Она надеялась, что за ней придут с барабанами. Или с проклятьями. Или хотя бы с цепью. Почему-то казалось, что её смерть должна быть обставлена как-то по-особенному. При мысли об обыденности всё тело охватывала брезгливая дрожь. Нельзя. Нельзя это делать обыденно.

И стрелка часов как будто едва уловимо дёрнулась и замерла, когда в замке двери послышался скрежет ключа. Но ведь ещё рано? Неужели и отведённое время у Илеары решили безжалостно отнять?

Но дверь открылась, и вошли — не те. Не Исполняющие. Не в белом.

Чёрное. Серое. Золотые символы Перехода на перчатках. Илеара смотрела и видела только детали, но никак не могла слить образы воедино. Понять, кто вошёл и что происходит.

Илеара подалась вперёд, ощущая, что ещё мгновение и она просто упадёт со своего стула. В голове стоял звон, в горле горело. По спине пробежал холодок, как будто кто-то провёл по коже ледяной рукой.

— Пастырь… — начал один и осёкся.

Второй едва заметно повернул к нему голову.

— Гражданка Вальмерон. Проследуйте с нами.

Бюро. Это было Бюро. Что, Прорыв забери, им нужно в камере смертников?

Значит — что? Надежда — мерзкое, непрошеное чувство. Оно впивается в горло, как рыбья кость. Надежда пугала. Потому что вполне могла оказаться напрасной. А этого уже не выдержать, сохранив достоинство.

— Вставайте же! — нетерпеливо сказал тот, что помоложе. — Вас ждут.

Она поднялась.

Когда её вели сюда, Илеара даже не заметила, насколько страшны и длинны эти коридоры. Теперь глаза выхватывали мелкие детали: грубую кладку стен, потёки плесени в углах, тусклое освещение. И запах отчаяния. Крыло приговорённых. Отсюда редко выходят обратно. Наверное.

Но и этот путь закончился. Помещения администрации выглядели вполне мирно. Неуютно, формально, но мирно. Ходили клерки с пачками бумаг и пухлыми папками, хлопали и скрипели двери кабинетов, в плохо вымытые окна лился скупой свет.

Сотрудники Бюро подвели Илеару к ничем не примечательной двери и жестом велели заходить, а сами остались стоять.

Она толкнула дверь и оказалась в одном из тех унылых, безликих канцелярских кабинетов, каких здесь, видимо, были десятки. А за столом сидел высокий, худой мужчина с гладко зачёсанными назад чёрными с проседью волосами и невозмутимым лицом чиновника.

Но было в этом лице то, что заставило Илеару поверить: на визитных карточках этого человека есть неприметная надпись: «Судьба».

Нельзя вращаться в самых высоких кругах общества и не научиться видеть таких.

— Госпожа Вальмерон, — тихим и ровным голосом приветствовал её мужчина. — Садитесь.

Он медленно поправил перчатку. Пять колец на его пальцах — пять печатей. Пять лично заключённых Контрактов высочайшего уровня.

Илеара невольно вспомнила восторженные рассказы Аурелина о тех, кто носил хотя бы одно такое кольцо… Сейчас же ей хотелось только одного — исчезнуть отсюда, прежде чем этот человек заговорит.

Она осторожно присела на краешек стула и, посмотрев прямо, столкнулась с внимательным взглядом светло-серых глаз.

— Моё имя Айбрис Деларан. Должность — Арбитр Перехода. Глава Бюро. Ко мне предписано обращаться Ваша Светлость.

Илеара не сдержала истеричного смешка. Сам глава всесильного Бюро. Подумать только.

— Воды? — холодно предложил Деларан. — Платок? Соберитесь, госпожа Вальмерон. Если я тут, ваш смертный приговор, скажем так, заморожен. Пока. Поэтому извольте предоставить мне всё ваше внимание и всю вашу знаменитую сдержанность.

«Пока». Это «пока» снова напомнило ей о часах в камере смертников.

— Прошу прощения, Ваша Светлость, — кивнула Илеара.

— Я понимаю ваше волнение, — чуть улыбнулся Арбитр, и в его улыбке не было ничего живого, только формальная любезность. — Но к делу. Рассмотрев ваше дело, Бюро приняло решение сделать вам предложение, которое заменит смертную казнь на служение обществу.

Служение.

Илеара судорожно вцепилась в подлокотники стула. Служение здесь могло означать что угодно. Рабство. Или нечто похуже. То, о чём ходили слухи. То, о чём говорить было неприлично. Только шептать.

— Вы… хотите предложить мне стать Пастырем? — выдавила Илеара с трудом. — Контракт?

— Именно. Самого высокого уровня. И отмену приговора, и восстановление имени, и предельно жёсткие обязательства. И предельную же секретность. Эти условия не обсуждаются. Они или принимаются, или нет. Целиком. В вашей ситуации о торге речи быть не может, вы это понимаете? Поэтому, прежде чем я обрисую вам детали, вы должны либо принять моё предложение, либо отказаться. И нет, не смейте даже думать задавать мне вопросы сейчас. Я слушаю ваш ответ.

Ответ? Да много ли людей способны сказать: «Нет, лучше казните меня», даже если на другой чаше весов пугающая неизвестность? И Бюро. И так называемая «служба обществу». Рабство? Скорее всего, да. Но Пастыри служат, как правило, несколько лет. А в обмен — жизнь. Пусть и другая, пусть и с ограничениями, но жизнь. И потом, возможно, свобода.

Илеара выпрямила спину, расправила плечи, слушая в голове голос наставницы по этикету. Голос из прошлого, но сейчас способный дать хоть каплю достоинства. Как якорь, за который можно держаться.

— Я согласна, — и не удержалась всё-таки. — Вы думали, что может быть иначе, Ваша Светлость?

Арбитр усмехнулся.

— Нет. Не думал. Но важно, чтобы в вашей голове мелькнуло и сомнение. Мелькнуло ведь? На миг? Страх?

— Да. Теперь я могу задать вопросы?

— Можете. Не на все я смогу ответить сейчас, но — да.

— Срок Контракта?

— Стандартные десять лет. Но с пометкой об одностороннем перезаключении.

— Кто будет моим Источником? Учитывая мою историю, наверняка есть что-то, что заставило вас принять подобное решение. Не на каждый Контракт приходит сам глава Бюро.

Деларан покачал головой, и на миг в его глазах Илеара увидела проблески чего-то похожего на жизнь. Интерес и, возможно, немного уважения.

— Вы правы, — сказал он. — Слышали, что говорят обо мне?

— Когда он входит, в комнате становится больше воздуха и меньше выбора, — ответила Илеара и потёрла виски.

Глава Бюро — самая обсуждаемая фигура в свете. Кто же забудет.

— Я нахожу это метким изречением. Но и вы прекрасно осведомлены. И неплохо держитесь. Что ж. Поговорим открыто. Ваш Источник очень непростая, очень капризная сущность. Древняя. Один из немногих высокоуровневых инкарнов.

Почти непонятно. Слова вроде бы все были знакомы, но смысл ускользал, и держать его сейчас было очень трудно. Но Илеара не желала отпускать попыток распознать смысл. Они хотя бы держали её рассудок на плаву, не позволяя ему беспомощно тонуть в омуте из переживаний.

— И вот он вдруг захотел получить тело, — сказала она медленно.

— Да. Захотел. Вдруг или не вдруг, это нам неизвестно, но Бюро не отказывает инкарнам такого уровня, — Арбитр покрутил на пальце тяжёлое кольцо и чуть нахмурился, но потом снова посмотрел на Илеару. — Спрашивайте. То, что действительно вас беспокоит.

Илеара вздохнула.

— Почему я?

— Да, именно этот вопрос. Это было требование Дехаара. Это имя вашего Источника.

— То есть? Он вот прямо сказал — хочу в Пастыри Илеару Вальмерон?

— Так и есть. Так и сказал. Предвосхищая ваш следующий вопрос, ему по этому поводу мы вопросов не задавали.

— Допустим, — Илеара склонила голову. — Но как быть с тем, что я обвинена в убийстве мужа? Общество…

Арбитр приподнял бровь.

— А с чего вы взяли, что общество осведомлено о деталях? Такой прискорбный несчастный случай, безвременная кончина вашего супруга. Печально, очень печально.

Он произнёс это ровно, без тени насмешки, — и оттого стало по-настоящему холодно.

— Вас забрали ночью. Следом сотрудники Бюро забрали тело. Дело поступило в суд, приговор был вынесен. На данный момент на него наложено Право Арбитра. Бумаги изъяты. Записи из производства уничтожены.

— А…

— Не перебивайте меня. Никогда.

В этом «никогда» не было угрозы — только констатация, как в бумаге за печатью. Илеара послушно замолчала.

— Соглашения о молчании подписаны всеми причастными, — продолжил Деларан так же ровно. — Ваше преступление стёрто из этой истории. И не всплывёт более.

Стёрто. Илеара мысленно повторила слово и не почувствовала ничего — ни облегчения, ни стыда. Как будто ей заодно стёрли и способность чувствовать.

— Даже если вы передумаете на любом из этапов, вас уничтожат без официального регламента, — Арбитр наконец шевельнулся: медленно повернул одно из колец на пальце. — Приняв наше предложение, вы стали единицей, которая больше не подчиняется законам Илварина. Теперь ваш закон — Бюро. И моё слово.

Он помолчал.

— Вы уже Пастырь, госпожа Вальмерон. Ритуал лишь подтвердит это.

На языке у Илеары крутилось ещё множество вопросов, но все они едва ли получат ответ. Надо подождать, надо набраться терпения. Да и какая, собственно, разница?

— Когда ритуал? — коротко спросила она.

— Сегодня. Экипаж уже ждёт.

Тот был совсем рядом. На расстоянии шага. Тот уже избавился от тряпки с погасшими глифами. Стоял и смотрел на Илеару.

Тело Аурелина. Золотистое, холёное, безупречное тело. И только аккуратно зашитая кожа — должно быть, уже там, в хранилище тел — на шее. Кощунственное нарушение совершенства. Клеймо убийства и убийцы.

Тёмно-синие глаза. Его. И не его. Потому что никогда глаза Аурелина не смотрели на неё так, словно хотели сжечь Илеаре кожу на лице. Никогда не пылала оранжевая кромка по краю радужки глаз Аурелина.

— Пастырь, — сказал инкарн голосом её мужа и добавил с некоторым смакованием, словно пробовал слова на вкус. — Илеара Вальмерон.

— Представитесь потом, — сухо бросил Деларан. — Активация Печати, Дехаар.

Инкарн кивнул, всё так же не отрывая взгляда от Илеары.

А она хватала воздух пересохшим ртом, силилась втянуть его в горло. И не хватало воздуха.

— Активация, — громко сказал Огласитель. — Пастырь, обнажите левое предплечье.

Рукав ей засучил Деларан. Илеара не понимала слов. Не слышала их. Не желала слышать.

Инкарн шагнул к ней. Теперь Илеара могла ощущать совсем рядом его дыхание.

— Первое касание, Пастырь, — ещё громче зазвучал голос Огласителя. — Приложите своё предплечье внутренней стороной на левую грудную мышцу Источника.

Коснуться его? Коснуться этой кожи? Этого тела?

— Илеара, у нас мало времени, — эхом, где-то вдалеке голос Арбитра.

Звон в ушах превратился в гул и теперь поглощал все иные звуки.

Пощёчина отрезвила немного. Короткая, несильная, но резкая.

— Не дури, — ровно сказал Деларан и развернул её лицом к инкарну. — План-разрыв не закроется без активации. Ты знаешь, что это означает.

План ворвётся в мир — возникла в голове послушная мысль.

Пусть! И пусть сгорит всё вместе с ней самой. Только не касаться его. Этого. Пожалуйста…

И Илеара покорно подняла руку, приложила её к груди инкарна.

Боль хлестнула до кости. Вспыхнула огнём кожа. Как раскалённое железо впилось в руку, оставляя свою метку. А внутри, напротив, поднимался ледяной острый холод, что жёг сильнее огня. Выжигал, вымораживал нутро, раскалывал его на мелкие осколки.

И где-то в этом холоде, глубоко, на самом дне ощущалось чужое присутствие. Ровное, плотное. Так неотвратимо — здесь.

— Печать активирована, — объявил Арбитр.

— Безопасное Сопряжение завершено, — подтвердил Огласитель.

— Купол вечен, — подхватили храмовники.

А инкарн улыбнулся. Опустил глаза, рассматривая глиф Перехода на своей груди, потом сжал запястье Илеары, повернул руку и вгляделся в Печать Пастыря на её предплечье.

— Неплохо, — сказал он и добавил фирменным скучающим тоном Аурелина. — Быстро.

Так мог сказать Аурелин Вальмерон. Пока был жив. Так он говорил теперь, когда в его теле поселился инкарн.

Так кто сейчас стоит перед ней?

— Вы, — Илеара повернулась к Деларану и осеклась.

Потому что на лице Арбитра была только удовлетворённость хорошо проделанной работой. Рутинной работой. И любые слова, и любые эмоции просто-напросто разобьются об эту маску. В мелкую пыль.

Она заключила контракт. Она согласилась без вопросов принять Печать. О чём теперь разговаривать? Приговор приведён в исполнение.

А Арбитр деловито махнул рукой храмовникам и Огласителю, отпуская их, и обратился к инкарну:

— Ваш Пастырь слегка растеряна. Надеюсь, что вы поймёте. Я вынужден оставить вас. Дела. Немного придётся подождать тут, подойдёт куратор вашего Узла и займётся вами. Хорошо?

— Конечно, — вежливо ответил инкарн.

— И, Дехаар, — уже на ходу небрежно бросил Арбитр. — Прикройтесь, вот хоть своим саваном. У людей, знаете, не принято разгуливать без штанов.

— Я запомню, — серьёзно сказал инкарн.

Слишком серьёзно. Как мог бы ответить в таких случаях Аурелин. Издевательски серьёзно, с расчётом на то, что собеседник непременно оценит издёвку.

Они остались одни.

Дехаар послушался совета Арбитра, рванул плотную ткань легко, разорвал, как пергамент, без видимых усилий, и обмотал бёдра. Потом молча сходил в дальнюю часть зала и принёс совершенно обычный стул. Поставил перед Илеарой.

— Садись, — сказал он. — Я думал, ты рухнешь раньше. Восхищён.

Она тупо смотрела на стул с потёртой кожаной обивкой. На трещины в дереве, на белёсые царапины.

Этот затрапезный стул в пафосном зале Ритуала стал последней каплей.

Илеара села, спрятала лицо в ладонях и поняла, что больше не сдержит себя. Смех рванулся изнутри, мешаясь со слезами и жёлчной горечью из пустого желудка.

Она смеялась и рыдала. И давилась рвотными позывами. И всё крепче сжимала лицо ладонями, словно боялась, что голова не выдержит и разлетится на куски.

Дехаар не произнёс ни слова за это время. Когда же руки Илеары безвольно легли на колени, он терпеливо вздохнул и сказал:

— Моё имя Дехаар. Я не твой муж, которого ты убила. Теперь я Источник. Ты — Пастырь. Надо привыкнуть. Я не знаю и не могу знать, насколько тебе тяжело, но могу предположить кое-что, исходя из тех знаний о вашем мире, что имею. Тебя пугает внешнее сходство. И некоторые особенности поведения. Это неизбежно. Какая-то часть мышечных реакций, модуляций голоса, особенностей речи… перешла ко мне по наследству, скажем так. Но я — не он. Пока тебе следует держаться этой аксиомы. Как за якорь.

Он говорил ровно, размеренно, тихо. Так, как никогда не говорил Аурелин.

Теперь ей придётся всегда искать сходства или различия? Фиксировать их? Вычленять?

— Я не могу успокоить тебя. Не умею, да и не хочу. Тебе остаётся только принять то, что случилось. И побыстрее. Контракт второго уровня — это значит, что наш Узел будут использовать по максимуму возможностей. Чем быстрее ты придёшь в себя, тем проще будет.

— Ты выбрал меня, — сказала Илеара. — Почему меня? И тело… Это ведь не случайность, да?

— Да. Тело выбрано тоже мной, — спокойно ответил инкарн.

— Зачем?! Это такая… пытка? Жестокость? Или у инкарнов отвратительное чувство юмора?

— Ты говоришь чушь. Просто так удобнее и эффективнее всего. Для нашей работы. Я рассчитал все варианты и нашёл лучший. Предложение инкарном оптимального Узла — условие Бюро.

Илеара прикрыла глаза. Так было легче. Не видеть его лица. Интересно, ей позволят ходить с повязкой на глазах? Бывают ли слепые Пастыри, и насколько это помогает?

— Не боишься, что я убью тебя ещё раз? — спросила она. — Ты и это просчитал?

— Ты не поверишь, но и это тоже.

И снова. Снова эта невыносимая, режущая ирония Аурелина. А так, с закрытыми глазами, можно вообще вообразить, что это именно он стоит рядом, а всё, что было — сон. Кошмарный.

Илеара распахнула глаза.

— Вот так, Пастырь, — мягко сказал инкарн. — Не надо закрывать глаз. Видеть правду проще, чем прятаться от неё. Всегда.

Он отступил и теперь стоял в нескольких шагах поодаль. Не смотрел на Илеару. Заложил руки за спину, был неподвижен.

Она смотрела на инкарна в теле её покойного мужа. Тело было его. Но всё-таки можно было увидеть и разницу. Движения — плавнее, собраннее. Ни следа вальяжной расслабленности Аурелина. Жесты более скупые. Мимика беднее.

Это не он. Не он.

Будет сложно, будет, наверное, всегда больно. Но, может быть, получится справляться? Научиться справляться? Если это контракт. Если это всего лишь работа. Служба обществу и на благо общества.

Дехаар слегка повернул голову, рассеянно поправил длинную прядь волос, упавшую ему на лоб. Заправил за ухо. Так делал Аурелин.

Илеара считала это милым. Долго.

Илеара стояла на пороге комнаты и думала о том, что ужасаться ей просто уже не хватит сил. И хвала Куполу за это.

Комната вытянутая, маленькая. Тесная. Две койки: одна у дальней стены, вторая ближе к выходу, перпендикулярно первой. Маленький стол между ними с двумя стульями. Один небольшой шкаф. Дверь в уборную. Низкий потолок и серые стены. И ни одного замка на дверях, ни одной задвижки.

Комендант покосился на Илеару, видимо, прочёл что-то в выражении её лица и сухо произнёс:

— Это общежитие при школе Бюро, госпожа Пастырь. Комфорт не входит в программу обучения. Так что придётся потерпеть.

Потерпеть. Придётся. Личное пространство? Забудь. Это Бюро. Ты — единица в протоколе. Не человек. Часть Узла.

Илеара поймала себя на том, что машинально кивает ходу своих мыслей. Ставит галочки напротив каждого пункта своей нынешней жизни.

— Дехаар, — комендант повернулся к инкарну. — Форму вам выдадут утром. Обоим. Потерпите?

— Определённо, — любезно ответил Дехаар. — Но я буду признателен, если вы принесёте моему Пастырю стакан молока. Кусок хлеба с сыром. Или голодный обморок учеников тоже входит в программу обучения?

— Я не хочу есть, — мотнула головой Илеара.

— Тогда выпьешь только молоко, а хлеб отдашь мне, — жёстко сказал Дехаар. — Ваши тела нуждаются в пище. Это неудобно, но уж как есть.

Она вздрогнула. Этот голос. Этот тон.

— Распоряжусь принести ужин, — комендант как-то сник, движения его стали суетливыми.

Аурелин умел одним только тоном заставить людей суетиться и напрягаться.

— Выбирай кровать, — сказал Дехаар, когда комендант вышел.

А сам скользнул за дверь уборной, и оттуда вскоре послышался плеск воды. По крайней мере, здесь был душ. Душ был, а сил не было.

Завтра. Всё завтра. Душ, форма, школа. Жизнь после приговора. Новая.

Какой-то юноша принёс поднос с кувшином молока, парой толстых ломтей хлеба и варёной говядиной на погнутой жестяной тарелке. Илеара даже не разглядела парня. От запаха еды замутило, желудок сжался в ледяной ком.

Когда она ела последний раз? Не помнила совсем.

В ушах стоял звон. Похоже, все силы ушли на то, чтобы вынести этот самый Ритуал, и теперь измученный организм отказывался от любого действия.

— Маленькими глотками, — услышала она сквозь звон.

Край кружки коснулся губ. Чуть плеснулось молоко.

— Немного, Илеара. Пару глотков. Надо.

От кожи инкарна пахло дешёвым мылом. И ещё немного чем-то похожим на золу. Как от остывающей печки. Странный такой запах…

— Аурелин… От него пахло Иссайром. От тебя — пеплом.

— Вы назвали именем Растворившегося в вечности духи? Забавно, — сухой и язвительный смешок Дехаара спугнул наваждение.

Но и прогнал туман и звон в ушах. А может, это сделали несколько глотков молока.

Илеара облизнула губы. Повернула голову и увидела лицо инкарна совсем рядом. Недопустимо близко. Она отшатнулась.

— Моё имя Дехаар, — резко сказал он. — Не Аурелин Вальмерон. Внутри этого тела — не твой муж. Считай, что я украл его костюм. Или купил, если тебе так легче. Тело его. Всё остальное — моё. Ты привыкнешь.

И, помолчав, добавил с лёгкой усмешкой:

— И к запаху золы тоже.

Илеара медленно кивнула.

— Я привыкну. Да.

— Хорошо. И лучше — побыстрее. Нам не дадут времени на адаптацию.

— Откуда ты знаешь? Откуда ты вообще так много знаешь о нас? О Бюро?

Дехаар нахмурил густые брови.

— Потом, Илеара. Если ты захочешь узнавать, ты узнаешь. Сейчас тебе надо спать, — он отошёл к свободной кровати, лёг, накрылся тонким одеялом и отвернулся к стене.

Моноторий Севран выглядел так, словно прожил в архивах лет сто. Впрочем, может, так оно и было. Пергаментная кожа, мутные глаза в глубоких складках век.

А вот голос его был глубоким и сильным.

— Пастырь Вальмерон, — сказал он и склонил голову, на которой редкие седые волосы едва прикрывали кожу. — Источник. Закройте же дверь! Я не терплю сквозняков. И сядьте уже куда-нибудь.

Моноторий дождался, когда они сядут рядом за длинный стол, и уселся напротив. Немного помолчал, поглаживая сухой узловатой ладонью обложку толстого тома, который лежал перед ним на столе. Потом тяжко вздохнул и заговорил:

— Мне предписано дать вам вводную лекцию максимально сжато. Я нахожу это требование возмутительным. Хочу, чтобы вы зафиксировали это у себя в головах и вспомнили, когда пробелы в знаниях подвергнут ваши жизни опасности. Договорились?

Илеара недоумённо приподняла брови.

— Не гримасничайте, Пастырь. Фиксируйте и двинемся дальше, — раздражённо сказал Севран.

— Зафиксировано, — медовым тоном произнёс Дехаар. — В отчёт о нашей гибели непременно внесут запись, что Моноторий предупреждал о недопустимости кратких лекций.

