и была очень этим взволнована.

– Чистая правда, – сказала Минни. – Она хотела, чтобы я поехала с ней на озеро Джордж 4 июля, но в праздничные дни поезда всегда переполнены. Поэтому Хейзел отказалась от этой поездки, и вместо этого мы отправились в Скенектади.

– Понятно. – О’Брайен немного помолчал, прежде чем продолжить. – Расскажите нам о выходных. Мы были бы вам очень признательны, если бы вы ничего не упустили, даже если что-то покажется вам незначительным.

– Не торопитесь, – добавил Кей. – Мы никуда не спешим.

По словам Минни, утром в субботу, 4 июля, Хейзел пришла в дом Харрисонов, полагая, что они с тетей собираются отправиться в ночную поездку на озеро Джордж. Хейзел уже давно и с нетерпением ждала этого случая. Минни собралась налегке, после чего предложила им сложить все вещи в чемодан Хейзел. Минни тайком провела инвентаризацию того, что взяла племянница: ночная рубашка, кимоно, золотой медальон в форме сердечка, черная сумочка, шелковое нижнее белье и несколько новых блузок в дополнение к различным туалетным принадлежностям.

После того как Минни отговорила Хейзел ехать на озеро Джордж, они составили альтернативные планы: посетить парад в честь Дня независимости в Трое, затем сесть в трамвай до Скенектади, переночевать у родственников и вернуться на следующий день.

По дороге на парад они заглянули к брату Хейзел Джозефу и его жене Еве, чтобы сдать чемодан. Им удалось коротко поговорить с Евой, но не с Джозефом, который, хотя и был в то время дома, не предпринял никаких усилий, чтобы поздороваться с сестрой или тетей.

Парад местной и приезжей полиции и членов клуба «Лоси» (возглавляемого Томасом Хислопом, первым работодателем Хейзел) начался в десять часов утра. После этого Минни и Хейзел отправились в парк Ренсселер в Лансингбурге, где прогуливались по ярмарочной площади. Парк был переполнен – около сорока тысяч человек, многие в нарядных одеждах, прошли через ворота на празднование. Автомобили всех марок и цветов стояли в боевом порядке на траве. В парке было почти невыносимо шумно от живой музыки, взрывов фейерверков, грома пушек и треска винтовок во время разыгранного боя.

– Вы рассказываете просто великолепно, мисс Тейлор, – сказал О’Брайен. – Пожалуйста, продолжайте.

– Было тепло и многолюдно, – продолжала она, – поэтому мы некоторое время томились в роще в средней части парка. Потом небо нахмурилось, поговаривали о дожде, но, слава богу, он так и не пошел.

– Как долго вы там оставались? – спросил О’Брайен.

– Мы пробыли там довольно долго и ушли часов в пять, плюс-минус.

– Вы кого-нибудь встретили? Говорили с кем-нибудь?

– Что вы имеете в виду? – резко спросила Минни. – Конечно же, мы здоровались с людьми кивками, но разговоров ни с кем не вели.

– Совсем ни с кем? – спросил Кей.

– Я только что сказала вам – «нет», разве не так? – ответила Минни.

Кей не смог удержаться от ухмылки.

– Мисс Тейлор, ваш шурин говорит, что столкнулся с вами и Хейзел на улице 4 июля, – сказал О’Брайен. – Это так?

– Правильно, на Франклин-сквер.

– Вы с Хейзел разговаривали с ним?

– С ним мне не о чем говорить.

Примерно через час, незадолго до начала парада на закате, Минни и Хейзел вернулись в дом Джозефа и Евы за чемоданом. Затем, как и планировалось, они сели в трамвай до Скенектади. Ту ночь и большую часть следующего дня они провели на Перл-стрит, 4, в четырехкомнатном доме двоюродной сестры Хейзел по материнской линии (и племянницы Минни), двадцатисемилетней Энни Беккер Вайнманн, которая жила там со своим мужем Джоном, тремя детьми и восемнадцатилетней сестрой Энни, Эттой Беккер. Энни и Этта были особенно близки с Хейзел: их мать, Элиза Тейлор Беккер, скончавшаяся в 1895 году, была старшей сестрой Минни Тейлор и Джулии Дрю.

Получив удовольствие от поездки, Минни и Хейзел покинули Скенектади примерно в 21:00 в воскресенье и вернулись в Трой примерно через полтора часа. Там они сели в трамвай от Берман-парка (рассказ впоследствии подтвердил кондуктор Рой Бошан, который работал в ту ночь). Хейзел вышла первой на остановке «Уитмен-корт» между десятью и одиннадцатью, Минни доехала до дома Харрисонов.

– Произошло ли что-нибудь необычное в Скенектади? – спросил О’Брайен. – Вы встречались с кем-нибудь, кроме родных?

– Нет, ни с кем, – твердо ответила Минни.

– В каком настроении была Хейзел?

– Веселая, как всегда.

– Разве она не разочаровалась из-за неудавшейся поездки на озеро Джордж? – спросил Кей. – И почему она так стремилась туда в первую очередь?

Минни ответила, что понятия не имеет.

– Хорошо, – сказал О’Брайен. – Расскажите нам об утре понедельника, шестого. Она неожиданно появляется у вашей двери, и что потом?

– Так оно и было, – подтвердила Минни. – Она пробыла всего несколько минут, а потом ушла.

– Она сказала что-нибудь еще? Например, куда она направляется? – подсказал Кей.

– Сказала, что собирается провести день в Уотервлите. Потом вышла и пошла по улице. Я сама видела – в том самом направлении.

– А что такого в Уотервлите? Почему именно туда? – не отставал О’Брайен.

– Там у Хейзел пара знакомых девушек.

Кей записала имена двух женщин.

– Она упоминала о том, что уволилась с работы? – спросил О’Брайен.

Минни посмотрела на него с удивлением.

– Хейзел ничего мне об этом не говорила. Что навело вас на эту мысль?

– Так вы не знали, что она ушла от Кэри? – уточнил Кей.

– Я же сказала, что нет, – ответила Минни. – Но когда я пошла навестить Джулию пару дней спустя – кажется, в тот четверг, – я услышала, что Хейзел отправила домой вещи. Я поняла, что у нее на работе что-то случилось, – сказала Минни и замолчала.

– Понятно, – сказал О’Брайен. – Позвольте мне задать вам прямой вопрос, мисс Тейлор. Можете ли вы придумать хоть какую-нибудь причину, из-за которой у Хейзел могли быть неприятности? Зачем кому-то понадобилось убивать ее?

– Боже мой, нет, – сказала Минни. – Такая милая девушка, у нее не было врагов. То, что с ней случилось, ужасная трагедия.

– Так оно и есть, – согласился окружной прокурор.

– Мы так понимаем, что ваша племянница жила и работала в Трое. У вас есть какие-нибудь мысли насчет того, почему она оказалась в лесу Сэнд-Лейк? – вмешался Кей, который был гораздо меньше заинтересован в том, чтобы соблюдать приличия в разговоре с капризной женщиной.

– Возможно, она отправилась туда навестить моего брата Уилла. Он живет неподалеку от пруда. Хотя я не могу себе представить, зачем кому-то понадобилось его навещать.

О’Брайен и Кей на мгновение пришли в замешательство. Ее брат? Как могли Джон и Джулия Дрю не упомянуть родственника, живущего рядом с местом преступления?

По мере того как вопросы продолжались, терпение Минни иссякало. Чем больше О’Брайен и Кей настаивали на подробностях личной жизни Хейзел, тем с большей неохотой отвечала Минни. Она отказалась даже назвать имена кого-либо из друзей Хейзел, кроме двух женщин в Уотервлите, настаивая на том, что они не могли иметь никакого отношения к преступлению.

– Вы говорите, что часто видели свою племянницу, в среднем три раза в неделю?

– Да, я именно так и сказала, – подтвердила Минни.

– И в последний раз вы видели ее утром 6 июля, за шесть дней до того, как ее тело было опознано?

– У вас есть вопрос, на который я еще не ответила?

Да, есть, подумал О’Брайен. Почему, ради всего святого, вы не сообщили о ее исчезновении? Он жестом велел Кею проводить женщину из здания суда, и, наблюдая, как они уходят, подумал, что Минни Тейлор обязательно вернется в эту самую комнату – возможно, не один раз. Какой бы неприятной ни казалась эта перспектива, он еще не закончил с ней.

На выходе из здания суда на Минни набросилась толпа репортеров, которые засыпали ее вопросами.

– Она была хорошей девочкой, – огрызнулась Минни. – Я не скажу вам, кто ее друзья, потому что это может доставить неприятности многим девушкам. В любом случае это не ваше дело.

О’Брайен, слышавший этот разговор, счел комментарий озадачивающим. Почему обнародование имен друзей Хейзел может навлечь на них неприятности?

Он отложил этот вопрос на другой день.

Добралась ли Хейзел до Уотервлита в понедельник, 6 июля, как намекала Минни?

Согласно большинству сообщений прессы, ответ был отрицательным. Следователи разыскали Сару Моран и Иду Роу, двух ее подруг, которые жили в Уотервлите (бывший Западный Трой), суровом и мрачном фабричном городке за рекой Гудзон.

Обе женщины, которые познакомились с Хейзел прошлым летом в пансионе Блай на Планк-роуд в Поэстенкилле, сказали, что не ждали Хейзел 6 июля и не видели ее больше месяца.

Однако издание «Бингемтон пресс энд лидер» от 14 июля утверждало, что Хейзел провела вторую половину дня 6 июля в доме Амелии Хантли на Третьей авеню, 383, а затем уехала, не сообщив о пункте назначении.

Два дня спустя «Олбани таймс юнион» сообщила, что какой-то мужчина из Уотервлита сказал Джону Дрю, что видел Хейзел в городе ночью в понедельник, 6 июля. По словам Джона Дрю, этот человек, личность которого никогда не раскрывалась публично, написал свое имя на карточке, которую Дрю передал Дункану Кею. Кей утверждал, что прочесал Уотервлит в поисках незнакомца, но либо так и не нашел его, либо вообще отказался от зацепки, либо решил по неизвестным причинам не делиться тем, что обнаружил, потому что больше из этого ничего не вышло – хотя Джон Дрю до конца верил, что это правда.

– Лучше ищите в Уотервлите, – сказал он репортеру «Ивнинг уорлд». – Зачем-то же она поехала туда в понедельник вечером.

В интервью репортеру Уильяму М. Клеменсу в журнале «Трайс-э-уик уорлд» 22 июля Амелия Хантли сказала, что Хейзел навестила ее «всего несколько недель назад и была счастлива и довольна, и я уверена, что ее совершенно ничто не тяготило». К сожалению, Клеменс так и не сообщил своим читателям точную дату.

В конце концов следователи убедились, что Хейзел не была в Уотервлите 6 июля. Это означало, что она либо резко изменила планы, либо солгала своей тете. Или что яростно защищавшая племянницу Минни Тейлор лгала О’Брайену и Кею.

Допрос Минни Тейлор был мучительным, но не бесплодным. Ей было что рассказать, больше, чем любому из родителей, и она оставила следователям несколько заманчивых ниточек для расследования. Теперь им предстояло допросить двоюродных братьев Хейзел в Скенектади, с которыми она, по-видимому, провела ночь 4 июля и большую часть следующего дня. Смогут ли они добавить что-нибудь к тому, что уже поведала Минни?

Еще более многообещающим представлялся тот факт, что старший брат Джулии, Уильям, владел фермерским домом в Табортоне, менее чем в полутора километрах от пруда, где было найдено тело Хейзел. Может быть, как сказала Минни, Хейзел направлялась к нему?

О’Брайену и Кею придется вернуться в Сэнд-Лейк, чтобы поговорить с Уильямом Тейлором. Судя по их предыдущему общению с местными жителями у пруда, эта перспектива отнюдь их не прельщала. Чужаки из Троя, они были изгоями в этом районе, и это обстоятельство не помогло бы делу, если бы люди на горе Табортон начали думать, что они пытаются повесить убийство на одного из местных.

Как раз в тот момент, когда О’Брайен собирался покинуть офис, чтобы отправиться за город, ему срочно позвонил из Сэнд-Лейк Гарри Фейрвезер, один из врачей, присутствовавших при вскрытии. Не зная, что окружной прокурор собирается отправиться туда сам, Фейрвезер умолял его немедленно прибыть в Сэнд-Лейк.

– Гарри, что все это значит? – сказал О’Брайен. – Я направляюсь туда прямо сейчас, чтобы встретиться с ее дядей.

– Джарвис, здесь у меня паренек! Я только что с ним поболтал. Он говорит, что видел Хейзел возле этого пруда около недели назад. И она разгуливала там с самым беззаботным видом.

Ранним вечером во вторник, 7 июля, спускаясь с горы Табортон на окраине Сэнд-Лейка, Рудольф Гандрум заметил неясную фигуру, машущую ему с дороги. Одетый в свою обычную белую рубашку без воротника и джинсы с подтяжками, Гандрум сделал еще один глоток крепкого сидра, а затем спрятал кувшин под сиденье в своем экипаже. Он ехал в город, чтобы забрать друзей из Троя на конечной остановке трамвая и отправиться на рыбалку с остановкой по пути в отеле Харриса – пропустить по паре (или чуть больше) стаканчиков. Очертания фигуры на дороге постепенно обретали форму, и он узнал ухмыляющуюся физиономию Фрэнка Смита, одного из своих соседей на горе. Смит, которому исполнилось всего семнадцать, был на добрых восемнадцать лет моложе Руди. Он не отличался сообразительностью и мог немного раздражать, но парнишка он был неплохой, и это означало, что у Руди появился кто-то, кроме его лошади, с кем можно было немного потрепаться.

– Эй, Фрэнк, ты что задумал… что-нибудь нехорошее?

– Ха-ха-ха, нет, нет, нет… Очень смешно, Руди. Ты в город?

– Запрыгивай, приятель, – сказал Гандрум, радушно предлагая мальчишке отхлебнуть из своего кувшина.

Они болтали о своем, пока экипаж с грохотом спускался с горы Табортон, а солнце над головой постепенно исчезало в душном вечернем небе. Они проехали мимо фермы Конрада Тила и миновали поворот на дорогу, ведущую к дому Уилла Тейлора. Недалеко от поворота дороги, известной среди местных жителей как Лощина, они увидели направляющуюся к ним фигуру.

Прищурившись в надвигающихся сумерках, Гандрум увидел, что это не очередной местный фермер. Скорее красивая молодая женщина, экстравагантно одетая – как будто спешила на бал в губернаторский особняк, – поднималась по холмистому склону.

– Эй, Фрэнк, – сказал Гандрум, медленно поворачиваясь к своему спутнику. Но парнишка, казалось, не слышал его и, словно завороженный, смотрел вперед, на девушку.

– Да это же старшая дочка старика Дрю, – пробормотал Смит.

Руди помнил Дрю, которые жили в Табортоне несколько лет назад, но не эту девушку. Она небрежно и уверенно шагнула вперед, размахивая богато украшенной черной шляпой, коротко улыбнулась Руди и встретилась взглядом с юношей.

– Привет, Фрэнк.

– Привет, Хейзел.

После этой короткой встречи Смит и Гандрум продолжили путь вниз с горы. Руди взглянул направо, отметив, что его спутник все еще выглядит ошеломленным. С другой стороны, ничего особенного в этом не было. Он бросил последний взгляд через плечо на хорошенькую молодую девушку, которая, похоже, направлялась по тропинке к дому Уилла Тейлора, а затем снова повернулся к Смиту.

– Ты там в порядке, Фрэнк? Среди тех, кто работает у Браунов, таких нет, да? – поддразнил Гандрум. – Вот что я тебе скажу, приятель. Тебе не помешало бы выпить. Первый раунд у Харриса за мой счет.

Так, вполне безобидно, начинался вечер 7 июля 1908 года, но в конце концов он запомнился обоим навсегда.

Для Джарвиса О’Брайена и его команды следователей события с 13 по 15 июля развивались с головокружительной скоростью, и к тому времени, когда пыль улеглась, появились три главных подозреваемых.

Уильям Тейлор, угрюмый пятидесятичетырехлетний дядя Хейзел, о котором в городе говорили как о капризном старике и который однажды пытался покончить с собой. Фрэнк Смит, семнадцатилетний фермер, которого соседи высмеивали как слабоумного тупицу, и, по-видимому, одержимый Хейзел. И Рудольф Гандрум, тридцатипятилетний угольщик, известный на горе в основном своими пьяными выходками.

Округ Ренсселер объявил награду в тысячу долларов за поимку убийцы Хейзел, и газеты требовали арестов.

«Ивнинг джорнал» из Уилмингтона, штат Делавэр, опубликовала заметку на первой полосе:

«Здесь чувствуется величайшее возмущение, и в случае ожидаемых арестов сегодня будут приняты все меры предосторожности, чтобы избежать линчевания, о котором открыто говорили десятки людей, посетивших маленький домик на Четвертой улице, где отец и мать девушки почти обезумели от горя», – говорилось в заметке.

И Трой, и городок Сэнд-Лейк будто пропитались странным духом безумия и рвения. Сотни туристов ежедневно посещали место преступления, выщипывая рогозы в качестве сувениров из «болотистых, водянистых пустошей, где было найдено тело молодой женщины», как выразилась нью-йоркская «Ивнинг телеграм».

В разгар этой цирковой атмосферы, во второй половине дня во вторник, 14 июля – ровно через неделю после того, как ее видели в последний раз, – Хейзел Дрю была без лишнего шума похоронена на кладбище в Поэстенкилле, где ее жизнь началась всего двадцать лет назад. Преподобный Дж. Х. Э. Рикард из методистской церкви на Третьей улице, где Хейзел посещала службы в Трое, руководил тем, что в прессе было описано как «сильная электрическая буря», в результате которой промокшими оказались около десяти скорбящих на малолюдной церемонии. Быстро ухудшающееся состояние тела вынудило семью спешно готовиться к похоронам. Украшенный розами гроб опустили в землю. Первоначально семья планировала похоронить Хейзел на кладбище Маунт-Ида в Трое, но в последний момент передумала, выбрав вместо этого кладбище Бруксайд в Барбервилле. Одно из многих несоответствий в жизни и смерти Хейзел Дрю заключается в том, что в свидетельстве о смерти неверно указано место ее упокоения.

Минни Тейлор была безутешна. Кто-то слышал, как она сказала: «Если бы я только могла плакать. Слезы не придут облегчить мое горе». В какой-то момент она упала на носилки, и ее пришлось приводить в чувство с помощью таблеток. Уильям Тейлор присутствовал на панихиде в начале дня в морге братьев Ларкин, но пропустил похороны (он утверждал, что даже не знал об изменении, пока журналисты не сообщили ему). Когда он выходил, газетный репортер крикнул ему:

– Как вы думаете, что случилось с Хейзел?

– Ну, – бесстрастно ответил Тейлор, – я думаю, что ее подстерегли и прикончили.

Днем ранее, вечером 13 июля, окружной прокурор Джарвис О’Брайен и детектив Дункан Кей вернулись в Сэнд-Лейк по извилистой дороге, петлявшей по склонам горы Табортон. Кей указал О’Брайену на поворот перед прудом, где было найдено тело, и вскоре они уже шагали к фермерскому дому Уильяма Тейлора. После трех сильных ударов дверь распахнулась, и детективов приветствовал мужчина с глазами-бусинками на небольшом лице, увенчанном взъерошенными волосами, которые частично скрывали залысины.

– Какого черта вам нужно? – спросил он.

Дядя Хейзел, Уильям Тейлор, жил в фермерском доме за Поворотом Тейлора, как называли это место соседи, примерно в четырехстах метрах от Тилз-Понд. Это был угрюмый, сварливый человек, у которого, казалось, вошло в привычку отталкивать каждого, с кем он вступал в контакт. С семьей он ссорился, соседи предпочитали вообще избегать его. Либби Совальски, шестидесятилетняя вдова, отвергла его предложение руки и сердца годом ранее: он неожиданно пришел к ней домой, в спешке задал вопрос и, получив отказ, извинился и ушел. Его собственной матери жить с ним было так неприятно, что в конце концов она ушла и переехала к одной из своих дочерей.

Уильям был вторым из одиннадцати детей Чарльза и Мэри Энн Тейлор. Его называли «здоровенным», хотя, как и большинство фермеров, он ссутулился и поник за годы тяжелого труда на ферме в Табортоне, где прожил последние восемнадцать лет. Тейлор боролся с тяжелыми приступами депрессии и после смерти своей первой жены, Эмилии Поллак, в 1903 году, в возрасте пятидесяти девяти лет, попытался покончить жизнь самоубийством, перерезав артерии на запястьях.

Горе и страдания, казалось, преследовали Уильяма Тейлора повсюду.

Потребовав предъявить документы, удостоверяющие личность, Тейлор позволил детективам войти, и теперь они неловко ерзали на стульях, разглядывая дом и этого странного мрачного мужчину.

– Мистер Тейлор, я полагаю, вы знаете, зачем мы пришли сюда. Нам нужно поговорить с вами, – начал О’Брайен. – Спросить вас о вашей племяннице. В частности, когда вы видели ее в последний раз.

– Да уже давненько… Прошлой зимой это было, – сказал Тейлор.

– Значит, вы не видели ее на прошлой неделе? – вмешался Кей.

– Прошлой зимой, я сказал.

– Вы знаете, что Хейзел была здесь седьмого июля? – спросил Кей.

– Конечно, знаю.

Кей и О’Брайен ждали, что Тейлор уточнит. Последовало неловкое молчание.

– Ну и что? – наконец подсказал Кей.

– Молодой Фрэнк Смит болтал по всей округе о том, что видел ее в тот вечер у пруда.

Фрэнк Смит и был тем самым пареньком, по поводу которого так срочно звонил доктор Фейрвезер. О’Брайен заверил его, что разыщет Смита сразу после того, как они закончат беседу.

– Мне сказали, что он даже спрашивал о ней Ричмондов.

– Кто это? – спросил Кей.

– Пара, что живет здесь со мной на ферме, работают вдвоем за одного.

– И вы не расспрашивали о Хейзел, даже услышав, что Фрэнк Смит ее видел? Даже после того, как тело вытащили из пруда? – спросил О’Брайен.

– Мало ли что там сказал Фрэнк Смит. Этому просто нельзя придавать значение. У парня свои проблемы.

– Что вы сделали, когда услышали о теле, мистер Тейлор? – спросил Кей.

– Ну, я поехал в город, – сказал он. – В отель Крейпа.

– Крейпа? А почему именно туда?

– Мне нужно было побриться, – ответил Тейлор.

– Значит, до вас дошли слухи о том, что ваша племянница была здесь и что в озере найден труп женщины, и вы отправились в город побриться? – спросил О’Брайен, стараясь не выдать удивления.

– Верно.

– Но разве все вокруг не говорили о теле в пруду? – спросил Кей.

– Конечно, говорили.

И даже тогда Тейлор не выдал ни намека на эмоции. Что происходит в голове у этого человека? О’Брайен не мог его понять.

– Вы знаете, что у Крейпа, там, внизу, есть телефон? – спросил Кей.

– Конечно, знаю.

– И вам не пришло в голову позвонить сестре? Быть может, рассказать ей о том, что вы слышали?

– Нет, об этом я и не думал. Не хочу вмешиваться в дела, которые меня не касаются.

– Хорошо, мистер Тейлор. Итак, чтобы внести ясность, вы не ожидали Хейзел здесь 7 июля, и вы не видели ее в тот день. Это так, сэр? – спросил окружной прокурор.

– Разве я не ясно выразился? Я не видел ее с зимы.

Тейлор был человеком молчаливым, неприятным – может, он даже потел сосульками, кто ж знает, – но было в его ответах нечто такое, что наводило на мысль: эта странность, эта отчужденность есть скорее следствие замкнутости, изолированности и зацикленности на себе, чем обмана. Хотя он, конечно, не выглядел ни расстроенным, ни убитым горем из-за смерти племянницы и, похоже, ничуть не раскаивался в том, что не обратил внимания на бред Фрэнка Смита или даже не поинтересовался тем, кто мог быть виновен в смерти Хейзел.

– Может, мы поговорим с Ричмондами? – предложил О’Брайен.

– Если хотите, валяйте, – пожал плечами Тейлор. – Меня это не касается.

Фрэнк и Фредерика Ричмонд рассказали следователям, что столкнулись со Смитом на конечной остановке Аверилл-Парк около девяти часов вечера 7 июля. Смит сказал паре, что видел Хейзел на Табортон-роуд ранее вечером и полагал, что она направлялась на ферму Тейлора.

Когда Ричмонды спросили Тейлора об этом на следующее утро, он сказал им, что Хейзел не ждали и она так и не появилась.

О’Брайен и Кей знали, что им нужно делать дальше: найти Фрэнка Смита.

Фрэнк Смит и Руди Гандрум, несомненно, столкнулись с Хейзел 7 июля. Кроме убийцы, они, скорее всего, были последними людьми, кто видел ее живой. Смит знал эту девушку и, по мнению жителей деревни, питал к ней нездоровое влечение. По словам Тейлора, паренек появлялся на его ферме без предупреждения и спрашивал, там ли она. Он часто говорил о ней, и кто-то слышал, как он назвал ее самой красивой девушкой в этой части страны. Смит познакомился с Хейзел много лет назад на ферме Тейлора, ее представил Джон Дрю. Он встретил ее во второй раз, когда проходил через ферму по дороге на охоту. Их последняя встреча – до 7 июля – произошла прошлой зимой, во время двухчасового визита в дом Тейлора. Уильям Тейлор, Джозеф и Ева Дрю – все были там, вместе с Хейзел, которая сидела на стуле и читала. В типичной для Смита манере позже он рассказал другую версию этой истории, в которой они с Хейзел играли в карты.

Руди Гандрум, с другой стороны, никогда не встречался с Хейзел Дрю. Его можно назвать жертвой дьявольской удачи – он оказался не в том месте не в то время. И в течение следующих нескольких недель никто не позволял ему забыть об этом.

Родившийся в Олбани в семье немецких иммигрантов, Руди был угольщиком, курил трубку, носил подтяжки и жил со своей женой Каролиной «Кэрри» Вильгельминой Карл в фермерском доме на Дилижанс-роуд, примерно в пяти километрах от пруда Тилз-Понд, если подниматься по Табортон-роуд. У Гандрумов было пятеро детей, втиснутых в две спальни в домишке с печной трубой, но без водопровода и канализации. Дети Руди старались держаться подальше от старика всякий раз, когда он злоупотреблял спиртным: однажды он проделал пару дырок в полу своим дробовиком, потому что ему не понравилось, как дочь почистила оружие. Но пребывая в хорошем настроении, он позволял детям забираться к нему на колени и нажимать на спусковой крючок дробовика.

Единственное, что Руди любил больше, чем дробовик, был крепкий сидр. Многие из его разгульных ночей заканчивались тем, что содержателю салуна приходилось тащить упившегося до бессознательного состояния клиента в повозку и гнать лошадь, надеясь, что пара найдет дорогу домой. Времени для пития хватало. Приготовление древесного угля – работа утомительная и тяжелая, включающая в себя рубку дров, перетаскивание их в яму, стены которой обмазаны глиной, укладку и, наконец, многочасовое бдение, чтобы держать огонь под контролем. «Вот яма горит!» – говорили люди в городе всякий раз, когда замечали огонь на горе.

Костры могли тлеть в течение двух-трех недель, если яма была достаточно большой, и ожидание переносилось легче с кувшином крепкого сидра и тарелкой «картошки Руди» – тертой и обжаренной с солью, перцем и беконом на чугунной сковороде – под рукой.

Вечером 7 июля Руди Гандрум отправился в Аверилл-Парк, чтобы забрать пару друзей, и при этом невольно сыграл свою роль в одной из самых загадочных тайн Сэнд-Лейка.

Хотя Смит и Гандрум, возможно, были последними, кто видел Хейзел Дрю живой в тот роковой вечер 7 июля, они были не единственными.

В субботу, 18 июля – через неделю после обнаружения тела, – Генри Роллман и его жена Шарлотта с Беарс-Хед-роуд заявили, что они, возможно, тоже видели Хейзел на Табортон-роуд 7 июля, когда ехали с горы в город.

По мере того, как расследование шло своим чередом, другие очевидцы, бывшие на Табортон-роуд 7 июля, постепенно выходили из тени, чтобы рассказать свои истории. Наконец О’Брайен и его детективы смогли собрать воедино довольно полную и достоверную картину событий, которые разворачивались на горе той ночью – в последние часы жизни Хейзел Дрю – и в последующие дни.

18:00. Руди Гандрум смотрит на часы – времени вполне достаточно, чтобы добраться до станции Аверилл-Парк и забрать из Троя своих приятелей, которые едут в Сэнд-Лейк на рыбалку. Он запрягает повозку и начинает спускаться с горы. Вечер теплый. Руди смотрит на небо: днем шел дождь и гремел гром, и все еще пасмурно, но, если повезет, дождь прекратится.

18:50. Фрэнк Смит, разгоряченный и уставший после тяжелого рабочего дня на ферме, останавливается у дома Браунов – поболтать с двумя дочерями хозяина, но не застает девушек, так как они ушли погулять.

19:00. Роллманы сворачивают на Табортон-роуд неподалеку от Тилз-Понд, где замечают симпатичную молодую женщину, соответствующую описанию Хейзел, срывающую малину с куста на обочине дороги, в месте, известном как «Два Каштана». Они находятся примерно в четырехстах метрах к западу от участка дороги, известного как «Лощина» или, как ее называли между собой местные, «Ссаная Лощина», потому что обитатели Табортона – народ грубый, неотесанный – часто останавливались там, чтобы облегчиться после ночной попойки в Аверилл-Парке (как и их лошади).

Шарлотта Роллман восхищается гардеробом девушки, особенно ее шляпой: большой и черной, украшенной черным плюмажем. Ей бы тоже хотелось иметь такую.

– Какая хорошенькая девушка! – говорит она мужу.

– Да, и глупо идти по этой дороге одной в такое позднее время, – отвечает Генри. – Она сильно рискует, учитывая, сколько туристов и угольщиков проезжает по этой дороге.

Миновав «Два Каштана», Шарлотта оглядывается и видит, что девушка все еще стоит на том самом месте, где была, когда они проезжали мимо нее.

– Господи, похоже, ягоды пришлись ей по вкусу, – говорит она.

19:05. Проходит несколько минут. Роллманы продолжают спускаться с горы и неподалеку от отеля Крейпа встречают Джулию и Генри Раймиллера, которые едут в противоположном направлении.

– Мы уезжали из деревни во вторник вечером, – позже рассказал следователям Генри Раймиллер, – и проехали мимо мистера и миссис Роллман, которые въезжали в город всего в нескольких шагах от отеля, но потом, на дороге, никакой девушки мы не видели.

Сразу за Раймиллерами следует Мари Йибауэр, тоже направляющаяся в гору. Над прудом она встречает Смита и Гандрума, но не видит девушку.

19:10. Раймиллеры проезжают мимо каштанов. В этот временной промежуток, примерно в десять минут, Хейзел Дрю исчезает из поля зрения.

19:11. Фрэнк Смит, мечтающий о холодном пиве, отправляется пешком вниз – по дороге в город.

19:15. Раймиллеры проезжают «Лощину».

19:20. Фрэнк Смит приглашает Руди Гандрума прокатиться.

19:22. Руди и Фрэнк проезжают мимо Раймиллеров на углу 43-го и 66-го маршрутов и Табортон-роуд.

19:30. Фрэнк и Руди достигают «Лощины», примерно в пятистах метрах от пруда. Они замечают молодую женщину, лениво бредущую к ним по левой стороне дороги. Она одна, в руке, затянутой в перчатку, нет ничего, кроме соломенной шляпы с черной отделкой и перьями. Ни чемодана, ни коричневой сумочки, которые она имела при себе, уходя из дома, где работала Минни Тейлор, при ней больше нет.

Это первое появление Хейзел за тридцать минут, что прошли с тех пор, как Роллманы заметили ее у каштанов.

20:00. Смит и Гандрум приезжают в отель Харриса выпить пару кружек пива. Гандрум покидает Смита, чтобы забрать своих друзей.

20:13. Уильям Тейлор сидит у себя на крыльце, коротая время в своем любимом кресле-качалке с трубкой в руке.

20:15. Фрэнк и Фредерика Ричмонд покидают ферму Тейлора, чтобы высадить брата Фрэнка Гарри из Лансингбурга, штат Нью-Йорк, на станции Аверилл-Парк. И снова никаких признаков Хейзел.

20:30. Ричмонды проезжают «Лощину».

21:00. Уильям Тейлор отходит ко сну – по крайней мере, так он говорит. Ричмонды прибывают на станцию Аверилл-Парк. Ожидая вместе с женой и братом стриткар в Трой, Фрэнк Ричмонд замечает, что кто-то смотрит на них через щель в окне станции. Он резко встает и выходит в летнюю ночь, чтобы потребовать объяснений. На улице к нему быстро подходит Фрэнк Смит, только что сидевший на корточках у окна. Ричмонд не знает, что делать: успокоиться, потому что за ними подглядывал Фрэнк, или, наоборот, тревожиться из-за его странного поведения. Прежде чем он успевает сказать хоть слово соседу-подростку, Смит обрушивает на него шквал вопросов.

– У вас дома сегодня были гости, да? – взволнованно бормочет он.

– Что ты имеешь в виду? – задает встречный вопрос Ричмонд.

– Я только что встретил дочь Джона Дрю на дороге, и она спросила, дома ли Уилл, – говорит Смит. – Он ведь дома, да? Я ей так и сказал.

– Уилл никаких гостей не ожидал, насколько мне известно. С его племянницей я не знаком, но по дороге сюда мы никого не встретили.

Смит выглядит озадаченным. С другой стороны, он всегда выглядит озадаченным.

21:15. Ричмонды прощаются с Гарри и отправляются в Табортон. По дороге домой они никого не встречают, кроме нескольких торговцев древесным углем, тоже поднимающихся в гору.

Когда позже его спросили, мог ли один из этих угольщиков совершить убийство, Фрэнк Ричмонд ответил: «По дороге домой угольщики не способны ни на что, кроме как спать».

22:00–23:00. Ричмонды возвращаются на ферму Тейлора. Они ищут Тейлора, чтобы посвятить его в свой разговор с Фрэнком Смитом. Позже О’Брайен спросил, разговаривал ли он с Тейлором по возвращении той ночью, и Ричмонд ответил: «Я не видел его до следующего утра».

– Где он был в ту ночь? – спросил О’Брайен.

– Полагаю, спал. Я не знаю.

На следующее утро за завтраком Фрэнк Ричмонд рассказывает Тейлору об их встрече со Смитом.

– Я слышал, Хейзел Дрю здесь, наверху, – говорит он.

Вид у Тейлора смущенный.

– Если она здесь, наверху, я ее не видел, – отвечает он.

Следующие пару дней Смит расспрашивает соседей, не видел ли кто-нибудь Хейзел Дрю. Положительных ответов нет.

Менее чем через неделю, 11 июля, когда мертвую Хейзел обнаруживают в пруду Тила, Фрэнк Смит оказывается там, чтобы помочь извлечь тело. Одежда на ней та же, что была в тот вечер, когда они с Гандрумом видели ее в последний раз менее чем в четверти мили от пруда. Тем не менее он ничего не говорит детективам, с которыми разговаривает, о каких-либо подозрениях насчет того, что жертва – Хейзел. Утром в воскресенье, 12 июля, Смит говорит своим родителям, что, по его мнению, жертва – Хейзел Дрю. В это время ее личность еще не подтверждена семьей и информация не появилась в газетах.

Отец Фрэнка, Джон, посещает ферму Тейлора, чтобы сообщить новость Уильяму, но Тейлор даже не утруждает себя тем, чтобы сказать сестре, что ее старшая дочь, возможно, мертва.

Покинув ферму Тейлора, О’Брайен и Кей, к которым присоединился детектив Уильям Пауэрс, выследили Фрэнка Смита в Табортоне. Было около 22:00, и все же следующие два часа они допрашивали его без перерыва – это был первый из многих подобных допросов с участием Смита, каждый из которых вызывал у них большее раздражение, чем предыдущий.

– Итак, Фрэнк, насколько мы понимаем, ты, возможно, видел девушку, которую нашли мертвой в пруду, где-то на прошлой неделе, – начал О’Брайен.

– Да, сэр, думаю, что видел.

О’Брайен и Кей были в ярости: парень ни слова не сказал им о своих подозрениях, когда они расспрашивали его 11 июля у Тилз-Понд.

– Когда это произошло? – спросил О’Брайен.

– Я пытаюсь вспомнить. Может быть, неделю назад, в понедельник утром.

– Итак, это было в понедельник, 6 июля. Утром?

– Да, сэр.

– Ты уверен в этом, Фрэнк?

– Подождите, – сказал Смит. – Нет, думаю, что это было во вторник. 7 июля. Определенно во вторник.

– Утром?

– Да, сэр.

– Итак, Фрэнк, разве ты тем вечером не встретил Ричмондов, которые работают на ферме у дяди Хейзел, и не сказал, что видел Хейзел? Разве ты не спросил, останавливалась ли она у них дома? – настаивал О’Брайен.

– Хм… Ну, да, думаю, что так и было. Я встретил их на равнине возле Сэнд-Лейка около половины одиннадцатого.

– Вечером?

– Да, верно. Во вторник вечером.

– Подожди секунду, – вмешался Кей. – Ричмонды сказали, что встретили тебя на станции в Аверилл-Парке, а не на дороге.

– Правильно, точно! Теперь мы все поняли правильно, – согласился Смит.

Неуклюжий юноша кашлянул и нервно заломил руки, в то время как О’Брайен и Кей обменялись усталыми взглядами.

– Хорошо, Фрэнк, а как насчет шляпы Хейзел? Ты видел ее в шляпе в тот… вечер вторника, не так ли?

– Да, знаете, если подумать… кажется, у нее действительно была с собой шляпа.

– Что за шляпа?

– Такая модная… черная… с перьями.

– Как та шляпа, которую мы все видели в субботу вечером у пруда, когда вытащили тело?

– Вроде бы такая.

Под скептическими и недоверчивыми взглядами следователей парнишка смутился и, извинившись, попросил стакан воды.

– Фрэнк, разве не ты ударил Хейзел по голове и бросил ее тело в пруд? – спросил О’Брайен по возвращении. – Скажи правду сейчас.

– Нет, сэр, я этого не делал! Да я бы и с собакой ничего подобного не сделал. Я не имею к этому никакого отношения, – пролепетал Смит.

– Почему ты так интересовался Хейзел, спрашивал у соседей, была ли она в доме дяди?

– Черт возьми… Я только хотел знать, была ли она у Тейлора, чтобы зайти и поздороваться. Честно, это все, – пробормотал он, заикаясь.

