В основе хронологии лежит событие, известное как Разрушение — катастрофа, положившая конец веку машин. Оно является точкой отсчета, разделяя историю на «до» и «после».

— А ну, пошёл вон!

Стоя на крыльце закусочной, хозяин заведения угрожающе поднял ведро, полное помоев.

— Гав! Гав! — Ответил человек, затем неожиданно сорвался с места и, не вставая с четверенек, пробежал по улице круг.

— Гав! Гав!

Он вёл себя в точности как пёс: двигался как четвероногий, лаял. Один раз даже плюхнулся на задницу и попытался ногой почесать себя за ухом — впрочем, безуспешно. Своим поведением этот человек привлёк не только внимание хозяина забегаловки и других прохожих, но и всех окрестных собак. Они бегали вокруг, рычали и поскуливали, но подойти ближе никак не решались. В то же время сам человек то и дело бросался на четвереньках то в одну, то в другую сторону, что заставляло зевак в страхе потупиться.

Единственным, кто не желал отступать, был хозяин забегаловки. Как раз наоборот — он был полон решимости разобраться со странным типом. Тот распугал всех его посетителей, как если бы и в самом деле был бешеным псом. И ни талера, ни полуталера выручки за день! Ещё пара таких дней, и забегаловку, и так едва дышавшую под гнетом податей и конкуренции, пришлось бы закрывать. Злости хозяину заведения добавлял и тот факт, что теперь он и сам оказался в центре внимания. Прохожие смеялись и показывали на него пальцами: как этому торговцу удастся совладать с сумасшедшим?

А в том, что тип на четвереньках — форменный псих, ни у кого сомнений не вызывало. Особенно после того, как он снял штаны у всех на виду, и, присев у стены забегаловки, начал испражняться прямиком на мостовую.

После этого хозяин забегаловки решил больше не увещевать сумасшедшего, а незамедлительно исполнить свою угрозу и пустить наконец, ведро в дело. По-прежнему стоя на крыльце, он размахнулся и выплеснул помои по широкой дуге, целя в сумасшедшего. Ему казалось, что потоки грязной, дурно пахнущей воды приведут сумасшедшего в чувство. Однако последний оказался куда проворнее, чем выглядело вначале. Он отскочил в сторону, по-собачьи залаял, а затем перевернулся на спину и захохотал.

Только сейчас хозяин забегаловки понял, почему сумасшедший смеётся. В последний момент, когда тот отскакивал в сторону, на его месте появилась пара милиционеров. Разумеется, потоки грязной воды окатили обоих.

На мгновение милиционеры застыли. Грязная вода стекала с них потоками, заливая мундиры: черное на сером. В этот момент хозяин забегаловки осознал весь ужас произошедшего, ведь одежда милиционеров была серой. Впрочем, именно, что была: в считанные секунды мундиры обоих стражей потемнели от влаги. Рукава обвисли, перевязи и ленты, которыми крепились ножны клинков, прилипли друг к другу, а бахрома на эполетах стала похожа на переваренные макароны.

Но печальнее всего были выражения лиц обоих. Они выглядели так, будто вот-вот сгорят от стыда. Эта сцена была ещё мучительнее оттого, что непосредственный виновник происшествия — сумасшедший, вообразивший себя псом, продолжал хохотать, все так же лёжа на спине. На мгновение показалось, что милиционеры обратят свой гнев не него, ведь в Ахероне никто не мог позволить себе насмехаться над служителями закона… Однако те и не подумали обратить на дурачка внимания. Весь их стыд мгновенно улетучился, когда они поняли, что смеётся не только городской сумасшедший, но и другие зеваки. Кое-то показывал на «серых» пальцами, кто-то принялся кривляться, делая вид, что отряхивает стекающую с него жижу.

А грязная жижа и вправду стекала со стражей; у обоих под ногами образовались приличных размеров лужи. Аромат от них шёл соответствующий. Кажется, в нем в неповторимых пропорциях смешались десятки отвратительнейших запахов: хозяин забегаловки потрудился, стараясь, чтобы нарушитель спокойствия запомнил сей момент как можно лучше.

Отбросив ведро, хозяин забегаловки попытался скрыться внутри заведения, но мгновенно пришедшие в себя служители закона влетели на крыльцо и заломили ему руки. Кажется, в этот момент большинство присутствующих стали осознавать, что веселье закончилось. Они позволили себе потешаться над стражами, поэтому легко могли бы оказаться следующими. Очень быстро толпа на площади поредела.

— Гав! Гав!

Изображавший собаку дурачок перестал смеяться и сел. Взгляд его стал вполне осмысленным.

Никем не тронутый, он смотрел, как милиционеры уводят прочь того человека. С них все ещё стекала вонючая вода. Хозяин забегаловки, которому заломили руки высоко за спину, стонал и рыдал от боли.

— Гав, — добавил сумасшедший, но на него никто не обратил внимания.

Он поднялся и прошествовал по лестнице в забегаловку.

Войдя внутрь, огляделся. Посетителей не было. В одном несчастный мужичонка был прав: городской дурачок, изображавший бешеную собаку, действительно распугал всех его клиентов.

Новоявленный посетитель устроился за одним из столиков, где осталась тарелка с недоеденной кем-то яичницей и беконом. Взял со стола салфетку и заткнул за ворот. Вторую постелил на коленях. Затем взял в руки обтянутый тонкой полупрозрачной кожицей хребет, лежавший на тарелке. Потянул, освобождая кости и хрящи. Кожицу, оставшуюся в одной руке, отложил в сторону. Теперь в его руке был костяной остов, напоминающий букву «Г». Внутри кости были полыми. Если повернуть их, прямо в лицо смотрело ровное черное отверстие, где когда-то находился костный мозг. Это новоявленное «нечто» человек тоже отложил в сторону.

Дурацкая улыбка паяца, с которой он становился на четвереньки и лаял, вернулась, когда человек клал в рот мелкие мясные кусочки с тарелки. С задумчивым видом он обсосал один, второй, затем положил две крохотные косточки на край тарелки.

Затем человек потянулся к салатнице. Там, в темно-красном бульоне плавали небольшие хрящики, по виду напоминающие запятые. Их человек достал большой ложкой, отряхнул, из-за чего капли соуса полетели на белоснежную скатерть и тоже выложил рядом.

Наконец, все было готово. Новоявленный посетитель взял хребет, присоединил к нему две «запятые» — верху и снизу, так что получилось очень похоже на оружие — рукоятка в руке, ствол — перпендикулярно сжатому кулаку, — «запятые» — взводной крючок и курок. После этого человек взял «фалангу» и вставил её в отверстие под «курком».

В хребте щёлкнуло. Звук был точно таким же, с которым разгибаются старческие колени.

Человек улыбнулся.

Хозяин не вернулся ни на следующий день, ни позже. Не объявился он и через неделю. Постепенно забегаловку разграбили. Поначалу мелкие воришки пробирались внутрь осторожными, тайными вылазками. Брали в основном продукты. Однако вскоре народ осмелел. Поняв, что хозяин не вернётся, сквозь главный ход хлынули обычные обыватели. Выносили все, от посуды до мебели. Кто-то даже снял доски с пола, а затем — и со стен. В итоге нетронутым остался лишь потолок, но и он — ненадолго. Все это время человек, изображавший собаку, сидел у входа и наблюдал, как мародёры курсируют туда-сюда, поодиночке и мелкими группами.

На этот раз его «троном» стала старая бочка, которая была настолько гнилой, что украсть её никому не пришло бы в голову. Целыми днями он восседал на ней верхом, а вечерами, когда солнце заходило и становилось прохладно или когда шёл дождь, которые в Ахероне не были редкостью, забирался внутрь из-за чего получил прозвище «Затычка».

На самом деле его звали Дарваз, и в прошлом он был весьма уважаемым человеком. Впрочем, даже в его неомрачённом странностями прошлом можно было найти несколько темных пятен.

Пожалуй, даже сам Затычка не знал, что значило разыгранное им представление. Просто в какой-то момент хозяин забегаловки обратил на посетителя в лохмотьях внимание и выставил наружу.

Обычно Дарваза прогоняли от таких заведений, но большинство хозяев были куда более благосклонны. Некоторые даже давали объедки или позволяли напиться из поилки для самоходов. Большинство не желали прикасаться к Затычке, не говоря уж о том, чтоб запачкать руки насилием. Этот же тип оказался не таким щепетильным. В понедельник он выгнал Дарваза пинками, во вторник ударил ручкой метлы, а в среду, видя, как Затычка катит к его заведению свою бочку, набросился на него с кулаками. Впрочем, избиения не вышло. В последний момент хозяин забегаловки передумал, плюнул в сторону Дарваза, приговаривая что-то про «безродного пса» и «шелудивую шавку», на что Затычка тот же ответил громким «гав!», чем вызвал смех у прохожих.

В четверг он бегал по улице вокруг и громко лаял…

В конце концов кто-то сжёг забегаловку. Это было удивительно вдвойне, поскольку казалось, что внутри уже нечему гореть. Пострадала и бочка Дарваза. Один её бок почернел и обуглился, из-за чего и так ветхая посудина стала разваливаться прямо на глазах.

— Ничего, — сказал сам себе Затычка, — найдём новую.

И, улыбаясь хмурой толпе, отправился на поиски нового дома.

Когда-то Дарваз был видным философом. По крайней мере здесь, в Ахероне. Однако его карьера в университете давно закончилась. Неверно выбранная сторона — и вот последствия. И все дело в том, что — опрометчиво или нет, — Дарваз публично выступил против власти костоправов. Костоправы были биомеханиками. Свидетелями плоти, наследниками идей кураторов, этих алхимиков крови. Их побаивались и уважали, а если и осмеливались критиковать — то осторожно и тайком. Все, за исключением Дарваза. Он, напротив, публично выступил против растущего влияния биомехаников, за что лишился работы, а позже — и дома.

Глубокое знание философии пригодилось и здесь. Дарваз зарабатывал на жизнь, ведя диспуты. Поначалу это были диалоги с незнакомцами, решившими испытать себя в остроте мысли. Почти все из них уходили недовольными: Дарваз был не только выдающимся мыслителем, но и отличным оратором. Вскоре диспуты начали становиться все более публичными. Собиралась небольшая толпа, внимавшая аргументам в бесконечных спорах о религии, философии, эстетике и даже кулинарии.

Вскоре выступления Дарваза стали собирать настоящие толпы — из желающих посмотреть на состязание умов, а то и поучаствовать в одном из них. Правда, с каждым разом таких охотников становилось все меньше — острый язык Дарваза разрушил не одну репутацию.

Иногда, когда желающих послушать и пофилософствовать не находилось, он взбирался на бочку и стоя на ней как на постаменте, начинал проповедовать. Справедливости ради стоит сказать, что его упражнения в диспутах привлекали гораздо больше слушателей, чем попытки ораторствовать. Горожане обходили крикуна стороной, а те, что все-таки останавливались послушать раскрасневшегося типа в лохмотьях, быстро понимали, с кем на самом деле имеют дело. Были и такие, кто тут же обращался в городскую милицию. Дескать, кто-то разводит на площади крамольные речи. Однако представители властей быстро махнули на происходящее рукой. Кому интересно, что и кто там вещает? С другой стороны, решили они, призывы к низвержению костоправов будут привлекать противников существующего порядка. Точно так же, как мошкара летит на свет, и собирается под лампой… однажды достаточно расторопный хозяин может прихлопнуть всех одним махом.

Впрочем, то, что городская милиция не обращала на Дарваза никакого внимания, скорее подрывало его авторитет.

И только сам оратор, подозревающий, что за ним следят днём и ночью, знал цену этому своему спокойствию. Так или иначе, костоправы уже лишили его всего.

— Разве так называемая «истинная Биомеханика» — на самом деле «истинная»? — вопрошал он, стоя на бочке, — Разве не гибнут на обочинах дорог и в уличных канавах десятки самоходов, спинномозговых велосипедов, тазовозок? Разве не разрушаются, но так и не могут умереть многочисленные предметы быта, на протяжении последних трех сотен лет превращаемые костоправами из бездушных предметов в живые, дышащие создания…

И все в таком духе.

Повозки выращивали из костей, хрящей, кожи. Движущиеся детали смазывали жиром, а функции управления брала на себя сложная нервная система. Самоходы могли служить десятилетиями, старея вместе со своими хозяевами. Нередко они переживали владельцев, и тогда они оказывались брошены в гаражах, на свалках или просто на обочинах дорог. Все ещё живые, функционирующие, они медленно угасали, но при этом оставались в сознании.

С велоспинами было ещё сложнее. Их было много, стоили они дёшево, и поэтому люди просто выбрасывали старый велоспин, чтобы купить новый.

Постепенно этих органических средств передвижения, и в самом деле напоминающих смесь позвоночника и двухколёсного велосипеда, стало настолько много, что городские власти вынуждены были организовать специальные команды по сбору брошенных аппаратов. Их отвозили за границы города на одну из свалок. Однако в последнее время все чаще звучали призывы уничтожать брошенные самоходы и велоспины.

За его спиной чернели руины забегаловки, щедро политые прошедшим накануне дождём. Ходили слухи, что её хозяина отправили в шахты Басина. Думая об этом, Дарваз пришёл к выводу, что так даже лучше. В любом случае тому человеку некуда было возвращаться. А может, он стал бы очередным «философом из бочки», как он сам? Нет, невозможно.

Обычно его бдения длились с утра и до обеда или с позднего вечера и до полуночи, когда центр города становился необычайно оживлённым. В былые времена он заказал бы напиток, взял булочку с ветчиной и стал бы наблюдать за движением самоходов и громыхал (которым, вообще-то не разрешалось передвигаться по улицам рядом с гражданскими повозками, а только по специальным дорогам, предназначенным для тяжёлого транспорта, но всем было плевать).

Неподалёку на обочине велоспинной дорожки какой-нибудь студент стал бы чинить свой транспорт: мазать жиром уставшие хрящи или орудовать шомполом в полости позвоночного столба. Дарваз подошёл бы сказать, что именно он делает не так: ведь, здесь был нужен не голый шомпол, а щётка на длинной рукояти. Возможно, раньше тот студент даже послушал бы его.

Теперь же, скорее всего, его погнали бы прочь. Какой-нибудь велоспинник съехал бы с дорожки, чтобы напугать растрёпанного старика, а то и вовсе толкнул бы незадачливого пройдоху ногой. Да и на бутылочку с напитком Дарваз вряд ли наскрёб бы. Полуталеры не сыплются из горла как старческие харчки, подумал философ, и эта мысль показалась ему настолько смешной, что он принялся хохотать, сидя на свой бочке.

Прохожие обходили его стороной.

— Эй, враль-перевертыш! — выкрикнул один.

— Тьфу, чтоб тебя, — отозвался Затычка.

Теперь он знал, что, если смотреть на мир слишком упорно, тот перестаёт быть суетливым, лишённым смысла местом. Даже его собственная никчёмность казалась Дарвазу чем-то возвышенным и даже… правильным. А, может, и необходимым.

Он целыми днями разглядывал далёкий шпиль Курсора — цитадели костоправов. Когда-то он был символом могущества алхимиков крови, но те времена давно прошли. Теперь цитадель служила противоположной цели — быть напоминанием, что все в жизни скоротечно, и ничье могущество не вечно.

В отличие от кураторов, которые господствовали после Разрушения двести-триста лет назад, костоправы, возвышение которых началось не так давно — около сотни лет тому, в эпоху Ранней биомеханики, не стремились к публичности. Напротив, они спрятали свои фабрики глубоко под землёй, а первые свои эксперименты и вовсе осуществляли в тайне.

Если кураторы работали с мёртвой плотью, выкачивая из мертвецов кровь, чтобы впоследствии превратить её в эссенцию памяти — жидкость, способную хранить воспоминания, то костоправы обращались к плоти живой. Сращивая один организм с другим, меняя местами органы, прививая конечности, они добились того, что живая плоть стала не только материалом в их руках, но и инструментом.

Именно это больше всего настораживало. И не в последнюю очередь потому, что биомеханизмов, созданных костоправами, стало слишком много. Фабрики, которые так и не вышли на поверхность, теперь работали сами по себе, выращивая все более чудесные творения из кожи, плоти, хрящей и костей. Их называли «темными фабриками», и они действительно работали в полной темноте, ведь биомеханизмам, собирающим себе подобных, не требовался свет или, если на то пошло, воздух или вода. Как не требовался им сон. Именно поэтому фабрики никогда не останавливались, а рабочие смены в них длились бесконечно.

Вот где пора задуматься над извечным парадоксом: что было раньше — курица или яйцо? Или в данном случае — как дошло до того, что биомеханизмы воспроизводят сами себя как змея, кусающая себя за хвост в вечном цикле движения и превращения…

Дарваз всё ещё сидел на своей бочке в центре города: по правую руку — торговые кварталы; по левую — дом промышленников с его богатой лепниной и настолько изящными балкончиками, что, казалось, они готовы рухнуть под собственным весом; впереди — улица для самоходов… когда в небе неожиданно возникла точка.

Она быстро увеличилась в размерах, приближаясь. Поначалу Дарваз решил, что над его головой один из ветрокрылов. Вблизи этот аппарат напоминал крылья летучей мыши, соединённые с парой костей. Однако так высоко они не поднимались. Возможно, этот экземпляр был совсем крохотным, а может, это зрение подводило Дарваза? Впрочем, даже самому себе он не любил признаваться в том, что стареет.

Между тем объект приближался. Затычка прищурился и приложил руку козырьком ко лбу, глядя вверх. У прохожих его поведение давно перестало вызывать удивление — мало ли что разглядывал одинокий чудак, живущий в бочке из-под солений. Поэтому никто не поднял голову и не посмотрел в небо. Однако если бы это все же случилось, и нашёлся кто-то столь же интересующийся происходящим, то, подняв взгляд, он увидел бы спускающегося с небес ангела.

— Хо-хо-хо, — заухал Затычка, — Хо!

Фигура ангела быстро обретала очертания. Спустя несколько мгновений Дарваз понял, что крылатый летит прямо на него.

Нет, — не летит — падает!

Наверняка сказать было сложно, однако Затычка почему-то был уверен: столкновение неизбежно.

Вот оно! Значит, костоправы все-таки решили избавиться от него и додумались сделать это таким хитроумным способом! Ведь что может быть достовернее смерти от несчастного случая? А если он произойдёт на перекрёстке главных улиц, на виду у всех — кто усомнится в его случайности? Даже если смерть Затычки будет очевидно подстроена — то как это доказать?

— Хо-хо, — повторил Дарваз.

Внезапно его философский мозг утратил все концепции, теории, аргументы споров и диспутов. Да что там — философ забыл, как говорить.

— Хо-хо, — только и мог он повторять, предчувствуя, как тело ангела вот-вот врежется в его собственное.

Хотя ангелы в большинстве своём и не выделялись физическими данными, столкновение с одним из них на полной скорости будет равносильно удару о бетонную стену. Это наверняка прикончит Затычку, не оставив и мокрого места. Возможно, после него останутся бочка и пара-тройка обломков костей и зубов — вполне достаточно для того, чтобы написать надгробную табличку: «здесь жил и работал великий философ Дарваз, прозываемый Затычкой…»

Расстояние между Дарвазом и пикирующим ангелом сократилось настолько, что стал виден гигантский размах крыльев летуна. Он и в самом деле превосходил косую сажень. На мгновение Дарваз представил себя под сенью гигантского зонтика… Однако времени больше не было. Спустя долю секунды ангел должен был врезаться в него… Дарваз зажмурился.

Ничего не произошло. Только лицо обдало неизвестно откуда взявшимся ветерком.

Может, ангел промахнулся? Упал рядом и погиб, не захватив с собой мятежного философа? В таком случае вывод напрашивался сам собой: организовавшие все это костоправы никуда не годятся, раз не могут прихлопнуть жалкую муху (а в их глазах Дарваз наверняка был мухой или другим, ещё более ничтожным насекомым — например, тараканом или комаром).

Нет, удача с промахом ангела тоже была подстроена. Костоправы не промахиваются. Костоправы никогда не ошибаются.

Затычка открыл глаза. Первое, что он увидел — никакого кровавого пятна рядом. Ангел не рухнул в облаке перьев и не разбился о мостовую. Наоборот, он стоял рядом, целый и невредимый, сложив руки на груди, и улыбался.

— Дарваз Поступикулли, я полагаю.

Услыхав вторую половину своего имени, Затычка едва не поперхнулся. Никто так его не называл уже добрую сотню лет. Да никто и не помнил его полного имени.

Затычка окинул ангела взглядом.

Не то, чтобы этот отличался от других… Небесный гость стоял, сложив за спиной птичьи крылья и невозмутимо смотрел на Затычку. Смотрел ему прямо в глаза.

Дарваз почувствовал себя неловко. Даже более того — он почувствовал себя глупо. В глаза бросилась абсурдность положения: провонявшая солениями бочка, рваная одежда, всклокоченная борода — какой-то остряк накануне ночью подпалил ему бороду факелом.

Ангел сложил руки на безволосой груди. Дарваз заметил, насколько большие у него когти — как у птицы. При этом они были черными. Эта чернота перетекала на кончики пальцев, как будто ангел обмакнул их в тушь. Интересно, это было сделано искусственно — например, с помощью чернил, — или у ангелов и в самом деле были такие ногти и пальцы? Дарваз с удивлением обнаружил, что никогда не видел ангела настолько близко…

В Ахероне крылатые по-прежнему оставались презираемой кастой. Их не звали, а они явились с небес и начали свою жизнь среди обычных горожан. Это произошло триста лет назад. Вернее, на землю спустились бескрылые предки этого ангела, использовав летающие диски.

Впрочем, не любили ангелов вовсе не за это, а за то, что они были повинны в катастрофе, постигшей Ахерон. Сейчас не особенно стремились об этом вспоминать, однако около трех сотен лет назад случилось Разрушение. Все механизмы, малые и большие, от самых простых до сложнейших, перестали работать. Находившееся на вершине технологического развития государство в одночасье оказалось отброшено назад. Дарваз считал это поучительным. Хотя бы потому, что нынешнее костоправы не слишком отличались от механиков прошлого. Одни использовали металл, стекло, трубки и шестерни, другие — кости, хрящи, искусственно выращенную кожу.

— Аф-фра-им, — сказал ангел, слегка наклонив голову.

Стоя верхом на бочке, Дарваз был почти вровень с ангелом — и это при том, что у крылатого был средний по меркам его вида рост — около двух с половиной метров. Рост некоторых его сородичей превышал три метра. При этом ангелы были тощими настолько, что могли целиком укрыться за стволом некрупного дерева. Дарваз с улыбкой подумал, что его бабушка сказала бы в таком случае: «кожа да кости». Была ли у этого ангела своя бабушка? Наверняка. Только вот жила она задолго до бабушки Затычки — век ангелов длится дольше человеческого, и стоявшему перед ним крылатому, невзирая на молодой вид, могло быть больше лет, чем окрестным зданиям, которые построили ещё в начале эры Истинной биомеханики.

— Что угодно? — спросил философ, подбоченившись.

Надо сказать, за годы, проведённые на улице, он не растерял манеры.

В ответ ангел едва заметно усмехнулся.

Что же это такое? Почти невидимый кивок в знак мнимого уважения, презрительная ухмылка… Уж не явился ли этот тип поучаствовать в диспуте?

Хотя с ангелами Дарваз ещё никогда не состязался, эта идея не показалась ему такой уж нереалистичной. Впрочем, привлекательной она ему тоже не казалась. Представьте себе философствующего крылатого… что станет делать собравшая послушать их интеллектуальную пикировку толпа? Скорее всего разбросает летуна тухлыми фруктами, а то и вовсе камнями. Вон сколько мусора валяется под ногами.

— Угодно? — Переспросил ангел. — Мне?

Не успев начаться, этот разговор уже порядком надоел Затычке. Невзирая на то, что он был философом, а значит ценил блуждание мысли, Дарваз любил ясность во всем. И не только в связях, но и в том, что касалось случайных знакомств. А это знакомство, как ни крути, именно таким и было — случайным, а возможно, и вовсе ошибочным.

Постойте-ка, ведь ангел назвал его имя…

Затычка насторожился: неужели костоправы придумали новый, более хитроумный способ добраться до него?

— Что вам угодно? — выпалил он только для того, чтобы прервать затянувшуюся паузу.

— Угодно? — нахмурился ангел.

Надо сказать, что у крылатых это выглядело забавно. Будучи полностью лишён волос, крылатый представлял собой забавное зрелище: лысая как бильярдный шар голова, блуждающий взгляд и отсутствующее выражение лица. Удивительно, сколько может выразить простое поднятие бровей и сколько всего остаётся не высказанным если бровей у собеседника нет…

— Кхе, кхм, — начал Дарваз и замолчал.

Вообще-то крылатый заговорил с ним первым, и именно он должен был поддерживать разговор, но ангел просто стоял и смотрел прямо перед собой, не мигая.

Дарваз осторожно отклонился в сторону. Узкая поверхность бочки, на которой он стоял, не позволяла отступить в сторону, но и этого было достаточно: ангел не перевёл взгляд, продолжая смотреть перед собой. Туда, где секунду назад находилось лицо Дарваза.

Затычка хмыкнул и отклонился в другую сторону. То же самое: ангел и бровью не повёл. Как будто все его тело в один момент сковал паралич.

Дарваз видел, как на них с интересом поглядывают прохожие. Кто-то даже замедлил шаг, наблюдая за тем, как Затычка кривляется, отклоняясь то в одну, то в другую сторону как пляшущая под дудку фокусника змея.

— Ну ладно, — пробормотал он, спрыгивая с бочки.

Все больше прохожих обращали на них внимание. В этой части города пешие и проезжие улочки сходились в сложную развязку. Поэтому с публикой у Дарваза всегда был порядок. Правда сейчас их интерес был направлен ни на «философа из бочки», а на ангела. Не так уж часто можно было встретить крылатого в центре города.

Рядом, издав пронзительный сигнал, проехал самоход. И вновь ангел никак не отреагировал.

— Ну, дела, — бормотал Затычка, обходя крылатого кругом.

Он коснулся ангела пальцем. Сначала осторожно, затем надавил сильнее. Кожа крылатого была необычайно холодной (последствия полёта?) и шершавой. У Дарваза возникло ощущение, будто он проводит подушечками пальцев по куску мела… В любом случае это было нечто неживое, нечто мёртвое…

Дарваз надавил сильнее… И в этот момент ангел неожиданно заговорил, причём на этот раз и — Затычка готов был в этом поклясться, — голос крылатого звучал иначе.

Нет, не так, решил про себя философ: не просто иначе.

Этот голос был абсолютно другим, и отличался от того, что Дарваз слышал чуть раньше. Губы ангела шевелились, но на лице сохранялось все то же пустое выражение.

Посредством его голосовых связок и рта говорил кто-то другой!

— Твою мать! Вот херня, он завис. Не сказать, чтобы неожиданно, старый ты кусок дерьма. Пора на помойку. Внутри весь сгнил. Ничего, ничего. Отсчёт идёт? Так, хорошо, ещё немного…

Дарваз почувствовал неладное ещё до того, как голос начал говорить про «отсчёт». Он осторожно обошёл бочку так, чтобы она оказалась между ним и ангелом, затем отступил на шаг. Крылатый продолжал смотреть перед собой все тем же остекленевшим ничего не выражающим взглядом. На его лице двигались только губы.

— Ох, и потеха будет. Двух зайцев одним… Постой-ка. Он — что? — нас видит?

Дарваз продолжил отступать.

— Нет, нет, нет, — продолжало доноситься у ангела изо рта, и Затычка вспомнил, как однажды читал, что незадолго до Разрушения люди придумали прибор (или это было устройство?), способное передавать звук на расстоянии. Достаточно было просто нажать кнопку или повернуть ручку, и из специального ящика начинала звучать человеческая речь или музыка. Теперь, конечно, трудно было поверить в существование чего-то подобного, но странность, свидетелем которой Дарваз только что стал, можно было объяснить лишь так: кто-то вещал посредством ангела.

Неожиданно ангел вскинул руки перед собой.

— Куда пошёл, — засмеялся кто-то ангельскими губами, причём на лице самого ангела по-прежнему не отражалось и тени эмоций, — У меня сюрпри-и-и-з…

Зеваки показывали на Дарваза и ангела пальцами, смеялись. Все это, по их мнению, было необычной, интересной потехой. ещё одной выходкой странноватого, но забавного старика.

Между тем Затычка продолжал пятиться, сопровождаемый жутким бормотанием ангела.

В какой-то момент он оступился и рухнул навзничь.

— Вот оно, — сказал ангел, — Сейчас.

Каким-то образом Дарваз понял, что произойдёт в следующую секунду. А может, просто сработал инстинкт самосохранения. В последний момент он прикрыл глаза рукой.

Ангел взорвался. С громким хлопком он разлетелся на части.

Дарваза с ног до головы окатило кровавым душем. Множество мелких и крупных частей тела разбросало на многие метры вокруг. Взрыв был такой силы, что одну ногу ангела забросило на крышу соседнего здания, а оторванная кисть на бешеной скорости влетела в проезжавший недалеко самоход.

Но больше всего было перьев. Крылья ангела разметало взрывом, будто пух из подушки. Всё ещё лёжа на земле, Дарваз поднял голову навстречу падающим с неба белым хлопьям.

Они медленно кружились и оседали в кровавые лужицы.

Все происходило в неестественной, глухой тишине, и Затычка вдруг понял, что взрывом ему заложило уши.

А белый пух с небес продолжал таять в лужах, пропитываясь красным, тяжелея, и утопая.

Это напомнило Дарвазу другой день, много лет назад.

Никаких трудностей, совсем никаких, размышлял Амбротов, перекладывая пробирки из ёмкости с раствором, где они отмокали, на сухую салфетку. Совсем никаких!

Вслух при этом он сказал:

— У нас трудности.

Затем он отряхнул мокрые руки и принялся застёгивать манжеты рубашки: когда Амбротов работал, он всегда закатывал рукава к локтям.

— Трудности? — переспросил голос у него за спиной.

Амбротов обернулся и посмотрел на обладателя голоса: к специальному сосуду эллипсовидной формы было приделано переговорное устройство. Внутри сосуда в специальном растворе находилась человеческая голова. Раствор был мутным с характерным желтоватым оттенком, а волосы на макушке головы покачивались.

Всякий раз, когда Амбротов смотрел на это создание, его раздирали противоречивые чувства. С одной стороны вид отделённой от тела человеческой плоти пугал и настораживал, с другой — вид пушка на макушке был слишком забавным…

На первый взгляд голова была абсолютно, однозначно и бесповоротно мёртвой, как и все до единого органы и части тел, когда-либо погруженные в формалин и другие консервирующие жидкости. Проще говоря, эта голова была не живее бобов в сахарной заливке, однако каким-то образом она (вернее чудом сохранившейся мозг), всё ещё могла испускать телепатические сигналы, которые воспроизводились системой связи.

Когда Амбротов только начал учёбу, Голова уже была здесь. Он и по сей день помнил доносящиеся сквозь динамик язвительные замечания, проклятия и даже угрозы. Затем незаметно для обоих они стали коллегами — проклятия и угрозы теперь были не в ходу, а вот язвительных замечаний стало заметно больше.

Все меняется, все проходит, как сказал бы какой-нибудь древний философ. Что действительно осталось неизменным, так это то, что за все эти годы Амбротов так и не узнал имени головы. Не сказать, чтобы голова хоть когда-нибудь интересовалась его именем в ответ… Но вот сам Амбротов, раздираемый любопытством с первых дней знакомства, не оставлял попыток выведать у головы её настоящее имя. Кем при жизни был этот человек с венчиком развивающихся волос на макушке? Как его звали? Была ли у него семья, дети? И главное — действительно ли он имел право учить, наставлять и экзаменовать такого человека как сам Амбротов?

С годами этот интерес поубавился (главным образом потому, что Амбротов осознал тщетность своих попыток), но не исчез совсем. Голове этого знать было не обязательно — но Амбротов поклялся себе, что однажды выведает у коллеги не только его настоящее имя, но и детали биографии.

— Трудности? — вновь переспросила Голова.

Амбротов, который в тот момент стоял к сосуду спиной, буквально ощутил, как его собеседник горестно качает головой, хотя конечно же знал, что тот не способен даже подмигнуть ему.

Их лаборатория располагалась в здании с необычайно высокими потолками. На самом деле это был бывший лекционный зал, сейчас переделанный под нужды науки. За парой огромных стрельчатых окон в несколько человеческих ростов открывался вид на оживлённую часть города с её велоспинами и самоходами. Людские толпы плыли в потоке биомеханических изделий, не подозревая, что такие умы как Амбротов и, хм… Голова, годами трудились над усовершенствованием почти каждого из этих необычных устройств.

Да, несколько лет назад Амбротов решил называть безымянную голову… просто Головой. Так было проще, да и не сказать, чтобы учёный нуждался в том, чтобы отождествлять голову с живым человеком. Коим, конечно же, его безымянный коллега когда-то являлся.

Порой Голова выдавала сведения, которыми никак не могла обладать в силу того, что ни разу на памяти Амбротова не контактировала с миром снаружи. Кроме того, он никогда даже не выставлял сосуд к окну — консервирующая жидкость и её содержимое были чувствительны к яркому свету. Впрочем, это не мешало Голове быть в курсе новостей. Амбротов подозревал, что разум, заключённый в стеклянный сосуд, был слишком деятельным для того, чтобы прозябать в праздности, и работал постоянно, каждую минуту, в том числе переваривая услышанное в обрывках разговоров.

— Как поживает Рависса? — спросила голова.

— Я, кажется, уже просил не упоминать имя моей сестры, — ответил Амбротов, — Ума не приложу, откуда тебе может быть о ней известно.

— Известно, и многое. Знаешь, мог бы иногда делиться с коллегой.

Наверняка Голова имел в виду болезнь Рависсы. Вот уже несколько недель сестра Амбротова не вставала с постели. Доктора ломали голову — в чем причина внезапной слабости этой совсем ещё юной девушки, однако никто из них не мог сказать ничего вразумительного. Несколько дней тому Амбротов обмолвился об этом одному из коллег (не Голове). И вот теперь об этом знал мертвец в банке. Он что, подслушивал? Или, что ещё хуже, — следил? Как ни странно, не требовалось усилий, чтобы поверить и в первое, и во второе.

— Не ваше дело, — ответил Амбротов, проверяя пробирки на свет.

В одной из них остались капли воды, и он принялся протирать её салфеткой.

Монотонная работа доставляла молодому учёному удовольствие. Временами он даже завидовал тем, кто занимается однообразным, скучным трудом. По крайней мере, постоянно занятые руки дают отдых голове.

Подумав об этом, он мысленно одёрнул себя. Нет, не надо ему свободной головы, поскольку посторонние мысли будут только мешать сосредоточиться. Уж лучше полностью погрузиться в интеллектуальный труд!

Отогнав невесёлые мысли, он взял со стола лист бумаги и вставил его в рамку самописца. Внешне самописец напоминал проволочный куб, к верхней грани которого было приделано нечто очень сильно смахивающее на человеческую руку и с авторучкой в пальцах. От куба отходила пара металлических проводов, заканчивающихся присосками. Нужно было закрепить эти присоски на лбу — и самописец начинал воспринимать мысли человека, а «рука» в это время фиксировала их на бумаге. Конечно, то, что казалось рукой на первый взгляд, ею не являлось. По крайней мере, это была не настоящая человеческая рука, хотя изготовлена (а вернее, выращена) она была из того же самого материала, что и натуральная: из костей, плоти, кожи.

Обычно Амбротов надиктовывал результаты экспериментов сам, но на этот раз, раздражённый вторжением коллеги в собственную жизнь, закрепил присоски на стекле банки, в которой плавала голова.

Минуту ничего не происходило, а затем повинуясь мысленным командам «рука» самописца неожиданно дрогнула. Ручка в ней коснулась бумаги и принялась выводить одну строчку за другой. При этом сама «рука» двигалась вдоль проволочной рамы в верхней части прямоугольника. Кому-то подобное устройство могло показаться примитивным или даже бесполезным — зачем создавать биомеханический самописец, когда есть собственные руки… но в данном случае у Головы рук-то как раз и не было!

Самописец зафиксировал строчку текста, после чего замер.

Амбротов подождал немного, но, по-видимому, краткое послание — это все, на что был способен его коллега.

Предчувствуя критику своего недавного эксперимента, Амбротов взял бумагу, поднёс к глазам и прочитал: «Так что там с Рависсой?»

Скомкав записку, он бросил её в мусорное ведро.

— Не ваше дело, — он слегка щёлкнул кончиками пальцев по мутноватому стеклу банки. Голова никак не отреагировала. Впрочем, это было не совсем так — неожиданно из динамика раздался не то хрип, не то смешок. И на этом все.

Голова могла хранить молчание неделями, даже месяцами, а затем вдруг разразиться многочасовой лекцией на тему биологии, химии или биомеханики. В последней области обладатель заспиртованного мозга обладал совершенно поразительными знаниями.

Амбротов вернул пробирки на полку, расставив их в строгом порядке рядом с другими ёмкостями. Вообще, полки, а также столы с разнообразными инструментами занимали основную часть бывшего лекционного зала. Иногда Амбротов думал, что если бы можно было расти ввысь, а не только вширь, то их лаборатория скорее напоминала бы многоступенчатый зиккурат. И даже, возможно, стала бы конкурировать с самим Курсором.

Подумав об этом, Амбротов против воли бросил взгляд в окно. Ни одно здание в городе не могло соперничать с Курсором. И не только потому, что последний по-прежнему оставался самым высоким строением в Ахероне. Здание Курсора было спроектировано и построено так, чтобы как был нависать над городом, довлеть над ним. Иногда, дав волю фантазии, Амбротов представлял себе грозного учителя, склонившегося над шаловливыми учениками. Кем были эти ученики? Уж не всеми ли прочими горожанами? И не относился ли к их числу сам Амбротов, его сестра Рависса, Голова, наконец?

Внезапно внимание учёного привлёк подозрительный звук. Он явно исходил с улицы, с той стороны стекла.

Наверняка, решил Амбротов, звук этот был громким, раз смог достичь высоты их этажа, да ещё вдобавок был слышен через стекло.

Может быть, авария с одним из самоходов? Подобное случалось крайне редко и только со старыми и отслужившими своё биомеханизмами, однако не сказать, чтобы аварии были крайне редки. Некоторые из них даже сопровождались человеческими жертвами. В таких случаях всегда происходило подробное и доскональное расследование, целью которого было выяснить, не уничтожили ли самоходы своих хозяев намеренно.

— Ты только посмотри на это, — сказал Амбротов, выглядывая в окно.

Обращался он к Голове. Разумеется, сам обладатель заспиртованного мозга не мог не только выглянуть в окно, но даже открыть наполовину прикрытые веки.

И все же Амбротов продолжал:

— Вокруг этого типа с его бочкой целая толпа. Неужели опять проповедует? На этот раз ему точно достанется от костоправов. Как считаете?

Из динамика не донеслось ни звука.

— Ого! Я вижу ангела.

Даже с такого расстояния было слышно, как ахнула толпа.

Надо же, настоящий ангел!

Сам Амбротов попытался вспомнить, когда в последний раз видел крылатого вживую.

Предки крылатых переселились с небес на землю, использовав летающие диски, ведь крыльев их лишили собратья после войны на небесах. Очень скоро бескрылые не-ангелы, как их называли, поняли, что на земле им не рады. Люди так и не приняли гостей с небесных островов. В итоге те организовали в крупных городах нечто вроде общин, жили замкнуто, практически не вступая в контакт ни с кем.

Невзирая на то, что лишённые крыльев изгои так и не нашли своего места, они смогли образовать небольшие общества, создать семьи, продолжить собственный род. Родившиеся на земле ангелы были уже крылатыми. Никто не лишал их крыльев в младенчестве.

Новое поколение стремилось к тому, чтобы вырваться из резерваций, стать наравне с людьми. Многие здесь, в Ахероне, по-прежнему противились этому, однако были и такие люди как Амбротов, которые искренне не понимали, почему ангелов считают существами второго сорта. Разве недостаточно того, чего они натерпелись от своих «хозяев» на небесах?

Внезапно «рука» самописца за спиной у Амбротова ожила. Он и забыл, что провода с присосками на концах были до сих пор подсоединены к ёмкости с законсервированной головой.

Самописец записал несколько слов и замер.

Внезапно снаружи раздался хлопок. Амбротов прильнул вплотную к стеклу. Для этого ему пришлось взобраться на подоконник.

Минуту он молчал, не слыша никого и ничего, даже не дышал. Когда от скопившегося в груди воздуха стали болеть лёгкие он оглушительно одним усилием выдохнул. На стекле, которого почти касался кончик его носа, образовалось влажное пятно. Оно скрыло от взгляда то, что творилось на площади.

Амбротов повернул голову в сторону банки с плавающей в ней головой и дрожащим голосом сказал:

— Кажется, я только что видел, как ангел взорвался.

И только потом, переведя взгляд на бумагу под «рукой» самописца, причитал:

«Жалко ангела».

Это Голова написала несколькими минутами ранее.

— И вот что получается, — сообщил голос за толстым стеклом в то время, когда руки, принадлежавшие говорившему, упражнялись в мелкой моторике внутри аквариума, — Привычная нам форма всякой жизни вовсе не конечна. Она даже не промежуточная, а находится в самом начале. Вот пример: ребёнок получает на день рождения коробку с конструктором. Внутри коробки лежат необходимые детали, а на самой коробке есть инструкция, в которой сказано, что собрать их можно только одним способом. Ребёнок собирает конструктор, раз, другой. В итоге ему становится скучно. Он идёт в соседнюю комнату, где под кроватью и в шкафу лежат детали похожего конструктора и берет несколько. Затем он дополняет уже созданное. В итоге конструкция та же самая, но одновременно отличается от той, что указана в инструкции. Знакомо, верно? В роли того ребёнка мы каждый раз возвращаемся в воображаемую комнату, чтобы взять что-нибудь полезное — что-то, что поможет достроить нам пару этажей существующего здания… Или может, приделать пару ног случайной кошке. Или — кто знает, — вторую голову.

— Две головы всяко лучше, — отозвался женский голос из другого конца помещения, — Не даром мы с тобой такая хорошая пара.

Обладательница соблазнительного голоса раскинулась в кресле, глядя, как её любовник трудится над тем, что они оба называли «аквариумом». В сущности, это он и был, с той лишь разницей, что в этот «аквариум» никогда не запускали рыбок, да и воды в нем никогда не было.