— Великолепное чувство юмора, милейший. Вы помните, что вы его всего лишь одолжили? Советую не расходовать его зря. Итак, прежде чем я начну, я хочу знать, что вы думаете о своей функции, — он поднял на них довольно неприязненный взгляд. — Пастырь. Источник. Узел. Это что, по-вашему, значит?

Пауза затягивалась. Хлопок ладони по несчастной книге прозвучал как пощёчина.

— Ну? Госпожа Вальмерон? Вы же не можете совсем ничего не знать о миссии Пастырей.

Илеара облизнула губы и сдержанно ответила:

— Я проводник. Инкарн — Источник. Вместе мы создаём поток, позволяющий использовать магию Плана на благо и для защиты общества.

Дехаар добавил лениво:

— Инструмент. Простой, но функциональный.

Севран недовольно и даже брезгливо поморщился.

— Инструмент. Поток. Проводник… — Он откинулся на спинку стула. — Забавно, как легко вы повторяете банальности, не зная даже, что они значат. Но вы должны не учить тут терминологию, а понять суть этих слов. И скажите на милость, как всё это вбить в ваши головы «кратко»?

Он недовольно пофырчал ещё немного, потом выдохнул и начал говорить:

— Мир, в котором вы выросли, Пастырь, уже давно не ваш. Не наш. Он дышит через чужие лёгкие. Через План, если точнее. И без магии Плана мир просто задохнётся. Раньше магия была игрушкой Ассарим. Руна тут, зелье там. Всё внутри. Замкнуто и управляемо. А потом кое-кто решил, что этого мало. Открыли дверцу, сломав замок. План ответил. Поправьте меня, Дехаар, если я буду неточен. Теперь реальность — дырявое ведро, и мы затыкаем эти дыры вами.

— Дырявое ведро — образ красивый, но неточный, — сказал вдруг Дехаар. И голос его прозвучал иначе — холодно и слишком ровно. — Ведро протекает наружу. А План течёт внутрь. Это скорее пробоины в днище лодки, плывущей в океане. Размеров которого вы не представляете.

Севран поднял на него мутные глаза.

— Продолжайте.

— Не буду, — Дехаар улыбнулся, и улыбка была прежней — ленивой и снисходительной. — Не хочу лишать вас удовольствия объяснить самому.

Илеара покосилась на него украдкой. Как быстро он умел меняться.

— Что ж, — Севран помедлил, потом продолжил: — Пробоина так пробоина. Вы — Пастырь и Источник — соединены в Узел. Вы шов. Вы заглушка. Контракт — это не союз. Это стабилизатор. Инкарн хочет телесности и бытия. Человек — способности использовать магию для защиты от влияния Плана. Контракт даёт обоим желаемое. По цене взаимного подчинения. И зависимости. И это суть. Вам понятно? Зафиксируйте это.

— В головах, — хмыкнул Дехаар. — Мы поняли. Фиксируем все ваши откровения. Полагаю, вы не допускали мысли о том, что сам инкарн может немало рассказать своему Пастырю о событиях древности, которые привели ваш вид к катастрофе, а наш к обретению возможностей.

— Конечно, Дехаар. В вашей романтично-философской манере можете. Дамы приходят в восторг, а потом выгорают от желания исполнить высокую миссию красиво. Выгорают в буквальном смысле, Илеара. Зафиксируйте это для себя.

Мысль скользнула каплей отстранённого интереса: и сколько же «дам» сидело до неё на этом самом стуле. Скольким хотелось слушать рассказы своих Источников?

— Конечно, Моноторий Севран, я всё фиксирую, — невозмутимо отозвалась она, удерживая лицо и голос, а инкарн покосился на неё с весёлым одобрением.

— Я даю вам факты. На моих занятиях вы будете видеть только их. Без всякой мишуры. Многие из них будут неприглядными, — сурово сказал Севран. — И первый из них: ваша работа — это больно, грязно и неприятно. Забудьте все высокопарные заявления о святых и светлых миссиях Пастырей. Это сказочка для общества и оправдание для него же. Чем крепче вы это зафиксируете в голове, тем проще будет не свихнуться раньше времени. Вас будут готовить и к работе с прорехами в реальности в полевых условиях, и к поиску нестабильных в высшем обществе. Но! Что в древних руинах, что в столичной канализации и даже в зале для приёмов, повторю ещё раз — больно, грязно и неприятно.

Он опустил глаза и замолчал. Только подрагивали узловатые пальцы на обложке книги.

— Зафиксировали, — кивнул Дехаар. — Крепко.

— Вы все одинаковы, — с досадой поморщился Моноторий. — На первой лекции вы скалитесь и паясничаете, на пятой просите меня о помощи. Которую я не предоставляю. Я даю знание. И ваше дело, как им пользоваться. На сегодня мы закончили. В конце дня зайдёте ко мне и возьмёте учебник по истории Перехода. Не тот, что лежит во всех библиотеках. А учебник Бюро. И потрудитесь ознакомиться с ним к следующей нашей встрече. Ступайте уже! У вас же там важные занятия, не чета теории…

В коридоре Дехаар резко остановился и обернулся к идущей за ним Илеаре.

— Всё зафиксировала? — с усмешкой спросил он. — Странный старик, да?

— Не более, чем всё тут, — холодно ответила Илеара.

Ей совершенно не хотелось шутливо обсуждать наставника с инкарном. В душе плеснулась даже какая-то обида за столь откровенное веселье Дехаара по поводу старика. Не слишком приятно, когда древняя бессмертная сущность глумится над представителем твоего вида.

Она почти ничего не знала об инкарнах. Но одно знала точно: забывать, что они не люди, не нужно никогда.

— Идём, — сказала она резче, чем сама ожидала.

Инкарн улыбнулся криво и раздражённо. Вот этой улыбки у Аурелина не было никогда.

— Как скажешь… Пастырь.

Где находится зал симуляций, ей объяснил пробегавший мимо служащий. Илеара направилась туда быстрым шагом. И не потому, что боялась опоздать. Просто хотелось, чтобы «первое сопряжение», о котором говорил Фэйр, поскорее случилось. Или не случилось. Всё равно.

Песок серебрился в лунном свете. Где-то неподалёку слышался шум волн, лижущих кромку берега медленно и ласково. Над головой качалось бархатное чернильное небо с редкими блёстками звёзд.

И никакого Купола. Только небо — свободное. Такое, каким оно было когда-то, до того как его разорвал План. Такое, каким должно было быть.

Цепочка следов — маленьких отпечатков босых ног — уводила туда, где сгущались тени от прибрежных скал. Остро пахло морем и тем особенным ночным воздухом, который полнится лишь отголосками дневных запахов, уже остывших, очищенных, ослабевших.

Илеара шла по следу. Чувствовала, как ступни проваливаются в песок, чуть подвязают в нём, словно песок не желает отпускать. Не желает, чтобы она шла по этому следу.

Но Илеара всегда шла. И никогда не приходила. Не пришла и на этот раз. Потому что идти стало некуда. Как всегда.

Скала. Отвесная стена, уходящая в пустоту тёмного неба на высоту, неразличимую глазу. Перед скалой — обнажённая женщина. Смутно белеющее стройное тело, длинные распущенные волосы. Она стояла спиной, но Илеара знала, что лицо у неё знакомое. Слишком знакомое. Хотя и никогда не удавалось заглянуть в это лицо.

Женщина протягивала к скале руки, и из ладоней в камень уходили светящиеся нити. Тончайшие. Слишком яркие.

Ключ. Это был ключ к входу туда, куда Илеара не могла попасть. Но каждый раз надеялась, что сумеет. Отчего-то она знала: это очень важно. Пройти вслед за женщиной в этот… портал? Дверь? За дверью были ответы. На все вопросы. Даже не заданные. Там жила правда, которую знать не хотелось, но нужно было узнать обязательно.

Кожа женщины медленно темнела, даже будто бы трескалась, сливаясь структурой с камнем. Скоро тело и скала станут единым целым.

— Нельзя, — сказала Илеара. Или подумала. — Так нельзя.

Женщина не ответила. Она никогда не отвечала.

Её пальцы вплетались в скалу. Плечи дрожали. А потом тело начало срастаться с камнем, превращаться в диковинный барельеф. Свечение гасло, его нити рассыпались мелкими умирающими искрами. И каждый раз было так.

Но сегодня… Сейчас было почти как раньше. Но и не так.

Илеара знала, что это за дверь. Теперь — знала.

И тут же зазвучал голос — не её, чужой, глубокий, как из-под воды. Он рассказывал историю, которую Илеара знала с детства, но забыла много лет назад:

Говорят, когда Ассарим поняли, что мир больше не слышит их песен, они отправили Последнего Заклинателя закрыть все двери. Он шёл по мирам босиком, с одной только печатью на ладони, и каждую открытую трещину закрывал словом, которого никто больше не знал.

Но на последней трещине он остановился. И не сказал слова.

Потому что за той трещиной он увидел место, где Ассарим могли бы жить вечно. И тогда он вошёл туда сам. И за ним ушли все. Теперь трещина спит под кожей мира.

Иногда, когда плачет ветер, её можно услышать: «Ашшери… Саар’вен… Лаайна…»

Она широко распахнула глаза, осознав, что сны вернулись. Виденные с детства странные, будоражащие разум сны. Лишающие покоя и отдыха. Сколько лет они не беспокоили Илеару? Года три. С тех пор, как Аурелин привёз ей зелья от какого-то южного лекаря — сны ушли. Или спрятались.

Только зелья эти и помогли избавить госпожу Вальмерон от бесконечных ночных блужданий в тенях. От бессмысленной охоты за таинственными манящими следами, которые никогда никуда не приводили. Лекари называли это истерией, Аурелин — особенностью.

Надо отдать ему должное — муж никогда не высмеивал «болезнь» Илеары. Наоборот, относился даже с какой-то пугающей серьёзностью, а иногда чуть ли не с восхищением. Аурелин любил всё необычное. Он говорил, что в мире слишком много скуки, и стоит радоваться тому, что Илеаре дарованы такие сны. Однако лекаря он нашёл, видимо, рассудив, что его супруге лучше всё-таки остаться в скучной реальности, а не спятить от видений и подурнеть от недосыпа.

Илеара вздохнула. Что ж, в довершение ко всему, вернулось и это. И вряд ли кто-то теперь будет искать для неё лекаря.

Она лежала на спине, бездумно вглядываясь в темноту. Слышала ровное дыхание инкарна, так похожее на дыхание спящего, но… увы, фальшивое.

Илеара знала, что Дехаар не спит. Не знала только, как давно.

— Тебе тоже было больно? — спросила она в темноту.

— При сопряжении? — тут же отозвался инкарн, словно только и ждал, когда Илеара заговорит с ним. — Нет. Больно всегда будет только тебе. Мне просто слегка неприятно. Ты разочарована?

— Нет. Могу я… спросить?

— Ты можешь спрашивать о чём угодно, Илеара. Ты Пастырь. Я, в некотором роде, твой подчинённый. Кроме того, я рад, что ты вообще допустила возможность разговора со мной. Знаешь, меня бы огорчила перспектива молчаливого контракта, я, поверь, очень устал от молчания.

— Долго? Молчал?

— Думаю, вечность, — хмыкнул Дехаар. — Так о чём ты хочешь спросить?

— Ты помнишь меня?

Она не была уверена, что инкарн поймёт. Но он понял.

— Нет. Но я вспоминаю, — тихо ответил он. — Иногда и что-то. Это не моя память. Это как будто… Я подглядываю через щель в двери и вижу только обрывок жизни. След. Тень. Я не смогу назвать твои любимые духи или имя твоей тётушки, я не помню, о чём ты беседовала с мужем за завтраком. Но я знаю, как ты дышишь во сне, когда тебе снится что-то тревожное. Я откуда-то знаю, что ты сейчас поглаживаешь маленький шрамик за ухом и знаю, что ты так делаешь всегда, когда хочешь успокоиться. Но я не знаю, откуда у тебя этот шрамик.

— Упала в детстве с дерева, — почему-то призналась Илеара.

— Ещё я знаю, что сейчас ты чуть улыбнулась. Хорошее воспоминание?

— Наверное.

Илеара прикрыла глаза. Не то чтобы ей хотелось говорить с Дехааром, но лежать в темноте без сна и в полном молчании, зная, что он не спит, что он совсем рядом — это тревожило. Интересно, сколько потребуется времени, чтобы привыкнуть к тому, что он всегда рядом. И к звуку чужого дыхания в темноте ночи, и к словам, звучащим сейчас так мирно и так странно.

— Зачем ты выбрал именно меня, инкарн?

Пауза показалась ей вечностью. Илеара уже была готова принять молчание за ответ. Но Дехаар заговорил. Небрежно, сухо и с припрятанной в словах выцветшей иронией.

— Ждёшь чего-то нетривиального, Пастырь? Увы. Просто расчёт оптимального сопряжения. Никакой романтики или чего-то вроде: «ты особенная». Вы все для нас особенные, потому что даёте нам то, чего мы желаем. Некоторые из нас могут позволить себе выбрать… лучшее. Для себя лично.

— Такие, как ты, — согласилась Илеара.

— Такие, как я.

— А если бы я не убила своего мужа и не была приговорена, то… как тогда? Я поняла, что ты выбрал меня не за эти три дня. А раньше.

— Как обычно, — жёстко ответил Дехаар. — Запрос Бюро без права отказа. Ты же не стала бы отказываться от чести послужить обществу, так, госпожа Вальмерон?

Издёвка в его голосе даже не возмутила. Был ли инкарн сам по себе таким или подцепил манеры от Аурелина — да какая, в сущности, разница?

— Как удачно, что я приготовила тебе ещё и удобное тело, да? — язвительно бросила она в напряжённую, будто сгустившуюся темноту. Проще было говорить о теле, чем о выборе. — Кстати, почему именно оно?

И не сразу поняла, что Дехаар… смеётся?

— Ты сама сказала — удобное, Илеара. Сильное, красивое, связанное с тобой общими… хм, воспоминаниями о касаниях. Было бы глупо не воспользоваться таким случаем. У нас вторая категория, дорогой мой Пастырь, я вправе позволить себе немного снобизма. И комфорта. Тебя не смущает, что мы обсуждаем сейчас оптимальное применение тела твоего покойного супруга? Мне думается, что люди вроде тебя не склонны к подобному цинизму.

— Это просто тело, инкарн. И оно служит обществу, и я. Инструментарий. Мне это уже доходчиво разъяснили, так к чему лицемерить и играть в смущение?

— Похвальная разумность, — насмешливо заметил Дехаар. — Я рад, что у меня такой практичный Пастырь.

— Пользуйся, — сказала Илеара чуть резче, чем хотелось бы.

И отвернулась к стене.

— Задача симуляции — проработать возможные ситуации в работе Узла без риска для Узла. Ну или без большей части риска, — говорил Ведущий Устрах, постукивая своей тростью по голенищу вычищенного до блеска сапога. — Мы воспроизводим наиболее распространённые варианты событий, которые могут произойти в реальности, вы отрабатываете свои действия. Для начала вы поработаете только вдвоём, потом будут занятия в группе. Но! То, что это «не по-настоящему», не должно давать вам ложного чувства безопасности. Потому что это тоже опасно. И вся разница лишь в том, что тут опасно только для вас. А в полевых условиях — для мира. Понятно?

Илеара никогда не служила в армии или в опер-команде, но, слушая чёткую выверенную речь Ведущего, испытывала смутное желание вытянуться в струнку.

— Я задал вопрос, — лязгнул голосом Устрах.

— Понятно, — лениво отозвался Дехаар. — Ваша трость — орудие наказания за нерасторопность Узлов или она придаёт вам уверенности?

Зачем он дразнит Ведущего? Илеаре было непонятно стремление инкарна поддеть всякий раз сотрудников Бюро. Какое-то непонятное мальчишество. Не слишком умное поведение для древней сущности.

— У вас будет возможность самостоятельно найти ответ на свой вопрос, Источник. Как прошло утреннее сопряжение?

— Неприятно, — ответил инкарн невозмутимо. — Особенно оттого, что пришлось его делать под надзором куратора. Это будет всегда так, или же когда-нибудь я заслужу право раздеваться без лишних зрителей?

— Я попросил Фэйра проследить за вашими сопряжениями первое время, — невозмутимо сказал Ведущий. — Слишком активные выбросы. Вы наигрались в демонстрацию остроумия или потратим ещё пару часов? Займите место в центре зала. Оба. И далее от вас я не желаю слышать ни слова, кроме ответов, если я спрошу.

— Что от меня требуется? — спросила Илеара.

— Вам было что-то непонятно в выражении: «не желаю слышать ни слова», Пастырь? — любезно осведомился Ведущий и рявкнул: — В центр зала!

Сейчас зал симуляции казался мёртвым. Ни шёпота, ни пылинки. Только гладкий пол, иссечённый глифами стабилизации, и тени, колеблющиеся в свете ламп, как будто что-то невидимое дышало под самым куполом.

Но как только Илеара и инкарн оказались в центре, зал ожил. Под ногами едва ощутимо, но не слишком приятно завибрировал пол, геометрия стен будто бы изломалась, исказилась в лёгкой светящейся дымке.

В десятке шагов от них из светящегося контура возник силуэт. Нечёткий, будто его размазывало в реальности, как рисунок по сырой бумаге. Человек. Он сидел на коленях, опустив голову, и от него тянулся тусклый свет — зыбкий, дрожащий.

— Изолированный сектор после утечки Плана, — голос Устраха звучал, казалось, со всех сторон. — Утечка третьего уровня через жертву-исток. Времени — три минуты. Не погасите исток — утечка начнёт растекаться. Если сорвёт контур — выгорание в радиусе пяти шагов. Соприкасаться аккуратно. Пастырь ведёт. Источник стабилизирует. Приступайте.

Илеара вздрогнула и посмотрела на Дехаара. Инкарн выглядел спокойно. Даже чуть улыбался.

— Не бойся, Илеара. Тебе нужно коснуться меня и принять мою магию, — сказал он, не повернув головы. — Мы сопряжены с утра, так что мне даже не придётся раздеваться. Надеюсь, тебя это не огорчает.

— Источник! — прорычал Ведущий. — Заткнитесь!

Илеара шагнула вперёд, чувствуя, как ноги гудят от вибрации под полом. Печать на запястье уже пульсировала. Она не сказала ничего, просто вытянула руку. Задержала её на мгновение у груди инкарна — сейчас, хвала Куполу, закрытой тканью куртки, — потом прижала ладонь.

— Ты дрожишь, — сказал Дехаар. Тихо и с интересом.

Как всегда, это было болезненно. Но сейчас к боли добавилось новое ощущение. Такое, будто прямо в кровь полилось что-то очень горячее, слегка пузырящееся. Сильное. И это ощущение не было неприятным. Скорее… будоражащим?

Оно словно бы шептало в разуме множеством вкрадчивых и искушающих голосов: «Возьми, воспользуйся, стань сильнее, подчини и выпусти».

Она не стала вслушиваться в эти шёпоты. Сделала несколько шагов вперёд, краем глаза заметив, что инкарн двинулся следом. Присела рядом с «жертвой». Фигура хрупкого подростка, но вместо лица — пустая маска без черт. Симуляция.

И неожиданно Илеара ощутила острый укол жалости к этой иллюзии. Всё здесь — симуляция. Возможно, и Илеара Вальмерон тоже.

Прикоснулась. В жилах запульсировала восполняемая энергия Плана — Дехаар отдавал её без усилий.

В тот же миг из-под кожи «жертвы» поползли глифы. Светящиеся, как блестящие цветные чернила, растёкшиеся прямо в воздухе. Пол затрещал. Магия скручивалась, как змея, собиралась в спираль. Время начало отсчёт, и Илеаре казалось, что каждая секунда теперь стучит у неё в голове.

— Слишком быстро, — выдохнула она. — Оно… он не реагирует. Я не могу в него войти. Там словно стена?

Но потом вдруг поняла, что нет — не стена. Провал в стене. И через него что-то неизмеримо жадное всасывает магию. И силы, и душу.

— Он отклоняет тебя, потому что ты не вся здесь. Осторожнее, — сказал Дехаар, и в его голосе было уже что-то иное. Не ирония. Внимание.

Он подошёл вплотную. Без запроса, без команды. Просто присел рядом и коснулся её руки. Кожа под его горячими пальцами вспыхнула жаром.

Контакт был другим.

Магия в «жертве» зашипела. Как будто узнала. Как будто отступила.

Глифы на полу погасли один за другим. Зал снова замер.

— Симуляция завершена, — голос Устраха звенел льдистыми осколками расколовшегося разочарования.

Илеара встала. Посмотрела в лицо Дехаара. Снова невозмутимое и чуть насмешливое лицо.

— Ты не имел права касаться меня без приказа, — сказала она глухо. — Или я ошибаюсь? Ведущий Устрах, потрудитесь объяснить мне, что произошло в этой симуляции.

И суровый Ведущий вдруг отвёл глаза. И пожал плечами. Растерялся, но лишь на миг.

— Симуляция для второй категории, Пастырь, — сказал он слегка раздражённо. — Может включать в себя элементы неожиданности. Дополнительные проверки.

Илеара нервно глянула на инкарна. Эти двое знали больше, чем она. И это злило. Сильно.

Дехаар с любопытством разглядывал её, склонив голову набок.

— Этот объект не был симулятором истока, — продолжил Устрах. — Это был симулятор поглотителя. Он не расширял разрыв. Он вытягивал магию. Ваш Узел справился. Мы выяснили, что передача энергии Плана возможна без прямого приказа Пастыря. Узел эффективен.

Илеара молчала. Долго. Слишком долго. А потом спросила:

— И что это значит?

Ведущий Устрах дёрнул подбородком и просто отошёл, видимо, посчитав, что вопрос не требует ответа. Или решил, что ответ не должен прозвучать от него.

А Дехаар ответил:

— Если ты снова дрогнешь, Пастырь, я успею и смогу помочь тебе. До того, как ты начнёшь гореть. Наш наставник решил убедиться в этом, посредством такого вот эксперимента. Ваше Бюро весьма творчески подходит к делу и не боится рискнуть. Я уважаю это.

Рука Илеары пылала жаром. И шрам за ухом отчего-то пульсировал и слегка зудел. Она рассеянно потёрла его.

— Мы заслужили перерыв в занятиях, Ведущий? — спросил Дехаар.

— Да.

Устрах, похоже, потерял к ним всякий интерес.

— Можем ли мы прогуляться за пределами школы?

— Вы не в тюрьме, Источник. Только не превращайте прогулку в саботаж оставшихся по расписанию занятий. И постарайтесь не пугать людей на улицах.

— Пойдём, Илеара, — небрежно бросил Дехаар. — Свежий воздух и булочка с лотка пекаря. Как тебе? Завтрак был отвратителен, предлагаю изгнать это мерзкое воспоминание.

Как-то очень быстро освоился этот инкарн. Быстро взял на себя право решать, куда идти и что делать. Но… завтрак и впрямь был ужасен. А при мысли о свежей выпечке с малиновым джемом рот наполнился слюной.

Илеара кивнула.