Смит словно потерялся в своем собственном мире. О’Брайену показалось, что он уловил запах спиртного в его дыхании. Добиться от него откровенности казалось невозможным. Он подумал, что тело может принадлежать Хейзел, но на самом деле не думал об этом. Он вышел из фургона Руди, чтобы прогуляться с ней… или не вышел. Иногда он вспоминал, как она говорила, что собирается к своему дяде, иногда она ничего не говорила. Может быть, она уехала трамваем из Троя, а может быть, и нет. Они почти не разговаривали, разве что поздоровались, она остановилась и немного поболтала с ним.

После заявления О’Брайена репортер «Бингемтон пресс» и «Лидер» описал показания Смита как «запутанную мешанину из оговорок и поправок, так что Уильям П. Пауэрс из окружной прокуратуры с трудом справлялся со стенографией».

О’Брайен сказал, что заявления Смита «неудовлетворительны». Не будучи «чересчур сообразительным», он «скрытен в некоторых отношениях и, защищая свои ответы, демонстрирует незаурядную хитрость». Не подозревать его невозможно.

– До сих пор, – добавил окружной прокурор, – Смит был ближе всех к Хейзел незадолго до ее смерти. Я не говорю, что он знает о том, как она встретила смерть, но я утверждаю, что его поведение, мягко говоря, очень странное. Судя по тому, что мы узнали, он думал о ней… Почему? Я не берусь отвечать на этот вопрос, но предположений достаточно.

Во вторник, 14 июля, почтмейстер из Сэнд-Лейка Джордж Шрайнер выступил с рассказом о своей собственной странной встрече с молодым человеком в ночь на 7 июля. В тот вечер они, Шрайнер и Альфред Кармен, сидели на крыльце почтового отделения на Табортон-роуд. Незадолго до 23:00 мимо них с безумным видом промчался Смит и, остановившись у аптеки доктора Айзека Райта, начал стучать в дверь.

– Он был без шляпы, взволнован и задыхался. Бросился в аптеку через улицу и постучал в дверь. Не получив ответа в течение двух минут, он перебежал к нам через улицу и крикнул: «Где аптекарь? Быстрее, я должен немедленно попасть в магазин. Скорее, скажите мне! И помогите попасть туда!»

– Это был Фрэнк Смит. Мы оба знали его. Мы сказали ему, что заведение закрыто. У него закатились глаза, он повернулся, снова посмотрел на аптеку, потом на нас и в следующую секунду умчался. Мы видели, как он промчался мимо отеля Криса Крейпа и скрылся из виду на дороге к пруду Тила. Я вижу его частенько, но никогда раньше не видел таким возбужденным. Он так внезапно появился и так же внезапно исчез. Мы были по-настоящему поражены, даже при том, что от Смита обычно и не ждешь ничего, кроме глупости.

В заключение Шрайнер сказал, что ни он, ни его друг Кармен «не могут ошибиться в отношении дня, времени, личности и происшествия».

Неужели Фрэнк Смит непреднамеренно поранил Хейзел и бросился к Райту за медицинской помощью?

Столкнувшись со следователями в последующем интервью, Смит, который первоначально сказал, что после Харриса отправился прямо домой, признал, что рассказ Шрайнера – правда, но его странному поведению есть простое объяснение. Выйдя со станции, он направился в отель Крейпа, где встретил двух отдыхающих из Нью-Йорка, которые поспорили с ним, что он не сможет добежать до аптеки и обратно в течение пятнадцати минут. В качестве доказательства они потребовали, чтобы Смит принес карточку из аптеки. За одним воспоминанием нахлынули другие, и он вспомнил, что позже той ночью заключил еще одно пари, в котором от него потребовалось семьдесят пять раз обежать вокруг дерева.

После этого допроса Кей признался Пауэрсу: «Не могу дождаться, когда вернусь наконец в Трой».

После своего первого марафонского интервью со Смитом в ночь на 13 июля следователи чувствовали себя до предела вымотанными и совершенно неуверенными в рассказе паренька. Они не смогли поговорить с Руди Гандрумом и получить подтверждение изложенной Смитом версии событий. Как отличить факт от вымысла? Главной проблемой, стоявшей сейчас перед детективами, было отыскать Гандрума: все хотели с ним поговорить, но никто не мог его найти. Одна газета, «Ивнинг джорнал» из Уилмингтона, штат Делавэр, сообщала, что ведутся «активные поиски» и что свидетель «исчез», но его жена заявила, что в то утро он просто отправился в Трой, чтобы продать свой товар. Его ожидали несколько часов, она не могла представить, что задержало мужа, – может быть, он снова запил? Кэрри Гандрум, похоже, не очень обрадовалась такой перспективе.

К полуночи никаких признаков своенравного Гандрума все еще не было, поэтому следователи решили подождать до утра, чтобы возобновить поиски на следующий день. О’Брайен уехал в Трой – на следующий день ему предстояло присутствовать на похоронах в Форт-Эдварде. Детективы Кей и Пауэрс остались в Сэнд-Лейке, заказав номер в отеле Крейпа. Детективы отправились в гору и наконец догнали Руди ранним утром на дороге, ведущей к его дому.

Поначалу детективы не сообщили Гандруму, что уже разговаривали со Смитом. Тем не менее он, по сути, подтвердил обстоятельства их встречи с Хейзел, изложенные его товарищем-подростком.

И к чему пришло расследование? Гандрум, похоже, сорвался с крючка. У Смита вроде бы появилось алиби.

Оставался еще один человек, представлявший чрезвычайный интерес: Уильям Тейлор. Смит упомянул в одной из своих многочисленных версий событий, будто Хейзел сказала ему, что направляется к дому Тейлора. Тейлор сказал, что не видел ее в ту ночь, не ждал ее и был бы удивлен, если бы она пришла. Смит нес какую-то околесицу, но Гандрум подтвердил, что именно так все и было.

– Доброе утро, мистер Тейлор, – начал Кей.

– Вы, парни, что-то забыли?

– Да, сэр. У нас есть к вам еще несколько вопросов. Этот парень, Смит, говорит, что, когда разговаривал с Хейзел, она направлялась к вам в гости.

– Сюда не приходила. Я вам это говорил.

– Как вы думаете, есть ли вероятность того, что она направлялась сюда, чтобы увидеться с вами 7 июля? – спросил Кей.

– И как я должен отвечать на такой дурацкий вопрос?

– Попробуйте, – сухо посоветовал Пауэрс.

Оказалось, что Джон Дрю и Уильям Тейлор были не в лучших отношениях. Кроме того, детективы узнали, что Дрю жил и работал на ферме Тейлора в течение двух сезонов, с 1905 по 1906 год, пока договоренность не закончилась каким-то спором, после которого Дрю освободил помещение. Старший брат Хейзел, Джозеф, и его жена Ева вернулись на ферму позже, в 1907 году.

Тейлор утверждал, что с тех пор его племянница была на ферме всего четыре раза: один раз летом 1906 года, дважды в 1907 году (один раз в январе, один раз летом) и один раз в начале 1908 года, когда оправлялась от болезни под присмотром Евы Дрю.

– Хейзел была здесь прошлой зимой, оставалась три недели, пока не работала, – сказал Тейлор. – Ей здесь нравилось, но у нее не было компании. Ушла вроде бы довольная, пообещала приехать еще. Тогда я и видел ее в последний раз.

Тейлор утверждал, что никогда не спрашивал Хейзел, что ее беспокоит, поскольку не способен помочь больным. Он также предположил, что ему сообщили, если бы случилось что-то серьезное. Ева и Джозеф съехали с фермы вскоре после визита Хейзел, из-за ссоры с дядей, но об этом Уильям, похоже, не хотел вспомнить.

– Теперь, мистер Тейлор, я хочу спросить вас еще раз, хорошенько подумайте, прежде чем ответить мне: когда вы в последний раз видели свою племянницу? – спросил Кей.

Тейлор не колебался ни секунды:

– Прошлой зимой, как я вам и говорил.

– Вы по-прежнему придерживаетесь этого утверждения?

– Конечно, почему бы и нет? – сказал Тейлор. – Это правда, говорю вам.

В тот день детективы покинули дом Тейлора, не зная, что и думать. Тейлор был своеобразным, совершенно неприятным персонажем, но был ли он способен убить собственную племянницу?

Где он находился в ночь на 7 июля, начиная с 8:15, когда Ричмонды уехали в Аверилл-Парк? Он утверждал, что лег спать в девять вечера, но никто не мог это подтвердить. Ричмонды вернулись около одиннадцати, но Тейлора не видели до следующего утра.

Был ли у Тейлора мотив для убийства племянницы? Человек драчливый, задиристый, неуравновешенный, склонный к насилию, он враждовал с семейством Дрю. За год до смерти Хейзел Тейлор так жестоко обошелся с одним молодым работником, что властям пришлось вмешаться. Тейлор был одиноким вдовцом, ищущим общения: недавно он сделал предложение вдове Совальски, которая отвергла его не раздумывая. Его поведение – как 7-го, так и 11 июля – вызывало недоумение. В тот день, когда все в Сэнд-Лейке говорили об обнаруженном в озере теле, которое вполне могло принадлежать его племяннице, Тейлор отправился бриться.

Журналисты потребовали объяснить, почему он не попытался опознать тело, и он ответил: «Зачем? Вы же говорите, что черты лица нельзя было распознать. Я мог узнать ее только по одежде. Но я так давно не видел Хейзел, что понятия не имею, во что она была одета в этот раз, так что какой в этом прок?»

И самое странное – он проигнорировал предложение соседа сообщить сестре, что ее дочь мертва.

В пятницу, 17 июля, окружному детективу Уильяму Пауэрсу и детективу полиции Трои Луису Ансеру было поручено установить слежку за Тейлором. Согласно сообщениям прессы, дядя был опасно близок к аресту.

По мере того как накапливались вопросы без ответов, Джарвис О’Брайен все больше сосредотачивался на одной загадке: как Хейзел провела ночь в понедельник, 6 июля? Просидев полночи взаперти с окружными детективами Дунканом Кеем и Джоном Мурнейном, он сказал журналистам: «Пока я не узнаю тайну вечера понедельника, об аресте не может быть и речи». Но на самом деле следователи на тот момент совершенно не представляли, как Хейзел провела большую часть своих последних двух дней на земле.

Когда Хейзел Дрю покинула дом Кэри на Уитмен-корт тем утром, у нее был с собой светло-коричневый чемодан с выгравированными на ручке инициалами и то ли коричневая сумка для покупок, то ли большая дамская. По словам Минни Тейлор, Хейзел прибыла в дом ее работодателя Джорджа Б. Харрисона на Поулинг-авеню примерно полчаса спустя, все еще с чемоданом и сумкой.

И все же, когда тридцать три часа спустя Хейзел была замечена на Табортон-роуд, примерно в половине восьмого вечера во вторник, 7 июля, у нее, по-видимому, не было при себе ни чемодана, ни сумки. О’Брайен и вся его команда детективов хотели знать почему. Неужели оставила сумки там, откуда пришла? Или привезла сумки с собой на Сэнд-Лейк и спрятала их в кустах? Где они сейчас? Ими завладел убийца?

Если Хейзел приехала в Табортон без своих сумок, она почти наверняка не собиралась там ночевать. Джулия Дрю, например, была убеждена в этом: Хейзел так привередливо относилась к своей пижаме, что отказывалась ложиться спать в чем-либо, кроме собственной ночной рубашки.

– Куда бы она ни пошла, она всегда брала с собой ночную рубашку, если только не была уверена, что вернется домой спать, – сказала Джулия. – Она даже брала ее, когда приходила на ночь к своей сестре. Хейзел никогда бы не оставила ночную рубашку, если бы не собиралась зайти за сумкой перед сном. Джон Дрю, который, казалось, почти ничего не знал о своей старшей дочери, включая ее день рождения, согласился со своей женой по этому поводу.

Был и другой вариант: что, если Хейзел привезла сумки с собой на Сэнд-Лейк, а убийца бросил их в пруд Тила, чтобы никто их не нашел? Не спрятана ли в одной из этих сумок какая-то важная улика?

Шаг был рискованный, но попробовать стоило, решил О’Брайен: он поручил своим детективам осушить пруд.

Гром прокатился по горам Табортона утром во вторник, 14 июля. Место преступления стало популярной достопримечательностью как для туристов, так и для местных жителей – просто зевак или сыщиков-любителей, которые верили, что смогут сами раскрыть преступление, – и этот день ничем не отличался от других, несмотря на облака, нависшие на оловянном небе.

Народу собралось много, «Трой рекорд» писала: «Горная дорога перекрыта всеми известными видами транспорта – автомобили всех марок выстроились вдоль узкого шоссе, фермерские фургоны и дорогие городские транспортные средства, малолитражки и двухместные экипажи составляли внушительную картину. Женщины и мужчины из города и местные жители толпятся на северном берегу пруда, который находится всего в шаге от дороги». Некоторые смелые туристы даже отважились войти в сам пруд, заполнив небольшой водоем жутковатой флотилией. Газеты окрестили это «вторжением». В этой хаотической обстановке трагедия едва не повторилась, когда некая молодая женщина потеряла равновесие и упала с лодки. Какой-то оставшийся безымянным зевака подбросил письмо, начинавшееся словами «Дорогая Хейзел…» и подписанное то ли Ларри, то ли Гарри – с приглашением на свидание в Аверилл-Парке. Поскольку записка не выглядела ни промокшей, ни испачканной, а надпись, сделанная свинцовым карандашом, все еще была разборчивой через несколько дней после обнаружения тела, власти не обратили на нее особого внимания.

Расследование убийства Хейзел Дрю стало светским событием сезона.

Сотрудник офиса окружного прокурора Уильям Пауэрс и детектив полиции Троя Луис Ансер возглавляли расследование в сельской местности и уже поговорили с Конрадом Тилом о временном демонтаже плотины, которую он возвел для создания небольшого пруда. Посматривая на грозно темнеющее небо, Пауэрс обдумал варианты: отложить или приступать? Если тучи разразятся дождем, пруд может наполниться быстрее, чем они успеют его осушить. Но с вероятной ночи убийства Хейзел Дрю прошла целая неделя, и любой возможный след остывал с каждой минутой. Любая задержка могла привести к катастрофическим последствиям.

– Ну что, Билл, – сказал Ансер, – каков твой вердикт?

– Давайте сделаем это.

Им удалось откачать около двух футов воды до того, как пошел проливной дождь. Разочарованные зрители поспешили в укрытие. Вскоре стало ясно, что сегодня не тот день, чтобы найти пропавшие вещи. Пауэрс повернулся к своему напарнику и сказал:

– Лу, я начинаю задаваться вопросом, пойдет ли что-нибудь для нас так, как надо, в этом деле.

На следующий день, когда небо над головой прояснилось, детективы снова отправились осушать пруд. Те зрители, которых не испугал прошедший накануне ливень, вернулись в почти прежнем количестве. Пока уровень воды в пруду медленно опускался, Пауэрс отправился в ближайший лес, взяв с собой только Ансера.

– Эй! – окликнул их какой-то репортер. – Вы это куда?

– Оставайтесь здесь, – уклончиво ответил Пауэрс. – Лу, пойдем со мной.

Мужчины тщательно осмотрели прилегающую к пруду территорию, но нашли только мужской носовой платок с вышитой на нем буквой П.

– Это что-нибудь значит для вас, детектив? – спросил Пауэрс.

– Нет, если только ты не убил Хейзел Дрю и не уронил при этом свой носовой платок, – парировал Ансер.

К полудню пруд был осушен и протрален от одного конца до другого. Детективы, надев резиновые сапоги, несколько часов возились в грязи. К двум часам дня они уже почти сдались, когда Пауэрс заметил двух полицейских, увлеченно что-то обсуждающих между собой. Один из них только что прибыл из Троя.

– Что за шум? – спросил Пауэрс.

– Они там только что нашли чемодан, – сказал приехавший из Троя. Все это время он был в городе!

– Вот те на, – подумал Пауэрс.

Он повернулся, чтобы посочувствовать напарнику, но обнаружил, что тот изо всех сил пытается вытащить сапог из похожей на зыбучий песок трясины, которую они сами же непреднамеренно создали. Покачав головой, Пауэрс предоставил Ансера самому себе и побрел в сторону более надежной почвы.

В то время как Пауэрс и Ансер боролись со стихией и местными жителями в сельской местности, окружной детектив Дункан Кей, выполняя задание, проверял комнаты хранения и отели в Трое.

Удача улыбнулась ему около 16:00, благодаря мужчине с редким именем Адельберт Этвуд – посылочному клерку на Юнион-Стейшн, который вспомнил молодую женщину, регистрировавшую багаж во второй половине дня во вторник, 7 июля.

– Ничего странного в этом не было, но с тех пор вещи здесь.

У Кея екнуло сердце.

– Давайте посмотрим, – предложил он.

Этвуд повел детектива в заднюю комнату, где взялся за поиски пропавшей сумки.

– Я думаю, что они все еще здесь, – сказал он. – Просто нужно найти эти… Ага!

Он вытащил из-под груды багажа светло-коричневый чемодан.

Чемодан был похож на тот, который носила с собой Хейзел. Перевернув его, Кей нашел именно то, на что надеялся: на ручке были выгравированы буквы Х.А.Д. На корешке билета чернилами были написаны время и дата транзакции: 1:49 ночи, вторник, 7 июля – примерно за шесть часов до того, как Хейзел Дрю в последний раз видели в Сэнд-Лейке.

– Что вы помните о человеке, который сдал это? – спросил Кей. – Это была девушка? Как она выглядела?

– Молодая девушка. Блондинка. Это почти все, что я могу вспомнить. Здесь бывает довольно оживленно, особенно летом.

– Понимаю. Взгляните на это, – сказал Кей, показывая Этвуду фотографию Хейзел.

– Может быть. Не могу сказать наверняка. Вроде бы она.

– Она была одна? Или с кем-то?

Этвуд в глубокой задумчивости потер подбородок. Его молчание, казалось, длилось целую вечность.

– Хотел бы я сказать, мистер, но, честно говоря, не могу вспомнить. Она была просто еще одним клиентом, сдававшим багаж.

Кей поблагодарил Этвуда, схватил чемодан и убежал так быстро, что ошеломленный клерк не успел даже пожать руку любопытному детективу.

Быстро вернувшись в здание суда округа Ренсселер, взволнованный Кей разыскал О’Брайена в его кабинете.

– Смотри, что я нашел, – сказал он, поднимая свою удачную находку.

Глубокие темные глаза О’Брайена заблестели. Он даже вскочил со стула.

– Ей-богу, мне бы не помешали хорошие новости.

Кей положил чемодан на стол О’Брайена и открыл его. Двое мужчин принялись нетерпеливо рыться в содержимом. В желтом блокноте Кей записал все, что они нашли: черная кожаная сумочка, золотой медальон в форме сердечка с диагональной скобкой из искусственных бриллиантов, расческа, зубнаяю щетка, кимоно с японским принтом, ночная рубашка, отделанная розовой лентой, мочалка, нижнее белье, носовой платок.

– Должно быть, оно, – сказал Кей.

– Точно оно, – согласился О’Брайен.

– Ну, и что дальше, шеф?

О’Брайен на мгновение задумался. Потом вздохнул.

– Давай завтра утром доставим сюда тетю – для подтверждения.

Минни Тейлор подтвердила то, что О’Брайен и Кей уже знали: чемодан и его содержимое принадлежали Хейзел.

Когда ее допросили позже, Джулия Дрю сначала была удивлена тем, что в багаже только чемодан: она была уверена, что у Хейзел была еще коричневая сумка из искусственной кожи длиной около шести дюймов и шириной четыре дюйма, украшенная лентой. По ее словам, Хейзел никуда не ходила без этой сумки, в которой хранила кошелек с монетами и носовой платок. Поначалу это вызвало настоящий переполох, пока подруга Хейзел, Кэрри Уивер, не объяснила в конце концов, что Хейзел потеряла коричневую сумочку во время поездки на выходные в Нью-Йорк в День памяти. Но был и еще один неоспоримый факт: коричневая сумка для покупок, которая была у Хейзел, когда Минни видела ее в последний раз, и половина багажного билета все еще отсутствовали.

Для О’Брайена и Кея наличие чемодана на Юнион-Стейшн устранило все сомнения в том, планировала ли Хейзел провести ночь 7 июля в Табортоне. Должно быть, она собиралась вернуться в Трой той же ночью. Но как? Единственными деньгами, которые она имела при себе, была пятицентовая монета в пальце перчатки, из-за чего ей не хватало пятнадцати центов на проезд в трамвае обратно в Трой. Правда, хозяйственная сумка пропала, и вполне возможно, что убийца скрылся с теми средствами, которые у нее были при себе, но Хейзел, как говорили, хранила свои деньги в сумочке, которую она положила в чемодан на Юнион-Стейшн в Трое. Кей, по крайней мере, был убежден, что пять центов – это все деньги, которые были у нее при себе в момент смерти. Как же тогда она вообще смогла бы заплатить за чемодан? И, уволившись с работы у Кэри, куда она собиралась отправиться, забрав его?

Прошли дни, а следователи все еще мало продвинулись в отслеживании передвижений Хейзел с того момента, как она оставила Минни Тейлор на Паулинг-авеню в Трое утром 6 июля, до тех пор, пока ее увидели на Табортон-роуд около семи тридцати следующего вечера. О’Брайен и его следователи еще не знали, что нехватка улик сменится их лавиной. И в конце концов, просеяв все, что на них обрушится, они смогут собрать воедино более полную картину последних дней Хейзел в Трое.

Генриетта Робертсон, чья дочь Лилиан дружила с Хейзел, рассказала, что столкнулась с ней между 11:20 и 11:30 утра в понедельник, 6 июля, на Юнион-стейшн. Девушка показалась ей веселой и беззаботной. Они поздоровались.

– Куда направляешься? – спросила Генриетта.

– Собираюсь, как говорится, немного спуститься по реке, – сказала Хейзел.

«Хм, – подумала про себя Генриетта. – Почему так уклончиво?»

– И как далеко вниз?

– Я еду в Нью-Йорк.

Их беседу прервало объявление: поезд вот-вот отправится. Генриетта не могла вспомнить пункт назначения, но сказала, что Хейзел попрощалась с ней и поспешила к окошку с билетами. Потом женщина увидела, как Хейзел спускается под землю, предположительно, чтобы сесть в свой поезд на другой стороне вокзала.

Лоуренс Иган, работник продуктового магазина У. Э. Керина, утверждал, что видел, как Хейзел шла на запад по Конгресс-стрит в сторону Пятой авеню где-то между 11:00 и полуднем в понедельник. Иган сказал, что он повернулся к Анне О’Доннелл, кассирше, и сказал: «Разве она не красотка?» Анна подтвердила разговор, но так как не знала Хейзел, то не смогла подтвердить ее личность.

Свидетельство представлялось вполне достоверным, учитывая встречу Хейзел незадолго до или вскоре после этого с Генриеттой Робертсон и близость магазина к Юнион-Стейшн. Но Эдвард Дж. Кнауфф, житель Троя, утверждавший, что знал Хейзел, сказал детективам, что Иган ошибся как во времени, так и в личности женщины. Кнауфф делал покупки в том же продуктовом магазине, когда Иган указал О’Доннелл на женщину, и был уверен, что это не Хейзел.

– Я был в магазине за несколько минут до шести часов, делал кое-какие покупки, когда услышал, как один из сотрудников сказал: «Разве она не красотка?», имея в виду проходившую мимо девушку. Я взглянул на девушку, которая была блондинкой, носила очки и была одета в белое платье. Несколько минут спустя та же самая девушка села в трамвай, на котором я ехал домой, и я уверен, что это была не Хейзел Дрю.

Когда Игана прижали, он заявил, что не может быть уверен ни во времени суток, ни в личности женщины.

Примерно в 1:15 пополудни в тот же понедельник женщина, соответствующая описанию Хейзел, вошла в офис «Экспресс-службы Уэсткотт» на Юнион-Стейшн и попросила, чтобы ее багаж забрали из дома Кэри и доставили родителям на Четвертой улице.

Это должно было означать одно из двух: либо Хейзел так и не села в поезд, к которому направлялась, как показалось Генриетте Робертсон, либо она вернулась в Трой сразу после прибытия в пункт назначения.

Между 13:00 и 14:00 в понедельник Жанет Марцелл, жительница Троя, которая ждала подругу из Шагтикока, штат Нью-Йорк, увидела Хейзел в зале ожидания на вокзале Юнион и обменялась с ней приветствиями. Вскоре после этого Марцелл зашла в дамскую комнату, где снова столкнулась с Хейзел, которая смотрела в зеркало и поправляла шляпу и прическу.

Ходили также смутные слухи о том, что известный торговец недвижимостью в Трое знал, что у Хейзел и Минни было назначено свидание с двумя молодыми людьми в Аверилл-Парке в понедельник, что, вероятно, было за день до убийства Хейзел. О’Брайен отправил Дункана Кея в салун на углу Конгресс-стрит и Шестой авеню, чтобы допросить человека, идентифицированного только как Линдерманн, который предположительно знал этих двух мужчин, но, как ни странно, результаты допроса никогда не были обнародованы.

– Где-то в понедельник вечером, по словам стюарда на борту «Саратоги», парохода «Новой линии Гудзона», «плавучего дворца» длиной девяносто и шириной двадцать метров, следовавшего из Олбани в Нью-Йорк, молодая женщина, представившаяся мисс Дрю, подошла к нему и попросила каюту. Стюард ответил, что все номера забронированы, хотя в конце концов все же нашел ей тот, который остался невостребованным. Бортовой журнал подтвердил показания: имя мисс Дрю было внесено 6 июля. Другой член экипажа на борту судна также сообщил, что заметил молодую светловолосую женщину – «но не из тех, которые крашеные».

Детективы связались с полицией Нью-Йорка и со всеми семьями Дрю, которых смогли найти в Олбани и его окрестностях, чтобы выяснить, смогут ли они внести ясность в этот пункт, но никто, с кем они разговаривали, не мог предложить ничего конструктивного. Предполагая, как это сделали следователи, что пассажиром на борту судна была не Хейзел, ее местонахождение в ночь на понедельник, 6 июля, оставалось неизвестным. Тот факт, что стюард не был вызван в качестве свидетеля на дознание несколько дней спустя, похоже, указывает на сомнения О’Брайена относительно появления Хейзел на борту корабля.

Между 11:00 и полуднем следующего дня, во вторник, 7 июля, Хейзел была замечена Томасом Кэри на южной стороне Конгресс-стрит, когда она в одиночестве шла по направлению к Пятой авеню, в трех-четырех кварталах от Юнион-Стейшн. Кэри, пожарный, который знал Хейзел и жил в квартале от ее родителей на Четвертой улице, был уверен, что не обознался.

Во вторник в 13:49 Хейзел – или девушка, похожая на нее, – сдала свой чемодан Адельберту Этвуду в посылочном отделении Юнион-Стейшн.

Примерно в 15:00 во вторник Питер Кипперли, пожилой фермер из деревни Северный Гринбуш на озере Снайдерс, сел в трамвай в Альбии, направляясь в Аверилл-Парк. Хотя прямого сообщения от Троя до Аверилл-Парка не было, Хейзел могла сесть на линию от центра Троя до Альбии, а затем пройти квартал или около того до остановки трамвая, который ходил каждые тридцать минут летом (и ежечасно зимой). Когда он сел, Кипперли с некоторым раздражением отметил, что, как обычно, молодые люди монополизировали места впереди, где обзор лучше, а ветер сильнее. Кипперли знал, что, когда вагон въедет в депо, молодежь спрыгнет и побежит рядом с ним, просто ради забавы, хотя никогда не понимал, в чем тут смысл.

Внимание Кипперли привлекла молодая женщина, сидевшая прямо перед ним, лет девятнадцати-двадцати. Он никогда не встречался с Хейзел Дрю, но, как вспомнит позже, она очень походила на мертвую девушку, которая появлялась на фотографиях в газетах после убийства. Ее светлые волосы были уложены в прическу «помпадур». Девушку сопровождал молодой человек примерно того же возраста. Он был высокий и стройный, со смуглой кожей, каштановыми волосами, длинным худым лицом, залысинами, острыми глазами и выдающимся носом. Он был одет в черную одежду, черную шляпу и коричневые ботинки.

«Какой странный парень», – подумал Кипперли.

Мужчина, сидевший вполоборота к женщине, казалось, был поглощен тем, что она говорила. Присмотревшись немного внимательнее, Кипперли увидел, что девушка держит большой лист бумаги с какими-то написанными на нем заметками. Пара читала или смотрела на страницу с явным интересом.

– Она и молодой человек сидели далеко впереди, – сказал Кипперли О’Брайену в субботу, 18 июля, после того как добровольно явился для дачи показаний через целую неделю после обнаружения тела. – День был ужасно жаркий, и она держала шляпу в левой руке. Правая рука мужчины лежала у нее на плечах. Рассмотреть ее лицо получше я смог, только когда встал, но времени у меня было достаточно, и я запомнил его хорошо. Молодой человек наклонился к ней поближе и играл с кружевами на рукавах ее блузки. Я сошел на углу Снайдерс, а они продолжили путь в сторону Аверилл-Парка. Еще четыре человека сидели в вагоне позади них и должны были запомнить эту пару.

Когда ему показали фотографию Хейзел, Кипперли заметил сходство, но не мог с уверенностью сказать, та ли это женщина, которую он видел в вагоне. Девушка на фотографии казалась моложе, сказал он.

О’Брайен испытал облегчение: фотография, хотя и самая новая в его распоряжении, была сделана четырьмя годами ранее, когда Хейзел было всего шестнадцать, до того, как она уложила волосы в «помпадур».

Тот трамвай, на котором ехал Кипперли, должен был добраться до Аверилл-Парка – ближайшей остановки к Тилз-Понд – в 16:30.

Орилла Э. Хортон, владелица универсального магазина напротив отеля Крейпа у подножия горы Табортон, утверждала, что в понедельник, примерно между 18:15 и 18:30, видела молодую женщину, соответствующую описанию Хейзел, на левой стороне дороги. Орилла, сидевшая в то время на крыльце, не знала Хейзел Дрю, но обратила внимание на внешность женщины, особенно на ее светлые волосы и черную шляпу.

– Я заметила свисающие черные перья на шляпе и ее светлые волосы, – сказала она. Хотя ее описание было многообещающим, следователи, похоже, отвергли рассказ миссис Хортон как не заслуживающий доверия. В Сэнд-Лейке также ходили разговоры о местной женщине, которая была так похожа на Хейзел, что пресса называла ее «двойником», и детективы могли бы прийти к выводу, что на самом деле это была та женщина, которую видел Хортон.

Хейзел Дрю больше не видели до 19:00 вторника, когда Роллманы заметили девушку, собирающую малину на Табортон-роуд.

О’Брайену и Кею предстояло немало потрудиться, отделяя зерна от плевел. С тех пор как округ объявил награду в тысячу долларов за ценную информацию, а несколько газет увеличили премию, следователям довелось услышать много историй – и правдоподобных, и нет.

Генриетта Робертсон и Жанет Марцелл, которые утверждали, что видели Хейзел около 11:30 и 14:00 в понедельник соответственно, казались надежными свидетелями. Обе знали Хейзел и утверждали, что разговаривали с ней. Томас Кэри, который видел Хейзел прогуливающейся по центру Троя во вторник между 11:00 и полуднем, также знал Хейзел и утверждал, что видел ее недалеко от Юнион-Стейшн незадолго до того, как она сдала свой чемодан. Тоже правдоподобно.

– Итак, что мы знаем? – сросил О’Брайен. Они с Кеем снова заперлись в кабинете окружного прокурора. – Она уходит от Минни Тейлор около половины одиннадцатого утра в понедельник, сказав, что собирается в Уотервлит, но затем появляется на Юнион-Стейшн час спустя. Неужели передумала? Неужели солгала Минни? Неужели Минни солгала нам?

– Все возможно, – устало сказал Кей. – Не знаю насчет Минни.

– Итак, Хейзел, предположительно, садится на поезд… куда-то, но возвращается в Трой менее чем через два часа и делает заказ на свой багаж. Куда она отправилась?

– Я проверил, – сказал Кей. – Единственный поезд, отправляющийся с Юнион-стейшн в это время, идет по Кольцевой и прибывает в Олбани в 11:55.

– И что тогда?

– Ну, если она сказала Генриетте Робертсон правду, то отправилась в Нью-Йорк, но это не имеет смысла, если она была в Уэсткотте в 1:15.

– Могла ли она сесть на Кольцевой до Троя? – спросил О’Брайен.

– Могла, – сказал Кей, сверяясь со своими записями. – Выезжает из Олбани в 12:30, прибывает в Трой в 12:55, что соответствует графику.

– Итак, вопрос в том, что могло произойти в Олбани, что заставило ее развернуться и отправиться обратно в Трой.

– Вероятно, что-то не очень хорошее, – заключил Кей.

Теперь О’Брайен предполагал, что Хейзел намеревалась отправиться из Олбани в Нью-Йорк днем 6 июля, но кто-то ее отговорил. Тот факт, что Хейзел доставила свой сундук в дом родителей только после того, как вернулась в Трой, казалось, подтверждал эту теорию. Возможно, первоначальный план состоял в том, чтобы отправить сундук куда-нибудь еще.

Ожидала ли Хейзел встретить мужчину в Олбани? Может, он не приехал? Встретился ли он с ней в Олбани, но отменил все договоренности, которые они заключили? Возможно, они договорились встретиться снова на следующий день в Трое – или следующей ночью у пруда?

Табортонский лес казался странным выбором для места встречи, хотя, возможно, и не для Хейзел. Гилберт Миллер, который жил прямо у пруда и знал семьи Тейлор и Дрю, рассказал детективу Уильяму Пауэрсу, что летом видел Хейзел в лесу у пруда «три или четыре воскресенья».

– Она всегда была одна. Я никогда не разговаривал с ней в таких случаях… Иногда она оставалась в лесу по три-четыре часа, бродила или сидела.

«Ивнинг уорлд» писала, что подруга Хейзел, Лилиан Робертсон, «сообщила окружному прокурору О’Брайену, что Хейзел часто посещала фермы в этом районе и много раз предлагала им отправиться к пруду Тила.

«Это место, по-видимому, привлекало ее», – заключала газета.

На временной шкале все еще оставались огромные дыры: между 14:00 понедельника и 11:00 вторника, а затем снова с 14:00 вторника до тех пор, пока ее не увидели на Табортон-роуд около 19:00 Роллманы. Где была Хейзел в эти промежутки, оставалось окутанным тайной. По словам Мэри Грин, работодателя хорошей подруги Хейзел, Кэрри Уивер, Хейзел обещала проводить Кэрри в ее трехнедельный отпуск в Огайо на Юнион-Стейшн в понедельник вечером, но так и не появилась, что было на нее не похоже. Кэрри никогда больше не увидит свою подругу.

О’Брайен и Кей совсем не были уверены, что делать с историей Питера Кипперли. Детективы проверили его – скромный человек с солидной репутацией в Снайдерс-Лейк. Доктор Элиас Бойс, который был первым врачом на месте происшествия после обнаружения тела Хейзел и проводил вскрытие, утверждал, что видел похожую пару в Сэнд-Лейке днем 7 июля. Но ни один из них никоим образом не был уверен, что женщина – именно Хейзел. Кипперли так и не вызвали в качестве свидетеля на дознание (как и Ориллу Хортон – по-видимому, О’Брайен не принял во внимание его рассказ).

Фрэнк Смит утверждал, что Хейзел 7 июля села в трамвай до Аверилл-Парка, но О’Брайен не верил ничему из того, что говорил юноша. Следователи опросили каждого кондуктора и машиниста на линии, многие из которых знали Хейзел в лицо. Никто не вспомнил, что видел кого-то похожего на нее 7 июля. Позже в ходе расследования ливрейный служащий Джон Абель утверждал, что видел привлекательную молодую женщину, севшую в стриткар в направлении Табортона, но это было незадолго до 19:00, и Абель, который знал Хейзел, не смог точно ее идентифицировать. Уильям Клеменс, высокомерный и зачастую опрометчивый обозреватель «Ивнинг уорлд», сообщил, что все четыре постоянных кондуктора этого маршрута взяли выходной – один отправился в поход, а трое других посетили бейсбольный матч в Альбии – и их сменщики не знали Хейзел. Но, как выяснили следователи, все, что писал этот человек, подлежало тщательной проверке.

Станция Аверилл-Парк, последняя из двадцати с лишним остановок на девятимильном пути из Альбии, находилась примерно в полутора километрах от Хрустального озера, которое окружали дома и отели. Могла ли женщина, одетая как Хейзел, пройти весь путь до Табортон-роуд от конечной остановки, не будучи замеченной множеством людей?

Может быть, Хейзел поехала в Аверилл-Парк в экипаже или автомобиле? И все же никто не заявил, что подвез ее, и никто не сообщил о странной машине или экипаже на дороге тем вечером.

Печальная реальность заключалась в том, что, основываясь на собранных до сих пор доказательствах, О’Брайен и его детективы не могли с уверенностью сказать, как Хейзел попала в пруд 7 июля. И почему она туда отправилась.

Ранние предположения о том, что она навещала своего дядю Уильяма Тейлора, теперь казались маловероятными: Хейзел, похоже, не испытывала эмоциональной привязанности к угрюмому старику, а ее брат и невестка Джозеф и Ева Дрю уехали с фермы несколькими месяцами ранее.

Какое еще могло быть объяснение? Тайное свидание? Возможно.

Передышка от всего стресса, накопившегося за предыдущие дни – прерванная поездка на озеро Джордж, расставание с Кэри, разочарование от того, что произошло в Олбани? Этого нельзя было исключать.

Какими бы ни были планы Хейзел на последние два дня ее жизни, никто – ни семья, ни работодатель, ни ближайшие друзья, – казалось, ничего о них не знал.

Если только кто-то что-то не скрывал.

Окружной прокурор имел привычку делать смелые заявления. Некоторые считали это показным. Тем не менее, будучи успешным политиком, он одинаково ловко скрывал информацию всякий раз, когда ему это было нужно.

В течение следующих трех дней публике предстояло увидеть обе стороны Джарвиса О’Брайена.

В пятницу, 17 июля, когда О’Брайен уехал по делам в Олбани, окружной детектив Уильям Пауэрс, демонстрируя свою независимость, объявил, что вот-вот арестует трех человек: двух мужчин, живущих недалеко от места преступления, и женщину из Троя – не по подозрению в совершении преступления, а за сокрытие информации, которая может привести к задержанию убийцы.

– Я удовлетворен тем, что пришло время произвести три ареста, – сказал он журналистам. – Я буду действовать, как только смогу связаться со своим начальником. Конечно, аресты будут произведены исключительно для того, чтобы не дать подозреваемым скрыться и заставить их рассказать все, что они знают. Более серьезное обвинение будет зависеть от доказательств, собранных в ходе следствия.

Пауэрс так и не определил свои цели, но предположения были сосредоточены на Фрэнке Смите, Уильяме Тейлоре и Минни Тейлор.