А вот что было — так это огромная, величиной с руку взрослого мужчины, многоножка, обладающая загнутым кверху, как у скорпиона, хвостом. Хвост этот состоял из позвонков и студенистой массы, заменявшей смягчающий гель. На конце скорпионьего хвоста помещалось не жало, а утолщение, внутри которого находилась катушка провода. Кончик провода торчал наружу как крохотная антенна.

В последние полтора часа Энлиль Бах, так звали человека у аквариума, безуспешно пытался подсоединить к этому проводу хрящевой коннектор. Оба устройства скользили в руках из-за покрывавшего их геля, а провод в хвосте существа так и норовил скататься обратно в катушку. Вдобавок многоножка постоянно суетилась, виляла из стороны в сторону, а один раз даже попыталась ухватить Баха за руку. К счастью, биоинженер отделался лишь лёгким укусом — но боль от этого была не менее сильной. Он вскрикнул и почти сразу услышал, как в своём кресле рассмеялась Давлина.

Вот же несносная девчонка.

На самом деле Энлиль получил от твари не одну травму, а десяток. На концах крохотных ножек существа были двойные когти, больше похожие на кончики ножниц; ими как крохотными щипчиками многоножка цеплялась за вертикальные стены. Только сейчас в роли поверхности, за которую можно было цепляться, выступала рука Энлиля.

Из множества мелких порезов сочилась кровь, и кажется, это ещё больше раззадоривало многоножку. В какой-то момент, изогнувшись так что все её тело стало похоже на хитро закрученную шипастую спираль, тварь впилась в один из самых крупных порезов и стала буквально пить кровь.

— А ну, пошла прочь, — Бах хлопнул многоножку по суставчатому телу.

Тело твари под рукой в перчатке ощущалась так, будто было отлично из смазочного геля, обтянутого во вторую перчатку.

Нет, подумал Энлиль, больше всего оно напоминает кактус. Податливая мякоть, тонкая кожица, и из всего этого торчат смертоносные иглы. В данном случае — тонкие костяные ноги.

Тварь отцепилась от руки Баха, составив темно-фиолетовый след, похожий на один из засосов, которые оставались после ласк Давлины и шмыгнула в дальний угол аквариума.

— Все равно до тебя доберусь.

Забившись в угол, тварь неожиданно развернула к Баху свою клинообразную, похожую на острие топора, морду и зашипела.

Подобные многоножки использовались для очистки тоннелей, для прокладки систем связи и тому подобного. Однако этот экземпляр Бах значительно усовершенствовал.

Его отец всегда говорил, что горы покоряются настойчивым, хотя сам Амброзий Бах в горах никогда не был. В его понимании это означало, что-то вроде извечного «терпение и труд — все перетрут». О том, что настойчивость нередко приводит к смерти в горах, он либо не задумывался, либо намеренно умалчивал. Сама мысль о собственной кончине была чужда Баху-старшему, который за жизнь ни разу не обращался к врачам, а затем однажды просто рухнул, пытаясь снять чашку с верхней полки кухни. И все же фраза запомнилась Элу, как отец нередко называл Энлиля.

— Горы покоряются настойчивым, — повторял он, сидя темными ночами в своей «лаборатории», которая на самом деле была крохотной частью кухни (той самой, где несколько лет назад умер его отец, и даже стол его располагался ровно в том месте, где Бах-старший упал, затрясся в предсмертной судороге и отдал богу душу).

Он повторял эту фразу, когда приобрёл набор первичной настройки, фито-ванну и бутылочку жидкости-кодиатора, такой серой субстанции, от которой все растёт быстрее — от грибов до… до чего угодно.

Можешь сунуть туда своего дружка, подождать пять-шесть часов и… По — крайней мере, так говорил человек, продавший ему все это.

Разумеется, Бах не собирался делать что-то подобное, хотя Давлина наверняка оценила бы юмор.

Впрочем, размышлял Энлиль, все это было не самой лучшей идеей.

И здесь ему на ум приходила мысль: плохой была идея купить ворованные комплектующие на черном рынке. А вот идея использовать их была просто ужасной.

Погодите-ка, он ведь не собирался на этом останавливаться. Наука ради науки? Разумеется, нет. Полученный продукт он рассчитывал продать.

А вот эта идея была уже просто кошмарной.

Наконец ему удалось совладать с многоножкой. Крепко обхватив её за туловище, Эл одним движением вырвал провод из хвоста и быстро подсоединил к уже готовому коннектору. Даже сквозь перчатки он чувствовал, как острые коготки твари готовы впиться ему в кожу. Рана кровоточила, но… Эй? Разве не настойчивым покоряются горы?

Энлиль отбросил многоножку в дальний угол аквариума. Теперь нужно было подождать, пока хрящевой коннектор приживётся.

Сзади раздались хлопки.

Давлина аплодировала. Она поднялась со своего кресла, отставила в сторону пустой бокал и слегка покачиваясь, подошла к Баху. её руки обняли его сзади, подбородок лёг на плечо. От Давлины пахло алкоголем, и Энлиль подумал, что и сам не прочь выпить. По крайней мере, это у него получится с первого раза. Открыть бутылку, налить бокал — что может быть проще? Наверняка поэтому в мире так много пьющих людей. Умение напиваться не требует каких-то особенных талантов.

Таким же был и его отец. Мнимый покоритель гор, самым большим достижением которого стало выпивать по две бутылки за вечер и умудряться при этом стоять на своих двоих.

— Я же говорю, — проворковала Давлина ему на ухо, — Мы отличная пара.

Бах собирался ответить. Он как раз придумывал что-то остроумное, что-то, что могло соответствовать его образу анархиста и подпольного биоинженера, когда в дверь настойчиво постучали.

Энлиль Бах не всегда был таким. Из испуганного мальчишки, ежедневно ожидавшего от отца побоев, он вырос в озлобленного молодого человека, сбегавшего из дому при каждом удобном случае. Первое время он подрабатывал на фабриках, где восстанавливали биомеханизмы: испорченные повозки, ветрокрылы, в которых по каким-то причинам сбилась программа, повреждённые велоспины.

Не то, чтобы Эл любил работу. Просто для того, чтобы не протянуть ноги с голоду, нужны были деньги. И хотя платили сущие гроши, ему почти хватало, чтобы свести концы с концами. Другим важным преимуществом этой работы было то, что он получил некоторые навыки в биоинженерии. И хотя до звания настоящего инженера ему было далеко, теперь Эл мог устранить простую поломку велоспина, или, к примеру, заново настроить сбившееся сознание самохода.

С последними ему нравилось работать больше всего. Отчасти потому, что самоходы были сложными устройствами. Некоторые — более старые или более дорогие модели, и вовсе обладали зачатками сознания. Поначалу это пугало Баха, однако со временем он научился держать в уме, что то, что казалось ему полноценным разумом, запертым в машине из костей, хрящей и кожи, на самом деле таковым не являлось.

Многие самоходы и сами не знали, что их создали, собрали где-то в глубине темных фабрик. Они продолжали верить в своё естественное происхождение.

Многие напоминали псов или других домашних животных. Они настолько привязывались к своим хозяевам, что порой выли по ночам в темных ангарах. Были среди них и те, что намеренно убил своих владельцев. Такие интересовали Баха больше всего.

Стук в дверь повторился. Теперь барабанили кулаком. Следующий этап, подумал Бах, — и неизвестный визитёр начнёт лупить по двери ногой.

— Кто там? — осторожно спросил он, в то время как Давлина лихорадочно искала, чем бы укрыть аквариум.

Наконец она содрала с кресла накидку и едва успела набросить её на злосчастное вместилище многоножки, когда дверь с грохотом распахнулась.

Бах отступил от аквариума.

Дверь грохнулась о стену, повиснув на одной петле.

В голове Энлиля Баха промелькнула мысль, что давно пора было бы сменить эту хилую, ни на что не годную дверь на новую, может быть металлическую… И вслед за тем он с унынием подумал о том, что возможно, такого шанса ему не представится. Когда кто-то поступает с твоей дверью похожим образом, намерения у него явно серьёзные.

Энлиль не знал, что это: какой-то газ или возможно, пыль, скопившаяся за десятилетия процветания различных насекомых и паразитов в стенах и дверях дома, однако в дверном проёме мгновенно расцвело мутное облако. Сквозь него шагнули тени.

Всего их было трое.

Оторопевший от ужаса Бах стоял и смотрел, как они входят в комнату и направляются прямо к нему. Откуда-то из коридора слышались крики — видимо кто-то из соседей пожаловался на шум и тут же пожалел об этом. А, может, вмешался домовладелец? Если так, Энлиль был бы даже рад, если бы тому дали в кости — у них с этим толстяком были сложные отношения.

Все эти мысли мгновенно вылетели у Энлиля из головы — потому, что в лицо ему последовал быстрый и жёсткий удар, от которого комната качнулась назад, затем перевернулась.

Бах рухнул навзничь. К счастью, на пути ему встретился диван, и он буквально впечатался в него. Он слышал, как закричала Давлина, как гаркнул один из голосов.

Тени материализовались в тёмные зловещие фигуры людей в боевом облачении. Энлиль увидел наведённое на него оружие и почувствовал, как душа уходит в пятки. Оружие было не простым, а биомеханическим — хрящи и кожа, нарощенные вокруг скелета ручного пулемёта. Такими же были и маски на лицах этих людей — фактически живым продолжением лиц. А может, это и были их лица: с искусственно утолщёнными костями, костяными щитками на глазах, многослойной кожей, в которой слой за слоем были уложены нейроны для телепатической связи.

Как ни странно, дальнейшего избиения не последовало. Один из «гостей» взял за локоть Давлину и усадил в кресло в противоположном конце комнаты (это Бах видел краем глаза), в это время двое других стали по сторонам дивана, повернувшись лицом к тому, что осталось от двери, и замерли.

Клубы пыли не успели рассеяться, когда в комнату ступил человек в деловом костюме. Он был небольшого роста, ниже самого Баха, так что казался одного роста с ним сидящим, и само собой, гораздо ниже замерших «часовых». И все же невзирая на невысокий рост, он производил впечатление человека, обладающего немалой властью.

Руки гость держал за спиной так, будто приготовил Баху сюрприз.

Последний уже понял — перед ним не наёмники, а представители властей. Костоправов.

Эта мысль вселила в него куда больший страх, поскольку ровно в тот момент, когда он подумал о костоправах, крики в коридоре оборвались. Воцарившаяся вслед за этим тишина оказалась настолько оглушающей, что он услышал, как стучит кровь в ушах.

Первой не выдержала Давлина. Вскочив на ноги, она рванусь к аквариуму.

Уже позже, неоднократно прокручивая сцену в голове, Бах думал, что она пыталась сделать.

Возможно ли, что она хотела защитить то, что они вместе пытались создать?

Или — напротив — её внезапный порыв был направлена на то, чтобы ЭТО уничтожить.

Но зачем? Чтобы не дать их совместному творению попасть в руки костоправов?

В любом случае, у Баха не было шанса спросить. Неприметный человечек перед ним неожиданно выбросил руку из-за спины. Что-то длинное со свистом метнулось в воздухе.

Энлиль едва успел втянуть голову в плечи — над ним стремительно пронёсся конец длинного хлыста. Этот хлыст ударил Давлину в левый бок, вышел из правого и, не встретив сопротивления, проложил своё движение по комнате. Все, что он встречал на своём пути необъяснимым образом СДВИГАЛОСЬ.

На излёте движения хлыст стал стремительно втягиваться назад в руку.

Все это Бах наблюдает в замедлении. Реальность рассыпалась на кадры и сцены, став не единым целым, а чем-то напоминающим книги с картинками, которые перелистывает чья-то рука.

Вот он видит Давлину, застывшую с вытянутыми руками. До аквариума ей не хватает буквально нескольких метров. Впрочем, никто пока ещё не подозревает, что она рванулась именно к нему. Для всех это — всего лишь укрытый тканью прямоугольник.

Вот хлыст, который, как он успевает заметить, сделан из тончайших полупрозрачных ПОЗВОНКОВ с одной узкой жилой черной нервной ткани посредине, пересекает тело девушки.

В следующей сцене рот Давлины широко открыт, а её тело смещается в сторону, будто на странице воображаемой книги появился залом.

Ещё кадр — на нем некогда стройное девичье тело жутким образом преображается. Оно распадается надвое. Неизменным остаётся лишь выражение на её лице — все тот же гнев: грозно сведённые брови, вздёрнутый нос и открытый в беззвучном крике рот.

Бах видел все это буквально мгновение, прежде чем сцена запустилась вновь, но и этого было достаточно, чтобы жуткие картины навсегда запечатлелись у него в памяти. Эта сцена и это лицо.

Никогда больше он не видел ничего подобного прекрасного, и спустя мгновение — настолько ужасного.

Все, чего касался хлыст, просто исчезало. Не пропадало в тот краткий миг, когда вы, скажем, моргаете на представлении иллюзиониста, а исчезало по-настоящему, растворившись в воздухе.

Баху пришло на ум сравнение со свечой и тем, как она оплывает на сильном огне. Только этот огонь был настолько интенсивным, что «свеча» оплывала мгновенно, не оставив после себя и следа.

Все остальное, чего коснулся хлыст незнакомца, точно также съёживалось и растворялось в воздухе: ваза, край стола и стоявший на нем кофейник, статуэтка, изображавшая женщину с подносом фруктов, старинные часы на стене, часть занавески, напольная ваза, угол дивана. Глядя на обратный ход хлыста, который втягивался в руку незнакомцу точно так же стремительно, как и появился, Бах втянул голову — и не зря: конец хлыста просвистел в сантиметре от его макушки.

Фи-ии-ть! С противным свистом хлыст втянулся на место. Бах же смотрел на то место, где только что стояла Давлина и видел лишь пузырящееся пятно на полу — все, что осталось от некогда живого, дышащего человека.

Незнакомец не полностью втянул хлыст в ладонь. Отросток длинной около десяти сантиметров продолжал выглядывать наружу как какой-нибудь диковинный язык. Он к тому же извивался и мелко дрожал.

Человек поднёс руку ближе, и кончик хлыста коснулся щеки Баха. Ощущение было такое, будто он соприкоснулся с колючей веткой. Покрытые прозрачной слизью позвонки оказались жёсткими и шершавыми.

Бах зажмурился. Он видел, что происходило, когда хлыст касался вещей: они просто исчезали.

Однако он не исчез и не умер. Попутешествовав по его лицу, отвратительный отросток втянулся в ладонь незнакомца.

Чуть приоткрыв глаза, Бах увидел, как кончик отростка исчезает в вертикальной щели посреди ладони. Затем без следа закрылась и щель.

Человек наклонился к Баху и заглянул ему в лицо. Испуганный до полусмерти биоинженер видел лишь глаза — узкие как у азиата, с черными радужками, покрытыми жёлтыми прожилками. Изо рта незнакомца пахло чем-то химическим.

Мысли закрутились у него в голове. Образы мелькали один за другим в дьявольском хороводе: вот Давлина возникла из ничего; её тело соткалось из воздуха. Она вскочила, рванулась к креслу, но почему-то спиной вперёд. её длинные локоны взметнулись призрачным шлейфом. В следующее мгновение Бах увидел себя подступающего к двери, хотя в действительности он от двери отступал, и то, как поверженная дверь по волшебству поднимается в воздух и становится на прежнее место.

Только после этого Бах понял, что видит произошедшее задом наперёд.

Неким образом этот человек заглянул ему в душу, заставил прокрутить воспоминания в обратную сторону и теперь знал все — с того самого момента, когда он работал у аквариума…

Аквариум!

Это значило, что теперь этот чужак знает и о нем! Ответом стала ухмылка, прорезавшая лицо азиата.

— Ну, — сказал он, — вот ты и попался.

Две недели назад.

Сельская местность недалеко от городской черты.

Дарваз проснулся с ужасной головной болью.

Разве он вчера пил? Разве у него есть деньги на то, чтобы купить алкоголь?

Скорее всего кто-то просто огрел его по голове и оставил валяться в грязи на мостовой.

Но такой вариант тоже не подходил, поскольку Затычка ощущал боль не в какой-то конкретной точке, а сразу во всей голове. Да что там голова — боль растекалась ниже и постепенно охватывала все его тело.

Кроме этого, Дарваз ощущал ещё кое-что: чьё-то зловонное дыхание на своём лице, а ещё мягкую влажную тряпку, которой кто-то охаживал его горящие щеки. Все это сопровождалось чавкающими звуками и непрекращающимся кряхтением.

Наконец он рискнул разлепить один глаз… И почти сразу был ослеплён. Ему в лицо ударил яркий солнечный свет. Однако в этот краткий миг Дарваз успел рассмотреть огромное волосатое нечто прямо перед собой. Это и был источник зловония, чавкающих звуков и, что самое противное, — липкой влаги на его лице.

Бродячий пёс слизывал остатки ангельской крови у него со щеки и со лба.

— А ну пошёл прочь!

Философ с отвращением оттолкнул пса, который тут же поспешил убраться подальше. Видимо, глупая псина считала его мёртвым и рассчитывала на поживу.

В этот момент Дарваз осознал, что пёс, судя по всему, появился здесь довольно давно. Об этом свидетельствовало обилие слюны на его одежде и руках. Вытереть покрытые липкой жижей ладони об одежду (не менее липкую), было невозможно.

Затычка попытался встать.

Не было нужды в зеркале, чтобы оценить масштаб трагедии: его и без того ветхая одежда насквозь пропиталась кровью. Вдобавок к ней прилипли перья ангела — вернее, их клочки. Сила взрыва была такой, что бедного крылатого буквально разметало в стороны. Все, что некогда было говорящим, думающим существом, в один миг превратилось в облако кровавого пара, в центре которого кружился вихрь из перьев.

Пытаясь встать, Дарваз перевернулся на бок и сплюнул собравшуюся во рту горькую слюну. Она тоже была красной. Под языком и в горле застряли комки перьев.

Вот же мерзость!

Перед ним был грязный переулок, заканчивающийся тупиком. Он не помнил, как попал сюда. Все, абсолютно все, что произошло после того, как ангел заговорил чужим голосом, стёрлось у него из памяти.

Но раз он оказался здесь… Значит, по всей видимость, пришёл на своих двоих.

К несчастью, Дарваз слабо представлял себе, что именно это за переулок. Вокруг не было ничего такого, за что можно было «ухватиться» взглядом. Грязные стены, мусор, старые разбитые деревянные ящики, похожие на тару из-под спиртного — все это можно было увидеть в абсолютно любой подворотне.

Внезапно взгляд Затычки упёрся в надпись на стене, сделанную краской: «МОЧИ КРЫЛАТЫХ». И ниже: «УБИЛ ЛЕТУНА — СПАС ДЕСЯТЬ НОРМАЛОВ» и «ОРГАНИКА ПРАВИТ».

«Нормалами» именовали таких как он, обычных людей. Были ещё ангелы — их называли «летунами» или «крылатыми». Впрочем, к ангелам, без проса переселившимся с небес, отношение было далеко не лучшим. Дарваз жил на этом свете слишком давно, чтобы заметить, как год от года крылатых начинают ненавидеть все сильнее. Если два столетие назад их предков — лишённых крыльев переселенцев с небес жалели, то теперешних ангелов с каждым годом ненавидели все сильнее.

— Раньше, — кряхтел Дарваз, с трудом отлепляя собственное тело покрытой кровавой коркой лужи, — Было лучше.

И тут же рухнул обратно, впав в беспамятство.

Открыв глаза в незнакомом месте второй раз за день, Дарваз пришёл к выводу, что его прокляли, иначе как одна неудача могла притягивать другую?

Пред его мысленным взором замелькали недавние сцены: разлетающийся на фрагменты ангел, грязный переулок, жутковатые и вызывающие надпись на стенах… К счастью, всего этого здесь не было… Или он пока этого не видел. А то, что он видел и чувствовал — это белый потолок над собой и хорошо узнаваемый запах больницы.

Он оказался в химической лаборатории, а может, в кабинете врача. Повсюду на полках были расставлены склянки с непонятным содержимым, в центре располагался перегонный аппарат и какие-то трубки, уходящие в потолок. Справа в стене находилось большое окно, которое сейчас было распахнуто, и снаружи через него проникали привычные звуки улицы.

— Вот и славно, вот и славно. Я уж думал, вы решили остаться в луже ангельских ошмётков там, на улице.

Голос доносился сверху и звучал глухо как из трубы.

Затычка поднял взгляд. Прямо над его головой стояла стеклянная банка. Она была большая, цилиндрическая, наполненная мутноватой, желтовато-прозрачной жидкостью. Внутри этой жидкости плавала человеческая голова.

Это была голова мужчины средних лет, с аккуратными седыми усами и застывшим выражением вечного, слегка надменного удивления. Глаза головы были открыты и смотрели прямо на Дарваза, хотя их взгляд был мёртвым и стеклянным.

— Не смотрите на меня так, как будто я ваш испорченный завтрак, — произнесла голова, и её губы, конечно, не шевельнулись. Звук исходил из динамиков. — Это всего лишь средство связи. Тебе стоит благодарить меня за то, что ты вообще жив. И, кажется, даже почти цел.

Дарваз почувствовал, как желудок скрутило спазмом.

Голова в банке чуть заметно наклонилась (или это ему просто показалось).

— Ну же, господин Поступикулли, — сказала голова, — Где ваши манеры?

Дарваз был так шокирован увиденным, что не сразу понял, что голова назвала его по имени. Этот факт он осознал некоторое время спустя и мгновенно вспомнил, что злосчастный ангел, прежде чем разлететься на кусочки, также называл его полным именем.

— А! Вы пришли в себя! Весьма кстати!

Если в тот момент что-то или кто-то были способны напугать его больше, чем ампутированная голова в рассоле, то это неожиданное появление человека в медицинском халате со сверкающим инструментом в руках.

И этот человек стремительно приближался.

Дарваз поздно сообразил, что лежит на кушетке в паре локтей от пола. Он уже давно не спал на настоящей кровати. Дёрнувшись всем телом, он едва не грохнулся на пол, однако сильная рука человека в халате подхватила его и вернула в первоначальное положение.

«Рука», а не «руки», поскольку вторую руку с зажатыми в ней ножницами этот тип все ещё держал перед собой.

Сталь сверкала жутким, смертельным блеском.

Затычка зажмурился, готовый к чему угодно, однако того, что случилось после, он не ожидал.

Незнакомец со сверкающими ножницами просто обрезал завязки бинта, опоясывающего его лоб.

— А чего вы ожидали? Что я пережру вам горло?

Дарваз открыл глаза. Человек с ножницами улыбался. В его руке был бинт со следами крови.

Философ ощупал собственный лоб и не обнаружив там ни малейших признаков раны, с удивлением воззрился на человека в докторском халате. На плавающую в банке голову он предпочитал не смотреть.

— Мы… гм… с коллегой вначале подумали, что у вас рана. И — вот, наложили повязку. Оказалось, мы ошиблись. Странно, правда? Два дипломированный врача, к тому же профессора, и не смогли распознать элементарную ссадину.

Затычка пробурчал что-то малопонятное.

— Что вы говорите? — Человек с хирургическими ножницами наклонился к Дарвазу. От незнакомца пахло чем-то приятным — каким-то парфюмом, и одновременно от его одежды исходил странный, ни на что не похожий запах. Химии, растворителя…

Все ещё думая о формалине и о его свойстве сохранять мёртвые ткани, Дарваз спросил:

— Эта голова может видеть?

— Как это?

— Вы сказали «мы с коллегой не смогли распознать». Это значит, что та голова в банке не только разговаривает, но и видит?

Раздался хриплый кашель, который лишь с большой натяжкой можно было назвать деликатным. Похоже, голова в банке не собиралась терпеть, когда о ней говорили в третье лице.

— Вообще-то, — донеслось из динамика, — Можно обращаться ко мне напрямую.

Затычка только помотал головой, садясь на кушетке. Он уже начал догадываться, где оказался и кто эти люди.

Неизвестно на что рассчитывали костоправы, послав ангела на смерть. Взрыв был не настолько мощным, чтобы серьёзно ему навредить.

Стоп. Ведь он приходил в себя на улице.

Затычка вспомнил смердящего пса и надписи на стенах… Видимо после этого он опять отключился.

— Мне надо идти, — сказал Дарваз, ставя ноги на пол.

Однако, он переоценил свои силы, поскольку внезапно нахлынувшее головокружение заставило его покачнуться и в буквальном смысле снова уложило на кровать.

Что со мной, пытался сказать он, но вместо слов рот наполнился вязкой слюной, которая потекла по щеке, заливая подушку.

Человек в докторском халате нахмурился.

Голова что-то сказала.

А затем наступила чернота.

И вновь ему снились нездешние огни, дым костров и непроглядная, глинистая тьма, в которой было легко затеряться. В каждом предыдущем сне он слышал крики о помощи, стоны и голоса, взывавшие к нему из глубоких колодцев, однако теперь вокруг царила тишина.

Понемногу его глаза привыкли к темноте, и он смог разглядеть впереди некие фигуры. Они дрожали, то сливаясь друг с другом, то вновь разъединяясь, их движения напоминали ленивый перекат волн. И, как у волн, у них не было формы.

Цепенея, Дарваз вглядывался в это новое нечто, гадая, как скоро тёмный прибой достигнет его самого. Вместе с тем он чувствовал, как наружу из грудной клетки рвутся слова. Как будто с однажды втянутым ядовитым воздухом в его груди поселился другой человек. Незнакомец, который теперь подчинил его волю и разговаривал его губами.

— Сны нам не принадлежат, — произнёс он медленно холодеющими устами, — Можем ли вы сказать, что являемся хозяевами в своих собственных сновидениях?..

Дарваз проснулся, вскинувшись от мучившего его кошмара.

Мир вокруг был погружен в полумрак.

Поначалу он подумал, что не проснулся на самом деле, а всего лишь шагнул из одного сна в другой. Мысль была дикой, фантастической, но не настолько, как могло показаться. В конце концов разве он только что не чувствовал, как его губами говорил кто-то другой?

Сны об огне и дыме беспокоили Дарваза и раньше, то сегодняшнее видение было иным. Новым, и куда более жутким.

Почему-то ему вспомнился эпизод из детства, когда родители взяли его на первую (и последнюю) в жизни театральную постановку. Поначалу наблюдать за игрой актёров было интересно и даже весело, однако затем, в середине первого акта, пьеса неожиданно превратилась в игру со зрителями.

Ах, как это необычно — втянуть в свою игру обывателей из зала!

Многим это понравилось. Но не Дарвазу. Он вжался в кресло, стараясь стать как можно более незаметным, и с ужасом смотрел, как актёры обходят ряды зрительного зала, выдёргивая то одного, то другого зрителя. Их поспешно переодевали, нахлобучивали на голову парик и вручали листок с репликами. От одной мысли, что ему придётся выступать, у Дарваза подступала к горлу тошнота. Наверное, так чувствует себя приговорённый к смерти. Между тем актёры, шедшие между рядов в поисках жертвы, продвигались все ближе. Дарваз уже представлял себе, как его выдёргивают с места и заставляют произносить глупости…

Наверное, он был слишком увлечён собственными страхами, поскольку не сразу понял, что слышит крики. А может, и не было никаких криков, и все произошло настолько неожиданно, что кричать ни у кого из присутствующих просто не было возможности… Когда Дарваз открыл глаза (а он крепко зажмурился, ожидая неминуемого), театр пылал.

Очевидно, пожар начался где-то на верхних ярусах, поскольку балкон и перекрытия крыши ярко горели, и вниз с них сыпались искры. Пожар пока не достиг зрительских мест, но одного вида пламени хватило, чтобы началась паника. Повинуясь единому порыву, люди как один ринулись к выходу. В том числе и родители Дарваза.

В будущем он часто размышлял: что на самом деле произошло? Почему его бросили там, среди дыма и мечущихся в панике людей? Думал — и не находил ответа.

Насколько стало известно позже, один из людей упал, и его мгновенно затоптали. Это создало затор, который очень быстро вырос до невероятных масштабов. Теперь напирающая сзади толпа подминала под себя тех, кто был впереди. Люди кричали, молили о помощи.

У выхода образовался завал из тел, поэтому открыть двери стало невозможно. А сверху сыпались уже не искры, а куски горящих перекрытий…

Как и тогда, в театре, Дарваз ощущал смесь растерянности и страха.

Один. Один в темноте…

Осмотревшись, он выяснил, что по-прежнему находится в том странном помещении, где пришёл в себя второй раз. В больнице? В лаборатории? Он и представить себе не мог, что в подобных местах может быть темно. Лаборатории любых видов ассоциировались у него с чистотой, белизной и — главное, — ярким светом. На мгновение Дарваз испугался, что его приняли за мёртвого и отправили в морг или куда похуже.

Он лежал на кушетке, которая ощущалась на удивление удобно. Вообще, все здесь казалось довольно гостеприимным, даже домашним — начиная с мягкого света уличных фонарей, падающего сквозь окно и заканчивая тенями, движущимися по потолку высоко над головой. Когда вот так он в последний раз смотрел на потолок? Когда вообще спал в настоящей постели? И вновь нахлынули воспоминания, только сейчас к чувству горечи примешивалась лёгкая нотка грусти. Что ж, одна ночь в тепле на настоящей кровати ему не повредит.

Дарваз приподнялся на кушетке, чтобы лучше разглядеть помещение. Это и в самом деле была лаборатория. Кругом находились склянки с химическими ингредиентами, растворами и прочим, а в центре помещался большой стол с многочисленными аппаратами, снабжёнными стеклянными трубками и множеством металлических деталей. Сейчас все это тонуло во мраке. Лишь скудные отблески света отражались от стекла и стали там и тут, создавая ощущение лабиринта.

— А, проснулись!

Дарваз повертел головой, отыскивая источник шума, и обнаружил склянку с головой, стоящую высоко на полках у соседней стены.

Не иначе, предмет интерьера, пришло ему на ум. Банка действительно стояла между двумя декоративными статуэтками. Сейчас их формы терялись во мраке, однако Затычка догадывался, что это некие декоративные украшения, настолько же бесполезные, насколько неуместные среди строгости медицинской лаборатории. Не для того ли их поставили, чтобы разбавить общий мрачный тон?

Дарваз хохотнул. Смешок вышел совсем не весёлым, скорее похожим на хмыканье, однако голова в банке мгновенно отреагировала:

— Что смешного, — спросили из репродуктора.

Интонации были скорее констатирующие, чем вопросительные, наверняка потому, что за годы отсутствия практики «Голова» утратила умение правильно подбирать тон.

По правде сказать, больше она не пугала, эта голова в банке. Не чувствовал Дарваз и сочувствия. В мире, где почти все механизмы состоят из костей, плоти и кожи, отделённая от тела человеческая голова в формалине не должна кого-то смущать.

Даже если она говорящая.

Дарваз подумал о том, что уже начал привыкать к этому кряхтению. Интересно, насколько голос соответствовал тому, что был у тела при жизни?

— Вам не кажется это забавным? Я здесь, под охраной головы без тела. Или ваш хозяин уверен в твоём умении заговаривать зубы настолько, что готов оставить меня на попечении кого-то, у кого нет ни рук, ни ног?

— Попросту говоря «обрубка», так? И он мне не хозяин.

Дарваз пожал плечами. Затем, догадавшись, что в темноте его движение было незаметно (если голова вообще могла видеть), сказал:

— Что станете делать, если я захочу уйти? Погонитесь за мной? Или вы умеете парить в воздухе подобно ветрокрылу?

На мгновение Дарваз представил себе рой таких голов, которые парят в воздухе как птицы. На самом деле все это было не так далеко от реальности, ведь костоправы могли сделать все что угодно с любой плотью. Возможно, такие головы смогли бы доставлять послания, работать курьерами и даже выполнять работы на высоте.

— Вас никто здесь не держит, если что, — огрызнулась голова.

— Значит, я волен уйти?

— Когда угодно. Мы не какие-то тюремщики.

— Странно слышать такое от того, кто работает на косторавов.

Голова в банке вздохнула. Или Дарвазу это только показалось? Конечно, у его собеседника не было ни лёгких, ни горла. Можно ли не имея органов дыхания подражать звуку вдоха?

— Ложитесь и укройтесь, — внезапно прошептала голова.

— Что?

— Просто ложитесь. Одеяло на голову!

Дарваз подчинился. Откинувшись на кушетку, он натянул тонкое одеяло до самой макушки, оставив лишь небольшую щель. Через неё было прекрасно видно окно и то, что за ним.

Наблюдать за ночным городом с такого ракурса было не совсем удобно, но он видел край тёмного неба и огни высотных зданий вдалеке.

Дарваз уже хотел спросить, что происходит и не был ли приказ лечь и укрыться очередной шуткой, как друг окно озарилось чуть слабым светом. Затем с обратной стороны стекла показался ветрокрыл размером с некрупную птицу. Его винты, состоящие из плоских костей и хрящей, беззвучно вращались.

Включилась лампа. Это было что-то вроде прожектора, испускающего узконаправленный луч. Луч двинулся по помещению лаборатории. Свет скользил по склянкам и реторам, высветил металлические трубки перегонного аппарата, на секунду замер на чернеющей одиноким темным пятном вентиляционной решётке.

Все это время ветрокрыл неподвижно висел за окном.

Луч двинулся дальше. Скользнул по полкам, не задерживаясь, миновал голову в банке, которая выглядела совершенно обычно — насколько может выглядеть заспиртованная в формалине часть тела.

Наконец луч прошёлся по кушетке и одеялу, под которым прятался Дарваз. В последнюю минуту Затычка прикрыл слишком широкую щель, оставив крохотное отверстие. Он видел, как луч света пересёк комнату раз, другой. Все это время ветрокрыл висел в воздухе. Со всего места Дарваз мог различить переплетения нервных волокон там, где они образовывали центр управления, а также боле широкие костяные наросты, переходящие в тончайшие лопасти.

Луч света в последний раз скользнул по склянкам, полкам и одеялу, а затем ветрокрыл так же беззвучно отдалился от окна и исчез в темноте.

Все это напоминало инспекцию с целью найти что-то… Или кого-то. Уж не Дарваза ли? Сначала происшествие с ангелом, теперь вот это… Дарваз настолько задумался о всех окружавших странностях, что едва не пропустил ещё одну, едва ли не самую крупную: как голова в банке узнала о приближении ветрокрыла?

И вновь его посетила страшная догадка: неужели все это было подстроено? Тогда зачем, спрашивается, было прятать его от ветрокрыла?

Летуну достаточно было лишь зафиксировать присутствие Затычки, а спустя секунду дверь лаборатории штурмовали бы капторы в полном боевом облачении…

В этот момент дверь в помещение действительно распахнулась, и Дарваз, который успел сесть на кушетке, в буквальном смысле подпрыгнул.

В помещение ворвался тот человек, которого он встретил здесь днём. Его волосы были растрёпаны, рубашка наброшена прямиком на голое тело. В каком-то полузабытьи Дарваз отметил тот факт, что верхняя пуговица на ней болтается на одинокой нитке, а её соседка и вовсе отсутствует. Было сложно поверить, что происшествие с пуговицами случилось когда-то раньше, ведь никто не стал бы надевать такую рубашку. Сие значило, что этот человек лишился пуговиц только что. Видимо, собираться ему пришлось в спешке.

— О! — глаза Дарваза округлились, — Вы ночуете… здесь?

— В этом ничего такого, — проскрежетала Голова, — Иногда для наших исследований необходимо круглосуточное присутствие. Проще спать в здании, в незанятом помещении внизу, чем ехать через весь город…

— Тебе легко говорить, — ответил человек, — Ты-то не спишь.

И вновь голова издала что-то вроде смешка.

Дарваз встал с кушетки.

— Ну вот что, — сказал, он, — Спасибо, конечно, за гостеприимство, но кажется, мне пора. Тем более, кхм… вроде бы я относительно здоров для того, чтобы валяться без дела.

— Об этом я и хотел поговорить, — неожиданно сказал человек в рубашке, — Похоже, у нас гости. И они явились за вами.

Долгое время Амбротов не мог уснуть. Надо было ехать домой, подумал он. Впрочем, для этого уже было слишком поздно. От одной мысли о том, чтобы выйти в тёмную ночь, искать подходящий самоход и двадцать-тридцать минут трястись в нем по пути на другой конец города, ему становилось неуютно. Нет уж, лучше без сна, но здесь, в тепле. К тому же не было никаких гарантий, что дома он сможет уснуть.

Вот уже месяц или около того его преследовала бессонница, а если сомкнуть глаз все же удавалось, ему снились кошмары: какие-то чудовищно уродливые лица, заледеневшие стены, составленные из угловатых блоков и тёмные небеса, в которые он без конца падал. Это было странно. До наступления сорокалетия ему никогда не снились кошмары, однако теперь он видел их постоянно. Почти каждую ночь он просыпался в холодном поту, вздрагивая, будто продолжал убегать от своих призрачных преследователей.

Может, он заболел и сам не знал об этом? Как врач, Амбротов знал о болезнях достаточно, чтобы научиться опасаться любых подозрительных симптомов. К бессоннице примешивалось чувство необъяснимой тревоги. Было ли оно следствием отсутствия сна или наоборот, его причиной?

В нашей жизни вообще мало вещей, в которых можно быть уверенным. И одна из них — смерть.

Так говорил его отец, тоже врач. Работа привела его к костоправам, но он не задержался у них надолго. Может поэтому собственный путь Амбротова-младшего к ним был настолько сложным?

В лаборатории не было и не могло быть настоящий кровати, поэтому он пользовался раскладушкой. Она стояла у окна, поскольку это бы единственный уголок, где нашлось достаточно места. Как и все окна в здании, это не имело штор, и свет с улицы свободно проникал сквозь немного пыльные стекла, расползаясь по потолку желтоватыми блеклыми пятнами. Они напоминали очаги болезни на бледной коже. Часто, глядя вверх, Амбротов представлял себе, что лежит под гигантским пологом из органики, ещё не до конца преобразованной в вещи и механизмы. Это могла быть кожа, кости, снежно-белые хрящи. Позже, будучи соединёнными вместе, они станут веерокрылыми или велописнами, или сотней других, ещё более хитроумных устройств, но пока это были лишь составные части — безликие и бездушные.

Собственно, это и было то, чем они здесь занимались, и работа с плотью и кожей не казалась Амбротову чем-то отвратительным. Да что там, его напарником была живая голова! Так что мысль о покрытой пигментными пятнами коже над головой в качестве потолка даже… успокаивала.

Рядом с раскладушкой стоял стул с накинутыми на него вещами — рубашкой и брюками. В полумраке он казался карликом, забывшим у ложа, будто немой часовой.

Интересно, размышлял он, сколько вот так человек может лежать без сна, пока усталость не возьмёт своё? Сколько человек способен вообще обходиться без сна? Не больше недели. Конечно, он не бодрствовал всюночь. Он знал, что под утро сон наконец придёт, и его сморит тяжёлая, душная усталость. После такого «отдыха» было ещё тяжелее, и он шёл в лабораторию с налитыми кровь глазами, тяжёлыми веками и больной головой.

Лаборатория. Первое время он хотел установить раскладушку там. Однако вид мёртвой головы в банке, а также других частей тела, рассортированных по ёмкостям разного размера, почему-то тревожил его. Особенно после того, как Голова несколько раз принималась бормотать что-то прямо посреди ночи. В первую ночь Амбротов буквально вскочил, объятый ужасом и ему понадобилось время, чтобы понять, ЧТО он на самом деле слышит.

Вспоминать об этом было жутко, но куда более страшной была постоянная мысль, что это может повториться. Поэтому Амбротов без сожалений ушёл на нижний этаж. Здесь тоже была своеобразная лаборатория, но ею почти не пользовались. Сейчас почти весь нижний этаж был отведён под склад. Мебель, а также медицинские приспособления здесь лежали в коробках. Они были выстроены вдоль стен. Амбротов представлял себе, что дрейфует в океане среди глыб льда, настолько эти коробки были похожи на гигантские айсберги.

Окончательно осознав, что сон не идёт к нему, Амбротов встал с раскладушки (при этом она отвратительно заскрипела) и прогулялся по помещению. Он хотел подойти к окну, но передумал, вспомнив увиденное накануне — когда ангел буквально взорвался у него на глазах.

До этого дня Амбротов и не подозревал, что такое возможно. Кто-то явно задумал убить несчастного и не пожалел для этих целей ничего. Ведь ангел был самым настоящим, живым существом. Кто-то переделал его, изменил, создав ходячую оболочку для бомбы. И этим «кем-то» без сомнения, были костоправы.

Впрочем, подумал Амбротов, без таких, как он сам и его напарник, даже таким гениям, как костоправы не соорудить ничего подобного. Того ангела явно сделал биомеханик, возможно, вырастил специально, как они с Головой выращивают клетки, ткани и отдельные органы, а затем придал вид полноценного, живого существа. И все для того, чтобы предполагаемая жертва до последнего момента не подозревала об уготованной ей участи.

Подобное было как раз в стиле костоправов. Также вполне возможно, попыткой помочь этому человеку Амбротов вторгся в планы работодателей. Он лишь надеялся, что не настроил тем самым их против себя. Ведь не мог он, в самом деле, бросить того человека на улице…

Только сейчас он понял, что был единственным, кто вообще обратил внимание на происходящее. Другие прохожие просто шли мимо. Неужели скрытность и пренебрежение были заложены в характере ахеронцев? Амбротов не знал. Все, что ему было известно — это то, что рано или поздно он должен будет выставить безымянного гостя — пока сюда не явились капторы.

Пожалуй, сие стоило сделать ещё до утреннего кофе.

Подумав о кофе, Амбротов решил заварить чашку напитка и выпить её прямо сейчас, раз уж ему все равно не спится. К тому же учёные будто бы утверждали, что в отдельных случаях кофе не будоражит, а наоборот, помогает сну. Он и сам был учёным, но затруднялся сказать, какие именно «светлые умы» давали подобные рекомендации.

Амбротов прогулялся вдоль стены, где стояли коробки. Возможно, в них находились образцы исследований для отправки костоправам, но сказать по какой причине они застряли здесь и почему так надолго, Амбротов не мог. Наверняка о них просто забыли, а затем забыли о тех, кто должен был помнить… и так далее. Костоправы ни с кем не общались напрямую, всегда взаимодействуя через своих посредников и редко когда цепочка таких связей состояла из одного-двух звеньев.

Амбротов в который раз пообещал себе проверить содержимое коробок утром, но понял, что обещание так и останется всего лишь словами.

На одной из коробок стоял маленький поднос, чашка и кофейник. Наливая кофе в покрытую старыми разводами чашку, он неожиданно услыхал некий звук.

Не то, чтобы до этого в лаборатории царила абсолютная тишина.