В холле школы они столкнулись с куратором. Фэйр остановился и принялся разглядывать их с видом учёного, изучающего особенно редкий вид кожной сыпи. С интересом и лёгкой брезгливостью.

— Свидание? — выдержав паузу, поинтересовался он.

— Ведущий Устрах позволил нам… — начала было Илеара, но её перебил Дехаар.

— А если и так, куратор? Что тогда?

— А ничего, — ухмыльнулся Фэйр. — Бюро не видит необходимости запрещать плотские связи между элементами Узла. Вы же обратили внимание, что Узлы разнополы? Обратили же?

Илеара ощутила, как её лицо заливает краской. И не от стыдливости — от гнева. Очередное унижение, очередная растоптанная иллюзия. Здесь всё подчинено Бюро, даже самое интимное.

— Хм, да, — сказал Дехаар. — Действительно, все, что я видел — разнополы. Это как-то оправдано задачами?

Фэйр выглядел очень довольным.

— Конечно. Разнополые пары — самые надёжные. Статистика.

— Почему?

— Всё просто. Касания вызывают возбуждение. Возбуждение — всплеск эмоций. Эмоции ускоряют циркуляцию магии.

— Вы… серьёзно? — еле сдерживаясь, спросила Илеара.

— Абсолютно. Уровень возбуждения — один из параметров устойчивости в отчётах. У вас в папке есть шкала. «Допустимые тактильные отклонения». Таблица 4-Б. Проверьте при случае.

Фэйр говорил это, глядя в глаза Илеаре. Насмешливо и снисходительно.

— Что — не нравится? Мы тут не о чувствах, пастушка. Мы тут о мощности Узла. Эмоции — это больше не ваша собственность. Это рабочий инструмент. Если не умеете управлять — будете сливать ресурс. А секс… ну что ж. Он не запрещён. Если доброволен. И если усиливает сопряжение. Кстати, в вашем сегодняшнем расписании занятие с Авриссой Сенн. Это Пастырь второй категории, как и вы. Но с опытом и без иллюзий. Она будет учить вас как раз тонкостям эмоционального и телесного взаимодействия с Источником, ну и работе в условиях миссий в высшем обществе. И, опять же, кстати: Узел Авриссы давний и очень прочный. Во всех смыслах.

Зачем Фэйр это делает? Илеара была уверена, что не просто так. Не из вредности характера, хотя и это точно есть. Но не только из-за неё.

Дехаар выждал, когда куратор уйдёт, и тихо сказал:

— Он провоцирует тебя.

— Зачем?

— Ты ему нравишься.

Илеара резко остановилась. И пока подбирала слова для вопросов, инкарн терпеливо пояснил:

— Он хочет, чтобы ты быстрее научилась жить с этой реальностью, Илеара. Ну а иного инструмента, кроме цинизма, у него нет. И, надо сказать, им он владеет превосходно.

— Я рада, что наш куратор так впечатляет тебя, — огрызнулась Илеара. — Жаль, что не он твой Пастырь. Вселился бы в женское тело и наслаждался.

Дехаар посмотрел на неё и расхохотался. Возмутительно.

— Видишь, как быстро ты осваиваешь цинизм этого нового мира, Илеара. Так что нет нужды подменять тебя куратором, скоро я буду впечатляться тобой, — и уже без смеха инкарн добавил: — Если серьёзно, я не мог бы вселиться в женское тело. Я мужчина. Как бы это нелепо ни звучало в разговоре о тех, кого столкновение миров лишило телесности. Но энергия осталась. Душа — по вашему.

— Это не имеет для меня никакого значения, — бросила Илеара, ускоряя шаг. Так, чтобы инкарн вынужден был догонять её.

В спину ей полетел смешок.

— Нервное возбуждение усиливает магическую циркуляцию. Это знают все. Но только немногие понимают: не обязательно кричать, чтобы быть услышанным. Иногда достаточно шёпота или даже взгляда. Важно не как вы касаетесь, а что вкладываете в это касание. Проводить магию это вопрос не действия, а намерения.

Аврисса сказала это Илеаре, но смотрела она на Таарина. Улыбнулась ему, и её безупречно-надменное лицо вдруг стало живым и светлым. Как же легко она снимала и надевала маски.

— Держите руку Дехаара, Илеара. Предлагайте идти за вами. Не тяните, а предлагайте — понимаете? Смотрите.

Она сжала ладонь Таарина, и инкарн мгновенно отреагировал, магия вспыхнула между ними ровным, спокойным огоньком. Оба застыли, а свечение магии соединяло их тела лёгкой вуалью. Клубилось вокруг нежными волнами, обвивалось между их рук.

Илеара перевела взгляд на Дехаара. Его глаза пылали оранжевым буйным пламенем, заполняя всю радужку.

Как будто им нельзя так. Им нельзя спокойно. Как будто это не для них. И то, что вырастало от их сопряжения, было таким… острым. Топорщилось гранями, пиками, ломалось и осыпалось вспыхивающим пеплом. Какая там вуаль…

— Пресвятой Купол, — мелодично рассмеялась Аврисса. — Вы буквально балансируете на волоске от того, чтобы не спалить друг друга. И это на простейшем занятии. Признайтесь, Илеара, вы хотите выбросить вашего инкарна обратно в План прямо сейчас? А вы, Дехаар, вы — высшая сущность! Мне казалось, вы способны лучше контролировать эмоции. Вы так стремитесь отдать Пастырю всё, чем располагаете, и даже не понимаете — ваш дар попросту раздавит её.

Она фыркнула и повернулась к Таарину.

— Как дети. Ты видишь это торжество неуёмных страстей и обид?

Он только склонил голову, пряча улыбку.

А Илеара внезапно разозлилась. Резко отдёрнула руку, на которой Печать горела ожоговой болью, и отступила на шаг назад.

— Возможно, мы не подходим друг другу, — бросила она.

Аврисса приподняла бровь.

— Девяносто семь процентов совместимости, согласно тестам, Илеара. У нас, к слову, восемьдесят один. Так, — она щёлкнула пальцами. — Таарин, пригласи Дехаара… В общем, куда-нибудь пригласи. А мы с Пастырем, пожалуй, выпьем по чашке чая в моём кабинете. Идёмте, Илеара. Пусть мальчики обсудят свои инкарнские дела.

Кабинет Авриссы Сенн оказался почти будуаром: приглушённый свет, низкие кресла, шелковая скатерть на столике, тонкий запах сухой лаванды. Здесь не чувствовалось Бюро. Здесь чувствовалась только сама Аврисса. Контролирующая и себя, и пространство вокруг.

Как она научилась этому? Здесь, в Бюро? Быть собой и при этом соответствовать требованиям? Оставаться очаровательно-женственной и сохранять авторитет наставника. Невероятно.

Аврисса молча налила чай. Поставила чашку перед Илеарой, сама устроилась в кресле напротив.

И так же молча смотрела на неё с лёгкой улыбкой на губах.

Илеара прикрыла глаза, наслаждаясь ароматом действительно хорошего чая. Это снова напомнило ей светские гостиные с их неторопливыми беседами, тонко поданными сплетнями и атмосферой изысканного равнодушия. Если ненадолго забыться, можно поверить в то, что на самом деле всё осталось по-прежнему. Снаружи живёт своей жизнью сияющий Солл-Аран, над всем Илварином мерцает благословенный Купол. Всё хорошо. Не правда ли?

— Знаете, что мне нравится в вашем Узле? — сказала Аврисса так, будто продолжала разговор, который вела в голове ещё на занятии. — То, что он — нестабилен. Опасен. Неуправляем.

Илеара удивилась.

— Нравится? — сухо переспросила она. — Мне показалось, что вы недовольны.

Аврисса снисходительно улыбнулась:

— Это особенность. В поле это, возможно, станет проблемой. В свете — будет привлекать. Люди всегда тянутся к опасности, Илеара. И если вы научитесь держать эту искру на поводке, она будет вашим лучшим украшением.

Она сделала глоток чая, не отводя взгляда от лица Илеары.

— Дехаар… — Аврисса будто пробовала имя на вкус. — Он не из тех, кто желает играть ровную партию. Его природа иная. Инкарны его уровня стояли у истоков изначального сопряжения Плана и нашего мира. Большинство из них погибли. Дехаар уцелел. Это воплощённый хаос. Выживший там, где сгорели сильнейшие. Нелепо ждать от него покорности — да что покорности, даже простой формальной дисциплины. Он будет делать свою работу, и только.

Она говорила о нём с искренним восхищением в голосе. И Илеаре было отчего-то неприятно слышать это.

— А если я не хочу таких… украшений? — язвительно спросила она. — Если я тоже хочу просто делать свою работу?

— Не стройте иллюзий, — спокойно ответила Аврисса. — Вы не избавитесь от того, что уже есть между вами. Как не избавитесь и от Контракта.

Она чуть подалась вперёд, её голос стал тише:

— Вопрос не в том, подходите ли вы друг другу. Вопрос в том, что вы с этим сделаете. Либо научитесь подкармливать этот пожар и направлять его, либо будете жить с постоянными ожогами на теле и на душе. Или сгорите.

Она помолчала, потом внезапно спросила:

— Вы любите контролировать?

Илеара едва не поперхнулась чаем. Крайне забавный вопрос женщине, которая убила того, кто возвёл контроль над ней в абсолют. Впрочем, откуда это знать госпоже Сенн?

Аврисса улыбнулась. Тонко и холодно. И Илеара поняла: она знает.

— Вам придётся научиться контролировать. И то, что вас пугает, в том числе. Иначе он сделает это за вас. Дехаар. Нам не говорят о том, что происходит, когда контроль переходит к Источнику. Уверяю, это вам не понравилось бы. Инкарны — это пламя. Оно может служить для обогрева, а может одной искрой спалить весь дом.

— Вы научились контролировать Таарина? И у вас не было страха перед его природой? — чуть резче, чем хотелось бы, спросила Илеара.

Ей не хотелось думать, что о её прошлой жизни осведомлено всё Бюро. Но, похоже, здесь не было места ни для каких личных тайн. Вообще ни для чего личного. Казённая одежда, казённые чувства. И на каждое свой протокол.

— Был. Но я его разложила по полочкам. Изучила. Переспала с ним несколько раз.

Илеара не стала уточнять эту двусмысленность.

— Слушай внимательно, — отрывисто и жёстко сказала Аврисса. — Я скажу один раз, и мы забудем об этом разговоре. Чувства — не слабость. Слабость — это отрицание связи, которая уже существует. Слабость — отрицание прошлого, которое уже случилось. Ты хочешь остаться собой? Тогда осознай, что ты уже связана. Просто пока не выбрала, как. Ты можешь выстроить этот Узел так, чтобы в нём было твоё дыхание. Твоя граница. Твоё слово. Но для этого нужно касаться не извиняясь. Не умоляя и не защищаясь. Ты не обязана чувствовать себя комфортно. Но обязана чувствовать. Не только душой, но и телом.

Она пристально взглянула на Илеару и едко усмехнулась.

— Ты боишься, что он захочет тебя? Или боишься, что ты — его? Я верно вижу? Ты спала с этим телом много лет. Делила страсть и желание. Здесь нет ничего, что должно заставлять тебя стыдиться. Страсть не противопоказана Пастырям. Нам противопоказана иллюзия. Никогда не ври себе и никогда не упрекай себя за то, что ты — это ты. Со всем своим прошлым и настоящим. Илеара Вальмерон. Отпрыск древнего рода. Жена главы другого — не менее древнего. Убийца. А теперь — Пастырь. Это всё ты.

Илеара слабо улыбнулась, хотя внутри всё дрожало, словно она выпила не горячий чай, а ледяную воду. Но при всей отрезвляющей, резкой откровенности слов Авриссы Сенн она чувствовала в них не жестокость, а поддержку.

— А ты и Таарин… Вы? — тихо спросила она.

Аврисса долго молчала. Потом сказала:

— Я уважаю его силу. Я наслаждаюсь его телом. И я научилась дышать с ним в одном ритме.

Она поставила чашку и встала. Посмотрела на Илеару сверху вниз и тихо произнесла:

— Если хочешь, я научу и тебя не бояться. Но ты должна решить, с чем ты борешься: с ним или с собой. И стоит ли эта борьба тебя, Илеара. Иначе будешь рвать Узел, пока не останется ни магии, ни тебя. Если, конечно, не сгоришь в первом же полевом испытании. Но всё это слишком угрожающе звучит для первого урока, да? — Аврисса помедлила и уже деловито добавила: — Жду вас через два дня, Пастырь Вальмерон.

Город встретил их жарой и цветными шёлковыми платками на балконах. Традиция. Каждую вторую пятницу в Аэрархе — Верхнем квартале Солл-Арана — вывешивают платки на балконы: светлые — в память об Ассарим, тёмные — в знак доверия Куполу, алые — в благодарность Пастырям и их инкарнам.

Дехаар презрительно кривил губы, когда замечал особенно пышный ворох шелков, свисающий с балкона.

Илеара уже успела узнать, что инкарна ужасно раздражают людские традиции. Он говорил, что нельзя поклоняться и исполнять ритуалы, не ведая истинного смысла. Но правда была в том, что никто истинного смысла и не пытался искать. Просто людям нужно верить в то, что шёлковая тряпка на перилах — это стабильность.

Стабильность. То, чего отчаянно не хватает Илварину. То, что желаннее всего, и то, что так страшно потерять. Для инкарнов хаос — естественная среда. Люди в хаосе гибнут как вид. Начинается паника, вспыхивают войны и мятежи, и налёт цивилизованности слетает с общества, как истлевшая в прах кисея. Так уже было.

В учебниках Бюро историю Сопряжения подавали без щадящих формулировок. Просто факты — год, число, количество жертв, что осталось от города. От этого делалось хуже, чем от любых метафорических описаний для обывателей.

Страшно. Илеаре было страшно перелистывать страницы, но и это входило в процесс обучения нового Узла — история мира без яркого шёлка над правдой.

Она моргнула, отгоняя неприятные мысли. Аэрарх остался позади; улицы стали уже, платков на балконах — меньше. И только тут Илеара заметила, что Дехаар идёт слишком уверенно — как человек, который точно знает, куда сворачивать.

— Ты знаешь, где искать этого Пастыря Восса?

— Конечно, — равнодушно отозвался он. — У его инкарна… У инкарны очень узнаваемый след. Тонкий, пряный. С примесью соли и железа. И ещё… лилия. Да. Определённо — белая лилия.

— Ты чувствуешь других инкарнов? — ровно спросила Илеара.

— Я чувствую выбросы магии Плана, — уточнил Дехаар. — Отголоски. И иду по следу.

— Развлекаешься, — вздохнула Илеара и больше расспрашивать не стала.

Дехаар в своей манере. По следу он идёт. Интересно, как он выследил нужного им инкарна? Ах да, — инкарну. Женскую особь.

— Она приходила ко мне, — невозмутимо сказал Дехаар, когда они свернули в переулок между торговой регистратурой и старой библиотекой за рыночной площадью. — Инкарна Лашайя. Вчера вечером, когда ты щебетала с Пастырем Сенн. Сказала, что нас отправят с их Узлом на стажировку. Я запомнил её след.

Всё-таки ощущение, что инкарн читает мысли, становится ещё более навязчивым. Может ли он скрывать такое умение? Пожалуй, надо будет попытать Монотория Севрана на предмет архивных документов именно про инкарнов и их способности. Старик, при всей его желчности, к Илеаре вроде как расположен.

— Здесь.

Дехаар остановился у тяжёлой, неаккуратной на вид двери, покрытой потёками старой краски. Даже удивительно, что в Верхнем квартале можно увидеть такое. Хотя Илеара раньше редко заглядывала за парадные фасады.

— Уверен? — Илеара наморщила нос. — Странное место.

Инкарн пожал плечами и потянул дверь на себя.

Помещение, в которое вошла Илеара, выглядело как импровизированная алхимическая лавка, вдруг задумавшая стать настоящей лабораторией.

Пахло жжёной бумагой, воском и резким травяным духом. Тусклый свет лился из нескольких источников — витражных колб, подвешенных под потолком. Илеара уже видела такие: в каждой — сплетение стеклянных лепестков, покрытых глифами, чувствительными к энергетическим потокам Плана. При стабильном фоне стекло светилось мягким янтарным, но при колебаниях окрашивалось в сине-фиолетовый, а если начинался сдвиг — тускнело, как угасающий жар под пеплом.

На стенах — чертежи, схемы, вырезки из древних манускриптов, вперемешку с детскими рисунками и фрагментами карт. На полу валялись испачканные тряпки, какие-то обломки и сухие листья.

И всё выглядело здесь странно живым. Личным. Местом, где работают не по инструкции, а по наитию. И ещё местом, где работа не вызывает отторжения, а напротив — её любят.

Посреди всего этого хаоса возвышался старинный стол с глифами, на котором кто-то разложил… куски плоти? Настоящие? Или почти. Они мягко светились и чуть пульсировали.

— Это… — начала было Илеара.

— Лаборатория, — раздался спокойный мужской голос. — Легальная. Почти. Но вы не пугайтесь, Пастырь, мы здесь никого не резали на куски.

Из-за перегородки вышел высокий мужчина в несвежей рубашке с рукавами, закатанными до локтя, в очках, сползших на самый кончик длинного носа. Светлые волосы были перехвачены ремешком, на подбородке топорщилась неопрятная рыжеватая щетина. За ним, бесшумно, как кошка, двигалась инкарна — очень худая, с неровно остриженными чуть ниже плеч жёсткими чёрными волосами.

— А где резали? — с любопытством спросил Дехаар, наклоняясь над столом. — И кого?

— Об этом позже расскажу. Пастырь Кальдер Восс, — представился мужчина и добавил, мотнув подбородком в сторону инкарны: — А это Лашайя. Но вы вроде знакомы.

— Только я, — любезно отозвался Дехаар, не глядя на Илеару, и коснулся кончиком пальца пульсирующего комка. Тот сжался.

— Деликатнее, — промурлыкала инкарна. — Оно не любит.

И указала пальцем наверх, где свет в витражных колбах начал наливаться багрянцем.

— Мой барометр безумия, — дружелюбно пояснил Кальдер. — Сам настраивал. Если всё стабильно — янтарь и золото. Если колба багровеет — пора вызывать кого-нибудь вроде вас. А если погасла… значит, уже поздно. Мы тут со всяким работаем, приходится соблюдать меры предосторожности. Так что пальцы куда попало не суйте, из реторт ничего не пейте.

— Нас прислал Фэйр, — прервала его Илеара.

— Разумеется, — усмехнулся Кальдер. — Стажёры в поле. Академический абсурд и полная наивность. Но не страшно. Поправим. Присаживайтесь. Стулья безопасны. Наверное. Лашайя, не помнишь, мы проверяли их вчера на стабильность?

Инкарна сидела на подоконнике и болтала ногой в добротном, но полностью лишённом изящества ботинке. Очень пыльном ботинке, со следами глины на подошве.

— Один из них шевелился, когда на него смотрели слишком долго. Но это пройдёт, — серьёзно ответила она.

Дехаар одобрительно фыркнул, а Илеара слегка растерялась. Эти двое выбили её из колеи. Своей необычностью, небрежностью, какой-то особенной простотой. Шутками, не похожими на шутки.

Ни демонстративного уважения. Ни привычного напряжения. Ни позы. Только жизнь.

И вот тут она поняла. Они не притворяются. Никем не прикидываются. Не играют в опытный Узел, не стремятся к идеалу. Им даже не важно, что о них думают.

Илеара всегда жила иначе. В стремлении быть «на уровне». Быть правильной. Быть достойной. И раньше — в обществе, и теперь — в Бюро.

И вдруг оказалось, что можно иначе. Можно быть смешным, небрежно одетым, без причёски и маски, и при этом знать больше, чувствовать больше, делать больше. А в том, что Пастырь Восс и его инкарна делают больше положенного, больше разрешённого — она была уверена.

Мир не разрушился. Но где-то внутри него прошла первая трещина. И Илеара ощутила её тонкое дрожание.

Илеара бездумно водила щёткой по волосам, стараясь не смотреть в маленькое настольное зеркальце. Зеркальце напоминало о том — другом. И было не по себе.

И щётку, и зеркало ей выдал комендант ещё в первый день вместе с формой, полотенцами и двумя комплектами нижнего белья. Смешно, но Илеара никогда не думала, что будет переживать, где и как сушить выстиранные интимные вещички, учитывая, что комнату приходится делить с мужчиной. Но и к этому она привыкла. Наверное, Дехаар прав, и все нормы и правила «культурной» жизни на самом деле стоят недорого и очень быстро теряют смысл.

Вот живёшь ты, соблюдая «правила приличия», и думаешь, что иначе быть не может. Что нельзя протягивать руку для поцелуя без перчатки, что открытые плечи могут быть открыты только в бальном зале, а в других помещениях на них всегда должен быть наброшен палантин. Что мужчины даже слышать не должны о том, что ты выщипываешь брови. Даже муж. И в знатных домах Илварина муж никогда не переступит порога ванной комнаты жены. Цена красоты и ухоженности женщины должна оставаться под покровом тайны.

Интересно, Пастырь Аврисса Сенн тоже развешивает трусики на штанге для душевой занавески?

Какие же глупости лезут в голову иногда.

Сначала, правда, Илеара ещё пыталась как-то сохранить приватность, стирала поздно ночью, на рассвете сдёргивала плохо просохшее бельё.

— Мог бы и прикрыть глаза, — шипела Илеара, будучи пойманной на очередном приступе скромности.

— Я бы с радостью. Но у этого тела привычка смотреть на тебя, — невозмутимо ответил тогда Дехаар.

Он высмеивал в своей манере её попытки держать лицо и цепляться за прежние привычки, но странным образом Илеару это не обижало. Наоборот, отстранённая едкая ирония инкарна снижала важность того, что когда-то казалось очень важным.

У женщины из зеркала в том доме были длинные волосы и взгляд человека, который никогда не сушил белья в душевой.

Илеара вздрогнула и всё-таки бросила взгляд в зеркальце, которое услужливо и безжалостно показало ей не слишком ровно остриженные пряди густых тёмных волос, едва достигающие линии плеч.

— Они отрастут, — сказал Дехаар за её спиной.

— Что?

Как Илеара могла не заметить, что инкарн уже вышел из душа? Будто провалилась куда-то в себя.

— Твои волосы. Они отрастут, — пояснил Дехаар. — Я заметил, что тебе грустно всегда, когда ты расчёсываешься. Ты жалеешь о волосах?

Его любопытство было просто отвратительно искренним.

— Я жалею о том, чего уже больше не будет, — слегка раздражённо отозвалась Илеара.

— Но они же вырастут снова.

Она вздохнула и отвечать, разумеется, не стала. Инкарн всё равно не в состоянии понять, насколько странно и больно осознавать, что ты изменился навсегда. Даже если с Илеары Вальмерон снять форму Бюро и нарядить в самый дорогой шёлк, даже если на спину снова хлынет поток роскошных блестящих волос, а на пальцах засверкают фамильные кольца — самой Илеары, той — прежней — уже не будет никогда.

А пока растут волосы, возможно, что отрастёт и равнодушие к их длине.