Позже в тот же день, вернувшись из поездки, О’Брайен обнаружил, что в кабинете его ждут пять писем, два из которых, как говорили, содержали ценную информацию о местонахождении Хейзел в ночь на понедельник, 6 июля, – загадка, которая с самого начала беспокоила детективов. Некоторые из сообщений были анонимными, некоторые – нет, но О’Брайен изначально отказался комментировать какую-либо содержащуюся в них информацию.

Когда репортеры проявили настойчивость, окружной прокурор неохотно пошел на компромисс, обнародовав некоторые подробности, но не все. В четырех письмах были указаны имена и адреса людей, которых видели Хейзел и Минни. Все пятеро усомнились в правдивости заявлений родственников Хейзел, сделанных следователям. Одна новая зацепка была особенно заманчивой: в одном из писем утверждалось, что Хейзел видели в компании мужчины, имя которого никогда публично не называлось, всего за несколько часов до ее смерти 7 июля. Под давлением журналистов О’Брайен признал, что в письме содержались следующие строки: «Хейзел Дрю встретила мужчину на складе. Они поехали в Аверилл-Парк. Он вернулся в почтовом фургоне после полуночи».

О’Брайен знал, что эта информация о предполагаемом свидании с мужчиной в Аверилл-Парке не первая, хотя ранее утверждалось, что мужчин двое и что это произошло не 7 июля, а 6 июля, за день до ее убийства.

Газета «Вашингтон геральд» сообщила 18 июля, что О’Брайен «не считает, что письма указывают на личность убийцы, но надеется, что они покажут, что Хейзел Дрю была занята безобидными развлечениями с того момента, как она покинула дом Минни Тейлор рано утром в понедельник, пока ее не узнали на Табортон-роуд во вторник вечером».

Если это правда, то вывод О’Брайена весьма любопытен. Раньше он твердил о том, как важно знать местонахождение Хейзел 6 и 7 июля, и публично отвергал некоторую информацию как второстепенную для расследования. Тем не менее он счел письма достаточно важными, чтобы вызвать своих детективов обратно из Табортона, где отряд из десяти офицеров под руководством Уильяма Пауэрса проверял новые ниточки. В том числе сообщение, что два пьяных альпиниста вернулись домой в ночь убийства и упоминули о встрече с симпатичной молодой женщиной на Табортон-роуд. Еще один тупик; двое мужчин были найдены и смогли убедить офицеров в том, что они узнали о преступлении только из сплетен жителей деревни. В субботу, 18 июля, проведя полночи наедине с Дунканом Кеем и офицером окружного прокурора Джоном Мурнейном, О’Брайен выступил с еще одним из своих дерзких заявлений.

– Я принял решение относительно убийства Хейзел Дрю, – сказал он. – Я знаю, кто ее убил.

Кто же?

О’Брайен – вот сюрприз! – не сказал. Но вот что он выдал:

– Я уверен, что убийца живет по соседству с тем местом, где было совершено преступление.

Насколько он был уверен? Достаточно уверен, чтобы отложить дознание, предварительно запланированное на более позднее время того же дня. Тем не менее даже О’Брайен признал, что доказательства лишь косвенные и он надеется, что отсрочка дознания позволит ему и его команде сыщиков «закрепить каждое звено в цепочке доказательств».

После нескольких дней страданий по поводу застоя расследования О’Брайен внезапно загорелся надеждой.

Учитывая новообретенную направленность расследования, имело смысл, что детективы активизировали свою деятельность в районе Тилз-Понд. Это включало в себя проверку информации, полученной Пауэрсом, о том, что группа молодых людей разбила лагерь у пруда в ночь убийства.

Тем временем появились сообщения о том, что следователи также разыскивают молодого человека в Скенектади – также неопознанного, – которого, как сообщается, видели с Хейзел за несколько часов до ее смерти. Согласно сообщению Службы новостей Херста, детективы предполагали, что Хейзел встретила этого мужчину из Скенектади по предварительной договоренности на Юнион-Стейшн днем 7 июля, готовая сбежать с ним. Затем он уговорил ее сдать чемодан на Юнион-Стейшн и сопровождать его в поездке в Аверилл-Парк. Затем этот человек ударил Хейзел дубинкой по голове, бросил ее тело в пруд и вернулся в Трой один. Согласно Службе новостей, что вся эта теория всплыла из писем, находившихся у О’Брайена.

Так на кого же указывал О’Брайен? Неужели он поторопился, объявив, что знает личность убийцы? И была ли версия со Скенектади правдоподобной или просто очередным полетом фантазии прессы?

Осложнения нарастали. Лабиринт, казалось, каждый день прорастал новой ветвью. А затем происходит вот что: появляется человек, который, несмотря на улики, свидетельствующие, казалось, об обратном, утверждает, что не встречался и не разговаривал ни с Хейзел Дрю, ни с какой-либо другой женщиной на Юнион-Стейшн, а потом пресса ловит его на лжи.

Через три дня расследования окружной прокурор Джарвис О’Брайен и его сыщики раскрыли другую сторону Хейзел Дрю: объект мужской одержимости. И не только какого-то одного мужчины. В сундуке, который она отправила из дома Кэри на Уитмен-корт своим родителям на Четвертой улице днем 6 июля, обнаружилась целая сокровищница писем и открыток. Хотя большинство авторов идентифицировали себя только своими инициалами, многие из них явно были мужчинами. Послания были одновременно лестными и тревожными.

Шесть почтовых открыток, связанных вместе, были подписаны К. И. С. Этот человек, казалось, был особенно влюблен в Хейзел. Он признавался в своей любви к девушке и говорил: «Твоя веселая улыбка и мерцающие глаза мучают меня. Твое лицо преследует меня. Почему я не могу больше жить как раньше? Ты лишила меня свободы. Пожалуйста, не забудь – ты обещала написать. Когда я снова приеду в Олбани, встретимся в таверне. Я должен поскорее увидеть тебя, иначе умру». Но в другой открытке он намекал, что недоволен ею, и упрекал ее за «невыполненные обещания».

Однако, предоставив эти отрывки, О’Брайен не шел дальше.

Послания от К.И.С. были помечены почтовыми штемпелями Бостона и Нью-Йорка, что поначалу ничего не значило для следователей.

14 июля, в день похорон Хейзел, в резиденцию Кэри прибыла адресованная ей открытка от ее подруги Кэрри Уивер. Чета Кэри вернула записку в почтовое отделение, которое переслало ее родителям Хейзел, а те впоследствии поделились ею со следователями. Детективы узнали, что Кэрри уехала из города в отпуск и должна вернуться только в начале августа. Тем не менее ее работодатели, профессор Артур Грин и его жена Мэри, смогли предоставить ценную информацию о дружбе девушек, в том числе подробности поездки, которую пара совершила в Нью-Йорк в День памяти, накануне двадцатого дня рождения Хейзел. Поговорив с семьей и друзьями, следователи вскоре узнали, что Хейзел также побывала недавно в Бостоне и Провиденсе, где в то время жила ее подруга Мина Джонс.

Во время этой поездки Хейзел покинула Трой в пятницу, 24 апреля, и провела день и ночь в Нью-Йорке с неустановленными друзьями. В воскресенье, 26 апреля, она прибыла в Провиденс, где оставалась с Миной и ее мужем Фрэнком до вечера вторника, 28 апреля. По словам Мины, Хейзел приехала одна, ушла одна и ни с кем не встречалась, пока была в городе. Во время своего пребывания Хейзел попросила Мину отправить для нее несколько открыток, в том числе одну мужчине, работавшему в находившейся близ бостонского Гайд-парка компании «Б. Ф. Стертевант», которая производила вентиляторы и вентиляционные системы. Мина утверждала, что имени этого мужчины она не помнит.

Из Провиденса Хейзел отправилась в Бостон, где провела день 28 апреля, осматривая достопримечательности в составе туристической группы, возглавляемой местным экспертом Ф. А. Уотерманом, и той же ночью вернулась в Трой. Вскоре после этого она написала «полное девчачьей болтовни» – слова «Бостон глоуб» – письмо, рассказав Мине все о своей поездке. 1 мая Мина ответила на него, призывая Хейзел навестить ее снова в ближайшее время и «привести своего друга».

Кто был К.И.С.? И возможно ли, что он договорился о свидании с Хейзел, по крайней мере на первых двух этапах ее поездки? По словам О’Брайена, на одной из открыток четко указывалось, что Хейзел и К.И.С. встречались в Нью-Йорке до 13 июня. Это означало, что их встреча произошла либо во время апрельской поездки, либо во время майского визита Хейзел в Нью-Йорк с Кэрри Уивер (которая настаивала на том, что она и Хейзел не встречались ни с какими мужчинами во время своих путешествий).

Если О’Брайен ответил на какой-либо из этих вопросов, результаты никогда не публиковались. Личность К.И.С. по сей день остается загадкой. Однако есть одна интригующая возможность, которая так и не была исследована: на следующий день после похорон Хейзел появился еще один таинственный незнакомец – с инициалами К. С. (второе имя неизвестно). Согласно сообщению «Олбани таймс юнион» от 15 июля, мужчина, представившийся Коном Салливаном, сообщил, что видел Хейзел и ее тетю Минни Тейлор, ехавших в экипаже с двумя молодыми людьми в Аверил-Парке вечером в воскресенье, 21 июня – чуть более чем за две недели до смерти Хейзел, – и слышал, как они планировали еще одну поездку после 4 июля.

Обдумывая эту зацепку в кабинете О’Брайена, прокурор и детектив Дункан Кей пришли к выводу, что ничего не потеряют, если потянут за нее.

– Вызовем тетю? – спросил Кей.

– Придется, – сказал О’Брайен, уже предвидя еще одно изнурительное испытание. – И на этот раз зададим ей жару.

О’Брайен уже достиг предела своего терпения в отношении упрямой тети Хейзел, о чем, не удержавшись, сообщил прессе. 15 июля он заявил собравшимся журналистам: «Она рассказала не все. На мой взгляд, она кого-то выгораживает. Она – своеобразная женщина с решительным, холодным пуританским нравом. Она отказалась назвать друзей Хейзел мужского пола, заявив, что они не имеют никакого отношения к преступлению». О’Брайен проповедовал обращенным. Пресса уже сталкивалась с тетей Минни. Однажды репортер «Ивнинг уорлд» подошел к ней возле резиденции Джорджа Б. Харрисона на Паулинг-авеню в Трое и спросил:

– Вы ведь были приятельницей Хейзел?

Минни ответила:

– Да, я нравилась ей больше, чем другие. Она искала моей компании.

– Вы катались с ней на машине и в экипаже?

– Не твое дело, – огрызнулась Минни. – Я отказываюсь рассказывать вам или кому-либо еще о личных делах. Никто из наших друзей не имел никакого отношения к убийству. Я не буду втягивать в это невинных людей. Я не знаю, как она умерла, и не могу объяснить, почему она пошла к пруду Тила.

Репортер поспешил прочь со своими призовыми цитатами, но отпугнуть О’Брайена, Кея и детектива Джона Мурнейна было не так-то легко. Изнурительный допрос длился несколько часов – Минни отвезли домой в «состоянии коллапса» в сопровождении двух детективов. Репортер «Ивнинг уорлд» описал это с нескрываемым злорадством:

– Наблюдать ее нервный срыв без жалости было невозможно. Она плакала и молилась, чтобы убийца Хейзел был схвачен. Несколько раз успокоить ее удавалось только с помощью таблеток.

Итог: жесткая тактика сработала. Минни раскололась. Она назвала имена двух мужчин, с которыми они с Хейзел катались. На выходе Минни умоляла репортеров:

– Не втягивайте невинных людей в это ужасное дело!

Репортеры послушно записали ее слова, а затем бросились к О’Брайену с требованиями назвать имена.

– Одна проблема, ребята, – сказал окружной прокурор. – Чтобы получить эти имена, мне пришлось дать ей обещание: не делиться ими со всеми вами.

Репортеры подняли шум, но О’Брайен не отступил.

– Успокойтесь все, – взмолился он. – Некоторые из вас устраивали настоящий ад для невинных людей, отпугивая тех, кто может знать что-то, что помогло бы завершить расследование. Договоримся так – мои люди выследят этих парней и вытянут из них все, что можно. Если из этого что-нибудь выйдет, вы узнаете первыми.

В итоге ничего не вышло – по крайней мере, ничего такого, чем поделились публично.

А как же таинственный Кон Салливан? Мог ли он быть тем самым К.И.С.? Детективы и репортеры бросились на его поиски, но, по-видимому, никаких следов этого человека так и не было найдено, так как о нем больше никогда не сообщалось.

Кон Салливан, казалось, растворился в воздухе.

Роясь в чемодане Хейзел, следователи наткнулись и на еще один интересный предмет.

– Что это? – спросил Мурнейн.

– Что? – спросила Кей.

– Вот это, – сказал Мурнейн, указывая на краешек газеты.

Кей осторожно потянул за нее.

– Вырезка из газеты.

– Это я вижу. Что там написано?

– Эдвард Лавуа отбыл в Чаттанугу, штат Теннесси, где он останется на зиму.

Газета была датирована 27 октября 1907 года.

– Эдвард Лавуа. Для тебя это что-нибудь значит?

Кей провел языком по нёбу – у него была такая привычка, когда он начинал думать.

– Звучит как-то по-французски. Но тут еще какая-то дата, написанная карандашом, – сказал он, протягивая вырезку Мурнейну. – 7 октября 1907 года.

– Почерк чертовски напоминает почерк Хейзел, – сказал Кей. – Пойдем покажем боссу.

На этот раз О’Брайен действительно поделился информацией с прессой. Предприимчивый репортер «Ивнинг уорлд» разыскал двадцатишестилетнего Лавуа, солдата армии США, проходящего службу в Чаттануге. Лавуа сказал, что был ошеломлен известием о смерти Хейзел.

– Мне сказали, что она исчезла 6 июля, но я не верил, что бедная девушка убита, – сказал он. – Я не думаю, что у нее был хоть один враг на земле, не могу придумать никакой причины для убийства.

Лавуа не видел Хейзел около года, после «приятной поездки» в Трой, и хотя с тех пор получал от нее письма, в последнее время их переписка стала нерегулярной. На вопрос, могла ли Хейзел покончить с собой из-за того, что он не отвечал, Лавуа сразу отверг это предположение, сказав, что их отношения никогда не были настолько серьезными.

«Ивнинг уорлд» также взяла интервью у Эдварда Райса, дяди Лавуа и приемного родителя, который проживал в Трое.

– Да, Эдди и Хейзел были влюблены, – сказал он. Лавуа родился в Уотервлите, но вырос в Трое. Он завербовался в армию в 1900 году и вновь поступил на службу 25 октября 1907 года – через восемнадцать дней после даты, нацарапанной на газетной вырезке. Он встретил Хейзел, когда был еще ребенком, и я думаю, что молодые люди понравились друг другу. Прошлой осенью он уехал на юг. Хейзел спрашивала меня, где он. Получая письмо, она читала его мне и плакала. Но Эдди – парень предприимчивый и не сентиментальный. Он не стал бы долго любить ни одну девушку, – рассказал дядя.

Откровения Райса прессе об отношениях его племянника с Хейзел на самом деле не имели значения с точки зрения следователей. 7 июля Лавуа находился в Теннесси и, следовательно, не имел никакого отношения к убийству Хейзел. Но это свидетельствовало о том, что Хейзел была более активна в романтическом плане, чем им внушали работодатели, семья и друзья. В этом упорствовала даже Кэрри Уивер, одна из ближайших подруг Хейзел.

– Насколько я знаю, – сказала она, – Хейзел не общалась ни с какими мужчинами, и я думаю, что если бы она общалась, я бы об этом знала.

Как Хейзел умудрялась хранить столько секретов?

Кое-что еще в связи с Лавуа не давало О’Брайену покоя: зачем вырезать газетную статью, прятать ее и писать на ней дату от руки? Несомненно, 7 октября 1907 года должно было иметь какое-то значение. Но какое?

Через три месяца, в разгар зимы, Хейзел заболеет и укроется в уединенном фермерском доме Уильяма Тейлора в лесах Табортона. Казалось, никто не знает, что с ней случилось. Была ли она беременна, как намекали нью-йоркские таблоиды? Был ли Эдвард Лавуа отцом? И могло ли 7 октября 1907 года быть датой зачатия?

22 июля Уильям М. Клеменс из «Ивнинг уорлд» полностью опубликует письмо, которое Хейзел получила от другого поклонника, назвавшего себя так: «РЫЦАРЬ НАПП КИНН И ВАШ ДРУГ-ХУДОЖНИК ГАРРИ». Неизвестный писал, что Хейзел «казалось, принадлежала к более высокой сфере и была значительно более разумной, современной и имела более приятные манеры», чем ее подруги, с которыми он столкнулся в течение недели летом 1908 года. Гарри извиняется за то, что был с ней откровенен и, возможно, оставил синяки на ее запястьях, и заключает послание такими словами: «Если бы рыцарство было в расцвете, я бы жил только ради «милой леди со светлыми волосами», хранил бы теплые воспоминания о ней и был верен ей до самой смерти». Гарри, как и многие потенциальные подозреваемые в этом деле, навсегда остался неизвестным, по крайней мере публично.

Фигурой, представляющей интерес, ненадолго стал муж Мины Джонс, Фрэнк. Детективы обнаружили, что он останавливался в Трое в начале лета, когда Мина жила в штате Мэн, прежде чем исчезнуть из города в выходные 4 июля.

Поначалу и Мина Джонс попала в поле зрения следователей после отправки депеши в «Трой Рекорд» с запросом на дополнительные новости по делу. Скоро газеты засыпали Джонсов вопросами, и их семейная драма смешалась с остальными заголовками.

Фрэнк оставил Мину в Уотервилле в поисках работы. Он устроился в компанию «Фуллер и Уоррен» в Трое за месяц до убийства Хейзел и жил в доме Марты Фуллер, дочери покойного бывшего владельца компании. Понятно, что Мина не была в восторге от этих договоренностей. 16 июня она написала Хейзел: «Пожалуйста, найди Фрэнка и скажи ему, что у него есть жена здесь, в Уотервилле, и он тоже не должен об этом забывать».

Джонс, вернувшийся в Уотервилл к тому времени, когда его отыскали следователи, утверждал, что покинул Трой 3 июля, чтобы навестить друзей в Бостоне, и с тех пор не возвращался. Да, он мог дать отчет о своем местонахождении 7 июля. Проведя в Трое шесть недель, он ни разу не навестил Хейзел.

Почему?

– Мина – ревнивая женщина, – сказал Фрэнк. – У нее могло сложиться неверное впечатление.

Фрэнк Джонс дал следователям новую заманчивую зацепку: Хейзел, по его словам, однажды призналась Мине, что отвергла предложение руки и сердца от мужчины, жившего в Трое. Мина подтвердила это: Хейзел встретила поклонника на рождественской вечеринке в церкви в 1906 году. Она знала мало подробностей, но помнила, что он работал в кабинете дантиста.

– Она сказала мне, что может выйти за него замуж в любое время, когда захочет, – сказала Мина. – Я спросила ее: «Кто твой парень?», но Хейзел отказалась назвать его и только заметила, что он «молод и хорош собой».

В то время как сам О’Брайен преуменьшал актуальность и достоверность истории, развивавшейся главным образом благодаря переписке между Миной и прессой, газеты тут же отреагировали на новость. Репортеры бросились к родителям Хейзел, но ни Джон, ни Джулия не смогли вспомнить, чтобы их дочь называла имя своего дантиста. Однако Мэри Кэри вспомнила, как однажды вечером, за несколько недель до убийства, Хейзел попросила разрешения отпустить ее, чтобы сходить к дантисту.

– Это было после ужина, – рассказала Мэри, – и я подумала, что время довольно необычное для посещения кабинета дантиста. Я отказалась отпустить ее, и в тот вечер она не выходила из дома.

Мэри сказала, что Хейзел назвала дантиста, но не смогла вспомнить его имя. Однако она вспомнила, что его офис находился на Третьей улице, в центре Троя.

Репортеры рассыпались веером по всему Трою в поисках таинственного дантиста, который хотел жениться на Хейзел Дрю. Никто, с кем они разговаривали, не мог вспомнить, чтобы работал с зубами Хейзел, не говоря уже о том, чтобы делать ей предложение.

Наконец они нашли Эдварда Дж. Кнауффа, сорокадевятилетнего дантиста, который жил и работал на Третьей улице, 49 – недалеко от дома Томаса Хислопа, первого работодателя Хейзел. Так совпало, что это был тот самый Эдвард Кнауфф, который находился в продуктовом магазине Керин в понедельник, 6 июля, когда Лоуренсу Игану показалось, что он заметил Хейзел на Конгресс-стрит. Кнауфф был непреклонен в том, что Иган ошибся относительно личности девушки, и впоследствии Иган отрекся от своих слов.

– Хейзел Дрю приходила сюда несколько месяцев назад, – сказал Кнауфф. – Я не помню точной даты. Около двух месяцев назад она снова пришла в четверг днем с другой девушкой, которую я не знал, и спросила, можно ли записаться на вечерний прием. Я объяснил ей, что не работаю по вечерам, и она сказала, что посмотрит, когда сможет прийти в течение дня, и вернется позже, чтобы договориться о визите. Она так и не вернулась. Возможно, у нее не было денег, а возможно, она пошла к какому-нибудь другому дантисту.

Делал ли он когда-либо предложение Хейзел? Или, может, даже состоял с ней в романтических отношениях?

Кнауфф улыбнулся.

– Я женатый человек, – сказал он журналистам. – С детьми.

Одним из этих детей был Уильям, на год младше Хейзел и студент ПИРа, где преподавал последний работодатель Хейзел, Эдвард Кэри.

– Так это значит «нет»? – спросили его.

– Это значит «нет».

Ближе к концу первой недели расследования в доме Кэри на Уитмен-корт произошла любопытная сцена: Мэри Кэри, которую допрашивали два детектива, услышала звонок и пошла открывать. Открыв дверь, она с изумлением обнаружила Джона Дрю на пороге своего дома. Бедняга, чувствовавший себя немного не в своей тарелке в этой части города, выглядел усталым и изможденным. Морщины, прорезавшиеся в уголках его глаз, проступили четче, щеки казались впалыми.

– О, мистер Дрю, какой сюрприз, – сказала она, застигнутая врасплох. – Пожалуйста, входите.

– Я прошу прощения за вторжение, миссис Кэри, – сказал Джон.

– Конечно, входите, – успокоила его Мэри. – Однако я должна сказать вам, что здесь, в гостиной, полиция. У них есть несколько дополнительных вопросов о Хейзел.

– Я не собираюсь задерживаться, – сказал Джон, проходя в комнату. Сняв свою мятую шляпу, он крепко сжал ее обеими руками. – Просто, как я понимаю, вы уже заплатили Хейзел за работу на следующей неделе, и я хотел это исправить.

Он полез в карман. Услышав шепот из гостиной, Мэри быстро оглянулась и снова повернулась к отцу Хейзел.

– Не глупите, мистер Дрю, – сказала она. – У меня и в мыслях нет брать у вас деньги. Могу только представить, какие ужасные испытания выпали на долю вашей семьи. Хейзел была чудесной, чудесной молодой женщиной.

Она стояла в неловком молчании, пытаясь придумать, что еще сказать, но ничего не приходило в голову. Джон Дрю уставился в пол, переминаясь с ноги на ногу и ничего не говоря. Детективы ждали.

– Я могу еще что-нибудь для вас сделать? – спросила Мэри.

– Вообще-то да, миссис Кэри, если это не слишком обременительно. Прошло несколько дней с тех пор, как я получил отчет о расследовании. Вы не возражаете, если я послушаю, пока вы разговариваете с детективами?

Мэри коротко вздохнула. Какой грустный, потерянный мужчина. Она помолчала и, решив проявить милосердие, взяла у него шляпу и повела обратно в гостиную.

Пока Джон Дрю тихо сидел в углу, Мэри беседовала с детективами, пытаясь вспомнить все, что могла. По ее словам, большую часть вечеров Хейзел оставалась дома, свернувшись калачиком с книгой. Она любила читать. У нее были друзья, но к ней не приходили джентльмены, и, насколько знала Мэри, она не встречалась с мужчинами с тех пор, как начала работать у Кэри в феврале того же года.

– Ну, вы знаете, одно время она была помолвлена, – сказал Джон Дрю. Все, кто был в комнате, повернулись к нему. Помолвлена? Хейзел? – У нее действительно был мужчина.

Дрю не мог вспомнить имя этого человека и даже не знал, называла ли его Хейзел.

Это было все, что следователи вытянули из Джона Дрю, но Джулия позже подтвердила его воспоминания. Ее муж прав в том, что Хейзел была помолвлена, сказала она, но мужчина просто перестал встречаться с ней весной 1907 года, когда она заболела гриппом, а он женился на другой женщине. Не иначе как на подруге Хейзел. Джулия тоже не могла вспомнить имя этого человека.

Незадолго до трагедии они говорили с Хейзел о ее личной жизни, Джулия сказала:

– Насколько мне известно, у Хейзел уже больше года не было кавалера. Недавно я спросила у нее: «Разве у тебя еще нет парня?» И она ответила: «Нет, меня это не волнует. Если бы у меня был кто-то, его бы отбила какая-нибудь другая девушка».

Джулия также вспомнила, как Хейзел однажды рассказала, что молодой студент юридического факультета – ей вспомнилось имя, Вольф – хотел жениться на ней, но не раньше, чем через три года, когда он будет финансово обеспечен. Она сказала, что Хейзел не интересовалась этим мужчиной и не собиралась выходить за него замуж.

Как оказалось, в Трое действительно жил человек по имени Лоуренс Вольф, который в 1905 году работал клерком в кабинете дантиста. В 1902 году, когда Лоуренсу было двенадцать, а Хейзел – четырнадцать, Вольфы и Дрю жили по соседству на Второй улице в Южном Трое. К 1905 году он переехал на Третью улицу, 187, в четырех кварталах к северу от Хислопов, на которых в то время работала Хейзел. Вольф состоял в церкви Святого Иоанна Крестителя. В то время как церковь Хейзел – методистская на Третьей улице – еще только строилась, прихожанам разрешалось молиться в часовне Святого Иоанна Крестителя.

Как вспоминала Мина Джонс, Хейзел встретила мужчину, который хотел жениться на ней, на рождественской службе в церкви в 1906 году. Был ли тем человеком Вольф?

Ответ на этот вопрос остается неизвестным, потому что имя Лоуренса Вольфа так и не всплыло в ходе расследования.

В понедельник, 20 июля, Уильям К. Хогардт, семнадцати лет, из Дедхэма, штат Массачусетс, отправил в «Трой таймс» сообщение из Бостона, в котором писал, что глубоко опечален смертью Хейзел Дрю, «одного из его самых близких друзей». «Хейзел была тихой и утонченной девушкой, которой восхищались все». Хогардт оказался одним из загадочных незнакомцев, чьи письма, подписанные только инициалами, были найдены в сундуке Хейзел.

– Как приятно все же разгадать загадку, – сказал О’Брайен.

– Не уверен, что это то решение, которое все ищут, – ответил Кей. – Помни, осенью тебя будут переизбирать.

Последние шесть лет Хогардт отдыхал у родственника по фамилии Фезерс в Восточном Поэстенкилле. Он познакомился с Хейзел летом 1907 года, когда она вместе с Блисами жила на Планк-роуд, примерно в миле оттуда. Хейзел провела там около недели, прежде чем переехать в другой пансионат, которым управлял Джон Линк, на озере Снайдерс, где она встретила своего преданного друга-художника Гарри. Хогардт и Хейзел познакомились друг с другом на танцах и вечеринках и регулярно переписывались, когда Хогардт вернулся в Массачусетс. Примерно за месяц до ее смерти письма перестали приходить. Хогардт получил всего двенадцать писем, начиная с сентября 1907 года, когда Хейзел работала у Тапперсов. В письме из Скенектади она просто написала: «Прекрасно провожу здесь время». Вторая открытка, датированная несколькими днями позже, была помечена почтовым штемпелем Троя и изображала Политехнический институт Ренсселера. «Всего в шаге от того места, где я живу», – написала Хейзел.

8 января 1908 года Хейзел написала Хогардту с фермы Тейлора, где выздоравливала после недуга: «Из-за болезни не смогла достать для тебя новогоднюю открытку. Но я желаю тебе очень счастливого Нового года. Спасибо за добрую память, Х.А.Д.». Несколько недель спустя, 3 февраля, она отправила ему еще одно письмо, в котором говорилось: «Получила твою открытку. Я беру отпуск на несколько месяцев. Никаких новостей от Гордона (их общий друг, девятнадцатилетний Гордон Холл из Восточного Поэстенкилла; по ее собственным словам, Хейзел больше думала о Гордоне, чем о Хогардте). Надеюсь скоро увидеть девочек, но в последнее время я никого из них не видела. У нас очень холодная погода. Этим летом я буду в Поэстенкилле с Белль. В настоящее время мой адрес: 400 Четвертая улица, Трой, Нью-Йорк. Х.А.Д.».

Пока никаких указаний на то, кто эта Белль.

7 марта 1908 года, вскоре после того, как она устроилась на работу к Кэри, Хейзел снова написала Хогардту: «Получила твое письмо. Мне действительно очень нравится мой новый дом. Летом здесь будет очень одиноко. У нас здесь довольно холодно для этого времени года. Я не получаю известий от Гордона. Х.Д., Уитмен, Уэст-Трой, Нью-Йорк». Любопытно, Хейзел упоминает, что Уитмен-корт находится в Уэст-Трое, хотя на самом деле он находился в восточной части города. Район, ранее известный как Уэст-Трой, был переименован в Уотервлит.

В апреле Хогардт получил две открытки от Хейзел, одну из Троя и одну из Провиденса, которые должна была отправить Мина Джонс. На открытке из Троя были только инициалы Х. А. Д. По словам Хогардта, это был его последний контакт с ней.

Переписка между Хейзел и Хогардтом казалась вполне безобидной, и следователи быстро отмахнулись от него как от серьезного подозреваемого. И все же образ Хейзел продолжал развиваться, меняться и обретать новые грани. Это суждение укрепилось, когда Уолтер Спрат, сотрудник почтового отделения Троя, утверждавший, что он друг Хейзел, сообщил О’Брайену имена нескольких молодых людей, которые, по его словам, сопровождали ее на танцы и пикники.

Очевидно, что тихая и скромная прихожанка, о которой изначально рассказывали детективам, была одновременно уверенной в себе, общительной женщиной с широкими социальными связями, за которой почти всем было трудно угнаться.

В спешке покидая резиденцию Кэри в понедельник, 6 июля, Хейзел оставила после себя кипу писем и открыток, которые были разорваны и выброшены в кучу мусора. Детективам пришлось склеить некоторые из них, чтобы расшифровать содержание. Одним из таких писем, которое привлекло их внимание, был разорванный листок бумаги с написанным на нем именем – Джон Э. Магнер, и адресом – 449 Лексингтон-авеню, Нью-Йорк.

Магнер, как вскоре выяснили детективы, был кондуктором вагона на так называемых скоростных почтовых поездах Центральной железной дороги Нью-Йорка, курсировавших между Нью-Йорком и Монреалем, с остановками в Трое и Олбани – двух местах, связанных с местонахождением Хейзел 6 июля. Поезд из Нью-Йорка отправлялся в 8:45 утра и приходил в Олбани в полдень, так что у Магнера было двадцать пять свободных минут, прежде чем состав, прицепленный к паровозу линии Делавэр и Гудзон, отправлялся на север – через Трой и Саратогу в Монреаль.

Поступали сообщения о том, что у Магнера был альтернативный маршрут, направлявшийся на запад из Нью-Йорка через Сиракузы в Чикаго. Этот поезд также проходил через Олбани, но в обход Троя. Как и на северном маршруте, в Олбани он прибывал в полдень. Если бы на самом деле Хейзел искала Магнера 6 июля и думала, что он в пути из Нью-Йорка в Чикаго, она бы отправилась в Олбани, чтобы встретиться с ним, а не ждала его в Трое.

В понедельник, 20 июля, репортер «Ивнинг Уорлд» разыскал Магнера у обеденного прилавка Юнион-Стейшн.

– Джон Магнер? – спросил репортер, заметив имя на униформе.

– Кто спрашивает? – поинтересовался Магнер.

– Я репортер из «Ивнинг уорлд».

– Вот как! И что дальше?

– Можете ли ответить на сообщения о том, что вы приезжали в Трой повидаться с Хейзел Дрю?

– Сообщения? Какие сообщения?

– Ваше имя нашли на клочке бумаги в ее вещах. Там же был и ваш адрес.

Магнер нахмурился.

– Послушайте, – сказал он, – я не знаком ни с какой Хейзел Дрю. Я даже никогда не слышал этого имени до того, как все это появилось в газетах.

Магнер сказал, что работал на линии Нью-Йорк – Монреаль около месяца, в том числе 6 и 7 июля.

– Вы проезжали через Трой 6 июля? – продолжал репортер.

– Да, и что?

– В котором часу?

– Приехал сюда в 1:25.

– Встречались с кем-нибудь?

– Нет, сэр, не встречался.

– Так вы уверены, что не знали Хейзел Дрю? – спросил репортер. – И вы понятия не имеете, как ваше имя оказалось на той бумажке, которую нашли в ее вещах?

– Я сказал, что не был знаком ни с ней, ни с какой-либо другой девушкой в Трое, – сказал Магнер, решительно заканчивая импровизированное интервью.

Он лгал.

Минни Тейлор первой подсказала следствию, что в рассказе Магнера что-то не так. Тетя Хейзел, до этого момента упрямо отмалчивавшаяся, за исключением случаев крайнего принуждения, внезапно обрела дар речи.

Утром во вторник, 21 июля, детективы Джон Мурнейн и Джон У. Лоуренсон доставили Минни в здание суда для очередного допроса. Чтобы избежать прессы, ее провели через черный ход в комнату большого жюри, в которую О’Брайен мог тайно попасть из своего кабинета. Встреча была короткой, но напряженной.

– Вы когда-нибудь слышали имя Джон Магнер? – спросил окружной прокурор, переходя сразу к делу.

Минни ненадолго задумалась над этим вопросом. О’Брайен заметил, что лицо ее приняло то же выражение, что появлялось на нем всякий раз, когда ее допрашивали, как будто ее мысли были далеко, в другом месте или времени. Пряничные часы тикали, словно капающая из крана вода.

– Нет, не думаю. А я должна его знать?

– Возможно, – сказал О’Брайен. – Именно это мы и пытаемся выяснить.

– Я бы не отказалась от стакана воды, – сказала Минни.

О’Брайен на секунду вышел и тут же вернулся со стаканом воды в руке.

– Магнер – кондуктор, – сказал он, ставя правую ногу на стул напротив нее. – Мы нашли его имя и адрес на листке бумаги, который Хейзел оставила у Кэри.

– Да, – сказала Минни после паузы. – Теперь, когда вы упомянули об этом, я смутно припоминаю, что Хейзел говорила, что в одну из своих поездок она звонила кондуктору в Нью-Йорке. Полагаю, он извинился за то, что не смог показать ей достопримечательности, потому что на следующее утро ему нужно было быть рано на работе.

– Она назвала вам его имя?

– Хм… Хоть убейте, не могу вспомнить.

– Когда это было? – спросил О’Брайен.

– Этого я тоже не помню.

О’Брайен вспомнил, что Хейзел совершила две недавние поездки в Нью-Йорк: одну в конце апреля, когда она предположительно провела день с неизвестными друзьями, а другую – в выходные в День памяти с Кэрри Уивер. Позже Кэрри будет настаивать на том, что они с Хейзел не встречались там ни с какими мужчинами:

– Я не понимаю, почему репортеры постоянно спрашивали меня, сопровождал ли нас кто-нибудь из мужчин. Мы отправились совершенно одни и оставались одни, как там, так и по возвращении. Да, мы вместе съездили в Нью-Йорк, и я увидела там так много всего, что с трудом могу сказать, что мы на самом деле видели. Мы ездили по городу на автомобиле, но каждый раз платили за проезд сами. По правде говоря, я не думаю, что мне следовало ездить в Нью-Йорк с Хейзел. Если бы я знала, что там за люди. Я бы перепугалась до смерти, если бы была одна. Большинство мужчин выглядели так, словно готовы ударить женщину. Нью-Йорк, безусловно, замечательное место, но я уверена, что не хотела бы поехать туда, чтобы снова осмотреть достопримечательности. В тот раз я повидала их достаточно.

Минни поклялась, что рассказала им все и что не знает больше ничего ни о каком кондукторе, и на этот раз О’Брайен почувствовал, что, возможно, это правда. По крайней мере, он не мог придумать веской причины, чтобы Минни что-то скрывала, поскольку она, похоже, не имела никакого отношения к самому Магнеру.

– Спасибо за помощь, мисс Тейлор.

Минни была свободна и могла идти. Мурнейн проводил ее через черный ход и подвал в переулок.

– Пойдемте, мэм, – сказал он. – Мы благополучно доставим вас к трамваю.

Фотографы, однако, прознали о ее визите и буквально погнались за ней.

– Ну же, Минни! – крикнул ей один репортер. – Кто были те мужчины с вами? Кого вы защищаете?

Фотографы боролись за лучший ракурс, чтобы запечатлеть сцену, но им мешали огромная шляпа Минни и широкая спина Мурнейна.

В какой-то момент Минни все же остановилась и огрызнулась:

– Я говорила это вам всем сотню раз. Хейзел была хорошей девочкой. Почему вы не даете ее бедной душе упокоиться с миром?

– Не обращайте на них внимание, мисс Тейлор, – сказал Мурнейн.

Короткая стычка вызвала задержку, позволившую некоторым фотографам проскользнуть вперед, и когда Мурнейн повел Минни через Четвертую улицу, фургон, стоявший на углу, заставил ее свернуть с намеченного пути прямо под камеры.

– Счастливого пути, мисс Тейлор, – сказал Мурнейн.

Измученная, она поднялась в вагон, медленно качая головой. Битва между Минни и прессой продолжалась.

С этого момента история с Магнером стала еще более запутанной. На Минни Тейлор снизошло редкое озарение, она вдруг вспомнила имя Джона Магнера.

– Хейзел Дрю знала и любила Джона Э. Магнера, кондуктора вагона, – объявила она. – Я слышала, как Хейзел говорила о Магнере. Когда девушка вернулась домой из поездки в Нью-Йорк, она сказала, что встретилась с ним и была очень разочарована, потому что Магнеру пришлось покинуть ее раньше, чтобы успеть на свой поезд.

О’Брайен с самого начала не доверял Минни, и его опасения усилились после того, как он узнал, что тетя отправила Мине Джонс письмо 16 июля – на следующий день после того, как следователи устроили ей изнурительный допрос – с просьбой, без объяснения причин, уничтожить всю корреспонденцию Хейзел.