Снаружи постоянно доносились какие-то звуки. Но в том-то и дело, что все они были хорошо узнаваемы. Некоторые он даже ожидал услышать, будучи уверенным, что те или иные из них придут в определённое время: звуки малых и крупных самоходов, гудки громыхал, мелодичная трель велоспинов. Все это сливалось в причудливую и необычную симфонию, будто бы написанную одним из тех древних композиторов, которых тогда считали «новаторскими». Они использовали механизмы и инструменты из металла и рога; сейчас бы на их месте были бы плоть, кости, ногти, хрящи.

Однако этот звук отличался от других. Больше всего он напоминал шорох или тихое царапанье… Так, будто провели металлической щёткой по бетонной стене.

Амбротов прислушался, однако звук не повторился.

Странно. Может, снаружи начался дождь и это его капли барабанят о металл карниза? Впрочем, на дождь это было мало похоже. Не могла это быть и случайная птица — птиц в Ахероне не видели очень давно.

Возможно, один из ветрокрылов сбился с курса и пролетел слишком близко к окну? Иногда старые, отслужившие своё модели, попадали в неприятности, врезаясь в стены зданий и даже в людей. Подобное случалось крайне редко, но все же случалось.

Стоило проверить. С чашкой в руке, Амбротов проследовал к окну. Он и сам не мог сказать, что его насторожило в этом звуке. Может, он был слишком необычным? Или просто глубокая ночь — не время для подозрительных шумов?

Окна первого этажа были узкими и высокими. Они располагались парами по двое через равные промежутки. Амбротов всегда подозревал, что изначально они задумывались так, чтобы в них помещались витражи, однако теперь вместо россыпи цветного стекла в оконных рамах находились обычные стекла.

На какой-то миг, оказавшись у самого стекла, Амбротов ощутил… даже не тревогу, а самый настоящий страх. В этот момент странный звук снаружи повторился.

Что это было? Случайный шорох? Или кто-то действительно скрёб по бетонной стене?

Он оставил кружку в сторону, с неудовольствием отметив, что постаментом для неё стал ещё один ряд ящиков. По всей видимости эти ящики стояли здесь слишком давно, некоторые из них просели под собственной тяжестью, другие покрылись слоем пыли… Амбротову пришлось протискиваться в небольшой проем между ними, а затем становиться на носки, перегнувшись через верхние ящики, чтобы выглянуть в окно.

На первый взгляд за ним все было как обычно. Все тот же двор, лужайка и дорожка, ведущая ко входу в здание. В скудном свете фонарей тени от предметов казались размытыми, вытянутыми, будто между Амбротовом и внешним миром было не одно, а десяток стёкол, и каждое искажало перспективу.

И ни следа чего-то, что могло бы быть источником странного звука.

А затем Амбротов неожиданно увидел, как одна из теней внизу под окнами переместилась.

В детстве Амбротов любил спрятаться под одеялом с фонариком в руках и читать книгу. Не то, чтобы он вынужден был это делать. Отец, хоть и не одобрял увлечения сына приключенческими книгами, да и художественной литературой в целом, не запрещал ни того ни другого, полагая, что интерес этот пройдёт, как только сын повзрослеет.

Самому же мальчику идея иметь своё убежище казалась естественной. Такой же естественной, как желание убежать от реального мира, где были школа и родители, серость будней и непредсказуемость будущего.

Выражаясь фигурально, тот маленький фонарь, позволявший видеть под одеялом текст, стал его проводником в совсем другой мир. Мальчик представлял себя одним из героев книг. Вместе с другими персонажами он преодолевал пески пустыни, парил в облаках среди летающих городов и спускался в самые глубокие впадины на дне океана. И все это время крохотный фонарик был ему надёжным спутником.

Его отец всю свою жизнь отходил ко сну сразу после заката, а вставал с первыми лучами солнца. Амбротов-старший был экономным до скупости и считал излишеством тратить деньги на электричество без особой на то надобности. Кроме их с отцом никого в доме не было. Слуг они не нанимали, поскольку и это считалось слишком расточительным, а мать… Она бросила их давним-давно. Уехала в другой город с мужчиной, с которым до этого работала. Она изредка писала, но в тех письмах речь шла лишь о её новой жизни — и ни слова о том, скучает ли она по своей прошлой семье и как скоро планирует вернуться. Не было даже обычных вопросов об учёбе и успеваемости.

Иногда мальчик воображал, что его мать похитили и держат в заточении, предоставляя минимальную свободу — только для того, чтобы черкнуть пару строк. Возможно, она писала чаще — только вот те похитители доставляли не все письма, а некоторые и вовсе вымарывали или отправляли только малую часть: столько, сколько нужно было для поддержания у пленницы иллюзии свободы.

Разумеется, он знал, что все это — не более чем фантазия. Мать бросила их и теперь жила совсем другой жизнью. Порой лишь книги позволяли ему отвлечься от этих мыслей. Но и они оказались не всесильны.

Однажды вечером, когда на улице стало совсем темно, а в доме горел только фонарь, и тот — лишь под одеялом у юного Амбротова, в их дом забрался грабитель.

Это был отчаявшийся человек, стремящийся к лёгкой наживе. В их доме, в отличие от других жилищ по соседству, не горел свет, и грабитель решил, что хозяев в доме нет.

Он пролез через окно кухни; некоторое время хозяйничал там в поисках еды и алкоголя, а затем переместился в жилые комнаты. Отец уже спал и не мог слышать, как кто-то буквально переворачивает дом. Сначала кухня, затем гостиная, где вор задержался в поисках ценных вещей…

Которых в их доме не было.

Уезжая, мать забрала с собой все украшения, а те немногие деньги, что у них водились, Амбротов-старший носил с собой в кошельке. Сейчас кошелёк был в отцовской спальне, лежал на ночном столике. Единственное чем вор мог бы поживиться — это несколько довольно дорогих книг по медицине и отцовский чемоданчик с врачебными принадлежностями, оставленный в прихожей.

Когда мальчик спустился вниз, сжимая в дрожащей руке фонарь, этот человек как раз заканчивал выворачивать содержимое саквояжа, перебирая бесхитростные в общем-то стальные инструменты: глупец думал, что среди них могут быть изделия из серебра. Он так грохотал железом, что должен был разбудить отца… Но почему-то не разбудил. Мальчик ещё много лет потом вспоминал, как подумал, что отца может уже не быть в живых. Что этот человек убил его прежде, чем начать обшаривать дом. Это мысль обрушилась на него с пугающей силой.

Мог бы он повернуться и бежать?

Мог бы сопротивляться?

На мгновение между ними установился зрительный контакт: напуганный ребёнок с фонарём в руках и опешивший от неожиданности преступник с зажатым в кулаке скальпелем.

Даже если у него не было с собой другого оружия, этот скальпель вполне мог им стать. Несколько мгновений оторопевший Амбротов смотрел на его сверкающее лезвие, осознавая, насколько острым оно было: свои инструменты отец всегда держал в порядке.

Да что скальпель! Этот грабитель мог убить его голыми руками.

Мальчик понял, что прийти сюда было ошибкой. Он так и замер с фонарём в руке, каждое мгновение ожидая, что грабитель ринется в атаку…

Однако место этого тот неожиданно отшвырнул скальпель и бросился бежать сам. Он скрылся на кухне, а мгновение спустя хлопнула дверь черного хода.

Мальчик двинулся следом, каждую минуту ожидая, что «бегство» было лишь уловкой и грабитель окажется за дверью.

Однако незнакомец действительно бежал.

Мальчик подошёл к двери черного хода и запер её на ключ. После этого вернулся в гостиную, собрал разбросанные медицинские инструменты и аккуратно сложил в саквояж.

По пути в спальню он заглянул в комнату к отцу. Тот спал как ни в чем не бывало. После этого юный Амбротов вернулся в постель. Фонарь отправился под кровать, а сам мальчик вопреки ожиданиям уснул мгновенно и проспал до самого утра, едва не опоздав в школу, чем очень раздосадовал отца.

Амбротов-старший так и не узнал о произошедшем. Впоследствии мальчик и сам забыл обо всем, что случилось с той ночью.

До момента, пока в похожую ночь много лет спустя, не услышал доносящиеся снаружи подозрительный шум.

Тень материализовалась в фигуру человека в боевом облачении. Амбротов видел силовой жилет, шлем, органический автомат. Вне всяких сомнений последний являлся творением биоинженеров и стрелял бесшумно, выплёвывая особенные пули, которые проникали в тело и буквально укоренялись там. Если человек выживал после подобного, то впоследствии эти импланты меняли его личность, делали более податливым или внушаемым.

Амбротов знал это, поскольку помогал создавать подобное и другое оружие. При этом он был уверен, что никто кроме очень небольшого числа людей не смог бы освоиться ни с одним из органических автоматов. Что само по себе значило лишь одно: люди с оружием были капторами.

Он лишь единожды видел капторов в действии. Это было несколько лет назад, когда один из сумасшедших, вдохновлённых идеями разрушения существующего порядка, решил положить конец деятельности костоправов. Он ворвался в здание института и попробовал пробиться наверх в исследовательский центр. Бедняге не удалось разгуляться: капторы прибыли спустя несколько минут. Когда они вошли в здание, незнакомец был на шестом этаже. Он убил охранника и ранил двух лаборантов (один из них в последствии умер), и продолжал стремиться к помещениям на самом верху. Капторы перехватили его на полпути к седьмому этажу.

Пули из органического оружия действуют наверняка. Попав в плоть, они начинают прорастать. Все занимает доли мгновения. И вот уже все жизненные органы проткнуты ветками-отростками, по прочности не уступающими рогу или твёрдой древесине.

С тем парнем вышло ещё хуже. В его тело попали десятки пуль. За какую-то долю секунды несчастный стал похож на дикобраза или на пугало, из которого во все стороны торчали ветви растений. Все они прошили его плоть одновременно, разрывая, обезображивая её, поднимая тело к потолку.

Он погиб мгновенно. А уборщикам с шестого и седьмого этажей пришлось не только соскабливать кровавые пятна, но и выдирать из стен, пола и даже потолка застрявшие в них жёсткие ветви.

Глядя на это, парень из технического отдела похлопал Амбротова по спине.

— Ничего себе, — сказал он. — Это ведь вы, парни, придумали такую штуку с пулями? Ну, чтобы они разрывали бедолаг на куски? Ну, теперь не жалуйтесь, что все вокруг залито кровью.

Амбротов не нашёлся, что ответить.

За первой тенью последовала вторая. На этот раз Амбротов разглядел её не так хорошо, но был уверен, что увидит все то же самое: силовой жилет и оружие.

Он отступил от окна, при этом случайно задев ряд коробок. Коробки обрушились как будто их потянули за незримые верёвочки. Несколько разорвались и наружу высыпалось содержимое.

Это были сухие косточки — россыпь лёгких как крылья мотылька полупрозрачных хрящей. Наверняка когда-то давно все это могло послужить материалом для исследований, но о коробках забыли, и их содержимое пришло в негодность.

Сколько было этим коробкам? Десять? Пятнадцать лет? Несмотря на ужас, Амбротов понял, что коробки уже были здесь, когда они въехали в это здание.

Грохот от падения коробок наверняка был слышен снаружи. Учёный попятился от окна. Наступил на косточки, которые хрустнули у него под подошвами. Он словно шёл по полю, заваленному меловыми останками доисторических животных. Хорошо ещё, вставая с раскладушки, он сунул ноги в ботинки (однажды он уже пробежался до местного туалета без обуви, о чем сильно пожалел). Теперь оставалось захватить штаны и рубашку, которые все так же висели на стуле.

Кем были ни были люди в силовых жилетах, они явно направлялись в это здание. Вариантов, кого же они ищут среди ночи, было не так много. И самый верный среди них — капторы искали его. Искали и, похоже, нашли.

Около двух недель назад.

Центр Ахерона, неподалёку от лаборатории.

Забегаловка все ещё существует. Она не сгорела, а хозяин не исчез. Странный тип верхом на бочке (кажется, его зовут Затычка), проповедует на другом конце улицы. Бочка, которую едва можно рассмотреть с такого расстояния, стоит в стороне.

Амбротов не мог знать, что заведения скоро не станет. Он просто наслаждался вкуснейшим стейком, который буквально таял во рту. Напиток тоже был хорош — в меру сладкий и достаточно крепкий, чтобы помочь справиться с дрожью в конечностях.

Дрожь в пальцах выдавала избыток адреналина.

Черт возьми, размышлял он, это беспокойство. Просто беспокойство.

Внезапно стейк показался ему на вкус как старая подошва. Он отодвинул тарелку. Взглянул на часы, огляделся по сторонам.

Заведение было небольшим. Вряд ли его можно было называть семейным, скорее забегаловка для тех, кто вынужден допоздна работать. Странно, но Амбротов бывал здесь не так часто, хотя и входил в число тех, кто дневал и ночевал на работе.

Раньше он избегал подобных мест. Поесть всегда можно взять с собой, ведь кишечные инфекции никто не отменял — особенно летом. Кому как ни ему знать, ведь все-таки он был учёным…

Как и несколько других посетителей забегаловки. Одного Амбротов знал лично — он кивнул ему, войдя в помещение. Двое других были ему незнакомы. Скорее всего лаборанты или же стажёры из другой лаборатории.

Окончив разглядывать тесный зал и посетителей, он обратил взгляд на окно, за которым возвышалась громада лаборатории.

Никто не называл это заведение иначе. Лаборатория — на этом все. Каждый, кто работал на одном из её этажей, знал, что у входа нет таблички. И это не потому, что однажды ту украли вандалы. Нет. Таблички попросту никогда и не было. Как и названия. Может было какое-нибудь специальное «лаборатория под номером таким-то» или просто номер, без каких-либо дополнительных указаний, но его никто не знал. За исключением костоправов, разумеется.

Понемногу напиток начал действовать. Беспокойство ушло, а приятая слабость растеклась по жилам. В алкоголе крылась опасность: он должен был оставаться с ясной головой.

Амбротов вновь посмотрел на часы: ещё рано. До прихода гостя оставалось достаточно времени — полчаса, не меньше. Он пожалел, что пришёл сюда раньше. Но это лишь потому, что он не мог найти себе места в лаборатории. Теперь стоило подумать, как растянуть напиток, чтобы не выглядеть тем, кто праздно проводит время. Выгонять его, конечно, не станут, но косо смотреть будут.

За окном прошёл бродяга-бородач. На мгновение Амбротов представил, что будет, если этот грязный бродяга решит зайти внутрь. Станет ли хозяин выгонять его? Или даст немного еды и постарается побыстрее спровадить? Наверняка последнее. Учёный был уверен, что так поступила бы большая часть торговцев и лавочников поблизости. Уж слишком внушительно выглядел этот бродяга. Если его как следует отмыть, причесать и одеть в добротную одежду, этот человек будет неотличим от любого другого респектабельного ахеронца. От него самого. Так что же на самом деле их разделяло?

Амбротов увидел, как за стеклом бродяга что-то бормочет себе под нос. Проходя мимо, он повернул голову и заглянул внутрь заведения, как будто почувствовал его внимание. На мгновение их взгляды встретились. Амбротов попытался улыбнуться. Он так и не увидел, улыбнулся ли бродяга в ответ, поскольку в этот момент случилось нечто странное.

Один из посетителей встал из-за своего столика и пересел к столу у двери. Амбротов увидел, что это была женщина. Молодая, темноволосая, со смуглой кожей довольно необычного оливкового оттенка. Он только сейчас понял, что она была из тех, кого он принял за лаборантов. Он не успел как следует над этим поразмыслить, поскольку спустя мгновение второй из парочки точно также поднялся из-за своего стола и как ни в чем не бывало уселся за столик Амбротова.

Учёный покачал головой.

— Извините, здесь занято. Я жду кое-кого, — при этом он искал глазами хозяина, как будто присутствие владельца заведения могло сгладить неловкую ситуацию.

— Уже дождались, — ответствовал незнакомец.

— Нет, вы не понимаете, — начал Амбротов и так же неожиданно замолчал, поняв, что до боли комкает бумажную салфетку.

Человек поднял бровь.

— Я назначил эту встречу. Меня зовут Энлиль Бах, а это, — он кивнул в сторону сидевшей у двери женщины, — Давлина, моя помощница. И у нас есть то, что вам нужно.

С его головы наконец стянули мешок. Бах открыл глаза. И оказался лицом к лицу с одним из капторов в черном шлеме. Забрало шлема было закрыто. На его изогнутой зеркальной поверхности отражалось лицо самого Баха.

В первое мгновение его охватил ужас: он как будто видел собственного двойника. Может, так и было задумано? Может зеркальные щитки шлемов делались такими не просто так, а для того, чтобы любой, кто осмелится заглянуть в них, видел лишь собственное перекошенное от страха лицо?

Бах огляделся. Все вокруг было черным. Не только шлемы и броня сидящих напротив людей, но и стены, потолок и даже пол. Этот густой черный цвет создавал ощущение, будто они находятся не внутри транспорта, а в пустоте, в промежутке между мирами. И в этой бездонной темноте отражение в щитке казалось единственной реальной точкой, знакомым островком.

Транспорт слегка качнулся, и отражение дрогнуло, расплывшись в черной слюде. Бах зажмурился, откинув голову назад, упёрся затылком в холодную стену. Сердце готово было вырваться из груди. Когда он снова открыл глаза, он смотрел уже не на забрало, а чуть выше, на матовую черную поверхность шлема. Но ощущение, что за зеркальной поверхностью скрывается не чужое лицо, а его собственное, не исчезло.

Единственное, что выделялось на фоне черноты — это оружие в руках похитителей.

Автоматы были полупрозрачными, наполненными мутной желтоватой жидкостью, в которой плавали мельчайшие частицы. Как в болотной воде, которую налили в чистый лабораторный стакан, а затем пропустили через неё луч света. Энлиль видел подобное оружие раньше, но почему-то именно сейчас вид живой биотехнологии вызвал у него отвращение. Как будто он смотрел на нечто, что не должно было существовать.

Они были внутри самохода. Бах слышал, как хрустит почва под ногами-колёсами, чувствовал, как едва заметно вибрируют стенки. В таких машинах вместо окон в обычном смысле слова находились полукружия мышечной ткани, способные раздвигаться и сдвигаться на любую ширину. Вместо стекла — прозрачная органическая плёнка, прочнее и эффективнее любой брони.

Руки ему оставили свободными, и он ощущал кончиками пальцев мягкую бархатистую кожу, устилавшую внутренности самохода. Было видно, что за этим организмом ухаживают. Дают регулярное питание, вовремя снабжают лекарствами и вообще следят. Бах, который редко пользовался любым транспортом, предпочитая везде и всюду передвигаться пешком, был поражён. Оказалось, самоходы, которые использовали капторы, отличались от так называемых «гражданских». Он видел небольшие улучшения там и тут, едва заметные изменения в одном месте, перестройку в другом…

Он почувствовал, как разгорается профессиональный интерес. Вот бы изучить этот самоход и другие биомеханизмы, принадлежавшие капторам. Однако он понимал, что надеяться на это было почти так же глупо, как и на то, что капторы просто отпустят его на все четыре стороны.

И почти сразу же он вспомнил, что они сделали с Давлиной. Эти воспоминания вернули Баха на землю.

Его ждёт та же судьба.

Человека, заправляющего капторами, рядом не было. Может, он ехал в головной части самохода, тогда как рядом с узником остались рядовые бойцы? Присутствие этого человека пугало само по себе.

Странное устройство в его ладони было вживлённой биотехнологией. Позвонки, хрящи, соединительная ткань, за счёт которой вся конструкция сохраняла эластичность. При этом в руке должно быть достаточно места, чтобы уместился весь хлыст.

Возможно, подумал Бах, он был продолжением костей руки. В таком случае технология была ещё более сложной и изощренной, чем он предполагал. Не просто вживление, а сращивание. Так в древние времена прививали отросток одного дерева к другому. Теперь же костоправы достигли таких высот в умении управляться с плотью и костью, что могли сотворить почти любую химеру.

Бах читал, что в старые времена, в период господства кураторов — этих алхимиков крови, в ходу были похожие эксперименты. Людей, которых как-то хирургически изменили, называли модификантами. Обычно все сводилось к сращиванию человеческой плоти и, например, плоти животного. Однако дальше этого опыты не заходили. Костоправы пошли гораздо дальше. Бах многое бы отдал, чтобы оказаться на одной из их «темных фабрик», где выращивали биотехнологию и увидеть все своими глазами.

Один из сидевших напротив капторов придвинулся ближе и без лишних слов водрузил Баху на колени сгусток желеобразной материи. Она была тёплой, неприятно живой и будто лениво дышала. Поверхность дрожала, отзываясь на каждое движение воздуха.

— Пальцы, — коротко приказал человек в черном.

Бах инстинктивно отдёрнул руки.

Второй каптор с силой прижал его плечи к спинке сиденья, третий перехватил запястья. Холодные, уверенные движения — без злобы, без спешки, как при выполнении рутинной процедуры.

— Быстрее, — сказал кто-то. — Матрица нестабильна.

Пальцы Баха вдавили в желе. Материя тут же отозвалась: сомкнулась вокруг них, потекла, обволакивая кожу. Он попытался вырваться, но сгусток держал. Внутри него что-то зашевелилось, ускорилось, и Бах с ужасом понял — оно реагирует именно на него.

Желе начало расти.

Сначала едва заметно, затем все быстрее: поднималось буграми, пульсировало. От коленей оно поползло вниз, утяжеляясь, пока внезапно не соскользнуло на пол с влажным шлепком.

— Осторожно, — бросил один из капторов, сдвигаясь в сторону.

На полу сгусток жил своей жизнью. Он расползался, собирался вновь, вытягивался. Из бесформенной массы начали проступать очертания: сначала неуклюжие выступы, затем — узнаваемые пропорции: руки, ноги, торс.

Бах смотрел, не в силах отвести взгляд.

Через несколько минут рядом с ним сидело человекоподобное существо. Оно слегка покачивалось, будто привыкая к движениям, затем выпрямилось и медленно повернуло голову.

На Баха смотрело его собственное лицо.

То же выражение глаз, та же линия губ, даже мелкая асимметрия бровей — все было скопировано с пугающей точностью. Ещё мгновение назад он видел себя отражённым в тусклом щитке каптора — и вот отражение вышло наружу, стало объёмным, дышащим.

По сравнению с костоправами и истинной биомеханикой то, чем занимался он сам, всегда казалось ему сущей ерундой. Аккуратные, почти академические эксперименты, осторожные допущения.

Бах медленно покачал головой. Что ждёт его впереди? Встреча с дознавателями капторов? С самими костоправами? Или — он сглотнул, не сводя глаз со своего отражения — разговор с тем, с кем он только что стал возможен?

Две недели назад.

Сельская местность недалеко от городской черты.

Люциус рано понял, что мир устроен неправильно. Когда ему было восемь, в приюте перестали топить печи, а старый биомеханизм у ворот замолчал навсегда. Он назывался Стражем. Это был большой, уродливый аппарат-привратник, больше похожий на помесь танка и старинного аппарата по продаже кофе. Его суставы были собраны из жёлтых и белых хрящей, кожа — сшита жёсткими нитками, а в грудной клетке ритмично пульсировал орган-помпа, когда-то выращенный костоправами в пробирке.

Все без исключения воспитанники приюта приходили к нему. Для новичков это было нечто вроде посвящения («ну-ка коснись его!»), старшие назначали здесь важные встречи, выясняли отношения и заключали перемирия, что подчёркивало особый статус места и роль Стража в любых местных делах.

Страж был уродлив, и это пугало. Но гораздо больше пугала мысль, что ты не сдержишь обещания, нарушишь данную клятву, и тогда Страж придёт за тобой. Постучит в окно спальни, просунет длинные конечности сквозь приоткрытую форточку. В детстве Люциус часто размышлял о том, что слова «страж» и «страх» похожи не просто так.

Приходил Страж к нарушителям клятвы или нет, он не знал. Зато хорошо помнил, как однажды пришли за самим Стражем.

Приют располагался в старой части города. Здесь верили, что все можно починить, если знать правильный шов. Здесь же быстрее всего понимали, когда чинить уже поздно. Оказалось, Стража списали, и уже давно. Фактически, его существование было незаконным. Многие годы после этого Люциус размышлял: знал ли сам биомеханизм, что его должны ликвидировать? Предчувствовал ли смерть? Готовился ли к ней?

Люциус тогда не плакал. Он просто смотрел, как Страж дёргается, как в последний раз ускоряется пульс помпы. К счастью, ликвидаторы сделали все быстро. В тот день никто не пришёл к Стражу. В приюте сами собой отменились все драки, все споры и испытания. Как ни удивительно, всего этого стало меньше и в последующие годы.

Все воспитанники приюта работали в утилизационных доках. Там не говорили «убивать» — говорили «освобождать ресурс». Именно там Стробель понял, что ликвидаторы не были палачами в привычном смысле. Они называли себя санитарами, врачами последней инстанции.

— Мы не убиваем, — сказал ему однажды старший подмастерье, высокий человек с протезом нижней челюсти. — Мы закрываем дверь, за которой уже никого нет.

Люциус просто кивнул.

Он мечтал не о том, чтобы стать ликвидатором. В день посвящения ему выдали инструменты: шприц с раствором, костяной скальпель, маску с фильтрами. Он смотрел на своё отражение в полированном металле и не узнавал себя. Мальчик из приюта исчез. И в этот момент Стробель понял: его путь будет грязным, тяжёлым и, возможно, непростительным. Но если уж миру нужны ликвидаторы, то пусть хотя бы один из них помнит, что под кожей и хрящами иногда прячется не просто механизм, а чья-то жизнь.

Стробель не случайно вспомнил Стража. Боковым зрением он видел «ту единственную», о которой говорил старик. Его ласточку.

Биомеханизмы тоже подвержены старению. Не так быстро, как люди, но все же. Ликвидатор был свидетелем того, как самоходы постепенно дряхлеют, но при этом не умирают. Даже в самых ветхих из них искра жизни теплится многие годы.

Возможно, размышлял Люциус, творения костоправов просто не способны умереть.

Когда именно создатели поняли, что сотворённые ими устройства переживут их самих?

Не потому ли понадобились ликвидаторы?

Однако все это не объясняло, почему старик так отчаянно цеплялся за жизнь самохода.

И Стробель прямо спросил его об этом.

Старик так и застыл с воздетыми над головой клещами. Как удивительно они сверкали в свете единственной лампы! Стробель не знал, сколько длилась эта молчаливая сцена. Каждое мгновение он ожидал, что клещи обрушатся ему на голову, раздробят череп, развалят надвое лицо, чтобы — что? Чтобы остальное тело отправилось потом в чаны переработки? Стало материалом для самохода, позволив тому протянуть ещё немного?

Стробель хотел выкрикнуть: сколько? Сколько до меня стали питательным супом для твоего чудовища?

Неожиданно глаза старика вылезли из орбит. Рот широко распахнулся в тщетной попытке втянуть немного воздуха. Он так и застыл на несколько мгновений: как будто время остановилось.

А затем старик тяжело осел. Инструмент выпал из ослабевших пальцев и загрохотал по полу. Стробель смотрел, как глаза старика закатываются и все его тело начинает бить мелкая дрожь. Из открытого рта выплеснулась струйка крови.

Стробель не мог ничем помочь, ведь старик сам лишил его этой возможности.

Агония длилась недолго. Стробель видел и более отвратительные смерти, но эта почему-то показалась ему самой мерзкой из всех.

Старик содрогнулся в последний раз и затих.

Некоторое время Стробель просто сидел, раздумывая: позвать на помощь или нет. Старик умер, и в этом не было его вины, однако оставалось неясным, как к этому отнесутся здешние охранники. В конце концов, что им стоило убить Стробеля, а все свалить на старика (который уже был мёртв к тому моменту, но кто станет докапываться).

Осторожность взяла верх, и он решил попытаться освободиться самостоятельно. Одно преимущество у него все-таки было: кресло каталось по полу мастерской. Понемногу перебирая ногами, он мог «уехать» куда угодно.

И Стробель, аккуратно миновав распростёртое на полу бездыханное тело, направился прямиком к верстаку.

Пилить пришлось долго. Не потому, что инструмент был никудышним, а потому, что поза, в которой пришлось это делать, требовала изрядных акробатических навыков. Верёвка была намотана в несколько слоёв, и чтобы преодолеть хотя бы один из них, нужно было сосредоточенно пилить. При этом делать это приходилось, изогнувшись в три погибели, пока руки и прочие части тела постепенно теряли чувствительность. Уже на двадцатой минуте Стробель осознал, что вот-вот готов провалиться в забытьё.

Пришлось отдыхать. За это время он смог как следует осмотреться. Гараж и вправду был местом мрачным. Даже если не обращать внимание на труп на полу. Помимо стеклянных ёмкостей с их содержимым, на полках тут и там были разбросаны запчасти. Это были детали аппаратов из стекла и стали, а также запасные части биомеханизмов.

Хотя Стробель не был ни механиком в привычном смысле слова, ни тем более, биомехаником, он по долгу службы сталкивался с различными аппаратами. Конечно, он не стал бы заявлять об этом во всеуслышанье, но он очень гордился своим знанием «анатомии» многих самоходов — без этого он попросту не мог бы выполнять свою работу. И тем не менее, большая часть деталей, которые он видел сейчас перед собой, была ему незнакома.

Неужели этот самоход был настолько старым? Или может быть, он был попросту уникален? Может, его смерть действительно обернётся потерей?

Спустя десять минут Стробель возобновил свои старания. Напильник, который злосчастный старик оставил на верстаке, мало подходил для этой цели, однако выбирать особо не приходилось. Спустя ещё десять минут сосредоточенного пиления, Стробелю удалось распустить несколько витков верёвки, которые обратились к тому времени в пушистую бахрому. В воздухе висел густой запах пеньки, пыль от верёвки, которая, по сути, стиралась напильником в мелкую труху, больно ела глаза.

Стробелю несколько раз приходилось делать перерыв и переводить дыхание. В этих вынужденных паузах он вслушивался в звуки снаружи: не вернутся ли стражники. Однако за дверью по-прежнему царила тишина.

Интересно, насколько стражи были вовлечены в тёмные делишки хозяина? Судя по тому, как один из них спокойно воспринял вид связанного человека — вполне нормально.

Наконец с верёвкой на запястьях было покончено. Стробель готов был рухнуть без чувств — так он устал, но пересилил себя и заставил заняться путами на лодыжках.

Теперь дело пошло гораздо легче. Стробель просто встал с кресла, допрыгал до стойки с инструментами и заменил напильник на нож. С помощью ножа он легко расправился с верёвкой.

Некоторое время понадобилось, чтобы восстановить кровоток в онемевших конечностях. С отвращением отпихнув инвалидное кресло, ликвидатор поискал свой чемоданчик. Тот стоял на верстаке. Удивительное дело, но все происходящее заняло совсем немного времени. Ему-то казалось, что он провёл в кресле как минимум час, а на самом деле с момента его визита в сторожку прошло не больше пятнадцати — двадцати минут.

И все же Стробель чувствовал, что время неумолимо бежит. Он уже давно должен был сделать свою работу, а теперь ему предстоит объяснять начальству, почему владелец «объекта» мёртв. Необходимость соблюдения необходимых процедур была изматывающей, но одновременно помогала сохранить рассудок.

Обстоятельства — это ещё не повод терять человеческое лицо, решил Стробель, поднимая старика с пола. Тело того показалась необычайно лёгким, словно было полым внутри.

Когда-то давно, лет десять назад, он посетил одно место, в котором находились стеклянные витрины с заключёнными в них «гипсовыми телами». Стробель и по сей день помнил, что рассказывал экскурсовод: что это останки людей, погибших во время извержения вулкана. Затем кто-то в толпе бросил замечание: разве это достойно? Вот так приходить и смотреть на чьи-то трупы? Почему этих несчастных не предать земле? А экскурсовод ответил: что это даже не настоящие трупы, поскольку от тел ничего не осталось. Что перед ними «гипсовые отливки» — слепки из спрессовавшегося вулканического пепла, покрывшего фигуры несчастных.

И старик сейчас напоминал именно такую фигуру.

Стробель усадил его в кресло, выпрямил ноги. На губах старика застыла кровь, глаза закатились. Одним движением Стробель опустил ему веки.

Он слышал такую легенду: будто первые люди были ближе к богам, чем люди теперешние. Боги их создали, вложив толику себя, которая неизбежно таяла поколение за поколением. Словно копия, сделанная с копии — с каждым разом все хуже и хуже. Так и его нынешняя работа была всего лишь бледным подобием того, что он себе воображал.

Тело старика в инвалидном кресле Стробель откатил к верстаку. Затем взял саквояж и направился к «объекту» в другой стороне гаража. Все, что он сейчас хотел — это чтобы этот день поскорее закончился.

УБИЙЦА!

Именно так. Без лишних предисловий. Всего одно слово, брошенное, нет — скорее, выплюнутое как что-то мерзкое, отвратительное, грязное. Таким оно и было. Слово, которым несчастные жертвы выражают презрение к свои палачам.

Стробель не мог вспомнить, сколько раз он слышал его в свой адрес, зато хорошо помнил, как услышал впервые.

Это было в доме одной старухи, и он явился чтобы утилизировать старинный сервер хранения данных, который назывался архивариусом. В таких устройствах используются слои серого вещества, заключённые в массивный костяной экзоскелет, напоминающий панцирь гигантской черепахи. Данные записываются через изменение последовательностей в цепочках РНК. Охлаждение происходит за счёт постоянной циркуляции лимфы. Сервер обладает феноменальной памятью, но из-за огромного объёма хранимой информации часто путает свои воспоминания с данными владельца.

С виду в архивариусе не было ничего человеческого, однако хранимые им воспоминания, фото и видео, а также комментарии, которыми он сопровождал то или иное событие, невероятно сблизили его с хозяйкой. Свою роль сыграло ещё и то, что эта женщина потеряла всех своих близких и беседы с архивариусом стали для неё спасением от одиночества.

Иногда в своих блужданиях по воспоминаниям она принимала биомеха за кого-то из давно умерших родственников.

Всему этому Стробель оказался свидетелем. Ему было жалко женщину, однако он не видел никаких оснований не исполнять волю костоправов. А те распорядились абсолютно недвусмысленно: уничтожить. Модель была старой, давно отслужившей своё. К тому же она оказалась опасной. В силу приличного срока эксплуатации архивариус начал не просто путать свои воспоминания и то, что было заложено в него владельцами, но и придумывать то, чего никогда не существовало. В какой-то момент он рассказал женщине несуществующую историю измен её супруга, а в качестве средства для облегчения душеных страданий предложил смешать несколько ингредиентов из аптечки. Тогда женщина не погибла, но серьёзно пострадала. И даже после этого она продолжала слепо верить архивариусу, который придумывал всё новые и новые «воспоминания». К моменту прихода Люциуса он успел сочинить кое-что и о нем самом.

Когда Стробель переступил порог, из динамиков, скрытых под костяными наростами панциря, вырывался хриплый многоголосый шёпот.

— Пришёл за добавкой, детоубийца? — проскрежетал сервер, и лимфа в его охладительных трубках забурлила, окрашивая шланги в мутно-розовый цвет.

Сидевшая в кресле старуха вздрогнула. её затянутые катарактой глаза сфокусировались на Стробеле.

— Убийца! — выдохнула она.

Стробель достал из саквояжа пневматический пробойник. Архивариус, почувствовав близость финала, забился в своём экзоскелете. Слой серого вещества под панцирем начал пульсировать. Комната наполнилась звуками: плачем ребёнка, криками раненых людей, обрывками чего-то безудержного пения — всё это смешалось в безобразную какофонию, словно все содержавшиеся в сознании биомеха воспоминания в один момент выплеснулись.

Женщина зарыдала, попыталась заступить ликвидатору путь. Стробелю пришлось отстранить её. В этот момент он почувствовал странное омерзение — не к машине, которая просто сломалась, а к самой концепции памяти, которую можно вот так просто превратить в яд.

Он приставил ствол пробойника к переплетению узлов. Один короткий хлопок — и давление в системе мгновенно упало. Голос архивариуса оборвался на высокой ноте. В комнате повисла тишина, прерываемая лишь всхлипами старухи.

— Убийца, — повторяла она. — Убийца, убийца, убийца…

Покидая квартиру, Люциус впервые подумал: возможно, архивариус не ошибался. Возможно, он просто видел будущее, в котором Стробель привыкнет убивать.

Уничтожение биомеханизма всегда напоминало Стробелю хирургическую операцию. Сначала нужно было изолировать сознание самохода, а затем вскрыть органические узлы, чтобы остановить циркуляцию питательных веществ, иначе трупный яд мгновенно отравит всё помещение.

«Объект» ждал его в глубине гаража. Это был быстрый и лёгкий самоход, но какой-то выродившейся, больной модификации. Его скелет, выполненный из потемневшей от времени меди, обволакивал слой больной, давно усохшей кожи.

Стробель открыл саквояж. В тусклом свете гаражной лампы блеснули хирургические зажимы и пробойник.

Он подошёл к головной части аппарата. Здесь, на стыке металлического шлема и искусственной кожи, располагалась панель управления. Стробель привычным движением нажал на фиксирующие защёлки, ожидая увидеть стандартный пучок нейроволокон.

Кожа поддалась с влажным хрустом.

— Что за чертовщина… — прошептал он.

Вместо упорядоченной архитектуры он увидел нечто, напоминающее раковую опухоль. Прямо под кожным лоскутом, там, где у нормальных моделей находятся регуляторы давления, разрослось странное «гнездо». Оно было сплетено из тонких как паутина, серебристых нитей, которые пронзали ткань, образуя плотный кокон.

В самом центре этого гнезда, словно драгоценное яйцо в кладке, покоился модуль памяти. Он не был похож на виденные Стробелем накопители. Матовый черный корпус был изрезан гравировкой, напоминающей не то микросхемы, не то древние руны.

Стробель замер. Инструкция требовала немедленно залить этот узел кислотой. Любая несанкционированная модификация подлежала уничтожению. Но это гнездо… оно выглядело почти живым. Словно машина сама вырастила внутри себя этот орган, чтобы спрятать в нем что-то важное. Что-то, что старик-владелец ценил больше собственной жизни.

Стробель не знал, зачем это делает. Одним движением он извлёк модуль из гнезда и сунул в карман.

— Утилизация начата, — произнёс он фразу, которая, согласно протоколу, должна была сопровождать процесс ликвидации.

Он взялся за пробойник, приставил его к холодной коже самохода. Пневмозатвор щёлкнул, и этот звук напомнил Стробелю звук ломающейся кости. Самоход в последний раз содрогнулся, выпустив облачко пара, и окончательно превратился в груду мусора.

Металлическая дверь поддалась с тяжёлым скрежетом. Стробель вышел наружу, щурясь от света. Холодный воздух после удушливой атмосферы гаража показался ему почти колючим.

Охранники ждали его.

— Закончил? — спросил один из них.

— Владелец мёртв, — сказал Стробель. Он сделал паузу, наблюдая за реакцией стражей. — Сердечный приступ.

— Долго ты там возился.

— Верёвки, — коротко бросил Стробель. — А старикан был затейником.

И не дожидаясь разрешения, он двинулся вперёд, прямо на охранников. Не сговариваясь, они отступили в стороны, освобождая дорогу.

— Эй, ликвидатор, — услышал он позади. — Здесь ничего не произошло.

Стробель лишь кивнул и ускорил шаг. Только покинув территорию поместья, он позволил себе выдохнуть. Его рука невольно коснулась кармана, проверяя, на месте ли модуль. Он был там — холодный, молчаливый, и, как сейчас стало казаться Стробелю, бесконечно опасный.

Первой в себя пришла Голова. Из динамиков раздалось писклявое «ой», сменившееся резким верещанием, которое разнеслось уже по всему зданию. Очевидно, звук транслировался из какой-то скрытой звуковой системы, установленной на коридорах и в помещениях лаборатории. Почти сразу двери сами собой захлопнулись, отсекая лабораторию от остального мира. Замок с характерным щелчком повернулся.

Окажись он в помещении один, впору было бы беспокоиться. Однако, похоже, влетевший сюда секунду назад учёный готов был и сам спасаться бегством.

Тем временем звук изменился, став ещё более раздражающим. И почти сразу же снаружи раздался удар. Затем ещё один.

Били ногами. Но если за дверью действительно были те, о ком подумал Дарваз, то вскоре они будут стучать уже кувалдами или ручным тараном.

— Так, — сказал он, стараясь натянуть через голову какую-то одежду, которую эти двое положили ему на край кровати.

— Так, — процедила Голова, стараясь перекричать звук сирены. — Становится интересно.

Краем глаза Дарваз наблюдал за своим спасителем. Тот двигался по лаборатории со скоростью пули. Делая остановку то в одном, то в другом месте и при этом нигде особенно не задерживаясь, он умудрился собрать вещи за считанные секунды.

— Голова! — Бросил Амбротов. — Возьмите Голову!

Вначале Дарваз не понял, о чем речь, но затем до него дошло.

— В жизни не прикоснусь к этой штуке.

— Я бы попросил! — Возмутилась Голова, но в этот момент Амбротов, уже с рюкзаком за плечами, стащил её с полки, и вручил Дарвазу.

— На споры нет времени. Берите и уходим!

Дарваз почувствовал прикосновение к липкому, чуть грязному стеклу, ощутил, как голова в формалине колеблется внутри будто жуткий двухкилограммовый поплавок, и с трудом подавил рвотный позыв.

Тем временем дверь в лабораторию продолжала сотрясаться.

— Скорее, — выкрикнул Амбротов, увлекая Дарваза за собой. — Сюда!

Учёный нажал какой-то переключатель и в противоположном конце помещения между стеллажами открылась дверь, которой прежде там не было.

Секретный ход.

Однако Затычка медлил. Он не доверял ни «учёному», ни голове в банке. Да, они спасли его после инцидента с ангелом, приютили, однако он не знал этих людей. К тому же, судя по обстановке вокруг, оба (или все же один — говорящая голова в не в счёт), работали на костоправов.

На биоинженеров.

Дарваз покачал головой. Это совпало с очередным ударом снаружи, от которого с потолка над дверью посыпалась штукатурка. Сама дверь ощутимо двигалась в дверном проёме. Ещё удар, и она окажется на полу, а помещение лаборатории наводнят капторы с оружием наперевес.

Быстро взвесив все «за» и «против», философ выбрал бегство, хотя и с малознакомыми людьми. Для того, чтобы убедиться в правильности своего решения, он бросил взгляд на своего «спасителя». Нет, решил Дарваз, им двигало не простое желание помочь. Здесь было нечто иное.

— Ну? — Прокаркало содержимое стеклянного сосуда, — Идём или нет?

В этот момент от очередного удара дверь вылетела из косяка и повисла на одной петле в облаке дыма.