Щётка вдруг соскользнула, в отражении мелькнула тень.

— Как мы сумели понизить нестабильность в том доме? — спросила Илеара, отворачивая зеркало от себя.

Довольно резко. Всё-таки её смущало внимание Дехаара. Такое — слишком личное.

Инкарн пожал плечами, уселся напротив и чуть рассеянно ответил:

— Любой наставник сказал бы тебе, что наш Узел крепнет. И на таком уровне способен гасить малые нестабильности сам собой.

— Но ты так не считаешь?

— Нет, — Дехаар пристально посмотрел на Илеару, и под этим взглядом ей стало вдруг зябко. — Я считаю, что в том чулане было что-то, что ждало именно тебя. И ты лицемеришь, спрашивая меня об этом. Ты видела больше, чем говоришь, Пастырь. Ты не обязана доверять мне, но не надо играть со мной.

Он помолчал, потом ухмыльнулся и добавил:

— Проиграешь.

Илеара опустила глаза, разглядывая свои руки. Сложно. Как же сложно научиться разговаривать с ним прямо. Всё время кажется, что вот сейчас на этом слишком знакомом лице появится издевательская ухмылка, и твои слова ударят тебя же саму.

— Мне показалось, я видела себя, — тихо сказала она.

А потом вдруг фыркнула от нелепости сказанного.

— В зеркале. Странно, да?

Но Дехаар веселья не поддержал. Смотрел серьёзно, хмуря густые брови. Ждал.

— Но это была не я. То есть она была как я, но не была моим отражением, понимаешь?

Инкарн молчал. И в этом внимательном молчании крылось что-то важное. Видимо, нужное сейчас для того, чтобы Илеара могла говорить дальше.

— Длинные волосы, странная одежда. Ожерелье. И ещё: я будто слышала её в голове. Знаешь, что это может быть?

— Нестабильность принимает разные формы, Илеара. План прорывается сотнями способов. Иногда и через самих людей. Даже мы — инкарны — не знаем все механизмы и способы проникновения этой материи. А ты слишком чувствительна к нашим энергиям. Собственно, поэтому я тебя и выбрал.

Ответ был логичным, гладким, как обточенная водой галька. И он не был правдой.

Она поняла это внезапно и очень легко. Ясное, чистое знание. Их Узел действительно крепнет. И одно из доказательств: ложь Дехаара теперь слышна его Пастырю.

— Ты врёшь, — произнесла она, глядя прямо в его лицо.

Инкарн приподнял бровь, медленно откинулся на спинку стула.

— Опасное слово для Пастыря. Особенно когда доказательств нет.

— Мне и не нужны доказательства, — ответила Илеара. — Я слышу.

Ей было страшно, но вместе с тем в этом признании было странное облегчение. Бросить в лицо правду, как пощёчину, оказалось в чём-то даже приятно. С Аурелином она никогда не осмелилась бы…

— Ты видишь и слышишь то, что тебе позволено. Не больше, — небрежно сказал инкарн.

Она отшатнулась от вдруг ожившего перед ней призрака. Теперь страх поднялся из самой глубины — тёмный, давящий, мутный. Как болотная вода. И сразу захотелось втянуть голову в плечи, опустить глаза. Замолчать.

В глазах Дехаара на миг мелькнуло удивление и тут же сменилось досадой. Он накрыл запястье Илеары горячей ладонью и сжал его.

— Я говорю о Плане, Илеара, — неожиданно мягко произнёс инкарн. — Он позволяет нам слышать и видеть… всякое. Или не позволяет. Ты испугалась? Почему?

Илеара прикрыла глаза, стиснула зубы, унимая неуместную и жалкую панику.

— Ты слишком похож на него, — выдохнула она.

— На твоего мужа? — Дехаар не выглядел удивлённым. — Илеара, тебе не нужно бояться меня. Я говорил тебе уже. Я — не он. И я не могу причинить тебе вред… пока мы связаны Контрактом. И, поверь, попросту — не хочу.

Он отпустил её руку и улыбнулся.

— Я твой инструмент, не более. Источник. В принципе, это мне стоит опасаться, что ты причинишь вред мне.

— Как?

— О, тебе перечислить способы? — улыбка Дехаара стала шире. — Вложить в твои руки знание о том, как эффективно держать меня в узде? Ты бы сделала так на моём месте?

Страх исчез. Сменился раздражением и лёгким изумлением, как ловко инкарн увёл разговор от своей лжи. Врёт. Но не признается. Знает правду, но делиться не станет.

— Я узнаю эти способы, — Илеара холодно улыбнулась в ответ. — Думаю, другие Пастыри охотно поделятся ими со мной.

— Я уверен в этом, — склонил голову Дехаар. — Это твоё право, Пастырь. И мне даже приятно, что ты решила заняться изучением… меня. Но сама, Илеара. Только сама. Я здесь тебе помогать не стану, уж прости меня за это.

Вот теперь он уже откровенно веселился. Что ж, эта партия решилась в его пользу.

Затянувшуюся паузу, полную почти физически ощутимого напряжения, прервало появление куратора Фэйра.

Как всегда, без попытки постучаться хотя бы для вида. С видом раздражённым и неряшливым. А сегодня ещё и злобным. Ну, больше обычного.

В руках он держал папку и какую-то коробочку с латунным гербом Бюро на крышке.

Молча куратор шагнул в комнату и бесцеремонно уселся на кровать Дехаара.

— Ну? — сварливо спросил он. — Объясняйтесь. И подробно. Госпожа Пастырь.

Илеара растерялась как-то сразу.

— Каких объяснений вы от меня ждёте? — пробормотала она, мысленно ругая себя за то, что её голос звучит так… жалко.

— Подумать только, — куратор ехидно прищурился. — Она понятия не имеет, о чём речь. Дорогая моя, вот в этой папке отчёт Пастыря Восса. Где говорится о том, что вы: самостоятельно приняли решение контактировать с нестабильным объектом. Далее. Ваш Узел был сопряжён исключительно по инициативе вашего Источника. Вы не сочли необходимым по возвращении доложить своему куратору — а это, осмелюсь напомнить, я — о нестандартном прохождении обучающей миссии. Уже достаточно для выговора, если не для чего похуже. Вы осознаёте то, что нарушили целый ряд правил?

Илеара покосилась на Дехаара. Инкарн разглядывал свои ногти со скучающим видом.

— Отвечайте! — рявкнул Фэйр.

Она сглотнула вязкую слюну, сделала глубокий вдох.

— Господин куратор, вероятно, я нарушила какие-то правила, но я полагала, что мне хотя бы их объяснят. Заранее. Или вы, или наставники, или тот же Пастырь Восс.

— Вот как? — хмыкнул Фэйр. — Стало быть, вы не просто решили оправдаться, но и обвинить Бюро в своих ошибках. Вот что, госпожа Вальмерон, позвольте вам слегка открыть глаза на истины, которые должен знать любой взрослый человек: за свои поступки отвечаем мы сами. Пастырь Восс ответит за свою небрежность в работе со стажёрами, ну а вы сразу же после нашей беседы пойдёте и прочитаете свод правил для Узлов в полевых условиях. И выучите их наизусть!

— Я читала эти правила, но…

— Тогда у вас либо скверная память, либо вы посчитали их не стоящими вашего высокого внимания. Или вы не сочли их обязательными к исполнению. Так, пастушка? Скажите, так?

Куратор швырял слова, как ядовитые плевки.

Она не привыкла. Не привыкла давать отпор такому агрессивному нападению. Сердце бешено колотилось, а ладони взмокли. На мгновение Илеара ощутила себя совсем маленькой, а чуть наклонившийся вперёд Фэйр показался ей огромным и очень опасным. Захотелось спрятаться. Или хотя бы закрыть глаза.

Илеара с трудом подавила это желание, а куратор брезгливо скривил губы и продолжил, чуть снизив тон, но от этого яда в его словах стало будто ещё больше:

— Скажите, госпожа Пастырь, если вы читали правила, что там сказано об инициации сопряжения?

— Инициация всегда исходит от Пастыря, кроме случаев принудительной передачи контроля Источнику по решению Бюро, — тихо сказала Илеара и опустила голову.

На миг она удивилась, что так хорошо запомнила эту формулировку, но удивление тут же сменилось стыдом. Она и правда не подумала ни о чём, когда позволила Дехаару управлять сопряжением. Не вспомнила даже.

— Ах, стало быть, читали. Ну, как я и говорил. Читали, запомнили и отправили в мусорную корзину в вашей голове. Как же, Илеара Вальмерон сама знает, когда ей тереться о своего инкарна. К чему ей правила? Вот за что я не люблю Пастырей из высшего общества… Избалованные, самовлюблённые и жалкие создания.

Он не заметил, как в комнате стало тихо. Илеара заметила.

Атмосфера в комнате словно неуловимо изменилась. Пахнуло вдруг горячим пеплом. И угрозой совсем другого порядка.

Фэйр осёкся на середине фразы, когда Дехаар поднял глаза от своих рук и в упор посмотрел на него. В радужке его глаз плясали оранжевые искры, а губы кривила очень неприятная усмешка.

— А я, признаться, не люблю тех, кто склонен путать дисциплину с удовольствием от унижения подчинённых, — сказал он ровным, очень ровным тоном. — Вы уверены, что это не идёт вразрез с регламентом ваших должностных обязанностей, господин куратор?

— О регламентах вспомнили, господин инкарн? — недовольно поморщился Фэйр, но что-то в положении его тела изменилось — он словно слегка уменьшился, сник. — В регламентах Узлов чётко записано: никаких инициатив с вашей стороны. А вот отвечает за это Пастырь. И спрашивать я буду с неё. Так, как сочту нужным. А вы, если угодно, можете писать на меня жалобу выше.

— Я не собираюсь писать жалобу, — скучным голосом ответил Дехаар. — Просто вышибу вам зубы. А вы потом сможете написать жалобу. Выше.

И Илеара отчётливо видела — вышибет. Не задумываясь. Одним движением окажется на ногах и сделает то, что хочет. Она чувствовала совсем рядом кипящую энергию Плана — дикую, неподконтрольную, способную смести не только куратора, но и комнату вместе с ним. Сила этой энергии разрасталась. В комнате стало намного жарче, а воздух густел — дышать становилось труднее.

Она сидела не шевелясь.

И кто остановит древнейшего инкарна, если он вздумает выпустить в мир свою истинную природу? Но не нелепо ли демонстрировать свою мощь и угрожать ею в такой рядовой, в общем-то, ситуации? Глупо. Если только цель не в самой демонстрации.

— Дехаар, прошу, — сказала Илеара. — Мы и правда нарушили правила…

— Разумеется, — спокойно кивнул инкарн. — И снизили нестабильность объекта, который в противном случае вызвал бы локальный прорыв Плана. Но правила были нарушены, да. И господин куратор вправе назначить нам взыскание и отчитать… тебя. После того как извинится перед Пастырем второй категории за непрофессионализм и за грубость и бестактность по отношению к женщине.

Фэйр молчал. Потом швырнул на стол папку.

— Прошу прощения, Илеара, — выплюнул он. — Я перешёл границы.

Он обернулся к Дехаару.

— Устроит? Будем считать, что я пожалел зубы, — он вдруг фыркнул, как рассерженный ёж, а потом угрюмо спросил: — Могу теперь продолжить?

— Как вам угодно, — кивнул инкарн.

Фэйр передёрнул плечами и снова заговорил. Сухо и отрывисто.

— Госпожа Пастырь, завтра вы попросите у Монотория Севрана архив дел по ликвидированным Узлам под грифом «Инициатива». И внимательно изучите каждое дело. Это будет вашим взысканием. Далее. Я оставлю этот предмет в комнате, — он поставил рядом с папкой коробку с гербом. — Это артефакт, который считает ваш текущий уровень влияния. Восс попросил меня проверить это. Заберу утром после вашего сопряжения. В папке, помимо отчёта Пастыря Восса, приказ Арбитра на постановку вашего Узла на особый контроль. Вы должны ознакомиться и с отчётом, и с ним.

Илеара кивнула, особенно не понимая смысла этих распоряжений, а вот Дехаар медленно проговорил:

— Интересно. С чего бы вам давать нам читать внутренние документы Бюро?

— Прочтёте — поймёте, — холодно бросил Фэйр. — До завтра.

Он поднялся и стремительно вышел за дверь.

Илеара потянулась к папке, но потом передумала. Накрыла её рукой и посмотрела на Дехаара.

— Спасибо, — сказала она тихо.

— За что? — безразлично спросил инкарн.

— Ты… заступился за меня.

Дехаар хмыкнул и ответил, глядя ей в глаза тяжёлым взглядом:

— Не обольщайся, Илеара. Я защищал свой Узел.

И откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди. Его лицо теперь было очень холодным и очень недовольным. А потом он добавил, уже с ядовитой насмешкой в голосе:

— Насколько же удобно, что у тебя всегда вид жертвы. Удобно для них. Чтобы управлять тобой. Если будешь и дальше молчать, когда тебя втаптывают в грязь, ты никогда не добьёшься свободы, — он криво усмехнулся. — Я не буду твоим щитом вечно, мне просто не позволят. Тебе надо учиться самой защищать себя. Или нам обоим придётся латать их дырки, пока не сдохнем. Я не готов. А ты?

Она не ответила. Отвернулась и снова посмотрела на себя в зеркальце. Бледная, испуганная и уставшая женщина в нём очень не понравилась Илеаре.

Слишком близко. В этот раз Пастырь Сенн заставила их встать слишком близко друг к другу. Так, что Илеара едва ли не касалась грудью отворотов мундира Дехаара.

Аврисса запретила им отводить взгляд. И если для инкарна это было привычным, то Илеара чувствовала себя крайне неловко.

— Стоять и смотреть, — сказала Аврисса. — Постарайтесь подстроить ваше дыхание в один ритм. Больше пока ничего не нужно делать.

— И сколько… нам так стоять? — хмуро спросила Илеара, уже чувствуя, как зудит кожа между лопаток, а икры сводит чуть ли не судорогой.

— Пока я не скажу: «достаточно», дорогая, — ответила Пастырь Сенн.

Она отошла к креслу, рядом с которым стоял и скалился во все зубы Таарин. Удобно расположилась в нём, скрестила ноги и явно собралась сидеть вот так и наблюдать всё время.

— Будет проще, если ты сосредоточишься на дыхании, Илеара. И на музыке.

— На какой? — она попыталась обернуться. — Но нет же никакой музыки.

— Взгляд не отводить! А музыка… На той, что ты хочешь услышать. Попытайся услышать её.

— Попытайся вызвать у себя слуховую галлюцинацию, — любезно пояснил Дехаар и ухмыльнулся.

Похоже, его всё происходящее сильно забавляло. И вовсе не потому, что он считал это глупым, как Илеара. А просто потому, что знал гораздо больше. Видел больше. Но делиться знаниями не собирался.

И снова мысль, которая пришла будто из ниоткуда, удивила Илеару. Определённо, что-то поменялось после той встречи в отражениях. К чему вот только — к добру или к новым трудностям?

А совсем рядом с ней было до каждой мельчайшей морщинки знакомое лицо. Маленькая родинка на правой скуле. Скульптурные черты — чуть более резкие, чтобы считаться совершенными. Капризные губы, умеющие быть слишком нежными и сжиматься в жёсткую линию. Резкий росчерк. Как подпись под приговором.

Илеара знала это лицо лучше своего. А вот глаза были другими. Они не могли принадлежать человеку. Сапфировую радужку окружал огненный контур, зрачок казался чуть вытянутым по вертикали — План немного, но поменял внешность сосуда.

Почти незаметно. Почти неощутимо. Но отчего-то, если вглядеться глубже…

Глубже.

Где-то очень далеко — в комнате для занятий или в другой жизни — её пальцы сомкнулись на запястье инкарна. Илеара не заметила.

Илеара смотрела на роскошное платье из золотистого лёгкого шёлка, с тонкой вышивкой в виде переплетения виноградных лоз и стилизованных птиц — узор Дома Вальмерон. Платье лежало на её узкой казённой кровати, словно насмешливое послание, оставленное судьбой.

Аурелин не любил этот узор. Называл его “птичьими силками”.

Корсаж был расшит крошечными топазами, которые мерцали в тусклом свете убогих ламп, будто кто-то рассыпал по ткани осколки закатного солнца. Юбка ниспадала тяжёлыми складками — строгая, изящная, почти прямого силуэта.

Рукава — прозрачные, из тончайшего газа, расшитого золотой нитью так, что казалось, будто руки обвивают языки пламени.

Илеара усмехнулась. Теперь языки пламени могут обвивать её руки вполне буквально.

К платью прилагались длинные перчатки из кремового шёлка. Чтобы скрыть Печать на запястье, разумеется. И коробочка с украшениями. Илеара открыла её, и в груди вспыхнуло жаром. А потом горячая волна поднялась к лицу, опалила щёки.

Колье. Тонкая золотая цепь с каплевидным топазом — «счастливое» колье. То самое, что Аурелин подарил ей на первую годовщину их свадьбы. Она помнила, как он застёгивал замочек, как его пальцы скользили по коже, как он шептал ей на ухо что-то, от чего она краснела и смеялась. Это было ещё до тех времён, когда Илеара научилась бояться и его пальцев, и его шёпота.

Теперь это колье вернулось к ней. Как реквизит для спектакля. Кто-то в серо-чёрной форме входил в её будуар, рылся в комоде, подбирал украшения. Кто-то с безупречным вкусом или с очень точными указаниями.

Серьги тоже были её — длинные, изящные, с мелкими бриллиантами. Кольцо на безымянный палец — простое, но одно из фамильных, статусных. Тонкая золотая полоска с выгравированным внутри девизом рода Вальмерон: «Мы помним истину».

Илеара провела пальцами по шёлку платья. Ткань была прохладной и скользкой. Когда-то она носила такие платья каждый вечер. Примеряла их часами, нервничала, если оттенок был «не тот», требовала переделок. Произвести впечатление — главная забота супруги главы высшего Дома Илварина.

Теперь она стояла в крошечной комнате с голыми стенами, в казённом халате, и смотрела на своё прошлое, аккуратно и функционально разложенное на кровати.

— Смеяться или плакать? — спросила она у платья.

Платье молчало. Но оно знало. Знало, кем она была. И требовало, чтобы она снова притворилась той женщиной — хотя бы на один вечер.

Илеара взяла колье и застегнула его на шее. Топаз лёг между ключиц тяжело, почти неприятно. Она подняла глаза на маленькое зеркальце над умывальником.

Отражение смотрело на неё с холодным любопытством. Женщина с неприлично короткими волосами и тенями под глазами, в сером халате, но в ожерелье из прошлой ослепительно блестящей жизни.

И это было так нелепо. Она расхохоталась, глядя в лицо своему отражению. Отражение охотно поддержало веселье. Пока за его спиной не возник тёмный силуэт.

— Платье тоже надень, — серьёзно сказал Дехаар. — Не так забавно, но уместнее.

— И даже перчатки надену, — согласилась Илеара. — Хотя мне отчего-то кажется, приди я в халате, а ты с голым торсом никто и слова не скажет. Как думаешь?

— Даже если наоборот, — ещё серьёзнее ответил инкарн.

— Наоборот?

— Я в халате, ты с голым торсом. Я бы предпочёл так. У тебя грудь красивее.

Он произнёс это с таким же выражением лица, с каким обычно комментировал качество чая в столовой Бюро.

Илеара фыркнула. Она могла как угодно относиться к Дехаару — раздражаться, злиться, пугаться или желать, чтобы он исчез, но одного не отнимешь: за его способность не жалеть она готова была простить ему всё. Инкарн, не умея понимать глубину людских эмоций, не умел и унижать ими.

— Расскажи мне, где ты собираешься блистать этим платьем, — сказал Дехаар, небрежно расположившись на кровати. — И какова задача. Пастырь Сенн же дала инструкции, или Бюро выдало тебе только роскошный наряд?

— Пастырь Сенн выдала мне гору инструкций, — вздохнула Илеара. — И ещё больше своих переживаний по поводу того, что нас отправляют одних. Я вообще не думала, что она будет так обеспокоена нашей самостоятельностью. Это так мило.

— Надеюсь, ты говоришь с иронией, — заметил инкарн. — Аврисса переживает за свою репутацию и сомнительное решение.

Илеара резко обернулась к нему.

— Поясни.

— Она проголосовала за отказ от особого контроля Бюро за нашим Узлом. Вместе с Фэйром, Севраном и Устрахом. Деларан был очень недоволен. Но, — инкарн хищно усмехнулся. — Но он, однако, не воспользовался своим правом отменить результаты голосования.

— И почему всё это знаешь ты, но не знаю я? — вздохнула Илеара.

Дехаар скептически вскинул брови.

— Видимо, потому что ты не можешь трясти Таарина за шиворот с той же силой, что и я, — любезно пояснил он. — И вообще — недооцениваешь искусство шантажа и угроз.

Внутри разливалось тепло — наставники встали на сторону их Узла. Почему-то. Удивительно, но… приятно. Разузнав у других Пастырей, а что же, собственно, такое этот «особый контроль», Илеара была готова к весьма унизительному регламенту дальнейшего обучения. Но отчего-то за них вступились. И отчего-то Арбитр принял этот протест.

— Значит, нам дали шанс, — задумчиво произнесла она. — И эта миссия — наш первый настоящий экзамен.

— Ты так говоришь, будто мы провалили миссию в Меркатии, — усмехнулся Дехаар. — Вроде неплохо всё закончилось?

— Выволочкой от Фэйра и подозрениями Деларана? — хмыкнула Илеара. — Условный такой успех, не находишь? На этот раз нам нужно сделать всё безупречно.

Дехаар поднялся с кровати плавным текучим движением. И одновременно очень стремительным.

— Тогда расскажи мне о миссии, Пастырь Вальмерон, — он произнёс её титул с лёгкой насмешкой. — Куда мы идём и кого будем раздражать нашим присутствием?

Илеара взяла со стола тонкую папку с печатью Бюро и открыла её.

— Вечерний приём в особняке герцога Эльстори, — начала она, пробегая глазами по документу. — Официальный повод — торжественное завершение реставрации восточного крыла. Четыреста приглашённых гостей, в основном — представители высших Домов Солл-Арана. Десяток крупных промышленников Меркатии…

— Звучит восхитительно скучно, — заметил Дехаар, подходя ближе и заглядывая ей через плечо в документы. — Полагаю, нас приглашают не для того, чтобы мы аплодировали новой лепнине на потолке?

— Нас приглашают как экспертов Бюро для оценки коллекции Ассарим, — Илеара перевернула страницу. — Официально — плановая проверка безопасности артефактов в частных собраниях. На самом деле… Сейчас.

Она помолчала, перечитывая строки донесения.

— На самом деле Бюро получило информацию, что три недели назад герцог приобрёл нечто на закрытом аукционе. Что именно — неизвестно. Продавец скрыл происхождение предмета, но несколько свидетелей утверждают, что артефакт явно принадлежал к очень старым артефактам Ассарим. Причём не бытовой предмет, а нечто… значительное.