Мнения современников о том, уничтожила Мина большую часть переписки Хейзел или нет, расходятся. Окружной прокурор с подозрением отнесся к тому, как вовремя Минни рассказала о Магнере, и не хотел в это верить.

Однако двое мужчин, работавших на Юнион-Стейшн – Джордж Питерсон, менеджер компании «Уэсткот экспресс», и Уильям Хамфри, клерк багажного отделения – заявили, что Магнер встречался с молодой женщиной, которая соответствовала описанию Хейзел, во время своих частых остановок на Юнион-Стейшн.

Также 21 июля молодой сотрудник «Дженерал электрик» по имени Питер Росс, который жил и работал в Скенектади, сообщил, что выехал из Нью-Йорка домой в 9:20 утра 6 июля. Когда поезд прибыл на станцию в нескольких милях к югу от Олбани, он заметил молодую женщину, которая сильно напоминала Хейзел Дрю. Молодой человек в униформе, соответствовавший описанию Магнера, подошел к Россу и спросил, нельзя ли ему и молодой женщине занять место Росса, так как им нужно обсудить что-то важное. Росс пересел на незанятое сиденье в передней части вагона.

Затем мужчина в форме взял у девушки чемодан и сел рядом с ней, после чего пара продолжила серьезный разговор. Росс предположил, что и мужчина, и девушка сошли с поезда в Олбани.

Позже в тот же день Мурнейн и Лоуренсон допросили Магнера во время остановки поезда по возвращении из Монреаля в Нью-Йорк. Под давлением следователей и после сообщений Петерсона и Хамфри Магнер признался, что встречался с молодой женщиной на Юнион-Стейшн в Трое, вот только звали ее Анной Лабелль и она работала продавщицей в универмаге Фрира, примерно в четырех кварталах от северной части железнодорожного вокзала. При этом Магнер продолжал утверждать, что он понятия не имел, кто такая Хейзел, до того, как прочитал о ней в газетах, и не представляет, как его имя и адрес могли оказаться на клочке бумаги, найденном среди ее вещей.

– Я никогда не встречался с Хейзел Дрю и никогда не разговаривал с Хейзел Дрю, и я был бы признателен, если бы вы перестали приставать ко мне по этому поводу, – сказал он.

Как оказалось, Анна и Хейзел были знакомы по частым походам Хейзел за покупками к Фриру. Когда 22 июля репортер «Олбани Таймс Юнион» появился в магазине, чтобы расспросить Анну, она «смутилась и попросила провести интервью у нее дома» на Третьей улице, 190, в том же районе Саут-Трой, где жила Хейзел. В окружении родных она «хладнокровно отрицала», что знает Хейзел иначе чем клиентку. И все же она с негодованием защищала Хейзел от обвинений в том, что ее поведение было не вполне добродетельным.

Откуда ей это знать, если они были едва знакомы?

Проблемы с доверием Лабелль на этом не закончились. Она сказала «Таймс Юнион», что понятия не имеет, откуда Хейзел узнала имя и адрес Магнера, но впоследствии заявила, что сама поделилась с ней контактной информацией. Узнав, что Хейзел планирует посетить Нью-Йорк, Лабелль предложила ей заскочить к Магнеру и попросить его показать ей город.

Пытаясь разобраться во всем, что произошло, О’Брайен встретился с детективами Кеем, Мурнейном и Лоуренсоном, которые были его глазами и ушами в городе.

– Анна Лабелль, – сказал О’Брайен. – Не ее ли арестовывали пару раз за нарушение общественного порядка?

– Надеюсь, это не та Анна Лабелль, – сказал Мурнейн. – Та женщина сумасшедшая.

– Дьявольская вода, – добавил Лоуренсон.

– Знаете, – сказал Мурнейн, – не могу не задаться вопросом, были ли Анна Лабелль и Хейзел знакомы лучше, чем говорит Анна. Что, если они вдвоем провели некоторое время вместе с Магнером в Нью-Йорке в апреле прошлого года?

– Вот еще одна идея, – сказал Кей. – Что, если Анна Лабелль и есть та самая Белль, на которую ссылается Хейзел в своей открытке Хогардту? Этим летом я буду в Поэстенкилле с Белль.

– Возможно, – сказал О’Брайен. – Трудно представить, что к этому делу может иметь отношение еще какая-то Белль, не так ли?

В комнате воцарилась полная тишина. О’Брайен получил ответ.

В то время как расследование по линии Магнера застопорилась, детективы выследили другого проводника, Сэмюэля Лероя, которого они подозревали в том, что он мог быть автором одного из анонимных писем, найденных в вещах Хейзел. Письма, указывающего, что автор работал когда-то официантом в Аверилл-Парке. Тридцативосьмилетний Лерой действительно обслуживал столики в отеле «Аверилл Парк», когда был моложе. Десять лет назад он устроился билетером на Юнион-Стейшн и с тех пор не возвращался ни в Аверилл-Парк, ни к работе официантом. В конце концов его повысили до кондуктора поезда, как и Магнера. Теперь он ездил по маршруту между Олбани и Нью-Йорком. В описываемое время Лерой жил со своей женой Роуз на Седьмой авеню, 1621, в Трое – всего в нескольких шагах от брата Хейзел, Джозефа, и его жены Евы – с двумя сыновьями-подростками, Мартином и Гарольдом.

Лероя обнаружили дома и сопроводили в здание окружного суда, где он и его жена были допрошены утром в субботу, 25 июля. О’Брайен разделил супругов и допросил порознь. Запись допросов вел стенографист Луи Левенштейн.

Лерой признал, что знает Магнера, но только как коллегу-кондуктора, он никогда не ездил с ним вместе и не останавливался под одной крышей. Он отрицал, что когда-либо встречался с Хейзел Дрю или слышал о ней до того, как прочитал сообщения о ее убийстве.

– Расскажите нам о 6 и 7 июля, – сказал О’Брайен. – Это понедельник и вторник. Будьте внимательны.

– Чтобы подготовиться к поездке из Олбани в Нью-Йорк, я обычно выезжаю утром – либо на регулярном поезде в 10:40, либо на местном в 11:00 из Троя. Думаю, на один из этих поездов я и сел утром в понедельник, 6 июля.

– Продолжайте.

– Я выехал из Олбани в пять минут двенадцатого в понедельник днем, прибыл в Нью-Йорк в пятнадцать минут третьего и провел вторую половину дня в офисе компании. Потом вышел поужинать и вернулся в офис, где оставался до отъезда в половине первого. В Олбани я был в половине шестого, сел на первый местный автобус и приехал в Трой в семь часов.

Рассказы Сэмюэля и Роуз Лерой о том, как прошла оставшаяся часть дня 7 июля, практически совпадали. Сэмюэль провел это время, развалившись дома на диване и проспав почти до вечера. Потом они послали своего старшего сына, шестнадцатилетнего Мартина, в дом соседки, Элис Коулман, – спросить, не хочет ли она поиграть вечером в карты. Миссис Коулман ответила, что она не сможет, так как ей нужно помочь подруге подготовиться к запланированной на следующий день свадьбе. Поскольку их младший сын Гарольд заболел, Лерои в тот вечер остались дома, и Сэмюэль лег спать где-то между половиной одиннадцатого и одиннадцатью часами.

После допроса Лероя остановили у офиса О’Брайена, чтобы он ответил на вопросы вездесущей прессы.

– Поговаривают, будто ваша жена жалуется, что вы отвлекаетесь на других женщин. Что скажете на это? – спросил один из репортеров.

– Неправда. Это какая-то нелепость, – ответил Лерой, который был зол из-за всего происходящего.

– Так вы уверены, что никогда не встречали ни Хейзел Дрю, ни Анну Лабелль? – спросил другой репортер.

– Я не знаком ни с одной из них, – заявил Лерой. – Не встречал ни ту, ни другую и не разговаривал с ними.

Рассказ Лероев подтвердили многие, в том числе Элис Коулман и ее мать Эстер Прэнгли, которая жила с Коулманами. В конце концов О’Брайен отказался от своих подозрений в отношении кондуктора.

Однако этого не сделала «Вашингтон таймс». Газета откровенно намекала на то, что Лерой и есть убийца, хотя и не называла его по имени. «Таймс» сплела невероятно запутанную историю, утверждая, что Хейзел стала «жертвой козней женатого мужчины»: не зная, что он женат, она отчаянно надеялась сбежать с ним – «для нее это была заветная мечта, тогда как мужчина всего лишь устроил для нее западню». Газета утверждала, что эти двое встретились в Олбани в понедельник, 6 июля. Мужчина запланировал свидание на следующую ночь у пруда, но предполагаемое бегство обернулось убийством, так как он отчаянно хотел избавиться от девушки.

Представляя свою версию, «Таймс» придала большое значение тому факту, что Лерой использовал на работе особый тип карандаша необычного цвета и размера и Хейзел Дрю использовала такой же карандаш, судя по записям на клочках бумаги, найденных в ее вещах.

Лерой, которого журналисты в конце концов спросили об этом, объяснил, что, как и другие кондукторы поезда (включая Джона Магнера), использовал химический карандаш.

Тем временем в субботу, 25 июля, «Сиракузы джорнал» опубликовала заметку под заголовком «Подозревается железнодорожник», в которой выдвигалось предположение, что в своих отношениях с Хейзел Лерой пользовался именем Джон Магнер.

Это и другие подобные сообщения привели Лероя в ярость, и он нанял Джорджа Б. Веллингтона – партнера бывшей юридической фирмы О’Брайена, – чтобы тот подал против «Ивнинг уорлд» иск о клевете на двадцать пять тысяч долларов.

Вся эта сага с Магнером могла бы свести О’Брайена с ума – если бы у него не было других причин для беспокойства. Одной из таких причин стала появившаяся из ниоткуда версия о разнузданных секс-вечеринках, устраиваемых в Табортонском лесу, примерно в восьми километрах к югу от Тилз-Понд.

Он был известен – без всякой иронии – как Альпы: холмистый район с летними домиками – лагерем, как их называли местные жители. Лагерь был расположен в юго-восточном углу Сэнд-Лейка, примерно в восьми километрах к югу от Тилз-Понд, за озерами – Кривым и Стеклянным, популярными курортами для богатых людей из Олбани, Троя и Нью-Йорка.

Среди местных ходили слухи, что буйные секс-вечеринки – «обычное явление» в уединенном лагере площадью почти семь гектаров, названном Цацавасса в честь речушки в секторе Альп. Детектив Уильям Пауэрс был в курсе этих слухов с самого начала расследования, но игнорировал их, поскольку ничего конкретного, связывающего Хейзел с этим районом, не было.

Но разговоры продолжались.

Неизвестный мужчина сообщил журналистам, что молодых женщин забирали и отвозили в лагерь под фальшивым предлогом, предлагая покататься на автомобиле. В определенных кругах лагерь приобрел дурную славу как «место, где чистота и добродетель ценятся невысоко». Любой, кто хоть как-то заботился о своей репутации, держался подальше от этого места.

Говорили, что лагерем владела пара братьев, богатых бизнесменов, на одного из которых некая молодая женщина подала жалобу властям. По словам частного детектива, участвовавшего в этом деле, урегулирование проблемы обошлось «жирному коту» в крупную сумму. Газеты, в том числе «Нью-Йорк ивнинг телеграм», предположили, что ситуация «сильно напоминает историю Эвелин Тоу» – молодой актрисы, чей муж Гарри застрелил выдающегося архитектора Стэнфорда Уайта перед толпой людей в театре «Сад на крыше Мэдисон-сквер-Гарден» в 1906 году, узнав, что Уайт совершил сексуальное насилие над его женой.

В четверг, 23 июля, Пауэрс и детектив Луис Ансер, все еще работающие в сельской местности, нанесли визит Минни Клиффорд, которая одно время работала в лагере Цацавасса сторожем вместе со своим мужем Уильямом и все еще жила неподалеку. Минни поведала им леденящую душу историю.

Ночью то ли шестого, то ли седьмого июля, лежа в постели с мужем, Минни неожиданно проснулась. В ушах у нее стоял пронзительный женский крик. Она резко выпрямилась и прислушалась.

Это был не сон, сказала себе Минни.

– Билли… Билли… – прошептала она, тыча спящего мужа в бок.

«Хр-р-мф», – ответил Уильям, переворачиваясь.

– Уильям! Тебе лучше встать. Они там убивают девушку! – Минни сумела разбудить мужа.

– Хорошо, хорошо, – пробормотал он. – Что за шум?

– Ш-ш-ш, – прошептала Минни. – Послушай.

Клиффорды целую минуту сидели в тишине, прислушиваясь к ночным звукам, но слышали только редкое жужжание насекомых.

– Наверное, еще один енот расшумелся, – сказал Уильям. – Как в тот раз в прошлом месяце.

Уильяму не потребовалось много времени, чтобы снова заснуть. Минни повезло меньше. Она металась и ворочалась, но не могла выкинуть из головы жуткий крик. Примерно через час ее снова разбудили – на этот раз это был затихающий в ночи звук проехавшего автомобиля.

На этом ее история не закончилась.

Еще в начале мая, вспомнила Минни, в деревню приехали две молодые женщины.

– Одна из них, со светлыми волосами и стройной, но хорошо развитой фигурой, вскоре пришла купить у меня масло, – поведала она Пауэрсу. – Девушка сказала, что ее тетя, которая была с ней в лагере, внезапно заболела. Потом она пришла снова и умоляла меня позволить ей взять нашу упряжку лошадей, так как она договорилась провести с друзьями День поминовения, а потом отправиться на озеро Джордж.

– Вот как? – проворчал Пауэрс.

Он слушал женщину с большим интересом, но внутренний голос предостерегал от поспешных выводов: слишком уж гладко у нее все получалось. Тетя Хейзел, Минни Тейлор, часто сопровождала девушку в ее путешествиях. Хейзел провела выходные в День поминовения в Нью-Йорке со своей подругой Кэрри Уивер. И она уже несколько недель говорила о поездке на озеро Джордж 4 июля, хотя вместо этого отправилась в Скенектади. Все это стало теперь общеизвестным благодаря газетам. Кроме того, округ объявил награду в тысячу долларов за информацию, и свидетели объявлялись все чаще, заявляя, что видели Хейзел там-то и там-то.

– Что-нибудь еще? – спросил он.

– Она также сказала, что ей угрожал пьяный мужчина, – продолжила Минни.

Пауэрс и Ансер обменялись взглядами. С каждым мгновением эта история выглядела все более дикой.

– Что же там произошло? – спросил Ансер.

– Из-за того, что она не погасила свет, когда ей приказали, он швырнул ее о стену!

– Так что же случилось с молодой женщиной? – напомнил Пауэрс. – Когда она пришла к вам?

– Она позаимствовала нашу коляску, чтобы поехать в отель Брауна и позвонить кому-нибудь, чтобы ее отвезли домой.

Коляску девушка вернула позже, сказала Минни, и больше она ее не видела.

Детективы направились в гостиницу Брауна на Кривом озере, место хорошо известное в тех краях, так как там частенько останавливался Теодор Рузвельт, который любил охотиться в близлежащих лесах.

Мейбл Браун, дочь владельца, была той еще любительницей поболтать. Она подтвердила рассказ Минни Клиффорд о двух молодых женщинах, которые неожиданно появились в отеле однажды в мае. Одна из них была в мужском резиновом плаще. Они попросили разрешения воспользоваться телефоном, и Мейбл разрешила. Одна из женщин, та, что со светлыми волосами и большими выразительными глазами, позвонила в Олбани человеку, который, насколько знала Мейбл, являлся одним из владельцев лагеря Цацавасс. Девушка хотела, чтобы в лагерь приехал врач – взглянуть на ее тетю.

Вскоре после этого, продолжала Мейбл, одна из молодых посетельниц появилась снова, но уже в сопровождении другой женщины. На той, что приезжала раньше, были мужские брюки. Другая укрывалась тяжелым одеялом. День был жаркий. На женщине, судя по всему, было под одеялом только нижнее белье.

Они снова попросили воспользоваться телефоном, объяснив, что оказались в лагере после того, как приняли приглашение прокатиться от какого-то мужчины. Теперь они отчаянно хотели вернуться домой, но никто не хотел их брать, потому что все боялись оказаться замешанными в том, что творилось в лагере.

Обеим женщинам – и Минни Клиффорд, и Мейбл Браун – показали фотографии Хейзел Дрю. Девушка, которую они видели, была похожа на Хейзел, но идентифицировать ее точно они не смогли.

Мейбл никогда не нравилось, что лагерь находится так близко. Местные жители высказывали свое недовольство шерифу. Иногда по ночам она слышала доносившиеся со стороны лагеря крики. Там творилось что-то нехорошее. Нечестивое.

С этим Пауэрс согласился. И, будучи одним из тех, кто не терпит грешников, он поспешил отчитаться перед О’Брайеном и Кеем.

О’Брайен выслушал Пауэрса, и ему не понравилось то, что он узнал. Оргии в лагере, возмутительно! Но кроме туманных, полных полунамеков историй, возможно вдохновленных предлагаемыми наградами, ухватиться было не за что.

Правда, было установлено, что Хейзел любила кататься, но способ ее передвижения в Табортоне в день убийства все еще оставался неизвестным. И все же, как заявил журналистам окружной прокурор, «было бы неразумно предполагать, что человек будет ездить на туристическом автомобиле по горам Табортон, хотя это и возможно». Предполагаемый маршрут он охарактеризовал как «почти непроходимый», а состояние дорожного полотна как «местами неровное и опасное».

Кроме того, продолжая расследование, следователи выяснили, что Клиффорды покинули лагерь Цацавасса после спора с его владельцами, что, возможно, повлияло на версию событий в изложении Минни.

Но даже если Хейзел никогда не была в лагере – или не знала о его существовании, – мог ли один из находившихся в нем оказаться у пруда и совершить убийство? Судя по всему, отдыхающие там чувствовали себя хозяевами и привыкли получать то, что хотели. Неожиданная встреча? Стычка? Что, если Хейзел сопротивлялась?

Как минимум дыма было достаточно, чтобы проверить, нет ли огня.

В должности окружного прокурора О’Брайен создал себе определенную репутацию, ведя непримиримую борьбу против домов с дурной репутацией в Трое, закрывая заведения, в которых, как утверждалось, содержались против их воли девушки, в том числе несовершеннолетние, и он все еще считал это своим долгом. Если в лагере творится непотребное и закон может положить этому конец, сказал он, все необходимое будет сделано.

Он посоветуется с шерифом Дж. Ирвингом Бокусом, а затем решит, что делать с этим сомнительным лесным лагерем.

Уже в Олбани, продолжая идти по следу, Дункан Кей нашел время, чтобы проверить владельцев лагеря, братьев Александра и Генри Э. Крамратов, которые также владели мебельным магазином в Олбани. Сорокаоднолетний Генри, риелтор из Олбани, был человеком, как говорится, с большими карманами, и то, что в газетах появилось его имя, ему не понравилось. Секс-вечеринки в его лагере? Женщин удерживают против их воли? Полная чушь, утверждал он. Генри был большой шишкой, по крайней мере в определенных кругах. Но его вкус в выборе друзей представлялся сомнительным, и в зале суда он появлялся не раз. В марте 1905 года его вызвали для дачи показаний в качестве свидетеля защиты на процессе по делу об убийстве, в котором обвинялся Ричард Э. Прейссер, известный однорукий биржевой маклер, чья жизнь в одном из еженедельников Олбани описывалась как «изобилующая отвратительными подробностями». Прейссеру было предъявлено обвинение в убийстве бостонского картежного игрока по имени Майлз Макдоннелл. Прейссер застрелил его из двуствольного дробовика после того, как двое мужчин поссорились рано утром 8 июня 1904 года. Сразу после стрельбы он прошел два квартала до полицейского участка. «Я только что убил Макдоннелла и пришел сдаться», – сказал он в полиции.

Крамрат встречался с Прейссером за четыре дня до убийства. Газета «Олбани ивнинг джорнал» сообщила, что во время перекрестного допроса Крамрат «выразил желание поговорить обо всем, кроме рассматриваемого вопроса». Окружному прокурору Джорджу Аддингтону пришлось прерывать его и сделать несколько жестких замечаний. Никаких сомнений в том, что Прейссер убил Макдоннелла, не было, но адвокаты защищали клиента, настаивая на его безумии и утверждая, что венерическая болезнь повредила его мозг. Крамрат поддержал эту версию, заявив, что, когда он и Прейссер обсуждали проблему с необеспеченными чеками, которые раздавал в Трое их общий знакомый, замечания Прейссера «полностью расходились с обсуждаемой темой». Прейссер был признан невиновным по причине невменяемости, он провел всего пять недель в государственной больнице Маттеавана для душевнобольных преступников, после чего был освобожден.

Едва только имя Крамрата всплыло в ходе расследования, как пресса с удовольствием переключилась на него. Он бушевал и негодовал, заявляя, что предположения о фактах «неподобающего поведения» в его лагере пятнают его репутацию. Репортеры посмеивались между собой – какая репутация?

В 1900 году Крамрат снискал скромную известность как один из четырех автовладельцев в Олбани. Два года спустя он был одним из пятнадцати автомобилистов, отправившихся в автопробег до Питерсбурга, штат Нью-Йорк, примерно в четырнадцати километрах от Олбани. Только четверо из них добрались до места назначения, в том числе Крамрат. Успех отмечали в доме матери хорошего друга Крамрата Чонси Д. Хейкса, выдающегося автомобилиста и члена Автомобильного клуба Олбани, который дружил с Генри Фордом, Томасом Эдисоном, Харви С. Файерстоуном и Джеймсом Р. Уоттом – республиканским мэром Олбани с 1918 по 1921 год.

Показания владельца отеля Кристофера Крейпа о том, что он видел, как какая-то машина пролетела мимо его дома у подножия горы Табортон с выключенными фарами в два часа ночи, а затем вернулась позже без одной из пассажирок, снова привлекли внимание следователей, размышлявших о том, как подозрительные туристы из лагеря могли добраться до Тилз-Понд. Детективы ранее отвергли эту зацепку, узнав, что Хейзел видели прогуливающейся по Табортон-роуд вечером 7 июля – уже после того, как Крейп видел странную машину.

О’Брайен попытался опровергнуть слухи, заявив, что они изучили и отбросили множество версий, о которых никогда не сообщалось прессе, чтобы не нацеливать ее на невинных людей. Он сказал, что водитель таинственного автомобиля был опознан некоторое время назад, но не имел явной связи с Хейзел, поэтому его имя будет скрыто.

Однако план О’Брайена показательно провалился, поскольку репортеры самостоятельно выяснили, что водителем был не кто иной, как Александр Крамрат, младший брат Генри и совладелец печально известного лагеря Цацавасса в Альпах. Хотя ночные поездки Александра, по-видимому, были невинными (по крайней мере, в отношении любого известного преступления), это открытие породило массу догадок и предположений, особенно учитывая связи Крамратов с влиятельными членами Республиканской партии, принадлежность к которой разделяли О’Брайен, Кей, Пауэрс и другие причастные к делу. У Генри Крамрата были деловые связи с человеком по имени Фрэнк П. Долан. Как и Генри, Долан занимал видное место в сфере недвижимости как в Олбани, так и в Трое, а также активно вел страховой бизнес.

Следователи уже убедились, что Хейзел покинула Трой в понедельник, 6 июля, в 11:30, поездом, направлявшимся в Олбани. Ходили слухи, что тем же вечером, 6 июля, либо в Аверилл-Парке, либо в Трое Хейзел встречалась с мужчиной, который был торговцем недвижимостью и страховым агентом. Газеты сообщили, что «в настоящее время официальные лица не желают разглашать имя этого человека».

В первые дни расследования детективы получили информацию о том, что фермеры Сэнд-Лейка видели неопознанную, но «поразительную» блондинку, проезжавшую по городу с известным страховым агентом. Согласно полученным следователями показаниям, этот человек исчез после обнаружения тела Хейзел Дрю, и в течение почти недели его местонахождение было неизвестно. Члены «Трой Меннерхор», немецкого общества вокалистов-мужчин, полагали, что видели его в Утике, штат Нью-Йорк, примерно в ста шестидесяти километрах к северо-западу от Трои, во время фестиваля Сэнгерфест, через три дня после обнаружения тела Хейзел. Неизвестный мужчина приставал к членам общества с расспросами об этом деле и даже посетил редакцию местной газеты в поисках соответствующей информации. Следователи были достаточно заинтригованы, чтобы разобраться в этом деле, но отказались назвать имя любопытного гражданина.

Был ли Фрэнк Долан тем человеком? Он жил в Олбани, но имел связи в Трое: в последующие годы он был членом тамошнего клуба верховой езды и совладельцем театра «Трой», в создании которого сыграл важную роль в 1922 году, почти через пятнадцать лет после смерти Хейзел. Щупальца Долана простирались и в Сэнд-Лейк: у него был летний домик на Кривом озере – он назвал его Кэмп-Килларни, – и он был достаточно дружен с семьей Мейбл Браун, чтобы устроить званый обед для ее сестры Лены по случаю свадьбы в октябре 1908 года.

Это было примерно через три месяца после того, как Мейбл Браун и Минни Клиффорд поднялись на свидетельскую трибуну на дознании по делу Хейзел Дрю. Первая заявила, что не говорила Уильяму Пауэрсу о каких-либо криках, доносившихся со стороны лагеря, а вторая не подтвердила, что к ней обращались какие-либо женщины, останавливавшиеся там.

Ни один из этих людей – Долан или братья Крамрат – не был публично опознан следователями как подозреваемый в убийстве Хейзел Дрю. Из троих только Генри Крамрат дал показания на следствии, чтобы защитить свою «честь».

В связи с этим возникает вопрос: почему О’Брайен так стремился, по-видимому больше, чем Генри Крамрат, не допустить, чтобы имена братьев попали в газеты?

Каждый репортер в северной части штата Нью-Йорк помнил имя Мэми Киллион. Джарвис О’Брайен тоже. Из всех главных фигур в расследовании убийства Хейзел Дрю он единственный был замешан в деле Киллиона, одном из самых громких скандалов в истории Троя.

Утром в четверг, 16 июля, когда заканчивалась первая неделя расследования по делу Дрю, О’Брайен сидел в одиночестве в своем кабинете в здании суда в задумчивом настроении. Посреди стола громоздилась стопка газет, а его четырехпалая левая рука сжимала чашку обжигающе горячего кофе. Внимание хозяина кабинета привлекла статья на первой полосе «Олбани таймс юнион» под заголовком «Убийца, возможно, никогда не будет пойман: тайна Троя выглядит дубликатом дела Киллиан». О’Брайена в этом заголовке раздражало все. Он пристальнее всмотрелся в статью и поморщился, словно только что выпил сока кислых яблок. Они даже неправильно написали ее фамилию.

Мэми Киллиан на самом деле была Мэми Киллион – как и Хейзел Дрю, юной красавицей из Троя, чью жизнь почти семь лет назад оборвал убийца. Неприятным для О’Брайена, служившего под началом окружного прокурора Уэсли О. Говарда в качестве помощника, это воспоминание было потому, что убийца так и не был публично опознан или задержан. Преступление осталось нераскрытым, и О’Брайен был бы очень рад никогда больше не слышать имени Мэми Киллион.

Во время расследования распространились слухи о том, что к убийству причастен кто-то связанный с администрацией мэра Дэниела Конвея. Газеты по всей стране с энтузиазмом набросились на городских и окружных чиновников, утверждая, что имеет место всеобъемлющее сокрытие. Улики исчезли. Свидетелям было «рекомендовано» хранить молчание. Один из них, Джон Леннон, утверждавший, что видел мужчину, избивавшего женщину в ночь убийства неподалеку от того места, где в последний раз видели Мэми Киллион, просто исчез, когда пресса взялась за его поиски (в отличие от двух разных свидетелей по делу Хейзел Дрю). Репортеры подвергались преследованиям: на одного из них напал перед зданием мэрии полицейский, которого, как утверждается, видели в салуне с Мэми и другой девушкой в ночь убийства.

Все это дело было настоящей катастрофой – неизгладимым пятном на городе Трой и окружной прокуратуре округа Ренсселер, а также на всех тех, чья работа заключалась в привлечении преступников к ответственности. Не то чтобы репутация Троя как отправителя правосудия, свободного от политического влияния, с самого начала была безупречной: в конце концов, в этом городе в 1882 и 1883 годах были две враждующие полицейские силы, одна (существующая сила) – поддерживаемая демократами, а другая (недавно созданная) – республиканцами. Старые силы отказались сдать форму и снаряжение или освободить участки, они установили баррикады, чтобы отразить штурм новых сил, которые создали свой собственный запасной штаб в подвале мэрии. Это противостояние длилось четырнадцать месяцев, прежде чем окончательно разрешилось в суде.

Интересно, что всего несколькими десятилетиями ранее адвокат из Троя и газетчик по имени Уильям Л. Марси, занимавший пост губернатора штата Нью-Йорк с 1833 по 1838 год, придумал фразу «Трофеи принадлежат победителю» и создал систему политического патронажа (по крайней мере, так гласит легенда).

Политика, казалось, была живительной силой в крови города.

В среду, 4 сентября 1901 года, Мэми Киллион, работавшая на фабрике воротничков «Тим энд Ко» в Трое, словно исчезла с лица земли. Казалось, никто не знал, что с ней случилось. Друзья и родственники прочесали весь город в поисках девушки, но безрезультатно.

Три дня спустя двое молодых людей, Фрэнк Снайдер и Питер Грегори, в семь часов утра плывшие на лодке по реке Гудзон, наткнулись на изувеченное, одетое тело Мэми, частично погруженное в воду на песчаной отмели близ Бата, штат Нью-Йорк. Ее лицо зарылось в песок, одно плечо выступало из воды. Глаза у трупа вылезли, голова распухла. Двоим мужчинам удалось обвязать веревкой руки и отбуксировать тело к такому месту, откуда его можно было извлечь.

Доктор Уильям Файндер провел вскрытие (по какой-то причине в сарае). Мэми была одета в белую блузку и черную юбку. Из-за вздутия декоративная лента на шее лопнула, как крекер (то же потом случилось и у Хейзел). На теле не было ссадин, за исключением тех мест, где кожа растянулась из-за скопления газов в результате разложения. Язык и глаза выпали, а на лице отсутствовала большая часть кожи, которая, казалось, была стерта песком.

Мэми Киллион была признана самоубийцей: смерть наступила от утопления. Доктора Файндер и Уильям Л. Аллен из Ренсселера настаивали на том, что никаких признаков удушения не было. Как и в случае с Хейзел Дрю, раны присутствовали на затылке, но Файндер настаивал на том, что, по всей вероятности, они случились после того, как тело Мэми упало в воду, возможно от самого падения или от удара о гребной винт. Рядом с левым ухом были прокол и то ли рваная, то ли резаная полукруглая рана. Череп проломлен не был, не было никаких вывихов шейных позвонков, но крови хватало.

На следствии окружной прокурор Говард спросил доктора Дэвидоу, который помогал при вскрытии:

– Как, по вашему мнению, доктор, были получены эти раны?

– Вполне вероятно, что они были получены в результате контакта с каким-то находившимся в воде предметом, – ответил Дэвидоу.

Коронерское дознание, на котором присутствовал О’Брайен, длилось почти шесть часов. Было вызвано почти сорок свидетелей. Планировалось провести заседание в зале большого жюри окружного суда, но зрителей собралось столько, что его перенесли в главный зал суда. Когда дознание завершилось, первоначальный вердикт остался неизменным: смерть в результате самоубийства. Расследование было официально завершено.

Пресса, однако, не купилась на это. Расследование было названо фарсом: один репортер «Нью-Йорк геральд» написал, что оно «так умело или, скорее, так неуклюже обелило это дело».

Семья Мэми была в ярости и отвергла решение как абсурдную судебную ошибку. Жители Троя сплотились в их поддержку, требуя официального расследования. Особенно возмущались женщины. Священнослужители читали проповеди. Томас Киллион, брат Мэми, бросил свой бизнес, посвятив все внимание и силы разоблачению убийцы сестры.

На экстренном заседании 14 сентября Общий совет Троя публично раскритиковал полицию и окружную прокуратуру, назвав их расследование слабым. Была одобрена резолюция, призывающая мэра Конвея объявить награду за арест и осуждение убийцы.

Конвей не торопился – сначала протестовал, заявляя, что еще не получил заверенный протокол собрания, – но в конце концов согласился, предложив 500 долларов от имени города и 500 долларов от себя лично.

Компания «Трой пресс» добавила 500 долларов. Майкл Мюррей из Олбани, дядя Мэми, предложил еще 200 долларов. Анонимный гражданин добавил 2500 долларов, подняв ставку до 4200 долларов. В конечном счете общая сумма достигла 6200 долларов.

Единственная проблема с таким богатым вознаграждением – невозможно отличить тех, кто говорит правду, от тех, кто просто хочет нагреть руки. Такова человеческая природа. То же самое произошло в случае с Хейзел Дрю после того, как округ Ренсселер объявил награду в тысячу долларов, которая была бы подкреплена более мелкими последователями из газет, – люди начали «вспоминать».

В деле Киллион четверо молодых людей заявили, что нашли шляпу Мэми и подобрали разбитую и измазанную кровью бутылку из-под содовой на причале у подножия Гранд-стрит. Бутылка была разбита надвое. Они также утверждали, что нашли кусок ткани, пропитанный кровью. К сожалению, эти услужливые парни бросили бутылку обратно в реку и так хорошо спрятали окровавленную ткань, что даже сами не смогли найти ее позже, когда вернулись на поиски.

Другой добропорядочный гражданин заявил, что обнаружил пятна крови вблизи водосточной трубы на углу Фронт-стрит и Гранд-стрит. Мэми была замечена на этом самом углу около полуночи, когда сидела на ступеньках салуна Мэлони, возможно ожидая трамвай, чтобы уехать домой.

Рабочий по имени Джон «Джек» Леннон утверждал, что видел рано утром в четверг, 5 сентября, как какой-то мужчина ударил женщину, отвечающую описанию Мэми Киллион.

Леннон, направлявшийся в это время на работу, сказал, что свернул на Гранд-стрит с северной стороны и прошел по проходу, известному как Темный переулок, где заметил две пары, стоявшие на противоположной стороне улицы, – именно тогда он понял, что они ссорятся. Вторая пара стояла дальше от реки. Женщина, которую сбили с ног, поднялась, и ее спутник дал ей пощечину.

– Не надо, – взмолилась она. – Прекрати.

– У нее упала шляпа, – сказал Леннон. – Мужчина сбил ее с ног не очень сильным ударом, но, когда она встала, отвесил ей звонкую пощечину.

Почему Леннон не встал на защиту девушки?

– Это было не мое дело. Если бы я встревал в каждую ночную разборку, мне бы давно оторвали голову.

Леннон признался, что иногда выпивает, но настаивал на том, что в то утро был трезв как стеклышко. Он признал, что в переулке было темно и трудно различить черты лиц людей, которых он видел.

Джон Уильямс, работавший в магазине по соседству, сказал, что нашел шляпу Мэми на тротуаре, примерно в десяти шагах от реки и в полуквартале от угла, где Леннон был свидетелем избиения. Круглая черная шляпа с вмятиной, которую позже ее семья опознала как шляпу Мэми. Уильямс отложил шляпу в сторону, думая, что хозяйка выбросила ее перед тем, как прыгнуть навстречу смерти в реку.

Детектив, названный в газетных сообщениях только по имени – Батчер, сообщил газете «Нью-Йорк ивнинг уорлд», что он абсолютно уверен в личности убийцы и раскроет его имя в течение нескольких дней.

– Я уверен, что еще разгадаю эту тайну и что личность человека, убившего Мэми Киллион, будет установлена, – похвастался он. – Конечно, я не стану раскрывать все факты, которые узнал, так как правосудие еще может быть побеждено. Я убежден, что нахожусь на правильном пути.

Конечно.

Батчер сделал несколько намеков: преступление было непреднамеренным, и все же он уверен, что преступника можно предать суду и осудить за убийство первой степени. В этом деле замешаны два человека: один, который еще не упоминался в связи с этим делом, и тот, кто «был связан с ним и кто знает больше, чем может рассказать».

Теория Батчера состояла в том, что Мэми погибла, «защищая свою честь». Она боролась с нападавшим: он ударил ее, сбил с ног. Она попыталась закричать, он схватил ее за горло, чтобы заглушить крики. Но она вырвалась и побежала к реке, он последовал за ней. Она споткнулась и начала падать в реку. Нападавший потянулся, но успел схватить только шляпу, которая осталась у него в руке. Девушка упала. Испугавшись, нападавший уронил шляпу и убежал.

Другая выдвинутая теория утверждала, что Мэми потеряла сознание от ударов по затылку, которые должны были скорее усмирить, чем убить ее (версия, которую некоторые высказывали и в отношении Хейзел Дрю). Затем ее отвезли в дом, чтобы девушка пришла в себя, но она так и не очнулась. В порыве отчаяния нападавший избавился от тела, бросив его в реку.

Давление усиливалось до тех пор, пока полиции Троя не пришлось наконец хотя бы притвориться, что она ведет расследование.

Именно тогда начали распространяться слухи о недостойном поведении Мэми. Несколько владельцев салонов официально заявили, что Мэми бывала в их заведениях.

Преподобный Гектор Холл, пастор пресвитерианской церкви на Седьмой авеню, воспользовался всеобщим возбуждением, связанным со смертью Мэми, чтобы выступить со своей кафедры с решительным протестом против властей, защищающих притоны и игорные заведения в городе. «Олбани Таймс», ссылаясь на это дело почти семь лет спустя, в разгар расследования дела Хейзел Дрю, высказала мнение, что Мэми часто посещала места, «в которых девушки, заботящиеся о своей репутации, не хотели бы, чтобы их видели».

Семья и друзья Мэми выдвинули контраргумент: она была хорошей девочкой, которая погибла, защищая свою честь.

Детектив Джордж Тайлер из полиции Троя объявил, что может назвать человека, в компании которого Мэми Киллион была в Олбани в ночь на 4 сентября, но назвать имя отказался.

– Да, я знаю, что в 21:30 Мэми Киллион отправилась на лодке из Троя в Олбани в ту ночь, когда ее в последний раз видели живой, – сказал он. – Я знаю, что ее сопровождал мужчина. Это респектабельный человек, и он совершал поездку в Олбани с совершенно законной целью. Я не скажу вам сейчас, кто этот человек, но назову его в свое время.

Поездка заняла бы около часа, а это значит, что они высадились на пирсе Олбани примерно в 22:30.

Так что же произошло дальше? В этом детектив Тайлер еще не разобрался.

Как и в случае с Хейзел Дрю, выдвигались самые различные теории, но никто не мог с уверенностью сказать, что же случилось с Мэми Киллион, а если кто и мог, то не хотел этого делать.