Не раздумывая больше, Дарваз нырнул в проём секретного хода вслед за Амбротовым. Дверь за их спинами закрылась без следа, оставив ворвавшихся в помещение капторов оглядываться по сторонам.

Ход и в самом деле оказался «секретным».

— Ух ты, настоящий тайный ход, — заскрежетал динамик и Дарваз испугался, что снаружи в лаборатории капторы услышат их, и за пару мгновений разобравшись с тем, где находится секретная дверь, начнут крушить и её.

Они шли по узкому коридору, напоминавшему, собственно, не коридор, а всего лишь пространство между стенами. Как будто строители понемногу украли у одного помещения, у другого, чтобы в результате получился подобный лаз.

Для чего он предназначался? Какую функцию выполнял?

Или это и в самом деле был настоящий секретный проход вроде тех, о которых Дарваз читал в приключенческих книгах?

Учёный шёл впереди. Чтобы освещать путь, он запалил крохотный фонарик, луч которого то и дело выхватывал растрескавшиеся стены, зелень на полу, свисающую с потолка паутину.

В какой-то момент Дарваз обернулся, но увидел лишь темноту…

Они прошли ещё шагов десять. Коридор казался бесконечным. Дарваз стал испытывать приступ клаустрофобии. Его бросило в жар, затем резко окатило холодом. Руки, все ещё судорожно сжимающие банку с головой, затряслись.

Затычка понял, что очень давно не находился в ограниченных пространствах настолько долго. А в узких помещениях — и подавно. Ему захотелось повернутся и бежать. Кто знает, куда ведёт их этот сумасшедший с фонариком?

— Не вздумай меня уронить, — проскрежетала Голова.

На звук её голоса обернулся Амбротов. При этом он не опустил фонарик вниз. Луч света больно резанул Дарваза по глазам. Осознав свою ошибку, Амбротов немедленно убрал источник света.

Он собирался извиниться перед философом, но что-то за спиной Затычки привлекло его внимание, и учёный буквально застыл с открытым ртом.

Дарваз тоже обернулся. Там, откуда они пришли, сиял тусклый свет. Однако, когда они покидали лабораторию, свет в ней не горел. Даже если капторы нашли дверь и взломали её — то откуда взяться яркому свету?

И тут его ноздрей неожиданно достиг знакомый запах. Запах пожара.

Амбротов выругался. Затем выхватил у Затычки из рук банку с Головой и не обращая внимания на раздавшиеся из динамика протесты, запихал в рюкзак.

— Бегом, здесь недалеко, — сказал учёный, забрасывая ношу за спину.

Дарваз не понял, что значит «недалеко». Однако времени спорить у него не было, учитывая, что квадрат света позади них приобрёл прямо-таки пламенеющие очертания, а в воздухе ощутимо пахло дымом.

Первые завитки дыма виднелись в свете фонаря, сплетаясь в причудливые узоры.

— Хорошо, — кивнул Дарваз. — Ведите; я с вами.

Коридор закончился, и они оказались в новом помещении. Не таком большом, как лаборатория, из которой они бежали, но достаточно просторном и пустом, чтобы их голоса отражались от стен гулким эхом.

— Я наткнулся на этот коридор в прошлом году, — сказал Амбротов. — Случайно вышло. Кажется, никто и не подозревает о его существовании. Тут все пронизано тайными ходами. Все здание.

Они ускорили ход, хотя погони не было слышно. Зато запах дыма стал гораздо ощутимее.

— Остальные помещения в здании пустуют? — Спросил Дарваз.

— Не знаю. Я перемещался только ночью. Возможно, днём здесь всё иначе.

Не иначе, подумал Дарваз.

Все здесь напоминало заброшенный дворец чудес. Только вот сокровища в нём были не настоящими, поддельными. Как будто он попал в один из тех домов, где книжные полки и стоящие на них тома служат лишь для украшения и никогда не открывались даже для беглого взгляда.

Да что там! Даже сами книги были подобраны посторонними людьми, да так, что хозяин и не подозревал об их содержании.

Обман, везде обман… Реактивы, химическая посуда, установки для перегонки и дистилляции, включая большие чаны, сияли первозданный частотой, как будто их только что привезли из магазина.

Они нырнули в новый проход. Он оказался ещё уже и темнее.

Дарваз не был удивлён. Гораздо больше его поражало другое: как он сам, проводя столько времени снаружи, не заметил, что сооружение пустует? Что сюда никто не входит и не выходит?

— То есть вы год фактически жили и работали в здании, где никого нет?

Амбротов пожал плечами, но из-за нагруженного рюкзака движение вышло едва заметным.

— Куда ведут эти ходы? — наконец спросил Дарваз, однако ответа получить не успел: они вновь оказались в просторном помещении.

Здесь вообще ничего не было. Такое чувство, что здешнюю обстановку просто не успели завезти. А может, поленились или вовсе никогда не планировали?

Из помещения вёл лишь один выход. Никаких секретных дверей здесь Дарваз не увидел.

Амбротов погасил фонарь. В полумраке он выглядел бледным и испуганным, и Затычка подумал, что в других обстоятельствах мог принять учёного за призрак, бесцельно бродящий по пустым коридорам.

— Куда дальше? — Спросил Дарваз.

На лице Амбротова отразилась растерянность.

— Не знаю, — ответил он. — Я никогда раньше так далеко не забирался.

Дарваз прошёлся по пустому помещению. Отсюда наружу вела лишь одна дверь, и сейчас она была заперта. Неизвестно, обнаружили капторы потайной ход или нет, но возвращаться тем маршрутом сейчас было опасно. Оставалось одно — воспользоваться обычной дверью, которая наверняка вела в один из коридоров здания или на лестницу.

— Сюда, — сказал Дарваз, слегка приоткрывая дверь и выглядывая наружу.

Снаружи обнаружился пустующий коридор. Как и помещение, в котором они находились, он был погружен во тьму. И ни малейшего следа капторов или кого-либо другого.

Амбротов погасил фонарь. В конце коридора виднелся тёмный зев выхода: очевидно, за ним была лестница соседнего крыла, по которой можно было спуститься у черному ходу.

Здесь предчувствие больно кольнуло Дарваза.

— Стойте, — сказа он. — Вниз нельзя.

Даже в темноте было видно отразившееся на лице учёного удивление. Он хотел возразить, но Дарваз опередил его, сделав знак хранить молчание.

— Если это и в самом деле те, о ком я думаю, то к черному ходу лучше не соваться. Его заняли в первую очередь.

Амбротов ни минуты не сомневался, что капторы просчитали все варианты. Если у противника была хоть малейшая возможность ускользнуть, её следовало исключить. А значит, они предусмотрели и вариант с черным ходом. Наверняка его оставили в качестве своеобразной ловушки. Ещё пещерные люди охотились так на крупных зверей: с помощью огня и громких криков гнали к единственно верному месту — обрыву.

Дарваз решил действовать непредсказуемо.

— Наверх, — сказал он, — посмотрим, есть ли здесь выход на крышу.

— Должен быть.

Было решено, что Амбротов идёт первым. Фонарик не включали.

Два лестничных пролёта отделяли их от подобия чердачного этажа, за которым располагалась лестница, идущая вертикально в люк на потолке.

Учёный ухватился обеими руками за лестницу и начал подъем.

Дарваз присмотрелся: замок на люке отсутствовал.

Лестница была металлической, прочной. Однако то ли её изначально плохо закрепили в бетоне перекрытий, то ли она расшаталась от времени, поскольку, как только ноги Амбротова коснулись нижних ступенек и на лестницу пришёлся весь его вес, та закачалась, задрожала и загремела будто жестянка на ветру.

Возможно, сам звук не был уж слишком громким. Таким его сделало эхо, разнёсшееся по лестничной клетке.

Дарваз вспомнил глубокий провал, который они в детстве обнаружили на пустыре за домами и то, с каким звуком исчезали внизу брошенные камни и иные предметы. Они ударялись о стенки ямы и это продолжалось настолько долго, что казалось бесконечным. А ещё это казалось таким загадочным…

На самом деле Дарваз готов был услышать звук, который донёсся бы снизу в ответ… Однако он ничего так и не услышал — тогда.

А теперь… Теперь лестница с полудюжиной пролётов ниже внезапно ожила, засверкала огнями фонарей, огласилась топотом десятка обутых в армейские ботинки ног.

Амбротова не нужно было торопить. Он взлетел вверх по лестнице со скоростью пули и уже стоял на крыше, помогая выбраться Дарвазу. Как только это произошло, они захлопнули тяжёлый откидной люк, а вместо замка вставили валявшийся неподалёку кусок арматуры.

Железка села в пазы с неприятным скрежетом, но зазор между крышкой и рамой остался — хлипкая преграда для тех, кто шёл по их следу. Дарваз выпрямился, глотая холодный ночной воздух, который после спёртой атмосферы коридоров казался почти осязаемым.

Крыша была плоской, усеянной какими-то надстройками, вытяжками и антеннами, похожими в темноте на скелеты допотопных чудищ. Снизу донёсся глухой удар — преследователи достигли люка. Железо вздрогнуло под их ногами, импровизированный засов жалобно звякнул.

— Туда! — Дарваз указал в сторону парапета, где над обрывом замер стреловидный силуэт пожарной лестницы.

Амбротов, тяжело дыша, семенил следом. Рюкзак за его спиной качнулся, и из глубины вновь донеслось приглушенное, ворчливое бормотание Головы — кажется, она была крайне недовольна излишней тряской.

— Они не остановятся, — выдохнул учёный, оглядываясь на люк, который уже начал выгибаться под напором.

Дарваз перемахнул через край парапета, нащупывая носком сапога ледяную перекладину.

В этот момент крышка люка с грохотом отлетела, и снизу вырвался сноп ослепительного света. Луч прожектора полоснул по бетону, выхватывая из темноты две тени, замершие на самом краю бездны. Снизу, со стороны черного хода, который они так удачно миновали, замер патрульный самоход капторов. Его бока едва заметно вибрировали. Система охлаждения работала через поры, выпуская едва заметный пар, похожий на дыхание зверя в морозную ночь.

Ловушка почти захлопнулась, но Дарваз уже скользил вниз, чувствуя, как металл обжигает ладони.

— Быстрее, — одними губами скомандовал Дарваз, чувствуя, как ладони липнут к ржавым перекладинам.

Они неслись вниз, стараясь не смотреть в бездну под ногами. Когда до земли оставалось несколько метров, Дарваз прыгнул. Амбротов рухнул следом, едва не придавив рюкзак с его ворчливым содержимым.

Прямо перед ними на площади замер тяжёлый самоход на шести костяных опорах. Его очи-фары лениво шарили по стенам, выхватывая куски облупившейся штукатурки, следы давно облупившейся краски и странные, нечитаемые граффити.

— Осторожно, — Дарваз мёртвой хваткой вцепился в плечо учёного, заставляя его пригнуться как можно ниже.

Сам он, однако, приподнял голову. Окно на втором этаже здания, которое они только что покинули, внезапно лопнуло. Изнутри вырвался язык ядовито-оранжевого пламени, облизывая фасад. Сомнений не было: горела лаборатория — огонь пожирал реактивы, и в воздухе разлился приторный запах жжёного рога.

— Посмотрите, — выдохнул Амбротов, указывая дрожащим пальцем на пожар. — Там же… там могут быть люди.

— Там никого нет, кроме теней и крыс, и вы это прекрасно знаете — отрезал Дарваз. — Смотрите под ноги.

Они двинулись вдоль стены, стараясь держаться в тени. Самоход дёрнулся, его позвоночный столб хрустнул, но внимание машины было отвлечено пожаром.

И в этот момент тишину города разорвал пугающе резкий звук. Это был гулкий, утробный вой, заставляющий зубы ныть. Так кричали пожарные самоходы — колоссальные твари, выращенные специально для борьбы с огнём. В их огромных цистернах-желудках хранилась пожарная пена, а мощные конечности были способны крушить здания и разбирать завалы.

— Пожарный самоход, — Сказал Дарваз. — У нас есть несколько минут, пока эта махина не перекрыла квартал.

И как будто в подтверждение его слов из-за поворота, сокрушая выступы кирпичной кладки, вывалилось нечто, напоминающее титана с ободранными рёбрами. Пожарный самоход был воплощением функционального кошмара: огромный, высотой в три этажа, он едва втискивался в узкий проулок, скрежеща костяными наростами по стенам домов. Его туловище представляло собой полупрозрачный резервуар, обтянутый кожей, сквозь которую просвечивали пульсирующие вены и литры подавляющей огонь жидкости. Вместо колёс или лап у него были десятки суставчатых конечностей-манипуляторов, оканчивающихся широкими присосками и когтями — это позволяло гиганту перемещаться над землёй, цепляясь за фасады и крыши, словно колоссальное насекомое.

Голова самохода была увенчана целым кустом антенн-вибрисс и тепловых сенсоров, которые безостановочно вращались, пробуя воздух на вкус. Вместо пасти у твари зияло жерло гидранта, из которого сочилась мутная, белёсая слизь. При каждом шаге гиганта из его дыхательных клапанов по бокам вырывались облака перегретого пара.

Он снова взвыл. Звук рождался где-то в глубине его грудной клетки, проходя через систему хрящевых резонаторов. Дарваз видел, как одна из лап махины легко переломила балку фонарного столба. Гигант не обращал внимания на мусор и мелкие преграды; всё, что не могло убраться с его пути, вминалось в мостовую.

Махина замерла перед горящим зданием, и Дарваз почувствовал, как воздух вокруг стал густым и наэлектризованным. Центральный сегмент биомеха разошёлся с влажным хрустом, обнажая пульсирующее сопло, похожее на вывернутую наизнанку глотку. В следующее мгновение из него ударила струя густой пены.

Больше не было разницы, насколько громко жалуется Голова в рюкзаке или услышат ли их капторы. Все погрузилось в хаос из дыма, пара, летящих во все стороны мелких обломков кирпичей и безумного, раздражающего визга пожарного биомеха.

Они пробирались сквозь облака этого удушливого тумана, ориентируясь лишь по памяти. Наконец они выбрались на соседнюю улочку. Затем свернули в ещё более узкий и проулок, где небо сузилось до тонкой трещины между крышами. Город обступил их, тяжёлый, зловонный и бесконечный, словно кишечник огромного зверя, который ещё не решил, переварить их или просто выплюнуть.

В конце концов кошмар с желе, которое прияло формы Баха, став его точной копией, закончился не сам собой. Его прервали капторы, натянув настоящему Баху на голову мешок. Остаток пути узник провёл без движения, боясь даже пошевелиться. Тварь рядом с ним не издавала ни звука, но Бах чувствовал её присутствие: так мелкий зверёк чувствует угрозу, находящуюся в глубине тёмного, страшного леса.

Наконец их поездка закончилась и Баха вывели под руки. Почва под ногами сменилась на гулкий металл, затем — на пружинящий пластик, напоминающий хрящ. Температура упала; воздух здесь был стерильным, лишённым того живого, мускусного запаха, который источал самоход. То и дело слышалось шипение пневматических затворов.

В итоге Баха усадили на жёсткий стул. Чьи-то пальцы грубо стащили с него мешок.

В глаза хлынул яркий свет, и первые несколько мгновений он ничего не видел. Когда же он смог наконец проморгаться и осмотреться, горло сдавил спазм ужаса.

Он находился в кубе. Три стены из четырёх были зеркальными. Безупречно гладкие, они дробили его фигуру на бесконечное множество отражений. Куда бы он ни посмотрел, он видел себя: бледного, потерянного. Но четвертая стена… Она была стеклянной.

За этим стеклом находилась комната — точная копия той, в которой сидел он сам. И в ней тоже был стол… И сидящий за ним двойник.

В первые секунды Энлиль подумал, что видит просто отражение, однако что-то подсказало ему, что это не так. Расхождения в движениях, в мимике. Он поднял ладонь — и три настоящих отражения в зеркалах отреагировали. Но не четвёртое. Затем его двойник почесал нос. Сам Бах этого не делал. Кульминацией происходящего стал момент, когда двойник Энлиля встал, чтобы размять ноги. Сам Бах чуть не сошёл с ума.

Однако самым жутким было не сходство, а чувство украденной личности.

Настоящий Энлиль снова приник к стеклу. Двойник в это время поднял голову и посмотрел прямо перед собой. На мгновение их глаза встретились — живой, воспалённый взгляд пленника и спокойный, чуть рассеянный взор существа, которое бесстыдно копировало его внешность. Бах отпрянул.

В этот момент дверь в комнату за стеклом отворилась. Внутрь вошёл человек с хлыстом в ладони. Командир капторов. Убийца Давлины.

Он двигался с той пугающей грацией, которая присуща только существам, чья биология была перекроена ради эффективности. Человек встал за спиной двойника, и Бах увидел его руки.

Правая ладонь каптора была полуоткрыта. Та самая вживлённая технология, хлыст из позвонков, сейчас не была выпущена, но она жила под кожей. Бах видел, как под эпидермисом перекатываются мелкие костяные сочленения.

Его двойник тоже смотрел на вошедшего, не выказывая никаких признаков страха, и Баху в который раз пришлось напомнить себе, что он видит не себя, даже не собственное отражение. Что скопирована была только его внешность — но не он сам. А соответственно, и чувства у двойника к этому каптору были совершенно другие. В конце концов, если подумать, это… существо понятия не имело, кто такая Давлина, не видело её смерти (поскольку в этот момент попросту не существовало), да и попросту было не человеком, а чем-то… иным.

Пластилиновым нечто.

Да, именно так. Куском пластилина, который волей своих создателей-костоправов обрёл чужую форму, украл чужую внешность и сейчас безуспешно притворялся человеком по имени Энлиль Бах.

— Он выглядит счастливее вас, не находите? — раздался позади вкрадчивый голос.

Бах стремительно обернулся. Он готов был поклясться, что мгновение назад сзади никого не было.

За столом на втором стуле (которого тоже раньше не было), сидел тот же самый каптор, которого секунду назад Бах видел по ту сторону стекла. Он повернул голову, как будто ожидал, что в соседней комнате капора не окажется, но он все ещё был там и смотрел в сторону самого Баха.

Баху показалось, что реальность дала трещину. Он переводил взгляд с одной фигуры на другую: человек за стеклом — неподвижный, властный, положивший ладонь на плечо двойника; и человек здесь, в зеркальном кубе, — расслабленный, презрительно ухмыляющийся.

— Как это возможно?.. — выдохнул Бах, пятясь к стене.

Каптор положил руку на столешницу. Под кожей ладони вновь началось тошнотворное движение: костяные сочленения хлыста перестраивались, глухо пощёлкивая, словно чётки в руках монаха.

— Вы зря отказываете им в праве на чувства, — каптор кивнул на двойников за в соседней комнате. — Материя, из которой создан гомункул, обладает поразительной памятью. Она впитала ваш пот, ваши гормоны, остатки вашего страха. Он чувствует ту же пустоту в груди, что и вы. Но в отличие от вас, он понимает, что пустоту нужно заполнить…

Каптор наклонился вперёд.

— Мы могли бы пытать вас. Однако я считаю это старомодным и малоэффективным. Организм в стрессе лжёт, чтобы выжить. Но ваш двойник… он хочет быть вами. Он жаждет стать «настоящим». Посему…

За стеклом копия Баха медленно повернула голову и посмотрела на настоящего Энлиля. В этом взгляде не было враждебности — только голод. Бах почувствовал, как у него подкашиваются ноги: двойник за стеклом начал беззвучно шевелить губами, в точности повторяя слова каптора, сидящего рядом с Бахом.

— Это лишь эхо, — сказал Бах. — Всего лишь эхо в мясном футляре.

Каптор вопросительно поднял брови.

— Что?… — начал он, но не успел закончить.

Бах бросился на него.

Реакция каптора была молниеносной. Одним движением он отпрыгнул в сторону. Хлыст уже торчал у него из ладони. Отросток вытянулся на длину локтя и теперь извивался в воздухе, подрагивая от нетерпения.

Бах не представлял, как нечто подобное может быть живым. Не просто вещью из костей и хрящей, а одушевлённым, обладающим собственным сознанием предметом. Тотемом, который чтут, которому поклоняются и… приносят кровавые жертвы. Казалось, сама эта идея была абсурдной, дикой, противоестественной.

Бах почувствовал, как по спине пробежал холодный ток — не от страха, а от осознания чужеродности этой связи.

Каптор двигался скупо, почти лениво, но его «отросток» жил собственной, яростной жизнью. Хлыст метнулся змеёй, обвивая ножку стула. Одним рывком каптор перевернул его, превращая мебель в щепки.

Так, решил Бах, демонстрация силы.

А быть может, разминка?

Все это время он отступал, пока не упёрся спиной в стену — ту самую, что граничила с соседней комнатой. Двое за стеклом — его двойник и двойник каптора, — просто смотрели, не сходя со своих мест.

Воздух рядом рассёк свист. Кончик хлыста едва не задел плечо Энлиля. Противник придвинулся ещё немного, и Бах понял, что следующий удар может оказаться для него последним. Поэтому, когда хлыст в очередной раз изогнулся, прицеливаясь и вот-вот должен был атаковать, Энлиль резко пригнулся и нырнул под стол. Перекатился, и внезапно оказался у каптора под ногами.

Подобно выброшенной пружине, он ударил врага ногой в колено, вкладывая в этот толчок весь накопленный за последние минуты ужас. Раздался сухой хруст.

Каптор закричал и покачнулся. Хлыст в его руке отреагировал мгновенно: почувствовав уязвимость хозяина, отросток взбесился. Вместо того чтобы атаковать Баха, он начал описывать лихорадочные, хаотичные круги.

Не теряя времени, Бах рванулся в сторону, прочь из этой зоны смерти. За стеклом в соседней комнате двойники замерли в жутковатом синхронном оцепенении, прижав ладони к прозрачной преграде. Их пустые и взгляды теперь были прикованы только к нему.

Каптор восстановил равновесие с пугающей быстротой. Секунда — и он уже стоял на ногах. Он медленно повернул кисть, и хлыст послушно замер, вытянувшись в сторону Энлиля тонкой, вибрирующей иглой. Отросток удлинился в мгновение ока, преодолевая расстояние с быстротой молнии. Бах даже не успел вскрикнуть, когда живая петля захлестнула его шею. Он вскинул руки, пытаясь поддеть пальцами костяную пуповину, но хлыст лишь сильнее затянулся, выдавливая воздух из лёгких.

Мир вокруг начал стремительно терять чёткость. Звуки схватки сменились тяжёлым, рокочущим гулом в ушах, похожим на удары огромного колокола. Перед глазами поплыли багровые пятна, за которыми Бах все ещё видел неподвижную фигуру каптора и застывших за стеклом двойников.

Вскоре он перестал чувствовать боль. Его пальцы ослабли и опали. Тьма нахлынула внезапно, тяжёлая и беспросветная, погружая Энлиля в глубокое беспамятство.

«Если бы крыша не обвалилась».

«Так и полы обвалились. Все насквозь прогорело…»

Дарваз слышал голос, доносившиеся до него будто со дна бочки.

Он воображал, как заглядывает в глубокий колодец, где вместо воды плещется красная жижа.

На её поверхности то и дело всплывают чьи-то уродливые лица. Они кривляются, выпучивают глаза, раздувают щеки, вытягивают губы и кривят носы, но при этом разговаривают словно пара университетских профессоров.

«Подумать только…»

«Да…»

«Мать и дитя».

«Да уж».

«А вот скажите: при какой температуре тела полностью… Хм… испепеляются. Тысяча градусов?»

«Около того».

«А способен ли обычный пожар на такое?»

«Пожалуй, да. Разве что…»

«Что именно, профессор?»

«Внизу, у самого пола, где по идее, лежат тела — температура горения гораздо ниже».

«Что же это значит?»

«А вот и догадайтесь».

И окружённые кровавой пеной, эти лики начинали хохотать.

Дарваз не знал, что это значит. Он никому не рассказывал о своих видениях. Да и кому мог рассказать? Многие годы после потери жилища он обитал на улице и единственными друзьями ему были бродячие собаки, вши и мокрицы, которых, как оказалось, видимо-невидимо в подземельях под Ахероном. Одно время Дарваз даже верил, что город наверху — это нечто появившееся спонтанно и без вмешательства людей, а просто как побочный продукт истории мокричного царства. Ведь могло быть такое? Могли здания, улицы, проспекты возникнуть сами по себе, естественным путём, как возникают сталактиты, сосульки, муравейники и коррозия — а человек заселил их уже позже? И не просто заселил — сам разум людей, привыкший все структурировать, во всем видеть систему, причину и следствие, придал случайным совпадениям углов и форм смысл.

Безумные мысли.

Дарваз понимал это.

Они двигалась достаточно долго, чтобы гул пожарного самохода остался где-то вдали, затерявшись среди высотных зданий. Раз или два им пришлось поспешно прятаться в тенях — когда неожиданно в поле зрения появлялись милицейские самоходы. Однако те спешили по своим делам, не обязательно к зданию на площади, и не замечали двух беглецов.

— Почему вы помогаете мне? — Спросил вдруг Дарваз.

— Помогаю? — Удивился учёный. — А, вы про это. Да какое там! Я и себе-то помочь не могу.

— И все же. Эти капторы…

— Приходили за мной, да.

Дарваз на мгновение оторопел. Его давняя вражда с костоправами была всем известна. Неоднократно те покушались на его жизнь, как это было в последний раз — в том происшествии с ангелом, но ещё никогда не выступали открыто. По крайней мере так, чтобы наслать капторов напрямую. Так что да, скорее всего цепные псы биоинженеров пришли не за ним.

— Интересно, чем вы им насолили. Продали какую-то их тайну?

— Вроде того.

Из рюкзака раздался протестующий возглас. Очевидно, как и Дарваз, Голова впервые слышала о темных делишках своего напарника.

Вряд ли, подумал Затычка, капторы сделают исключение для экспоната в банке. Тем более, что Голова с некоторых пор стала таким же беглецом. Не по своей воле — но кто теперь станет слушать?

Они свернули в узкий проход между двумя домами, где пахло старым гниющим мусором и мочой. Здесь, в глубоком колодце стен небо казалось узкой полоской грязно-фиолетового шелка.

Сверху донёсся нарастающий рокот. Очередной патрульный самоход прорезал тьму узким лучом прожектора, скользнувшим по крышам. Оба замерли, вжавшись в стену.

— Есть одно место, — наконец сказал Амбротов. — Недалеко отсюда. Там можно будет переночевать. К тому же я хочу кое-что выяснить.

Дарваз вгляделся в лицо учёного и нашёл там не растерянность или страх, а внезапно проступившую твёрдость. И хотя освещение было скудным, а обстоятельства — не самыми благоприятными, чтобы принимать какие-либо решения, Дарваз понял, что не ошибся.

Трущобы встретили их тяжёлым, маслянистым туманом. Здания здесь нарастали друг на друга словно опухоли, скреплённые ржавой арматурой и молитвами своих обитателей.

— Держитесь ближе, — прошипел учёный, натягивая воротник. — Здесь не любят чужаков.

Дарвазу это показалось странным, поскольку именно он, а не учёный, провёл годы на улице, а значит, должен был побывать в десятке подобных мест. Однако здесь бывать ему не приходилось. Наверное потому, что это место привлекало только тех, кто был каким-то образом связан с биотехнологией.

Их путь пролегал через «Рынок Шёпотов» — нагромождение палаток из кусков брезента, где под тусклым светом неоновых вывесок торговали крадеными деталями самоходов и суррогатным мясом, выращенным в чанах.

Гул толпы был странным. И продавцы, и покупатели здесь разговаривали приглушенными голосами. Никто не кричал, не зазывал покупателей, шумно не торговался.

— Именно поэтому это место называется «Рынком Шёпотов», — подытожил Амбротов.

Дарваз не чувствовал к себе внимания. Казалось, здесь вообще не принято смотреть друг на друга. Люди шли, потупив взгляды, поднимая глаза лишь для того, чтобы рассмотреть товары. Как догадался философ, в этом была своеобразная этика подобных мест: проявлять минимум любопытства. И тем не менее, несколько раз дорогу им преграждали калеки с грубыми, кустарными протезами вместо конечностей — жертвы неудачных опытов подпольных костоправов. Они протягивали изуродованные руки, но, натыкаясь на тяжёлый взгляд Дарваза и его сжатые кулаки, поспешно отступали в темноту.

— За тем терминалом переработки, — учёный указал на куполообразное здание, которое изрыгало в небо столбы черного дыма. — Там начинаются старые дренажные системы.

— Нам туда?

— Да.

Голова в рюкзаке принялась шумно протестовать. Дарваз поймал на себе несколько взглядов — что было совсем уж экстраординарным.

Амбротову пришлось остановиться, открыть рюкзак и вытащить банку с Головой.

Оказавшись на свободе, Голова принялась проклинать обоих, но поток ругательств прекратился, когда узник банки с формалином понял, где они находятся.

— Ох, — раздалось из динамиков, — Только не говорите мне, что мы пришли сюда намеренно, а не заплутали где-нибудь по пути.

Амбротов вопросительно поднял бровь.

— Вот уж не думал, что вам известно о таких местах.

— Известно, и многое, поверь мне. Надо уходить…

Учёный покачал головой.

— Нет. Одна встреча.

Дарваз наблюдал за стычкой учёного и головы в банке. Пожалуй, это могло бы выглядеть комично — почти так же, как человек, спорящий на улице со своей собакой, однако Затычке было не до смеха. Ночь и так выдалась трудной, не стоило усложнять её ещё больше.

— Значит, — сказал Дарваз, — В этих дренажных системах — ещё один рынок?

Амбротов вручил банку с Головой ему в руки, затем покачал головой.

— Все не так просто, — сказал он. — Не так просто…

«Изнанка» за дренажными шлюзами была не просто рынком — она напоминала внутренности колоссального живого организма. Здесь, в бетонных кишках старого города, где сырость смешивалась с жаром биореакторов, процветала торговля тем, о чем на «Рынке Шёпотов» боялись даже думать.

Рынок биотехнологий располагался в гигантских осушённых резервуарах. Вместо прилавков здесь использовали чаны с питательным раствором, в которых, словно диковинные рыбы, плавали фрагменты тел: переливчатые хрусталики глаз, способные видеть в инфракрасном спектре, или связки мышц, армированные углеродным волокном.

Воздух был настолько плотным от испарений. Сводчатые потолки были усеяны датчиками и самодельными капельницами, из которых в сточные канавы мерно капали антибиотики и стимуляторы, окрашивая воду в ядовито-розовый цвет.

Местных продавцов называли «лоскутники». Большинство из них сами были живой рекламой своего товара: у одного вместо пальцев шевелились тонкие хирургические манипуляторы, другой смотрел на мир через фасеточные глаза насекомого.

В тенистых нишах, за занавесками из живой лозы, предлагались услуги «перепрошивки» нервной системы. Здесь можно было купить ампулу с «памятью виртуоза» или заменить кровь на синтетический состав, который не боится ядов.

— Видите пульсирующие мешки под сводами? — Амбротов указал на потолок, где в сплетении проводов содрогались кожистые наросты. — Биологические глушилки. Поглощают любые радиочастоты. В этом месте мы для костоправов — просто две тени среди тысяч таких же.

Дарваз заметил в глубине одного из залов длинный ряд кресел. Там, под тусклым светом ламп, «хирурги» в заляпанных халатах вживляли клиентам подкожные порты и костяные наросты.

— Попасть сюда может далеко не каждый. Даже капторы здесь не появляются.

— Как же мы вошли так свободно?

Амбротов пожал плечами.

— Нам позволили.

Как раз в этот момент они прошли мимо лавки «лоскутника», который бережно перебирал в руках связку нервных окончаний. Тот проводил их долгим взглядом своих немигающих глаз.

Они углубились все дальше, в те секторы, где дренажные системы превращались в настоящие висячие сады биологического безумия. Здесь «чудеса» не вызывали восторга, лишь трепет перед тем фактом, насколько пластичной может быть жизнь.

Из облепленных слоями розовой плоти стен произрастали похожие на кораллы образования. Как объяснил Амбротов, это были «голосовые колонии» — искусственно выращенные связки, которые резонировали от движения воздуха. Они выводили бесконечную, тоскливую мелодию, на удивление гармоничную и музыкальную. Дарваз назвал их про себя «певчими опухолями».

Под сводами коллектора медленно дрейфовали прозрачные пузыри, напоминающие глубоководных медуз. Внутри их тел пульсировали колонии бактерий, дававшие ровный янтарный свет. Эти существа были привязаны тонкими нервными нитями к обрывкам старой проводки и наверняка снабжали электричеством не только здешние шлюзы.

Дарваз замер перед лавкой, где в рядах спиртовых колб хранились не органы, а длинные ленты, по виду органические.

— Это энграммы, — шепнул учёный, заметив интерес спутника. — Чужие сны, навыки игры на скрипке или умение вскрывать шифры. Их можно вживить под затылочную кость. Проблема в том, что вместе с навыком ты получаешь и чужое безумие.

Но самым невероятным был «оракул моста» — огромное существо, занимавшее собой целый пролёт осушённого канала. Это был конгломерат из сотен человеческих глаз и фрагментов коры головного мозга, заключённых в полупрозрачный хитиновый панцирь. Оракул служил местным сервером: к нему тянулись сотни тонких капиллярных трубок, через которые обитатели Изнанки «скачивали» информацию.

— Не смотрите ему в зрачки, — сказал учёный, ускоряя шаг.

Почему именно не стоило смотреть в зрачки этому «оракулу», Дарваз не стал уточнять.

В дальнем конце зала они увидели «ткачей кожи». Эти существа, когда-то бывшие людьми, теперь напоминали многоруких пауков. Своими тонкими костяными иглами они сшивали полотна из живой ткани, на которой самопроизвольно проступали татуировки в виде художественно выполненных текстов или карт.

И все же все здешние чудеса были предназначены не для того, чтобы напугать или продемонстрировать величие биомеханики. Большая часть их была выставлена на продажу как товар или как образец того, что можно достичь с помощью скальпеля.

Дарваз, который не переставая крутил головой из стороны в сторону, даже присвистнул от удивления. Он, конечно, знал о существовании этого места, но не представлял, что можно здесь увидеть.

Один торговый ряд сменялся другим, а грибки палаток росли по всему пространству коллектора насколько хватало взгляд. «Рынок Шёпотов» по сравнению с этим местом был сонным царством. Однако если его можно было условно назвать преддверием ада, то увиденное здесь Дарваз считал настоящей преисподней. Великие боги! А он-то считал эксперименты костоправов бесчеловечными.

Однако он не стал говорить ничего подобного вслух. Все, что ему оставалось — это покрепче ухватить банку и двигаться вслед за Амбротовым.

Тот как раз ускорил шаг. Было видно, что он нашёл нужное место.

— Идём, — кивнул учёный, не оборачиваясь, — Вон та палатка.

По виду палатка ничем не отличалась от всех других. В ней находился всего один торговец — лоскутник. Это был человек с морщинистым жёлтым лицом и узким разрезом глаз. Дарваз присмотрелся: никаких модификаций этот тип не имел. Как и большинство здешних продавцов. Очевидно, все они придерживались древнего правила торговцев дурманом: не употреблять собственный товар.

— Удивительное дело, — сказала Голова, когда Амбротов отправился к палатке, а их оставил в стороне от дороги. — Сколько вместе работаем, никогда не подумал бы, что наш скромный учёный имеет связи в… в…

— На черном рынке?

— Да, на черном рынке. Удивительное дело.

Дарваз пожал плечами. О взаимоотношениях этих двоих он знал слишком мало, чтобы делать какие-либо выводы. Да и стоило ли?

С Головой ему было неприятно разговаривать. И хотя вокруг было предостаточно ужасов, большая часть из них находилась на расстоянии, в отличии узника стеклянной посудины, которого нужно было нянчить словно ребёнка.

Тем временем Амбротов о чем-то коротко переговорил с лоскутником. Во время разговора тот энергично кивал, а затем принялся крутить головой. Кажется, учёный пытался его в чем-то убедить, а торговец отчаянно сопротивлялся. Наконец он сдался. Он написал что-то на клочке бумаги и быстро отдал. Амбротов сунул бумажку в карман. После этого лоскутник сделал несколько энергичных движений кистями рук, как будто отгонял рой назойливых насекомых.

Амбротов покинул лавку.

— И что там? — подала голос Голова из банки. — Имя? Координаты? Или очередная загадка для тех, кому нечем заняться в свободное от выживания время?

— Адрес, — коротко ответил Амбротов, нащупывая в кармане клочок бумаги, словно тот мог обжечь ему пальцы. — Того, кто свёл меня с… неким человеком по имени Энлиль Бах. Посредника.

Они вновь двинулись вдоль прилавков.

Дарваз перехватил банку поудобнее, стараясь не смотреть на проходящего мимо существа, чьи ребра были вывернуты наружу и превращены в декоративную клетку для поющих птиц. Внутри этой живой тюрьмы было с полдесятка пернатых разных пород. Трудно было сказать, кто страдал больше — сумасшедший, превративший своё тело в орнитологическую выставку, или несчастные птахи, которых лишили свободы.

— Если этот посредник — такая крупная рыба, то он вряд ли сидит и ждёт нас с чашкой чая, — проворчал Дарваз.

— О, этот будет на месте, — на губах Амбротова промелькнула тень усмешки, в которой не было ни капли веселья. — Он слишком привязан к своей коллекции. Лоскутник сказал поискать в секторе Влажных петель.

— Влажные петли? — Голова издала звук, похожий на свист выходящего пара. — Там же воняет хуже, чем в сточной канаве. Амбротов, вы уверены?

— Именно поэтому мы идём туда.

Амбротов был слишком возбуждён после бегства и разговора с лоскутником, поэтому не придал значение тому, что заметил Дарваз. А именно: как Голова отозвалась о Влажных петлях. Он ведь сказал, что в том месте якобы дурно пахнет. Однако каким образом находящаяся в формалине, герметично закупоренная часть тела могла почувствовать запах, оставалось загадкой. Следовательно, владелец заспиртованной башки чувствовал и обонял его при жизни. А значит, бывал здесь как минимум единожды.

Однако Влажные петли — район не для прогулок респектабельных горожан. Чтобы явиться сюда, у вас должны быть веские причины. Сам Дарваз никогда не забирался дальше района Рынка Шёпотов и Изнанки. Поэтому здешние чудеса и ужасы показались ему настолько впечатляющими.

Однако он подозревал, что настоящий кошмар ещё впереди.

Дарваз невольно отшатнулся, когда увидел, как очищается вода в коллекторе. Вдоль стен были распяты существа, в которых едва угадывались человеческие черты. Их конечности были превращены в гигантские губчатые наросты, через которые под давлением прогонялись нечистоты города. Их раздутые, полупрозрачные тела пульсировали от скопившихся токсинов, а вместо лиц остались лишь огромные, вечно открытые рты, всасывающие тяжёлый, отравленный воздух.

Голова в банке пробормотала что-то неразборчивое. Они проходили под темной ребристой аркой. Свет здесь сделался приглушённее, гомон рынка позади постепенно становился все тише. У Дарваза возникало ощущение, будто он проходит через портал храма, где звук с улицы не отсекается мгновенно. Он исчезает постепенно, шаг за шагом, а впереди — напротив, — нарастает торжественное пение хоралов.

Не то чтобы Затычка был частым посетителем храмов, однако это ощущение достаточно было испытать всего раз в жизни, чтобы потом никогда не забывать. Словно пересекаешь черту, отделяющую один мир от другого. Так было и здесь. Только миры здесь не были частью одного целого, как улица, дорожка, ведущая к храму и сам храм, а находились по разные стороны вселенной, связанные лишь тонкой пуповиной — этим переходом.

Точнее Дарваз не мог объяснить. Ему показалось, что, проходя через ребристый коридор, он навсегда оставляет все связанное с прежней жизнью позади.

Его спутники наверняка испытывали похожие чувства. Амбротов и Голова хранили молчание. При этом учёный, как и сам Дарваз, не переставал озираться по сторонам. В одном из тупиковых ответвлений этого коридора герои наткнулись на гору шевелящейся плоти. Это были результаты неудачных трансплантаций — тела, которые не смогли ни умереть, ни сохранить человеческую форму. Сросшиеся в единый ком бесформенные груды мышц и костей, медленно переваривали друг друга. Из этой массы то и дело высовывалась рука или искажённое мутацией лицо. Лоскутники сбрасывали сюда «брак», который по разным причинам не добрался до крематория.

Амбротов с отвращением отвернулся. Дарваз же, напротив, заставил себя смотреть.

— Удивительно, — сказал он вдруг. — Разве не подобным вы занимались в своей лаборатории?

Амбротов покачал головой.

— Есть разница.

— В чем? В том, что эксперименты костоправов легальны, а здешние… попытки — нет?

— Хотите сесть на любимого конька? — Вдруг повысил голос Амбротов. — Думаете, я не знаю, чем вы занимались там, на площади? Верхом на своей бочке! Так вот: проповеди не помогут. А знаете, что поможет?

— Ну же, просветите меня.

— Отобрать у них то единственное, на чем они строят своё могущество — биотехнологию.

— А, так это был идейный поступок! — с издёвкой сказал Дарваз, — Украсть у своих нанимателей некую технологию, отдать её местным лоскутникам… Чтобы — что? Чего вы хотели добиться?

Они вышли из ребристого коридора, и перед ними открылась панорама Влажных петель. Это место оправдывало своё название: с потолка свисали гигантские, сочащиеся слизью жгуты органического происхождения, напоминающие кишки исполинского зверя. Они переплетались в сложные узлы, образуя живую сеть над черными зеркалами стоячей воды.

— О, глядите-ка, — вдруг подала голос Голова, и в её тоне прорезалась странная, почти ностальгическая дрожь. — Те самые «петли».

Дарваз бросил на сосуд быстрый взгляд. Он и вообразить не мог, что Голова способна видеть. Хотя, если подумать, это было не таким уж невероятным. Не глазами, и конечно же, не напрямую, а с помощью механизмов, встроенных в сосуд, как был встроен воспроизводящий речь динамик.

Дарваз заметил, что под ногами больше нет твёрдого камня. Плиты были покрыты слоем похожей на мох биомассы, которая мягко проминалась под подошвами, издавая едва слышный стон.

— Влажные петли? — сказал он, ни к кому конкретно не обращаясь. — Я бы скорое сказал, лавка ужасов.

Голова в его руках ничего не ответила, хотя наверняка слышала сказанное.

Амбротов ушёл слишком далеко вперёд. Дарваз покачал головой и последовал за учёным.

Итак, размышлял Дарваз, шагая по упругой биомассе, если Рынок Шёпотов — это преддверие, а Изнанка с её торговыми рядами служит витриной, то что такое Влажные петли?