— Значительное, — повторил Дехаар задумчиво. — Какое дивное слово. Что оно означает в терминологии Бюро? «Очень опасное» или «катастрофически опасное»?

— В донесении это названо «предметом неопределённой категории риска», — сухо ответила Илеара.

Дехаар присвистнул.

— Ну-ну. Герцог Эльстори явно не мелочится в своих увлечениях. Артефакты Ассарим с обтекаемой характеристикой в описании обычно…

Он замялся. То ли подбирал слова, то ли не хотел говорить вообще.

— Обычно — что?

— Обычно плохо себя ведут. Милые, красивые безделушки с потенциальной способностью к формированию автономных прорывов Плана. Малых прорывов. Тоже таких — милых.

Илеара закрыла папку и посмотрела на инкарна.

— Не паясничай. Наша задача — идентифицировать артефакт, оценить степень его влияния на владельца и окружение и… — она запнулась на мгновение, — и в случае необходимости отметить герцога для последующего вмешательства.

— Отметить, — Дехаар произнёс это слово медленно, словно пробуя его на вкус. — Изящный эвфемизм. Бюро действительно любит красивые слова для грязной работы. И тебе объяснили, что это значит, так?

Илеара нервно повела плечами, потом сдалась. Ну что проку держать лицо перед инкарном? Плевать он хотел на «лицо». Не осудит, не придёт в восторг. Да и не надо.

— Объяснили, — вздохнула она. — «Это не грязная работа, это защита, Илеара. Если артефакт опасен, если он уже начал влиять на герцога…» Примерно так.

— Тогда придёт группа зачистки и устроит ему несчастный случай, — закончил за неё Дехаар. — Возможно, он упадёт с лестницы. Или его сердце не выдержит. Или он внезапно решит покончить с собой при помощи вилки. Бюро изобретательно. Я тут почитал архивы. Прелюбопытное чтиво.

Илеара сжала губы. Он был прав, и это было отвратительно. Она тоже читала эти архивы. Севран настоял.

— Ты говоришь так, будто тебя это забавляет.

— Меня это интригует, — поправил Дехаар. — Ваша цивилизация построила целую систему тайных убийств и называет это «защитой». Но при этом правительство отчего-то не пресекает торговлю и коллекционирование магических игрушек Шелхорим. Разве это не завораживающий парадокс?

Он говорил будто бы небрежно. Но Илеара чуяла — это своего рода провокация. Вот только к чему ему это?

— Думаю, просто никому не выгодны паника и сомнения, — устало ответила она. — Купол — тоже создание Ассарим. Мы живём под ним, веря в то, что их изобретения — это благо. Хватит об этом.

— Хорошо, — легко согласился Дехаар. — Тогда давай уточним детали. Герцог Эльстори — кто он? Я предполагаю, ты знаешь его лично?

— Знаю, — кивнула Илеара. — Он… старый друг моей семьи. Вернее, был другом. Его род — один из древнейших в Солл-Аране, хотя политическое влияние Эльстори потеряли ещё при моих родителях. Зато у них остались деньги и страсть к коллекционированию. Я помню, что в молодости герцог был довольно деятелен. Устраивал выставки, приглашал художников, поэтов, исследователей истории Ассарим. Его особняк всегда был полон древностей. Но он не казался странным. Просто… увлечённым.

Она задумчиво поглаживала топаз на груди. Прикосновения к вещице из прошлого странным образом выравнивало мысли.

— Нам всего лишь надо подтвердить, что его коллекция безопасна или оформить изъятие сомнительного предмета. Думаю — так.

— И отметить его при необходимости, — добавил Дехаар. — Не забывай эту часть задания.

— Даже если бы я хотела забыть, ты не дашь мне, я не сомневаюсь. Выйди в коридор и дай мне спокойно переодеться.

Дехаар вышел, не споря. Илеара осталась одна с шёлком, топазами и привычным раздражением от реплик инкарна.

— Ты очень красивая, — сказал он, когда вернулся.

И это была прямая констатация.

— Я чувствую желание, — с той же чудовищной прямотой добавил Дехаар. — Это может стать проблемой?

Илеара оторопело посмотрела на него.

— Нам пора, — наконец, сказала она, отворачиваясь. — Экипаж Бюро уже ждёт.

— Как скажешь, Пастырь. — Он протянул ей руку, изображая галантность. — Позволь мне сопроводить тебя на этот чудесный вечер лжи и светских улыбок.

Илеара посмотрела на его ладонь. Потом на его лицо. Знакомое и чужое одновременно. И взяла его руку.

— Постарайся вести себя прилично, — сказала она сухо. — Я не хочу объяснять обществу, почему мой Источник смотрит на всех, как учёный на насекомых.

— Обещаю притворяться милым и подконтрольным своему Пастырю, — серьёзно кивнул Дехаар. — По крайней мере, до второго бокала шампанского.

— У тебя нет права пить на миссии.

— Тогда до первого, — невозмутимо поправился он.

Особняк герцога Эльстори встретил их тёплым золотистым светом, льющимся из высоких прямоугольных окон.

Илеара остановилась у подножия широкой лестницы, ведущей к главному входу. Мрамор, резные перила. Факелы в медных чашах были настоящими, с дрожащими языками живого пламени. Не магического. Герцог называл свои вкусы старомодными и определённо гордился этим.

Илеара хорошо помнила эту лестницу. Как поднималась по ней три года назад. Аурелин тогда сказал что-то язвительное про пристрастия герцога: мол, слишком много позолоты, слишком мало вкуса. А Илеара привычно и послушно засмеялась, хотя ей было совсем не смешно.

— Смелее, — тихо сказал Дехаар, останавливаясь рядом.

И подхватил её под локоть. Слегка сжал пальцы, и потекло ровное тепло. Он и так умеет?

Илеара моргнула. Потом выдохнула и рассеянно ответила:

— Просто вспомнила.

— Память, — ровно сказал он. — Она всегда обманчива. И всегда готова подсунуть тебе не то, что нужно.

Она кивнула. Кому, как не ему, хранящему в воспоминаниях сотни лет, знать о памяти всё?

Илеара шагнула вперёд.

Дехаар отпустил её руку и пошёл рядом, чуть позади, как и положено Источнику. Но его присутствие ощущалось так, будто он шёл впереди. Или повсюду сразу. Удивительно, как ему всегда удавалось захватывать пространство, не оставляя места ничему больше.

У входа их встретил высокий дворецкий, седой, с очень строгим, узким лицом. Он окинул их быстрым оценивающим взглядом и церемонно поклонился.

— Пастырь Вальмерон. Источник. Его светлость ждёт вас.

Дворецкий повёл их через роскошный вестибюль. Высокие потолки терялись в полумраке. Люстры разливали свет в тёмном полированном мраморе полов. Портреты предков Эльстори смотрели из золочёных рам с выражением благородного презрения к тем, кто пока ещё был жив. Очень старый род, ведущий свою линию со времён Ассарим.

И ещё запах. Полированное дерево и свечной воск. Дорогие, редкие, привезённые, наверное, из южных провинций цветы. И что-то ещё. Едва уловимое. Пыль? Старость? Или просто память о том, что этот дом пережил слишком много поколений?

Илеара всегда была чувствительна к запахам. Они могли будоражить, напоминать или тревожить. Этот слегка раздражал.

Гостиная была залита ярким светом.

Илеара остановилась на пороге, пропуская волну звуков, запахов, движений. Лёгкая изящная музыка, которую исполнял квартет в углу. Как раз такая, чтобы создать настроение, но не быть навязчивой. Смех и голоса — приглушённые, мягкие, «приличные». Шелест платьев и звон бокалов.

И, конечно, люди. Много людей. Как быстро она успела отвыкнуть от таких собраний. Это даже пугало. Насколько же быстро отвыкаешь от своей прежней жизни. И насколько приспосабливаешься к новой.

Аристократы Солл-Арана. Высшие Дома Илварина. Те, кто носил фамилии, записанные в Регистр ещё до Сопряжения. Те, кто считал себя солью земли и смотрел на остальных, как на тех, кому не посчастливилось знать времена до Купола. «А ваши предки жили вместе с Ассарим? Зря, зря — это были чудесные времена».

Илеара знала почти всех. Узнавала лица и манеры. Истории и слухи, которые сопровождали их как шлейф духов.

Вон там госпожа Тревиан, с её вечной неловкой улыбкой. Рядом с ней лорд Кейрис, толстый, румяный, смеющийся над собственными шутками. Большой поклонник карточных игр и один из самых жёстких политиков. У окна — молодая пара, Дом Верены, кажется. Она одета в платье цвета морской волны. Того же оттенка шейный платок мужчины. Стараются не смотреть друг на друга, словно боятся столкнуться взглядами и выдать друг другу страшные тайны. Счастливые браки знати Илварина.

И все они смотрели на Илеару. Может быть, и нет, но она чувствовала взгляды. Скользящие, быстрые, прячущиеся за веерами, бокалами, улыбками. Отводимые быстрее, чем можно было успеть перехватить. Общество знает толк в наблюдении без риска быть обвинёнными в бесцеремонности.

«Это она. Вальмерон. Та, что была замужем за Аурелином. Такая странная смерть. Или… Смотри, она с Источником. Значит, она теперь Пастырь. Какое удивительное самообладание или чёрствость — принять Источник в теле покойного мужа».

Илеара не слышала этих слов, но чувствовала их. Будто впивающиеся под кожу портновские булавки, они не могли серьёзно ранить, но раздражали и вызывали желание немедленно избавиться от них.

Она выдохнула. Подняла голову и шагнула в зал.

Дехаар плавно двигался рядом, уже позабыв о правиле одного шага позади. Илеара заметила краем глаза его лёгкую улыбку и тёплый взгляд. И стало немного легче дышать. Он тоже чувствует Узел. Они действительно связаны. Когда есть кто-то, в кого летит не меньше булавок, уже становится проще.

Разговоры ненадолго затихли. Потом возобновились, но тише, настороженнее.

— Они боятся. Это просто страх, Илеара. И нет, пока не тебя они боятся. Меня, — Дехаар усмехнулся. — Они видят во мне План, который зашёл к ним в гости. А План — это страшно. Даже если он красиво упакован.

Илеара хотела ответить, но не успела.

— Илеара!

Голос был знакомый, удивлённый и слегка взволнованный.

Она обернулась.

Герцог Эльстори шёл к ним через зал. Высокий, изящный, с почти не тронутыми сединой волосами, зачёсанными назад и с улыбкой, которая когда-то казалась милой. Теперь же она выглядела излишне дружелюбной.

Он был одет, как всегда, безупречно: тёмно-синий элегантный сюртук, белоснежная рубашка, галстук с булавкой, украшенной сапфиром идеальной глубокой синевы.

Он остановился перед ними. Улыбнулся шире. А потом улыбка померкла.

— Пресвятой Купол. Я думал… я слышал… — он осёкся. Взгляд скользнул на Дехаара. — Но слышать — одно, а вот видеть. Вы теперь Пастырь? Мне сказали, что будет Бюро, но я не ожидал увидеть вас.

Илеара кивнула.

— Да, герцог. Бюро направило нас для плановой проверки вашей коллекции.

Её голос был ровным и холодным. Таким, каким должен быть голос сотрудника Бюро. Ну, по её мнению — должен.

Герцог моргнул. Посмотрел на бокал в своей руке, будто только что заметил, что держит его.

— Проверки. Конечно, — он сделал глоток вина. — Бюро всегда так предусмотрительно. Но Илеара Вальмерон в моей гостиной в качестве Пастыря…

— Вы повторяетесь. Я не выбирала миссию, — сухо ответила Илеара.

— Разумеется. А это ваш Источник? Хотя вопрос звучит глупо. Прошу прощения, я попросту растерян.

Герцог помолчал. Потом протянул руку.

— Герцог Бартох Эльстори. Рад знакомству.

Дехаар посмотрел на протянутую руку. Потом на герцога.

— Дехаар, — сказал он. — Но не стоит касаться инкарна без нужды.

Голос был ровным и бесцветным, но Илеара уловила едва заметную насмешку. Она уже научилась замечать эти тоненькие трещины, выдающие презрение инкарна к окружающим.

Герцог опустил руку. Улыбнулся теперь уже натянуто.

— Ну что ж. Раз уж вы здесь… — он обвёл рукой зал. — Присоединяйтесь к приёму. Выпейте. Поговорите. А потом покажу вам коллекцию. Договорились?

Он изящно поклонился и отошёл, растворяясь в толпе гостей. Как-то очень суетливо и поспешно.

Илеара выдохнула. Только теперь она заметила, что сильно сжимала кулаки, а перчатки слегка повлажнели.

— Он напуган, — тихо сказал Дехаар. — И сильно.

— Откуда ты знаешь?

— Запах. Пот. Адреналин. Учащённое сердцебиение. Ваши тела выдают слишком много.

Следующие полчаса тянулись, как смола.

Илеара стояла у стены, держа бокал с шампанским, которое не собиралась пить. Дехаар стоял рядом — молчаливый и неподвижный, как статуя. Но его оценивающий взгляд скользил по залу с хищным вниманием. И ей подумалось, что вот сейчас, в этот самый момент инкарн ищет следы колебаний, вызванных Планом. Как зверь вынюхивает свою жертву. Не видя её, но зная, что она должна быть рядом.

Гости подходили. Кланялись. Говорили что-то вежливое, пустое.

«Как поживаете, Пастырь Вальмерон? Давно не виделись. Как ваш Источник? Он говорит»?

Илеара отвечала. Коротко. Прикрывая дежурной улыбкой раздражение и напряжение.

«Спасибо. Всё хорошо. Да, он говорит. Иногда».

Некоторые смотрели на Дехаара с болезненным любопытством. Некоторые — с опаской. Некоторые вообще не смотрели, их взгляды старательно скользили мимо. Илеара чувствовала, как напряжение копится в плечах, в шее, в челюстях.

«Я ненавижу это. Ненавижу эти улыбки. Эти взгляды. Эту игру».

— Тебе плохо? — почти равнодушно спросил Дехаар.

— Нет.

— Ты лжёшь.

Илеара повернула голову. Посмотрела на него.

— Я справлюсь.

— Знаю, — кивнул он и терпеливо пояснил: — Илеара, мой вопрос не связан с беспокойством о тебе. Тебе плохо от чего? От твоих переживаний или ты чуешь что-то странное?

Она не сдержала смешка. Ну да, какое беспокойство? Прямота Дехаара — отдельный вид удовольствия от взаимодействия с ним.

— А ты? Ты чуешь?

— С того самого мига, как мы вошли в дом, — Дехаар понизил голос, отчего это прозвучало слишком… зловеще. — Прислушайся к себе. Попробуй стряхнуть ваши человеческие эмоции. Просто загляни чуть глубже.

Она не ответила.

— Илеара! Пожалуйста, коснись меня. Будет проще.

Вежливая форма, а в содержании пряталось давление. Почти приказ. Она прикрыла глаза и положила руку на его предплечье.

И что-то поменялось. Звуки музыки стали глуше, свет — тусклее. А воздух… Воздух словно загустел, слегка задрожал. И было непонятно, как вообще им можно дышать. Он тёк в горло точно патока. Липкий…

— Чуешь, — удовлетворённо сказал Дехаар и убрал руку. — Рядом точно есть активный артефакт, а вот насколько он зацепил кого-то из людей…

Илеара вздохнула глубоко. Потом ещё раз. Теперь она злилась на себя. Дехаар снова прав — это работа. Не время предаваться ностальгии и раздражаться на людей. Время помогать этим самым людям. Какая ирония — инкарн проявил гораздо больше «заботы» о них, чем Илеара Вальмерон. Пастырь.

Наконец герцог вернулся.

— Простите за ожидание, — сказал он, подходя. — Гости, знаете ли. Все хотят поговорить, — он покачал головой, словно удивляясь. — Но я обещал показать вам коллекцию. Готовы?

Илеара кивнула.

— Прекрасно, — герцог повернулся к гостям. Повысил голос: — Дорогие друзья! Я ненадолго отлучусь. Но вы продолжайте. Веселитесь. Пейте. Сегодня особенный вечер. Особенный.

Илеара вздрогнула. Что-то не так.

Зал, куда привёл их Эльстори, был похож на святилище. Небольшой — средних размеров, но всё здесь было подчинено одной цели: показать артефакты во всей их красоте. И дать им достойное хранилище на грани поклонения. Это был храм — такое ощущение возникло у Илеары с порога.

Стены обиты тёмно-бордовым бархатом, поглощающим звук. Пол выложен чёрным камнем с вкраплениями чего-то едва заметно мерцающего — возможно, мозаика. Или магические включения. Если так, то Эльстори богаче, чем даже о нём думают.

В центре стоял массивный стол из полированного дерева, на котором разложены инструменты для осмотра. Стопка книг, по виду очень старых. Этот стол сам по себе был экспонатом. Алтарём храма коллекционирования.

Но главное — витрины. Они стояли вдоль стен и островками в центре зала. Разных размеров, разных форм. Все защищённые слабым мерцанием охранных глифов, едва различимых в воздухе.

И опять Илеара поразилась расточительству герцога, который мог позволить себе магическую поддержку на постоянной основе. Мало кто в Солл-Аране может похвалиться подобным. И по причине затрат и потому, что на поддержку такого уровня нужно спецразрешение Бюро. Эта мысль показалась ей важной, но Илеара пока отложила её.

Эльстори провёл рукой в воздухе, и помещение наполнилось светом. Мягким, идущим и изнутри витрин, и снаружи — из-под потолочного фриза.

И тогда Илеара увидела.

Артефакты Ассарим лежали на подставках из чёрного дерева или бархатных подушках. Каждый — поданный светом и положением в самом выгодном ракурсе. Металлические пластины с глифами, которые при взгляде на них казались то вогнутыми, то выпуклыми. Сосуды из полупрозрачного камня, внутри которых плавало нечто похожее на застывший дым. Маски с пустыми глазницами, развёрнутые так, будто смотрели на входящих. Фигурки существ, которых никто не видел живыми — крылатых, многоруких, изогнутых в невозможных позах. Книги или то, что когда-то было книгами. Их страницы светились слабым серебром и вовсе не выглядели ветхими.

— Я разместил их по периодам, — объяснял герцог, обходя витрины с видом гордого родителя, рассказывающего про успехи своих отпрысков. — Ранняя эпоха, век цветения, время упадка. Некоторые предметы ещё не атрибутированы. Но я работаю над этим. Годами.

Илеара чувствовала — что-то здесь не так. Воздух был слишком густым. Слишком насыщенным. Словно все эти предметы, собранные в одном месте, начинали… дышать? Резонировать? Лёгкое покалывание на коже, давление в висках — знакомое, но более интенсивное, чем обычно в присутствии артефактов, которые так или иначе были в каждом знатном доме Илварина.

Дехаар остановился у витрины с оружием. Долго смотрел на клинок с рукоятью, обвитой чем-то похожим на высохшие лозы. Или жилы.

— Вы чувствуете их, герцог? — тихо спросил он.

— Что — чувствую?

— Артефакты. Вы чувствуете, что они… живые? До сих пор живые.

Эльстори замер. Потом медленно улыбнулся.

— Конечно, чувствую, Источник. Именно поэтому я их и собираю. В них ещё теплится жизнь тех, кто ушёл. Их нет, а это осталось. Вы знали, что Ассарим создавали такие предметы на Круге Души?

— Я? — приподнял бровь Дехаар. — Знал?

Герцог смущённо всплеснул руками. И выглядел сейчас действительно огорчённым и смущённым.

— Конечно-конечно. Кому, как не вам…

— Милорд герцог, — резко перебила его Илеара. — А откуда вы знаете, что: «кому, как не Дехаару»?

— Простите?

— Вы сказали, что не ожидали увидеть именно нас. Но ваш дворецкий не был удивлён и приветствовал нас, как сотрудников Бюро. И теперь… Откуда вам знать, какой уровень у моего Источника? Вы знали. Вас предупредили.

Герцог некоторое время смотрел на неё, потом рассмеялся.

— Каюсь, каюсь. Предупредили. Но я не хотел смущать вас, Илеара. Вам, должно быть, и так нелегко привыкать к новой роли.

— Это не роль, — сухо бросила Илеара, а Дехаар глянул на неё вроде бы с одобрением.

А потом отошёл к одной из дальних витрин. Илеара проследила за ним и почувствовала, как заметно поменялась его поза, когда он склонился над стеклом. Инкарн замер, как гончая, вдруг учуявшая кровяной след. Нервно, напряжённо. Он даже принюхивался вполне заметно.

— Почему здесь пусто? — жёстко спросил Дехаар. — Где оно? То, что здесь было? Надо полагать, это новый артефакт?

— Ну что вы, — необычно весело ответил Эльстори. — Новый — в витрине справа от вас. Вы же его пришли проверять? Проверяйте. А здесь просто пустяковая вещица. Была. Я её подарил.

И было в его словах что-то неуловимо странное. Скользкое. Так бывает, когда в кладовой вдруг почуется слабый запах плесени. А ты не знаешь, от чего он исходит. Принюхиваешься, кружишь на месте, но понять не можешь.

— Кому подарили? — осторожно спросила Илеара.

— Всем, — с безмятежной улыбкой ответил Эльстори.

Миг, и Дехаар оказался рядом с ними. Навис над герцогом, рука потянулась к его шее.

— Дехаар! — крикнула Илеара.

Инкарн обернулся. Его глаза пылали, губы кривились.

— Этот шур’хаэсс…

Звук был не словом — удар по воздуху. Стекло ближайшей витрины едва ощутимо дрогнуло, на нём побежали тонкие линии, словно от сильного жара.

Илеара поняла: инкарн сказал это не людям.

Сказал в пространство, в саму ткань Перехода.

И та отозвалась — вибрацией, волной холода, короткой вспышкой в глубине зрачков инкарна.

— Он принёс артефакт в зал, — выдохнул Дехаар. — А нас увёл сюда. Что тут было? Один из преобразователей? Отвечай!

— Нам надо туда, — сказала Илеара растерянно. — Остальное потом.

— Не получится! — рявкнул инкарн. — Ты не чуешь?

Вместо ответа Илеара потянула ручку двери. Она не поддалась.

А Эльстори, глядя на неё с мягкой улыбкой на лице, отступал мелкими шагами от инкарна. Пока не оказался у стены. Которая будто бы дрогнула. Прогнулась, теряя привычную твёрдость линий.

Илеара встала неподвижно. Прислушалась — не к тому, что было снаружи — к себе. А там было…

— Сопряжение, Дехаар, — сказала она. — Оставь Эльстори и подойди.

Инкарн тряхнул головой, но послушно исполнил распоряжение. Илеара впечатала ладонь в его грудь, и рука сразу вспыхнула жаром. И стало заметно лёгкое свечение, дымка золотистого света. Магия не текла, она рвалась. Из груди Дехаара — не как из источника, а как из разъятой раны.

Воздух вокруг дрогнул, и на мгновение показалось, что сама комната вытянулась, исказилась.

Илеара повернулась к двери, положила на неё объятую жаром руку. И всю эту влитую инкарном мощь бросила в глубину толстого деревянного полотна, буквально ощутив каждое волокно, каждую малую трещинку. Ощутила и увидела, как энергия Плана выжигает дерево.