Как и почти все в Трое, расследование убийства Мэми Киллион пахло политикой. Выяснилось, что анонимным гражданином, пожертвовавшим на награду 2500 долларов, был Эдвард Мерфи-младший, который никогда особенно не славился отзывчивостью и сочувствием. Он прославился другим. Мерфи был пивоваром, богатым и продажным, по мнению большинства. Он побывал мэром Троя, сенатором Соединенных Штатов и председателем Демократического комитета штата Нью-Йорк. Это были официальные титулы. Неофициально его называли «Боссом Мерфи», поскольку именно он руководил демократической машиной штата Нью-Йорк.

Политические коалиции и фракции в Трое постоянно менялись, примером чего может быть поведение мэра Конвея, который, хотя и был демократом, порвал с Мерфи и выиграл выборы, обещая реформы и объединившись с группой независимых демократов и прогрессивных республиканцев. Боссу Мерфи это не очень понравилось. Что может быть лучше, чем отплатить перебежчику, обвинив одного из его дружков в убийстве Мэми Киллион?

В ходе расследования было установлено, что Мэми посетила свою подругу Энни Калт около 17:00 4 сентября в сопровождении другой подруги, Мэри Глинн, из цеха накрахмаливания воротничков в «Тим энд Ко», которая была значительно старше Мэми Киллион. Муж Энни, Мартин Дж. Калт, был продавцом спиртных напитков и бывшим членом муниципального совета с политическими связями в мэрии, факт, который не остался незамеченным газетами, предположившими, что Мэми и Мартин Калт были больше чем просто друзьями. Калт признал, что познакомился с Мэми около года назад через свою жену, но сказал, что никогда не был с ней наедине, и назвал слухи абсурдными. Газеты гнули свою линию.

Три женщины ужинали вместе вечером 4 сентября. Мартин Калт приехал домой в 19:40, снова ушел и вернулся около 20:00 с бутылками светлого пива и лимонада, которые разделили на четверых. Мэми выпила по стакану того и другого. Примерно в 20:40 она и Мэри Глинн ушли.

– Ты можешь ехать, а я пройдусь пешком, – сказала Мэми подруге.

Мэри Глинн села в трамвай, и Мэми попрощалась с ней:

– Спокойной ночи, Гуги. Увидимся утром.

Как оказалось, Мэри Глинн видела свою подругу в последний раз.

Почему Мэри Глинн не пошла с Мэми?

– Почему? Я в тот день была в новых ботинках, которые ужасно натерли мне ноги!

Но позже она призналась матери, что Мэми вела себя так, будто собиралась не домой, а куда-то еще, намекая, что не хочет, чтобы Мэри следовала за ней.

Миссис Калт сказала, что она легла спать в 21:30. Больше в дом никто не приходил. Ни она, ни ее муж не выходили до утра. Миссис Ландригран, которая жила в их доме на Ривер-стрит, 589, подтвердила этот рассказ.

– Я знаю, что он не выходил в ту ночь, потому что я бы его услышала, – сказала Ландригран. – Я слышала, как он лег спать в своей комнате. Он крупный мужчина, и его комната над моей. У него тяжелые шаги. Я легла около половины десятого и знаю, что в ту ночь больше никто не входил и не выходил. Я еще не обсуждала это дело с Калтами (хотя ее никто не спрашивал).

Следующим вечером Мэри Глинн была среди тех, кто отправился на поиски пропавшей Мэми Киллион вместе с Мартином Калтом. Они посетили несколько баров, но так и не нашли ее.

В какой-то момент Леннона спросили, были ли Мэри Глинн, Энни и Мартин Калт теми, кого он видел с Мэми в переулке посреди ночи. Он не смог опознать ни одну из женщин и сказал, что Мартин Калт мог быть одним из мужчин, но он не уверен.

Большая часть информации, появившейся в ходе расследования, была обычной болтовней и домыслами репортеров, семьи Киллион и других заинтересованных горожан, которых раздражала апатия полиции. «Ивнинг уорлд» высказалась за многих, когда написала, что полицейские «ничего не делали и что причина в том, что в этом деле замешаны лица, близкие к мэру Конвею, который баллотируется на переизбрание».

Уильям Киллион, еще один из братьев Мэми, согласился с газетой по-своему – начальник полиции Уильям Кофлин обнаружил вдруг, что смотрит в дуло пистолета.

– Если ты не найдешь убийцу моей сестры, через несколько часов начальник полиции будет похоронен, – поклялся Киллион. – Политики связали тебе руки, но они не могут скрыть убийство моей сестры. Ты должен что-то сделать.

Шеф, изо всех сил стараясь не впасть в истерику, пообещал сделать все, что в его силах. Но что он мог?

В воскресенье, 6 октября 1901 года, газета «Нью-Йорк геральд» опубликовала статью, которая вызвала апоплексическую ярость в стенах мэрии Троя.

Под заголовком «Душитель девушек Трои: тень Мэми Киллион взывает к мести коррумпированному политическому крылу, которое, как утверждается, защищает ее убийц» в статье утверждалось, что Мэми была задушена «одним из негодяев, которые считают фабричных женщин своей добычей и рассчитывают на иммунитет от своих политических друзей».

«Было установлено, что банда политических хулиганов и других распутных персонажей, содержащих притоны и низкопробные летние дома, но занимающих видное место в городской политике и контролирующих множество голосов, имела привычку соблазнять девушек, работающих в прачечных и на фабриках, через знакомых, уже ставших на тропку, ведущую вниз, – сообщала «Геральд». – Их система состоит в том, чтобы естественным и постепенным образом сбивать девушек с пути, не имея, по-видимому, никакой цели, кроме как хорошо провести время с друзьями. Особенностью этих «вечеров вне дома» является поездка в Олбани на лодке или автомобиле, чтобы встретиться там со знакомыми, ранее работавшими на фабриках Трои и хорошо известными приезжим девушкам».

В Олбани женщин, как говорили, поили вином, угощали ужином, водили в театр, а затем поили еще немного. Наконец, им обещали экскурсию по городу, но экскурсия начиналась и заканчивалась в печально известном районе красных фонарей Олбани. И вот «она плывет вниз по ночной Ниагаре. Если ей удастся сохранить голову и разум, если у нее сильная воля и она отказывается идти через водопад, ее хватают за горло, душат и бросают в страшные воды. Она исчезает, а через день или два ее находят под травянистыми берегами реки. В волосах песок, лицо порезано прибрежной галькой, глаза вылезают из орбит, язык разорван и высунут, и прекрасное создание, которое было радостью ее семьи и гордостью друзей, объявлено самоубийцей на дознании, контролируемом представителями той самой беспринципной банды, держащей за горло город».

«Геральд» утверждала, что это было записано журналистами со слов «мужчин и женщин в Трое и Олбани, которые глубоко тронуты ужасом последнего преступления» – некоторые из них были фабричными девушками, которые сами сопротивлялись и сумели вырваться из лап потенциальных убийц. «Вопрос стоит так: смерть или согласие», – сказала одна из них.

Газета утверждала, что Мэми действительно отправилась на лодке в Олбани со своим спутником-мужчиной ночью 4 сентября. Но ей удалось сбежать и сесть на поздний пароход, возвращавшийся в Трой. На углу Гранд-стрит и Ривер-стрит – примерно в квартале от воды – ей пришлось ждать трамвая, чтобы доехать домой. Была полночь.

Чего Мэми не знала, так это того, что ее обидчик, «жаждущий крови, уже подстерегал ее», – писала «Геральд».

Для прессы Хейзел Дрю была при жизни призраком.

В газете она появилась, возможно, только один раз: в выпуске «Трой таймс» от 2 июля 1907 года ее имя указано в списке женщин-участниц конкурса на «Бесплатную поездку» в Эсбери-Парк, штат Нью-Джерси, спонсируемого обувным магазином «Миллардс». Из тридцати двух участниц Хейзел получила всего 201 голос, меньше, чем все остальные.

После смерти Хейзел Дрю стала суперзвездой.

В течение трех недель летом 1908 года газеты – не только Троя или даже штата Нью-Йорк, но и газеты по всей стране – не могли перестать смаковать историю очаровательной молодой женщины с льняными волосами, которая была забита до смерти неизвестным нападавшим на густо заросшей лесом окраине Сэнд-Лейка и чей труп был хладнокровно брошен в пруд у ближайшей дороги.

Освещая эту историю, пресса также и продвигала ее.

Репортеры – «сыщики-хокшоу в резиновых сапогах», на языке того времени – вторглись в Сэнд-Лейк и Трой, отслеживая зацепки, проверяя подозреваемых и улики, преследуя всех, кто когда-либо пересекался с загадочной Хейзел Айрин Дрю. Каждое предположение – обоснованное или нет – тут же попадало на первую страницу. Оргии в летнем лагере! Женщин удерживали против их воли! Тайные любовники! Греховная беременность!

Отделить факт от фантазии было нелегко тогда и нелегко сейчас. Никто не спорит с тем, что немалые площади газетной бумаги были потрачены на сенсационную историю, чтобы продать больше газет, но репортеры также обнаружили важных подозреваемых и улики, которые следователи каким-то образом упустили из виду.

В начале расследования Луис Х. Хоу из «Ивнинг телеграм» и Джон Келли из «Ивнинг уорлд», двух нью-йоркских газет, бродя по месту преступления, сделали важное открытие. Ничего не добившись от стекавшихся к пруду зевак, Хоу и Келли прогулялись по окрестностям, не отрывая глаз от земли, в надежде наткнуться на нечто такое, что просмотрели сыщики.

– Эй, вон там, – сказал Хоу, указывая на камень на берегу пруда.

– Да, сэр, – отозвался Келли.

Присев на корточки, журналисты залюбовались своей находкой: парой сломанных золотых очков-пенсне и маленькой серебряной шляпной булавкой.

– Что ты об этом думаешь? – спросил Хоу, указывая на разбитые очки.

– Я не знаю, – пожал плечами Келли. – Может быть, здесь боролись?

– Либо так, либо, может быть, один из этих увальней не смотрел, куда идет, и наступил на них.

– Будь осторожен, – предупредил Келли. – Взгляни-ка на это пятно на линзе. Что это – отпечаток пальца?

Похоже, так оно и было. Хоу вытащил носовой платок и осторожно обернул им обе находки.

– Давайте отдадим их копам, – сказал Хоу. – Может, хоть раз услышим от них слова благодарности.

Репортеры передали свои открытия детективам. Как выяснилось, и то и другое принадлежало Хейзел. Окружной детектив Дункан Кей, забравший очки, пообещал лично доставить их в государственную лабораторию в Олбани для анализа отпечатков пальцев – все еще относительно новая практика в то время, – но ему потребовалось почти две недели, чтобы сделать это, и о каких-либо результатах никогда не сообщалось публично.

Пресса также сыграла ключевую роль в общении с некоторыми из ближайших друзей и подруг Хейзел, которые предоставили ценную информацию о повседневной жизни девушки, информацию, которой члены семьи либо не могли, либо не хотели делиться. Двое из этих подруг – Мина Джонс и Кэрри Уивер, – которых не было в городе в день убийства Хейзел, переписывались с местными газетами, запрашивая последние новости по этому делу.

Были ли эти и другие разоблачения репортеров вызваны небрежной работой полиции или изобретательностью прессы – спорно, но иногородним газетам на самом деле было все равно. Они безжалостно поджаривали окружного прокурора Джарвиса О’Брайена и его следователей, требуя арестов каждый раз, когда появлялся новый подозреваемый, вызывая у читателей праведное негодование каждый день, который не приносил результатов. Газеты предупреждали, что, если в ближайшее время кого-нибудь не арестуют, горожане могут взять дело в свои руки и даже начнут линчевать подозреваемых по своему выбору.

Только 26 июля «Трой нозерн баджет» писала:

«Многие ложные слухи были пущены в ход с подачи охочих до сенсации газет, и самые дикие истории были напечатаны с единственной целью – взволновать публику, породить ажиотаж и создать впечатление, что должностные лица округа и города не справляются со своими обязанностями. Эти столичные газеты послали сюда своих самых «блестящих» репортеров, поддержав их криминалистами, сыщиками, фотографами и всеми прочими, кем они могут командовать, но они ни на шаг не приблизились к раскрытию личности убийцы девушки. Теперь, когда они так явно потерпели неудачу в своих усилиях и им была оказана всяческая любезность и помощь в пределах полномочий окружной прокуратуры, они пытаются скрыть свой провал, критикуя должностных лиц округа и города».

Во время одного из регулярных утренних брифингов с журналистами осажденный ими О’Брайен призвал всех успокоиться и отчитал за третирование трех наиболее известных фигурантов дела: дяди Уильяма Тейлора, тети Минни Тейлор и «тупого» работника Фрэнка Смита, что было весьма любопытно, потому что сам О’Брайен все это время бросал различные клеветнические намеки в адрес всех троих.

– Слушайте внимательно, – сказал О’Брайен, начиная одну из своих знаменитых речей. – Некоторые требовали ареста Уильяма Тейлора, дяди. Против него нет никаких улик, у него нет никаких мотивов для убийства девушки. Другие выступали за арест мисс Тейлор, тети. Она ответила на все наши вопросы, по-видимому честно, и снова и снова заверяла нас, что сделает все возможное, чтобы привлечь к ответственности преступника. Конечно, никто ее не подозревает, но некоторые думают, что она знает о предыдущем местонахождении девушки больше, чем рассказала. У нас нет оснований так полагать.

– Другие требовали ареста Смита и Руди Гандрума, – продолжал О’Брайен, – но, с точки зрения законности и справедливости, нет ничего, что могло бы оправдать действия, которые подвергли бы их жизнь опасности. Делается все, что можно. Если другие смогут приехать в этот город из Нью-Йорка или любого иного места и поймать убийцу, я буду рад. В данном случае мы не ищем славы. Все, чего мы хотим, это чтобы виновный или виновные предстали перед судом.

Репортеры делали все возможное, чтобы не отставать от него, записывая каждое слово как можно точнее, кивая в знак согласия, и все это в то время, как в их головах рождалась еще одна история на еще одну страницу. А потом они побежали освещать дело в точности так, как делали все предыдущие дни.

Рубеж двадцатого века был золотым временем для газет. Историки называют это эпохой популярной прессы, но то была также эпоха «желтой» журналистики.

С началом промышленной революции – наиболее заметным достижением которой стало изобретение Оттмаром Мергенталером в 1886 году линотипной машины, позволившей печатникам набирать шрифт автоматически, а не вручную, – газеты были изобретены заново, став больше, смелее и своевременнее. Достижения в области связи – телеграф, телефон, морские кабели – позволили мгновенно получать новости из отдаленных мест. Железные дороги доставляли репортеров на передовую и обратно с беспрецедентной скоростью, одновременно производя революцию в скорости доставки газет читателям.

Инновации в фотографии конца девятнадцатого века также увеличили тираж. Новостные события фотографировались еще в 1850-х годах, но перед публикацией фотографии приходилось копировать вручную на дерево для совместимости с печатными станками того времени (так была опубликована знаковая работа Мэтью Брэди о гражданской войне в «Харперс уикли»). 4 марта 1880 года газета «Дейли график оф Нью-Йорк» опубликовала первую полутоновую (а не гравированную) репродукцию новостной фотографии, последовали дополнительные инновации, такие как изобретение порошка для вспышки в 1887 году. К 1897 году полутоновые фотографии можно было воспроизводить на печатных станках, работающих на полной скорости.

Читательская аудитория резко возросла, как и количество газет, с 850 по всей стране в 1880 году до почти двух тысяч в 1900 году. Еженедельники продолжали обслуживать небольшие сельские общины, но в каждом крупном городском центре была по крайней мере одна собственная газета, в Нью-Йорке их было более дюжины. К 1908 году Трой не сильно отстал. Газеты превратились в индустрию массового рынка, и одержимые прибылью пресс-бароны принялись охотиться за читателями и рекламными долларами всеми возможными способами: критики, которых всегда хватает, назвали это «гонкой на дно».

Одним из таких нововведений стал постановочный репортаж, продемонстрированный в 1869 году, когда «Нью-Йорк геральд» отправила корреспондента Генри Мортона Стэнли на поиски доктора Дэвида Ливингстона, пропавшего без вести после его экспедиции 1866 года в Африку в поисках истока Нила. Стенли действительно нашел Ливингстона 27 октября 1871 года в Уджиджи, недалеко от озера Танганьика в современной Танзании, хотя действительно ли он приветствовал его фразой «Доктор Ливингстон, я полагаю?», является предметом обсуждения.

В так называемую эпоху партизанской прессы, или эпоху партийной прессы, редакторы новостей получали покровительство от политических партий – либо напрямую, либо в форме правительственных контрактов на печать, в обмен на поддержку кандидатов и принципов этой партии. Хотя 1830-е годы часто называют концом этой практики, как по экономическим причинам, так и из-за развития более высоких стандартов журналистики, многие американские газеты оставались крайне пристрастными в первые годы двадцатого века.

Издатель Джозеф Пулитцер[8], например, был видным деятелем Демократической партии. Родившийся в Венгрии в 1847 году, «Джоуи еврей», как его называли в определенных кругах, иммигрировал в Америку в возрасте семнадцати лет, а в 1878 году приобрел две газеты Сент-Луиса, объединив их в одну, «Сент-Луис пост-диспатч», что сделало его богатым и влиятельным человеком.

Пять лет спустя он заплатил 346 тысяч долларов за обанкротившуюся «Нью-Йорк уорлд», городскую ежедневную газету, которая теряла 40 тысяч долларов в год. За три года тираж газеты вырос с 15 тысяч до 250 тысяч экземпляров, и «Уорлд» стала самой читаемой газетой в мире. Ее рецептом успеха была соблазнительная смесь идеализма и сенсационности: крестовые походы против коррупции в обществе, криминальные истории, яркие заголовки, постановочные репортажи. В 1889 году Элизабет Джейн Кокрейн, писавшая под именем Нелли Блай, объехала весь земной шар по заданию пулитцеровской газеты «Уорлд», чтобы посмотреть, сможет ли она превзойти вымышленную восьмидесятидневную одиссею Филеаса Фогга, описанную в романе Жюля Верна «Вокруг света за восемьдесят дней» в 1873 году. Она сделала это на восемь дней быстрее.

В 1895 году заклятый враг Пулитцера Уильям Рэндольф Херст, который сделал состояние на торговле газетами на Диком Западе в Северной Калифорнии, купил конкурирующую нью-йоркскую газету «Джорнал» и начал переманивать воскресный персонал «Уорлд», включая карикатуриста Ричарда Ф. Аутколта, автора и иллюстратора феноменально популярного комикса «Желтый малыш». В ответ Пулитцер нанял нового карикатуриста, чтобы продолжить полосу, так что обе газеты публиковали свою версию «Желтого малыша», но с разными создателями и разным контентом.

По мере того как битва за читателей усиливалась, две газеты опустились до новых минимумов сенсационности – «желтая пресса», термин, придуманный Эрвином Уордманом из «Ивнинг пресс» в связи с войной за комикс «Желтый малыш». Хотя это правда, что желтую журналистику обвиняли в развязывании войн, настоящим хлебом с маслом для желтой журналистки были преступления, насилие и секс.

В июле 1908 года пулитцеровская газета «Нью-Йорк уорлд» направила в Трой человека по имени Уильям Монтгомери Клеменс, чтобы осветить историю, в которой сочетались все три элемента: убийство Хейзел Дрю.

Следователи, работающие по делу Хейзел, будут сожалеть об этом дне.

Уильям Клеменс не нуждался в скромности. Он считал, что величие заслуживает награды, особенно его собственное. Больше всего ему нравилось поражать своих коллег-писак и читателей рассказами о безрассудстве и холмсовской дедукции.

В сорок восемь лет он все еще был красивым мужчиной, с пышной копной черных волос, аккуратно разделенных посередине, и темными пристальными глазами, которые редко останавливались.

Родившийся 16 января 1860 года в Париже, штат Огайо, и получивший образование в колледже Бухтель (ныне Университет Акрона), Клеменс начал свою газетную карьеру в возрасте девятнадцати лет в качестве штатного сотрудника в «Питтсбург лидер», затем пошел работать в «Питтсбург диспатч», «Кливленд плейн дилер», «Лос-Анджелес трибюн» и «Сан-Франциско кроникл», прежде чем отправиться на восток, где он провел два года – 1894-й и 1895-й – в пулитцеровской газете «Уорлд».

В течение следующего десятилетия Клеменс был занят. Он служил корреспондентом во время испано-американской войны, стал автором биографий Бенджамина Франклина, Джона Брауна и Марка Твена. Клеменс написал несколько эклектичных художественных произведений (которые, как утверждали его недоброжелатели, также были точным описанием его газетной работы), в том числе «Позолоченную леди», шпионский триллер, якобы основанный на реальных событиях, раскрытых правительственным инсайдером; «Дом ста дверей», причудливый сборник рассказов, объединенных посланием против вивисекции, в котором главными героями являются собаки, и множество других коротких рассказов, в которых отважные охотники за злодеями пробирались через лабиринты улик и отвлекающих маневров, чтобы привлечь к ответственности истинных преступников.

Его самая известная работа, «Марк Твен: его жизнь и творчество. Биографический очерк» о Сэмюэле Лэнгхорне Клеменсе, была опубликована в 1892 году. Хотя ее называют первой из многих полнометражных биографий легендарного автора, журналиста обвинили в том, что он взял большую часть текста из ранее опубликованных статей и других источников.

Уильям Клеменс вовсю хвастал тем, что Твен приходится ему дядей, хотя это не так. Много лет спустя биограф Твена Гэри Шарнхорст обнаружил письмо Твена своему фактическому племяннику Сэмюэлю Моффету, в котором он называет Клеменса «единственным ленточным червем, который, кажется, питается исключительно кишечником других людей и у которого, похоже, нет других источников пищи».

Клеменс, однако, был мимолетно знаком с Твеном и однажды обратился к нему с просьбой предоставить предисловие к книге, которую он написал о великих юмористах Америки. Вот какой забавный ответ он получил от Твена:

«Уилл Клеменс», тем не менее, был в восторге от письма Твена с отказом, которое он опубликовал и на которое ссылался на протяжении всей своей карьеры.

Клеменс был трижды женат, дважды разведен, причем с некоей Эдной Грейвс Клеменс по причине жестокости, возможно как-то связанной с тем случаем, когда он угрожал застрелить ее. Или, возможно, это было, когда он набросился на нее на борту парохода, направлявшегося в Европу, из-за того, что она якобы флиртовала с другим мужчиной.

К тому времени, когда Клеменс вернулся в «Уорлд» в 1907 году, за год до убийства Хейзел Дрю, он уже был не простым штатным репортером, а репортером с титулом, как смело провозглашала газета, «мирового эксперта по криминологии». Будучи «экспертом-криминалистом», Клеменс получал годовую зарплату в размере 10 тысяч долларов в год (более 275 тысяч долларов с поправкой на инфляцию), это следует из ходатайства Эдны о «разумных» алиментах, несмотря на то что не имел абсолютно никакого опыта или подготовки в этой области.

Возможно, наибольшая слава пришла к Клеменсу в 1904 году, когда он объявил миру, что просто в качестве интеллектуального упражнения раскрыл шестидесятичетырехлетнюю тайну убийства «хорошенькой продавщицы сигар» Мэри Сесилии Роджерс, сотрудницы табачного магазина в Нью-Йорке, которая пропала без вести и чей труп был обнаружен тремя днями позже в реке Гудзон у Касл-Пойнт, недалеко от Уихокена, штат Нью-Джерси. Этот случай послужил источником вдохновения для рассказа Эдгара Аллана По «Тайна Мари Роже». Клеменс был уверен в том, что Роджерс на самом деле убили не члены банды, бродившей по Елисейским Полям в Хобокене, как утверждала полиция. Скорее она и некий высокий, смуглый таинственный незнакомец, сопровождавший ее в тот роковой воскресный день, были ограблены под дулом пистолета, а затем убиты в ближайшем придорожном заведении, куда они заглянули в поиске убежища от ливня.

В январе 1908 года «Уорлд» сообщила, что Клеменс («Шерлок Холмс Америки») в одиночку раскрыл «великую тайну убийства» в Харрисоне, штат Нью-Джерси, красочно озаглавленную «Приключение вышитой куртки», в которой обнаженное тело Хелены Уитмор было найдено на Рождество 1907 года в болоте. За это преступление был арестован ее муж, который водил шашни с женщиной из района Тендерлойн в Нью-Йорке. «Мы высоко ценим эту работу… и полицейские власти признают, что это одно из величайших достижений, которые когда-либо ставились в заслугу газете», – смиренно провозгласила «Уорлд».

Но не все коту масленица: в марте 1908 года – всего за четыре месяца до прибытия в Трой – Клеменс ошибочно опознал сорокавосьмилетнего толстяка-механика по имени Генрих Вильгельм Эссер из Бруклина как немецкого шпиона, а не мелкого воришку, коим он был на самом деле. В результате «Бруклин дейли игл» и другие конкурирующие издания высмеивали Клеменса как «Персонажа Шерлока Холмса» и «частного детектива, стремящегося прославиться в образе «криминолога», с его «красивыми визитными карточками, отпечатанными с медного клише, на которых он представляет себя «следователем по уголовным делам», с офисами в Лондоне и Париже и штаб-квартирой в старом Нью-Йорке».

И вот теперь, в июле 1908 года, Уильям М. Клеменс вез свой уникальный бренд криминологии и бесстыдной саморекламы в северную часть штата Нью-Йорк, чтобы раскрыть убийство Хейзел Айрин Дрю.

Клеменс прибыл в Трою через несколько дней после обнаружения тела Хейзел и быстро начал знакомиться со следователями, расхваливая свой сомнительный, хотя и широко разрекламированный, послужной список мастера сыска. Зацепки и подсказки росли в геометрической прогрессии, и детективы были не в том положении, чтобы отказаться от предложения помощи. К концу расследования окружной прокурор Джарвис О’Брайен был бы очень рад, если бы нога знаменитого криминалиста никогда не ступала на территорию округа Ренсселер.

17 июля Клеменс присоединился к детективам Уильяму Пауэрсу и Луису Ансеру в Сэнд-Лейке. Они провели большую часть дня, повторно допрашивая Фрэнка Смита, Уильяма Тейлора и, наконец выследив его, Руди Гандрума. Детективы сильно вспотели и прочесали каждый дюйм участка Тейлора в поисках чего-то неладного, но ничего не нашли.

Пауэрс также хотел поговорить с доктором Элиасом Бойсом, который помогал проводить вскрытие Хейзел, относительно слухов о том, что доктор видел Хейзел в Сэнд-Лейке 7 июля, в предполагаемую ночь ее убийства. Хотя Бойс не мог ни подтвердить, ни опровергнуть, что девушка, которую он видел идущей по дороге со спутником в тот день, на самом деле была Хейзел, разговор в какой-то момент перешел к причине смерти. Клеменс, следовавший за детективами, учуял противоречия, что привело к его первому сенсационному заголовку дела: «Девушка была задушена шнуром, а затем брошена в пруд».

– Я исключил дядю Тейлора и мужлана Смита из любого соучастия в убийстве, – похвастался он. – Я установил истинную причину смерти как удушение, результат сдавливания шелковым шнурком, туго завязанным вокруг шеи. Доктор Брайс, который производил вскрытие, сказал мне в присутствии других: «Я был свидетелем того, как тело выносили из воды на берег пруда… Весь внешний вид тела указывал на удушение».

По словам Клеменса, Хейзел не была забита дубинками до смерти, она умерла от удушья. Любой идиот мог понять, что удар по голове – настолько слабый, что он даже не выбил гребни из ее волос, – не мог убить ее. Настоящим орудием убийства была гофрированная розовая шелковая лента, которую Бойс нашел натянутой и завязанной так туго вокруг шеи, что она врезалась в горло.

Это прямо противоречило заключению всех трех врачей, присутствовавших на вскрытии, о том, что Хейзел была убита ударом по голове. Даже Бойс, который тоже подозревал, что девушку задушили, был убежден, что смерть вызвана ударом и что преступник задушил ее позже, просто чтобы убедиться, что она мертва.

По мере распространения предположений Клеменса об удушении доктор Гарри Фейрвезер, выступая от имени расследования и защищая результаты вскрытия, ответил:

– Эта дикая история о том, что ее задушили шнуровкой от корсета, так же нелепа, как и многие другие истории, которые распространились в течение недели. Ее шея сильно раздулась, и если бы вокруг шеи был завязан шнурок от корсета, он бы порезал плоть.

Клеменс, будучи не из тех, кто уступает последнее слово, ответил утверждением, что врачи «провели поверхностный осмотр разложившегося тела Хейзел», и далее сослался на свой большой успех в раскрытии убийства Хелены Уитмор в прошлом году. В этом случае, напомнил он своим читателям, неумело проведенное вскрытие не позволило установить, что Уитмор была прежде беременна (Клеменс выследил ребенка, родившегося пятнадцатью годами раньше, чтобы доказать это).

– Таким образом, мы видим, что могут сделать врачи, когда не очень стараются, – ехидно заключил он.

Более того, Клеменс считал, что благодаря его упорству раскрыта настоящая правда о том, что случилось с Хейзел Дрю: Хейзел подверглась «жестокому насилию»! На газетном языке того времени это означало, что она была изнасилована.

Пресса тут же указала на несоответствие между выводами врачей, и О’Брайену пришлось защищаться на своем утреннем брифинге, когда на него обрушился поток вопросов. Насколько вы уверены, что вскрытие выявило все? Что вы думаете о теории доктора Бойса, согласно которой Хейзел была задушена? Вы планируете эксгумировать тело?

К этому времени О’Брайен уже был готов взять эту гофрированную розовую ленту и самолично обернуть ее вокруг шеи Клеменса. Сдерживая гнев, окружной прокурор смягчился и позволил собравшимся в его кабинете осмотреть одежду Хейзел.

– Прошу вас, взгляните, джентльмены.

Он разложил все предметы одежды, найденные на теле Хейзел, по полу своего кабинета, а затем присел на корточки у чехла для корсета, указывая на розовую кружевную ленту, которая была переплетена в верхней части чехла.

– Было высказано предположение, что убийца использовал шнур в качестве удавки, а затем завязал его в узел, чтобы решить ее судьбу. Пожалуйста, посмотрите все внимательно, – усмехнулся он, передавая чехол корсета собравшимся журналистам. – Если кто-нибудь увидит какие-либо следы этого предполагаемого узла, из-за которого Хейзел испустила последний вздох, прошу вас обратить на это мое внимание.

Розовая лента была цела, за исключением того места, где Бойс разрезал ее, чтобы снять корсет.

Неужели О’Брайен тогда намекал на то, что Бойс – лицензированный врач – ошибся в своем заключении?

– Высунутый язык и вывалившиеся глаза – результат давления газов… скопившихся в теле после долгого пребывания в пруду. Так мне говорят врачи. Я знаю, что у доктора Бойса были мнения, несколько отличные от мнений других участников вскрытия, но я очень сомневаюсь, что он заявил бы под присягой, что Хейзел Дрю была задушена до смерти. Вы знаете, что не все представители прессы так прямолинейны в своих репортажах, как джентльмены, присутствующие здесь сегодня, – заключил он под смешки.

О’Брайен был не единственным, кто не считал себя большим поклонником печально известного Уильяма Клеменса.

После импровизированного показа мод в офисе О’Брайена «Ивнинг телеграм» от 20 июля заявила: «История о том, что корсет девушки был разорван под обеими руками, чтобы затянуть его вокруг шеи, которая использовалась для построения теории об удушении, была развеяна сегодня в результате осмотра одежды жертвы. Один рукав корсетного чехла был разрезан под мышкой гробовщиком, когда он забирал одежду девушки, но другое отверстие для руки было сделано снаружи вверху. Хотя одежду можно было снять с тела, она никак не могла быть затянута вокруг шеи».

Клеменс не собирался уступать. Закипая от гнева, он спустился по ступенькам здания суда округа Ренсселер. Но вдруг журналист резко остановился, повернулся и зашагал в противоположном направлении, вниз по Второй улице, к «Кэш-базару» У. Х. Фрира, одному из оживленных универмагов Трои, где Хейзел, как известно, покупала свои корсеты и чехлы.

В магазине Клеменс разыскал продавщицу, которая обычно обслуживала Хейзел, и, купив чехол для корсета той же марки, попросил женщину примерить его.

– Простите? Что вы хотите, чтобы я сделала, сэр? – удивилась она.

– Минутку терпения, юная леди, – сказал Клеменс. – Я бы хотел, чтобы вы взяли корсет и надели его. Поверх блузки, конечно. Уверяю вас, на то есть самые благородные причины.

– Прямо здесь, сэр, в магазине? – спросила продавщица, смущенно оглядываясь по сторонам.

– Да, да, прямо здесь. Продолжайте, пожалуйста. Не нужно робеть.

Женщина колебалась. Клеменс был очаровательным, красноречивым мужчиной. Эту историю можно было бы рассказать вечером дома семье. Все говорили об убийстве Хейзел Дрю, и вот у нее появился шанс сыграть в этом деле роль, пусть и небольшую. Она сделала так, как просил газетчик.

– А теперь я бы хотел, чтобы вы завязали его, как обычно, розовой лентой прямо там, на груди.

После минутного колебания продавщица подчинилась.

– Замечательно! – воскликнул Клеменс. – Теперь мне нужно, чтобы вы подтянули чехол и завязали ленту под подбородком, вот так…

– О, сэр, это невозможно сделать, – сказала она, краснея. – Он цепляется за подмышку, и единственный способ сделать это – порвать или разорвать одежду на несколько дюймов под каждой рукой.

Клеменс дрожал от возбуждения. Врачи – даже Бойс – ошиблись! Он поспешил из магазина, уже вооруженный своим следующим заголовком.

В новой статье Клеменс с еще большей ретивостью отстаивал теорию удушения, теперь обвиняя Бойса, заявившего, что корсет при удушении подтянули над головой Хейзел. Он нашел союзника в подруге Хейзел из Уотервлита, Амелии Хантли – она подружилась с репортером из-за их взаимного недоумения относительно того, почему на Хейзел, когда ее нашли, не было нижней рубашки.

– Я не могу этого понять, – сказала Амелия. – Я уверена, что Хейзел никогда бы не оделась без нижней рубашки. У нее был большой бюст, и ее корсеты обязательно нужно было туго зашнуровывать. В такую теплую погоду корсетная сталь проржавела бы от пота, если бы она носила корсет прямо на коже. Она была самой аккуратной, опрятной девушкой, которую я когда-либо знала, и очень щепетильной в отношении одежды.

По словам Клеменса, Хейзел, известная своей разборчивостью в вопросах моды, была «одета ненормально, необычно, неестественно, учитывая ее привычки». На ней были три юбки в погоду выше тридцати градусов. На ее одежде нашли шесть английских булавок. Кто-то раздел ее, а потом снова одел, и этот кто-то плохо разбирался в женской одежде.

– Итак, вот фактическое доказательство того, что Хейзел Дрю была задушена в то время, когда на ней не было рубашки, – написал Клеменс. – Чехол корсета не мог быть разорван и затянут на шее, а красная (чаще описываемая в ходе расследования как розовая) лента была завязана под ее подбородком так туго, чтобы вызвать удушение под рубашкой, высокий воротник которой охватывал шею девушки.

Клеменс проявил замечательный дар находить улики, которые ускользали от детективов. Проблема заключалась в том, что он был столь же искусен в обнаружении улик, которых, возможно, никогда не существовало, в запуске броских заголовков и громогласном провозглашении теорий, основанных на его сомнительных находках. Отличить первое от второго бывало нелегко.

В среду, 22 июля, Клеменс сообщил, что «в деле Хейзел Дрю начинает пробиваться свет». Он только что организовал еще один из своих «эксклюзивов», сопровождая следователей в Уитмен-корт, чтобы расспросить Мэри Кэри о возможных отношениях между Хейзел и дантистом. Пока детективы разговаривали с Кэри, Клеменс бродил по дому, составляя представление о том, где Хейзел в последний раз жила и работала. Мэри не очень помогла в опознании дантиста, но это не помешало знаменитому криминалисту найти свою следующую большую историю.

Клеменс медленно спустился в темный, сырой подвал. Хотя он и не был спиритуалистом, тишина выбила его из колеи. Двумя неделями ранее Хейзел почти наверняка спускалась по этим же ступенькам в это же помещение. Кто знает, о чем думал Клеменс, поднимаясь по узкой скрипучей лестнице? Возможно, он почувствовал призрачное присутствие самой Хейзел, пойманной в ловушку между этим миром и следующим, ожидающей разоблачения своего убийцы. Может быть, кто-то невидимый тронул его за плечо прекрасно сшитого костюма в тонкую полоску, или он услышал шепот, направляющий его в ту или иную сторону. Не исключено, что ему просто повезло.

Каким бы ни было побуждение, Клеменс сделал именно то, что намеревался сделать, обнаружив подсказку, которую все остальные упустили из виду: шляпную коробку, набитую фотографиями, счетами, квитанциями, а также адресную книгу с именами шестидесяти друзей, как мужчин, так и женщин, которую Хейзел оставила, вероятно полагая, что это все сожгут. Его добыча включала письма и открытки, не только адресованные Хейзел, но и написанные ею самой, поскольку девушка имела привычку писать послания сначала карандашом, а затем переписывать их чернилами, сохраняя оригиналы. У Хейзел было лишь «небольшое образование», заметил Клеменс, и ее почерк был «как у сельской школьницы, с небольшим вниманием к орфографии и пунктуации и с заметными ошибками в грамматике».

Короче говоря, манна небесная. И что еще более восхитительно, так это то, что бригада неуклюжих сыщиков О’Брайена полностью пропустила улику.

Клеменсу не терпелось вернуться в свой кабинет и начать писать, но он еще не закончил. Ему еще предстояло кое-что сделать. В присутствии Мэри Кэри он переходил от шкафа к шкафу и наконец обнаружил тряпичный мешок, набитый одеждой Хейзел, который он бросил на пол, чтобы провести полную инвентаризацию. Даже Мэри Кэри была «поражена его размерами и количеством содержимого»: юбки, нижнее белье, перчатки, чулки, носовые платки, обувь и фартуки, все в прекрасном состоянии. Как утверждал Клеменс, Хейзел выбросила вещи в последнюю минуту, в спешке, чтобы поскорее уйти от Кэри.

Позже тем же вечером Клеменс плюхнулся в свое потрепанное вращающееся кресло из черной кожи, закурил сигарету и принялся постукивать пальцем по клавишам пишущей машинки «Ройал стандард № 1» – чертова буква «е» продолжала залипать. Он им покажет! В конце концов, он – американский Шерлок Холмс.

Клеменс не собирался сдерживаться. Он с ходу обрушился на Хейзел: «В этом деле никогда не было бы такой черной стены тайны, если бы сама Хейзел была более откровенной и честной со своими друзьями и родственниками. Тот факт, что она сделала свою молодую жизнь такой скрытной, привел к проблеме ее загадочной смерти. Она была своим злейшим врагом».

Но он только разогревался: Хейзел была «кокеткой… тщеславной в красоте и одежде». В течение прошедшего года она «бросила одну за другой своих подруг и молодых парней времен своей юности и начала заводить знакомства более практичные. Каждый раз, совершая поездку в другой город, она заводила новых знакомых».