Гигантский плавильный котёл?

Чашка Петри?

Амбротов и Дарваз миновали очередное сплетение жил, когда над их головами бесшумно пронеслась тень. Размах крыльев был велик, но это не были перья птицы — скорее, натянутая на лёгкий костяной каркас тончайшая, почти прозрачная кожа, сквозь которую просвечивали нити черных вен.

Потолок в этой части стоков располагался высоко над головами, и Дарваз решил, что все это время их путь шёл под уклон. Интересно, как глубоко они под землёй?

Тем временем тень вверху заложила вираж и облетев их по кругу, опустилась на одну из каменных колонн неподалёку. Это напомнило Дарвазу о недавних событиях и о том, как кто-то подослал к нему ангела-пустышку, начинённого взрывчаткой. Странно, но в последнее время произошло столько событий, что у него не было времени как следует поразмыслить над случившимся.

Чей голос звучал у ангела изо рта? Вряд ли говорил сам ангел. Скорее всего произошёл сбой, и Дарваз услышал переговоры операторов — тех, кто управлял оболочкой.

Это был не первый раз, когда костоправы покушались на его жизнь, однако ещё никогда это не происходило настолько открыто. Сейчас они пытались не просто напугать его, а убить. Странно лишь то, что для этого использовали именно оболочку ангела.

Сейчас путники двигались между чем-то, что напоминало ряды полок с выставленными на них образцами, однако эти образцы не стояли на полках, росли из них будто сталактиты.

Ангел не сдвинулся с места, продолжая своё бдение. Дарваз огляделся в поисках других живых существ, но так никого и не увидел. В отличие от многолюдного рынка или Изнанки, здешняя часть коллекторов оказалась не такой обжитой.

— Куда мы все-таки идём? — спросил он у Амбротова.

Ему казалось, они ходят по кругу. Это чувство усилилось, когда он в очередной раз посмотрел на колонну с сидящим на ней ангелом. Он не просто не улетел, но и не стал ближе.

Амбротов в очередной раз сверился со свой бумажкой. Затем кивнул в сторону возвышенности между двумя старыми колоннами, бывшими некогда портиками очередного ответвления коллектора. «Возвышенность» при ближайшем рассмотрении оказалась шатром немалых размеров. Зачем в подземелье, где и так есть крыша, мог понадобиться шатёр, вскоре стало понятно. По всему периметру последний окружали каменные резервуары, куда с потолка подземелья капала вода. Это был своеобразный дождь, который никогда не прекращался.

Дарваз ничего не знал о качестве этой воды и вряд ли стал бы проверять, однако местные обитатели наверняка брали её для питья и здесь же умывались. В какой-то момент, когда они подходили к шатру, в одном из резервуаров что-то плеснуло. Дарваз был бы рад думать, что это местные занимались разведением рыбы, но на ум почему-то шли совсем иные варианты. И он предпочёл смотреть в другую сторону.

— Вы бывали здесь раньше?

Вопрос, казалось, озадачил Амбротова. На мгновение он задумался.

— Я встречался с этим человеком, если вы об этом. Но это было не здесь.

— Да уж, наверняка интересный тип.

Дарваз провёл пальцами по краю одного из чанов. Покрытая маслянистой плёнкой вода в нем слегка дрожала.

Они остановились у входа в шатёр. Ткань, из которой он был сшит, на ощупь напоминала выделанную кожу — холодную, тугую и подозрительно эластичную. Изнутри доносилось мерное шипение, словно кто-то выпускал пар из старого котла, и тяжёлый, приторный запах формалина, смешанный с ароматом цветов. Этот контраст вызывал тошноту.

Дарваз снова бросил взгляд на ангела, застывшего на колонне. Тот по-прежнему сидел неподвижно, сложив свои кожистые крылья за спиной, точно горгулья.

— Жуткое место, — негромко произнёс Дарваз.

— Поверьте, друг мой, если бы нас не хотели сюда впускать, ноги нашей здесь бы не было, — философски заметил спутник и отодвинул тяжёлый полог.

Внутри шатра было неожиданно светло. Свет исходил от огромных прозрачных колб, подвешенных на тонких трубках. В них пульсировали органические узлы. Это не были органы в привычном понимании — скорее, сложные конгломераты из нервной ткани, клапанов и медных проводов.

В центре этого кошмара, за столом из полированной кости, сидел человек. Его лицо было пересечено глубокими шрамами, которые не заживали, а постоянно мокли, поддерживаемые микроскопическими инъекторами, вшитыми прямо в скулы.

— Долго же вы добирались, — голос хозяина шатра прозвучал так, будто тёрли друг о друга два куска наждачной бумаги.

Он поднял руку, и Дарваз заметил, что пальцы незнакомца заканчиваются тонкими иглами. Эти иглы сверкали, когда незнакомец водил руками в воздух и постукивали о костяную столешницу, когда тот опускал руки.

— Ну же, — подбодрил модификант. — У вас ко мне дело?

Дарваз развернулся к учёному, приблизил свои губы к его уху и лихорадочно зашептал:

— Нам стоит уйти.

Дарваз смотрел на странного обитателя шатра перед собой, на Амбротова… И ничего не понимал. Разве не за этим они сюда пришли? Но человек за столом не казался кем-то важным. Скорее, он напоминал одного из этих сумасшедших, решивших применять модификации на самих себе. Как тот тип с птицами в грудной клетке.

— Это не он, — сказал Амбротов. — Тот лоскутник ошибся… Или намеренно обманул меня.

— Ни то и ни другое. — Сказал хозяин шатра. — На самом деле мы встречались. Тогда, в парке, помните?

— Но…

— Да, не со мной лично. И всё это был именно я — и действовал через своего биологического аватара.

— Значит, тот человек был вашим аватаром, а общался я с вами.

— Именно так.

Дарваз понял, что биологический аватар — это наиболее близкое описание пустышки в виде ангела, начинённой взрывчаткой.

— И это тоже, да. — Неожиданно сказал хозяин шатра. — Уж простите за мою способность немного читать мысли.

— Полезное качество, — пробурчал Дарваз.

Хозяин шатра кивнул, и провода, подведённые к инъекторам на его щеках, задрожали как гигантские моржовые усы.

— Полезное, да. Особенно в ведении дел. Меньше желающих обмануть тебя не становится, однако куда меньше шанс, что это им удастся. Такая вот математика. Не она ли привела вас сюда? Кстати, зовите меня Иезекииль. Видели много интересного по пути сюда?

— Достаточно, — не выдержала Голова, — Может, перейдём уже к делу?

— Согласен, — кивнул Иезекииль. — Итак, какое у вас ко мне дело?

Они покинули палатку Иезекииля в полном смятении. Амбротов не знал, что ему предпринять дальше, ведь все нити вели лишь сюда, к Влажным петлям — и никуда больше. Дарваз же пытался сложить в голове элементы мозаики. Начиная с того момента, как его атаковал начинённый взрывчаткой ангел, события развивались в бешеном темпе.

— Ничего не понимаю, — сказал озадаченный Дарваз. — То есть вы ничего не крали у костоправов?

Амбротов покачал головой.

— Лично я — нет. Но кто-то, должно быть, украл.

— И вы это нечто купили, так? Что же это настолько важное, что за ним охотятся капторы?

— Образец технологии. Очень необычный. Большего сказать не могу.

— Допустим. Почему просто не отдать его костоправам?

Амбротов промолчал.

— Значит, теперь нужно найти того загадочного человека, который вам это продал. Как его звали? Бах?

— Да, и так мы найдём того, кто продал это ему.

— Но зачем все это?

Амбротов не успел ответить. Сидевший на вершине колонны ангел спрыгнул вниз. В последний момент он расправил крылья и изящно приземлился. Затем, не обращая внимания на говоривших, прошёл мимо и исчез в глубине шатра.

— Поверьте, это важно, — сказал Амбротов, — Я бы рассказал вам все сию же минуту, если бы у нас было время. Может быть, позже…

Дарвазу не понравилась такая туманность. Что было такого важного в той находке, что учёный не мог сказать об этим конкретно. Какая-то новая разработка костоправов, которую похитили прямо у них из-под носа? Похитили, продали, затем продали ещё раз, пока тот человек в палатке не связал последнего владельца и потенциального покупателя — учёного? Выглядело логично. Однако Дарваз привык думать, что в жизни не все так просто, как казалось порой на первый взгляд. Слишком стройная схема выходила.

Он взглянул на голову в руках. Та хранила молчание, но Дарвазу казалось, что её мёртвые, подёрнутые плёнкой глаза насмешливо следят за каждым его движением.

— Ваше «позже» обычно так и не наступает, — буркнул Дарваз, поудобнее перехватывая жуткую ношу. — Бах, говорите? Может, поискать его?

Они двинулись по узкому настилу над ручьём, где лениво перекатывались волны тяжёлой, пахнущей аммиаком жижи.

— Хозяин шатра свёл вас с Бахом. А откуда та вещица у самого Баха?

— Насколько мне известно, Бах перекупил это у одного из «мусорщиков». Тот клялся, что нашёл образец в обломках упавшего транспортника.

— Если этот Бах купил нечто у мусорщика, а продал вам, будучи на прицеле у капторов, — продолжал Дарваз, понизив голос, — то эта «вещица» обладает удивительным свойством притягивать неприятности.

Амбротов невесело усмехнулся.

— Так и есть.

— Позвольте узнать: это нечто все ещё при вас?

Амбротов зло глянул на собеседника.

— Нет… Разве вы не видите? Разве не понимаете? Все сгорело в пожаре.

— А! Ясно. Просто, верни вы украденное костоправам, может, и отвертелись бы.

Амбротов как будто не слышал последней фразы. Его глаза сделались пустыми, взгляд остекленел. Он покачнулся и едва не упал. Дарваз, все ещё сжимая банку с Головой одной рукой, едва успел удержать его от падения. Этой же рукой он придерживал учёного, пока тот тяжело опускался на землю.

Дарваз выругался сквозь зубы. Лицо Амбротова было белее мела, губы посинели, а дыхание стало прерывистым и свистящим.

— Только не вздумайте умереть здесь, — прорычал Дарваз.

Он сбегал к ближайшему резервуару, набрал пригоршню воды, и грубо растёр жидкость по вискам и шее Амбротова.

Учёный дёрнулся, судорожно втянул воздух и широко распахнул глаза. В них на мгновение отразился ужас, прежде чем сознание вернулось в свою шаткую обитель.

— Вот так, — Дарваз вновь сбегал к резервуарам, и вернулся с ладонями, полными воды. — Пейте. Это не нектар богов, но на ноги поставит.

Амбротов сделал глоток, зашёлся в кашле, и на его впалых щеках проступил болезненный, лихорадочный румянец. Он обхватил голову руками, тяжело опираясь на плечо Дарваза. Влажный гул коллекторов, казалось, навалился на них с новой силой.

— Послушайте, — прохрипел учёный, вытирая слезящиеся глаза. — Здесь оставаться нельзя. Мой дом… он не так далеко отсюда, если выйти через Изнанку. Там безопасно. По крайней мере, там есть чистая вода.

Учёный с трудом поднялся, цепляясь за руку Дарваза, который вновь вооружился банкой.

— Нам нужно переждать ночь. Помогите мне добраться до квартиры, Дарваз. Завтра я расскажу всё. Клянусь.

Дарваз посмотрел на банку с Головой, затем на Амбротова. Идти в логово учёного казалось безумием, но оставаться в этом подземелье с обессилевшим спутником было ещё хуже.

Вполне очевидный выбор, решил он. И как всегда — отсутствие выбора. Не становится ли от этого проще жить?

Две недели назад.

Окрестности Ахерона.

Влажные петли проводили их удушливым паром. Проходя мимо шатра Иезекииля, Дарваз кожей чувствовал, что за ними наблюдают. Наверняка соглядатаем был тот самый черноглазый ангел. Дарваз почти тащил Амбротова на себе, пробираясь через Изнанку, где живые светильники под сводами уже начали тускнеть, предчувствуя скорую смену циклов. Наконец, они миновали Рынок Шёпотов, который к середине ночи превратился в скопище застывших призраков под лохмотьями брезента.

Выход на поверхность был подобен удару в грудь — ночной воздух города показался им горным озоном.

Они долго петляли по тёмным переулкам, скрываясь от малейшего подозрительного шума, от любых прожекторов и фар самоходов. Найти транспорт в этот час было задачей почти невыполнимой.

Наконец, в тупике за старым депо, им повезло. У покосившейся заправочной колонки стоял облезлый почтовый самоход — громоздкая машина, чьи внутренности утробно ворчали. Водитель, полусонный малый в засаленном картузе, неохотно согласился подбросить их до жилого сектора за горсть монет, которых у Дарваза конечно же не нашлось. Не нашлось их и у Амбротова, который бежал из лаборатории без кошелька, однако некоторая часть наличности должна была находиться у учёного дома.

Получив обещание, что с ним непременно рассчитаются по прибытии, водитель согласился. Голову они предусмотрительно спрятали в рюкзак — вряд ли водителя обрадовала бы пара незнакомцев с отрезанной головой в формалине.

Скрежеща шестернями, самоход тронулся. Амбротов забился в угол кабины, судорожно сжимая в руках рюкзак, а Дарваз смотрел в окно на мелькающие силуэты высоток. Он чувствовал, как вибрация самохода передаётся ему, успокаивает. Медные трубки в приборной панели протекали и сипели, выпуская струйки пара. Водитель, кажется, уже забыл об их присутствии, погрузившись в полусонный транс.

Амбротов рядом хранил молчание. Он сидел, вцепившись в рюкзак так сильно, что костяшки пальцев побелели. Время от времени он вздрагивал, когда самоход подпрыгивал на выбоинах, и тогда из рюкзака доносился глухой, влажный плеск.

— Можно чуть быстрее? — Спросил Дарваз.

Водитель лишь махнул рукой в сторону заляпанного грязью лобового стекла, за которым в свете фонарей проступали очертания жилого сектора. Высотки здесь стояли тесно, словно бездомные, прижимаясь друг к другу в попытке сохранить остатки тепла. Дарвазу показалось, что далеко позади, в мареве ночного тумана, на мгновение вспыхнули два узких, неестественно ярких прожектора.

Он приложил голову к холодной коже самохода и, кажется, задремал.

В любом случае, он не так уж много пропустил.

Спустя какое-то время, показавшееся ему мгновением, его тормошил Амбротов, который уже выбрался из самохода, поставил рюкзак на асфальт и решил вернуться за спящим товарищем. Водитель терпеливо дожидался оплаты, прислонившись к самоходу и поглаживая его бок: машина довольно урчала.

На то, чтобы подняться по лестнице и попасть в апартаменты, Амбротову понадобилось больше времени, чем обычно. Несколько долгих мгновений он стоял внизу лестницы и прислушивался. Однако видимо его визиты в собственное жилище были настолько редки, что капторы просто пренебрегли этим адресом.

Добравшись (хоть и не быстро), до квартиры Амбротова, оба смогли наконец перевести дух. Но и здесь их ждал неприятный сюрприз. Очевидно, учёный действительно какое-то время не жил дома и не платил за жилище, поскольку свет в квартире отключили. Как и отопление. Внутри оказалось довольно темно и при этом холодно. Не полярная ночь, но всё же. Дарваз мысленно порадовался, что у вокруг в квартире не настолько много мебели, чтобы в темноте разбить себе ноги.

— Шкаф справа, — глухо бросил Амбротов, чья фигура в темноте казалась лишь более плотным сгустком теней. — И постарайся не наступить на стопку журналов.

Дарваз замер, вытянув руки перед собой. Холод в квартире казался осязаемым, застоявшимся веществом, которое заполнило углы и теперь медленно просачивалось под одежду.

— У вас есть чем посветить? — спросил Дарваз, чей голос в пустом помещении прозвучал неожиданно звонко.

Вместо ответа послышался металлический скрежет и щелчок. Тонкий, дрожащий луч ручного фонарика разрезал пространство, выхватив из небытия слой пыли на низком столике и пустую вешалку в прихожей. Свет в руках Амбротова метался, словно испуганная птица, пока не остановился на массивной двери, ведущей вглубь жилища.

— Мой кабинет, — сказал учёный.

— Отлично. Надеюсь, там найдётся пара кресел. И… что-нибудь пожевать.

Амбротов рассмеялся.

— По поводу первого не сомневаюсь. Но вот насчёт второго… возможно, на кухне найдётся печенье.

— Вполне сойдёт.

И Амбротов распахнул тяжёлую дверь.

Внутри стоял затхлый запах и на некую долю секунду философ вновь почувствовал себя дома, в собственном кабинете… Усилием воли он отбросил эти воспоминания. Его собственного кабинета давно нет, как и его дома.

Спустя минуту-другую глаза Дарваза привыкли к слабому освещению. К тому же в кабинете было большое окно, сейчас незанавешенное, и часть света с улицы попадала через него. Вскоре Дарваз различал книжные полки, на которых громоздились тома по медицине. Рядом с ними в относительном спокойствии смерти пребывали различные медицинские экспонаты. Одних с уверенностью можно было назвать собратьями Головы, других — её дальними родственниками, а иных — так и вовсе предками. Это касалось в первую очередь высушенной человеческой кисти на пьедестале из красного дерева. Указательный палец руки был устремлён верх, остальные неплотно сжаты, словно обладатель руки указывал куда-то в небо перед смертью. А, может, и не в небо. Может, рука была повёрнута к своему губителю, а перст указывал на убийцу? Так или иначе Дарваз порадовался, что палец тычется не в его сторону. Другим таким экспонатом была засушенная человеческая голова. Уменьшенная до размеров кокосового ореха, она стояла на полке на одном с Дарвазом уровне и могла бы смотреть ему прямо в глаза, если бы её собственные глаза не были крест накрест зашиты грубыми черными нитками..

— Интересная коллекция, — сказал Дарваз.

— Так, посмотрим, — Амбротов принялся рыться в бумагах на столе.

В это время из рюкзака раздались недовольные возгласы. Дарваз вспомнил о Голове.

Вскоре после этого банка с Головой оказалась извлечённой из рюкзака и была водружена на край стола.

— Так, так, так, — раздалось бормотание из динамика. — В какую грязную дыру мы притащились на этот раз? Мало было мне Влажных петель… До сих пор ощущаю тот смрад.

— Ерунда! Вы не можете чувствовать запахов, — возразил Амбротов.

— Ещё как могу.

— Это невозможно.

— Дискуссионный вопрос! Хотите это обсудить?

Похоже, эти двое переругивались слишком часто и научились держать удар.

Дарваз взял фонарик со стола и направил луч на книжные полки. Один из томов привлёк его внимание. Вернее, привлекло знакомое имя на корешке.

— Архитектура нейро-перехода: механизмы трансплантации когнитивных матриц, — прочитал он вслух.

Амбротов кивнул, ни на мгновение не прекращая поиски.

— Нашли все-таки.

— Немаленькая книга. Наверняка много труда.

— Не захотелось бы считать её работой всей жизни. Ведь все ещё впереди верно?

Дарваз не ответил, только кивнул, хотя и сомневался, что учёный увидит движение в полумраке.

Дарваз провёл пальцами по корешку. Кожа была холодной и шершавой, словно шкура рептилии.

— Даже не знаю, что все это значит, — пробормотал Затычка.

Голова в банке издала звук, похожий на помехи радиоприёмника — так она обычно имитировала едкий смешок.

— Архитектура нейро-перехода… Это и было целью ваших исследований?

Амбротов ответил утвердительною.

— И это… нечто, которое вы приобрели… Оно имело отношение к вашим исследованиям?

— Если коротко — то да, имело.

— Как вы сами сказали, это «слишком очевидно». Итак, вы связались с неизвестным посредником, который свёл вас с Иезекилем во Влажных петлях, который — что? Направил вас к тому, у кого вы ту таинственную вещь приобрели? Что это было? Какая-то новая технология костоправов? Настолько эта вещь важна, что за ней охотятся сами капторы?

— Поверьте мне, важна.

— Значит, тот человек в шатре… Иезекииль — он не владелец?

— Нет, был кто-то ещё. Иезекииль — всего лишь посредник. Того, кто мне продал ту вещь, звали Энлиль Бах, и он получил её от Иезекииля, а тот… я не знаю.

— Ясно… Иезекииль, походе, не особенно склонен был говорить.

Голова вновь рассеялась — сухим трескучим смехом.

— Это можно как-то прекратить? — Спросил, разозлившись, Затычка.

— Что именно? А, это! Да, там есть переключатель.

— Не смейте! — Запротестовала Голова, — Что вы…

Однако Дарваз щёлкнул выключателем внизу у динамика под банкой, и звук прервался.

— Давно надо было так поступить, — сказал Амбротов, садясь в кресло.

Затычка направил на него свет фонаря.

— Выглядите не лучшим образом. Вам надо отдохнуть.

— А вы? Видели себя?

Только сейчас Дарваз понял, что одежда на нем была пропитана ангельской кровью и во многих местах порвана. Запах, который от него исходил, было трудно описать.

— Вот что. — Сказал учёный. — Идёмте. Надеюсь, воду они не отключили.

Как оказалось, воду не отключили. В следующие полчаса Дарваз и Амбротов по очереди мылись и выбирали одежду. Дарваз простриг свою густую бороду, Амбротов наконец сменил лабораторную обувь на более практичную. Почти вся одежда учёного оказалась меньше на один-два размера, но это не остановило философа, который примерял одну рубашку за другой. В какой-то момент Амбротову даже пришлось останавливать его и вырывать вещи из рук с осуждающим возгласом «прошу прощения»!

Кроме того, Дарваз разжился штанами из мягкой ткани (самому учёному они были великоваты, а Затычке пришлись в самый раз) и курткой на тёплой подкладке. От старой одежды, которая давно превратилась в лохмотья, Дарвазу пришлось избавиться. Как только старые, окровавленные тряпки отправились в мусор, Дарваз ощутил, что и сам преображается. Он словно бы сбросил оболочку, которой обрастал множество лет. Однако эта личина, скрывавшая под бесчисленным количеством наслоений его исинное «я», уже успела стать второй натурой. Амбротов выбрал прочный комбинезон и ботинки на толстой подошве, а кроме того, сменил рюкзак на более прочный. Голову, которую хотели вначале оставить у учёного дома, решили взять с собой.

Дарваз подошёл к зеркалу в ванной. Из глубины на него взглянул человек, которого он не видел целую вечность. С короткими клочьями бороды и в чужой одежде, он казался себе самозванцем, укравшим чужую жизнь. Возможно, решил он, так оно и есть.

— Нашёл! Клянусь всеми забытыми богами, она была здесь, прямо перед глазами! — Гулкий, торжествующий возглас Амбротова долетел из соседней комнаты, пробившись сквозь шум текущей воды.

Дарваз застегнул крутку и вышел в кабинет, на ходу поправляя непривычно жёсткий воротник. Учёный стоял посреди комнаты, сжимая в пальцах крохотный клочок бумаги. На нем было всего несколько символов, записанных в спешке.

— Ниточка, — негромко произнёс Дарваз, глядя на бумажку. — Вопрос лишь в том, куда она ведёт?

Договорить он не успел.

Снаружи, за окном, где ещё мгновение назад царила ночная тишина, раздался нарастающий, ни на что не похожий звук. Это был тонкий, вибрирующий свист — словно тысячи невидимых струн одновременно натянулись до предела. Воздух за стеклом задрожал.

В следующую секунду кабинет залил мертвенно-белый, режущий глаза свет.

Огромное световое пятно ударило в окно, мгновенно превратив уютный полумрак в операционную. Тени от книжных полок и склянок с экспонатами удлинились, заплясали по стенам уродливыми черными пальцами. В центре этого сияния, прямо за стеклом, завис ветрокрыл.

Маленький, хищный дрон едва заметно покачивался на своих винтах. Его объектив, похожий на немигающий зрачок рептилии, медленно вращался, сканируя пространство внутри.

Амбротов побледнел. Его рука с зажатой бумажкой медленно опустилась.

— Уходите от окна! — Дарваз рванулся вперёд, хватая учёного за плечо и дёргая его вглубь комнаты.

Ветрокрыл снаружи на долю секунды захлебнулся собственным свистом, и в этот краткий миг тишины Дарваз увидел, как от брюха дрона отделилась тонкая огненная игла. Время растянулось, превратившись в густой, неповоротливый клей. Он видел, как расширяются глаза Амбротова, как его пальцы комкают бесценную записку.

Окно кабинета разлетелось на куски, превратившись в мириады стеклянных стрел, прошивших воздух там, где секунду назад стоял учёный. В этот краткий миг Дарваз сумел-таки схватить банку с Головой со стола.

— Бежим! — только и успел прокричать он, выталкивая учёного в коридор.

Они ринулись сквозь облако известковой взвеси. Позади них квартира Амбротова складывалась внутрь себя, как карточный домик. Грохотали обрушивающиеся перекрытия. Пыль забивала ноздри, оседала на коже серым налётом.

Ветрокрыл снаружи заложил крутой вираж, готовясь к новому заходу. Его поисковый луч шарил по руинам, везде натыкаясь на облака пыли.

Тем временем Дарваз и Амбротов вывалились на лестничную клетку. Это произошло в тот момент, когда верхний пролёт с грохотом рухнул, окончательно похоронив под собой квартиру учёного. Дарваз, прижимая к себе банку с Головой, первым бросился вниз по ступеням. Он понимал, что передышка закончилась.

Дарваз не знал, жили люди в соседних апартаментах или же нет. Поднимаясь, они никого не видели, но это не значило, что дом был необитаем.

И все же, считал Затычка, взрывы и грохот должны выгнать жильцов из квартир.

— Здесь вообще кто-то живёт кроме вас? — Спросил он у Амбротова, когда они сбегали вниз по лестнице.

Учёный не ответил.

Он бежал, перепрыгивая сразу через несколько ступенек. Для кабинетного учёного Амбротов был хорошо физически подготовлен — гораздо лучше, чем Дарваз.

Спустя пару минут, кашляя и отплёвываясь, они оказались снаружи. Здесь уже начала собираться толпа, но все присутствующие были слишком увлечены зрелищем рушащихся перекрытий, чтоб обратить внимание на двоих покрытых пылью людей, выскочивших из дома в последний момент.

Отбежав на приличное расстояние, оба остановились перевести дух. Они стояли и смотрели на то, как сверху планируют клочки бумаги — всё, что осталось от библиотеки.

Атаковавший их ветрокрыл куда-то исчез. Если бы не разрушения, Дарваз усомнился бы, что вообще видел летательный аппарат. И тем не менее, происходящее не было ни страшным сном, ни видением. В какой-то момент Дарваз поднял руку и взял падающий с неба клочок бумаги. Это был титульный лист книги Амбротова «Архитектура нейро-перехода: механизмы трансплантации когнитивных матриц». Учёный рядом невесело усмехнулся.

— В конце концов мы живы, — сказал он, забрасывая рюкзак на плечо.

Ещё некоторое время они наблюдали как появляются самоходы различных служб. Прибыл и пожарный самоход, который остановился в дальнем конце улицы и замер, словно грозный зверь. Уже второй раз за день Дарваз видел это чудовище достаточно близко.

Последним к дому, рассекая толпу зевак, подкатил пассажирский самоход. Из него вышли трое. Они не были похожи на спасателей или медиков: одинаковые серые плащи, выверенные до механической точности движения, цепкие взгляды. Они не спешили входить в здание. Один из них замер, приложив руку к уху, словно прислушиваясь к радиоэфиру, а двое других начали медленный обход толпы.

— Уходим, — Амбротов резко развернулся и, не дожидаясь ответа, зашагал прочь.

— Куда теперь? — спросил Дарваз.

— Не имею ни малейшего понятия, — был ответ.

Побывать в цитадели костоправов всегда было мечтой Баха. С раннего детства Курсор притягивал его взгляд — сначала это был робкий интерес, затем, в подростковом возрасте, когда Энлиль нашёл себя в биоинженерии, простое любопытство переросло в одержимость.

Курсор не всегда принадлежал костоправам, и это только усиливало интерес. Впрочем, Энлиль не сразу узнал и это. Первоначально ему вообще ничего не было известно о кураторах, об эссенции крови и прочем. Теперь же, имея за плечами багаж знаний и десяток лет занятий биоинженерией, он смотрел на детскую страсть с иронией. Кто бы мог подумать, что те, кто в детстве представлялся ему благородными мистиками, направлявшими все свои усилия на благо человечества, на деле окажутся расчётливыми, жадными проходимцами, представителями закрытой касты.

Ему часто снился один и тот же сон: он стоит у подножия исполинских врат Курсора. Колючий ветер забивается под воротник. Величественные шпили цитадели, отливающие мертвенно-бледным блеском полированной кости, вонзаются в багровое небо, словно инъекционные иглы. В детстве они казались ему пальцами богов, тянущимися к звёздам. Теперь он видит в них лишь безупречно спроектированные вытяжки для испарений. Он поправляет ремень походной сумки, где в герметичном контейнере покоился его «пропуск» — результат трех лет незаконных экспериментов и сотен бессонных ночей. Бах знал: костоправы не терпят чужаков, но они боготворят аномалии. А то, что он нёс внутри свинцового тубуса, было самой прекрасной и опасной аномалией, которую когда-либо порождала пробирка.

Затем сон как будто прерывался. Следующее, что он видел — это путь по мрачному коридору, который бесконечно сужается, превращаясь в просвет артерии. Вместо звуков его шагов тишину разрывает шёпот: тысячи голосов сливаются в единый гул, зачитывая последовательности нуклеотидов, словно священные мантры…

Обычно в этот момент наступало пробуждение. Бах вскакивал в холодном поту и ещё некоторое время слышал заунывный мотив песнопения. Некоторое время он даже пытался что-то записывать, делал рисунки, однако художник он был посредственный, а слова молитвы (или мантры, смотря как посмотреть), быстро улетучивались у него из головы… Чтобы следующей ночью вернуться. Вообще поразительно, что один и тот же сон может повторяться по нескольку раз. А сон Энлиля Баха повторялся не один десяток раз и при этом каждое новое сновидение было как две капли воды похоже на предыдущее.

Наверняка психолог сказал бы, что Энлиль сам создал свой сон. Нарисовал в собственном воображении Курсор (который на самом деле выглядел совсем не так), добавил зданию и окружающим его предметам детали, которые скорее подошли бы биоинженерному механизму.

Возможно, разум Баха действительно выбрасывал коленца. Возможно, сны были следствием перенапряжения или нервной болезни или… Да чего угодно.

Однако кошмар, с которым он столкнулся в Курсоре, был реальным.

После комнаты с зеркалом, за которым сидел его двойник, Бах оказался в хитросплетении коридоров. Ему связали руки за спиной и приказали молчать. Все то время, пока они шли, каптор с хлыстом пристально наблюдал за Энлилем так, словно хотел подловить на провокации.

Сам Бах все ещё чувствовал себя неважно. Однако то, что он сделал с каптором, заставляло инженера улыбаться. Сам каптор не выглядел весёлым, он только недавно закончил зажимать нос, из которого последние пятнадцать минут без остановки хлестала кровь.

Кроме них двоих был ещё двойник Баха. Этот шёл впереди. Почти неотличимая копия самого Энлиля. Интересно, смогла бы их различить, к примеру, Давлина?

Бах покачал головой.

Вряд ли он сам бы отличил себя от… этого существа.

На мгновение ему стало интересно: а что, если взять нож и вскрыть это «нечто» от подбородка до пупка? Вряд ли он увидит внутренние органы. У такого двойника нет смысла создавать органы. Наверное, это будет как разрезать кусок пластилина: просто однородная масса, из которой вылеплено это. Или он внутри полый? Но есть ли у него, к примеру, мозг? Или примитивная кровеносная система? Как например, у червей.

На некоторое время эти мысли помогли Баху отвлечься от происходящего, забыть, где он находится.

Так в последние годы и случалось. Вместо погружения в проблему он уходил в исследования. Выбирал задачу посложнее и погружался в неё с головой. Даже Давлина говорила, что он уходит от реальности. Что ж, сейчас это было не таким уж плохим выбором.

Один коридор сменялся другим. Именно таким Энлиль и представлял Курсор в детстве — лабиринтом ходов, путаницей коридоров и дверей. В самых жутких своих снах он видел Курсор в виде клубка червей или перепутанных внутренностей, которые сначала вынули из тела, а затем в беспорядке засунули обратно.

Наконец они оказались перед невзрачной дверью, и каптор толкнул его внутрь.

Это было точно такое же помещение, как и то, из которого они вышли недавно. Здесь даже имелись точно такой же стол с парой стульев и зеркало во всю стену шириной.

К удивлению Баха, каптор остался снаружи.

Уж не он ли собирался следить за происходящим через зеркало, которое, как знал Энлиль, было прозрачным с той стороны?

Его двойник, которого Бах мысленно окрестил «гомункулом» снял с его рук путы.

— Садись.

Даже голос смогли подделать.

Бах опустился на жёсткий стул.

— Эта беседа ведётся от лица Курсора, — сказал Гомункул.

От лица кого? Вы, ребята, совсем с ума сошли, хотел закричать Бах, но вместо этого просто кивнул.

Надо быть умнее.

Все же перед ним сидел он сам — его точная копия, и наверняка не только внешне. Поэтому, зная собственные сильные и слабые стороны, он мог попробовать переиграть костоправов.

В этот момент ему почему-то не пришло в голову, что раз перед ним его точная копия, то и костоправы будут осведомлены о всех его недостатках, преимуществах, скрытых желаниях и невысказанных мыслях.

Двойник закинул ногу на ногу — точь-в-точь как это делал сам Энлиль, когда готовился к долгому спору. Этот жест, такой родной и домашний, здесь, в этих стенах, выглядел кощунством.

— Ты имел дело с некой… конструкцией, — произнёс Гомункул, и в его голосе не было вопроса. — Это была некая технология, пока экспериментальная. Прототип украли здесь, в Курсоре некоторое время назад.

Бах пожал плечами.

— Через наши… мои руки проходят тысячи устройств и компонентов. Я просто не могу требовать документы на каждый.

Наверняка от внимания Гомункула не ускользнуло, как Бах оговорился. Впрочем, Давлина была мертва и не было никакой разницы что капторы подумают о её роли в их маленьком предприятии.

Гомункул задумчиво покивал как будто его посетили те же самые мысли. В этот момент настоящий Бах покосился на зеркало: можно ли было рассмотреть за ним хоть что-то, однако увидел лишь себя и своего двойника, сидящего напротив.

Зрелище было жутковатым. В этот момент Гомункул тоже повернул голову к зеркалу. Два абсолютно одинаковых Энлиля Баха воззрились на двух таких же. Можно было подумать, что в соседней комнате за стеклом сидят точно такие же двойники Энлиля Баха.

И все же некоторые отличия биоинженер успел заметить. Да, в самоходе капторы точно скопировали его внешность, одежду, причёску… Но с момента поездки прошло не меньше часа. Бах дрался с каптором и тот здорово его потрепал. Теперь на коже Энлиля — настоящего Энлиля Баха, — красовались свежие ссадины, несколько царапин и огромная гематома на шее, там, где его душил хлыст каптора. Всего этого у двойника не было.

Вот чего ни капторы ни их хозяева костоправы не могли предусмотреть — крошечных изменений. Два близнеца появляются на свет абсолютно одинаковыми, но буквально с первой минуты проявляются первые, пока малозаметные отличия.

Думая об этом, Энлиль внезапно понял, что одежда на его двойнике тоже, должно быть, создана из той же самой «желейной массы», а значит, ничем не отличается от искусственной «плоти», из которой был сделан Гомункул.

Думая об этом, Бах почувствовал, как его страх испаряется. Капторы больше не казались жуткими и всемогущими, а его двойник не был исчадием ада, посланным ему, Баху, в наказание.

Видимо, подобные мысли отразились у него на лице, поскольку Гомункул неожиданно расплылся в улыбке. Улыбка у него была не такой, как у самого Баха — а гораздо более отвратительной. Словно под кожей у двойника были иные мышцы, которые и работали иначе.

— Так вам ничего не известно? О вышеупомянутом предмете.

— Говорю же: через меня проходит множество… предметов.

Бах специально сделал ударение на последнем слове. Предметы! Как фальшиво это звучало. Нелегальные биомеханики торговали органами, иногда частями тел, нейронными посевами и иными, куда менее приятными вещами. Технологии стоили дорого, а вот бракованные ткани или отмирающую кожу отдавали за бесценок. Кое-чем из этого латали старые самоходы, кое-что тратили на восстановление мелких механизмов вроде нерабочих архивариусов или их более миниатюрных копий.

— Скупаете за бесценок компоненты, роетесь в хламе будто черви в разлагающемся трупе. Нам прекрасно известно, что не все, что должно быть утилизировано, отправляется в печи. Часть попадает на улицу.

Гомункул хмыкнул.

— Высшая каста закрывает на это глаза.

Он не сказал «костоправы». Почему-то среди биомехаников из «высшей касты» слово «костоправы» считалось оскорбительным.

— Собирая мусор со стола богов, дорогой мой друг, можно случайно натолкнуться на жемчужину.

— Вот уже не знал, что у безмозглой копии есть склонность к поэзии.

Гомункул вновь улыбнулся, и Бах невольно отметил, какие белые у него зубы. Ещё одно различие, которое костоправы не смогли предусмотреть. У самого Баха, благодаря постоянному употреблению кофе, зубы были далеко не в идеальном состоянии.

Да уж, никогда бы не подумал, что буду завидовать собственной копии, с горечью подумал он.

Двойник подался вперёд. Его движения были плавными, лишёнными микро-дрожи живых мышц. Энлиль невольно вжался в спинку стула.

— Повторяю ещё раз. Модуль. Нечто, похожее на биотический чип. Необычный разъем, капилляры контактов переливаются…

— Опять поэзия.

— Для меня это не просто работа.

— А что же тогда? Призвание? Ты хоть осознаешь, что ты — это не я? Сколько они считали с моих ладоней? Сунули мне в руки этот комок протоплазмы, который теперь сидит передо мной и рассуждает с важным видом. Думаете, вы меня знаете? Думаете, несколько капель пота, волос и частица кожи, которые вы укради чтобы создать ЭТО, способны сказать о чем-то?

Гомункул медленно поднял руку, коснулся своего лица. Его пальцы погрузились в щеку, как в густой гель, не оставив ни следа, ни крови.

Энлиль хотел вскочить, ударить эту тварь, но его ноги внезапно стали тяжёлыми и податливыми, словно разогретый воск.

— Видишь, — прошептал Гомункул его собственным голосом. — Это тоже плоть. Так ответь мне: плоть слаба?

— Плоть не слаба, — наконец выдавил Бах, чувствуя, как онемение поднимается от лодыжек к бёдрам. — Плоть честна. Она болит и гниёт, она помнит каждый шрам. А ты… слепок. Биологическое эхо.

Гомункул не ответил. Он продолжал давить пальцами на собственную щеку, и Бах заметил, что субстанция под «кожей» двойника начала менять цвет. Проступило нечто серое, пористое, напоминающее скорее пемзу, чем органику.

Вдоволь насладившись ужасом Баха, двойник извлёк пальцы из щеки, и рана мгновенно затянулась. Ни крови, ни шрама. Словно слепили два куска пластилина.

В это время за спиной Баха дверь едва слышно щёлкнула, а затем раздалась чья-то лёгкая поступь.

— Здравствуй, Энлиль, — произнёс за его спиной до боли знакомый голос.

Это был голос Давлины.

Две недели назад. Окраина Ахерона.

К сожалению, дом, где располагались (теперь бывшие) апартаменты Амбротова, стоял на открытой местности, где любая кочка была видна как на ладони. Рядом находилась дорога с двусторонним движением, за ней — парковка (сейчас пустующая) и спортивная площадка. Двое беглецов с рюкзаками за плечами были хорошо заметны, тем более что двигались они не к толпе, все ещё продолжавшей глазеть на происходящее, а от неё, что противоречило самой натуре человека, замирающего в священном трепете перед лицом ужасного.

Амбротов оглянулся. Толпа позади продолжала расти. Люди стягивались со всех сторон, привлечённые грохотом и разрушениями. Некоторые спешили через улицу, другие останавливали свои самоходы, выходили наружу и шагали к зданию. Несколько даже пробежали мимо них, торопясь пополнить число зевак. Во всем этом многолюдье сложно было сказать, кто из толпы был из числа жильцов, а кто просто проходил мимо. Однако непохоже было, чтобы все эти разрушения, учинённые ветрокрылом, коснулись кого-то ещё.

— У вас вообще были соседи? — Спросил Дарваз, не сбавляя темпа.

Отойдя чуть подальше, они перешли с быстрого шага на бег.

— Понятия не имею, — отозвался Амбротов, — я не так уж часто бывал дома. Особенно в последнее время.

Это показалось Дарвазу необычным, но он промолчал. К тому же у них были проблемы посерьёзнее, чем выяснять подробности жизни своего спутника. И все же странно…

Двигаясь на полусогнутых ногах, пригнувшись, чтобы стать как можно более незаметными, особенно на открытой местности, они не забывали поглядывать в небо. Там в любое время мог появиться атаковавший их ветрокрыл. Почему-то Дарвазу казалось, что дрон никуда не улетел, а всего лишь затаился.

— Ну что, есть варианты? — спросил он у Амбротова, когда они отошли на достаточное расстояние.

Из рюкзака раздалось неразборчивое бормотание.

— Почему просто не отключить звук? — Спросил Дарваз.

В ответ Голова разразилась новым потоком брани, требуя немедленно освободить её из рюкзака. Наконец, учёный сдался. Отойдя достаточно от дома Амбротова, они извлекли банку из рюкзака.

Почти сразу же поток брани стал громче. Все ещё опасаясь, что это могут услышать посторонние, оба — Дарваз и Амбротов, принялись шикать на Голову.

От этого узник стеклянного сосуда, казалось, ещё больше разъярился. Теперь в его голосе звучала неподдельная злость.

— Вы, двое! Надумались явиться сюда. Вы бы ещё транспарант нацепили со словами «я здесь» и «пошлите за мной долбанного ветрокрыла».

Амбротов никогда не слышал, чтобы Голова ругалась, да ещё так отчаянно. Обычно его коллега отличался сдержанностью, хотя порой в его тоне проскальзывали едкие нотки интеллектуального превосходства. На мгновение учёный подумал, а не захватили они случайно один из экспонатов его домашней коллекции? И хотя ни одна из тех голов не была говорящей или хотя бы живой, её «оживлению» он удивился бы меньше, чем неожиданному превращению коллеги.

Он даже растерялся, не зная, что сказать.