Дверь не просто открылась. Она разлетелась в коридор — обломками, щепой, мелкими осколками полированных панелей.

А потом — тишина. Только серый коридор и ощущение, что воздух там тяжелее, чем должен быть.

Илеара шагнула вперёд, и мир — так показалось — начал медленно смещаться вслед за ней.

Золотая, пронизанная светом вода, которая медленно поднимается снизу от босых ног до коленей — знакомое, полузабытое ощущение. Давно не испытываемое. С детства? Или позже — кто знает? Или… раньше?

Илеара открыла глаза — там, в этом золотом сне — и увидела свет.

Не дневной и явно не от напитанных магией ламп. Такой, которого не может быть в реальном мире: живой, текучий, с переливами и искорками, словно в воздух выдохнули золотую пыль.

Янтарные нити висели в воздухе, переплетаясь над её головой. Их было столько, что невозможно было понять, где кончается одна и начинается другая.

Они были похожи на струны, натянутые прямо сквозь ярко-синее небо. Купол? Но Купол никогда не был так красив и ярок.

И ветер, свежий, ласковый ветер играл на этих струнах. Мелодия была настолько щемящей, что защипало в глазах от неожиданно подступивших слёз.

Она стояла на ровной белой плите, которую пересекали тонкие резные линии. Шасмарри — ритуальные глифы-узоры и письмена Ассарим.

И эти глифы тоже оказались живыми. Они росли, как ветви дерева, вытягиваясь прямо у неё под ногами, словно приветствуя каждый шаг Илеары.

И не город перед глазами — живая структура, где каждая тень, каждый звук, каждый узор создавался сотнями тихих голосов. Здесь пело всё: камни мостовой, лёгкие мосты, изящно изгибающие спины над каналами, вода в этих каналах. Угадывались знакомые черты города — Солл-Аран времён Ассарим. Почти такой же, как на картинках в учебниках, только во много раз прекраснее.

И люди народа Ассарим. Живые. Настоящие. В их глазах плясали золотые огни, их лица были спокойны.

Тем самым спокойствием, когда ты принимаешь свою судьбу. Без сомнений, без сожалений, без страха. Со светлым осознанием абсолютности своего решения.

Они готовы.

Илеара увидела себя со стороны: маленькая, в белой тунике, босая. Она шла меж этих фигур, и никто её не замечал. Как будто она не была частью этой жизни, но при этом чувствовала каждого из этих людей. И их готовность.

А потом свет начал меркнуть. Не сразу, как будто мир не закрыл глаза, а только прищурился.

Глаза в небо. Купол. Похожий и непохожий на тот, что привычен каждому илваринцу с рождения. Защита и проклятие. Спасение и клетка.

Ассарим замерли на месте. Тянули руки к небу. Световые нити, исходящие из их тел, сливались в причудливые сплетения и вытягивались вверх, создавая гигантский каркас, смутно похожий на колокол. Вот-вот ударит и тогда…

Это было бесконечно прекрасно. И страшно.

Потому что Илеара вдруг поняла, что эта красота — единый голос боли, ставший щитом. Каждая нить была душой. Каждый свет — жертва. Каждая вибрация — сдавленное рыдание того, кто видит свою гибель, но не отступит.

Она увидела, как светлые фигуры Ассарим будто гаснут по одной. Ровно, спокойно, как огоньки свечей, накрываемые медным колпачком. И эта размеренность была ужасающей.

И где-то в глубине родившейся золотой структуры кто-то взвыл. Не человек. Не Ассарим.

Звук был низким и рваным. Обречённым и яростным. Голос, который тонет в чужом мире, растворяется в нём. И отчаянно пытается остановить это.

Илеара почувствовала, как её сердце сжалось. Она вспомнила этот звук.

Она слышала его в детстве. В тех снах, от которых просыпалась в слезах. Ей было всегда так жаль того, кто в бессильной ярости воет, теряя всё — свой мир, близких, себя. И понимает, что спасения не будет.

Она шагнула назад, и в этот момент на её плечо легла горячая рука.

Она обернулась. Высокая тёмная фигура. Собранная не из света, а из тени, чуждой этому миру тени. У неё не было лица, только слабый подсвеченный контур. Но голос… Голос был знаком.

— Маленькая. Не туда. Ещё рано.

Илеара — та, маленькая — улыбнулась. Узнала. В детстве она называла его так: Друг.

Он показывал ей цветные сны-истории. Яркие и радостные, полные чудесных вещей. Учился говорить с ней. Шептал слова, которые она забывала по утрам. Рассказывал о людях, о звуках, о линиях света, которые стали голосами. О том, что мир может треснуть, если не держать его в ладонях или если сжать ладони слишком сильно.

Она не понимала. Слова шелестели тонким песком, сметаемым ветром с камней.

— Грядёт Сопряжение. Ассарим уйдут. Ашшери останется. Запомни. Только запомни. Ашшери… Саар’вен… Лаайна.

Возрождающая. След. Запомни.

Илеара произнесла это вслух.

И мир взорвался ослепительным светом.

Вопросы, на которые так хочется получить ответы. И страх получить их. Потому что уже слишком много ответов заползли под кожу и теперь зудят там. От противного желания расчесаться в кровь до настоящей боли, выжигающей нервы.

— Дорогая моя, — с сочувствием в голосе сказала Аврисса Сенн, когда увидела Илеару на пороге своей комнаты. — Проходи. Я надеялась, что ты заглянешь ко мне.

Это было не принято — ходить в гости к наставникам, но кому сейчас есть дело до регламентов?

Бюро — организм, который, даже не понимая природы угрозы, способен превосходно её чуять. Для того оно и было создано. От Узлов до младших клерков — чуяли. Илеара была в этом уверена.

Покои Пастыря Сенн представляли собой несколько объединённых комнат — небольших, но удивительно уютных и по-домашнему обжитых.

— Мне говорили, что Пастырь может жить у себя дома, — Илеара огляделась. — Или наставникам это возбраняется?

— Отчего же? — усмехнулась Аврисса, затягивая плотнее пояс роскошного шёлкового халата. — Это выбор Пастыря. Я… Скажем так, я не хочу возвращаться в свой прежний дом. Но разве ты хотела говорить обо мне? Судя по твоему виду, вряд ли ты пришла отпраздновать со мной своё повышение. Так что располагайся как тебе удобно и говори, когда захочешь говорить.

Из-за ближайшей двери высунулась растрёпанная голова Таарина. Инкарн бросил на Илеару короткий и острый взгляд и вышел из-за двери весь. Было похоже, что он только вылез из постели. На его груди, видной в вырезе рубашки, пламенели две свежие царапины.

Илеара смутилась вдруг и подумала, что затея пойти именно сюда была дурной.

— Я помешала вам…

— Оставь, — Аврисса махнула рукой. — Ничего такого, что стоит переживаний.

Таарин при этом скорчил недвусмысленную обиженную гримасу.

— Мне оставить вас? — с любезной улыбкой спросил он.

— Если можно, останьтесь, — ответила Илеара и вдруг неожиданно для себя натянуто рассмеялась. — Я не знаю, о чём я буду говорить, но мне кажется, что я хочу говорить с вами обоими.

Авриссу это явно не удивило. Она кивнула и жестом пригласила сесть в кресла около низкого кофейного столика.

Маленькая гостиная, полная тёплого света. Камин. Плотные портьеры на окнах. И дверь в спальню, где Узел Сенн проводил ночи. И вряд ли в этой спальне стоят две отдельные узкие койки.

Илеара вздрогнула, почувствовав, что щекам стало жарко. А потом ещё жарче, когда она заметила внимательный и очень понимающий взгляд Таарина. Ну да, Дехаар говорил, что сущность этого инкарна — соблазн. Должно быть, он чует… интерес к интимности Узлов? Недавно обнаруженное желание стать чуть ближе к Дехаару?

Что-то чует, в общем. Или впору поверить, что инкарны читают мысли.

Молчание затягивалось. Илеара не знала, зачем пришла, что хотела сказать или о чём спросить. Просто надо было куда-то пойти после архива. И не в город, не в суету улиц. Чтобы не видеть и не думать о том, что этот город, эти люди обречены. Не к Дехаару с его попытками проскользнуть через сети своей же лжи и дать ту правду, которую он желает дать.

А остаться один на один с собой было страшнее всего. Нужно было что-то… Лёгкое, приземлённое, мягкое. Чужая гостиная, чужие запахи, слова — удивительная взвесь ощущения прерванной в моменте обыденной жизни.

Красивое ухоженное лицо Авриссы Сенн, белокурые локоны её инкарна. Их пальцы, сплетающиеся рассеянно, непроизвольно. Привычно.

Такое бесконечно далёкое от края катастрофы. Да, это только иллюзия, но именно она и нужна сейчас. Пусть будет иллюзия, пусть будет тепло. Даже если ты не имеешь на него права, просто зашла ненадолго прикоснуться, почувствовать, что жизнь всё ещё есть. И что она стоит борьбы.

Аврисса поставила перед Илеарой чашку с пахнущим мятой чаем.

— Когда я стала Пастырем, я не могла смотреть Таарину в глаза месяца три, представляешь? — с лёгкой улыбкой сказала она.

— Почему?

— Мне казалось, что он слишком красив. И слишком юн.

Илеара покачала головой и нахмурилась.

— Я не понимаю. Тебе было неловко от… влечения?

Аврисса чуть откинула голову и тихо рассмеялась.

— О нет, дорогая. От злости и зависти.

— Зависти?

— Конечно. Представь себе — ослепительно красивый юноша, который благодаря магии Плана таким и останется навсегда. Тогда как я, великолепная госпожа Сенн, Пастырь, буду стареть и замечать, как восхищённые взгляды тянутся уже не вслед за мной, а только за моим спутником. Я была готова убить его за это.

Таарин усмехнулся, взял руку Авриссы и коснулся губами запястья. Без слов, но он всё сказал. Потому что ответное тепло в глазах Пастыря не было родом из мира протоколов, инструкций и вынужденных союзов. Слова этим двоим не нужны были уже давно.

— Вы поэтому продлили Контракт добровольно? — резче, чем хотелось, спросила Илеара. — Или были иные причины?

Аврисса вскинула тонкие брови.

— Поэтому?

— Потому что хотели остаться вместе?

— Это было моё решение, Пастырь Вальмерон, — сказал Таарин. — Я подал прошение в Бюро. Аврисса согласилась. Не сразу.

Он улыбнулся. Тонко и нежно. Как улыбаются люди, достающие из хранилища памяти самые ценные воспоминания.

— Вы хотите спросить: могут ли инкарны любить? — помолчав, продолжил он. — И стесняетесь спросить. Да, многие сочли бы этот вопрос неуместным сейчас. Надо спасать мир, так, госпожа Пастырь? Но для инкарна моего типа вопросы о любви всегда уместны. Так что вы зашли с ними в правильную дверь.

Теперь он слегка играл. Кокетничал, улыбался. Но смотрел мимо Илеары. Только на Авриссу. И так он будет смотреть всегда. Ответ был и не нужен.

— Мы меняемся, Илеара — я могу вас так называть? Меняемся, когда получаем тело. И знаете, я скажу вам правду. Никто не знает, как именно это происходит. Что сплетается с разумом инкарна, что с его чувствами, а что с душой. Мы не говорим о любви. Но и о зависимости Узла не говорим тоже. Я просто знаю: меня нет без неё. И не будет, если она уйдёт.

Илеара молчала. Ей показалось вдруг, что в комнате стало слишком мало воздуха. Или это сердце забилось слишком часто, а слова встали в горле. Никому не нужные слова, никому не нужные вопросы.

Ответ был дан. Не тот, который можно подшить в папку с отчётами. Но тот, что ложится на дно души и остаётся там.

— Спасибо, — тихо сказала она, поднимаясь. — Спасибо, что… позволили увидеть.

Аврисса не стала удерживать. Только кивнула, и её пальцы снова, будто сами собой, нашли ладонь Таарина.

Илеара вышла в коридор.

Здесь было прохладно и пусто. Бюро спало или делало вид, что спит. Или предусмотрительно затаилось. Смешные и странные мысли, чтобы разогнать пронзительную, навалившуюся разом тишину. Но в тишине звенел ещё отзвук голоса Таарина: «Меня нет без неё».

В любом сражении больше шансов победить у того, кому есть за что сражаться. У Авриссы и Таарина — есть. Нет, никто не кладёт на весы судьбу мира и судьбы двух… людей? Никто не сравнивает. Но мир абстрактен, а каждому нужно что-то, за что можно держаться. Кусочек своего — в огромном чужом. За что не просто надо, а хочется сражаться. Или погибать.

И если погибать совсем скоро, то можно ли позволить себе немного пожить сейчас?

Транзитные лифты в Низины располагались в северном крыле Бюро — за двойным постом охраны и тяжёлыми дверями с охранным глифом. Двери открылись по жетону Устраха, выплюнув наружу запах машинного масла и раскисшей земли. Запах глубины.

Раньше Илеара о Низинах почти не задумывалась. В Аэрархе о нижнем уровне города говорили так, как говорят о затяжной и заразной болезни дальнего родственника: с приличествующим сочувствием и тайным намерением не навещать.

Кабина оказалась грузовой — голый металл, решётчатый пол, поручни, захватанные до черноты руками рабочих. На четверых и опер-команду из шестерых, набившихся следом, места хватало впритык. Кто-то из оперативников больно упёрся Илеаре локтем в бок.

Дехаар стоял вплотную — его плечо касалось её плеча. Жар его тела чуялся даже через ткань мундира. Илеара поймала себя на том, что ей хочется податься навстречу этому жару. Устыдилась и одёрнула себя.

Устрах нажал рычаг. Кабина дёрнулась и пошла вниз, и запах железа и плесени стал ощутимее. Потянуло холодом.

Спуск длился долго. Свет мигнул несколько раз, погас, снова вспыхнул, но уже тусклее. За решёткой пола мелькали грубые грани камня, ржавые бока труб и светящиеся линии магических направляющих.

Лашайя стояла у стены, закрыв глаза. Её губы чуть шевелились, будто инкарна молилась или плела заклинание. Кальдер рассеянно крутил в пальцах какой-то мелкий прибор, время от времени вспыхивающий цветными огоньками. Фэйр прислонился к поручню и смотрел в потолок с выражением человека, подсчитывающего в уме вычет из жалованья за гибель подотчётных Узлов.

Кабина остановилась с лязгом и скрежетом, от которого заныли зубы.

— Добро пожаловать, — сказал Устрах.

Створки разошлись.

Свет здесь был странным. Желтоватый густой, он словно оставлял маслянистые следы на поверхностях, на одежде и лицах. Он делал всё, к чему прикасался, нездоровым и неприятным на вид.

Низины не были подземельем, но и до неба здесь не дотянешься взглядом. Над головой нависало плотное брюхо Меркатии: бетонные перекрытия, связки труб, решётчатые платформы, сквозь которые изредка пробивался далёкий мутный свет — отголосок дня, прошедший через несколько ярусов и потерявший по дороге всё, кроме тусклого бурого отблеска. Фонари плановой подпитки горели неровно вдоль улиц, и в их дрожащем свете стены казались влажными, хотя наверняка были сухими и шершавыми — воздух резал горло сухостью, а на зубах поскрипывал наметённый с пустошей песок. Иссушающие ветры бесплодных земель, окружающих Солл-Аран, в Низины заходили свободно, как к себе домой.

Местами перекрытия расступались — неровные провалы, похожие на высохшие колодцы наоборот, уходящие вверх сквозь все ярусы. Там, в этом перевёрнутом дне световых шахт, угадывалось что-то, что могло быть небом. Или Куполом. Или просто другим оттенком бурого.

Зависит от точки зрения и настроения, вероятно.

И здесь жили. Это было очевидно и неоспоримо: из-за приоткрытых дверей тянуло варёной крупой и жареным луком, на верёвках между стойками сохло бельё — много, разноцветное, детское и взрослое вперемешку. Где-то наверху, на галерее второго яруса, двое мужчин, перегнувшись через перила, лениво и равнодушно наблюдали за опер-отрядом Бюро.

Илеара, конечно, знала официальную версию. Низины — рабочая зона: вахты на инженерных станциях, обслуживание нижних контуров Купола, ремонт коммуникаций. Сюда спускались на смену и поднимались обратно. Так написано в отчётах.

Отчёты врали.

Люди тут оставались. Кто-то не захотел подниматься обратно. Кто-то не смог: не хватило денег на жильё выше или документы оказались не в порядке. А кто-то прятался — от долгов, от закона, от прошлого. Низины не спрашивали. Низины принимали.

И обрастали жизнью, которую никто наверху не планировал. И почти не контролировал. Мастерские, втиснутые между вентиляционными шахтами. Лавки, торгующие всем — от еды до старых запчастей для контурных механизмов.

Школа. Илеара моргнула, увидев кривую вывеску над узкой дверью — настоящая школа. С расписанием занятий, прибитым к стене ржавыми гвоздиками.

Рядом с вывеской — стандартный глиф предупреждения Бюро. Багровый треугольник и мерцающий символ нестабильности. Зона риска. Прямо над входом в школу.

Никто, похоже, не обращал на него внимания, как не обращают внимания на трещину в стене, с которой живут десять лет. В этой привычке было слишком много ненормальности и смирения. Так не должно быть.

Дехаар шёл молча. Его лицо было скрыто привычной маской холодного спокойствия, и Илеара не могла определить, что он чувствует. Ни по лицу, ни по ощущению.

Печать зудела и чесалась сильнее, чем когда-либо, а фоновый гул Плана, обычно неразличимый, пробивался сквозь подошвы, поднимался по ногам мелкой вибрацией. Здесь План был ближе. Именно сюда — в основание Солл-Арана — инкарны сбросили почти все несущие Якоря для вторжения. И совершили свою первую ошибку. И теперь один из этих Якорей запел голосами Плана. Пока ещё едва слышно, но уже опасно. Что будет, когда эту песню подхватят остальные?

Илеара передёрнула плечами. Навязчивая, похожая на подвывание ветра, мелодия становилась отчётливее. Она жила не в ушах. В голове и словно бы даже в коже. Вряд ли Якорь — он далеко. Просто План бродит здесь по тесным и грязным улочкам и напевает свои незамысловатые песни…

— Не противься, — голос Лашайи показался Илеаре слишком громким, но когда она повернула голову, поняла, что инкарна совсем близко и почти шепчет ей в ухо. — В Низинах слышать — это благо.

— Почему?

— Глухие здесь долго не живут.

Инкарна пошла рядом, наверное недопустимо близко, если бы речь шла о прошлой жизни Илеары.

— Поясни.

Лашайя усмехнулась.

— Люди, живущие здесь, учатся слышать План, поэтому ему труднее застать их врасплох. А дети, родившиеся в Низинах, говорят, способны слышать его с рождения. Бюро даже как-то пыталось обучать таких детей как оперативников, но… Они не смогли жить наверху. А наставники не могли долго находиться рядом с детьми в Низинах. Забавно, да?

— Нет. Не забавно.

Илеара ускорила шаг. Слова инкарны неприятно царапнули. Но копаться и изучать, что именно — не хотелось. Позже.

Указатель направления к Четвёртому сектору едва держался на одном штыре, вбитом в простой деревянный столб. Рядом стояла наскоро собранная будка охраны. Пустая.

Устрах посмотрел на неё, пожал плечами и что-то пробурчал под нос.

— Идём дальше, — сказал он уже громко.

Якорь не просто пел. Он взывал — к крови Ассарим, к Куполу, к каждой нити, вплетённой в ткань между мирами.

И к Илеаре. Он узнал её сразу и торопился рассказать ей историю, как тот, кто слишком долго молчал. Илеара знала: каждый из Якорей хотел рассказать, но некому было слушать. Люди слышали лишь шум, Ассарим слушать не желали. Или не могли. А План сам кричал слишком громко.

Илеара шла вперёд. Смотрела в спины оперативников и слушала слова, что не были словами. Они входили в сознание осколками — цветом, болью, чужой памятью, которая отзывалась в ней, как своя.

Якорь не рассказывал. Он показывал.

Разрыв. Два мира. Два намерения. Удар, сопряжение, потеря. И потом — пустота. Те, кто были Ассарим, перестали быть. Стали нитями, вплетёнными в Купол, криком, растянутым в бесконечности.

А те, кто были инкарнами, не исчезли. Они остались энергией. Неукротимой, яростной и… беспомощной. Той, что питает теперь Купол.

Ни победителей. Ни побеждённых.

Якорь пел о напрасной жертве. О боли и о тщетности. О том, что это никогда не было равновесием — только отсрочкой приговора двум мирам.

И с каждым звуком Илеара чувствовала, как дрожат нити. Как натягивается Купол и как сама ткань мира начинает трескаться.

Резонанс. Вот что на самом деле опасно — когда система уничтожает сама себя изнутри.

Ржавые Сады находились недалеко от входа в четвёртый сектор. Когда-то здесь были контурные оранжереи. Илеара узнала их по учебным схемам, изученным накануне: ярусы вертикальных гидропонных башен, сплетённые сетью питающих труб, между которыми струились энергетические контуры. Низинам когда-то полагалось иметь свой сад — живой, дышащий, вырабатывающий кислород для людей, работающих в нижних ярусах Солл-Арана. Благая идея существовала недолго.

Теперь осталась лишь ржавчина.

Башни стояли накренившиеся, полые — калеки. Их стены густо покрывали коррозия и окислы причудливого цвета. Это превращало инженерные конструкции в подобие живых останков. Как диковинные, мёртвые давным-давно деревья, покрытые разноцветной плесенью.

Между башнями вилась сеть труб. Тоже проржавевших до дыр. Воздух пах железом. Карантинные глифы на остатках ограждения давали слабое лиловое свечение, и оно гасло за первыми же рядами труб. Здесь царили вечные сумерки. Лишь изредка от места, где пел Якорь, волнами рассыпались алые тревожные всполохи.

Странно, но его голос будто бы стал тише.

— Он перестаёт? — спросила Илеара у Дехаара.

Инкарн мотнул головой.

— Нет. Не думаю.

— Копит силы, — процедил сквозь зубы Устрах. — Видал уже такое. Дренн, помнишь запевший Якорь в Меркатии?

Седеющий пожилой оперативник брезгливо скривил губы.

— Под мостом Кающихся? Такое забудешь. Тогда вот тоже — Якорь пел-пел, да и смолк на день. А потом рвануло Планом так, что два квартала, — он махнул рукой. — Два квартала что бумага в огне — выгорели за минуты.

— Максимальная готовность, — скомандовал Устрах. — Узел Вальмерон, держитесь позади. Узел Восс — в авангард со мной, опер-отряд — рассредоточиться для контроля периметра.

Для чего? Илеара огляделась. Ведущий думает, что кто-то осмелится напасть на боевую группу Бюро?

Спрашивать не стала. Потом и вовсе позабыла, приглядевшись к странным следам под ногами.