Джулия Дрю сказала, что у Хейзел не было кавалера, Мэри Кэри настаивала, что она редко получала письма. Обе были не правы, заявил Клеменс, обе не обращали внимания на двойную жизнь, которую тайно вела Хейзел.

Затем Клеменс сделал то, что даже он считал этически сомнительным – нарушением «святости» жизни Хейзел, как он выразился, – но необходимым для демонстрации ее «флирта и того, каких мужчин она привлекала своей красотой и индивидуальностью». Он полностью опубликовал письмо от одного из ее поклонников:

По мере того как первая неделя расследования подходила к концу, большинство первоначальных теорий и версий отпали. Хотя Фрэнк Смит и Уильям Тейлор не были полностью очищены от подозрений, они были подвергнуты многочисленным допросам, и ничто, кроме косвенных улик, не связывало их с убийством.

– Есть ли какие-либо определенные и существенные подвижки в расследовании смерти Хейзел А. Дрю? – в лоб спросил О’Брайена репортер «Трой рекорд» утром в пятницу, 17 июля.

– Нет, – признал О’Брайен.

– Есть ли доля правды в слухах о том, что кто-то сделал вам признание?

Последние несколько дней ходили разные слухи и сплетни, но это было что-то новенькое.

– Ни малейшей.

– Вы уже приняли решение выписать ордер на арест какого-либо лица, выдвинув обвинение под присягой?

– Нет. В настоящее время мы не намерены этого делать.

В связи с тем, что расследование остановилось и топталось на месте, давление на О’Брайена и его команду усилилось. Молодые женщины, обычно останавливавшиеся на лето в Сэнд-Лейке, массово уезжали, боясь стать следующей жертвой. Один фермер, у которого поселились восемь молодых женщин, стал свидетелем того, как все они уехали через два дня после обнаружения тела Хейзел.

В то же время в прессе вновь появились слухи о том, что Хейзел покончила с собой, несмотря на твердые заявления врачей, осматривавших тело, об обратном.

«Версия самоубийства набирает обороты, и полиция готова признать, что они объявили бы это самоубийством, если бы не заявления врачей, которые присутствовали на вскрытии, – сообщалось в заметке «Трой рекорд» от 17 июля. – Офицеров Пауэрса и Ансера, которые изо дня в день бывали на месте происшествия, спросили, не думают ли они, что случилось именно самоубийство. Окружному детективу Кею задали тот же вопрос. Ответы были такими: «У нас нет полной уверенности; мы ничего не знаем о медицине или анатомии»… В связи с широким распространением теории самоубийства, уже не кажется невероятным возможное обсуждение вопроса об эксгумации».

«Рекорд» представляла дело так, будто детективы не полностью удовлетворены работой врачей, а сама Хейзел, испытав неудачу и попав в отчаянное положение – без средств, работы и перспектив, – разочаровалась в жизни и бросилась в пруд Тила.

Врачи, проводившие вскрытие, единодушно отвергали это предположения, а доктора Дж. Элмер Рейхард и Гарри Фейрвезер поспешили защитить проделанную ими работу.

– Вскрытие было очень тщательным, все технические детали работы выполнялись основательно и без спешки, расчетливо и обдуманно, – заявил Фейрвезер, делавший заметки в ходе процедуры. Отсутствие воды в легких Хейзел служило неопровержимым доказательством того, что она не утонула и, следовательно, не покончила с собой.

И все же теория самоубийства держалась на плаву.

Три дня спустя на О’Брайена надавили снова, спросив, насколько комфортно он чувствует себя, исключив версию самоубийства. И снова обвинение выдвинул журналист «Трой рекорд»: «Если бы не заключение врачей, вы бы исключили самоубийство?»

О’Брайен подтвердил важность отчета о вскрытии. Другой репортер поднял вопрос о возможности допущения ошибок при проведении таких экспертиз. Конечно, он слышал о такого рода ошибках, но в данном случае полностью доверяет результатам вскрытия и не может согласиться с предположением о самоубийстве.

«Рекорд» продолжила раздувать огонь в номере от 20 июля: «Теория самоубийства набирает вес – не то чтобы ее предлагают для оправдания неспособности властей задержать кого-то как возможного убийцу, а скорее потому, что названы причины, позволяющие предположить именно такое объяснение случившегося».

Пыталась ли «Рекорд» просто подражать таблоидам больших городов в продвижении менее чем правдоподобной сюжетной линии, чтобы выделиться на общем фоне и таким образом увеличить продажи? Или происходило что-то еще?

«Трой рекорд», одну из трех крупных ежедневных газет города, освещавших это дело, в то время возглавлял Дэвид Бэнксом Плам, выходец из старинной семьи, имевший прочные связи с Республиканской партией – той же партией, которая занималась расследованием убийства.

На протяжении всего расследования «Рекорд» публиковала эксклюзивные интервью с окружными детективами Дунканом Кеем и Уильямом Пауэрсом, что указывало на некие более глубокие закулисные отношения. Решение о самоубийстве или смерти в результате несчастного случая остановило бы это тупиковое расследование и позволило детективам сдвинуться с мертвой точки. Не пыталась ли «Рекорд», намеренно или нет, склонить читателей поверить в то, что было удобно для следователей, основываясь на внутренней информации, которой газету снабжали детективы?

Статья от 17 июля, продвигавшая тему самоубийства, укрепила тесную связь между «Рекорд» и детективами округа: «Официальное лицо, игравшее значительную роль в расследовании, но просившее, чтобы его не цитировали прошлым вечером, сделало следующее заявление: «Я не считаю невозможным и невероятным, что Хейзел Дрю покончила жизнь самоубийством. Это предположение основывается на том, что девушка в последнее время не имела работы, осталась без денег и фактически без друзей. Идя по пыльной дороге в тот жаркий вечер, один из самых теплых за все лето, она, возможно, впала в уныние и утопилась, едва дойдя до пруда возле дома своего дяди. Врачи, конечно, говорят, что этого не могло быть, но – не подумайте, что я хочу бросить на них тень, – не думаю, что они могли бы однозначно точно определить, погибла ли девушка в результате несчастного случая, совершила самоубийство или была убита, учитывая степень разложения тканей».

Судя по тому количеству эксклюзивных интервью, в которых предлагалась версия, противоречащая официальной позиции расследования, за ней определенно стояли Кей или Пауэрс.

Тем временем в понедельник, 20 июля, появились сообщения о дубинке, найденной на берегу пруда Тилз-Понд, примерно в шести метрах от того места, где тело Хейзел вытащили на берег.

Дубинка была полуокруглой и плоской с одной стороны, частично покрытой корой, с вмятиной, которая, предположительно, могла быть вызвана сильным ударом. Находка особенно взволновала доктора Фейрвезера, который уже пришел к выводу, что орудие убийства, по всей вероятности, наконец идентифицировано.

– Завтра я проведу микроскопическое исследование дубинки и посмотрю, есть ли на ней частицы волос. Их наличие будет доказательством того, что она и есть тот инструмент, с помощью которого была убита девушка, – заявил он. – Если такие доказательства не будут найдены, дубинка все равно должна сыграть важную роль в поисках убийцы, поскольку это именно такое оружие, которое могло бы вызвать образование сгустка крови, обнаруженного у основания мозга жертвы. Если бы рана была нанесена камнем, кожа головы была бы разорвана. В нашем случае там было просто кровоизлияние, которое мы не сочли достаточным, чтобы вызвать смерть, пока не вскрыли черепную коробку.

Находка поставила перед следователями ключевой вопрос: если дубинка на самом деле была орудием убийства, принес ли убийца ее с собой или нашел в лесу? Второй вариант мог означать, что убийца не пришел к пруду с намерением убить Хейзел, а действовал импульсивно, возможно после спора.

Несмотря на волнение Фейрвезера по поводу находки, его «микроскопическое исследование» ни к чему не привело, и орудие убийства так и не было найдено. Как отмечали другие участники расследования, в пруду и его окрестностях было много такого рода «орудий».

Лес у озера напоминал метафорический стог сена, но без всякой гарантии, что там вообще можно найти иголку.

Столкнувшись с продолжающимися выступлениями в прессе по поводу результатов вскрытия – Уильям Клеменс также атаковал следователей, продвигая свою теорию удушения, – О’Брайен решил собрать всех врачей, присутствовавших на процедуре, на своего рода конференцию с целью определить, следует ли эксгумировать тело Хейзел. Во второй половине дня в среду, 22 июля, О’Брайен пригласил доктора Дж. Бойса, Рейхарда и Фейрвезера, а также коронера Морриса Строупа в дом Рейхарда в Сэнд-Лейке. На встрече, которая проходила за закрытыми дверями, присутствовал также Кей.

Выйдя к журналистам после более чем часового совещания, О’Брайен объявил:

– Врачи были единодушны во мнении, что рана на затылке девушки у основания черепа сама по себе была достаточной причиной смерти.

Далее он продолжил:

– Теория удушения окончательно исключена, общее единодушное мнение сводится к тому, что девушка была мертва до того, как попала в воду.

По его словам, врачи пересмотрели вопрос о том, была ли Хейзел беременна в момент смерти, и в очередной раз пришли к выводу, что это не так.

Вопрос о том, подверглась Хейзел сексуальному насилию или нет, остался открытым, и ответить на него однозначно невозможно из-за разложения тела.

О’Брайен был непреклонен в том, что тело Хейзел не будет эксгумировано.

Хотя собрание в основном подтвердило ранее высказанные выводы, оно было полезно для иллюстрации нескольких повторяющихся мотивов этого дела. Пресса вновь сыграла важную роль в руководстве ходом расследования. Широко разрекламированная конференция врачей была созвана в основном для того, чтобы опровергнуть утверждения и предположения журналистов: о сексуальной активности жертвы, о том, что Хейзел покончила с собой, и о нечистоплотной теории удушения. Ради совещания О’Брайена и его правая рука Кей выбрались в Сэнд-Лейк, а поскольку их автомобиль дважды ломался по дороге, они по сути потратили впустую день, когда их энергию можно было бы направить на что-то более полезное.

Но также важно понимать, что в век желтой прессы у разных газет были разные основополагающие мотивы. Таблоиды больших городов, такие как «Уорлд» и «Ивнинг стар», предпочитали броские и пустые провокационные заголовки, подобные тем, что так хорошо умел делать Уильям Клеменс.

Газеты Троя казались более объективными, но не следует забывать, что в Трое политика пронизывала все. И очевидно, комфортные отношения детективов округа с «Рекорд», которой руководило республиканское братство, снова всплывут на поверхность и станут проблемой еще до завершения расследования.

Хотя конференция врачей вызвала общее разочарование, это не остановило прессу, так как вторая неделя расследования началась с лавины новых заголовков – среди которых выделялась история, рассказанная фермером и его женой, жившими на дальних холмах Табортона.

Вечером во вторник, 7 июля, Уильям и Элизабет Хоффей ехали в своем экипаже домой после долгого дня в Трое. Семья Хоффей провела весь день, продавая в городе свои домашние фрукты и овощи, как и многие в Табортоне, они таким образом пополняли свой доход, поэтому привыкли к трудной поездке в город и обратно. Билл Хоффей, пятидесяти четырех лет, и его жена Либби, сорока шести лет, были людьми здравомыслящими и практичными и лучше многих знали, насколько изнурительной бывает поездка в город, особенно в такой жаркий летний день. Вот почему они подождали, пока солнце опустится пониже, чтобы отправиться домой, и к отелю Крейпа у подножия горы подъехали, когда время уже перевалило за семь.

Проехав мимо, они начали подниматься в гору и вскоре пересеклись со своими ближайшими соседями, Генри и Шарлоттой Роллман, которые направлялись в противоположном направлении.

Когда пары приблизились друг к другу, Шарлотта театрально поклонилась и крикнула:

– Привет! На этой лошадке вас и не узнать.

Билл Хоффей оставил дома вороную, решив обкатать своего нового жеребца.

– Да, точно. Первая поездка туда и обратно. Еще не очень в нем уверен… Даю ему передышки по пути. А как насчет вас, мистер Роллман? Наверняка вы с вашей очаровательной юной невестой направляетесь куда-то не туда под вечер?

Шарлотта улыбнулась комплименту, а Либби Хоффей закатила глаза.

– Так все-таки куда? – с притворной строгостью повторил Билл Хоффей.

– Не думай о нас плохо, Билл. Просто едем в город по кое-каким делам.

Пары болтали с четверть часа, прежде чем приближающиеся сумерки заставили их закончить разговор и пожелать друг другу хорошего вечера.

Чета Хоффей прибавила ходу, надеясь добраться до постели – и своих восьмерых детей – засветло. Утром солнце вставало рано, и сделать предстояло многое.

Поднимаясь по склону, они наткнулись на еще одну знакомую пару, первой их разглядела Либби.

– О нет, ты только смотри. Это ж тот парень, Смит. Что он делает с Руди Гандрумом? Вот уж кому лучше не водить компанию друг с другом. Ничего хорошего из этого не выйдет.

Руди и Фрэнк с грохотом спускались с горы в повозке Гандрума и в момент встречи проезжали недалеко от Лощины, каштановой рощи, которая отмечала крутой поворот дороги. Всего несколькими минутами ранее Смит и Гандрум проехали мимо Хейзел Дрю, беззаботно шагавшей в одиночестве по Табортон-роуд в противоположном направлении.

– Просто поезжай дальше, Билл. Уже так поздно, – сказала Либби, улыбаясь паре.

– Добрый вечер, ребята, – сказал Билл Хоффей, съезжая на правую сторону дороги, чтобы дать Гандруму более широкий проезд, но едва сбавляя скорость.

Гандрум криво улыбнулся и кивнул в ответ:

– Приятного вечера!

Хоффеи обогнули Лощину.

– Ты видел выражение лица этого мальчика? – спросила Либби, поворачиваясь к мужу. – Руди, наверное, уже напоил его.

Их жеребец снова заволновался.

– Дам-ка я нашему молодцу еще чуток передохнуть, – сказал Билл, останавливая экипаж и передавая поводья жене.

Теперь Билл Хоффей шел впереди своей жены, которая катила за ним в коляске, и пара медленно тащилась вперед в сгущающихся сумерках. Они пересекли дорогу к дому Уилла Тейлора и следовали вдоль участка «Енота» Тила, когда заметили впереди еще одну коляску. Вглядевшись получше, Билл увидел стильный экипаж «Конкорд», который остановился на обочине дороги у пруда: желтые колеса дерзко контрастировали с темным сиденьем. А какая лошадь! Он с радостью обменял бы своего жеребца на эту крепкую гнедую кобылу. Всемирно известные, изготовленные на заказ экипажи «Конкорд» воплощали эксклюзивность и роскошь, нехарактерные для здешних мест. Наверное, туристы из Олбани или Троя. В это время года их было здесь хоть отбавляй.

Определенно пора возвращаться домой.

В этот момент Либби следовала за мужем, отстав метров на десять. Приблизившись к экипажу, она искоса взглянула на возницу, который сидел, отвернув лицо от дороги. Лет двадцати пяти с виду, примерно метр семьдесят ростом, с песочно-светлыми волосами и такими же усами. Он был худощавого телосложения, с бледным цветом лица и носил коричневую соломенную шляпу. Все его облачение было каким-то неприметным, серым, Съежившись и не глядя по сторонам, он крепко сжимал поводья единственной лошади, как будто нервничал из-за чего-то.

Либби продолжала незаметно разглядывать незнакомца и его экипаж. Стоп, секундочку. В какой-то момент ей показалось, что в экипаже есть кто-то еще? Нет, конечно же, это ведь не человек, не так ли? Там, сзади, есть что-то. Она была уверена в этом. Но рассмотреть получше не успела.

Когда повозка Либби подъехала ближе, незнакомец тронул свою гнедую кобылу, и она отступила к обочине дороги, освобождая проезд. Вот тогда-то фермер и его жена заметили вторую фигуру на противоположном берегу пруда. Человек как будто прятался там, примерно в том месте, где позже будут найдены шляпа и очки Хейзел.

Этот второй мужчина был несколько старше и более плотного телосложения, чем его предполагаемый спутник в экипаже. За густой листвой разглядеть его черты было трудно, но он был одет в светлую клетчатую рубашку, темные брюки и соломенную шляпу. Либби пыталась рассмотреть что-нибудь сквозь деревья и буйный подлесок. Незнакомец же пристально вглядывался в мутный пруд, пробираясь сквозь кустарник по болотистому берегу, как будто что-то потерял. Неужели он действительно входил в воду, подумала Либби. Несмотря на душный вечер, Либби отчего-то поежилась и тронула поводья, торопя жеребца.

Шедший впереди Билл оглянулся через плечо – проверить, как там его жена и этот резвый жеребчик.

Он тоже заметил второго мужчину, идущего по узкой тропинке на дальней стороне пруда, но присматриваться не стал и только покачал головой.

Чертовы туристы. Вот прознает старина Тил, что они шныряют тут да что-то вынюхивают, тогда уж точно вернутся не скоро.

О том, что семья Хоффей видела возле пруда Тилз-Понд двух загадочных незнакомцев с лошадью и экипажем, детективы услышали в первый раз в начале расследования из вторых уст. Но поскольку команда О’Брайена была завалена тогда всевозможными наводками и слухами, следователям пришлось расставлять приоритеты. Таким образом, рассказ пары пролежал в куче мусора до начала второй полной недели расследования.

Детективы Уильям Пауэрс и Луис Ансер, работавшие в сельской местности, вернулись в Трой на выходные 18 июля, чтобы встретиться с О’Брайеном. В понедельник утром пара взяла экипаж в Аверилл-Парке и отправилась оттуда за город, чтобы проверить некоторые ниточки. Они потратили большую часть утра, пытаясь разобраться в истории, рассказанной владельцем одной гостиницы Табортона: в 20:30 во вторник, 7 июля, в его отель забрел полупьяный угольщик.

– Жаль, жаль, но так было, – пробормотал он, после чего один за другим опрокинул в себя четыре стаканчика виски и исчез в летней ночи. Из всего бессвязного бормотания угольщика владелец отеля понял только, что тот приехал из Троя и побывал на Табортон-роуд.

Вроде бы ничего, но примерно в то же время на Табортон-роуд Хейзел видели Смит, Гандрума и другие. Детективы снова прошлись по домам Табортона, поговорили с десятками местных жителей, с большинством которых они к этому моменту уже были знакомы, но услышали то же, что и в прошлый раз: никто ничего не видел, никто ничего не знал.

Однако во время утреннего обхода детективы снова услышали историю семьи Хоффей, и Ансеру удалось разыскать Билла Хоффея на ферме, принадлежащей его соседям, Хоффманам, где он работал.

– Добрый день, сэр. Я так понимаю, вас зовут Хоффей.

Ансер нашел Хоффея на перекуре за сараем в задней части дома Хоффмана.

– Мм-хм-м. Билл.

– Мистер Хоффей, у вас есть несколько минут?

– Ну, у меня сейчас перерыв.

– Это не займет много времени. Спасибо за сотрудничество, – сказал Ансер. – Мы слышали историю о том, что в ночь, когда, как считается, была убита Хейзел Дрю… Вы слышали об убийстве Хейзел Дрю?

– Я слышал об этом.

– Говорят, что в тот вечер – это был вторник, 7 июля, – вы ехали по той дороге и, возможно, что-то видели.

– Не помню, чтобы я кому-то что-то рассказывал.

– Ну, знаете, мы много чего слышим, – ответил Ансер, листая свой блокнот. – Мы поговорили с Джейкобом Стиклмайером. Он сказал, что вы были в его винном магазине в Трое… на Конгресс-стрит.

Хоффей почесывал подбородок, когда его внезапно осенило: он мог сказать что-то о странной паре незнакомцев, которых они видели на дороге тем вечером, тому клерку.

– Теперь, когда вы упомянули об этом… да, наверно, я мог сказать что-то тому пареньку. Как только все это попало в газеты…

– Мистер Хоффей, как вы и сказали, газеты пишут об этом уже неделю. Я должен спросить вас: если вы думали, что могли видеть что-то важное, что могло бы помочь нам поймать убийцу, почему вы не решились прийти и поговорить с нами?

Хоффей на мгновение опешил, уставившись на Ансера как на сумасшедшего.

– Почему, детектив? Подумайте об этом сами. Если я скажу вам, один из них может подстеречь меня вечером, когда я возвращаюсь домой, и оторвать мне башку.

Странно, подумал Ансер. Эта мысль даже не приходила ему в голову.

Подробно расспросив Билла Хоффея о двух мужчинах и фургоне «Конкорд», Ансер навестил Либби Хоффей, чья версия этой истории оказалась почти идентичной версии ее мужа.

Вполне логично, подумал Ансер и бросился на поиски Пауэрса.

Два детектива снова поговорили с парой, чтобы уточнить детали, а затем разыскали Фрэнка Смита, Руди Гандрума и Роллманов, всех, кого Билл и Либби видели и с кем разговаривали тем вечером на дороге. Да, теперь все они вспомнили, что в тот вечер наткнулись на семью Хоффей.

Мистер и миссис Роллман объяснили, что никто не спрашивал их о семье Хоффей и они не хотели втягивать хороших людей в такого рода дела. Руди почесал затылок и сказал, что это, должно быть, вылетело у него из головы. За объяснениями к Смиту обращаться не стали.

История казалась достоверной, и детектив Пауэрс тут же уехал. Оставив Ансера в Сэнд-Лейке, он вернулся в Трою и поспешил сообщить детективу Кею о сложившейся ситуации. Они проведут остаток ночи и ранние утренние часы, обыскивая конюшни Трои в поисках любых признаков экипажа «Конкорд» и людей, которые могли нанять его 7 июля.

По-видимому, детективам не потребовалось много времени, чтобы найти то, что они искали. Прямо через дорогу от офиса окружного прокурора в здании суда округа Ренсселер они поговорили с клерком Конюшенного двора Уильяма Т. Шайна, который подтвердил наличие экипажа и лошади, идентичных описанным. Далее он сообщил, что вечером 7 июля экипаж был арендован молодым человеком со светлыми волосами и песочными усами, которого сопровождала спутница. С прогулки они вернулись в тот же вечер около половины одиннадцатого.

Кей повернулся к коллеге.

– Хорошая работа, детектив Пауэрс. Возможно, мы нашли того, кого искали.

На следующий день заголовки газет взорвались рассказом семьи Хоффей о двух мужчинах и экипаже, которых они видели возле пруда. Газета «Трой Таймс» сообщила: «Окружной прокурор О’Брайен сказал сегодня утром, что считает историю о таинственной коляске самым важным событием дня. Офицеры провели большую часть ночи, пытаясь отыскать замеченные супругами лошадь и экипаж, но их усилия не увенчались успехом».

Пауэрсу удалось найти предполагаемого возницу и рано утром поднять его с постели для допроса. Однако на следующее утро пресса сообщила, что подозрения с возницы сняты, поскольку у него «подтвержденное алиби». Человек, чье имя изначально не упоминалось в отчетах, с готовностью признался, что в тот вечер был в Сэнд-Лейке, но подошел к пруду не ближе, чем к отелю Крейпа, у подножия горы Табортон. То, что изначально подавалось как след первостепенной важности, в одночасье превратилось в пустышку. Что еще более любопытно, многие газеты даже не сообщали о находке в заведении Шайна.

Два дня спустя «Дейли пресс» наконец раскрыла имя человека, которого детективы так быстро оправдали: «Найм экипажа в конюшне Уильяма Т. Шайна был подробно объяснен. Никакого отношения к таинственной смерти девушки Дрю эта история не имеет. Факты таковы: в понедельник вечером, 6 июля, Фред В. Шатцле, бальзамировщик гробовщика Томаса Х. Нилона, позвонил в конюшню и попросил лошадь и экипаж для друга, Уильяма Кушинга, члена республиканского комитета Одиннадцатого округа. Мистер Кушинг и молодая женщина отправились на прогулку на следующий вечер. Они были в Сэнд-Лейке, но не в непосредственной близости от Тилз-Понд».

«Дейли пресс» – единственная крупная ежедневная газета Троя, управляемая демократами, – была одной из двух известных газет (другой была «Олбани таймс Юнион»), освещавших ранний утренний визит детективов к Кушингу. Только «Дейли пресс» обнародовала его имя. Имя его спутницы не разглашалось. О’Брайен поклялся по возможности скрывать имена людей от прессы, и в данном случае он это сделал.

Утром во вторник, 21 июля, в офисе окружного прокурора в здании суда округа Ренсселер царила необычная атмосфера. «Олбани таймс Юнион» сообщила: «Поведение окружного прокурора Джарвиса П. О’Брайена и его детективов наводит на мысль, что власти получили информацию, которая вскоре приведет к аресту лица, связанного с убийством Хейзел Дрю».

Рано утром О’Брайен больше часа просидел в своем кабинете с неизвестным молодым человеком, после чего окружной прокурор незаметно вывел его через боковой выход – подальше от любопытных глаз участников утреннего сборища репортеров. В какой-то момент во время встречи О’Брайен послал за справочником города Троя, а позже вызвал Дункана Кея, который присоединился к обсуждению. Несмотря на самые благие намерения следователей, представители прессы все же смогли взглянуть на этого таинственного гостя, хотя и издалека: он был среднего роста и с песочными усами. Никто не смог связать его с этим делом.

Когда пресса узнала от О’Брайена о тайной встрече с незнакомцем, окружной прокурор признал, что человек, с которым он разговаривал тем утром, был связан с делом, но не стал вдаваться в подробности и категорически отказался раскрыть его личность. Никаких последующих сообщений об этом загадочном допросе так и не последовало.

«Таймс Юнион» пришла к следующему выводу: «В другие дни офицеры охотнее всего рассказывали, что они собирались делать и куда направлялись, но сегодня заявили, что не знают о своих передвижениях. После того как журналисты покинули офис окружного прокурора, детективы и офицеры были вызваны в кабинет мистера О’Брайена. Далее они покидали здание поодиночке и расходились в разных направлениях».

Казалось, в деле Хейзел Дрю произошел еще один драматический поворот. Кто был тот незнакомец, личность которого О’Брайен так тщательно скрывал? И почему окружной прокурор так не хотел, чтобы его вообще видели?

Однако каким-то образом эта история затерялась среди заголовков. Из многочисленных газет, проявлявших интерес к этому делу, только «Таймс Юнион» потрудилась ее осветить.

Уильям Клеменс, который вел собственное параллельное расследование убийства Хейзел, также зацепился за историю семьи Хоффей и 22 июля поговорил с Уильямом Шайном, владельцем конюшни, в которой Уильям Кушинг арендовал экипаж, чтобы отвезти свою подругу на прогулку в Сэнд-Лейк вечером 7 июля. Клеменс сообщил, что Шайн рассказал ему о любопытном инциденте, произошедшем накануне вечером.

В понедельник вечером, 6 июля, в 19 часов раздался телефонный звонок с просьбой немедленно выслать повозку на Седьмую улицу и Конгресс-стрит. Мистер Шайн сказал звонившему, что ему придется лично прийти в конюшню. Через несколько минут появился незнакомец, представившийся Д. Шалтусом, который и уехал на заказанном экипаже. Он вернулся только после полуночи. В Трое нет человека по имени Шалтус, и ни в одном из отелей в понедельник, 6 июля, не было человека с таким именем.

Перекресток, на который звонивший попросил доставить экипаж, находился менее чем в квартале от Седьмой улицы, 1617, адреса Джозефа Дрю, брата Хейзел, и Евы Дрю, жены Джозефа, которая также была одной из ближайших подруг Хейзел. Это было то самое место, где Хейзел и Минни оставили чемодан в субботу, 4 июля, перед посещением праздничных мероприятий в парке Ренсселер, и куда они вернулись позже в тот же день, чтобы забрать его.

Могла ли Хейзел провести ночь на понедельник, 6 июля, в доме своего брата и невестки? Джозеф и Ева настаивали на обратном.

Но Джозеф действительно поднял шум, когда во вторник, 21 июля, сообщил властям, что Хейзел отправилась на прогулку за несколько часов до своей смерти с мужчиной, который нанял коляску в одной из конюшен в Трое, и что молодой человек вернулся в Трою один. К сожалению, из отчетов не ясно, каким источником пользовался Джозеф или он просто повторял информацию, которая уже циркулировала после рассказа Хоффея.

Клеменс сбежал из Трои вскоре после этого сообщения и поэтому не следил за таинственным Д. Шалтусом, хотя и намекал, что это тот же самый человек, который снова выехал в экипаже на следующий вечер. Интересно отметить сходство между именами Шалтус и Шатцле, а также то, что Клеменс иногда замалчивал некоторые факты ради броского заголовка. Так, может быть, Шатцле и Кушинг имели обыкновение выезжать за город?

Детективы продолжили охоту за призрачной каретой, прочесывая конюшни Троя, Олбани и окрестности Сэнд-Лейка. За исключением первой находки у Шайна, в их сети не попало ничего.

По целому ряду причин детективы сосредоточились на Олбани как на вероятном источнике таинственной кареты. Дорога, на которой Хоффеи увидели припаркованный у обочины экипаж, вела к Гласс-Лейк-роуд, которая была самым коротким маршрутом в Олбани. К тому же Генриетта Робертсон недавно показала, что видела, как Хейзел направлялась на поезд в Олбани, когда они встретились на Юнион-Стейшн днем 6 июля.

Кроме того, детектив Кей руководил поисками неназванного мужчины на фотографии, недавно обнаруженной среди вещей Хейзел, что привело его в столицу. Клеменс предположил, что фотография была подброшена следователями, чтобы сбить репортеров со следа настоящего убийцы. Молодой человек на фотографии выглядел не старше двадцати одного года, у него было гладкое круглое лицо, увенчанное густыми волосами песочного цвета. Он был хорошо сложен, хотя в его лице не было ничего особенно примечательного.

Фотография, казалось, совпадала с описанием супругами Хоффей человека в экипаже. Пресса согласилась с заголовком «Баффало энквайерер», в котором говорилось: «Фотография убийцы в сундуке – таинственный незнакомец, нанявший экипаж, оставляет фотографию».

Найдя в Трое фотографа, который сделал снимок, Кей 23 июля разыскал молодого человека в Олбани: Ф. В. Шлаффлин, упаковщик, познакомившийся с Хейзел тремя годами ранее на катке в парке Ренсселер. Эти двое поладили, и в тот вечер Шлаффлин проводил Хейзел домой.

– Когда вы видели ее в следующий раз? – спросил Кей.

– Так, дайте-ка подумать. Она пригласила меня навестить ее еще раз, и я принял предложение. Такая милая девушка… У нее была чудесная улыбка.

Кей подался вперед, предчувствуя возможную романтическую связь.

– И к чему это привело? После того как вы приняли ее приглашение?

– Ну, она была очень разборчива относительно того, в какую ходить церковь, так что в Трое мы всегда ходили в ее церковь. Хейзел оказалась леди во всех отношениях, и я всегда относился к ней как к леди.

Шлаффлин сказал, что их дружба просто угасла со временем без всякой особой причины, как это часто бывает в юных дружеских отношениях. Он утверждал, что не видел Хейзел два года, и высоко отзывался о погибшей девушке, но был удивлен, узнав, что у нее есть его фотография.

– Наверно, это я дал ей этот снимок. – Он пожал плечами. – Хотя и не помню, чтобы делал это.

Разговор подошел к концу. Кей подумал, что Шлаффлин, похоже, больше печалится из-за убийства Хейзел, чем из-за чего-либо еще.

Этот парень, решил он, не убийца.

В то время как перспективы найти двух мужчин и экипаж, которые Хоффеи видели 7 июля, казалось, близились к нулю, самой семье удалось остаться в заголовках газет с другой историей, которая бросила тень подозрения теперь уже на дядю Хейзел. «Тейлор снова на переднем плане», гласил заголовок «Трой рекорд» от 22 июля.

Прочесав ливрейные конюшни в Трое, Олбани и сельской местности, детектив Пауэрс вернулся в Табортон, чтобы поговорить с семьей Хоффей и показать им фотографию Хейзел. Во время их первоначального обсуждения муж и жена вспомнили, что видели Уильяма Тейлора в деревне с девушкой, которая соответствовала описанию Хейзел, всего несколько недель назад. Если бы так было на самом деле, то получалось, что Тейлор лгал, утверждая, что не видел свою племянницу с тех пор, как она жила на его ферме зимой, когда выздоравливала после своей таинственной болезни.

Тем временем детективы также поговорили с ливрейщиком Джоном Абелем. Тот вспомнил, как отвез Хейзел и ее спутника, которого он не знал, на ферму Тейлора в апреле – через два месяца после того, как Тейлор, по его словам, видел ее в последний раз. Абель, энергичный молодой человек со светлыми волосами и мальчишеским лицом, часто бывал у остановки Аверилл-Парк, неизменно одетый в темный костюм, жилет и твидовую кепку.

Он вспомнил, что Хейзел искала свои очки после того, как уронила их в коляске, и сбила цену с обычного доллара до семидесяти пяти центов, сказав, что это все, что у нее есть с собой. Когда позже репортер спросил его, не мог ли он ошибиться, Абель нахмурился и выплюнул травинку, которую жевал.

– Ошибся? Не сказал бы. Я хорошо знал Хейзел. Я отвез ее туда в апреле, и это все, что нужно.

Джордж Хогбум, агент по продаже билетов на станции Аверилл-Парк, где Абель забрал девочек, подтвердил его рассказ, добавив, что одна из девушек была в голубом платье, другая – в коричневом.

Детективы Пауэрс и Ансер поплелись обратно в уже знакомый фермерский дом Тейлора, чтобы поговорить со сварливым дядей Хейзел.

– Добрый день, мистер Тейлор, – начал Пауэрс от входной двери.

– Что еще? – сказал Тейлор. Он демонстративно стоял на пороге, не приглашая детективов внутрь.

– Мы поговорили с одним из ваших соседей, Биллом Хоффеем…

– Ну да.

– Он сказал нам, что помнит, как видел вас с девушкой, которая выглядела точно так же, как ваша племянница. В городе. Всего несколько недель назад.

– Мистер Хоффей ошибся, – сказал Тейлор и, давая понять, что разговор закончен, добавил: – Это все на сегодня?

– Вообще-то нет, мистер Тейлор. Мы поговорили еще и с Джоном Абелем, который ездит на фургоне в Аверилл-Парке.

– Мм-хмм.

– Мистер Абель утверждает, что приводил Хейзел к вам в апреле прошлого года. Похоже, у него тоже довольно хорошая память. Помнит платье, которое она носила, ее очки, даже то, сколько он взял за то, чтобы отвезти ее сюда. Он был достаточно любезен, чтобы сделать ей скидку.

– Мы также поговорили с агентом на станции в городе, – вмешался Ансер. – Мистер Хогбум подтверждает историю Абеля. Он говорит, что также видел вас в городе с девушкой. По его словам, это была Хейзел. И это было после февраля.

– У меня нет этому объяснения, джентльмены. Кого бы они ни видели, это был не я.

Пауэрс и Ансер разыграли свой обычно изнурительный тет-а-тет с Тейлором и покинули ферму, так и не узнав ничего нового.

– Я постоянно об этом говорю, Лу. Бросить этих парней на ночь в тюрьму, и, держу пари, они выйдут на следующий день с совсем другой историей, – заключил Пауэрс.

В четверг, 23 июля, окружной прокурор О’Брайен объявил, что готов наконец приступить к процедуре дознания в понедельник, 27 июля. В течение нескольких дней О’Брайен медлил, утверждая, что формальное дознание ничего не добавит к той информации, которую собрали он и его детективы. Первоначально он надеялся использовать дознание, чтобы затянуть петлю на шее виновной стороны, но теперь, столкнувшись с растущим давлением со стороны прессы и общественности и оказавшись в тупике, полагался на расследование просто для того, чтобы внести ясность в хаос.

Ситуация была далеко не идеальной, но люди часто отмечали, что в жизни Джарвиса О’Брайена случаются чудеса, и у него все еще были в запасе несколько трюков. Нигде он не чувствовал себя так уверенно, как в зале суда.

Джарвис О’Брайен ощетинился при слове «неудача». Он не привык к неудачам и принимал их со скрипом, через не хочу. Но факт оставался фактом: расследование убийства Хейзел было изнурительным, изматывающим и на тот день безуспешным. В пятницу, 17 июля, когда завершилась первая неделя расследования, газета «Вашингтон таймс» описала его как «впавшего в уныние и отчаявшегося из-за полного отсутствия вещественных доказательств», необходимых для ареста. Появились сообщения о том, что он попросит коронера Морриса Строупа провести дознание на следующий день. О’Брайен этого не сделал. Он хотел больше времени, надеясь собрать достаточно доказательств, чтобы построить убедительное обвинение против подозреваемого – или, по крайней мере, определить жизнеспособного подозреваемого.

Десять дней спустя, в понедельник, 27 июля, О’Брайен наконец заставил Строупа назначить дознание. Даже после всех задержек окружной прокурор не был оптимистичен в отношении результатов, возможно понимая, что дознание не станет грандиозным завершением расследования. Он хотел по крайней мере показать, что следствие велось прилежно и основательно. Дознание планировалось провести в течение двух дней и разделить его между Аверилл-Парком и Троем для удобства свидетелей. Это было вполне уместно, поскольку сама Хейзел была продуктом двух совершенно разных миров: сельской местности, где она родилась и выросла, и города, где достигла совершеннолетия.

На протяжении всего расследования между этими двумя группами существовала напряженность: городские следователи и журналисты выступали с клеветническими заявлениями, бросающими тень на репутацию фермеров, лесорубов и угольщиков, живших у горы Табортон, ставя под сомнение их интеллект и характер. Жители Табортона сомкнули ряды против этих незваных гостей, убежденные, что чужаки пытаются повесить убийство на одного из них.

Незадолго до дознания, в пятницу 24 июля, газеты кричали, что избиратели округа Ренсселер требуют ареста, и напоминали читателям, что О’Брайен был кандидатом на переизбрание осенью, намекая, что его неспособность раскрыть тайну убийства могла быть обусловлена политическими мотивами. Окружной прокурор собрался со своими детективами в здании суда, чтобы еще раз взглянуть на двух своих самых сомнительных подозреваемых, Фрэнка Смита и Уильяма Тейлора.

Он по-прежнему не собирался арестовывать ни того ни другого, но их странное поведение в ночь убийства и кажущееся нежелание рассказывать все, что они знали, в последующие дни, не давали ему покоя. Он не мог отделаться от мысли, как и на протяжении всего расследования, что достаточно одного строгого допроса, чтобы сломать кого-то одного или обоих. Несмотря на неоднократные неудачные попытки сделать это.

Особенно О’Брайена раздражал Уильям Тейлор, который с самого начала расследования утверждал, что не видел Хейзел с момента ее визита на его ферму прошлой зимой.