Как ни странно, на выручку пришёл Дарваз. Он явно лучше свыкся с присутствием Головы, чем проводивший с ней каждый рабочий день Амбротов.

— Есть дельные советы? — спросил он.

Как обычно, мимика Головы не изменилась. Это была все та же ампутированная голова, плавающая в зеленоватой мутной жиже: закатившиеся глаза под полуприкрытыми веками, безвольно отвисшая нижняя губа. Но под всем этим находился превосходно работающий мозг и острый разум. Не даром костропавы поручили Голове работать с Амбротовым.

Возможно, стоило раньше поинтересоваться в Головы, что им делать дальше.

— Ну, есть один вариант. — Раздалось из динамиков. — Только он вам не понравится.

— Продолжай.

— Я же говорю: он вам не…

— Позволь нам самим решать.

— Что ж. Единственный дельный план сейчас — переждать, так?

— Предположим.

— Отлично. Скажем так: я знаю место, которое идеально для этого подходит.

— И где такое место? — В очередной раз спросил Амбротов Голову.

Голова молчала. По лицу плавающего в банке субъекта вообще было сложно что-то сказать — это была голова мертвеца, с жёлтой пергаментной кожей, практически сомкнутыми веками и безвольно отвисшей нижней губой, за которой виднелись пожелтевшие зубы.

После того, как они поспешно бежали от дома, где жил Амбротов, Дарваз не прекращал поглядывать вверх: не появится ли ветрокрыл. Однако тот так и не появился.

Это, по мнению учёного, было хорошим знаком. Ветрокрылы — довольно примитивные биомеханизмы, тот вполне мог посчитать, что выполнил возложенную на него миссию и просто улететь. Однако Дарваз был нестроен скептически. Кто-кто, а капторы привыкли доводить дело до конца. Ветрокрыл (если не этот, так другой) — обязательно вернётся и постарается окончить начатое.

Пока же можно было оставаться относительно спокойным: уже несколько минут как они спустились в тоннели под городом и шли почти в полумраке. Темнота была бы полной, если бы не редкие вентиляционные решётки, через которые снаружи попадало немного света, и фонарик Амбротова.

Дарваз нёс банку с Головой в руках. Повсюду с потолка и стен свисали пучки проводов. Некоторые выглядели так, будто их проложили ещё в позапрошлом веке, до Разрушения.

— Эти тоннели, — сказал Амбротов, — Кто-нибудь ими вообще пользуется?

Ответом был звук удара и проклятия Затычки. Звук разнёсся по темным коридорам, отражаясь от стен, пола и потолка.

— Не думаю, что сюда кто-то ходит… сейчас. Раньше, возможно, эти туннели использовались более активно… Не знаю.

Из динамика в банке раздался смешок.

Это не ускользнуло от внимания Дарваза.

— Вы ведь бывали здесь, — Он поднял банку с Головой на уровень собственного лица? — Верно?

Голова хранила молчание.

— Есть какой-то план здешних тоннелей? Карта? Куда мы вообще идём?

Час назад Голова объявила, что знает спокойное место, где они могли бы укрыться на некоторое время.

Для этого требовалось спуститься на первый уровень городских тоннелей. Зачем — Голова так и не объяснила. Учёный коллега Амбротова оказался на редкость скрытным. Самого Дарваза эта скрытность уже начала порядком нервировать. Казалось, у каждого здесь есть какие-то секреты.

— Здесь тоннель раздваивается, — сообщил Амбротов. Он шёл впереди, держа фонарь высоко над головой.

Пространство тоннелей было до ужаса узким, стены и потолок были сложены из кирпича и имели форму полукруга, пол под ногами был покрыт тонким слоем воды. Как догадался Дарваз — из-за обильных дождей, прошедших накануне. Они шли, и плеск воды звучал особенно громко, отражаясь от стен.

— Направо, — проскрежетал динамик.

Звук был таким сухим и резким, что Амбротов едва не выронил фонарь. Луч света метнулся по склизким кирпичам, выхватив из темноты развилку. Правый проход выглядел ещё более неприветливым, чем тот, по которому они шли: оттуда тянуло тяжёлым, застоявшимся запахом гнили.

— Уверены? — Дарваз вгляделся в мутную жижу, плескавшуюся в банке.

Голова не ответила.

— Направо так направо, — буркнул Затычка, потирая ушибленное плечо. — Главное, чтобы это «спокойное место» не оказалось братской могилой.

Они двинулись вглубь. Вода под ногами стала гуще, превращаясь в липкую взвесь из ила и ржавчины. Провода, свисающие с потолка, здесь были толще. Дарваз чувствовал, как холод от стекла банки передаётся его пальцам.

— Амбротов, стойте, — голос Дарваза прозвучал глухо, но твёрдо. — Хватит игр. Мы залезли в кишки города, доверились куску мёртвого мяса в рассоле и это ещё не все.

Амбротов замер, не оборачиваясь. Луч его фонаря дрогнул, высветив на стене огромную, уродливую тень самого Дарваза и его ноши.

— Вы о чем? — в голосе Амбротова послышалась фальшивая нотка усталости.

— Не держите меня за идиота, — Дарваз сделал шаг вперёд, сокращая дистанцию. — Капторы не поднимают в воздух эскадрилью из-за того, что кто-то нарушил комендантский час или украл банку из анатомического театра. Им что-то нужно. Нечто, о чём вы упорно молчите с самого момента нашей встречи. Что у вас там?

— Не ваше дело.

— О! Как же так? Уже моё, я полагаю. После того, как нас преследовали… а потом пытались взорвать. В конце концов я ношу вашу вещь, — Он выразительно поднял банку, — Могли бы хотя бы быть благодарны.

— Могли бы не называть меня вещью в моём присутствии?! — Отозвалась Голова.

Однако Дарваз не обратил на неё внимания.

— Так что выкладывайте всё. Это какая-то новая технология?

Амбротов покачал головой:

— Сложно объяснить.

Они вновь пошли по тёмному коридору, который с каждым шагом, казалось, становился все у́же. Грязь под ногами превратилась в цепкую черную слизь.

Интересно, подумал Затычка, какие ужасы сплавляются вниз, в канализацию? Нечистоты, грязь с улиц, а ещё наверняка отходы, которыми так славятся тёмные фабрики костоправов.

Внезапно Затычка вспомнил детство. Они жили на втором этаже дома, а на первом располагалось ателье по пошиву одежды. Окна его выходили во внутренний двор, и ребёнком Дарваз часто в них заглядывал, чтобы посмотреть, как умело справляются с тканью портнихи: режут, шьют, опять режут. Всегда оставалось немного ткани. Эти лоскуты — цветные, яркие, воздушные, летели во все стороны, чтобы стать впоследствии носовыми платками и внутренними карманами. Теперь же, представляя работу костоправов, он воображал себе эти лоскуты — только не из ткани, а из кожи, человеческой кожи, и то, как они летят в стороны, становясь мусором.

— И все же попытайтесь объяснить, — настаивал Дарваз.

— Ну, хорошо, — сдался наконец Амбротов.

По его лицу было видно, что он слишком устал, а бессмысленные препирательства отнимали не только время, но и силы.

— Это… нечто служит для переноса информации. Это модуль. Он важен сам по себе, поскольку таких давно не производят. Трудно даже найти нечто, куда его можно подключить, чтобы считать информацию. Это устаревшая технология. Но об этом позже. Гораздо важнее что именно на этом модуле.

— Но если технология устаревшая, какой в ней смыл? Это же просто мусор.

Амбротов не успел ответить. Впереди раздался какой-то звук.

— Фонарик! Быстро! — прошипел Дарваз.

Учёный погасил свет, и они остались в полной темноте и тишине. Даже Голова прекратила своё ворчливое бормотание.

Однако звук не повторился.

— Наверняка послышалось…

— Стоп! Вот…

Затычка вцепился в предплечье Амбротова, словно ожидал, что тот вот-вот сорвётся с места и бросится в темноту.

— Там что-то есть…

Ещё минуту-другую оба прислушивались.

— В этих туннелях опасно? — спросил Дарваз, обращаясь к Голове.

В ответ Голова фыркнула:

— Не опаснее, чем на поверхности. Когда-то давно я посетил их все. Исходил вдоль и поперёк…

— Так куда нам сейчас?

— Дайте-ка подумать…

— Нет времени. Идём!

— Но это могут быть…

— Могут, — прервал Амбротова Дарваз. — Но возвращаться мы не можем. Не сейчас. Тот ветрокрыл наверняка вернётся, да и те трое новоприбывших гостей кажутся непростыми ребятами. Так что только вперёд.

Вид у Дарваза был совершенно безумный. Он давно не спал, из-за чего появился лихорадочный блеск в глазах, в бороде застряла грязь и пыль. Одежда, ещё недавно одолженная в квартире Амбротова, пришла в негодность. Сам учёный выглядел не лучшим образом. Казалось, что они были в бегах не несколько последних часов, а многие недели до этого.

— Во Влажных петлях было повеселее, да? — спросил Дарваз, выразительно водя фонариком из стороны в сторону.

Кроме жутковатой грязи-слизи под ногами, на потолке обнаружились непонятные наросты. Затычка, давним-давно преподававший в университете, видел такие на кафедре геологии: сталактиты, срезанные и нашинкованные по слоям словно огурчики.

Они росли прямо у них над головой, разных форм, размеров и расцветок. Большинство было толщиной в палец, но встречались и такие, которые достигали в длину и ширину размеров руки взрослого мужчины. Мимо парочки даже пришлось протискиваться, так как свисающий с потолка сталактит слился с произрастающим ему навстречу близнецом, образовав перемычку между потолком и полом.

Видимо, люди здесь бывали очень давно. Это была не последняя причина, по которой Дарваз в который раз высказал сомнения.

— Не уверен, что это была хорошая идея.

Амбротов не ответил. Он шёл впереди, освещая путь, однако Затычке казалось, что у учёного также поубавилось уверенности. Особенно после того, как Голова ушла от вопроса о том, бывал ли он здесь раньше или нет.

— Эти туннели существуют уже слишком давно, чтобы быть тайной, — сказал внезапно Амбротов. — Рано или поздно нас найдут. И когда это случится, бежать будет некуда.

Дарваз знал, что навело его на подобные мысли. Они уже около получаса шли по сплошному коридору, ровному, как стрела, без поворотов, ответвлений или боковых дверей. Впервые в жизни все трое (Дарваз и Амбротов за последнее время привыкли думать о Голове как о полноценном компаньоне), видели что-то подобное. Просто горизонтальный колодец, протирающийся на многие, многие метры вперёд. И хотя видима была лишь малая его часть — всё, на что был способен фонарик, — Дарваз все сильнее укреплялся во мнении, что этому туннелю не будет конца.

Амбротов был по-своему прав. Если появятся ветрокрылы — а они есть и небольшие, такие, что свободно смогут маневрировать в тесном пространстве «колодца», то им несдобровать.

Внезапно звук впереди повторился.

Именно «повторился», поскольку Дарваз был почти уверен, что это был тот же самый звук, что они слышали недавно.

Амбротов тоже насторожился.

Они остановились и некоторое время ждали, однако звук не повторился.

— И все же: куда мы направляемся? — Спросил Дарваз Голову, когда они двинулись дальше.

Луч фонарика впереди шарил по стенам.

— Что это? Некое тайное убежище, куда нет доступа ветрокрылам и капторам?

— Вроде того.

— И где же оно находится? И самое интересное — когда вы успели там побывать? Мы знакомы — сколько? — Амбротов сделал паузу, видимо подсчитывая, — Ужа давно, это точно. И за все это время я не видел, чтобы вы покидали лабораторию.

Дарваз аж поперхнулся. В гулкой тишине подземелья его смешок прозвучал особенно громко: покидали!

Однако, похоже, Амбротов не желал отступать.

— И до этого… Сколько вы провели в лаборатории? До того, как мы познакомились…

— Это вас определили мне в помощники, — уточнила Голова.

Дарваз не стал встревать. Они шли по этой хлюпающей грязи уже достаточно долго, чтобы каждое сказанное слово отнимало ещё больше сил.

И все же, похоже, Амбротов не так устал, как казалось на первый взгляд.

— В помощники, — пробормотал он, подпустив в голос яда. — Скажите на милость. Так значит, вам не только знакомы эти тоннели, но и известен дальнейший маршрут. Может, вы назовёте конечную точку путешествия? Так, чтобы мы знали, что доверились не просто так… говорящей голове в банке.

— Попрошу отметить, что не по моей воле мы оказались здесь.

— А по чьей же? Не по моей ли?

— Начнём с того, что для вояжа по городской канализации у путешественника должны хотя бы иметься ноги. Насколько я понимаю, это не про вас, и на своих двоих вы передвигались в последний раз в позапрошлом веке. Вот мне и интересно: то, место, куда вы нас ведёте — оно действительно существует?

— О, не сомневайтесь.

— И все же слабо верится.

— И тем не менее, мы здесь.

— Что больше говорит о нас, чем о вас, разумеется.

— Ну, конечно.

Дарвазу надоели эти бесконечные препирательства. Он отдал банку с Головой Амбротову, а сам пошёл впереди, стараясь прислушиваться к звукам вокруг. Самым разумным сейчас было вернуться на поверхность, поскольку туннель, и без того грязный, старый и заброшенный, и вовсе превратился в свалку. В одном месте они наткнулись на груду костей и того, что безусловно когда-то было плотью. Плоть разложилась, покрыв голые жёлтые кости черной плёнкой с торчащими тут и там редкими волосками. Было видно, что воедино спаялись сваленные в груду черепа, торсы и конечности. Все это некогда принадлежало животным — собакам, кошкам, крысам. Очевидно, что все они попали сюда с поверхности. Наверняка во время обильных дождей всякий мусор, включая такие отбросы, утягивало в стоки. Неизвестно, сколько все это носилось по этому и другим тоннелям, пока не стало собираться в кучу. Дарваз с отвращением подумал о том, что и жижа под ногами имела то же происхождение. В городе, где автотранспорт и даже предметы быта вроде архивариуса, представляли собой собранные из хрящей, костей и сухожилий механизмы, подобное было неудивительно.

Путникам пришлось перелазить эту жутковатую баррикаду. Перебираясь через голые остовы, напоминающие ветки бурелома, Амбротов бормотал проклятия.

— Это тоже было частью вашего плана?

Голова в банке ответила не сразу — лишь когда Амбротов, поскользнувшись на чьём-то выбеленном временем ребре, едва не выронил сосуд.

— Планы имеют свойство обрастать деталями, как эти кости — илом, — проскрежетал динамик.

Дарваз, шедший впереди, внезапно замер. Он поднял руку, призывая к тишине, и на этот раз Амбротов не стал спорить.

Звук повторился. Теперь это не было случайным отголоском или падением капли. Это был сухой, нарастающий шелест. Так звучит ветер в кронах мёртвых деревьев, которых в Ахероне почти не осталось — лишь редкие искривлённые скелеты в верхних ярусах парков, где почва давно превратилась в пыль. Но здесь, под землёй, ветра не было. Воздух стоял тяжёлый, спёртый, пропитанный запахом старой смерти.

— Слышите? — прошептал Дарваз.

Нарастающий гул заполнял тоннель, отражаясь от сводов и превращаясь в единую, вибрирующую волну ужаса. Это был звук тысяч маленьких лапок, скребущих по кирпичу и ржавому железу.

— Назад… — начал было Амбротов, но его голос утонул в нахлынувшем шуме.

Из темноты, куда не доставал луч фонаря, выплеснулась живая черная река. Это были крысы. Десятки, сотни грызунов. Они неслись, обезумевшие от первобытного страха, сливаясь в единый пульсирующий ковёр. Их трущиеся друг о друга покрытые бурой шерстью тела заполнили собой всё пространство пола.

— К стене! — заорал Дарваз, вжимаясь в склизкую кладку.

Но это не помогло. Живая масса ударила в ноги, словно селевой поток. Путников сбило с ног мгновенно. Дарваз почувствовал, как десятки когтистых лапок пробегают по его спине, голове, рукам. Крысы не пытались кусать — они просто стремились прочь, используя людей как кочки в болоте. Затычка отбивался короткими, яростными ударами, пытаясь защитить лицо, чувствуя под пальцами горячие, дрожащие тельца. Амбротов что-то кричал, прижимая банку с Головой к груди, пока крысиное море захлёстывало их, грозя утопить в мехе и писке.

Паника была осязаемой. Воздух стал горячим от дыхания тысяч крохотных легких. Ужас, который гнал этих тварей, был настолько велик, что они не замечали преград.

Спустя вечность — а на деле всего лишь спустя пару секунд — поток поредел. Последние отставшие грызуны пронеслись мимо, исчезая в темноте за спинами людей. Дарваз поднялся, отплёвываясь от зловонной жижи, его трясло. Амбротов, весь в серой шерсти и слизи, судорожно проверял, не треснула ли банка.

— Что… что могло их так напугать? — выдавил учёный, вытирая лицо дрожащей рукой.

Ответ пришёл из глубины тоннеля. Там, откуда прибежали крысы, зажегся неяркий, мертвенно-голубой свет. Он приближался быстро, сопровождаемый тонким, режущим уши ультразвуковым свистом.

Из темноты вылетел рой.

Это были крохотные костные дроны — шедевры безумной инженерии костоправов. Каждый размером с кулак, собранный из тонких фаланг пальцев и фрагментов черепных коробок, скреплённых жилами и микросхемами. Их пропеллеры, выточенные из лопаточных костей, вращались с такой скоростью, что превращались в полупрозрачные нимбы.

Сотни голубых «глаз»-сенсоров синхронно замигали, сканируя пространство. Рой двигался как единый организм, обтекая выступы стен и мгновенно перестраиваясь.

— Жуки… — выдохнул Амбротов и Дарваз не сразу понял, что это название этих крохотных органомеханизмов.

Рой сорвался с места. Костяные твари провели манёвр, разделяясь на боевые звенья.

Дарваз почувствовал первый удар. Один из дронов, собранный из фрагментов челюстных костей, на полной скорости врезался ему в плечо. Лопасти из заточенных лопаток, вращающиеся с бешеной скоростью, полоснули по одежде, добираясь до кожи. Жгучая боль пронзила руку. Затычка взвыл, перекатываясь в грязи и пытаясь сбить тварь.

Второй дрон, чуть крупнее, атаковал Амбротова. Тот, прижимая банку к груди, рухнул на колени. Тварь, состоящая из рёбер и микросхем, вцепилась ему в волосы костяными отростками, похожими на лапки паука. Амбротов закричал, пытаясь оттолкнуть её, но дрон держался мёртвой хваткой, а его пропеллеры опасно жужжали у самого лица учёного.

Десятки крохотных убийц кружили в воздухе, выискивая уязвимые места. Они атаковали волнами, целясь в лица, шеи, руки.

Один из дронов, с острым шипом из локтевой кости, спикировал прямо на банку с Головой.

— Нет! — выдохнул Амбротов, закрывая сосуд собой.

Тварь врезалась ему в спину, лопасти вгрызлись в ткань куртки. Дарваз, вскочив на ноги, нанёс сокрушительный удар по дрону, терзавшему волосы Амбротова. Раздался сухой хруст, костяные осколки и обрывки проводов брызнули во все стороны. Издав истошный вой, дрон рухнул в жижу.

Но на его место тут же прилетели два других. Рой был огромен, и потери его не пугали. Багровый свет слепил, ультразвук сводил с ума. Дарваз бешено крутился на месте, сбивая тварей на лету. Слышались глухие удары металла о кость, треск ломающихся механизмов. Но их было слишком много.

Путники были прижаты к склизкой стене тоннеля. Здесь они были как на ладони. Одежда превратилась в лохмотья, кожа была покрыта десятками мелких порезов. Ужас, который гнал крыс, теперь полностью овладел людьми.

Рёв пропеллеров заглушал крики. С каждой секундой тварей становилось всё больше. Они не просто атаковали, они координировали действия: пока одни отвлекали, целясь в лицо, другие пытались зайти со спины или снизу.

— Голова! — рявкнул Дарваз, сбивая очередного костного паука, который пытался вцепиться в шею учёному. — Куда дальше?!

Амбротов, бледный как полотно, прижимал банку к груди. На его щеке алел глубокий порез.

— Лево! Быстро! Там… там должен быть старый коллектор!

Дарваз без разбора махал руками и ногами, расчищая путь. Фонарь в его руке превратился оружие, луч света метался по стенам. Понемногу, метр за метром, они продвигались дальше. Рой не стал меньше, однако теперь дроны как будто поменяли тактику. Они не нападали поодиночке или все разом, а выжидали, скрываясь в глубоких тенях дальше в тоннеле.

Неожиданно в стене виднелся узкий, почти забитый грязью проём, закрытый проржавевшей решёткой.

— Сюда! — Дарваз схватил Амбротова за плечо и толкнул к решётке.

Дроны, почуяв, что добыча ускользает, усилили натиск. Несколько тварей одновременно спикировали на Дарваза. Одна лопасть рассекла ему предплечье, другая ударила в плечо. Затычка вскрикнул, но не отступил. Он нанёс широкий удар фонарём, разбрасывая дронов, и рванул за Амбротовым.

Учёный уже отчаянно тянул на себя проржавевшую решётку. Она не поддавалась. Дарваз врезался в неё плечом. Скрежет металла о металл, треск ломающихся петель — и решётка рухнула.

— Прыгай! — скомандовал Дарваз.

Амбротов, не раздумывая, бросился в тёмный, зловонный проём. Дарваз последовал за ним, в последний момент успев ударить по дрону, который попытался залететь за ними.

Они покатились вниз по узкому, скользкому от слизи и нечистот жёлобу. Спуск был крутым и быстрым. Они бились о стены, глотали вонючую жижу, но продолжали лететь вниз. Жуткое жужжание дронов осталось позади — они остановились, не решаясь лететь вглубь канализационной системы, которая, возможно, была не по зубам их примитивным алгоритмам.

Спустя несколько бесконечных секунд путники вылетели из жёлоба и рухнули в глубокий, стоячий омут сточных вод. Удар оказался сильным, но они были живы.

Вода была ледяной и пахла так, что перехватывало дыхание. Дарваз, отплёвываясь, поднял голову над поверхностью. Вокруг была полная темнота. Лишь где-то далеко вверху виднелся слабый отсвет багрового света, который быстро таял.

— Амбротов? — тихо позвал Дарваз.

— Я… я здесь, раздался хриплый голос учёного. — Банка… банка цела.

Из динамика Головы раздался сухой, довольный смешок:

— Вот это приключение. Первоклассное приключение, скажу я вам.

Гул сточных вод, оставшийся позади, сменился гнетущей, ватной тишиной. Спуск по склизкому жёлобу закончился, и теперь Дарваз с Амбротовым, выбравшись из ледяного омута, брели по колено в густой, зловонной грязи. Ответвление коллектора, в которое они попали, было узким и мрачным. Свет фонаря Амбротова едва пробивал плотный, влажный воздух, насыщенный испарениями нечистот.

Потолок уходил куда-то вверх, теряясь во тьме. Стены были покрыты толстым слоем склизкого налёта, с которого непрерывно стекала вода. Везде, куда ни попал бы луч фонаря, виднелась густая, серая паутина. Она свисала с потолка рваными полотнищами, опутывала выступы стен, словно древний, забытый саван.

— Куда дальше? — спросил Амбротов.

Голова в банке, которую учёный прижимал к груди, молчала. Динамик лишь изредка издавал сухой, прерывистый треск.

Дарваз шёл впереди. Грязь под ногами хлюпала, издавая чавкающие звуки, которые эхом отдавались в узком коридоре. Тишина давила на уши. Паутина липла к лицу, одежде, вызывая брезгливое отвращение.

В итоге коридор начал расширяться. Впереди забрезжил слабый, зеленоватый свет. Гул воды, который они слышали в коллекторе, вернулся, но теперь он был другим — более низким, вибрирующим, механическим.

Они вышли в огромный зал.

Масштабы этого подземного сооружения поражали. Потолок уходил в такую высь, что луч фонаря не доставал до него. Зеленоватый свет исходил от огромных, покрытых фосфоресцирующим мхом камней.

Центральную часть зала занимало нечто, напоминающее плотину. Чудовищные, ржавые зубчатые колеса, размером с трёхэтажный дом каждое, медленно и тяжело вращались, приводимые в движение бурными ручьями из нечистот, текущими внизу. Вода пенилась, бурлила, издавая оглушительный рёв. Скрежет металла о металл, скрип старых механизмов заполняли пространство.

Через эти ревущие потоки были перекинуты шаткие мостики из досок. Они раскачивались от вибрации механизмов и казались крайне ненадёжными. С потолка свисали огромные, грязные цепи, уходящие во тьму. В воздухе стояла мелкая водяная пыль, смешанная с запахом ржавчины и гниения.

Дарваз и Амбротов замерли в оцепенении, разглядывая эту индустриальную преисподнюю. Механизмы казались древними, заброшенными, но они продолжали работать, выполняя какую-то неведомую, зловещую функцию.

— Голова! — закричал Амбротов, пытаясь перекричать гул воды и скрежет механизмов. — Куда нам теперь?

Голова в банке хранила все то же спокойное, отрешённое выражение. Спокойствие смерти, подумал Амбротов много лет назад, впервые увидев Голову.

— Я… — проскрежетал динамик, и голос Головы прозвучал необычно тихо. — Я не знаю.

— Что?! — Амбротов едва не выронил банку. — Как это — не знаю?! Ты же говорил…

Динамик в банке издал сухой, трескучий звук, похожий на скрежет ржавых деталей, прежде чем Голова заговорила. Её голос, обычно высокомерный и язвительный, теперь звучал тускло и надломлено, едва пробиваясь сквозь гнетущий гул подземной плотины.

— Я потерял маршрут. Я изучал эти тоннели… слишком давно.

Дарваз повернулся к Амбротову. Учёный стоял, прижимая банку к груди, и на его лице, покрытом грязью и порезами, застыло выражение отчаяния. Луч его фонаря дрожал, выхватывая из темноты то гигантские, ржавые зубчатые колеса, вращающиеся в потоке нечистот, то шаткие, гнилые мостики, раскачивающиеся над ревущей бездной.

— Один маршрут? — переспросил Дарваз, и в его голосе зазвучали опасные нотки. — Вы притащили нас сюда, в эту клоаку, доверившись памяти, которая спустя столько лет просто подвела?!

Амбротов издал тихий, похожий на всхлип звук.

— Мы застряли, — прошептал учёный.

Дарваз огляделся. Зал был огромен, и казалось, что он дышит, пульсирует в ритме вращающихся колёс. Скрежет металла, рёв воды, запах гниения — всё это давило на психику, вызывая тошноту и головокружение. Шаткие мостики, перекинутые через ручьи из нечистот, казались единственным путём, но куда они вели — оставалось загадкой.

— Значит, так, — сказал Дарваз, и в его голосе появилась жёсткость, которой Амбротов раньше не слышал. — Паниковать некогда. Мы потерялись, это факт. Голова — бесполезный балласт, это тоже факт. Но мы живы. И у нас есть два варианта: либо стоять здесь и ждать, пока нас сожрут крысы или накроют костоправы, либо идти вперёд.

Они двинулись к мостику. Доски скрипели и прогибались под их весом. Гул воды внизу становился всё громче, брызги нечистот летели в лицо. Шаткий мостик раскачивался, угрожая сбросить их в ревущий поток. Но они шли вперёд, потому что возвращаться было некуда.

К счастью, были и хорошие новости. Кажется, дроны остались далеко позади.

Гул плотины здесь, у самого края, стал невыносимым. Он вибрировал в костях, врезаясь в них. Шаткий настил, собранный из трухлявых досок и обрывков ржавых цепей, уходил в зеленоватый сумрак, раскачиваясь от каждого движения путников и яростного напора ручьёв из нечистот внизу.

— Я первый, — бросил Дарваз. — Идите след в след. И ради всего святого, не смотрите вниз.

Учёный, прижимая банку к груди, судорожно кивнул. Его лицо, освещённое мертвенным светом фосфоресцирующего мха, было маской первобытного ужаса.

Дарваз сделал первый шаг. Доска под ним издала предательский хруст, но выдержала. Он перенёс вес тела, хватаясь рукой за склизкую, покрытую ржавчиной цепь, служившую подобием перил.

— Идём, — скомандовал он, не оборачиваясь.

Амбротов ступил на мост. Конструкция тут же отозвалась жалобным скрипом и опасно накренилась. Учёный вскрикнул, едва удерживая равновесие.

Они двигались мучительно медленно. Гнилые доски прогибались, угрожая провалиться под ногами. Ржавые цепи стонали под нагрузкой. С потолка, теряющегося во тьме, капала вонючая жижа. В воздухе стояла мелкая водяная пыль, смешанная с запахом ржавчины, гниения и чего-то химического, едкого.

Гул воды внизу становился всё громче, превращаясь в сплошной, оглушительный рёв. Ручьи из нечистот, бурлящие в бездне, пенились и брызгались, обдавая путников ледяными каплями. Огромные зубчатые колеса плотины вращались совсем рядом, их тени плясали на стенах, словно гигантские, чудовищные существа. Скрежет металла о металл, скрип старых механизмов заполняли пространство, заглушая все остальные звуки.

— Не смотреть вниз… не смотреть вниз… — шептал Амбротов, словно заклинание.

Но он посмотрел. Взгляд учёного упал в бурлящую бездну, где вращались чудовищные колеса плотины. Головокружение накатило мгновенно. Амбротов пошатнулся, его нога соскользнула с гнилой доски.

Отчаянный крик Амбротова потонул в рёве воды.

Он рухнул на колени, едва успев ухватиться за цепь. Дарваз в последний момент увидел, как учёный соскальзывает в бездну и, пренебрегая собственной безопасностью, рванулся назад.

Он схватил учёного за ворот куртки и с силой потянул на себя. Доски под ними затрещали, цепь натянулась до предела. Казалось, мост вот-вот рухнет. Но Дарвазу удалось вытащить Амбротова на более надёжный участок настила.

Учёный, тяжело дыша, лежал в грязи, прижимая банку к груди.

— Я же… я же говорил… — проскрежетал Затычка, и его голос прозвучал необычно тихо, словно у философа не осталось сил. — Не смотрите вниз.

Зал над плотиной оказался лабиринтом из таких же шатких переправ. Мостики тянулись над ревущей бездной, словно паутина. Некоторые из них держались буквально на паре ржавых цепей, другие опасно проседали посередине, так что путникам приходилось буквально перепрыгивать через зияющие дыры.

Наконец, миновав последний, самый длинный пролёт, они буквально вывалились на широкую каменную платформу, встроенную в противоположную стену. Здесь было чуть тише, хотя вибрация от огромных колёс всё ещё отдавалась в подошвах.

Платформа выглядела как древний перрон. Повсюду валялись куски истлевшего брезента, пустые ящики и обрывки кабелей.

— Мы… сделали это, — Амбротов рухнул на колени, тяжело дыша.

— Рано радоваться, — Дарваз сплюнул густую слюну в пропасть. — Куда теперь?

Оба смотрели на тёмный проём туннеля, уходящему вглубь платформы.

Страх перед костными дронами на мгновение отступил, сменившись странным, почти благоговейным трепетом. Беглецы вдруг осознали масштабы этого подземного мира. Туннели, коллекторы, катакомбы пронизывали всё пространство под городом, словно гигантская, зловещая грибница. Фактически, по ним можно было попасть в любую точку Ахерона, минуя патрули капторов и ветрокрылов. Это было осознание невероятной свободы, но и смертельной опасности.

— Голова… — прошептал Амбротов, и его голос прозвучал необычно тихо, почти жалобно, едва пробиваясь сквозь гул механизмов. — Мы… мы на платформе. Что дальше? Ты же говорил, что знаешь эти места!

Динамик в банке издал сухой, трескучий звук, прежде чем Голова заговорила.

— Я… я помню это место, — прошелестела она. — Но… это было так давно. Всё изменилось. Я… я потерял маршрут.

Они двинулись вглубь туннеля. Фонарик Амбротова выхватывал из темноты то склизкие стены, покрытые паутиной, то ржавые трубы, уходящие во тьму. Гул плотины становился всё тише, пока не сменился гнетущей тишиной. Но они шли вперёд, потому что возвращаться было некуда.

У Дарваза с костоправами были свои счёты. Когда-то давно они лишили его работы, но этого им показалось мало, и они отняли у него семью. В тот день на улицах Ахерона пылали костры. Пламя неслось между зданиями с оглушительной скоростью. Никогда — ни до, ни после, Дарваз не видел, чтобы что-либо горело настолько быстро. Словно этот огонь был особенным, не таким как обычный. Этот огонь был ненасытным.

Философы древности рассуждали: можно ли приручить пламя и отличается ли огонь в домашнем очаге от того, который горит под кремируемым телом?

Разум подсказывал, что нет. Огонь всегда одинаков. Ему нет дела до того, что он сжигает. У него нет разума, нет совести, нет прошлого и будущего.

Дарваз был в числе тех, кто смеялся над попытками наделить осмысленным мотивами что-то неживое. Однако в тот день убедился в обратном.

Перед ним был голодный демон — жуткий, полыхающий, ревущий. Именно тогда Дарвазу пришло понимание, что огонь этот был не стихией, а продолжением злой воли костоправов — такой же беспощадной, как они сами.

Дарваз помнил, как рванул к дверям, но воздух вокруг дома превратился в раскалённое железо. Он звал жену по имени, звал маленькую дочку, но пламя поглощало звуки быстрее, чем они слетали с его губ. Он увидел их в окне второго этажа всего на мгновение. Жена прижимала дочь к груди, и в этом жесте было столько отчаянной, безнадёжной нежности, что у Дарваза перехватило дыхание. А спустя мгновение дом превратился в погребальный костёр.

Теперь Дарваз знал, что, глядя на пламя, всегда будет видеть глаза жены и дочери. Только теперь в них не будет нежности или даже страха. Будет один безотчётный голод, ведь единственное, что умеют мёртвые — это завидовать живым.

Именно поэтому он позволил вовлечь себя в эту авантюру. Глядя на Амбротова, несложно было догадаться, что и у того имелись свои секреты. Было видно, как он сторонится тьмы, как боится густого мрака вокруг. Чьи глаза следили за ним оттуда?

Энлиль отступил. Давлина осталась стоять, хотя Бах и ожидал, что чудовище, «нечто», как он уже успел окрестить двойника своей возлюбленной, станет преследовать его.

Этого не случилось, поскольку капторы, видимо, решили избрать другую тактику. Бах отвернулся, не в силах смотреть на это порождение биомеханики. Его собственная копия все ещё стояла рядом — прекрасная пара для копии Давлины, однако девушка смотрела только на него.

Бах отвернулся, не в силах совладать с собой. В памяти всплыл образ тела Давлины, распадающегося на куски. Он думал, что будет ощущать страх, гнев, скорбь — все, что угодно, связанное с чувством утраты, однако в тот момент ощутил лишь отвращение.

— Посмотри на меня, Энлиль, — мягко попросила она.

Образ распадающегося на части тела никак не хотел оставлять его. Боже, он видел, как из разрубленного пополам торса выпали внутренности…

Превозмогая тяжесть в шее, он повернул голову. Она стояла у двери — тонкая, бледная. В стерильном свете допросной её кожа казалась слишком идеальной. Ни одной поры, ни одной мелкой морщинки у глаз.

Энлиль проглотил ком в горле.

— Не слишком удачная попытка.

— Что именно тебе не нравится? Скажи мне, я могу измениться. Я быстро учусь.

Гомункул напротив него вдруг обмяк.

Его лицо, только что изображавшее дежурную улыбку, потекло, теряя рельеф.

— Прекрати! Прошу тебя, хватит.

В мгновение ока лицо Давлины стало прежним, даже натянутая улыбка вернулась на место.

— Видишь, мы способны на многое. Спорим, ты и не подозревал о подобном?

— Спроси у той, чью внешность ты украл. Но ведь ты не можешь сделать этого? Верно?

Бах сцепил руки на груди и окинул оценивающим взглядом обоих гомункулов.

— Внешне похожи, но внутри всё такие же. Пластилиновые люди. Говорите, двигаетесь, но ведёте себя как механизмы, которыми кто-то управляет. Но ведь там, в рубке управления никого нет, правильно? Даже вашего собственного мозга.

Гомункул, изображавший самого Энлиля Баха, хмыкнул.

Энлиль даже вздрогнул: настолько эта реакция получилась похожей на его собственную. Все-таки они очень хорошо умеют притворяться, эти существа.

— Разве? — прошелестела Давлина где-то рядом, а затем уже за спиной Баха.

При этом она не шагнула, не прыгнула, вообще не двинулась. Всё заняло меньше мгновения: гомункул, изображавший девушку, в буквальном смысле оплыл до самого пола, как оплывает восковая свеча…

И в ту же секунду вырос позади Баха.

Сильные руки обхватили его за предплечья, выворачивая локти в стальном захвате.

Бах попытался вывернуться, но понял, что бессилен что-либо сделать. Руки, обхватившие его сзади, были чужими, хотя и знакомыми, а ещё он не помнил, чтобы за Давлиной при жизни водилась такая сила.

На лице гомункула-Баха, стоявшего перед ним, всплыла гаденькая ухмылочка. В голове у Баха пронеслась абсурдная мысль: и это моё лицо? Я тоже могу так отвратительно ухмыляться? Или этот лже-Я задействует какие-то особые, недоступные мне мышцы? А может, у него и вовсе нет никаких мышц?

— Когда-то, — начал лже-Бах, — У кураторов в ходу был один способ, с помощью которого они могли узнать, все, что захотят.

Бах напрягся, чувствуя, что ничем хорошим это ему не грозит, и почти сразу же захват сзади стал крепче.

Давлина потащила его к столу. Всё это Бах мог совершенно свободно лицезреть в зеркало, которое, как и в предыдущей комнате, занимало здесь целую стену. Интересно, кто ещё наблюдал за ним из-за стекла? Может, каптор, пожелавший остаться снаружи?

— Процедура простая, — лже-Бах приблизился, протянул руку, едва ли не касаясь лица Энлиля, и внезапно из кончика его пальца показалось лезвие скальпеля, — хотя и немного болезненная.

И он подмигнул, в точности, как это любил делать сам Бах.

А затем хватка Давлины стала крепче, и боль распорола все его тело.

Кровь.

Им нужна была его кровь.

Возможно, они могли бы обойтись и несколькими каплями, однако желание причинить ему боль перевесило здравый смысл.

А может быть, им действительно требовалось вся его кровь?

Энлиль Бах помнил только то, что несколько раз терял сознание. Очнувшись, он видел аппарат для переливания и банку с густой жидкостью. В ярком свете ламп она казалась почти черной.

Возможно, для него было бы лучше не сопротивляться, а дать этой тьме поглотить себя. Окончание жизни будет означать окончание страданий. Ведь он достаточно страдал…

Энлиль сделал над собой усилие, чтобы выплыть из тьмы. Кажется, Давлина больше не держала его, поскольку в этом не было необходимости. Кровь из тонкой трубочки продолжала капать в банку. Банка была почти полной.

Энлиль моргнул, покрутил головой, как будто ожидал увидеть вокруг целую толпу наблюдателей, но увидел лишь лже-Давлину и самого себя… вернее свою копию.

Поначалу он не понял, что происходит. Они стояли настолько близко друг к другу, что сливались воедино. Туман перед глазами мешал рассмотреть детали, но Энлиль был уверен: они действительно слились.

Их тела перетекали друг в друга.

Лже‑Бах и лже‑Давлина слились воедино, словно были вылеплены из полужидкого теста.

Соединялись не только открытые участки — нос к носу, губы к губам, лоб ко лбу, — но и те части, что были якобы одеждой, а на самом деле — материалом, «пластилином», из которого были вылеплены копии…

Сросшиеся плечи, локти, колени… Цвета одеяний плавно перетекали друг в друга.

Энлиль уже понял: эта одежда — всего лишь имитация. Она состояла из того же пластилинового вещества, что и «плоть» двойников. Гомункулы застыли без движения, напоминая жуткие скульптуры.

Только сейчас он заметил, что банка с его кровью исчезла. Как и весь аппарат для переливания — просто испарился в один миг. Очевидно, момент «моргания», когда он хотел унестись во тьму, продлился чуть дольше, чем он предполагал. Но если так — сколько же времени он провёл в этом странном месте?

Глаза гомункулов были закрыты. Да они и не смогли бы ничего увидеть: фигуры стояли так близко, что ресницы касались друг друга. Носы уже слились воедино, как и вся правая сторона лица.

Глядя на это, Энлиль невольно поморщился. Его собственное лицо, растянутое и обвисшее, будто его многократно растягивали и сжимали, казалось ему отвратительным. Но куда страшнее выглядела Давлина. При жизни она была красивой женщиной, а теперь её черты превратились в искажённую пародию на прежнюю красоту.

Встать получилось с огромным трудом. Голова кружилась, ноги подкашивались, отказываясь слушаться. Кое‑как опершись на стол, он с усилием поднялся. Гомункулы по‑прежнему не шевелились и не подавали ни малейших признаков того, что замечают присутствие Баха.

От них доносился тихий булькающий звук — словно в желудке бурлила переваривающаяся пища… Так, будто эти двое действительно пожирали друг друга, медленно и неотвратимо.

Бах бросил взгляд в зеркало. Его собственное лицо было белым как мел, под глазами обозначились тёмные круги.

Как можно постареть буквально за день?

Однако куда больше его занимал другой вопрос: кто наблюдает из-за другой стороны зеркала? Старшина капторов? Или может быть, сами костоправы?

В любом случае, он не собирался оставаться здесь и дожидаться, пока парочка гомункулов придёт в себя.

Он осторожно миновал соединившуюся парочку. Когда он проходил мимо, кто-то из парочки шумно испустил газы.

Бах поморщился. Он по-прежнему старался не шуметь. Осторожно миновав гомункулов, он направился к двери.

В тот момент, когда он уже тянулся к ручке, у него из-за спины раздался сосущий звук, с которым обычно остатки жидкости высасывают из стакана, и лже-Бах одним махом втянул в свой растянутый рот половину лица лже-Давлины.

Настоящий Бах открыл дверь.

Покинув допросную, Бах оказался в белоснежно-белом коридоре. Да, он уже видел подобное, и понимал, по какой причине их сделали именно такими. А причина была проста — костоправы и их помощники и так прекрасно ориентировались в лабиринте Курсора. Для всех остальных он должен был оставаться загадкой. Лишённые индивидуальности коридоры, светлые комнаты без мебели, высокие потолки. Неизвестно, был ли Курсор задуман таким своими создателями-кураторами сотни лет назад, но он выглядел совсем не так, как некогда воображал Бах.