На земле, в застывших лужах непонятной субстанции, отчётливо угадывались контуры тел. Словно здесь лежали люди, а потом куда-то исчезли. Не встали и ушли — следов ног не было — просто исчезли. Или их забрали…

Дальше начиналась открытая зона: что-то вроде площади или пересечения галерей. Пол здесь был выложен плитами, когда-то ровными. Теперь плиты вздыбились, разошлись, и в трещинах между ними росло то, что Илеара приняла за траву. Но это оказалась не трава. Тонкие металлические волоски, серо-рыжие, чуть подрагивающие, словно под ветерком. Которого не было. Под ногами хрустело. Илеара старалась не смотреть, что именно.

Дехаар шёл рядом. Его лицо в участившихся багровых всполохах казалось почти зловещим — резче скулы, глубже тени под глазами, жёстче линия рта. Сейчас, как никогда, под маской человека был заметен инкарн.

— На тебя действует План? — осторожно спросила Илеара. — Я чувствую…

— План? — Дехаар прохладно усмехнулся. — Я сам План. Я просто зол.

— Почему?

— Сады, — буркнул он, как будто это что-то объясняло.

Илеара не стала настаивать, однако через минуту инкарн заговорил сам.

— Они же были Садами когда-то, понимаешь? Были деревья, были гидропоны, питающие почву водой. Деревья помогали Низинам дышать.

— Ну да, — неуверенно согласилась Илеара. — Но прорывы Плана…

— Нет, — снова перебил её Дехаар. — Сады стали Ржавыми Садами задолго до прорывов. Люди позволили этому случиться. Ассарим считали Низины опорой Солл-Арана. А не сливной ямой, какой сделали этот район люди.

Он действительно злился. А ещё был в его голосе отголосок боли. Или вины. Илеаре хотелось верить, что вины.

— Ну надо же, — вдруг вмешался Фэйр. — Какое трогательное осуждение слышу я в твоих словах, инкарн. Наверное, мне стоит спросить — откуда тебе известны такие нюансы. Но тут же вспоминаю, что ты высосал память Ассарим, как паук муху. Когда твой вид пытался захватить этот мир и расшиб себе лоб. Помнишь?

Яд в его голосе слегка растерял концентрацию. Вероятно, куратор тоже был зол. И напуган.

Страх — то, что Илеара уже научилась узнавать по малейшему отзвуку. Сейчас же страх пел хором в этой группе. Возможно даже, именно он заглушал песню Якоря.

Дехаар Фэйра ответом не удостоил.

Идущие впереди остановились. Илеара шагнула было поближе к ним, но Фэйр резко рванул её за рукав и прошипел:

— Вам что-то было неясно из слов Устраха? Ждите команды.

Особняк Вальмерон встретил её осторожной мягкой тишиной. Ничего не изменилось. Вроде бы.

Те же высокие окна в два человеческих роста. Те же тяжёлые портьеры цвета старого золота. Те же светильники из полупрозрачного стекла, внутри которых медленно кружились питаемые магией крошечные светящиеся сферы. Илеара очень любила эти лампы. На стенах — портреты Вальмеронов. Суровые мужчины, все красивы — в этом роду мужская красота не терялась в поколениях. Изысканные и утончённые женщины. Люди, считавшие, что их история началась раньше самого Купола. Люди, считающие мир и своё положение вечным.

Когда-то Илеара тоже так думала.

Она медленно провела ладонью по перилам лестницы. Полированное дерево было гладким и прохладным. Здесь всё ещё работали приходящие слуги. Всё ещё стирали пыль. Всё ещё поддерживали порядок.

Словно хозяева просто уехали ненадолго. Как уезжали нередко на берега Хрустального моря. Смотреть вечерами, как разбивается закатное солнце о прозрачные гребни его волн. Словно не было убийства и суда. Не было камеры смертников. Не было Контракта. И уж конечно, не было Дехаара в теле Аурелина.

Странное чувство.

Раньше Илеара отдала бы многое, чтобы снова оказаться здесь. Вернуть этот дом и с ним — свою жизнь. Теперь же ей казалось, что она зашла в чужие воспоминания. Красивые, очень дорогие, волнующие. И совершенно ей не принадлежащие.

Где-то наверху находилась её спальня с огромной гардеробной и маленькой гостиной. Её — но общая на самом деле. Аурелин всегда настаивал, чтобы они спали вместе. Вторая спальня была только его — для работы, для уединения. И для женщин, которых он приводил туда достаточно часто, чтобы Илеара перестала задавать вопросы.

Ещё пара воспоминаний, способных вызвать боль, но и они утонули в безразличии. Чужие. Как и дом, как и вся память до Контракта.

Илеара стояла посреди центрального холла и вдруг поняла, что не знает, куда ей хочется пойти в первую очередь. Скорее всего — назад, на яркие и беспечные улицы Аэрарха и дальше, в общежитие Бюро.

Дом наконец вернулся к ней. А она — нет.

— Я займу одну из спален в гостевом крыле, — Илеара повернула голову к стоящему чуть позади инкарну. — Ты можешь выбрать любую свободную.

Он едва заметно улыбнулся — кривовато так — но согласно кивнул без лишних слов. И хвала ему за это. Что не стал обсуждать ни выбор, ни ситуацию.

Ей придётся зайти в свою спальню хотя бы раз. И если вещи Илеара уже решила купить новые, то увидеть место, где прошла граница жизни, ей хотелось. Было страшно, неприятно, но — хотелось.

Завтра.

Илеара потёрла виски, потом рассмеялась, и собственный смех показался вдруг похожим на карканье — сухой, жёсткий и совсем неуместный здесь.

— Я, видишь ли, даже не знаю, когда приходят теперь слуги, и, наверное, надо идти на кухню? Искать какую-то еду? Ты не поверишь, но я заходила на кухню, пока здесь жила, всего два раза. И теперь боюсь заблудиться…

Смех душил её, смех царапал горло и становился кашлем. Но не унимался.

Пока рука Дехаара вдруг не легла ей на затылок, направила и с силой прижала к груди. Вдавила лицом в жёсткую ткань мундира, не заботясь ни о приличиях, ни о допустимости подобного жеста. Какое неуважение к Пастырю первой категории. Илеара фыркала в мундир, а инкарн прижимал её голову теснее. Молчал.

И лишь когда смех стал слезами, он ослабил давление и просто начал гладить её по голове, путаясь пальцами в волосах. В этом не было страсти, в этом не было жалости. Спокойная уверенная помощь. Илеара не отстранялась. Упёрлась лбом в его плечо и позволила себе стоять, всхлипывать и слизывать затекающие на губы слёзы. О чём плакала? О себе ли, вернувшей жизнь, в которой уже не нуждалась? Или о себе, способной плакать на плече древнего существа из иного мира? Или о суровом воине Устрахе, закрывшем собой прореху в реальности. Стежок на ткани мироздания, оставшийся навечно между мирами.

О чём жалела? О себе прежней или о том, что, может быть, прежней Илеары никогда и не существовало. Ашшери. Не Илеара Вальмерон. Не Пастырь. Тогда кто?

— Прости, — прошептала она в плечо Дехаара, когда поток неожиданных слёз иссяк. — Кажется, твой мундир промок.

И почувствовала, как расслабилось тело инкарна, как едва заметно он выдохнул.

— Ничего, — нарочито любезно отозвался он. — Главное, вспомни, как вызывают прачку. Просушить несложно, но ты ещё вытирала об него нос.

— Фу, — сказала Илеара.

— Фу, — согласился Дехаар, отстранил её и поцеловал в этот самый нос.

Красный и распухший, наверняка.

— Пойду искать себе комнату, — сказал инкарн и действительно тут же ушёл.

Слишком стремительно, слишком однозначно. Илеара улыбнулась. Стало легче, стало совсем немного — но проще.

Может быть даже, с этим как-то можно научиться жить. Посетить хозяйское крыло, отдать дань памяти, забрать что-то — если захочется — и приказать заколотить двери. И это не только об особняке.

Илеара вздохнула глубоко и решительно поднялась по лестнице. Свернула в гостевое крыло, толкнула ближайшую дверь и не удивилась, заметив, что здесь как будто ждали гостей. Кровать была застелена свежим бельём, на комоде лежали чистые полотенца, а окна были вымыты так, что казалось, будто стёкол и вовсе нет.

На мгновение кольнуло неприятное ощущение, что комнату подготовили именно для неё. Словно заранее знали, какую дверь она откроет, а в какую спальню не войдёт. Но потом плюнула и на эти мысли — что толку возмущаться или удивляться. Не обязательно жить в общежитии, чтобы твоя жизнь навсегда стала «общей» и понятной для тех, чья работа — понимать и распоряжаться чужими жизнями.

А так даже лестно — этакая своеобразная забота. С уважением к статусу.

Она провалилась в сон, как в яму. Тёмную и глухую. Падала в неё долго и не боялась достигнуть дна. Боялась, что будет падать бесконечно. Не слышала голосов и криков и шёпотов тоже. Тишина. Та, что не угрожает, но предостерегает. Готовит к чему-то слишком громкому, что зазвучит совсем скоро.

Личная спальня госпожи Вальмерон встретила её ощущением настороженности. Вот именно так. Словно большая, вычурно и очень дорого обставленная комната с гардеробной и будуаром была чем-то, способным терпеливо и чуть тревожно ждать. Её. Илеару.

Она остановилась на пороге, вдохнула запах пыли, едкого порошка для чистки ковров, полировочного воска, почти незаметный — духов. Застоявшийся муторный запах.

Решительно прошла к большому окну, отдёрнула золотистую портьеру и открыла одну из створок, впуская в спальню пахнущий листвой воздух сада. И только тогда позволила себе осмотреться.

Кровать под тяжёлым покрывалом — золото и глубокий синий. Синие и золотистые подушечки. Илеара никогда не понимала, зачем их так много — с детства не понимала — и всегда сбрасывала их на пол. Но каждый день слуги доставали их из-под кровати или из шкафа и снова раскладывали на кровати. Подумать только, она даже не думала, чтобы приказать этого не делать…

Синий, с тонким золотистым узором, ковёр. Тот самый ковёр. Илеара вглядывалась в густую темноту ворса, выискивая…

Подтверждение.

Но, разумеется, не находила. Ковёр вычистили. И даже не избавились от него. Хотя и не стали бы — имуществом Вальмеронов может распоряжаться только Вальмерон. Илеара с досадой осознала, что ей было бы легче, найди она на этом ковре следы. Невероятная нелепость.

Ковёр вычистили, кровать заправили, мебель натёрли воском. И вот даже подушечки разложили по всем правилам. Как будто ничего не изменилось. Как будто бы это вполне в традициях высших Домов Илварина — затирать воском и порошком следы катастроф и трагедий. Хотя, почему — как будто?

И надо бы не стоять столбом, не прятать невесть от кого нервный смешок, а забрать необходимые вещи из гардеробной и вечером отдать распоряжения Ирви. Пусть он соберёт драгоценности, опишет их и поместит в сейф в библиотеке, а остальное… Остальное пусть остаётся здесь. За запертыми дверями. Уже не нужно. Ни платьев, ни подушечек.

Илеара медленно выдохнула.

Нет. Она не будет стоять здесь и ждать, пока комната решит за неё, кем она должна быть. Прошлое осталось здесь. Пусть остаётся. Ей больше нечего ему сказать.

Илеара взяла из гардеробной только несколько комплектов белья, халат и шаль из мягкой кремовой шерсти. Потом вышла из спальни и аккуратно прикрыла двери.

Постояла ещё немного у входа. Прощалась уже без обиды на эту ни в чём не виноватую комнату. И было легче. Потому что впервые за долгое время ей не хотелось убегать от чужих решений. И даже здесь, в сине-золотой пыточной, созданной когда-то Аурелином, она теперь решала сама.

Решала закрыть дверь и идти туда, где её ждали. Где можно было молчать и знать, что тебя услышат и без слов.

Она спускалась по лестнице медленно. И впервые за много дней никуда не спешила. Свёрнутая шаль пахла лавандой. За переплетёнными кружевом фигурных решёток окнами лестничного пролёта день окончательно перевалил за середину. В доме было тихо.

У двери в столовую она задержалась ровно настолько, чтобы поправить шаль на локте и стряхнуть с себя излишнюю расслабленность. Толкнула створку.

— Илеара.

Этот голос был различим и узнаваем. Этот голос умел приказывать и вытаскивать из любого укрытия.

Деларан. Первый Арбитр Перехода нависал над Илеарой и даже не дёрнулся, когда она открыла глаза. Ждал.

Илеара медленно огляделась. Перед глазами спальня, которую она выбрала для себя. Тяжёлые шторы задёрнуты, но в маленькую щель между ними ярким лезвием прорывается дневной свет. Это уже новый день. Или новая неделя?

Она не удивилась. Похоже — разучилась это делать совсем.

— Слишком часто в последнее время вы покидаете реальность, Пастырь, — сказал Арбитр ровно.

— Слишком часто я обнаруживаю вас у своей постели, Ваша Светлость, — в тон ему отозвалась Илеара. — В последнее время. Полагаю, это не случайно. Особенно теперь, когда вы так нужны Солл-Арану.

Арбитр хмыкнул и коротко глянул на Дехаара. Тот кивнул и отвернулся. Что бы там они ни задумали с Делараном, инкарн предпочитает остаться в отдалении. Как бы и не причём.

— Долго на этот раз? — спросила Илеара, привстала и потянулась за кружкой, стоящей на столике у кровати.

— Сутки, — ответил Дехаар, продолжая разглядывать стену.

Илеара чувствовала исходящие от него волны недовольства. Гнева, возможно. Печать слегка вибрировала и припекала кожу.

Илеара вернула кружку на столик.

— Я думаю, пришло время сказать, что вы ждёте от меня, Ваша Светлость, — сказала она. — Потому что сам глава Бюро у постели Пастыря вот уже второй раз — это слишком показательно.

— Скажите ей, Деларан, — мрачно произнёс инкарн. — Хватит уже. Скажите. Нет смысла больше тянуть. Илеара не контролирует провалы. И вряд ли уже сможет.

— Вы, кажется, собрались меня поучать? — холодно осведомился Арбитр.

— Как я могу? Всего лишь предупреждаю о рисках. В следующий раз она может выпасть из реальности в разгар миссии. Что тогда?

Деларан пристально посмотрел на инкарна, и от этого взгляда Илеаре стало не по себе.

— Но, скорее, вы так демонстрируете вашу заботу, да, Дехаар? Не мне, конечно. Госпоже Вальмерон.

Он вдруг замолчал. И тишина сгустилась ощутимо и давяще. Даже в комнате стало будто бы темнее. Арбитр коротко и резко выдохнул. Потом заговорил. Яд в его голосе теперь почти исчез.

— Впрочем, прошу прощения, Дехаар. Мы все слишком взвинчены. Я бы не явился сюда, если бы текущая ситуация не требовала быстрых решений. Илеара, вам следует знать, что мы оказались на грани катастрофы раньше, чем утверждали даже самые пессимистичные расчёты. И мы считаем…

Он замялся. Илеара с трудом подавила смешок. Интересно, как часто глава Бюро мнётся перед Пастырем, подбирая слова?

— Вы считаете, что это связано со мной, — закончила она. — А ещё вы готовили меня именно к этой самой грани катастрофы. Так ведь, Дехаар? Вот только не сумели просчитать, что План не станет дожидаться моей полной подготовки. И мои новые сны останутся скрытыми от вас. Теперь вы не знаете, что делать.

Арбитр глядел на неё долго и очень внимательно. Что-то искал в её лице, — подумалось Илеаре. И не нашёл, судя по всему.

— Это не сны, Илеара. Вы больше не видите сны. Это память.

— Память? Моя?

— Нет, — Деларан поморщился, словно ответ горчил на языке. — Не вы помните. Вспоминают вас.

Слова упали слишком тяжело. За окнами подвывал заблудившийся в саду ветер, фигура Дехаара показалась вдруг зловещей тенью.

Илеара почувствовала, как по плечам под тонкой тканью рубашки рассыпались ледяные мурашки. И тут же совсем не к месту мысль: как оказалась в ночной рубашке? Дехаар переодел? Насколько же глубоко она уходила в эти видения?

— Объясните, — потребовала она, натягивая на плечи одеяло.

— Вы правы, Илеара. Вы подготовлены для этого сценария. Помните, я говорил вам, что Купол разрушается?

— Ещё мне говорили, что Купол разрушается с момента его создания.

— Да. Но всякий процесс имеет свойство заканчиваться. Мы рассчитали, что Куполу придёт конец довольно скоро и…

— Подождите.

Илеара остановила его взмахом руки.

— Мы. Вы — Бюро? Вы и инкарны? Вы и Дехаар?

Деларан кивнул. Сейчас его лицо выглядело вполне живым — уставшее лицо человека, почти не спящего по ночам. С отёчными веками и сероватой кожей.

— Бюро в моём лице и Дехаар. Да.

Теперь всё сошлось. Сложилось то, что уже было создано заранее, просто упрямо не давало картинку целиком. Или Илеара не желала её видеть, не хотела верить, что её вели к этой комнате, к этому разговору. Годами. Оставались только вопросы, на которые незачем отвечать, и чувства, до которых никому нет дела.

— Кто «вспоминает меня»?

— Ассарим. Илеара, у нас нет времени на долгие объяснения природы Купола и рассказ об истории его создания, — сказал он, осёкся и поправился: — Истинной истории. Позвольте я лучше расскажу о том, что Бюро видит сейчас.

— Как угодно.

Илеара пожала плечами. Она и не ждала, что Арбитр выдаст ей откровения о её судьбе. Сводки с полей и отчёты Бюро — вот что следует знать Пастырю.

— Благодарю, — вполне серьёзно сказал Деларан. — Итак, после Ржавых садов эпизоды нестабильности усилились. Купол начал проседать и рваться слишком быстро. Вы и сами заметили. Беда не в этом, Илеара. Мы ставим заплаты силами Узлов — ткань Купола тут же проседает в другом месте. Но те разрывы, которые латаете вы…

И снова раздражённо посмотрел на Дехаара. Не дождавшись реакции, нахмурился и продолжил:

— Вы отменяете события. Да, к этому мы и стремились. Но Купол слишком активно отвечает на ваши действия, тем самым невольно усиливая саморазрушение. Вы отменяете, он создаёт новые. Это что-то вроде протеста. Ультиматума, если угодно. Купол желает вспомнить вас. Или так: он не желает вас забывать. Что вернее, утверждать не берусь.

Купол желает вспомнить. Сам того не замечая, Деларан использует смыслы и формы Ассарим. Или же всё он замечает, и это часть его игры?

— Не поверю, что вы не были к этому готовы, — сказала Илеара. — Вы сами говорили мне, что моя когерентность призвана спасать нас всех. Звучало и тогда сомнительно, но Бюро вряд ли склонно так преувеличивать смысл ради эффектных слов. Вы не учли последствия?

Арбитр покачал головой.

— Мы не учли скорость. Расчёты были ошибочны. Слишком быстро всё разворачивается, Илеара. Мы не успеваем завершить вашу подготовку должным образом.

Должным образом. Жёсткая формулировка с ровными и острыми гранями. Одна из любимых фигур речи Бюро.

— Вот как? — усмехнулась она. — Вам не хватило времени выработать во мне окончательное смирение? Привычку молчать? Времени, чтобы Дехаар приучил меня к своей заботе и к защите, как приучают к поводку? Давайте ближе к делу, Ваша Светлость. Работайте с тем, что есть — вы умеете.

— Извольте. Бюро пришло к выводу, что вам нужно войти в центральный энергетический слой Купола. Достаточно лаконично и по делу? Или всё-таки нужно пояснить?

Он старался укусить. Так кусаются те, кто вдруг ощутил свою беспомощность. Они же оба — и Арбитр, и инкарн — попросту боялись, что их Пастырь первой категории, когерент… Что? Устроит истерику? Захочет мстить? Что она — всего лишь обиженная женщина.

Она закрыла лицо ладонями и рассмеялась туда — в эти ладони. Единственное, что сейчас отделяло её от мира.

— Илеара.

Дехаар всё-таки подал голос. Что он там расслышал в её смехе — тревогу, безумие, — ей было уже неинтересно.

— Вы хотя бы понимаете, насколько это нелепо? — сказала она, убрав ладони от лица.

— Что именно? — спросил Деларан.

— У вас так мало времени, что вы готовы обсуждать великую миссию, стоя у моей постели? Ваша Светлость, забирайте инкарна и ждите в гостиной. Я приведу себя в порядок и выйду к вам. Вспомните, наконец, что вы мужчина, а не только чиновник. Гибель мира не повод забывать о приличиях.

Ей было смешно. Ей было странно. В голове вдруг стало восхитительно пусто, а в душе спокойно так, как не чувствовалось уже много лет.

Она одевалась, впервые за последние месяцы думая о том, какого цвета шейный платок подойдёт к этому строгому и элегантному тёмному платью. Никакой формы. Ей не хотелось быть сейчас одной из. Ей хотелось ещё побыть женщиной, потому что скоро всё это — форма, платье, украшения, платки — станет неважным.

Куда бы там ни загнал её Арбитр, она точно знала — Илеара Вальмерон оттуда не вернётся. Знала.

Она вышла к ним через четверть часа. Синее платье, серо-стальной платок из плотного тяжёлого шёлка, стянутый простой гладкой брошью, волосы убраны в строгий узел. Хозяйка дома Вальмерон принимала гостей, явившихся с деловым визитом. Привычная роль воспринималась сейчас с удовольствием. Тоже давно позабытым, но проснувшимся вдруг.

Деларан стоял у холодного камина, Дехаар сидел в кресле и разглядывал свои руки. Он так делал всегда, когда хотел изобразить бессмысленность разговора, который вынужден слушать. Привычка Аурелина, ставшая и его привычкой.

Илеара села напротив и указала Арбитру на соседнее кресло.

— Итак, — сказала она. — Вы хотите отправить меня в сердце Купола. В центр.

— В центральный энергетический слой, — поправил Деларан. — Вход через Башню Регистра. Там сохранился самый первый Якорь — точка, к которой Купол был привязан при создании. Мы вскроем её общим сопряжением — Восс, Сенн и вы. Три сильнейших Узла.

Он помолчал, ожидая вопросов, но их не было. Тогда он добавил:

— Дальше вы пойдёте в одиночестве.

— Мы или я одна?

Краем глаза она заметила, как дёрнулись губы Дехаара.

— Ваш Узел. Одна вы сгорите в первом же потоке, — сказал Деларан спокойно. — Это чистая энергия Плана, сплетённая с магией Ассарим. Вам нужен ваш Источник. Он отдаст вам ровно столько, сколько вы сможете удержать. Если успеет. Прецедента нет — туда не входил никто и никогда. Мы лишь можем предполагать и доверять знаниям высшего инкарна.

Доверие — очень дорогое слово. Илеара молчала, обдумывая. Потом медленно сказала:

— Но вы же не чинить меня туда посылаете, Ваша Светлость. Так? Купол зовёт. Я слышу его. Вы хотите, чтобы я ответила. Что я должна там сделать? По-настоящему.

— Выяснить, — сказал Деларан. — Чего хочет то, что держит Купол. И убедить это продолжать держать.

— Вот как? И «что» держит Купол, по-вашему? Скажите, Ваша Светлость, называя жертву Ассарим «это»… Вам так проще принимать решения?