И все же табортонский фермер Уильям Хоффей, когда его спросили о двух таинственных мужчинах и экипаже, которых он видел у пруда в ночь на 7 июля, вспомнил, что видел Тейлора в компании молодой женщины, чья внешность соответствовала внешности Хейзел Дрю, в Аверилл-Парке всего пять недель назад. Или это было просто еще одно явление так называемого двойника Хейзел?

Вторым раздражающим моментом был рассказ Джона Абеля, который утверждал, что в апреле отвез Хейзел и ее друга на ферму Тейлора. Два человека – Джордж Хогбум, агент станции Аверилл-Парк, и Фрэнк Смит – поддержали его, хотя Смит показал себя заведомо ненадежным.

О’Брайен отодвинул стул от стола и встал.

– Нам нужно еще раз попытаться их расколоть, – проинструктировал он своих людей.

– Обоих? – уточнил детектив Дункан Кей.

– Да, обоих. Давайте выясним все раз и навсегда.

В ту субботу, 25 июля, Кей отправился на гору Табортон, но ни Смита, ни Тейлора дома не было. Он разыскал их на следующий день и опросил по отдельности – каждый сеанс был долгим и мучительным, но безрезультатным. После этого репортеры набросились на О’Брайена с вопросами, и окружной прокурор признал, что, по его мнению, Смит и Тейлор не причастны к убийству.

Но как же быть тогда с противоречащими друг другу заявлениями Абеля и Тейлора? Оба мужчины твердо стояли на своем.

В защиту Тейлора невестка Хейзел, Ева Лапп Дрю, которая в то время жила на ферме Тейлора, сказала журналистам следующее:

– Джон Абель ошибается, когда говорит, что отвозил Хейзел и еще одну девушку в дом дяди Тейлора. Почему я знаю, что он ошибается? Потому что в то время я была в доме дяди Тейлора. Я все это очень хорошо помню. Я помню, что Джон Абель подъехал к дому дяди в своем экипаже. В нем сидели две девушки, а также мой муж, Джо Дрю, и Филип, молодой человек из Троя. Одна из девушек была в очках. Это мисс Стелла Карнер из Троя. Всего их было пять человек: Стелла и Кейт Карнер, сестры из Троя, которые должны были провести со мной весь день, мой муж и Филип, а также возница, мистер Абель, – вот и пять человек. Стелла Карнер носит очки, и мистер Абель, возможно, предположил, что это была Хейзел.

Чудесным образом Ева вызвала Стеллу Карнер из соседней комнаты, чтобы подтвердить ее рассказ.

– Стелла Карнер сейчас здесь, в доме, – сказала Ева. – Я позову ее.

– В марте я приезжала к дяде Тейлору со своей сестрой Кейт Карнер, – поведала Стелла. – Моего молодого человека Филиппа тоже ждали там в тот день. Кейт, моя сестра и я прибыли в Аверилл-Парк около двух часов дня в воскресенье, как раз перед Днем святого Патрика. На станции мы договорились с мистером Абелем, что он отвезет нас туда. Мы согласились заплатить ему один доллар. Он отвез нас к Тейлорам. В отеле Крейпа мы встретили Джо Дрю и Филипа, моего друга. Филип и Джо тоже сели в экипаж у Крейпа, и мы все поехали к Тейлору.

Отмахнуться от показаний Евы было невозможно, учитывая, что вскоре после этого она и ее муж покинули ферму из-за ссоры со своим вспыльчивым дядей. Казалось маловероятным, что они согласились бы оказать ему какую-либо услугу, тем более – солгав представителю власти. Но было в этой семье что-то – недоверие ко всякому вмешательству извне, подозрительность и замкнутость, – что вызывало раздражение.

Присутствовали также расхождения в деталях двух отчетов относительно времени посещения и стоимости проезда, но следователи объяснили эти разночтения тем, что с тех пор прошло немало времени.

Имело ли вообще значение, отвез ли Абель Хейзел весной на ферму Тейлоров? Зачем кому-то лгать об этом? Это казалось не более чем очередным отвлекающим маневром. К этому моменту О’Брайен все равно был на грани полного исключения Тейлора из числа подозреваемых, отвергнув его как молчаливого, свирепого человека, не интересующегося ничем, кроме своей фермы, даже тем, что практически на его заднем дворе обнаружено тело его собственной племянницы.

Один вычеркнут, другой остался.

– Присаживайся, Фрэнк. Как поживаешь?

О’Брайен сидел за столом в своем кабинете, уставившись на неуклюжего деревенского парня, который причинил ему столько неприятностей за последние две недели. Но мог ли этот тупоголовый юнец – слишком юный даже для того, чтобы отрастить настоящие усы, – совершить убийство?

О’Брайен вернул его к событиям вечера 7 июля и последующих дней, и парнишка дал полный отчет о своих передвижениях. Теперь О’Брайену казалось, что повторный допрос, которому Смита подвергли детективы, наконец-то свел его версию событий в более или менее последовательное повествование, которое не оставляло каких-либо шансов доказать его причастность к убийству.

Отвечая на вопрос о предпринятом им самим «расследовании», когда Фрэнк расспрашивал местных жителей насчет того, куда могла пойти Хейзел после встречи с ним на Табортон-роуд, мальчишка сообщил новую информацию: младший брат Хейзел, Вилли М. Дрю, жил в табортонской семье по имени Совальски примерно во время убийства.

О’Брайен и Кей, который тоже был в комнате, обменялись еще одним усталым взглядом: не слишком ли поздно для таких откровений?

Когда О’Брайен перешел к рассказу Джона Абеля о том, как тот отвез Хейзел на ферму Тейлора, Смит снова встал на сторону ливрейщика, уверенно заявив, что видел Хейзел в экипаже Абеля в апреле по дороге к Тейлору.

– Тебе известно, что Уилл Тейлор полностью отрицает историю мистера Абеля? Говорит, Хейзел не была у него с зимы.

– Может, он так и сказал, но это не значит, что так оно и было.

– Ты хочешь сказать, что мистер Тейлор солгал нам? Зачем бы ему это делать, Фрэнк? – не отступал О’Брайен.

– Может, он боится.

– Боится? Чего? – спросил Кей.

– Того, как вы, парни, разгуливаете по горе, будто хозяева. Может, он боится, что, если скажет что-то не то, вы упрячете его за решетку.

Мальчишка не поддавался, тут ему нужно было отдать должное.

О’Брайен чувствовал, что выжал из Тейлора и Смита почти всю информацию, какую только мог. Оставались еще кое-какие слухи, которые требовали проверки. Если Вилли Дрю действительно жил у Совальских, может быть, Хейзел собиралась туда в гости? А как насчет «Конкорда», который видели Хоффеи?

В любом случае расследование топталось на месте, и отработка других версий либо превращалась в отвлекающий маневр, либо вела в тупик. Окружной прокурор знал, что оттягивал достаточно долго.

Пришло время провести дознание. Может быть, там повезет.

И вот в 13:10 в понедельник, 27 июля, в еще один душный летний день, толпа из почти тридцати вызванных в суд свидетелей и десятков болезненно любопытных зрителей, столпилась в павильоне в задней части дома отдыха, известного как Уоргер, и дознание официально началось. Обычно здесь устраивались танцы, свадьбы и, время от времени, политические митинги. «Отдыхающие в Аверилл-Парке пансионеры танцевали здесь до рассвета и не хотели, чтобы он приходил. Сегодня сама смерть бросила тень на здание», – сообщала «Трой рекорд».

Какая поразительная сцена: летние туристы, в основном женщины, модно одетые, в шляпах «веселая вдова», общаются с угольщиками и фермерами Табортона, «неотесанными горцами», как их называли газеты. Еще одна иллюстрация классовых различий, лежащих в основе повседневной жизненной борьбы Хейзел Дрю. В зале суда на всеобщее обозрение в качестве экспонатов были выставлены одежда и украшения, бывшие на жертве в ночь убийства.

Присяжных не было, поскольку коронер Строуп выступал в качестве ведущего судьи с правом на арест в округе Ренсселер. Дознание вел О’Брайен. Первыми во время предварительных слушаний появились три врача, производившие вскрытие, – Элиас Бойс, Элмер Рейхард и Гарри Фейрвезер. Их записи были включены в официальные показания.

После окончания предварительных слушаний первые свидетели были приведены к присяге и вызваны для дачи показаний.

Большая часть ранних свидетельств местных жителей, присутствовавших у пруда 11 июля, когда было обнаружено тело Хейзел, – Лоуренса Грубера, Джорджа Уайта, Гилберта Миллера, Джорджа Альбертса, Эбенезера Мартина и других – представляли собой пересказ информации, которой делились и которую передавали бесчисленное количество раз с тех пор, как тело Хейзел вытащили из пруда. Только когда Строуп наконец вызвал на трибуну Фрэнка Смита, зал загудел от предвкушения.

Молодой работник был поразительно эксцентричен в ходе расследования. Сможет ли окружной прокурор, человек, которым во всем округе восхищаются за инквизиторскую ловкость, наконец сломить его?

Смит, казалось, наслаждался представившейся возможностью. Парень прибыл рано, весь принаряженный, без пальто, в мягкой шляпе и элегантной рубашке, попыхивая большой черной сигарой, – абсурдно неуместный образ семнадцатилетнего рабочего с клочком усов, изо всех сил пытающегося заявить о себе. Он был в разговорчивом настроении и более девяноста минут сражался с О’Брайеном, уверенно и убежденно парируя намеки окружного прокурора. Неоднократные допросы, которым его подвергали детективы, казалось, отточили в нем способность отвечать на вопросы, которые он уже слышал много раз.

Смит подробно описал каждую деталь вечера 7 июля: как остановил Руди Гандрума, как встретил Хейзел на Табортон-роуд, как зашел выпить в отеле Харриса, как столкнулся с Ричмондами на конечной станции Аверилл-Парк, как поспорил, что сможет добежать до аптеки Айзека Райта и обратно, как покинул деревню около полуночи и вернулся домой пешком по тому же маршруту, никого не встретив. Далее он вспомнил, что произошло 11 июля на пруду Тилз-Понд и как он помогал вытаскивать из воды тело Хейзел. О’Брайен заходил и так и этак, но сбить его с толку не смог.

– Как вы могли не узнать тело Хейзел, когда помогали вытаскивать его из пруда, хотя видели ее в той же одежде и в том же районе всего четырьмя днями ранее?

– В то время я не был достаточно уверен в связи этих двух событий, чтобы сказать что-то наверняка.

– Но разве вы не сказали своим родителям буквально на следующий день, что тело, скорее всего, принадлежало Хейзел, еще до того, как оно было публично опознано?

– Да, сказал, но уверен не был.

О’Брайен попробовал другой подход:

– Что вы делали, бродя по Табортону в дни после 7 июля, спрашивая Либби Совальски и других, приходила ли Хейзел Дрю в гости?

– Она была симпатичной девушкой, и мне просто было интересно, что она делала на горе.

– Вы уверены, что видели Хейзел и еще одну девушку, которые ехали в экипаже Джона Абеля к дому Уильяма Тейлора в апреле? И что она пришла навестить вас в вашем доме в присутствии ваших матери и отца, чтобы послушать граммофон?

– Да, сэр, уверен.

– Я спрашиваю вас об этом потому, – сказал О’Брайен, – что Тейлор утверждает: в апреле ее там не было.

– Она там была, – ответил Смит, сохраняя полное спокойствие и глядя на сидевшего напротив О’Брайена с некоторым вызовом.

После напряженного раунда с Фрэнком Смитом О’Брайен перешел к более однозначным показаниям других, кто был в ту ночь на Табортон-роуд: Руди Гандрум, Роллманы, Раймиллеры и Мари Йибауэр рассказали, что, кого и когда они видели, каждый рисуя свою собственную фрагментарную картину событий на дороге в ночь убийства.

Иметь такие показания в записи полезно и нужно, но отдыхающие слышали эти истории раньше и теперь, сидя в душном помещении, начинали скучать и позевывать.

Когда на трибуну вызвали Уильяма Хоффея, зрители перестали ерзать на своих местах.

Взволнованный шепот приветствовал фермера, когда его приводили к присяге. История Хоффеев о двух мужчинах и экипаже у пруда была событием относительно недавним, произошедшим только на прошлой неделе. Однако то, что поначалу считалось заманчивой зацепкой, вскоре, похоже, сошло на нет, поскольку Уильям Кушинг, единственный реальный подозреваемый, заявил, что в тот вечер не приближался к пруду Тила. Его рассказ о невинной поездке в Сэнд-Лейк с анонимной спутницей был почти сразу же подтвержден следователями. Отчаянные поиски какого-то другого экипажа, который могли видеть Хоффеи, оказались бесплодными, и пресса открыто ставила под сомнение достоверность их истории, а «Олбани таймс Юнион» утверждала: «У Хоффеев в данном случае не лучшая репутация». Мало-помалу их история затерялась в нагромождении других зацепок и заголовков.

Хотя охота за экипажем и двумя таинственными людьми почти прекратилась, О’Брайена эта болтающаяся ниточка все еще манила, и он с наслаждением предвкушал попытку вырвать что-нибудь у фермеров Табортона.

По происхождению О’Брайен сам был деревенским парнем, но большую часть расследования провел в Трое и никогда не общался с людьми на горе. То, что дядю Хейзел постоянно изображали подозрительным персонажем, скрытным и не говорящим всего, что знает, не способствовало пробуждению у окружного прокурора теплых чувств в отношении соседей Тейлора в Табортоне. Хотя О’Брайен воображал себя мастером ведения допросов, которому нравилось выступать на публичной сцене, дознание в Аверилл-Парке вылилось в серию разочарований, иногда даже перерастающих в конфронтационные перепалки, что и произошло, когда он решил оспорить детали показаний Уильяма Хоффея.

– Ну, – возразил Хоффей, – если это была женщина, то на ней были штаны.

– Вы можете определить, кого видите, мужчину или женщину, не так ли?

– Нужно изрядно напиться, чтобы принять мужчину за женщину.

О’Брайен двинулся дальше.

– Насколько широк пруд? – спросил он.

– Вы же сами там были, так?

– Да.

– Тогда вы знаете об этом столько же, сколько и я.

Этот обмен репликами вызвал смешки у зрителей, хотя смех был не тем, что надеялся вызвать окружной прокурор. Хоффеи произвели на него сильное впечатление своей убежденностью и последовательностью.

Следующими были Фрэнк и Фредерика Ричмонд, которые работали на ферме Уильяма Тейлора и оказались единственными людьми, которые видели и разговаривали как с Тейлором, так и с Фрэнком Смитом вечером 7 июля. Фрэнк Ричмонд показал, что вспомнил, как отец Фрэнка Смита, Джон, приезжал на ферму Тейлора в воскресенье, 12 июля, на следующий день после обнаружения тела. Во время этого визита Джон Смит поделился с Фрэнком подозрениями о том, что из пруда извлечено тело Хейзел. И все же Тейлор, присутствовавший при этом разговоре, так и не предпринял никаких действий, чтобы определить, была ли это на самом деле Хейзел, или сообщить своей сестре Джулии о том, что говорят о ее дочери. До начала расследования Тейлор отрицал, что его навещал Джон Смит, не говоря тем более о том, что услышал от него слух о Хейзел.

Сам Уильям Тейлор прибыл за целый час до начала заседания – в светлой фетровой шляпе и черном костюме, белой рубашке с воротником и темно-синем галстуке. В отличие от Смита, Тейлор избежал всеобщего внимания, сидел один впереди и пристально смотрел в пол, скрестив ноги и являя собой образец безмятежности. Он ни с кем не разговаривал, ни на кого не смотрел. В какой-то момент он подался вперед, чтобы получше рассмотреть одежду и украшения Хейзел, но ни разу не выдал и намека на эмоции.

Когда настала очередь Тейлора давать показания, О’Брайен устало поднялся со своего места, готовясь к очередному раунду с неприятным дядей Хейзел. Казалось, каждый из них точно знает, что собирается сказать другой.

Прежде чем перейти к событиям 7 июля, О’Брайен засыпал Тейлора вопросами о его отношениях с племянницей.

– Как часто Хейзел посещала вашу ферму?

– Раньше, когда ее старик помогал по хозяйству, она время от времени приезжала. Потом уже гораздо реже.

Семья Дрю жила на ферме Тейлора в 1905 и 1906 годах, хотя Хейзел в то время жила и работала в Трое. По словам Тейлора, с тех пор Хейзел приезжала на ферму всего четыре раза: один раз летом 1906 года, один раз в январе 1907-го, один раз следующим летом и, наконец, прошлой зимой, когда была больна.

– Что с ней было не так?

– Я не спрашивал и не знал. Я не умею помогать больным и полагал, что мне сказали бы, если бы это было что-то серьезное.

– Возможно ли на самом деле, что вы позволили этой девушке оставаться в вашем доме больной в течение трех недель, не спросив, что с ней случилось, не проследив за тем, чтобы ей была оказана медицинская помощь, даже не спросив ее невестку, была ли у нее корь или оспа, и не зайдя в ее комнату, чтобы увидеть ее?

– Да, – решительно ответил Тейлор, не предлагая никаких дальнейших объяснений.

О’Брайен сделал паузу, ожидая, пока значение ответа дойдет до него.

– Это был ее последний визит? Вы уверены? – спросил он.

– Да, уверен, – сказал Тейлор. – Больше ее там не было. Кто-нибудь бы точно увидел.

– Джон Абель из Аверилл-Парка говорит, что действительно видел ее. Он говорит, что Хейзел была у вас дома в апреле и что он отвез ее туда. Другие подтверждают его утверждение.

– Нет никаких доказательств того, что это так, – возразил Тейлор.

Затем О’Брайен попросил Тейлора еще раз рассказать о том, что он делал во вторник, 7 июля, в день убийства. Тейлор ответил так же, как и всегда: он был дома весь день, за исключением примерно пятнадцати минут, которые провел за работой по дому в дровяном сарае. В ту ночь он немного посидел в кресле-качалке на крыльце, покуривая трубку, а затем отправился спать около 21:00. По его словам, ему нравилось прогуливаться иногда перед сном от своего фермерского дома до дороги, но по какой-то причине, которую он не мог объяснить, он решил отказаться от прогулки в тот вечер.

Он не видел Хейзел в тот вечер и ничего не слышал о ее предполагаемом визите до следующего утра, когда Фрэнк Ричмонд упомянул о своей встрече с Фрэнком Смитом накануне вечером.

– Я был дома в ту ночь, когда ее убили, – сказал Тейлор. – Я ее не видел. Я не пошел опознавать тело, потому что мне сказали, что оно разложилось. Я ничего не знал об этом преступлении.

– Когда вы услышали о том, что в пруду нашли тело? – спросил О’Брайен.

Тейлор ответил не сразу: он задумался. В неловком молчании прошло пять минут. Репортеры уже стали посматривать на часы.

– Мистер Тейлор? – подал голос окружной прокурор.

– Что?

– Когда вы узнали…

– Я же все время вам говорю.

– Так когда же?

– Мне что, повторить?

– Мистер Тейлор, я еще раз вас спрашиваю: когда именно вы услышали о том, что в пруду найдена Хейзел?

– 8 июля, совершенно определенно. Это было в среду, так ведь?

– Да, 8 июля была среда.

– Тогда это все.

– Вы говорите, что услышали о теле 8 июля – за три дня до того, как его извлекли из пруда?

– Нет, подождите минутку. К чему вы клоните? Я слышал о том, что тело вытащили из пруда на следующий день после того, как это случилось.

– То есть в воскресенье, 12 июля?

– Я так и сказал.

– Разве отец Фрэнка Смита не сказал вам в воскресенье о предположении его сына? Разве он не предложил вам пойти и произвести опознание? – настаивал О’Брайен.

Тейлор сначала отрицал, что такой разговор имел место, но отрекся, когда ему представили показания Ричмондов, которые поклялись, что Джон Смит пришел на ферму Тейлора и сделал именно это.

– Что вы сделали потом? – продолжал О’Брайен.

– Я почти ничего не делал до того дня. В тот день я отправился в Аверилл-Парк, чтобы побриться, но не задавал никаких вопросов. Я пробыл в деревне совсем недолго.

И снова О’Брайен сделал паузу. Он хотел, чтобы все присутствующие в комнате оценили важность показаний Тейлора: услышав, что его племянница, скорее всего, убита – всего в четырехстах метрах от его дома, – Тейлор пошел бриться, даже не потрудившись поделиться новостью со своей сестрой, не сообщив, что ее дочь мертва.

– У вас есть какое-нибудь оправдание тому, что вы ничего не сообщили родственникам девушки? Даже если вы не хотели проводить опознание самостоятельно, вы же могли передать, что неопознанное тело – это, возможно, Хейзел?

– Никаких оправданий у меня нет, – угрюмо ответил Тейлор.

Выглядеть еще хуже Уильям Тейлор уже не мог. Единственный проблеск человечности пробился сквозь кору бесчувствия, когда он вспомнил, как дразнил Хейзел и шутил с ней по поводу поклонника мужского пола во время одного из ее визитов на ферму. Но даже тогда он оборвал себя, как только О’Брайен предположил, что мотивом убийства могла быть ревность.

«Тейлор как никогда проявил себя бессердечным старым скрягой, каким его изображали, и все отвратительные детали он перенес без какого-либо проявления эмоций», – написала «Вашингтон таймс».

Три врача, проводившие вскрытие, – Бойс, Фейрвезер и Рейхард – дали показания в завершение разбирательства в первый день. Они повторили все то, что утверждали в течение нескольких недель: Хейзел была убита, она не совершала самоубийства. Доктор Бойс продолжал не соглашаться с другими врачами, настаивая на том, что, по всей вероятности, она была задушена после удара по голове, который, возможно, вторично способствовал ее смерти.

– Итак, доктор, по вашему мнению, была ли эта женщина живой или мертвой до того, как ее бросили в воду? – спросил его окружной прокурор.

– Она была мертвой.

– Была ли рана на ее голове нанесена до смерти?

– Да.

– Было ли этого достаточно, чтобы вызвать смерть?

– Да, – сказал Бойс. – Искажение лица указывало на то, что она, возможно, была задушена, но разложение тканей зашло слишком далеко, чтобы принять определенное решение. Одежда на теле не была растрепана. Все нижнее белье было в хорошем состоянии.

– Что, по вашему мнению, стало причиной смерти?

– Я думаю, что ушиб затылка был причиной смерти, но, возможно, этому способствовало удушение.

Когда в то утро началось дознание, зал гудел от слухов о том, что выдающийся хирург из Троя, ранее не связанный с этим делом, должен присоединиться к Бойсу и другим врачам, когда они давали показания. Этот новый таинственный доктор, как говорили, придерживался мнения, что невозможно точно определить, была ли Хейзел убита или нет. В результате пресса возродила версию о том, что Хейзел, отчаявшаяся из-за неудачного любовного романа, а теперь еще и безработная и нуждавшаяся в деньгах, могла покончить с собой.

«Уорлд» сообщила: «Окружной прокурор О’Брайен, которого сильно критиковали за то, что он не произвел арест по этому делу, привлек к дознанию как медицинских, так и криминальных экспертов. Среди первых – доктор С. Б. Херрик, который как специалист не полностью согласен с выводами докторов Дж. Фейрвезера, Брайса и Рейхарда, которые после вскрытия тела Хейзел Дрю заявили, что девушка была убита. Доктор Херрик будет вызван на дознание в качестве свидетеля. Как ожидается, он даст показания в пользу того, что Хейзел Дрю покончила жизнь самоубийством».

На самом деле доктора Херрика так и не вызвали в суд в качестве свидетеля.

Кто был этот загадочный доктор Херрик? При таком количестве оставшихся без ответов вопросов эта таинственная фигура не привлекла особого внимания. О нем упоминалось лишь в нескольких газетах, в том числе в двух нью-йоркских таблоидах: «Уорлд» и «Телеграм». Примечательно, что, представляя Херрика, «Уорлд» ссылалась на помощь, уже оказанную расследованию экспертами-криминалистами, вероятно имея в виду своего собственного корреспондента Уильяма Клеменса, «всемирно известного эксперта в области криминологии», который, как сказал бы О’Брайен, на самом деле был скорее помехой, чем помощью. Был ли Херрик еще одной попыткой вмешаться непосредственно в расследование?

В дополнение к тому, что внезапный разоблачительный вердикт о самоубийстве послужил бы хорошей подачей для заголовков, такой вердикт облегчил бы задачу О’Брайену и его детективам, которые до сих пор пребывали в тупике в своих попытках найти убийцу Хейзел. Ранее в ходе расследования неназванные внутренние источники, скорее всего детективы Дункан Кей и Уильям Пауэрс, высказывали подозрения в отношении результатов вскрытия. Цитировался и сам О’Брайен, сказавший, что, если бы не результаты вскрытия, он не исключил бы самоубийство как возможность. Возможно, не случайно шериф Ирвинг Бокус – республиканец, как О’Брайен, Пауэрс и Кей, – ранее поделился с прессой тем, что некий информатор сообщил ему, что причиной смерти Хейзел могло быть самоубийство. Любой из сотрудников правоохранительных органов мог иметь причину привлечь Херрика, чтобы создать контраргумент официальным выводам. Это, по крайней мере, позволило бы завершить дело с некоторой определенностью. О’Брайен, которому предстояло переизбраться менее чем через четыре месяца, находился под сильным давлением прессы, требующей дать ответ. Вердикт самоубийства был бы одним из способов отправить дело в небытие.

Во вторник, 28 июля, после первого дня следствия, Джулия Дрю заявила журналистам, что ее привело в ярость предположение, будто Хейзел покончила с собой.

– Я обдумала этот вопрос и уверена, что Хейзел не совершала самоубийства, – сказала она, почти повысив свой обычно робкий голос. – Зачем бы ей это делать? Она была счастлива, и у нее было все, что она хотела. Если бы что-то было не так, она пришла бы ко мне. Она всегда так делала, и я давала ей все, что она просила, будь то деньги или что-то еще.

Учитывая, как мало Джулия, казалось, знала о жизни своей дочери, этот комментарий поразил многих как еще одно свидетельство ее необычайной способности к самообману.

– Тогда что, по-вашему, случилось с Хейзел? – спросил репортер.

Ее ответ поразил его.

Джулия Дрю была убеждена, что точно знает, что случилось с Хейзел: ее загипнотизировали, похитили и, наконец, отвезли к пруду Тила, где жестоко убили.

– Хейзел никогда не ездила по собственной воле в Сэнд-Лейк, – сказала Джулия репортеру, вытирая слезу. – Какой-то мужчина загипнотизировал ее в понедельник и держал в своей власти до самой ее смерти. Кто-то, возможно из Троя, увез ее туда в автомобиле или экипаже. Я верю, что это был кто-то состоятельный, кто держал Хейзел под контролем. Он загипнотизировал мою Хейзел, и она делала все, что он от нее требовал. Он отвез ее туда, пока она была под его влиянием, и там убил.

Джулия отвергла любые предположения о том, что Хейзел направлялась навестить Уильяма Тейлора.

– Если бы она собиралась сбежать к своему дяде на несколько часов, она бы никогда не сдала тот чемодан, а оставила бы его у своей тети Минни или у меня, – сказала она. – Хейзел экономила деньги и никогда бы не стала платить за хранение.

Кроме того, Джулия оспорила общепринятое мнение о том, что Хейзел внезапно ушла с работы у Кэри. Она сказала, что, когда видела свою дочь в последний раз, 2 июля, Хейзел «призналась, что у нее были проблемы с миссис Кэри, которая наняла еще одну девушку для глажки. Нетрудно понять, почему Хейзел не сказала своей тете Минни о том, что потеряла место. Минни очень беспокойная, и если бы она знала, что Хейзел осталась без работы, то слегла бы от беспокойства».

Джулия добавила: «Я думаю, что Хейзел сразу же начала искать другое место и надеялась найти его до того, как сообщит нам, что ушла от Кэри. Я не знаю, куда Хейзел пошла бы искать место, но не думаю, что это было бы агентство по трудоустройству, потому что однажды она пыталась это сделать. Но, попомните мои слова, какой-то богатый парень встретил Хейзел в понедельник, загипнотизировал ее, отвез туда и убил».

Она была убеждена, что, кого бы ни видели Фрэнк Смит, Руди Гандрум и Роллманы на Табортон-роуд в ночь на вторник, 7 июля, это была не ее дочь.

На вопрос, есть ли у нее на примете какой-то конкретный подозреваемый, Джулия медленно покачала головой. Ничто не могло заставить ее поколебаться в ее мнении, сообщала «Ивнинг уорлд».

На следующий день она уже отрицала, что Хейзел была загипнотизирована, заявив, что пресса исказила смысл ее слов.

– Репортеры пришли сюда и спросили меня, знаю ли я что-нибудь о том, что Хейзел была загипнотизирована, – сказала она. – Ну, я и сказала, что ее могли загипнотизировать и похитить.

Более чем вероятно, что какой-то не слишком щепетильный репортер подсказал матери Хейзел вопросы о мужчине, заворожившем ее дочь, а затем напечатал ответ, не предоставив читателям полного контекста. Такую модель поведения пресса использовала на протяжении всего расследования.

Но утверждение Джулии – позже опровергнутое – о том, что ее дочь была, возможно, загипнотизирована и похищена, не было самым странным событием, произошедшим после дознания. Скорее эта честь принадлежала фермеру из Табортона по имени Чарльз Рэнки.

28 июля Рэнки, казалось, исчез с лица земли, хотя его жена Элизабет, сестра Руди Гандрума, сообщила об этом властям только два дня спустя, заявив, что понятия не имеет, где он был, когда ушел и почему.

Рэнки сыграл второстепенную, но решающую роль в расследовании дела Дрю, рассказав детективам Уильяму Пауэрсу и Луису Ансеру следующее:

«Два воскресенья подряд до убийства я был поблизости от пруда и каждый раз видел у воды какого-то парня. Я не смог его хорошенько рассмотреть, но он, похоже, соответствовал описанию, которое дали Хоффеи, когда рассказали, что видели мужчину у обочины дороги, а другого, постарше, в кустах».

Следователи были особенно заинтригованы этим, потому что Гилберт Миллер, который жил прямо у Тилз-Понд, уже добровольно заявил, что не раз видел Хейзел у пруда в течение лета – в том числе по воскресеньям. Была также подруга Хейзел, Лилиан Робертсон, которая рассказала О’Брайену, что Хейзел часто посещала фермы в Табортоне вплоть до прошлого года и много раз предлагала им вместе сходить на пруд.

Имя Рэнки не фигурировало ни в одном из списков свидетелей ни в Аверилл-Парке, ни в Трое. Почему? Никто никогда так и не объяснил этого. Его исчезновение не было расследовано, хотя и привлекло внимание О’Брайена, который обсудил этот случай со своей командой 30 июля, во время перерыва в расследовании в Трое.

Через некоторое время после завершения дознания Рэнки вернулся домой, но никакого публичного объяснения того, куда он исчезал и почему, так и не было дано.

Дознание, проведенное в Аверилл-Парке, не привело к каким-либо драматическим открытиям, но у О’Брайена все еще оставались зацепки, например откровение Фрэнка Смита о том, что во время убийства одиннадцатилетний брат Хейзел, Вилли, жил у Либби Совальски, шестидесятилетней вдовы, и ее тридцатитрехлетнего сына Тома. Домишко Совальских располагался на Беарс-Хед-роуд, которая отходила от Табортон-роуд, где в последний раз видели Хейзел, и граничила с восточным краем пруда Тилз-Понд. На этом позднем этапе, когда расследование застопорилось, газеты отчаянно нуждались в новых зацепках, поэтому данная история получила максимальную огласку, даже если многие основополагающие факты были искажены в процессе. Пресса описала Вилли как «мужественного», что, возможно, привело к тому, что таблоиды неверно сообщили, что ему было пятнадцать лет, хотя на самом деле ему было одиннадцать. В последующих сообщениях его возраст снова был указан неверно – якобы ему было восемь лет. Сначала Вилли, летом живший у Уильяма Тейлора, но ушедший от него вместе с остальными, сказал, что Хейзел понятия не имела, что он живет у Совальских. Но потом сказал, что она знала.

Говорили, что Хейзел особенно любила Вилли и только с ним одним из всех членов своей семьи Дрю была близка. Конечно, она направлялась навестить его в ночь на 7 июля. Возможно, она покидала Трой навсегда и ей нужно было попрощаться с братом? Может быть, она так и не добралась до фермы, потому что ее перехватили на каменистой извилистой дороге и заманили к пруду Тила, где и нанесли смертельный удар?

Сначала Вилли ждал ее, потом не ждал, потом снова ждал.

– Я знал, что Хейзел никогда бы не ушла, не попрощавшись со мной, – сказал он. – Уверен, что она направлялась к миссис Совальски, когда поднималась по дороге мимо пруда.

Либби Совальски сказала, что мальчик постоянно говорил о своей сестре в течение недели до ее смерти:

– Когда мы услышали, что в пруду нашли девушку… и что на ней была хорошая одежда, Вилли сказал, что его сестра Хейзел тоже была в хорошей одежде. Потом он сказал: «Если бы я думал, что это моя сестра, я бы прыгнул в пруд и умер вместе с ней». Он думал только о ней.

Для расследования О’Брайен направил детективов Пауэрса и Ансера. Сначала они сосредоточились на всех, кто ночевал в ту ночь у пруда, поскольку кемпинги находились рядом с дорогой, а тропинка от лагеря к пруду разветвлялась, достигнув плотины, причем одно ответвление вело прямо к месту, где на берегу были найдены шляпа Хейзел, перчатки и очки. Единственная тропинка, свободная от подлеска, вела сюда от лагеря. Если бы Хейзел действительно намеревалась навестить Вилли в ту ночь, а у пруда находились отдыхающие, у них были бы все возможности совершить преступление, подумал О’Брайен.

Но чем глубже они погружались в тему, тем больше сосредотачивались на Томе Совальском, крупном, крепко сложенном мужчине, о котором говорили, что он «не совсем в порядке психически» и отличается «очень жестоким нравом», который проявляет «по отношению к лошадям и коровам». Ходили даже слухи, что Том мучил животных на ферме. Вилли сказал детективам, что он «большой и шумный».

– Я ездил в Трой 6 июля, но не уходил далеко от дома ни в тот вечер, ни в следующий, – сообщил им Том. – О том, что найдено тело Хейзел Дрю, я узнал только на следующее утро, когда Вилли, который жил в нашем доме, сказал мне, что едет в Трой, чтобы помочь найти убийцу.

Либби и несколько их соседей подтвердили, что Том был дома в ночь на 7 июля и никуда не выходил. Однако детективы также утверждали, что получили противоположную информацию от неизвестного источника, согласно которой Том ночью покидал дом и встречался с Фрэнком Смитом, хотя неизвестно, было ли это до или после того, как Смит встретил Хейзел Дрю на дороге.

Газета «Ивнинг уорлд», раздобывшая предварительный список тех, кто будет присутствовать на дознании 29 июля, заявила, что Тома Совальского вызовут в качестве свидетеля, но его так и не вызвали.

В 13:00 в четверг, 30 июля, в зале заседаний большого жюри суда округа Ренсселер в Трое начался второй и последний день дознания по делу Хейзел Дрю. Двадцать два дополнительных свидетеля были вызваны в суд для дачи показаний, в том числе родители Хейзел, ее тетя Минни Тейлор и ее хорошая подруга Кэрри Уивер, которая наконец-то вернулась из своего трехнедельного отпуска в Огайо.

К тому времени Джулия Дрю уже имела репутацию чудачки: она неверно указала возраст своей дочери, обратилась за помощью к экстрасенсу, чтобы прочитать ауру вокруг пруда Тилз-Понд, и официально утверждала, без каких-либо оснований, что ее дочь была загипнотизирована и похищена неизвестным богатым человеком из Троя. Поэтому, когда одетая в тяжелую траурную одежду женщина заняла свидетельское место и улыбнулась, просматривая различные предметы одежды и украшения, которые были на Хейзел, присутствующие истолковали это как еще один признак ее эмоциональной нестабильности и безразличия.

Джулия в последний раз видела Хейзел живой 2 июля, когда дочь нанесла ей визит в доме семьи Дрю на Четвертой улице в Трое, и с тех пор с ней не общалась. Джулия вспомнила, что в тот раз она одолжила ей два доллара и что Хейзел обсуждала недавнюю ссору у Кэри, но добавила, что Хейзел не упоминала о планах уйти с работы. На самом деле она была застигнута врасплох, когда сундук Хейзел доставили в ее дом днем в понедельник, 6 июля. Заплатив курьеру, она открыла багаж и узнала вещи Хейзел.

В последние годы Хейзел не проводила много времени дома и редко откровенничала с членами своей семьи. Джулия не знала ни о ком, с кем у Хейзел были проблемы, и ее дочь никогда не упоминала при ней, что ей угрожали или за ней следили на улице.

О’Брайен забрасывал ее вопросами в течение часа, но убедился лишь в том, что Джулия Дрю почти ничего не знает о жизни своей покойной дочери.

– Миссис Дрю, – спросил он, – вы как-то можете объяснить, почему в июле Хейзел отправилась в Аверилл-Парк или в окрестности Тилз-Понд?

– Не могу, – ответила Джулия.

Джон Дрю последовал за своей женой и внес еще меньший вклад. Он тоже утверждал, что мало знает о друзьях и знакомых Хейзел или о том, чем она любила заниматься в свободное время. Во время его показаний случился забавный момент. Когда Джон рассказывал, что в последний раз видел дочь примерно в 11:00 4 июля в верхней части города, возможно на Франклин-сквер, где Хейзел и ее тетя ждали трамвай, Минни Тейлор, сидевшая по диагонали справа от него, вдруг улыбнулась и покачала головой.

Минни Тейлор, которая в ходе расследования вызывала у О’Брайена столько подозрений и служила источником частого раздражения, держалась на удивление достойно и миролюбиво, хотя тоже добавила мало к тому, что было сказано раньше. Несмотря на то что вопросы ей задавались в резкой форме, она все время приветливо улыбалась.

На вопрос, была ли у них с Хейзел когда-нибудь и где-нибудь комната – с намеком на то, что у Хейзел могло быть тайное убежище, где она провела ночь на понедельник, 6 июля, – Минни почтительно ответила: «Нет, сэр».

Обычно она встречалась с Хейзел примерно три раза в неделю, и, поскольку вестей от нее не было с утра 6 июля, Минни позвонила своей сестре 9 июля, чтобы узнать, не там ли Хейзел. Джулия ответила, что ее нет, хотя чемодан уже прибыл. Минни испугалась, что Хейзел могла потерять работу у Кэри, но не предприняла никаких усилий, чтобы выяснить, куда подевалась племянница.

Под присягой Минни еще раз заявила, что понятия не имела о характере болезни Хейзел прошлой зимой, когда та выздоравливала на ферме Тейлора, но сказала, что Хейзел некоторое время жаловалась на здоровье до этого, и что в результате Минни иногда ходила в дом Тапперов, чтобы помочь Хейзел с ее работой. Даже после того, как Хейзел вернулась из дома Тейлоров, сказала Минни, она не спросила, в чем дело.