Дверь соседнего помещения, отделённого от допросной зеркалом, была приоткрыта. Заглянув внутрь, Бах наткнулся на точную копию предыдущей комнаты — стол и два стула находились на тех же местах. Разница была в том, что одна из стен здесь была не зеркальной, а полностью прозрачной.

Бах бросил беглый взгляд на сцепившихся гомункулов. За те несколько мгновений, которые прошли после того, как он покинул допросную, процесс слияния заметно ускорился. Лже-Бах поглотил половину головы Давлины, которая вытянулась словно кабачок. Нижняя часть тела обоих гомункулов также срослась, превратившись в нечто, напоминающее тело четвероногого животного.

Подавив приступ тошноты, Бах отвернулся и направился дальше по коридору. Здесь его настигло головокружение, которое, к счастью, длилось недолго — просто небольшой приступ слабости. И все же он потратил несколько драгоценных минут, чтобы отдышаться.

Насколько большой была та банка? Сколько крови у него взяли? И главное — зачем?

Гомункул что-то говорил о кураторах, но Бах не мог вспомнить, что именно. Кажется, о каком-то «старом способе». Но что это за способ и что собирался сделать, Энлиль не помнил. Помнил лишь то, как постепенно наполнялась банка. Черная жидкость — его кровь.

Внимание Баха внезапно привлёк раздавшийся позади скрип. Он обернулся и обомлел.

Два сросшихся человекоподобных гомункула выбирались из допросной, и зрелище это было настолько омерзительным, что Бах на мгновение забыл, как дышать.

Существо передвигалось на четырёх ногах — неестественно вывернутых, с коленями, смотрящими в разные стороны, словно у паука. Ноги эти были сложены из того же пластилинового вещества, что и тела двойников, и оставляли на белоснежном полу влажные, липкие следы.

На спине чудовища росли руки. Шесть, а может, восемь — Бах сбился со счета. Они были беспорядочно разбросаны по позвоночнику, некоторые сжимались в кулаки, другие растопыривали пальцы в разные стороны, словно искали опору. Руки судорожно подёргивались, мелко дрожали, время от времени хватаясь за воздух. Между лопаток торчала чья-то кисть, неестественно вывернутая в запястье, с пальцами, сложенными в молитвенном жесте — в этом жесте было что-то настолько кощунственное, что Баха едва не вырвало.

Головы существа свешивались по краям туловища как чудовищное вымя — безобразные, асимметричные, кое-как прилепленные друг к другу. Бах насчитал три головы, но не был уверен: возможно, четвертая пряталась в складках плоти, сросшаяся с боком или вдавленная внутрь грудной клетки.

Лицо, которое когда-то было его собственным, теперь превратилось в расплющенную маску с одним заплывшим глазом и растянутым до самого уха ртом. Голова Давлины смотрела в противоположную сторону, её черты застыли в вечном крике. Третья голова, крошечная и недоразвитая, росла прямо из подмышки, её веки были наглухо запаяны, а рот беззвучно открывался и закрывался, словно у выброшенной на берег рыбы.

Существо двигалось медленно, но неуклонно. Каждый шаг давался ему с трудом: ноги подкашивались, руки на спине судорожно хватали воздух, несколько раз оно едва не заваливалось на бок, но каждый раз удерживало равновесие. Из глубины его тела доносилось влажное, чавкающее бульканье — тот самый звук перевариваемой пищи, который Бах слышал минуту назад. Но теперь он стал громче, настойчивее. Из сросшихся грудных клеток вырывался низкий, гортанный стон, похожий на вой и одновременно на детский плач.

Бах попятился, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Голова снова закружилась, перед глазами поплыли белые пятна. Он схватился за стену, чтобы не упасть, и в этот момент существо повернуло к нему свои лица.

Глаза его собственной копии открылись. В них не было ни боли, ни осознания — только слепая, животная жажда. Рот дёрнулся, сложившись в подобие улыбки, и из горла вырвался хриплый не то крик, не то стон.

Бах оттолкнулся от стены и побежал.

Он влетел в первую попавшуюся дверь, захлопнул её за собой и прижался спиной к холодной поверхности. Комната. Белая. Пустая. Но самое главное: здесь не было другой двери.

Он ошибся. Дверь была. Но не напротив, а сбоку, почти незаметная, сливающаяся со стеной. Он метнулся к ней, толкнул и вывалился в новый коридор, почти такой же, как предыдущий, но с одним отличием: здесь вдоль стен стояли стулья. Десятки стульев. Они тянулись в обе стороны ровными рядами. Все одинаковые, белые, из того же костистого материала.

Бах остановился, пытаясь отдышаться. Прислушался. Где-то далеко, за стеной или за несколькими стенами, раздавался тот самый звук — чавкающий, перекатывающийся. Существо не отставало.

Бах рванул между рядами стульев, сбивая их в стороны, и они с грохотом разлетались по белому полу. Он буквально врезался в дверь всем телом не столько открывая её собой, сколько просто вырывая из стены.

Это произошло за секунду до того, как за его спиной раздался влажный, тяжёлый удар — существо настигло его, но дверь захлопнулась, приняв удар на себя. Бах замер, прижавшись спиной к стене, и стараясь перевести дыхание. Сердце колотилось где-то в горле, лёгкие горели огнём, перед глазами снова поплыли белые пятна.

Он стоял в новой комнате. Тоже белой, но не пустой. Здесь было зеркало. Огромное, во всю стену, и оно смотрело на него пустым серебристым блеском.

Из этого зеркала на него смотрело его собственное отражение: белое, измождённое лицо, чёрные провалы под глазами, дрожащие руки.

Дверь за его спиной содрогнулась.

Не от удара, а от того, что в неё что-то упёрлось с той стороны. Что-то тяжёлое, огромное, что продавливало дверь внутрь, заставляя белую поверхность выгибаться дугой. Петли жалобно скрипнули.

Бах отступил на шаг, вжимаясь в холодное стекло зеркала, и в этот момент дверь не выдержала. Она вылетела из проёма с оглушительным треском, и в комнату хлынуло существо.

Только сейчас Бах понял, насколько огромным оно стало.

В тесном пространстве коридоров невозможно было соотнести размеры. Здесь, в относительно просторной комнате, монстр развернулся во всей своей чудовищной полноте.

Это была гора мяса. Руки хватали воздух, царапали края проёма, оставляя на них глубокие борозды. Головы тянулись вперёд, и Бах видел свои собственные черты, искажённые бессильной яростью, видел рот, который открывался и закрывался, выплёвывая сгустки тёмной слюны. Спутанные в колтуны волосы свисали в проём, и среди них мелькали уши, глаза, носы — части тел, которые не должны были быть там, где они оказались.

Существо не могло пройти в дверной проём — оно продавило его, втиснулось с хрустом выворачивая и так изогнутые суставы, и теперь, оказавшись внутри, занимало едва ли не половину комнаты. Четыре ноги, сросшиеся у основания в единый массив, расползлись по полу, перекрывая выход. Спина, покрытая десятками рук, вздымалась и опадала, и пальцы этих рук непрерывно шевелились, скребли воздух, царапали стены. Между лопаток, в самой гуще конечностей, торчала чья-то голова — маленькая, недоразвитая, с запаянными веками, и она беззвучно открывала и закрывала рот, словно молила о чём-то.

Головы-вымя качались снизу, свешиваясь по краям туловища, и теперь Бах мог разглядеть их все. Их стало четыре. Или пять. Они срастались друг с другом, перетекали одна в другую, и невозможно было понять, где заканчивается лицо лже-Баха и начинается искажённая маска лже-Давлины. Их волосы спутались в единый колтун, свисающий до самого пола, и среди этих спутанных прядей виднелись уши — не два и не четыре, а десятки, маленькие и большие, расположенные там, где ушам быть не положено.

Всей своей массой оно развернулось медленно, тяжело, и пол под ним заскрипел, не выдерживая чудовищного веса. Руки на спине взметнулись, хватаясь за воздух, пальцы щёлкали, словно пытались схватить Баха даже на расстоянии. Из глубины грудной клетки вырвался низкий, протяжный стон — не голос, не вой, а скорее вибрация, которая сотрясала комнату, заставляя зеркало мелко дребезжать.

— ООООООхххх, — выдохнуло существо, и все его рты, сколько их ни было, открылись одновременно.

Бах метнулся в сторону, скользнув вдоль зеркала, и чуть не упал, поскользнувшись на чём-то влажном. Одна из рук монстра, та, что росла из спины почти у самого плеча, резко выбросилась вперёд и вцепилась в его рукав. Ткань затрещала, и Бах, дёрнувшись изо всех сил, услышал, как она рвётся. Он выскользнул из куртки, оставив её в ладони чудовища, и откатился к углу комнаты.

Существо медленно поднесло куртку к одной из голов. Лицо лже-Баха, расплющенное, асимметричное, с заплывшим глазом, втянуло воздух, принюхиваясь. Потом разжало пальцы, и куртка упала на пол, впитывая влагу с липкого тела монстра.

Существо двинулось к нему.

Оно переваливалось с бока на бок, и пол под ним вздрагивал от каждого шага. Руки на спине тянулись к Баху, пальцы щёлкали в нескольких сантиметрах от его лица. Головы-вымя качались, и из открытых ртов капала тёмная тягучая слюна.

Бах прижался спиной к углу, чувствуя, как холод стены пробирается сквозь ткань одежды. У него не было сил бежать дальше. Не было сил даже стоять.

Он закрыл глаза.

И в этот момент зеркало позади него треснуло.

Тончайшая сеть трещин разбежалась от края до края, превратив его отражение в калейдоскоп осколков, в каждом из которых застыла искажённая часть его лица.

И только сейчас Бах понял, что произошло.

Существо, втискиваясь в дверной проём, продавило не только дверь. Его чудовищная масса, его невозможные объёмы, протискиваясь сквозь узкое пространство, сдвинули стены. Совсем чуть-чуть, на толщину волоса. Но этого оказалось достаточно, чтобы лопнуло напряжение в стекле — хрупкая конструкция, встроенная в несущую стену, не выдержала даже такого ничтожного смещения.

Зеркало заскрипело. Трещины множились, разбегались во все стороны, и теперь сквозь них Бах видел не своё отражение, а то, что находилось за стеклом. Тёмное пространство. Может быть, ещё одна комната. Может быть, проход. А может быть, просто пустота, в которую можно упасть и исчезнуть.

Почуяв неладное, чудовищный гомункул рванулся вперёд. Руки на его спине взметнулись, пальцы царапали воздух, и одна из голов — та, что когда-то была Давлиной, — раскрыла рот в беззвучном крике. Оно чувствовало, что добыча ускользает. Оно не могло этого допустить.

Зеркало рассыпалось.

Не взорвалось — просто рассыпалось, как песочный замок, в который ударила волна. Сотни, тысячи осколков посыпались вниз, и за ними открылась темнота. Бах прыгнул в неё, и оказался по ту сторону стены.

Существо взревело.

Это был не тот тихий, булькающий звук, который Бах слышал раньше. Это был настоящий рёв — низкий, вибрирующий.

Темнота за зеркалом была не бесконечной. Бах преодолевал один коридор за другим, пока залитые белым светом коридоры внезапно не кончились, и он оказался вдруг у подножия лестницы. Она уходила куда-то вверх. Вниз спуска не было.

Он начал подниматься. Позади него существо хрипело и стонало, перебирая по гладкому полу своими многочисленными ногами. Баху повезло, и он преодолел зеркальную стену практически невредимым, однако гомункул, часть тела которого волочилась по полу, ощутимо порезался осколками стекла, и теперь по полу за ним тянулись кровавые следы.

Бах бежал вверх по лестнице.

Сомнений больше быть не могло. Он находился в Курсоре. Это здание — огромное, древнее, построенное сотни лет назад теми, кого называли кураторами.

Когда лестница наконец расширилась, превратившись в широкий каменный коридор с высоким сводчатым потолком, Бах едва не упал от неожиданности. Он выпрямился, расправил плечи, чувствуя, как затёкшие мышцы протестующе ноют. Впереди маячила дверь. Он толкнул её, и дверь со скрежетом отворилась. Бах буквально влетел в открывшийся за ней зал.

Зал был огромным. Не просто большим — грандиозным. Его сводчатый потолок терялся в вышине, и даже свет, льющийся неизвестно откуда, не мог разогнать сумрак под самыми стенами. Но не размеры поразили Баха. Поразило то, что заполняло этот зал.

Бесконечные ряды стеллажей уходили вдаль насколько хватало глаз. Они были сделаны из тёмного дерева, почерневшего от времени, и поднимались к потолку на десяток, а то и больше человеческих ростов. Каждый стеллаж был заполнен маленькими ёмкостями.

Банки. Маленькие, из тёмного стекла или, может быть, из чего-то ещё, запечатанные воском и перевязанные тонкими металлическими лентами. На каждой — пожелтевшая от времени этикетка с именем, датой и ещё чем-то, написанным мелким, едва различимым почерком.

Это были воспоминания. Эссенция памяти, запечатанная в каждой из этих банок. В каждой — отдельный человек. Его жизнь, его мысли, его страхи и надежды — всё, что он когда-либо знал и помнил, сжатое до размеров этой маленькой ёмкости.

Бесконечные ряды. Тысячи, десятки тысяч. Может быть, сотни тысяч банок.

На мгновение забыв о преследующем его кошмаре, Бах медленно пошёл вдоль стеллажей, и ряды банок тянулись за ним бесконечной чередой. Он видел имена. Большинство были ему неизвестны. Люди, жившие столетия назад, чьи жизни были украдены …

Кровь.

Всё сводилось к крови.

Бах вспомнил, как у него самого выкачивали кровь, как она наполняла банку — тёмная, густая, почти чёрная. Они взяли достаточно, чтобы создать его собственную банку. Его эссенцию. Его память.

Дверной проём за его спиной взорвался.

Существо стало ещё больше.

За время, пока Бах поднимался по лестнице, пока шёл между стеллажами, выискивая место, куда бы спрятаться, монстр рос. Теперь он занимал весь проём и продолжал проламываться внутрь. Четыре ноги, сросшиеся в единый массив, скользили по каменному полу, оставляя глубокие борозды. Руки на спине — их было уже не счесть — метались в разные стороны, хватаясь за воздух, за стены, за стеллажи. Головы качались, и из открытых ртов вырывался всё тот же низкий, утробный стон, от которого вибрировало стекло.

Энлиль нырял между стеллажами, лавируя в узких проходах, и слышал, как за спиной рушится мир. Существо продиралось сквозь ряды, и стеллажи падали, как карточные домики. Дерево трещало, ломалось, и тысячи банок срывались с полок, разбиваясь о каменный пол с хрустальным, почти музыкальным звоном.

Бах обернулся на бегу и увидел, как монстр топчет содержимое библиотеки.

Тёмная жидкость растекалась по полу, смешиваясь с осколками стекла. Всё, что кураторы собирали столетиями, всё, что хранили в этом святилище памяти, гибло под ногами чудовища.

Стеллаж справа от Баха рухнул, не выдержав удара, и он едва успел отскочить, прикрыв голову руками. Банки посыпались на него градом, и одна из них, не разбившись, отскочила от плеча и покатилась по полу, сверкая тёмным стеклом.

Огромная рука с пальцами, сросшимися в подобие клешни, обрушилась на стеллаж, разнося дерево в щепки.

Бах бежал дальше, петляя между рядами. Стеллажи падали, банки разбивались, и тёмная жидкость заливала пол, становясь липкой, скользкой, пропитанной чужими жизнями. Бах чувствовал запах — странный, сладковатый, металлический.

Он выскочил в широкий проход между двумя огромными стеллажами, которые уходили вверх на десятки метров, и понял, что зашёл в тупик. Дальше была только стена. Гладкая, каменная, без дверей, без окон.

Бах развернулся, прижавшись спиной к холодному камню, и посмотрел на приближающееся чудовище.

Существо заполняло собой весь проход. Оно было повсюду. Его руки тянулись к Баху, царапали воздух, скребли по стеллажам. Головы безвольно болтались, а украденные лица — его лицо, лицо Давлины, лица тех, кого он не знал, — смотрели на него с разных сторон, и в каждом взгляде было одно и то же: бездонная и бессмысленная чернота.

Бах сжал кулаки. Крови в его жилах осталось так мало, что он чувствовал, как пустота внутри него разрастается. Но он всё ещё стоял. Он всё ещё дышал. Он всё ещё был собой.

Существо рванулось вперёд, и в этот момент последний стеллаж не выдержал. Он рухнул, обрушиваясь на монстра всей своей массой, всеми тысячами банок, всей памятью, которую хранил веками. Стекло разлетелось фонтаном осколков, тёмная жидкость хлынула потоком, и существо, на мгновение погребённое под этим весом, замерло.

Бах не стал ждать. Он метнулся в сторону, скользя по мокрому полу, перепрыгивая через обломки, и побежал к дальнему концу зала, где маячил едва заметный проход. Перед ним была еще одна дверь. Энлиль добрался до неё, толкнул, протиснулся внутрь и, уже оказавшись в темноте нового коридора, услышал, как за спиной существо с рёвом выбирается из-под обломков. И в этом рёве ему почудилось что-то новое. Не просто ярость. Не просто голод. Боль.

Словно вместе с разбитыми банками оно потеряло что-то важное. Что-то, что принадлежало ему самому.

Бах побежал дальше, в темноту, не оглядываясь.

Темнота нового коридора пахла иначе — не стерильной допросной и не гнилостным пластилином гомункулов. Воздух здесь был влажным, густым, наэлектризованным, словно перед грозой, и дышать им становилось всё тяжелее.

Коридор резко оборвался. Бах едва успел затормозить, чтобы не рухнуть вниз. Он стоял на узком мостике-карнизе, опоясывающем колоссальное круглое помещение. Пространство было столь огромным, что противоположная стена едва угадывалась в полумраке. Но внимание Энлиля мгновенно приковало то, что находилось в самом центре.

Там, вырубленный прямо в полу Курсора, покоился исполинский бассейн. Архитектура его была строгой, циклопической, лишённой каких-либо украшений — лишь мёртвый серый камень, сдерживающий бушующую внутри стихию. И стихия эта жила. Бассейн до самых краёв был наполнен густой, мерцающей жидкостью. Она не была прозрачной; в её глубинах, лениво перекатываясь, вспыхивали фосфоресцирующие синие и фиолетовые протуберанцы, свивались в спирали туманности, похожие на далёкие галактики, запертые под землёй.

Бах медленно пошёл по карнизу, спускаясь по пологим ступеням к самому подножию резервуара. Ноги то и дело скользили, издавая странный, сухой хруст. Опустив взгляд, он вздрогнул. Всё пространство вокруг бассейна — на метры в обе стороны — было завалено осколками. Стеклянное крошево покрывало пол сплошным ковром. Это были останки тысяч, сотен тысяч таких же склянок, какие он только что видел в библиотеке памяти. Всё говорило о том, что эти ёмкости опустошали намеренно, методично разбивая о край каменной чаши.

Бах замер у самой кромки мерцающего океана. От жидкости исходил едва уловимый гул — шёпот, состоящий из сотен голосов. Они плакали, смеялись, кричали в предсмертной агонии, шептали слова любви на языках, которые вышли из употребления задолго до постройки Курсора.

Взгляд Энлиля упал на кружащийся у поверхности вихрь неоново-синего цвета. Вспышка — и в глубине жижи на мгновение проступило лицо старика, сменившееся плачущим ребёнком, а затем — бескрайним полем, усеянным телами воинов древности.

Это не просто резервуар. Это было их конечное пристанище. Сточные воды человеческих душ. Бассейн был наполнен чистой, концентрированной эссенцией памяти сотен тысяч, если не миллионов людей. Всё, что кураторы веками выцеживали из живых носителей, сливалось сюда, образуя единый, чудовищный разум.

Вдруг гул голосов перекрыл уже знакомый, раздирающий уши звук.

Тяжёлый удар сотряс стены зала. Дверь, через которую Бах вошёл, разлетелась в щепки. Пульсируя и содрогаясь от ярости, в проёме показался гомункул.

Он изменился. Порезы от осколков зеркала и падение стеллажей изуродовали его неживую плоть ещё сильнее. Из глубоких рваных ран вместо сочилась жижа напоминающая кровь. Существо впитало в себя осколки разбитых в библиотеке банок — стеклянные иглы торчали из его лопаток, груди и слепых голов, превращая его в подобие кошмарного дикобраза. Лицо, носившее черты Баха, окончательно сползло набок, превратившись в зияющую каверну, а голова Давлины безумно вращала единственным уцелевшим глазом.

Увидав мерцающий бассейн, монстр издал вопль. Его конечности — и те, на которых оно ползло, и те, что беспорядочно росли из спины — привели в движение всю эту гору мяса. Гомункул рванулся вперёд со скоростью, которой Бах от него не ожидал.

Бежать было некуда. Позади — край каменного бассейна и фосфоресцирующая бездна чужих жизней.

Существо обрушилось на Баха всей своей массой. Энлиль, ведомый чистым адреналином, успел упасть на пол, пропуская над собой основную тушу. Осколки стекла содрали кожу на ладонях и коленях, но боли он не почувствовал.

Монстр врезался в каменный борт бассейна, и тотчас же несколько рук, растущих из его спины, метнулись назад, нащупывая цель. Одна из них — толстая, лишённая кожи, оканчивающаяся пятью сросшимися пальцами — намертво вцепилась Баху в лодыжку.

Сила была невероятной. Баха потащило по стеклянному крошеву. Он отчаянно цеплялся пальцами за скользкие камни, оставляя на них кровавые полосы, но гомункул, подтягивая себя на вывернутых паучьих ногах, уже нависал сверху.

В какой-то момент растянутый рот лже-Баха оказался прямо перед лицом Энлиля. Монстр навалился всем весом, пытаясь расплющить, вмять настоящего Баха в каменный пол, поглотить его, как до этого поглотил Давлину. Энлиль, задыхаясь под этой зловонной тяжестью, сумел высвободить правую руку. Его пальцы наткнулись на крупный осколок стекла, лежавший рядом.

Повинуясь лишь слепой ярости, Бах нанёс удар снизу вверх, вгоняя осколок глубоко в шею существа — туда, где сросшиеся тела образовали уродливый узел плоти.

Существо взревело. Звук был такой силы, что в ушах Баха едва не лопнули перепонки. Тварь судорожно дёрнулась, её паучьи ноги потеряли опору на скользком от серой жижи карнизе.

Захват на лодыжке не разомкнулся. Бах почувствовал, как земля уходит из-под ног. Время словно замедлило свой ход. Он видел, как над ним проносится сводчатый потолок, как взметаются в прощальном жесте десятки ложноножек гомункула, и как стремительно приближается мерцающая, сине-фиолетовая гладь.

Монстр завалился назад, увлекая Баха за собой.

Удар о поверхность был похож на падение в густой, плотный кисель, который сомкнулся над его головой, отрезая звуки внешнего мира.

Тысячи ледяных игл вонзились в каждую пору его тела.

И в то же мгновение тихий шёпот бассейна превратился в оглушительный, первобытный хор. Сотни тысяч жизней хлынули в открытый разум Энлиля Баха, стирая границы его собственного «Я».

Хор из сотен тысяч голосов, который секунду назад казался оглушительным шумом, внезапно обрёл кристальную, абсолютную чёткость. Это была упорядоченная, колоссальная структура, лавина информации, которая выжигала в его разуме всё мелкое, личное и человеческое.

Первая волна чужих личностей обрушилась на него. Он больше не был тридцатилетним мужчиной по имени Энлиль. Он был молодой матерью, у которой отнимали первенца; он был умирающим в канаве солдатом, чья кровь смешивалась с грязью; он был древним архитектором, спроектировавшим эти залы много лет назад. Тысячи жизней, тысячи рождений и смертей, мгновения триумфа и бездонного отчаяния вспыхивали в его сознании одновременно.

Его эго сопротивлялось. Мелкая, испуганная искра, когда-то зовущаяся Бахом, пыталась сжаться, удержать воспоминания о Давлине, о собственной боли в допросной, о своём бледном лице в зеркале. Но этот хрупкий каркас человеческой памяти разлетелся в щепки под напором триллионов чужих синаптических связей. Каждый всплеск мерцающей жидкости смывал очередной пласт его прежней личности. Память сотен тысяч людей заполняла пустоты внутри его израненного тела.

И по мере того, как стирался человек, рождалось нечто иное.

Тьма и холод отступили. Физическое тело Баха, истощённое потерей крови и судорогами, начало меняться. Онемевшие, бессильные мускулы наливались чудовищной, неестественной энергией. Он чувствовал, как срастаются разорванные мышцы плеча, как обновляется кровь, превращаясь из темной, истощённой жидкости в сверкающий, фосфоресцирующий состав, родственный самому бассейну.

Захват гомункула, который увлёк его на дно, больше не казался стальным. Бах открыл глаза. В густой сине-фиолетовой толще эссенции его зрение стало абсолютным. Он видел пластилиновое чудовище, чья плоть в этой среде начала стремительно распадаться, терять форму и превращаться в бесформенные серые хлопья. Лже-Бах и лже-Давлина растворялись, возвращаясь к первородному состоянию послушной биомассы. Гомункул пытался ухватиться за него, но Бах просто шевельнул рукой — и набегающая волна его новой воли легко сорвала мёртвую хватку твари, отбросив остатки монстра в бездну.

Бах больше не тонул. Он поднимался.

Это было расширением его существа во все стороны. Пространство зала, стеллажи, разбитые склянки, даже сами стены Курсора теперь ощущались им как продолжение его собственного разума. Он знал каждый кирпич этого здания, потому что в его голове теперь жили воспоминания тех, кто их клал. Он знал все секреты костоправов, потому что обладал памятью их жертв.

Его сознание вышло за пределы человеческого восприятия. Время потеряло линейность: он видел Курсор в момент его величия и видел его будущий крах. Чужие личности больше не разрывали его на части — они выстроились в безупречную иерархию, признав его своим ядром, своим проводником. Он стал их общим голосом, их концентрированной местью и их бессмертием.

Кто он теперь?

Энлиль Бах?

Нет, это имя стало слишком тесным. Он стал кем-то несоизмеримо большим. Вобрав в себя опыт целой цивилизации, он обрёл силу, граничащую с богоподобием. Живая память сотен тысяч людей сотворила из податливой плоти нового титана.

Мерцающая гладь бассейна вспенилась. Из сине-фиолетовой глубины медленно поднялась фигура.

Он ступил на каменный карниз, усыпанный стеклянным крошевом. Осколки больше не резали его кожу — они бессильно крошились в пыль под его ногами. Его кожа больше не была бледной или истощённой; она светилась мягким, внутренним фосфорическим светом, а в глазах, лишённых прежнего человеческого страха, клубились фиолетовые галактики.

Он сделал вдох, и этот звук отозвался эхом по всем лабиринтам белых комнат.

Две недели назад. Окраина Ахерона.

Согласно человеческим представлениям о возрасте, Исихос уже вступил в пору отрочества, но по ангельским меркам он все ещё оставался ребёнком. Исихос был из Нового поколения крылатых — из тех, кто родился уже здесь, на Нижней земле.

От своего деда он слышал истории о том, что ещё пару столетий назад ангелы жили на Небесных островах. Их общество было жёстко разделено на тех, кто был вправе иметь крылья — истинных ангелов, и тех, у кого это право отняли. Последним удаляли крылья в младенчестве, лишая тем самым права считаться настоящими ангелами; всё, что им оставалось — это наполненная лишениями и тяжёлым трудом жизнь изгоев. Исихос мало интересовался историей, частенько пропуская слова деда мимо ушей, однако даже ему была очевидна несправедливость такого порядка.

В итоге почти все бескрылые переселились в Нижний мир — на землю, навсегда оставив Небесные острова. Здесь они основали поселения, где жили по сей день.

Однако разделение на «крылатых» и «бескрылых» вернулось, хотя было вызвано другими причинами. На Нижней земле вновь образовалось как бы два общества — из тех, первых бескрылых, кто рискнул попытать удачу и спустился с небес на землю и новых крылатых — их потомков, которым позволили оставить крылья. И вот теперь уже новые крылатые смотрели свысока на своих дедов и прадедов, которые казались им пережитком прошлого.

Малкион, дед Исихоса, был из первой волны переселенцев. Там, на Небесных островах, он был врачом и по большей части занимался тем, что вправлял суставы и сращивал кости рабочим из числа бескрылых.

Здесь же его работа заключалась в другом. Живя на Небесных островах, ангелы и не подозревали, с какими опасностями они столкнутся внизу. В первую очередь это были новые, ранее невиданные болезни. Разрушение суставов, вызванное бо́льшим атмосферным давлением, болезни позвоночника, конечностей… а ещё опухоли. Никогда до этого ангелы не страдали ничем подобным. Теперь же у каждого третьего появлялись новообразования. Иногда они вырастали за одну ночь и в самых неожиданных местах. Именно последнее стало наиболее частой причиной, по которой к Малкиону шли пациенты — как бескрылые, так крылатые. Как оказалось, последние были даже более подвержены новым заболеваниям, чем старшее поколение.

С самого утра у палатки старого Малкиона выстраивалась очередь. Час за часом Малкион осматривал старых и новых пациентов, срезал опухоли, обрабатывал раны, менял повязки, прописывал лечебные настои и мази. Обычно Исихос ему помогал. Для молодого шестнадцатилетнего ангела это было не самым увлекательным занятием, но мальчик не жаловался, поскольку с самого раннего детства знал, что работа его деда важна как ничто другое.

Сегодняшний день был похож на другие.

Но если он похож, рассуждал про себя Исихос, как он может быть хуже, чем остальные?

Наверное, из-за того, что с утра у палатки Малкиона выстроилась куда более длинная очередь, чем обычно.

С каждым днём их становится все больше, подумал мальчик.

Подкачало и утро. Оно выдалось промозглым и безнадёжно серым. Густой, пепельного цвета туман полз по стылой земле, цепляясь за влажную траву и грубую ткань палаток. Солнце так и не смогло пробиться сквозь тяжёлую свинцовую пелену облаков, отчего казалось, будто ночь не ушла, а лишь слегка выцвела, оставив после себя холодные сумерки. В такую погоду хотелось остаться дома, в палатке, а не бежать куда-то по поручениям Малкиона, которому требовалась то свежая ветошь, то тёплая вода, то марля на повязки. Самыми неприятными минутами во всем этом для Исихоса были последние, когда приходилось отмывать окровавленные пропитанные гноем бинты, а затем относить ведра зловонной жижи за пределы ангельского лагеря.

У входа в шатёр Малкиона уже собралась очередь. Сгорбленные фигуры бескрылых стариков, кутающихся в плащи, перемежались с рослыми силуэтами нового поколения. Молодые крылатые нервно переминались с ноги на ногу, то и дело зябко передёргивая роскошными, но совершенно бесполезными в этом густом воздухе крыльями. Никто не спорил за место и не пытался пройти первым — перед лицом неведомой скверны, поражавшей их тела, стиралась даже въевшаяся в кровь гордыня.

Внутри палатки воздух был пропитан запахами горьких целебных трав, жжёного спирта и сырой, солоноватой крови. Скудный утренний свет едва проникал через узкое оконце под самым куполом, выхватывая из полумрака импровизированный операционный стол — по сути, простую деревянную лавку.

Исихос, сосредоточенно хмурясь, кипятил инструменты на небольшой медной жаровне и раскладывал чистые льняные отрезы. Малкион, чьё лицо избороздили глубокие морщины, уже склонился над первым пациентом — молодым крылатым, чью плоть уродовал чудовищный багрово-сизый нарост. Опухоль вздулась на левой стороне шеи, уродливым бугром заходя на челюсть и мешая ангелу дышать.

— Скальпель, — глухо бросил старик, не отрывая взгляда от пульсирующей плоти.

Исихос привычно вложил холодную рукоять в протянутую ладонь. Старый врач сделал точный, выверенный десятилетиями практики надрез. Мальчик приготовился промачивать сукровицу, ожидая увидеть привычный гной или разросшуюся хрящевую ткань, но из раны не вытекло ни капли. Малкион нахмурился, раздвигая края разреза металлическими расширителями. Внутри, сцепленные друг с другом паутиной почерневших капилляров, плотными рядами покоились крошечные, поблёскивающие предметы.

— Чашу. Живо, — скомандовал бескрылый.

Орудуя тонким пинцетом, он начал извлекать из раны эти странные образования. Одно за другим они падали на металлическое дно медицинской чаши со звонким, совершенно неорганическим стуком.

Это были миниатюрные стеклянистые колбочки, наполненные густой алой жидкостью. Огранённые, словно драгоценные камни, полупрозрачные и пугающе симметричные, в мерцающем свете жаровни они напоминали спелые зерна граната. Когда нарост был полностью вычищен, а края плоти стянуты суровыми нитями, Исихос ошеломлённо заглянул в чашу. На дне блестело не меньше полусотни этих дьявольских семян.

Но времени на расспросы не оставалось — за пологом ждали другие. Следующим на стол лёг сутулый бескрылый из первого поколения переселенцев. На его щеке, прямо под скулой, образовалась каменистая, неестественно твёрдая опухоль.

Когда лезвие Малкиона вошло в натянутую кожу, раздался резкий, скрежещущий звук, от которого у Исихоса по коже побежали мурашки. Металл звякнул о металл.

Старый врач замер. Его руки, обычно не знающие дрожи, напряглись. Отложив скальпель, он взял зажим и осторожно погрузил его в кровоточащую рану. Секунду спустя на свет появилось крошечное латунное колесо. За ним последовало второе, затем из плоти был извлечён целый узел сцепленных механических шестерёнок, покрытых сукровицей. Опухоль служила коконом, скрывавшим в себе механику, которая прорастала прямо сквозь кости и мышцы ангела.

Малкион молча бросил шестерёнки на поднос.

Пока старик накладывал на щеку бескрылого плотную повязку, пропитанную горьким обеззараживающим отваром, Исихос отступил на шаг. Воздух вдруг показался ему тяжёлым от запаха ржавчины и увядающей плоти. Мальчик поднял взгляд от окровавленного подноса и посмотрел в дальний, самый тёмный угол палатки.

Там громоздился старый, кое-как сбитый из потемневших от времени досок шкаф. Для любого случайного гостя это место могло бы показаться причудливой лавкой старьёвщика, но Исихос знал правду: это был музей боли. Жуткая, безмолвная кунсткамера, хранящая в себе летопись их перерождения.

На грубом дереве покоились диковинные экспонаты: все те предметы, что дед извлёк из опухолей ангелов за последние годы.

В тусклом свете жаровни мерцали стеклянные трубочки — хрупкие, запаянные с обоих сторон, похожие на обломки капилляров исполинского механизма. Рядом кучками были насыпаны стеклянистые колбочки, собратья тех, что они только что достали из шеи молодого крылатого. Со временем они тускнели, утрачивая свой пугающий алый блеск и становясь похожими на мёртвые рыбьи глаза. Ниже, на отдельной полке, покоился металл. Зловещего вида шестерни — от крошечных, размером с просяное зёрнышко, до массивных, покрытых бурой запёкшейся кровью колёс — лежали вперемешку со странными металлическими зигзагами, чьи неестественно острые, геометрически идеальные углы резали глаз. Из широких плошек скалились мотки гнутой, покрытой зеленоватой патиной проволоки. В полумраке она извивалась, словно клубок застывших железных паразитов, которых Малкион день за днём вытягивал из мышц и сухожилий стонущих пациентов. Там было и многое другое: свинцовые пластинки, похожие на чешуйки, крошечные пружины, впивавшиеся в кости, мелкая медная пыль, собранная по крупицам из нагноившихся ран…

Все это мёртвое, чужеродное железо и стекло когда-то пустило корни в живых телах. Глядя на эту зловещую коллекцию, Исихос чувствовал, как по спине ползёт липкий холодок.

Иногда перерождение заходило слишком далеко. Порой трансформации бывали настолько стремительными, что никакой скальпель не успевал за ростом инородной материи; а иногда болезнь подкрадывалась незаметно, пока в один момент не становилось слишком поздно.

Ангелы — и крылатые, и бескрылые, — на глазах превращались в живые механизмы. Они все ещё дышали, их зрачки все ещё реагировали на свет, но изнутри их тела пядь за пядью завоёвывали холодные шестерёнки, проволока и гибкие резиновые трубки, по которым текла черная маслянистая жижа.

Таких несчастных называли некролюдами.

Они становились изгоями даже среди изгоев. Некролюдов гнали прочь от костров, им запрещали пить из общих колодцев, боясь, что сама вода заразится «железной чумой».

Однажды Исихос повстречал некролюда. Это произошло здесь, у палатки Малкиона.

Это была женщина, закутанная в плотный серый кокон из тряпья. Первое, что бросалось в глаза — то, насколько странно она двигалась. Её походка была дёрганой, прерывистой, словно коленные суставы потеряли былую подвижность.

Войдя внутрь, она сбросила накидку и Исихос невольно отшатнулся. Вместо одного из крыльев у неё из спины торчал громоздкий остов, отдалённо напоминающий скелет птичьего крыла, но выполненный из потемневшей меди и иссечённый тонкими жилами проводов. Перья давно опали, обнажив конструкцию, которая при каждом вдохе издавала скрежет.

Исихос увидел, как кожа вокруг металлических штифтов, ввинченных прямо в позвоночник, воспалилась и приобрела зловещий лиловый оттенок. От женщины пахло гарью и разогретым маслом.

Малкион подошёл к ней, но не взял скальпель. Он положил свою ладонь на её плечо — единственное место, где плоть ещё была живой.

— Здесь я уже не отрежу, Нирха. Нечего резать.

Женщина не плакала. Она просто повернулась и ушла.

Исихос смотрел ей вслед, на горб из тряпья, скрывающий её уродство от мира. Движения Нирхи были лишены грации; теперь это была работа плохо отлаженного автомата. Тихий скрежет металла о металл сопровождал каждый её шаг, пока она не исчезла в серой хмари за пределами лагеря.

Спустя несколько дней, когда Исихос отправился к дальним холмам за целебным мхом, он увидел её снова. Она была далеко, за пределами черты, отделявшей ангельскую резервацию от мёртвых пустошей. На фоне свинцового неба её силуэт казался изломанным, чужеродным.

Прошло две недели, прежде чем в лагерь вернулись старьёвщики. Они принесли вести, которые Исихос и так предчувствовал всем своим существом.

— Там, у Черного ручья, — рассказывал один из них, брезгливо вытирая руки о штаны. — Нашли одну из «тикающих». Совсем дошла.

Исихос отыскал это место позже. Смерть ангела всегда была трагедией, но смерть некролюда была чем-то иным — окончательным актом капитуляции плоти перед материей.

На земле не было тела. Не было бледной кожи, которую можно было предать земле, или волос, которые мог бы шевелить ветер. В неглубокой лощине лежала бесформенная, осевшая груда того, что когда-то называлось Нирхой.

Все, что от неё осталось, это сложный узел хитро закрученной проволоки. Рядом рассыпались осколки мутного стекла — быть может, остатки тех самых колбочек, что прорастали внутри неё. Медный скелет крыла окончательно сложился, переломив позвоночные штифты, и теперь напоминал старый, выброшенный за ненадобностью зонт. Ветер свистел в полых латунных трубках, заменяющих ей кости.

Никакой крови. Только несколько застывших капель черного дёгтя на серых камнях.

Исихос долго стоял над этой свалкой металлолома, пытаясь отыскать в нагромождении шестерёнок хотя бы тень той женщины, что ещё совсем недавно жила, дышала. Но железо не хранило памяти.

С той поры Исихос не ходил к Черному ручью и избегал даже смотреть в ту сторону. Он так и не узнал, что стало с останками Нирхи. «Тикающей». «Некролюда». Единственное, что он знал наверняка — это что не найдётся никого, кто прикоснулся бы к ним по доброй воле. Да и вообще, много ли было таких, кто продолжал контактировать с ангелами, когда у них появлялись первые опухоли? Молодой ангел не знал никого. То есть, никого, кроме своего деда Малкиона.

Через месяц после того случая Исихос все же случайно оказался у ручья, хотя и не в том месте, где обнаружил останки Нирхи. Туман не рассеивался уже несколько дней, превращая и без того изолированную от мира резервацию в слепое пятно на карте.

Ещё никогда молодой ангел не видел настолько плотного тумана. Он был похож на стены, которые воздвигла чья-то исполинская рука. Очертания предметов и людей в нем казались непостоянными и зыбкими словно рябь на воде. Именно поэтому две призрачные фигуры, возникшие на границе резервации, заставили испуганного мальчика на мгновение потерять дар речи. Ему действительно показалось, будто неким непостижимым образом Нирха восстала из мёртвых, обрела ещё более угрожающие и изломанные черты, отрастив дополнительные конечности как у паука, только из металла и шестерёнок, и теперь двигалась в сторону палатки Малкиона, одержимая лишь одним желанием: отомстить доктору, который не смог помочь.

Затем призрачные фигуры превратилась в две смутные тени, которые еле-еле проступали сквозь серую дымку. Они шли со стороны пустошей, прямо к границе посёлка. Исихос замер, пытаясь рассмотреть лучше. Даже на расстоянии было видно, что путники очень устали: они были сгорблены, плечи опущены, даже шли они как-то мучительно — скорее шаркали ногами по замёрзшей грязи.

Молодой ангел присмотрелся, ему стало интересно. Посторонние здесь появлялись редко. Он смотрел, как они вдвоём, не спеша перешли невидимую границу, отделявшую резервацию от остального мира. Страха не было совсем, только странное, немного неприятное любопытство, которое словно щекотало внутри.

Предчувствие, что чужаки направляются к шатру Малкиона, не подвело. Сорвавшись с места, мальчик в несколько мгновений достиг шатра врачевателя. Здесь он остановился, вглядываясь в туман.

Путники не стали останавливаться у костров, где сидели другие ангелы, и даже к часовым не подошли. С какой-то непонятной, даже пугающей настойчивостью они шагали прямо к палатке Малкиона.

Когда они подошли совсем близко, Исихос сам того не замечая, отошёл в тень шатра. Он ожидал услышать это: клик-клик-скрип — так скрипели и щелкали бы механизмы, проросшие сквозь тело некроюда, но увидел всего лишь пару измученных людей.

— Дедушка…

Малкион, который только-только закончил делать перевязку, тяжело встал и подошёл к внуку. Его старые глаза прищурились, он внимательно разглядывал приближающиеся фигуры.

В этот момент Исихос отстранённо подумал о том, что ещё ни разу не видел двух некролюдов в одном месте. Да что там! Он вообще ни разу не видел двух некролюдов. Если подумать, Нирха была единственной. До неё, правда, был ещё один — ангел, у которого все изменения были внутри, но его Исихос видел только мельком и издалека.