Гнева не было. Слова приходили сами. Ровные, словно кто-то их заготовил заранее. Она вздрогнула, осознав, что весь этот разговор, как пьеса, где реплики раздали заранее. Только ей или всем участникам?

Дехаар отвлёкся от разглядывания своих ногтей и теперь смотрел на Илеару с любопытством.

— Вы желаете, чтобы я вошла в саму суть Купола и поговорила с ним, — продолжила она. — Более того, вы отчего-то верите, что это возможно. Что я та, кто может продлить жертву Ассарим.

— Или переписать, — произнёс Дехаар. — Или дать выбор. Варианты есть. Так ведь, Деларан?

— Для нас — только два, инкарн. Либо Купол стоит, либо всему конец. И это означает, что вариантов нет. Не время метаться или… Хаар-ши-дэм, Дехаар.

«Ты уже мёртв, просто ещё стоишь», — услужливо подсказала память той, что помнит.

— Говорите всё, Ваша Светлость, — сказала Илеара и улыбнулась, повторяя его же слова. — Не время метаться, или ты уже мёртв. Когда?

Арбитр посмотрел прямо ей в глаза.

— Через двое суток, — сказал он. — На рассвете. Раньше мы не успеем подготовить другие Узлы, позже — Купол может не выстоять. Двое суток, Илеара. И времени на вашу подготовку нет. У вас есть время смириться с тем, что её не будет.

Он поднялся. Одёрнул мундир. В движениях была выученная собранность, и одновременно Илеара видела его растерянность. Деларан хотел уйти, но отчего-то медлил.

— Дехаар расскажет больше. То, что могу сказать я, я сказал. Остальное… — он коротко глянул на инкарна. — Остальное не в моём ведении.

— Разумеется, — согласилась Илеара.

Она не стала дожидаться, когда уйдёт Арбитр, не стала ждать, когда заговорит Дехаар. Вышла сама. Есть двое суток. И Илеара тоже пока есть. Этого уже много для нынешней ситуации.

Тишина треснула через несколько шагов. Разошлась острейшими краями, разлетелась по сторонам. И хлынуло потоком то, что невозможно было выдержать. Устоять на ногах, устоять рассудком. Потому что ни сны, ни видения, ни подслушанные обрывки песен Якоря не могли дать и ничтожной доли того, что держал в себе Купол.

Лица и голоса, кусочки событий без начала и финала. Обрывки памяти тех, кто пытался сохранить её, будучи отрезанным от мира. Слепые, глухие и беспомощные спасители Илварина цеплялись за память, как за единственное, что помогало им удерживать Купол от распада.

Рии’ха-дэм, рии’ха-кор!

Услышь меня. Услышь нас!

Их крики обрывались на предельных нотах или угасали, как сгорающие угли. Безумие наполняло эти голоса. Оно уничтожало их медленно и неотвратимо. Так исчезает то, что перестали помнить.

Безумие обволакивало. Качалось волнами. Сначала мягко, потом затапливая с головой. Пока ещё позволяя выныривать…

Но уже не хотелось.

Огонь лизал руки Илеары. Океан мог погасить его. Убрать боль, смешать её с общей и позволить забыть.

— … За меня!

Голос — знакомый — пробился сквозь гул ударом.

— Держись за меня, Илеара! Позволь мне вести нас. Слушай меня. Только меня.

Слушать. Чужака, врага, лжеца. Слушать его, отторгая голоса своего народа. Ассарим — так называют его люди. Шелхорим — имя его.

Ашшери знает, Ашшери помнит.

— Илеара! Прошу тебя!

Жар Печати нестерпим, голос Дехаара рвёт перепонки и отгоняет волны.

— Почему так? — собственный голос заглушил всё остальное. — Почему… Ш’каа-ри. Ш’каа-ри, Дехаар.

Волны снова возобновили бег. Не хватает воздуха, не хватает слов. Ни своих, ни на ш’кар.

И будто бы руки цеплялись за неё. За края одежды, за волосы. Ощущение касаний на коже — реально. Отвратительно реально. Но это лишь иллюзия, голос в подточенном чужим безумием сознании. Или уже не чужим?

— Тааль-дэм, Ашшери, — шептал незнакомый голос. Один из тысяч.

Гас, но снова набирал силу и умолял:

— Вспомни меня, назови моё имя, прошу… Не дай мне уйти — назови имя.

Она отшатывалась, она пыталась отойти, но лишь увязала в донном песке глубже, а волны смыкались над головой. Она не могла вспомнить его имени.

И вдруг другой голос:

— Ш’каа-ри-тааль!

Сильная рука, сильный голос. Ревущее пламя пробивалось к ней сквозь толщу воды.

— Я. Я помню твоё имя. Румао. Дыхание ветра с севера. Румао.

Облегчение, хлынувшее в рассудок Илеары, было кратким, но таким светлым и чистым, что на миг исчезло всё. И сквозь пламя проступило лицо — не огненная маска, а настоящее, живое лицо. Изломанная линия губ, нахмуренные брови, мечущийся тревожный взгляд.

Илеара должна была знать. Успеть узнать, пока новый прилив не сломал опоры разума. На время или насовсем.

— Почему так, Дехаар?

— Им обещали помнить. Помнить их жертву. Но забыли. Они сходили с ума от невозможности слышать мир и себя в нём.

Ему ли не знать? И сотни лет одиночества и пустоты Дехаара накатились на неё очередной волной. Сознание, способное только размышлять, когда-нибудь начнёт пожирать себя. Раньше или позже.

— Нет, не это… Я помню обещание. Другое — как смог запомнить ты? Именно ты?

— Я смог. Я стал изучать Шелхорим. Я стал видеть их воспоминания. Я стал помнить. Это сохранило меня. Это дало мне знание.

О Шелхорим, о Куполе. И о ней?

— Ашшери. Ты запомнил её.

Облик Дехаара снова стал меняться, контуры тела дрожали, становились неровными, их охватило пламя. Он сам пламя. Удержать бы эту боль — она спасает от мягких волн, растворяющих сознание в океане безумия.

— Голос, Илеара. Слушай мой голос, позволь мне говорить с тобой.

Почему так? Почему ему нужно было позволение?

Мысль мелькнула и растворилась в чьих-то неровных видениях. Падающие статуи, когда-то держащие крыши храмов, рассыпающиеся сначала на куски, а потом в пыль. Пыль смешивалась с серебряным песком, и ветер уносил её в пустоши. На статуях были имена Шелхорим. Имена стали пылью. Память перестала быть.

— Ты враг, инкарн. Как мне идти за тобой?

Эти слова Илеара говорила и понимала, что слова не её. Они рождены не здесь, не сейчас, не в ней. Эти слова смешивались с дыханием Илеары Вальмерон, оседали на её губах, но они не принадлежали ей.

И именно это заставило её вынырнуть. Злость и боль. Пламя Печати на руке Пастыря. Лица тех, кто сейчас держит контур снаружи. Древние сущности со своими древними обидами не должны решать сейчас ничего.

— Илеара, — голос Дехаара уплывал всё дальше, тускнел и терялся. — Я был врагом. Я был.

— И она тоже — была, — прошептала Илеара. — Что мне делать, говори!

— Идём. Не отпускай мой голос, держись за него. Только за него.

И будто бы не двигалась с места, но одновременно и шла. Тяжело, как через сопротивление воды. До ощутимо ноющих от напряжения икр. Но шла за огненной цепью слов Дехаара. Каких? Сейчас было не разобрать. Да и не важны сейчас слова.

И волны расступались перед ней, открывая проход туда, где безумие Купола становилось гуще. К центру. К сердцу.

И снова увидела Якорь. Совсем близко. И здесь, в этом слое, он был другим. Он пылал. По-прежнему не пел, но все знаки и печати на его поверхности изливали алый и оранжевый свет. Нестерпимо яркий и опасный.

— Он вспомнил, Илеара, — голос Дехаара оформился в слышимые слова и звучал почти восхищённо. — Этот Якорь вспомнил, для чего мы когда-то создали его.

— Для войны, — сказала Илеара.

— Да. Чтобы стать Печатью на теле мира, через которую мы хотели войти. Но Шелхорим подчинили Якоря и возвели на них, как на опорах, Купол. Столько иронии, правда?

Нет. Илеара зажмурилась от вспышки острой боли — её Печать резонировала с Якорем, и жжение на руке становилось невыносимым. Ирония? Не то слово для цепи событий, приведших к краху двух миров. И разве важно сейчас, что чем было до Сопряжения? Или кто кем был.

Волны расступились. Пламя выжгло их, оставив лишь усиливающуюся боль.

— Дехаар…

Илеара упала на колени, глядя на предплечье, которое охватили багровые сполохи. Не было видно ни линий Печати, ни края сдвинутого вверх рукава. Только пламя.

Она кусала губы, сдерживая крик. Не сдержала. Закричала, согнулась, пряча руку между животом и коленями — не помогало.

Голоса Шелхорим встревоженно шептали вдалеке. Гулом уходящего отлива. Сейчас Илеара была бы рада, если бы их волны погасили пламя, но знала, что не погасят. Не смогут. Не это.

Это её цена за возвращение. Та, что помнит, должна вернуться. На теле той не может быть Печатей и цепей. Ашшери свободна.

— Илеара.

Дехаар присел рядом. Не огненным вихрем — человеком. Так похожим на Аурелина и таким чужим всем людям. Обхватил её за плечи, прижал к себе. Сильнее. И чем сильнее становилась боль, тем крепче сжимались руки. Не спасением — замком.

Та, что помнит, должна вернуться.

— Ты приносишь меня в жертву, — прошептала Илеара между приступами боли.

Он не ответил. Только не дал биться в своих руках, не дал вырываться. Но не мешал кричать.

И когда голос сорвался на пределе, стала вдруг тишина. Ни крика, ни боли, ни жара. И голоса тоже стихли. Были рядом, но замолчали.

Тишина обволакивала Илеару и инкарна, дарила ощущение неожиданного, невероятного покоя.

И вдруг стало очень холодно. Страх не был опознан сразу, но когда он пришёл, то превратил воздух в ледяное крошево, мешающее вздохнуть.

— Что? — тихо спросил Дехаар.

— Печать. Её… нет?

— Больше нет.

— И Узла?

Он не ответил. Встал, протянул руку, помогая подняться, а потом сказал:

— Я обещал тебе правду. Теперь — могу.

Илеара смотрела на то, как вокруг плывёт зыбкая, полустёртая реальность. Плывёт кусками и фрагментами. Башня Регистра, и не она. Улицы Солл-Арана и руины Шелхорим в одном фрагменте. Нет реальности, только образы. Есть ли вообще что-то? Может, уже и не осталось ничего, кроме иллюзии. А Илеара такая же, как Шелхорим — вплетена сознанием в Купол и давно уже сошла с ума, проживая видение за видением.

— Потому что тебе она нужна больше, чем мне? — спросила она, не глядя на инкарна. — Правда?

— Всем нам, — ответил он ровно. — Тебе нужно вспомнить Шелхорим. Ты обещала.

— А вспомнить может только Ашшери, да? Я её вместилище? Как ты вошёл в Аурелина, Ашшери войдёт в меня?

Он рассмеялся вдруг коротким горьковатым смехом. Смех надорвался быстро и быстро кончился.

— Нет. Ашшери не войдёт в тебя. Она и есть ты. Она просыпается. И тебе надо лишь помочь ей. Ты сможешь попытаться спасти наши миры, если всё получится, Илеара. Я изучал веками, я вбирал память Шелхорим, их знания, их отчаяние и надежду. Я увидел, как это возможно. Ты спасёшь нас всех.

Он говорил непривычно горячо и торопливо, словно опасался, что не успеет сказать.

— Илеара, я искал выход. Да, для инкарнов, но он же стал выходом и для всех нас. Я разыскал память об Ашшери. Я понял, что рано или поздно Купол не выдержит и нужна будет та, что помнит.

Илеара кивнула. Уже не удивляясь его горячности, уже не осуждая его расчётов. Он прав. Правда нужна всем — инкарнам, людям, Шелхорим и Ашшери. Вот только нужна ли она Илеаре? Только если для того, чтобы её жертва имела хоть какой-то смысл. Чтобы вся её жизнь имела смысл.

— И ты нашёл среди Шелхорим Ашшери. И пообещал ей что-то. А потом — может, много лет спустя — нашёл Деларана и пообещал что-то ему. Почему я? Почему такие, как я? Элиандра тоже могла стать Ашшери?

Дехаар смотрел на неё с цепким вниманием. Словно искал что-то в её глазах, лице, голосе. Надеялся разыскать.

— Ты и сама знаешь, — сказал он, наконец.

Знает? Илеара хотела было удивиться — не смогла. Знание жило в ней. Как осколки, которые неведомая магия теперь собирала обратно в целое, повернув время вспять. Осколки сцеплялись, а по пути резали всё, что попадалось — душу, разум. Илеару.

— Кровь Ассарим. Мы потомки?

— Шелхорим, — мягко поправил Дехаар. — Да. Элиандра дала нам саму идею. Мы думали, что для возвращения Ашшери достаточно носителя крови и способностей когерента. Но это оказалось не так. Нужно было собрать… гораздо больше факторов.

Факторов. И всемогущий древний инкарн, и не менее всемогущее Бюро собирали факторы для своей работы по спасению миров. Успешно, профессионально и без оглядки на этику. Этика становится ненужным фактором в деле выживания миров. Так и должно быть.

— Аурелин? — спросила она. — И он?

— Да. Вальмерон — тоже потомки Шелхорим. Ваш брак был оговорен с учётом этого. Он усиливал тебя. Он влиял на тебя. Как… вариант Узла. Так было проще.

Влиял. Ладони взмокли и стали липкими. Тело решило выдать свою память. О страхе каждый раз, когда Аурелин смотрел на неё с лёгким прищуром, словно раздумывая, каким образом наказать её нынче вечером. О боли и унижении, когда боль нужно скрывать за улыбкой, чтобы не было потом большей боли. О да, он усиливал будущего когерента, Пастыря Илеару Вальмерон. Впрочем, это мелочи, если на другой чаше стабильность Купола.

— Зачем?

Илеара спрашивала не для того, чтобы узнать ответ — она его знала. Она хотела, чтобы Дехаар сказал это вслух.

Но инкарн молчал.

— Не насилие, — сказала Илеара. — Его смерть. Вам нужна была его смерть.

— Да.

— От моей руки. Зачем?

Он помедлил, потом выдохнул резко:

— Да, так было нужно.

И добавил:

— Ашшери не проснётся от боли. Она проснётся от утраты.

— Чего?

— Всего.

Слово было сказано, правда была отдана. Ненужная уже, но слово сказанное должно было упасть между ними, как лезвие. Чтобы рассечь окончательно, разделить их так, как было задумано.

Дехаар следил. Выращивал ситуации, как садовник свои цветы — поливал, удобрял, обогревал. Но это Илеара уже знала. Не знала только, что весь этот процесс был одобрен и подписан Бюро. С момента её рождения. Вся её жизнь лишь сухие строчки в протоколе, отмеченные галочками: рождение, болезнь, брак, насилие, преступление, Контракт. Осталась одна пометка — спасение мира.

Илеара огляделась. Движение зыбких контуров исчезающей реальности почти остановилось. Якорь вибрировал, вспышки пламени в его узорах тоже притихли. Всё стало ожиданием. Тот самый момент, когда мир замер на краю пропасти в хрупком балансе. Теперь она могла видеть этот момент.

И подержать его ещё немного.

— Я удивлялась, как ты мог так любить культуру Шелхорим, — сказала Илеара. — Цитировать стихи, которые сочинял про Ушедших. Злиться на людей, собирающих осколки посуды. Ты — враг. Ты — угроза, из-за которой и была принесена жертва Шелхорим. Ты — виновник катастрофы. И ты тот, кто готов умереть за них сегодня.

— Теперь не удивляешься? — голос Дехаара снова был спокоен и даже почти ленив.

— Нет. Не только ты изучал Шелхорим. Шелхорим изучали тебя. Ашшери кормила твой лишённый восприятия разум памятью своей культуры, и ты впитывал её, прорастал в неё. А она прорастала в тебя. Договор о намерениях, прописанный стихами на древних языках. Это ведь ты придумал торговлю магией Плана в обмен на тела?

Он прикрыл глаза. Улыбка легла на его губы, словно нарисованная поверх усмешки.

— И ты не мог не полюбить, да, Дехаар? Свою Ашшери. Найденную тобой и подарившую тебе надежду. Ещё немного потерпи. Ты ждал меня слишком долго.

Когда-то синие, теперь залитые оранжевым светом глаза Дехаара широко распахнулись.

— Ашшери.

Он склонил голову.

А Илеара поняла, что видит сейчас не только его. Не только Якорь и плывущие в никуда размытые стены. Видит всё. И помнит, чем были эти стены до того, как стали ими. Помнит каждый камешек под подножием Якоря. И помнит имена тех, кто снова начинает говорить. Начинает робко, но потом всё увереннее.

Ашшери… Саар’вен… Лаайна…

— Вспомни их, Ашшери, — произнёс Дехаар. — Помоги им вспомнить себя и не дай уйти. Купол должен остаться.

— Нет. Не должен.

Он отшатнулся, как от удара. Она увидела и на короткий миг пожалела его, но тут же продолжила:

— Слишком долго. Столько столетий держать Купол слепыми, забытыми, полубезумными — за что, Дехаар? Пусть уходят. Я отпущу их. И пусть не будет ничего.

Инкарн пришёл в себя быстро. Шагнул ближе. Пламя в его взгляде разгоралось, ему вторили усилением вспышек знаки на Якоре.

— Ты готова погубить всех, Илеара? Правда, готова?

— Ашшери, — поправила она. — Хэ’ир, Дехаар. Хватит. Один вопрос я задавала себе через века. Как вышло, что весь Илварин обещал помнить жертву моего народа, чтобы хотя бы так мы могли касаться мира. Через чужие воспоминания, чужие души. Но оказалось, что помнит только один. И тот — не человек. Ты. И я хочу кричать этот вопрос: как так вышло? У меня есть ответ. Забыть было удобнее. Людям всегда удобнее забывать. Но это неважно теперь. Слушай, слушай голоса Шелхорим, Дехаар. Я слышу.

Она прислушалась и снова подтвердила себе — слышит. Теперь различает каждый: растерянный, гневный, угасающий в отчаянии.

— Слышу голоса тех, кто уходит в безумие, когда пропадает даже память. Сколько выдержал бы ты, если бы не начал говорить с Шелхорим? Хотел бы терпеливо ждать, когда твой рассудок сожрёт туман забвения? Этот мир не должен быть оплачен моим народом. Тем более, если мир позабыл наши имена.

Она улыбнулась.

— Иногда поражение — это лучший выбор, Дехаар. Прими это. Давай примем это вместе.

Она шагнула к нему навстречу. Теперь они снова стояли так близко, как когда-то в сопряжении. В учебных тренировках или закрывая очередной прорыв. Или плечом к плечу перед взбесившимся артефактом Плана. Это ведь тоже память? И она тоже есть. Как есть и Илеара Вальмерон. Всё ещё где-то здесь. В тени той, что помнит, но ещё не слившаяся с её тенью. И есть те, что снаружи. Они не помнят Шелхорим, но они готовы отдать свои жизни за то, чтобы жил мир.

И Ашшери не должна решать за всех. Никто и никогда не должен решать за всех.

— Мы спросим их, Дехаар. Я обещала спросить — хотят ли они остаться. Пусть уйдут те, кто хочет уйти. Пусть останутся те, кто хочет остаться. Пусть это будет их выбором.

Илеара ждала, что изнутри поднимется протест. Что сожмётся горло и словам не дозволят выйти. Та, что пришла на зов Дехаара и вошла в разум Илеары не спросясь — по праву — должна была возражать и спорить. И править. Но лишь чуялась где-то на краю сознания прохладная и снисходительная усмешка. И пусть.

Никто и никогда не должен иметь такого права — говорить от имени всех.

Хлынуло снова. Торопливо, жадно. Голоса тянулись и просили, захлёбывались нетерпением и страхом не успеть. Тянули и терзали — как выдержать?

Но выдерживала. Почти не разбирая потоки, видела и отдельные нити. Расплетала их и отпускала те, что рвались уже очень давно. И была мысль, было пришедшее знание — не от Ашшери, откуда-то ещё. Вот её дело. Вот зачем Илеара Вальмерон, Пастырь первой категории. Если и был в ней смысл, то только этот — выбранный ею самой.

«Ш’каа-ри-тааль. Я помню твоё имя», — шептала она в сердце из переплетённых душ. И помнила. И слышала каждое. И каждое спрашивала.

И исчезали, и растворялись нити, вспыхнув напоследок тусклым огоньком. И оставались другие, набирая свечение. Оставались держать, простив забвение, не обесценив былую жертву. Принося новую, пусть и совсем ненадолго.

Илеара не судит. Илеара слышит и принимает выбор. Илеара не будет думать о том, что это бессмысленно.

Она ещё слышала отголоски, когда снова повернулась к Дехаару.

— Теперь всё, — сказала она.

Инкарн смотрел на неё, и лицо его дрожало и расплывалось.

Действительно всё.

Илеара не отводила взгляд от глаз, где синеву сменило пламя. И пришла мысль. Чужая. А потом ещё одна. И ещё. И новый поток рванулся в её разум.

Попыталась закрыться — не смогла. Не разрешила себе. Илеара слышит.

Неправильно. Она ошиблась. Ашшери ошиблась. Её милосердие — ошибка. Люди погибнут первыми. Потом инкарны потеряют мир, за который цеплялись столько столетий. И не останется победителей, которые смогут понять цену милосердия.

Неправильно. Надо было удержать их. Надо было заставить. Если понадобится — ещё на сто лет. На тысячу. На столько, сколько потребуется.

Так было правильно.

Дехаар. Его мысли вторгались в голову Илеары так же жадно и нетерпеливо, как мысли Шелхорим до этого. Она прикрыла глаза и позволила им быть.

Я знал это раньше, чем люди научились строить первые стены. Я знал это, когда планировал захват Илварина. Знал, когда увидел Шелхорим. Когда понял, что они собираются сделать. Когда века спустя нашёл Деларана.

И впервые увидел маленькую девочку, способную однажды стать Ашшери.

И решил, что имею право ждать. Имею право вмешиваться. Имею право позволить одному человеку сломать другого, если из осколков можно собрать то, что спасёт мир.

Я знал. И я ошибался тоже.

Она спросила их. А потом приняла ответ. Даже если ответ уничтожит всё. Безумие. Человеческое, нелепое безумие. Не милосердие Ашшери. Выбор человека. Купол не выдержит потери и части душ. Но ей важно, чтобы потеря была добровольной. В чём смысл?

— В чём смысл, Илеара? — спросил он вслух.

— В достоинстве, — ответила она тихо. — В праве выбирать самому.

— Выбирать, зная, что выбор ничего не поменяет?

— Особенно — если так, Дехаар.

И отвернулась. Всё сказано и всё сделано. Рука Дехаара тяжело легла ей на плечо.