О’Брайен не поверил, но также смирился с тем фактом, что никто – ни Минни, ни Ева, ни Джозеф, ни кто-либо другой – не собирается раскрывать подробности болезни, постигшей Хейзел в конце декабря 1907 года. И все же он подозревал, что Минни и Ева точно знали, в чем дело, но боялись сказать.

Для репортеров Минни Тейлор была холодной старой девой, хранившей чужие секреты и знавшей намного больше, чем признавала. Минни рявкала на них, оскорбляла и упрекала, что они лезут не в свое дело. Пресса, конечно, возненавидела ее в ответ. Но даже журналисты не могли не признать тот факт, что, в отличие от своей сестры Джулии, Минни чуть не разрыдалась, когда возилась с одеждой Хейзел.

Неуловимая Кэрри Уивер не вернулась в Трой к началу дознания, но сделала следующее заявление из Огайо: «Я никогда не видела ее в компании мужчины все то время, пока была в Трое, и она не раз говорила мне, что у нее нет возлюбленного. Хейзел была замечательная девушка. Деньгами она умела распоряжаться гораздо лучше, чем любая другая женщина, которую я когда-либо видела. Ее зарплата была лишь немного больше моей, но мне никогда не удавалось купить такие красивые шляпы и такие шикарные костюмы, какие носила она, не говоря уже об обедах в модных ресторанах и частых поездках, которые она совершала за город. Судя по тому, что рассказала мне Хейзел, она, должно быть, отлично проводила время, когда уехала из дома. Она сказала, что нигде и никто даже не попытался нанести ей оскорбление. Она знала, как позаботиться о себе, но, понимая, сколько стоили наши маленькие совместные поездки, я думаю, что она, должно быть, потратила много денег на удовольствия такого рода. И я не представляю, как ни пытаюсь, как ей удалось сэкономить достаточно из своей зарплаты».

Гарольд Д. Нич был одним из немногих неожиданных свидетелей, вызванных в последний день дознания. В здании суда его появление даже вызвало некоторый переполох. По слухам, Нич был одним из тех людей в машине, которую Крис Крейп, владелец отеля Крейпа, видел в 2:00 ночи с выключенными огнями на пути к горе Табортон. Дата этого происшествия оспаривалась на протяжении всего расследования, так как Крейп, похоже, не мог определиться, хотя в конце концов остановился на понедельнике, 6 июля. Крейп все время утверждал, что машина вернулась через некоторое время, но уже без одного из прежних пассажиров, женщины, пропавшей без вести.

Нич был редактором газеты «Ивнинг стандард», и его внезапное появление в списке свидетелей в четверг, учитывая, что ранее он нигде не упоминался, вызвало переполох среди его коллег по Четвертой власти[9]. Репортеры грызли от нетерпения ногти. Какое значение вдруг приобрел в этом деле Нич, спрашивали они друг друга. Тем временем распространились слухи, что машина, которую видел Крейп, принадлежала Александру Крамрату, брату Генри, совладельцу лагеря за прудом, который, как поговаривали, удерживал там молодых женщин против их воли и устраивал дикие секс-вечеринки.

Из-за неких деловых обязательств было решено, что Нич выступит одним из последних свидетелей, и его фактические показания были даны слишком поздно, чтобы даже включить их в какие-либо известные отчеты о втором дне расследования. Однако еще до его показаний О’Брайен утверждал, что Нич не имеет никакого отношения к этому делу, его потерянные свидетельства, по-видимому, были чистой формальностью.

Дознание было остановлено ближе к вечеру в четверг. О’Брайен собрал свой коричневый кожаный портфель и занял привычное место за столом прокурора, где одержал так много побед за эти годы. Он наблюдал, как свидетели и зрители выходят из комнаты, пока наконец не остался один и не попытался собраться с мыслями. По прошествии девятнадцати дней расследование того, что газеты называли одним из самых загадочных случаев, когда-либо имевших место в округе Ренсселер, подходило к концу.

Все, что теперь оставалось коронеру, это обнародовать свое официальное постановление. О’Брайен точно знал, что его ждет, и это был не тот триумфальный финал, на который он надеялся.

В пятницу, 31 июля, коронер Моррис Строуп постановил, что Хейзел Дрю умерла в результате образования кровоизлияния в мозге, вызванного ударом по голове тупым предметом. Удар был нанесен неустановленным способом, и нанесло его неизвестное лицо.

В официальном вердикте, подписанном коронером округа Ренсселер, М. Х. Строупом, говорилось, что «…Хейзел Айрин Дрю умерла от кровотечения в твердой мозговой оболочке, вызванного ударом по голове неизвестным тупым предметом».

Критика со стороны прессы последовала незамедлительно: расследование было небрежным, пассивным. На протяжении всего расследования, особенно во время дознания, О’Брайен выглядел безразличным и равнодушным. Он был чересчур почтителен к свидетелям. Детективы упустили из виду ключевые улики, обнаруженные только представителями прессы. Неужели следователи отступили под политическим давлением? В конце концов, это был округ Ренсселер – такую возможность нельзя было сбрасывать со счетов. Расследование дела Мэми Киллион, в котором также участвовал О’Брайен, стало мощным напоминанием об этом.

О’Брайен незамедлительно занял оборонительную позицию, настаивая на том, что ему и его команде следователей не за что извиняться. Улик для ареста оказалось недостаточно. Они сделали все, что было в их силах и полномочиях, чтобы привлечь убийцу Хейзел к ответственности, но достичь цели без сотрудничества некоторых свидетелей было невозможно. Он и в могилу сойдет, полагая, что некоторые из них – в первую очередь Минни Тейлор – знают больше, чем говорят.

Неустанные поиски убийцы Хейзел будут продолжаться, пообещал О’Брайен, но детективы Луис Ансер и Джон Лоуренсон были сняты с этого дела и приступили к своим обычным обязанностям в Трое. Детективы Дункан Кей и Уильям Пауэрс продолжили расследование.

Кей повторил то, что говорил босс, добавив, что еще многое предстоит сделать.

На самом деле множество вопросов осталось без ответа. Куда направилась Хейзел, когда вышла из Юнион-Стейшн в понедельник, 6 июля? Где она провела ночь понедельника и утро вторника?

Почему она была в Табортоне вечером во вторник, 7 июля? Как она туда попала? Какова была природа таинственной болезни Хейзел прошлой зимой? Как она могла позволить себе жить так экстравагантно? Почему так внезапно ушла от Кэри? И, конечно же, кто убил Хейзел Дрю и почему?

Окружной прокурор О’Брайен и его команда не смогли удовлетворительно ответить ни на один из этих вопросов.

О’Брайен сообщил прессе, что Кей и Пауэрс сосредоточатся на том, что газета «Ивнинг телеграм» 31 июля назвала «самым многообещающим ключом»: поиске двух таинственных незнакомцев, которых Уильям и Элизабет Хоффей заметили у пруда в ночь на 7 июля.

– Власти заявляют, что будет сделано все для задержания этих людей, – сообщала газета.

Хорошее заявление, но было ли оно правдой?

Пройдет почти две недели, прежде чем в газетной статье будет сообщено о следующем событии в деле Хейзел Дрю. Считается, что это последнее обновление, которое когда-либо получала общественность.

12 августа стало известно, что власти обнаружили нового подозреваемого и получили в свое распоряжение письма, доказывающие, что Хейзел собиралась выйти замуж за этого молодого человека незадолго до трагедии.

«Молодой человек, занимающий видное положение в обществе, чьи письма показывают, что он знал и любил девушку, находится под наблюдением. Этот человек будет допрошен окружным прокурором Джарвисом О’Брайеном, и если подозреваемый не сможет обеспечить удовлетворительное алиби, ему, несомненно, будет предъявлено обвинение в нанесении удара, который привел к смерти его возлюбленной», – говорилось в «Скрэнтон-Уилкс Барре Рекорд». В статье утверждалось, что в письмах содержались доказательства того, что этот новый подозреваемый был с Хейзел в ночь перед трагедией и есть основания полагать, что они планировали встретиться снова днем 7 июля, в день ее убийства.

Было ли это сообщение точно? Или желтая журналистика попыталась выжать из трагедии несколько последних долларов? История не получила широкой огласки и могла быть составлена из предыдущих слухов о тайных любовниках и женихах. Если этот таинственный новый подозреваемый действительно существовал, у него должно было быть «удовлетворительное алиби», потому что никто и никогда не был арестован или обвинен в убийстве Хейзел Дрю. Дело кануло в Лету.

Эта тайна – кто убил Хейзел Дрю? – навсегда останется неразгаданной. Или нет?

Свой последний вздох Хейзел Дрю, вероятно, испустила ночью 7 июля, где-то поблизости от мельничного пруда, в который убийца бесцеремонно сбросил ее тело. Ее гниющий труп оставался незамеченным в течение четырех дней, пока его наконец не заметили подростки из лагеря и впоследствии не вытащили из воды. К тому времени, когда семья Хейзел опознала тело утром в понедельник, 13 июля, прошла почти неделя, и дело, за которое взялся окружной прокурор Джарвис О’Брайен со своими детективами, уже остывало. Следователи остались с множеством, казалось бы, неразрешимых вопросов, начиная с очевидного: кто убил Хейзел Дрю? По мере углубления в расследование они узнают, что сначала нужно ответить на другой вопрос: кто такая Хейзел Дрю?

Разгадать все тайны, окружающие жизнь и смерть Хейзел, было невозможно, но сделали ли О’Брайен и его команда детективов округа и городской полиции все, что в их силах, чтобы поймать убийцу Хейзел? Был ли в деле аспект, который все каким-то образом упустили? Подозреваемый, которого преждевременно освободили от подозрений? Не осталась ли незамеченной некая важная улика, которая могла бы помочь решить загадку?

Невероятно, но мы полагаем, что так оно и было.

Расследование убийства Хейзел Дрю вывело на сцену многих людей из всех слоев общества, с которыми она соприкоснулась и на которых повлияла во время ее короткого пребывания на земле. И хотя история Хейзел печально закончилась в начале июля 1908 года, для всех остальных жизнь неумолимо продолжалась, хотя иногда и в неожиданных направлениях.

В течение более чем пяти лет, которые потребовались нам для исследования и написания этой книги, одной из наших главных задач было не только подчеркнуть внутреннюю интригу и драматизм этой истории, но и представить детали и события, которые произошли, как можно точнее. Это произведение творческой научной литературы. События изложены в точности, и хотя мы использовали реальные цитаты из статей в качестве вдохновения, добавляя контекст для усиления непосредственности, все это основано строго на реальных событиях.

В дополнение к беседам с местными жителями, потомками лиц, причастных к этому делу, историками и другими экспертами, мы тщательно изучили все записи и документы, которые смогли найти.

Это включало переписи, военные записи, записи о рождении/свадьбе/смерти, судебные дела, городские справочники и, самое главное, газетные записи.

На самом деле обилие газетных репортажей, освещающих расследование, привело к неожиданному препятствию в установлении истины в этой истории. Поначалу каждое открытие оригинального описания одних и тех же событий с совершенно другой точки зрения было благословением, добавляя ценные детали и теории. Но чем больше мы копали, тем больше пробелов и несоответствий мы встречали. Вскоре стало очевидно, что человеческие ошибки и предвзятость вкрались в репортажи того времени, мутя воду и доказывая, что прошлое есть настоящее.

И поэтому нам пришлось анализировать, оценивать и отличать надежные источники от ненадежных. Местные газеты из Троя и Олбани и даже репортажи из соседнего Бостона, как мы вскоре узнали, были по большей части заслуживающими доверия источниками. Четыре газеты Троя чем-то напоминали четыре евангелия, в каждом пересказе одни и те же основные события имели разную окраску и акцент, хотя также необходимо было учитывать, с какой политической партией была связана статья, поскольку это могло резко изменить повествование.

Такие газеты, как «Нью-Йорк таймс» и «Вашингтон пост», которые выходят по сей день, представили относительно объективные и в целом высококачественные отчеты. Таблоиды из Нью-Йорка, возглавляемые любителем сенсаций Уильямом Клеменсом, нужно было воспринимать со всей серьезностью, хотя они определенно затрагивали области, которые другие газеты игнорировали.

Что касается любимой стартовой площадки Клеменса, «Уорлд», то читатели должны также отметить, что любые варианты названия, приведенные в тексте, отражают только конкретное издание одной и той же газеты (например, «Ивнинг уорлд») и, возможно, цель Пулитцера монополизировать отрасль.

Особенности ежедневных репортажей по этому делу также сыграли ключевую роль в раскрытии того, что мы считаем заговором между представителями прессы и детективами, расследующими убийство. В это время, когда газеты действительно прорывались на сцену, возникало давление, чтобы опередить конкурентов до следующего крупного заголовка, и многие газеты печатали по два выпуска в день именно по этой причине.

Просматривая сотни статей, мы время от времени сталкивались с очевидным разветвлением этой спешки с печатью: некоторые статьи казались разрозненными, как будто написанными в разные моменты дня, с двумя разными наборами фактов. В одной статье будет окончательно указано, что детективы искали всю ночь, чтобы найти Руди Гандрума, но не смогли найти его следов, ожидая, что охота возобновится рано утром следующего дня. Между тем цитирование Гандрума появится несколькими абзацами позже. Казалось, что в спешке опубликовать историю и включить в нее самые последние детали было приоритетом.

Хотя существует множество других столь же банальных примеров, такие детали, скорее всего, не будут представлять большого интереса для наших читателей.

Однако эта конкретная причуда чрезвычайно актуальна, если взглянуть на историю Хоффеев, заметивших экипаж, как сообщалось в номере «Рекорд» от 21 июля. Драматический авторский сдвиг тона от оптимизма к пессимизму, который, должно быть, произошел за очень короткий промежуток времени и без каких-либо сопутствующих доказательств, говорит сам за себя. Изменение тона, должно быть, произошло примерно в то время, когда Пауэрс и Кей разговаривали с Кушингом – по сути, об истоках сокрытия.

Одно существенное упущение в освещении каждой газеты – роль женщин и отношение к ним – было отражением общественной жизнив целом в начале 1900-х годов, более чем за десять лет до ратификации Девятнадцатой поправки[12]. За исключением редких случаев, женщины не служили в армии и не занимали государственных должностей. Они часто даже не значились в городских справочниках – имя Хейзел, например, никогда не появлялось в справочниках Троя. Газеты часто ссылались только на имя мужа, обсуждая супружескую пару. Конечным результатом для нас стало то, что было намного легче разобраться в возможных мотивах для кого-то вроде Джона Таппера, бывшего угольного барона, кандидата в мэры от Республиканской партии и капитана Гражданского корпуса Троя, чем размышлять об Аделаиде Таппер, его жене, которая, как мы знаем, была из Канады и подарила Хейзел булавку.

Мы считаем, что проведенный обширный объем исследований придал истории Хейзел ту достоверность, которой она заслуживает. Фактически исследования, ставшие результатом глубокого погружения в медиа начала двадцатого века, возможно, сыграли определенную роль в разоблачении Четвертой власти в том, что ее убийцы вышли на свободу.

После своей первоначальной публикации, отличных рецензий и всплеска национальной известности книга Лайонела Дамера достигла широкой аудитории, разошедшись сотнями тысяч экземпляров. Однако внимание средств массовой информации неизбежно переключилось на другие новости, внимание ослабло, и темпы продаж книги замедлились. В конце концов крупные издатели, которые опубликовали эту работу, решили не делать больше тиражей.

Интерес читателей, однако, никогда не исчезал. Иллюстрируя классический пример превышения спроса над предложением, в последнее время цены, уплаченные онлайн за рассказ отца, выросли до сотен долларов за один экземпляр. Даже подержанные экземпляры в плохом состоянии редко стоили ниже пятидесяти долларов. Исходя из этого устойчивого интереса, казалось очевидным, что книгу необходимо переиздать. В феврале 2017 года мы подписали контракт с мистером Дамером на переиздание его мемуаров.

Прежде чем снова опубликовать мемуары, Лайонел указал, что хочет внести в книгу некоторые небольшие изменения, чтобы исправить некоторые тонкие – и не очень тонкие – искажения, появившиеся в предыдущем издании. Мы с готовностью согласились сотрудничать с ним, чтобы опубликовать максимально точную книгу из возможных.

Вскоре после подписания нашего контракта стало ясно, что на внесение этих изменений потребуется некоторое время; на самом деле, довольно долгое. Хотя мы регулярно связывались с Лайонелом по поводу изменений, которые он хотел бы внести, месяц за месяцем, год за годом, наши телефонные звонки и напоминания по электронной почте мало что меняли. Главной причиной отсутствия прогресса было то, что Лайонел боролся со слабым здоровьем (на момент написания этой статьи ему 84 года), и его жена – о которой он очень заботится – сильно больна. Даже ее помощник сам болеет раком. Это мешало ему сосредоточиться на своих мемуарах. Но, с моей точки зрения, это было только частью причины.

По мере того как я работал с Лайонелом и завоевывал его доверие, мне стало ясно, что, несмотря на то, что он и его семья сталкивались с серьезными проблемами со здоровьем, у него существовали также сильные эмоциональные препятствия для пересмотра этой работы. Конечно, ничто не сравнится с болью и мучениями жертв Джеффри Дамера и их семей, но даже если кто-то другой страдает от большей агонии, чем ты, великая боль все равно остается великой болью. Кто мог бы винить Лайонела за то, что он колебался, прежде чем снова глубоко погрузиться в анализ и изложение своих мыслей о Джеффри? Кто в своем самом жутком кошмаре захотел бы оказаться на его месте? Боль и мучения из-за действий Джеффри сокрушили бы большинство людей. Мало кто из нас мог себе представить, как это на самом деле. Когда тот, кого ты любишь, твоя собственная плоть и кровь, маленький мальчик, выросший на твоих глазах, воплощение всех надежд и мечт, которые есть у всех родителей, превращается в одного из самых известных и ужасных серийных убийц всех времен.

Это заняло почти четыре года, но в конце концов мы внесли изменения, которых хотел Лайонел. В контексте всей книги эти правки были небольшими, но они дают бо́льшую ясность о том, кто такой Лайонел, и, следовательно, немного лучше объясняют Джеффри Дамера и его действия. Хотя мемуары Лайонела – это всего лишь один аспект многослойной и экстремальной трагедии, у него, как у отца, действительно есть уникальный взгляд на произошедшее для всех, кто интересуется преступлениями Джеффри Дамера, его воспитанием и тем, как семьи справляются с деяниями своих детей. Каково быть отцом сына, чье имя является синонимом изощренного убийства? Что может рассказать нам его жизнь и жизнь Джеффри о продолжающихся дебатах по поводу природы и воспитания? Это трудные вопросы, над которыми приходится ломать голову, и со стороны Лайонела это очень смелый поступок – так открыто делиться деталями своей жизни. Я могу засвидетельствовать, что ему было трудно говорить и писать о своем опыте, но его усилия того стоили. Я уверен, что вы найдете эту книгу увлекательным и ценным чтением.

28 ноября 1994 года, вскоре после того, как я приехал на работу, Шари позвонила мне и сообщила, что Джефф мертв. Я был потрясен. Почти такой же шок я испытал, сидя за этим же столом в июле 1991-го, когда она рассказала, что Джеффа арестовали за убийство. Тем не менее чувство было другое. Мне казалось, что я потерял часть своей внутренней сущности. Я был в отчаянии.

В каком-то смысле убийство Джеффа стало кульминацией целого водоворота событий и эмоций, которые не давали нам покоя, заставляя задаваться вопросом «А что дальше?». Многие из этих событий длятся до сих пор, причиняя нам стресс и вызывая тревогу. В первую очередь я беспокоюсь за мою любящую жену Шари, которая столько выстрадала. Несправедливо, что именно она подверглась такому давлению – после того, как искренне пыталась наладить отношения между нами троими: Шари, Джеффом и мной.

Недавно, за две недели до операции по зрению, Шари пришлось выдержать долгий и мучительный допрос с записью на видео в связи с новым судебным процессом. На нем обвинение утверждало, что мы «знали или должны были знать, что подсудимый Джеффри Дамер страдал психическими отклонениями и мог причинить другим людям серьезные физические травмы или смерть». Мне непонятно, почему Шари вообще стала подсудимой в этом процессе, когда она общалась с Джеффом совсем недолго, на протяжении весны 1978 года. Хотя многие адвокаты уверяли Шари, что обвинения с нее снимут очень быстро, процесс продолжался два года и привел к тому, что Шари лишилась работы, а здоровье ее пошатнулось. Ей требуется серьезное медицинское и психологическое лечение, и она чувствует себя опозоренной. Ей пришлось нанять адвоката. На публике Шари старается держаться, но наедине я вижу, насколько она страдает. Меня изумляет ирония этой ситуации: биологическую мать Джеффа никто ни в чем не обвиняет. Мы же вынуждены вести долгий и запутанный судебный процесс, и одно я знаю точно: Шари этого не заслуживает.

Напротив, другие люди – в частности, Тереза Смит – стараются облегчить наши страдания. После мемориальной службы по Джеффу она сказала: «Я прощаю Джеффа, Лайонел», – имея в виду своего дорогого брата Эдди, которого Джефф лишил жизни. Я испытал удивление и облегчение, когда мы с ней обнялись. Шари понимающе улыбнулась, сжала мою руку и поцеловала меня. Теперь, когда Джефф мертв, пришло мне время сосредоточиться на самых дорогих людях в жизни – в первую очередь Шари – и на моем втором сыне, Дейве. Эти люди, как и многие другие, не пожалели времени и сил, чтобы утешить нас и разделить нашу скорбь.

Люди, которые переписывались с Джеффом, начали писать и нам. Они говорили, что потрясены и опечалены утратой настоящего друга. Многие замечали, что в Джеффе было что-то наивное, не от мира сего. Двое человек из Аделаиды, Австралия, писали: «В прессе говорят, что только семья Джеффри может проливать по нем слезы. Журналисты ошибаются». Мой близкий друг, прекрасный отец, принес мне свои прочувствованные соболезнования и сказал, что моя книга заставила его задуматься о собственном отцовстве; он собирался обязательно дать своим уже взрослым сыновьям ее прочитать. Подобные комментарии свидетельствуют, что моя книга добилась главной из поставленных мною целей: помогать людям.

Один интервьюер как-то спросил меня, что я думаю о «генетическом наследовании», и я понял, что в моей книге многого не объяснил. Я долго размышлял и пытался понять Джеффа – с точки зрения генетического влияния, влияния среды и тому подобного. Мой психолог предупреждал меня: «Лайонел, многие из тех влияний, о которых ты задумываешься, могли вообще тут не сказаться, более того, я разочаровался бы в твоих интеллектуальных способностях, если бы ты предположил, что какое-то одно из них могло стать причиной действий Джеффа». Суть в том, что я просто перебирал разные теории, не проводя углубленного исследования генетических и других факторов, которые могли повлиять на Джеффа. Кстати говоря, никто из моих предков не проявлял антисоциальных тенденций.

Некоторые могут спросить, почему я скорблю о человеке, который совершил такие ужасные поступки. Помимо очевидных ответов, что это был мой сын и у меня сохранились прекрасные воспоминания о его детстве, я скорблю и потому, что за год до убийства он стал совсем другим человеком, не имеющим ничего общего с тем Джеффом, который совершил предыдущие страшные злодеяния. Он вернулся к себе настоящему. Мы с Шари заметили, что он сильнее тянется к нам. Во время посещения, любезно одобренного начальником тюрьмы Эдинкоттом, Джефф лично извинился перед Терезой за ту боль, которую ей причинил, и попытался утешить ее, дав понять, что Эдди перед смертью не страдал. Предводитель церкви Христа в Мэдисоне, Висконсин, Рой Рэтклифф, крестивший Джеффа и изучавший Писание вместе с ним, ответил на чье-то заявление, что прощение Джеффа выходит за пределы его представлений о божьей милости. Мистер Рэтклифф сказал, что это всего лишь обычное ее проявление. Далее он объяснил, что негативная часть жизни Джеффри иллюстрирует то, как низко человек может пасть, отвернувшись от Господа, а позитивная – как высоко он может взлететь, если отдастся Господу на волю. Таким образом мистер Рэтклифф давал понять, что если мысль о прощении Джеффа выходит за пределы вашего представления о милосердии, значит, это представление у́же, чем в Священном Писании.

Об искренности Джеффа можно судить по письму, написанному им Мэри Мотт в Арлингтон, Вирджиния, в апреле 1994 года:

Джефф вел переписку не только с Мэри, но и с другими чудесными людьми, и закончилась она событием, о котором Джефф упоминает в письме к мистеру Гарленду Элкинсу из Мемфиса, Теннесси: «Да, 10 мая около двух часов дня я принял крещение. День был необычный, потому что тогда случилось солнечное затмение. Около полудня луна закрыла большую часть солнца, но к двум часам солнце опять ярко светило на небе… Я хотел бы разделить свой путь спасения с другими заключенными…»

Оглядываясь назад, можно сказать, что к крещению Джеффа привела долгая цепь событий. В 1989 году я сам полностью вернулся к Богу под влиянием моего сына Дейва и под глубоким впечатлением от семинара одного ученого из Монтгомери, Алабама – доктора Берта Томпсона. Затем, довольно скоро, я завязал контакты с несколькими учеными со всего мира, от Калифорнии до России. Я отправлял Джеффу кассеты и статьи, пока его не арестовали в июле 1991 года, а потом до самой его смерти. Ранее Джефф находился во власти своих навязчивых фантазий; ничто не могло пробиться к нему вплоть до последнего ареста, утверждал он. После ареста Джефф, по его словам, почувствовал, будто с его жизни сдернули покрывало, и он смог обсуждать свою будущую судьбу и даже некоторые «открытия», которые я сделал и хотел с ним поделиться.

При одном посещении Джефф признался мне, что раньше не считал себя ответственным за свои действия, отчасти из-за тех вещей, которым его учили в школе и которые потом навязывали со всех сторон. Как Джефф объяснил Стоуну Филипсу в интервью для канала NBC, отвечая на вопрос, о чем он думал, совершая свои ужасные преступления: «Я считал, что никому не должен давать отчет – раз человек произошел из грязи, он не отвечает за свои поступки». Хотя, конечно, и неверно, что любой преступник и даже обычный законопослушный человек совершает зло из-за уверенности, что мы все произошли из грязи, мы с Джеффом сошлись в том, что именно это убеждение долгое время ограничивало свободу мышления и влияло на миллионы человеческих жизней. Джефф прочитал тринадцать книг по вопросу происхождения человека, и я горел желанием их с ним обсудить. Мы говорили о последних открытиях. Я рассказал ему о работе одного моего русского знакомого-микробиолога, который изучает генетические изменения у животных. Джефф был заинтригован, когда я сообщил ему, что эта работа может показать, почему мы видим изменения, но только в определенных пределах. Джефф в ответ напомнил мне о знаменитом эволюционисте Стивене Дж. Гульде из Гарварда, который признает, что нет промежуточных форм жизни и доказательств скачкового развития. Дальше мы с ним поговорили о том, что, возможно, ДНК действует как программа на фантастически микроскопическом уровне, прямо у нас перед носом, и она ответственна за возникновение разумной жизни, которую Карл Саган ищет в космосе со своими радиотелескопами.

Наши беседы вдохновляли меня, и я очень скучаю по пытливому уму Джеффа. Многие мои друзья, знакомые и даже члены семьи приняли превалирующее философское убеждение о нашем происхождении, не задавая дальнейших вопросов. Нам с Джеффом повезло «услышать другую часть истории» и познакомиться с научными доказательствами разумного творения. Джефф как никто другой понимал, насколько наше представление о собственном происхождении влияет на нашу судьбу. Хотя мы много обсуждали личные темы, грустные и веселые, я упоминаю об этих разговорах, чтобы подчеркнуть, насколько тесные отношения мы поддерживали с сыном. Он разделял со мной эти чувства. О, если бы мы познакомились с Бертом Томпсоном пятнадцать, а еще лучше двадцать пять лет назад!

Наши общие интересы и убежденность в том, что Джеффри претерпевал подлинные изменения, делают его смерть для меня особенно тяжелой эмоционально. Иногда я впадаю в подобие ступора, тоскуя по нему. Я стараюсь отвлекаться, погружаясь в работу. Оформление моих рассуждений в книгу и ее публикация также стали для меня своего рода катарсисом. Тем не менее мне до сих пор очень тяжело, особенно когда я представляю себе его избитое тело и голову на каталке в мемориальном ветеранском госпитале в Мэдисоне, Висконсин. Моя боль сравнима с болью родственников жертв Джеффа. В свойственной ей утешительной манере Шари говорит мне, что Джефф сейчас покоится с миром. Часть меня соглашается с ней, но другая часть хочет, чтобы Джефф остался в живых и осуществил свое желание поделиться своими знаниями и надеждами с другими. Потому что Джефф только-только нашел новое направление, новые цели в жизни и больше не считал, что должен умереть за то, что сделал. У него не было «стремления к смерти в отсутствие храбрости для самоубийства», как кто-то сказал про него. Эти люди просто не общались с Джеффом в последние два года.

Брайан Мастерс, широко известный британский писатель и наш с Шари вдумчивый друг – единственный автор, глубоко проникший в личность Джеффа и окружавшие его обстоятельства[31]. В недавней статье под названием «Но смерти он не заслуживал» Брайан, как я, задается вопросом: разве не мог Джефф сделать для мира что-то ценное? Брайан приводит в пример знаменитого Натана Леопольда, который помог найти лекарство от малярии и написал учебник по математике – сидя в тюрьме.

Кто-то сказал, что Джефф был как «комета, появляющаяся в небе лишь однажды за долгое время». Хоть это и хорошая аналогия, она упускает один из важнейших моментов, о которых я говорю в моей книге – то, что Джефф натворил, было кульминацией постепенного процесса увлечения порнографией и итогом навязчивых фантазий. Мы все – часть континуума, и, поскольку похоть пробуждает еще большую похоть, для родителей очень важно отслеживать растущие навязчивые мысли у их детей (и у самих себя). Похоть, проявляющаяся в чем угодно – в сексе, власти, контроле, доминировании, деньгах, пище или тому подобном, – может в конце концов привести к возникновению совершенно другого человека, как это случилось с Джеффом, либо, в менее экстремальном варианте, к движению по нисходящей траектории, вступлению на скользкую дорожку неправедных поступков. В человеческом смысле, многие могут не пожелать иметь с этим дело. Люди предпочитают считать, что похоть – не проблема, мелкие грешки – не проблема, а от Джеффа они отмахиваются как от исключения, не имеющего отношения к ним или к их детям, ведь и кометы появляются лишь изредка.

Некоторые реакции на убийство Джеффа были предсказуемыми. Конгрессмен от Огайо высказался в кругу коллег в том роде, что «надо бы позволить им всем перебить друг друга». Ведущий шоу на радио WLS в Чикаго объявил тот день праздничным и сказал: «Уверен, если существует ад, для Джеффри Дамера там есть особое почетное место». Член семьи одной из жертв Джеффа выступил на национальном телеканале с предложением дать убийце Джеффа медаль. В Милуоки много писали о том, что убийство Джеффа – проявление поэтического возмездия.

На самом деле убийство Джеффа далеко от справедливого возмездия; это всего лишь еще один пример отвратительного функционирования системы уголовной юстиции. Единственный вывод, который можно сделать из убийства Джеффа, так это тот, что в тюрьме любому человеку грозит опасность. Речь здесь не идет о добре и зле. Это еще одно проявление жестокости, насилия и безумия, еще один грех. Вместо того чтобы прославлять убийцу Джеффа, каждому мыслящему человеку следует задуматься о том, как такое могли допустить в тюрьме с максимально строгим режимом – исправительном учреждении округа Колумбия в Висконсине.

В одно из моих посещений, вскоре после того, как на Джеффа напали с лезвием в июле 1994 года, тюремный капеллан изъявил желание переговорить со мной в холле. После той беседы мне показалось, что в дальнейшем Джефф будет в безопасности. Джефф описал мне то нападение как очень жестокое; пресса значительно преуменьшила его. Капеллан, как я узнал уже после гибели Джеффа, также успокоил его духовника, Роя Рэтклиффа. Действовал ли капеллан от лица начальства тюрьмы, мы не знаем, но и я, и мистер Рэтклифф согласны, что нас ввели в заблуждение относительно безопасности Джеффа, и потому чувствуем себя обманутыми. Кроме того, я ощущаю и свою вину. Я мог бы активнее настаивать на обеспечении мер безопасности для Джеффа после того неудачного покушения на его жизнь.

Недавно я узнал, что Джефф – невероятно! – был оставлен без присмотра на период от двадцати до сорока минут в обществе человека, который ранее уже нападал на других заключенных в другой тюрьме в Висконсине с помощью самодельного оружия. Этот же заключенный неоднократно угрожал расправой всем белым. В отчете за июль 1994 года упоминается, что Джеффу он угрожал особо часто, но персонал тюрьмы счел эти угрозы не заслуживающими внимания.

После того как этот человек подскочил к Джеффу со спины и забил его до смерти металлическим прутом длиной 50 сантиметров и толщиной в пять, он прошел через спортзал, на виду у камер наблюдения, и осуществил свою угрозу убить еще одного заключенного, Джесси Андерсона. Расследование обоих убийств предположительно завершено, и обвинение предъявлено лишь одному человеку. На момент написания книги система исполнения наказаний не предоставила никакой информации по следующим замечаниям:

В этом должен разобраться комитет, сформированный начальником Управления исполнения наказаний Висконсина для «пересмотра политик и процедур».

Хотя Джефф мертв, я продолжаю прокручивать все это в голове. Осталось немало проблем, с которыми предстоит разобраться: в частности, это попытки одного адвоката в Милуоки продать с аукциона орудия преступлений. К счастью, члены семей жертв Джеффа понимают недопустимость такой продажи и категорически возражают против нее. Один мой знакомый из Европы сказал, что в его стране такого аукциона никогда бы не допустили, и в целом он выходит за рамки приемлемого человеческого поведения.

В течение года против меня шли еще два судебных процесса – похожих на тот, который я описывал ранее в отношении Шари. Эти суды сильно меня разочаровали и причинили немало боли.

Пока эти тяжбы продолжаются, отбирая массу сил и денег, я задаюсь вопросом, почему их просто не отменили. Мне кажется странным, что закрыто дело против департамента условно-досрочного освобождения, которое не исполнило свой долг в отношении регулярных визитов к Джеффу, в результате которых его преступления могли вскрыться гораздо раньше.

Многие вещи кажутся мне несправедливыми и печальными. Я до сих пор вспоминаю, как Джефф с болью рассказывал мне про психолога из Милуоки, который как-то рано утром явился к нему в тюрьму и заставил подписать бумаги, нарушающие его права, после чего подверг многочасовому допросу. Этот психолог сказал, что материалы будут использоваться только в учебных целях – на лекциях. Когда они были опубликованы в коммерческом издании, Джефф понял, что его предали и им манипулировали – как произошло и с подробной семейной историей, которой я поделился конфиденциально, пытаясь добиться признания Джеффа невменяемым, и которая также была опубликована в той книге.

Я чувствовал себя таким же преданным, как Джефф, когда однажды он спросил меня: «Папа, как получилось, что в твоей книге не упомянуто о множестве прекрасных моментов, которые мы пережили вместе?» Он имел в виду те два года, в которые мы выращивали овец, строили для них загоны, сажали огороды, бродили в национальных парках, делились своими планами насчет научных ярмарок и многое другое. Я смог ответить лишь, что моя книга была посвящена определенной стороне его жизни – скатыванию вниз. Джефф ответил: «В этом смысле она удалась».

Я чувствовал, что против своей воли предаю Джеффа, когда настаивал на том, что признание невменяемым поможет ему получить необходимое психиатрическое лечение. Все, кто участвовал в его защите, возражали мне. После процесса я узнал из надежных источников, что государственные психиатрические заведения – по сути, те же тюрьмы, и что условия пребывания в них катастрофические, так что Джефф там оказался бы на самом дне. Я подумал: разве нельзя было объяснить мне это сразу? Я задавался риторическим вопросом: зачем вообще был нужен суд в Милуоки?

Если бы я знал то, что узнал после суда, то не стал бы настаивать на признании Джеффа невменяемым. Брайан Мастерс дает великолепную оценку подлинного характера того суда, панели присяжных и всех махинаций, которые имели место на процессе.

Но сейчас, в свете того, что произошло в тюрьме – учреждении, специально созданном для предупреждения таких преступлений, я прихожу к выводу, что для Джеффа не было подходящего места, кроме того, где он находится сейчас – со своим Господом.

Щупальца убийства тянутся ко многим людям, одних беря в удушающий захват, других доставая легким касанием. Однако сколь бы кратким ни было их прикосновение, его никому не забыть. Люди, события и разговоры, представленные в этой книге о тройном убийстве, воссозданы на основе всестороннего исследования, разворачивающегося перед читателями по мере развития нашего повествования. Многое из описанного взято из открытых источников и следственного досье, которое вели полицейские, другая информация основана на воспоминаниях людей, находившихся как в самом эпицентре, так на отдаленнейшей периферии трагического преступления. Отдельные детали, такие как конфиденциальные сеансы психотерапии одной из исполнительниц преступления, явно могли исходить только от пациентки, хотя в некоторых случаях информация подтверждается и внешними источниками. Как и в любой другой научной работе, бывают моменты, когда ради логики и последовательности от автора требуется интерпретировать и даже экстраполировать известные факты. Кроме того, для защиты частной жизни определенных лиц автор изменил их имена и другие данные, по которым их можно опознать. Однако я считаю, что по своей сути история настолько правдива и полна, насколько это возможно.

В этой книге читатель познакомится с подробностями одного из самых странных и самых бессмысленных убийств в истории. Это преступление, основанное на любви и похоти, порожденное сексуальной энергией в самом широком ее диапазоне.

Поскольку преступление совершено почти два десятилетия назад и поскольку одна из его исполнительниц рассказывает свою историю впервые, в первой части книги повествование потребовалось структурировать так, чтобы читатель переносился назад и вперед по времени. Некоторые детали из рассказа преступницы подтверждены следствием, некоторые нет. Вставки в текст, обозначенные инициалами автора – «К.Г.», – представляют собой его личные воспоминания, а также хронологию проведенных им обширных исследований. Мало-помалу все это собирается воедино – история преступницы, известные и новые факты, а также извращенность людей, поощрявших убийства, – впервые создавая полную картину преступления, которого не должно было произойти.

К тому времени, когда читатель доберется до второй части книги, повествующей о судебном процессе, у него скорее всего сложится мнение о женщине, чья история, по сути, и есть эта книга. Суд и его последствия могут это мнение изменить – или оставить неизменным. Однако независимо от этого читатель, самостоятельно решая, во что ему верить, а во что – нет, впервые получит возможность узнать многие неизвестные аспекты и не обнародованные ранее факты этой долгой и странной истории.