Впрочем, первоначальное удивление быстро прошло. Очень скоро Исихос понял, что перед ним вовсе не некролюды и даже не кто-то из обычных пациентов Малкиона… и даже не ангелы.

Разумеется, подумал мальчик. С этого и надо было начинать.

Не ангелы. А значит, никаких опухолей или некролюдских уродств.

В этот момент ему на ум пришла абсурдная мысль: больных, деформированных ангелов кому-то пришло в голову назвать некролюдами. Как будто болезнь делала их большими людьми по сравнению с остальным ангельским племенем. Как будто она их очеловечивала…

Боги света и тепла! Что за мысли лезут ему в голову!

Перед ним были не некролюды, а вполне нормальные, хотя и сильно уставшие, люди.

Малкион вышел навстречу гостям, вытирая руки полотенцем. Он хмурился.

На его лице отражалась работа мысли: было видно, что старик пытается вспомнить, где мог видеть двоих посетителей. Пытался — и не мог. Очевидно, ему они тоже были незнакомы.

Малкион сдержанно поприветствовал незнакомцев.

Даже Исихос был удивлён — на его памяти старик не держался настолько холодно даже с теми, кто этого заслуживал — например с ангелами, которые только притворялись больными или приходили в нему по несколько раз в надежде получить бесплатные лекарства, чтобы потом выгодно продать их.

Возможно, причиной тому был тот факт, что незнакомцы оказались людьми. Не ангелами, не бескрылыми как сам Малкион, а людьми.

Старик заговорил первым:

— Прошу прощения, я не занимаюсь лечением… людей.

Один из посетителей откинул капюшон. Под ним обнаружилось лицо молодого человека. Ему едва пошел третий десяток, подумал Исихос, что по ангельским меркам было совсем немного. Молодому ангелу по-прежнему казалось диким, что в таком «юном» возрасте люди уже вполне распоряжались собственной жизнью. Да что там! Даже его возраст — шестнадцать лет, — по человеческим меркам считался вполне зрелым.

Второй пришелец откинул капюшон вслед за первым. У него был широкая борода, почти такая же длинная как у Малкиона, и длинные спутанные волосы, сейчас грязной паклей прилипшие к щекам и носу.

Этот второй гость оказался в два раза старше своего спутника. Исихос прикинул: ему было где-то около шестидесяти, что по человеческим меркам было достаточно зрелым возрастом.

Это могли быть отец и сын, но разница во внешности не оставляла сомнений: какие бы лишения не объединили этих двоих, любой их союз был временным и вынужденным.

Заговорил младший из двоих.

— Вы — Малкион? — Спросил он, — Врачеватель?

Старик кивнул.

— Да, это я. Но не понимаю, чем могу быть полезен. Я не занимаюсь…

Второй пришелец — тот, что был постарше, поднял руку, прерывая дедушку.

Неслыханная дерзость! Исихос с расширенными от удивления глазами наблюдал, как дед подчиняется и замолкает.

— Всем известно, что ангельская и человеческие физиологии различаются, — сказал гость, — Мы здесь не за этим.

— Тогда за чем же?

— Нам нужна помощь.

Малкион помотал головой.

— Я все ещё в затруднении. Ведь только что вы сказали…

— Сейчас поймёте, — сказал молодой, снимая с плеча рюкзак.

Одним движением он расстегнул молнию и продемонстрировал содержимое.

Малкион отшатнулся.

Ещё никогда Исихос не видел деда настолько напуганным. Он незаметно подступил ближе и заглянул в рюкзак… И тоже едва не отшатнулся в ужасе. Внутри лежала отделённая от тела человеческая голова, помещённая в банку будто какой-то диковинный экспонат.

Нет, решил мальчик, не человеческая. Ангельская. Иначе эти двое не пришли бы к Малкиону.

Почти одновременно об этом догадался и сам врачеватель, а один спутников, кивнул.

— Да, все верно. Нам помощь не нужна. Но ему — потребуется.

— Как вы догадались?

— О том, что наша Голова некогда была крылатым? Никак. Я просто предположил.

— Предположил он, — пробурчал Дарваз, сбрасывая пустой теперь рюкзак на землю.

Морось прекратилась, но вокруг по-прежнему висела такая сырость, что обоим казалось, будто они сами стали ангелами, перенеслись на небо и теперь летели через облака плотного холодного пара, в котором невозможно было ни дышать, ни даже открыть глаза.

Вокруг в беспорядке стояли палатки, больше похожие на временное жилье. На деле это было жилье постоянное, просто у ангелов не было возможности (а может, и желания, строить что-то более монументальное). Большинство из них бесцельно бродили вокруг, бросая на незнакомцев острожные взгляды.

— Безрадостное место, — сказал Дарваз. — За те пятнадцать минут, что мы здесь, никто из них даже не удосужился посмотреть на небо. А ведь там их родина, там их дом.

— Не для всех, — ответил Амбротов.

Он опустился на землю рядом.

— Многие родились уже здесь, на земле. Кто именно, догадаться не сложно — бескрылые — из первых поселенцев, крылатые — «здешние» ребята.

— Теперь им не удаляют крылья как раньше, а нижняя земля для них не под запретом, и всё равно — взгляды устремлены вниз.

— Возможно, взгляды устремлены вниз, потому что так проще, — негромко отозвался Амбротов, провожая глазами очередную фигуру.

Он помолчал, разглаживая ладонью ткань штанов, а затем неожиданно спросил:

— Тот ангел… Тот, что разлетелся на куски прямо на площади. Вы знали его? До того, как…

Дарваз, до этого сражавшийся с замком рюкзака, замер. Его пальцы, огрубевшие за последние десятилетия жизни на улице, как будто все это время ему пришлось заниматься тяжёлым трудом, на мгновение остановились, но он даже не поднял головы.

— С чего бы мне его знать? — буркнул он. — Все эти проклятые ангелы выглядят одинаково. Безволосые, черт возьми. Никогда бы не подумал, что половину индивидуальности нам придают брови и линя волос над лбом.

Некоторое время он молчал.

— Нет, того ангела я не знал. Теперь мне кажется, что он был не просто пустотелой куклой, муляжом. Им управляли.

— Управляли?

Дарваз кивнул.

— Я слышал голоса. До того, как… Как будто кто-то говорил через него. Кто-то, кого рядом не было.

— Управляли удалённо?

Дарваз наконец справился с рюкзаком и тяжело вздохнул, утирая со лба капли осевшей из воздуха сырости. Немного подумав, он добавил:

— Это была просто оболочка. Пустой сосуд, обтянутый кожей и перьями. Знаете, как бывает: форма есть, а содержания — ни на грош. Всего лишь ходячий манекен, перчатка на руке кукловода.

Амбротов нахмурился, обдумывая ответ.

— Если это был пустой сосуд, значит, кто-то очень умелый превратил его в живую бомбу.

— Те, кто умеет надувать эти оболочки, умеют их и лопать.

— Костоправы?

Однако Дарваз лишь пожал плечами.

Некоторое время оба молчали. Тишину перевал Дарваз.

— Кто бы мог подумать, оказалось, наша голова принадлежала ангелу. Вы давно знакомы?

Амбротов пожал плечами.

— Трудно сказать. Иногда, когда я думаю об этом, у меня смого начинает кружиться голова. Всё как в тумане.

Дарваз уставился на собеседника непонимающим взглядом.

В это время один из младших ангелов, шнырявших неподалёку, сделал неуклюжую попытку подняться в воздух, но не продержался над землёй и нескольких секунд. Очень скоро он шлёпнутся всем телом прямо в грязь. Перья из белоснежных мгновенно стали черными. Когда ангел вскочил, в ярости ругаясь и пиная воздух кулаками и ногами, с него невообразимо текло.

Наблюдая за этой сценой, Амбротов улыбался. Дарваз подумал, что ещё ни разу не видел улыбки своего спутника.

— Вы всегда такой хмурый. Почему? — Cпросил он вдруг.

На самом деле Дарваз не собирался спрашивать ничего подобного. Слова сами сорвались у него с языка.

Улыбка мгновенно исчезла с лица Амбротова.

— Долгая история, — махнул рукой учёный.

— Долгая? Расскажите. Похоже, нам здесь сидеть и сидеть.

Некоторое время Амбротов молчал. Дарваз уже начал думать, что его собеседник так и не сможет начать, однако неожиданно Амбротов заговорил.

— Это касается моей сестры. Она… нездорова.

Дарваз ожидал услышать что угодно, но не это. Он уже пожалел, что спросил. В этот момент ему подумалось о том, что он сам ответил бы, если бы кто-то спросил о его семье.

Желания продолжать этот разговор не было, однако он чувствовал себя обязанным спросить:

— Несколько серьёзно?

Амбротов промолчал, глядя куда-то перед собой.

Резервация ангелов представляла собой жалкое зрелище. Все тонуло в грязи, кругом валялся мусор, остатки поломанной мебели, плетёных корзин и металлолома, который ангелы стаскивали с окраин Ахерона без какой-либо цели. Наблюдая за тщетными попытками молодого ангела отряхнуться от налипшей грязи, Дарваз понял одно — возможно, здешняя жизнь была безрадостной не просто так. Возможно, было что-то в самом характере ангелов, что делало их пассивными, неприученными к любому труду и неприспособленными к жизни на земле. Возможно, там, на Небесных островах, все было иначе, но кто знает? Дарваз недолго размышлял над всем этим. В конце концов молодой ангел схватил невесть откуда взявшуюся палку и принялся крушить одну мусорную кучу за другой.

Но как вышло, что изначально обитавшие на небесах ангелы теперь жили в дырявых шалашах и полуземлянках?

Разве не в самом их характере было стремиться всё выше и выше? И это касалось крылатых даже в меньшей степени, чем бескрылых, ведь будучи насильно лишённым чего-то, человек желает этого куда больше…

Так не должны ли бескрылые жаждать высоты? Полёта? Ответ был на удивление прост: по человеческим меркам всё так и есть, но вот загвоздка: ангелы не были людьми.

— Не время для долгих историй, так? — спросил Дарваз.

— Не время, — кивнул Амбротов, — Может, в другой раз.

— Если он настанет.

Философ пристально посмотрел на собеседника.

— Почему вы это делаете? Почему бежите? Не проще ли отдать тот предмет костоправам?

— Это ещё одна долгая история, — ответил Амбротов. — А вы сами? У вас ведь тоже непростые отношения с костоправами. С чего всё началось?

За все эти годы Амбротов был первым человеком кто спрашивал о чем-то подобном. Обычно люди обходили стороной грязного и небритого нищего, живущего в бочке, будто бродячий пёс. Словно боялись, что безумие может быть таким же заразным, как вши.

Что он мог сказать? Что его семью убили костоправы?

Не сами, конечно. Они совершили это чужими руками.

Получается, виновных нет? Раз одни всего лишь приказали, а другие — просто исполнили? Сделали свою работу.

На ком лежит бо́льшая вина? На руке, сжимающей меч? Или на разуме, который этот меч направляет?

Лишь с прошествием времени он понял, что это не так уж важно.

— В мире вообще немного по-настоящему важных вещей, — произнёс Дарваз вслух.

— Что? — не понял удивлённый Амбротов.

К счастью, философу не пришлось объяснять. В этот момент кусок ткани, сложивший занавеской на входе в палатку, отошёл в сторону и наружу вышел мальчик-ангел с ведром. Даже не взглянув на гостей, он торопливо прошёл мимо.

Спустя мгновение наружу вышел врачеватель. Амбротов и Дарваз мгновенно вскочили со своих мест.

Малкион поочерёдно окинул взглядом спутников, как будто видел их впервые, затем извлёк откуда-то из складок одеяния тряпицу и вытер руки. Тряпицу он заткнул за пояс. По следам на ней и на одежде вокруг было видно, что этот клочок материи применялся не раз. Возможно — слишком часто. Амбротов привыкший к стерильности в лаборатории, брезгливо поморщился.

— Идёмте, — бросил Малкион и вновь скрылся в шатре.

Спутникам ничего не оставалось, кроме как последовать за ним.

Внутри обнаружилось совсем не то, что они ждали. Шатёр врачевателя и близко не был похож на палатку доктора, даже если бы её разложили наспех, в походных условиях (Дарваз повидал и такое).

Нет, все здесь скорее напоминало склад. Даже врачебный стол, предназначенный для операций — и тот казался скорее верстаком из какой-нибудь механической мастерской. Внутри царил медный запах… Крови? Железа? Чего-то ещё?

Было слышно, как Амбротов недовольно щёлкнул языком. Он явно осуждал беспорядок внутри. Какую пользу может принести доктор, если вокруг все настолько грязно?

Вокруг спутники видели лишь бесполезный металлолом: шестерни, звенья цепей, ржавые коленвалы и шарики подшипников, некоторые — чудовищного, невероятного размера, извлечённые из тел ангелов. Амбросов указал на свисающие с потолка цепи и молча покачал головой. Цепи были расположены аккурат над врачебным столом, так что логично было предположить, что кого-то пристёгивали к ним, чтобы… Чтобы — что? В мозгу Дарваза зрела одна догадка за другой. И что это за металлические предметы на стеллажах повсюду? Некоторые он угадал, некоторые казались ему знакомыми, а другие и вовсе не были ни на что похожи.

Сосуд с плавающей в нем Головой стоял на столе посреди множества мелких деталей. Никаких внешних признаков того, что с Головой что-то было не так, по-прежнему не наблюдалось. По внешности последней было сложно что-то сказать наверняка.

Это, к слову, стало предметом недавней размолвки Амбротова с Дарвазом.

Дарваз сунулся в мешок, где находилась Голова, а после сказал что-то вроде «кажется Голова умерла». Однако никаких признаков смерти или умирания не наблюдалось. Амбротов принял это за нелепую шутку.

Конечно, Голова уже давно была мертва… И оживлена трудом костоправов. Так что полностью мёртвой её нельзя было назвать. Однако что-то на этот раз указывало, что Затычка был прав: голова действительно выглядела так, будто её покинула та единственная искра жизни, которую вложили в неё чьи-то руки.

И вот, они были здесь. В грязной, захламлённой палатке, среди немыслимого мусора.

Малкион указал на Голову в банке. Спутники все ещё не понимали, что врачеватель хочет сказать. Оба вглядывались сквозь мутное стекло, стараясь определить: жива ли вообще сварливая черепушка.

Выяснить это можно было лишь одним способом: дождаться пока Голова заговорит. А она продолжала молчать.

Неужели это и в самом деле конец? Их преследовали вооружённые до зубов капторы, рой биомеханических насекомых и черви-переростки из канализации, однако погибнуть узнику стеклянной посудины было суждено совсем от другого. Кстати, от чего на самом деле погибла Голова?

Вопрос ещё не успел как следует оформиться в сознании Дарваза, а ему вдогонку созрел новый: что скрывает врачеватель?

Тем временем Малкион замер у столика с Головой и повернулся лицом к путникам. Точь-в-точь актёр, разыгрывающий представление перед публикой.

Но если сам врачеватель — всего лишь лицедей, а они с Амбротовым — невольные наблюдатели, то все вокруг — что? — декорации?

И Дарваз ещё раз огляделся, в любой момент ожидая, что из-за шкафов с хламом и темных ниш выступят люди с оружием.

— Что с Головой?! — почти кричал Амбротов.

В ответ Малкион лишь выгнул бровь. Вышло почти достоверно — учитывая, что у ангелов нет волос, и соответственно, бровей тоже.

— Ну же! Отвечайте!

И учёный метнулся к ангелу. Неизвестно, что он хотел сделать — вцепиться ему в глотку или, может быть, схватить за грудки, однако в этот момент ангел, нисколько не озабоченный таким проявлением эмоций, шагнул учёному навстречу.

Одновременно он вытянул руку вперёд, будто бы для приветствия. Пальцы были сжаты в кулак, костяшками книзу.

И в то мгновение, когда Амбротов уже подскочил, преодолев разделывающие их несколько метров, Малкион раскрыл ладонь.

Поначалу Дарваз не понял, на что смотрит. Это была какая-то черная штуковина, размером с ноготь большого пальца и тонкая как стекло…

Спутники одновременно ахнули.

Первым заговорил Малкион.

— Я знаю, что это такое. Мы хоть и живём в резервации, но ещё не одичали настолько, чтобы не уметь распознать модуль памяти. И, кстати, я уже видел такие, правда, давно и всего однажды. Вопрос не в этом, что это или зачем оно вам понадобилось, а совсем в другом.

В это время в шатёр вернулся мальчик-ангел с пустым ведром. Он так и замер у входа, испугавшись грозного тона своего деда.

— Может хотя бы сейчас, — сказал врачеватель все тем же суровым тоном, — Вы скажете мне, в чём смысл всего этого фарса?

С детства Исихос знал: подглядывать не только некрасиво, но

Две недели назад. Лаборатория Амбротова.

Для Люциуса Стробеля пребывание в хижине Нуклета закончилось примерно тогда же, когда Амбротов и Дарваз расстались с идеей отыскать убежище в квартире учёного. К тому времени между событиями в поместье и моментом, когда Стробель решил-таки идти к Иезекиилю и попытаться вернуть модуль, прошло около недели.

Люциус Стробель знал, что после того, как ангел отнял у него модуль, он отнёс его Иезекиилю. Однако, чего он знать не мог, так это того, что у Иезекииля к тому времени модуля давно не было — он продал его человеку по имени Энлиль Бах, а тот, в свою очередь — Амбротову. И, тем не менее, невзирая на протесты Нуклета, который всю неделю буквально выхаживал Стробеля, ликвидатор направился прямиком к палатке лоскутника во Влажных петлях.

Явившись в хорошо знакомое место среди каменных колонн, он не нашёл ни самого Иезекииля, ни его подручного, ни даже палатки. Ничего.

Торговец, его подручный и всё их имущество буквально исчезли.

Стробель готовился к встрече с Иезекиилем и его подручным. Каким-то чудом его саквояж с инструментами уцелел — и за это следовало благодарить всё того же Нуклета. Старик не только доставил Стробеля в укрытие, но и рискнул вернуться за имуществом ликвидатора. Без этого багажа Стробель наверняка чувствовал бы себя куда уязвимее. Возможно, оправившись от ран, он бы и вовсе решил не искать Иезекииля, а отправиться восвояси… Но инструменты были при нём — и это придавало ему уверенности.

Остановившись у тёмного пятна на том месте, где ещё недавно стояла палатка торговца, он ощутил внезапную пустоту. Именно тогда тоска, которую он всегда носил в глубине души, наконец взяла над ним верх. Из Влажных петель вышел уже не ликвидатор Люциус Стробель — а кто-то совсем иной.

Он ещё долго блуждал по петлям в окрестностях бывшей палатки, но нигде не встретил никого, даже отдалённо похожего на Иезекииля. После нескольких часов блужданий он оказался неподалёку от странной конструкции. Это был гигантский биомех, врастающий в стену: в состоянии покоя он напоминал спутанные косы из чувствительных волокон, свободно свисающих вниз. Под ними темнел резервуар, наполненный вязкой жидкостью, в которой плавали крошечные светящиеся частицы — точь-в-точь пылинки, что танцуют в солнечном луче. Время от времени они складывались в символы и даже целые изображения, на удивление точные и детализированные.

Это была своего рода локальная справочная система — задай вопрос, и получишь ответ. Вот только стоило ли обращаться к ней по поводу Иезекииля? Вряд ли розыск пропавших торговцев входил в компетенцию местной нейросети.

Стробель замер на минуту, разглядывая грубоватые формы резервуара, строгое переплетение нейроволоконных косиц и причудливые узоры, которые прямо сейчас плела незагруженная сеть на поверхности искусственного водоёма. Светящиеся точки складывались не только в символы, призванные отражать состояние биоинтеллекта и текущую задачу, но и в изображения — поразительно детализированные, словно их нарисовал с натуры необычайно одарённый художник. Настолько одарённый, что ему удавалось передать не только нюансы внешности, но и настроение.

Вот внизу — улыбающийся Стробель… Но улыбка медленно сползает с лица. Вместе с самим лицом.

Ликвидатор отскочил от резервуара. Первым порывом было вырвать нервные окончания, избавить мир от ещё одного свидетельства могущества костоправов…

Он со злостью пнул резервуар. Яркие огни мгновенно растаяли в глубине, оставив после себя лишь туманную дымку. Стробель вспомнил, как летом порой подходил к бочке с дождевой водой и точно так же бил по ней ногой, пугая плавающих у поверхности головастиков. Вернее, «головастиками» он звал их сам — на самом деле это были личинки насекомых.

Какой-то лоскутник в пёстрой бандане, стоявший неподалёку, неодобрительно поцокал языком. Спустя ещё пару шагов к Стробелю подбежал мальчишка-зазывала и бесцеремонно уцепился за рукав. Люциус стряхнул его, словно назойливую мошкару. Мальчишка покатился по дороге, будто его швырнули на бойцовском ринге. После этого желающих преградить ему путь поубавилось.

Проклятые Влажные петли! Стробель вспомнил Мартина Хейза и мысленно выругался. И как ему сразу не пришло в голову навестить бывшего коллегу, едва выяснилось, что шрамированного лоскутника нет дома?

Теперь, когда появилась конкретная цель, Стробель шагал увереннее. На самом деле он замечал за собой такое не впервые. Может, именно поэтому он с подобным рвением и выполнял работу ликвидатора? Ведь она давала не просто направление, а сам смысл существования. Как иронично: убийство других помогало оставаться в живых ему самому. Пожалуй, это была первая здравая мысль за весь день.

Он продолжал вышагивать между торговых рядов, незаметно для себя переместившись от Влажных Петель к Рынку Шёпотов. Именно здесь располагалась лавка Маркуса Хейза.

Люциус и сам не ведал, чем ему может помочь Маркус. Однако других вариантов, похоже, не оставалось.

Рынок Шёпотов целиком оправдывал своё название. Странно, подумал Стробель, — раньше он и не замечал, что многие прилавки здесь походят на операционные столы. Над некоторыми висели колбы с питательным раствором или ячеистые, похожие на пчелиные соты, бестеневые лампы. Палатки торговцев отличались цветом и размерами, но было у них кое-что общее: то, как сами лоскутники избегали любопытных взглядов. Они предпочитали оставаться в тени или вовсе прятались внутри своих шатров.

Как и Маркус Хейз. Стробель был уверен, что застанет бывшего коллегу именно там — в полумраке, подальше от чужих глаз.

Кто, как не Хейз, дал ему адрес Иезекииля? Буквально направил в то место, где Люциуса избили и ограбили!

Со стороны Стробеля изначально было глупо обращаться за помощью к бывшему ликвидатору. Хейз давно переметнулся к лоскутникам. Теперь с каким-нибудь уличным отребьем вроде Иезекииля его роднило гораздо больше, чем с бывшим сослуживцем.

Не в этом ли крылась истинная причина? Возможно, Маркус намеренно заманил его в ловушку, зная, что у Люциуса отнимут бесценную вещь, а самого едва не убьют? Стробеля ведь никто не стал бы искать. И если бы не старик Нуклет, он так и сгнил бы в придорожной грязи.

И всё потому, что бывший коллега питал к нему скрытую неприязнь…

Стробель шёл между рыночными рядами, а в его голове одно за другим всплывали воспоминания. Вот Хейз и другие ликвидаторы болтают в перерыве, но мгновенно замолкают и выпрямляют спины, едва Стробель появляется на пороге. Или вот: Хейз брезгливо отворачивается, когда Люциус подсаживается к нему во время обеда, пытаясь завести разговор.

«Картавый Люциус»…

Разве не так называл его Хейз?

Да, так его звали и другие, но по большей части за глаза. А если и говорили в лицо, то лишь с явным намерением оскорбить, понимая, как больно это бьёт по самолюбию. И лишь Хейз из года в год повторял это прозвище — так буднично, словно это и было его настоящим именем.

Хуже всего, что он не видел в этом ничего оскорбительного. Люциус Стробель действительно оставался для него всего лишь «картавым Люциусом», ни больше ни меньше. И именно это равнодушное высокомерие уязвляло сильнее всего. Хейз не оставлял ему ни единого шанса. Даже сегодня, спустя столько лет, он не удержался и снова бросил ему в лицо это ненавистное клеймо. Впрочем, скорее всего, он и не думал сдерживаться.

Впереди показался силуэт принадлежащей Хейзу палатки. Стробель ускорил шаг, до боли сжимая кулаки.

Он не удивился бы, окажись палатка пустой. Невзирая на то, что бывший коллега всю жизнь демонстрировал превосходство над окружающими, в глубине души он оставался трусом.

Убедив себя в том, что Хейз уже сбежал, Стробель решительно отодвинул полог и шагнул в полумрак.

Но он ошибся. Маркус был внутри. Более того — казалось, он ждал его.

А впрочем, возможно, это только казалось.

Амбротов окончательно перестал что-либо понимать. Да, у него и раньше случались провалы в памяти, но он списывал их на банальную усталость и стресс. Порой он внезапно обнаруживал себя в самых неожиданных местах, совершенно не помня, как там очутился: то на кухне среди опустевших шкафов и горы грязной посуды, то перед зеркалом в ванной, то на полпути из собственной квартиры к лестничной клетке. Но даже это до поры до времени не пугало. В конце концов, с кем не бывает?

Дарваз с ним согласился. Происходящее неудивительно вдвойне, заметил он. Ведь совсем недавно Амбротов потерял сестру. И пока застигнутый врасплох учёный пытался осмыслить услышанное, бородатый бродяга продолжал безжалостно давить фактами.

Когда они были в доме Амбротова, Рависсы там не было, верно?

Позже, когда Голова спрашивала о ней, учёный лишь злился и отмахивался. Ни разу за всё время их путешествия Амбротов не вспомнил о сестре, хотя та была тяжело больна. Настолько, что требовала ежеминутного, постоянного ухода. Но ведь Амбротов целыми днями пропадал в лаборатории — с кем же тогда оставалась несчастная?

Вывод напрашивался жуткий: Рависсы давно не было в живых. Сестра умерла, а Амбротов просто «вычеркнул» это из памяти, как забывал и всё остальное.

Как забыл, например, что сам спроектировал и оживил Голову, сделав её своим «коллегой». Хотя на самом деле внутри говорящей банки было заключено старое сознание…

Стоило Дарвазу произнести это, как из динамика на банке внезапно вырвался хриплый смех. Тот же скрипучий голос проскрежетал:

— Да уж, в точку — «старое».

Из своего укрытия Исихос видел, как учёный выслушал эту тираду: бледный, с плотно сжатыми губами и отсутствующим взглядом. Он даже не пытался спорить. Впрочем, у самого мальчика не осталось времени на размышления — в этот момент ему в затылок уткнулось холодное дуло биоавтомата.

До того дня Исихосу лишь единожды довелось видеть оружие — когда в резервацию забрёл патруль ахеронской милиции. Стражи разыскивали какого-то человека и потеряли дорогу. Чужаки брезгливо вглядывались в сумерки и проклинали всё вокруг, увязая в зловонной жиже, среди которой, подобно бледным поганкам на куче навоза, лепились палатки ангелов. Милиционеры были вооружены биоавтоматами, и Исихос отчётливо помнил, какое гнетущее впечатление на него произвели эти стволы. Сквозь их корпуса из белёсого, полупрозрачного хряща виднелась мутная субстанция, в которой плавала похожая на взболтанные хлопья взвесь.

Мальчик заворожённо смотрел на полупрозрачное дуло автомата, нацеленное ему прямо в грудь. Он уже понял, что перед ними капторы. Солдат, минуту назад приставивший оружие к его голове снаружи, был лишь одним из дюжины закованных в броню бойцов, в мгновение ока окруживших палатку. Несколько из них хмуро шагнули внутрь.

Вместе с солдатами вошёл человек, чей облик никак не вязался с воинственным видом захватчиков. На нём был простой чёрный костюм, какой обычно носят клерки, и туфли с узкими носами. Исихос подумал, что трудно найти более неподходящую обувь для визита в ангельскую резервацию, и, не удержавшись, коротко хохотнул.

Впрочем, остальным было не до смеха. Все, включая Малкиона, послушно подняли руки.

— Надо же, как интересно, — произнёс человек в костюме.

Исихос уловил в его речи едва заметный акцент. Мальчик плохо разбирался в говоре ахеронцев, но эта манера — надменная, снисходительная и брезгливая — была ему слишком хорошо знакома. Так разговаривали чиновники из ведомства, курирующего резервацию, человеческие врачи и даже продавцы в лавках. Словно от каждого их слова зависела чья-то жизнь.

Пока Исихос размышлял, «костюм» сделал несколько шагов к Малкиону, застывшему на месте, и небрежным движением отодвинул его в сторону:

— Позволите?

Он подошёл к пустому сосуду и взял его в руки.

— Надо же, пустая медицинская банка, — визитёр постучал костяшками пальцев по стеклу. — Тук-тук! Есть кто дома?

Никто не отреагировал. Капторы застыли как изваяния. Они вообще походили на роботов — такие же безжизненные механизмы, как и многочисленные железки на полках у Малкиона. Оружие казалось естественным продолжением их тел, растущим прямо из локтевых суставов.

— Ну ладно, — сказал «костюм», оборачиваясь с притворно-радостной миной. — Это мы забираем. Есть возражения?

Только сейчас Исихос разглядел его узкие, раскосые глаза. Азиат, возможно. Само понятие «расы», впрочем, было ангелам чуждо.

Отвечать никто не стал.

— Так я и думал.

Чиновник посмотрел в упор на Дарваза:

— А тебе советую держаться подальше. В следующий раз так может не повезти.

— Следующего раза не будет.

— Точно, — кивнул «костюм». — Не будет.

Их взгляды скрестились.

— Кто в банке? — спросил Дарваз.

Азиат притворно покачал головой:

— Не понимаю.

— Чьё сознание? Чья личность?

— А вы сами его не расспросили?

Дарваз мотнул головой.

— Что ж, тем лучше для вас.

Азиат откинул тряпицу, покрывавшую то, что осталось от головы. Поморщился. Затем хмыкнул.

— Понятно, — протянул он.

В ту же секунду к старшине капторов метнулся Амбротов. Пространство в шатре мгновенно раскалилось до предела. Капторы вскинули автоматы, а азиат выпростал из рукава руку, из пальца которой выскочило что-то напоминающее тонкий гибкий шнур. Этот «хлыст» со свистом рассек воздух над самой головой Амбротова, который чисто интуитивно успел пригнуться. К счастью для учёного, все были слишком напуганы, чтобы заметить, как сверкающая нить срезала прядь волос с его макушки.

Амбротов и не думал нападать. Он просто вцепился в рукав чиновника, как утопающий хватается за любую соломинку.

Исихосу показалось, что капторы вот-вот откроют огонь. В порыве отчаяния этот несчастный тащил за собой на дно не только обломок кораблекрушения, но и всех собратьев по несчастью.

— Моя сестра! Рависса!

Вместо ответа раздражённый азиат брезгливо стряхнул его руку:

— Мне об этом ничего не известно!

Другой рукой он крепко прижимал банку к груди, явно намереваясь уйти. Препятствовать ему никто не собирался. Аналект в сосуде, как ни странно, тоже безмолвствовал.

— Вы ведь знаете, чей там… разум, — неожиданно глухо произнёс Дарваз.

На мгновение Исихосу показалось, что бородатый бродяга повторяет один и тот же вопрос, как заевший механизм. Но секунду спустя до мальчика дошло: это был вовсе не вопрос. Это было утверждение.

Азиат пожал плечами.

— Вряд ли он сам знает, кто он такой.

Затем он впервые обратился к Малкиону. Мужчина не смотрел на старика, но Исихос по одному только тону понял, кому адресованы слова чужака.

— Считай, что тебе повезло, старик. У Курсора нет желания наводить порядок еще и в резервации. Я не стану спрашивать, почему эти двое пришли именно к тебе, как и то, чем ты здесь занимаешься. Просто помни: сегодня тебе улыбнулась удача. Всё понятно?

Малкион медленно кивнул.

— Хорошо, — пришелец прижал банку к груди и скомандовал капторам: — Выдвигаемся!

И он вышел наружу.

Бронированные воины последовали за ним. Еще секунду назад они стояли рядом — один даже целился в Исихоса из автомата, — а теперь в мгновение ока испарились, будто их и не было. Внутри остались хозяин жилища, двое пришельцев и Исихос. Мальчик замер в нерешительности, не понимая, что делать дальше. Стоит ли ему уйти, как обычно, или можно остаться? Ведь, строго говоря, дед в эту секунду не проводил никаких операций.

Все молчали, никто не отваживался нарушить тишину. Но звук пришел снаружи: в отдалении мягко заурчал самоход, захлюпали по грязи биоконечности — им явно приходилось нелегко под тяжестью отряда капторов в полном боевом облачении.

Первым пошевелился Дарваз. Он кашлянул — казалось, исключительно ради того, чтобы разбить это неловкое молчание. Подойдя к столу, на котором покоилась замотанная в тряпку голова, он бережно взял сверток в руки.

— Пожалуй, мне стоит этим заняться, — глухо произнес он и, повернувшись к Малкиону, добавил: — У вас здесь есть что-то вроде кладбища?

Прежде чем старик успел открыть рот, Исихос шагнул вперед:

— Есть! Я покажу!

Малкион удивленно вскинул брови, но спорить не стал.

Мальчик и бородач вышли под открытое небо. И только когда они отошли на добрых пятнадцать шагов, из палатки до них неожиданно донесся плач Амбротова.

Стробель отодвинул полог палатки и буквально вывалился наружу. Свет больно резанул по глазам, но он не стал прикрываться ладонью: после полумрака бледное свечение искусственных органов под потолком казалось мягким солнцем ранней весны.

Некоторое время он стоял, щурясь и разглядывая световые мешки, подвешенные на высоте, вдесятеро превышающей человеческий рост. Интересно, если бы он мог дотянуться до них, что бы он почувствовал? Болезненное жжение, будто прикладываешь ладонь к раскалённой сковороде? Или мягкое тепло, какое ощущаешь, касаясь человеческой кожи?

Самоходы и другие биомехи часто бывали обтянуты её подобием, но Люциус никогда не прикасался к ним голой рукой — всегда в перчатках. Может, стоило снять одну прямо сейчас и протянуть к источнику света?

С противоположной стороны улицы старик Нуклет с недоумением наблюдал за странными манипуляциями ликвидатора. Вот тот приложил пальцы к глазам, а затем вытянул руку к светящимся резервуарам, будто измерял расстояние от кончика собственного носа до потолка. Это выглядело настолько дико, что в первые секунды Нуклет растерялся: то ли окликнуть Стробеля, то ли просто подойти. Его недавний подопечный сейчас казался ещё более беззащитным, чем в день, когда старик нашёл его без сознания на Кровавом болоте и отнёс в свою хижину.

Нуклет не знал, что именно продавалось в лавке Хейза. Вероятно, какая-то одежда, раз уж Стробель сменил привычные чёрные перчатки на красные. Это озадачивало: старик хоть и жил на отшибе, но, хоть убей, не помнил, чтобы на Рынке Шёпотов торговали платьем. И тем не менее ликвидатор теперь щеголял в обновке алого цвета…

Постойте-ка…

Стробель опустил руку. Всё равно это было бесполезно. Что-то тёплое и вязкое покрывало его ладони до самых запястий, но он не обращал внимания: мало ли что это могло быть.

Какой-то бродяга через дорогу смотрел на него во все глаза. Стробель вяло подумал, что лицо незнакомца ему смутно знакомо, но мысль тут же растворилась. Всё, что он видел, слышал и осязал, просеивалось сквозь сознание, как песок через крупное сито, не задерживаясь и не оставляя следа. Какая разница, как выглядит и чем пахнет этот мир, когда над головой струится такой прекрасный свет?

— Эй! — донеслось до него. — Господин ликвидатор!

Стробель не отозвался. Словно лунатик, он развернулся и побрёл прочь от палатки Хейза. Прохожие неохотно уступали ему дорогу.

— Господин! — закричал Нуклет догоняющим эхом, но Стробель уже затерялся в толпе.

Старик ещё немного потоптался на месте, собираясь с духом, пока его не окликнул прохожий с бугристым лицом. Кожа незнакомца была исполосована шрамами — явные следы неудачных хирургических вмешательств. Вид этого изувеченного лица напугал Нуклета. Он не просто поспешил убраться с дороги, как требовал шрамированный, но и юркнул в палатку, которую только что покинул Стробель.

Внутри никого не было. Ни посетителей, ни самого хозяина. На прилавке одиноко стоял саквояж — тот самый, за которым Нуклету пришлось возвращаться на болота. Было непохоже, что Стробель забыл вещь случайно; скорее, бросил намеренно.

Нуклет подошёл ближе, оглядывая стол, на котором лежали части разобранного биомеха: лоскуты сырой кожи и пропитанные тёмной жижей тряпки. Старик заглянул за прилавок, и то, что открылось его глазам, заставило его покачнуться.

Потеряв равновесие, он рухнул навзничь, словно пьяный, и бешено засучил пятками по полу, пытаясь отползти как можно дальше. Но подошвы лишь беспомощно скользили по чему-то вязкому, маслянистому и невыносимо дурно пахнущему.

Парадокс, но лишь после смерти Энлиль Бах почувствовал себя по-настоящему живым.

Падение в бассейн разделило всё на «до» и «после». Это событие оборвало его прежнюю жизнь, но земное существование не прекратилось. Внешне и даже внутренне он оставался собой. Ирония заключалась в том, что теперь он стал не только собой.

К счастью, голоса, звучавшие в черепной коробке на разные лады в первые минуты, постепенно сошли на нет — будто там, внутри, осознали тщетность попыток вернуться в реальный мир. Что ни говори, а их обладатели давно сгнили. От них остались лишь обрывки воспоминаний и крупицы личностей, похожие на осколки разбитого зеркала. Множества зеркал. Точно таких же, какими был усыпан пол чаши (выбравшись из бассейна, Энлиль несколько десятков метров прополз по этому крошеву).

Теперь голоса поутихли, но это не значило, что Бах перестал их слышать.

Громче и отчётливее всех звучал голос его возлюбленной. Энлиль не знал, сколько именно от настоящей Давлины оставалось в том пластилиновом монстре. Возможно, костоправы использовали её волосы и ногти для биологического слепка. Возможно, пошли по старинке и извлекли память прямо из крови.

Рухнув в бассейн вслед за ним, гомункул необъяснимым образом растворился: на его искусственную плоть эссенция чужой памяти подействовала разрушительней всего, выжегши без остатка.

Теперь Давлина взывала к нему из глубин разума, превратившись в ангела мщения. И сам Бах стал им.

Это перерождение подчёркивало кроваво-красное сияние, которое Энлиль теперь источал. Во все стороны от него расходились лучи, чьё яростное излучение сжигало всё на своём пути. Любой, кто имел несчастье оказаться в зоне этого свечения, в мгновение ока лишался глаз, затем кожи, а после — и самой жизни.

Всего Энлиль успел уничтожить пятерых, включая троих капторов в тяжёлой броне, прежде чем судьба преподнесла ему второй — и, пожалуй, самый значительный подарок на сегодня.

Довольный тем, как прошёл его день, старшина капторов — или «костюм», «азиат», как про себя окрестил его ангельский мальчик, — свернул в соседний коридор Курсора. Бесполезную теперь банку с аналектом он оставил техникам — пусть разбираются. Самому же старшине не терпелось навестить Энлиля Баха и гомункула.

При этой мысли он улыбнулся. Предыдущий узник, с которым ему довелось иметь дело, не продержался против собственного двойника и нескольких минут. Вышел, так сказать, сам против себя. А ведь этот Бах на вид казался куда более хилым.

Как жаль, что пришлось тащиться в эту занюханную резервацию. Ангелы его не интересовали, как и парочка воришек, укравших аналект. А вот сам модуль… Это было что-то новое. Необычное. Старшина даже пожалел, что пришлось вот так просто отдать его костоправам. Возможно, позже стоит заглянуть к техникам и расспросить о находке подробнее…

Однако ни этого визита, ни какого-либо «позже» в его жизни уже не случилось.

Он повернул за очередной угол и столкнулся с Энлилем Бахом.

Первое, что бросилось глаза, а вернее — в ноздри, — запах горелого мяса.

Секунду-другую старшина не мог понять, откуда в строгих коридорах Курсора взялась эта вонь, свойственная разве что дешёвой забегаловке с подгоревшей стряпнёй. А затем он увидел его.

По воздуху к нему плыл сгусток сверкающей энергии, очертаниями напоминающий человека с раскинутыми в стороны руками. От него исходил нестерпимый жар, от которого стены Курсора покрывались трещинами и чернели, а сам воздух вокруг дрожал и сквозь этот треск были слышны голоса. Десятки голосов, вещающих на разные лады. Одни шептали, другие убеждали, третьи рыдали, четвертые кричали. И так до бесконечности. Словно в одно мгновение весь Курсор рухнул на дно ада, где страдали души грешников.

Позади плывущей фигуры можно было увидеть груды тряпья.

Нет, не тряпья, подумал старшина — в этих комках дымящейся ткани угадывались очертания брони.

Одновременно с мгновенно подступившим к горлу приступом тошноты он осознал, что запах подгоревшей пищи — это вонь обугленной плоти.

Фигура плыла прямо к нему. В этот момент в его голове возникло абсурдное сравнение: в детстве они ставили представления кукольного театра, где из декораций были только коробки от обуви и старые тряпки. Единственным «спецэффектом» было движение картонных облаков, которые мальчик помладше тянул на леске. Удивительным образом это приспособление добавляло фальшивости всему происходящему. Точно так же неестественно выглядело сейчас движение сияющей фигуры: по ровной плоскости, как будто она была марионеткой, которую тянули за невидимые нити.

Стены продолжали трещать и чернеть, голоса теперь не шептали или вопрошали, а кричали во всю силу. Казалось, он перенёсся из стен делового, сдержанного, скучного Курсора в сердце преисподней.

Неожиданно он встретился взглядом со своим противником. Из его глаз вырывались фиолетовые и зелёные всполохи, рот и ноздри дышали огнём, а под кожей как будто вздымались и опадали горячие угли.

Он постарался вытащить свой хлыст, и это ему даже немного удалось. Кончик оружия показался на несколько сантиметров, прежде чем его самого опутали светящиеся нити, которые фигура выбросила во все стороны. Эти нити сразу же стали прожигать на старшине одежду: костюм, рубашку, брюки — всё плавилось и дымилось в тех местах, где ткань соприкасалась с хлыстами света.

Спустя мгновение эти бичи добрались до его кожи.

Боль была невыносимой. Путы сжимались, стягивая вокруг старшины тугой кокон. В одну минуту он был похож на спелёнатую мумию, а в следующую — уже напоминал корявое пепелище, едва удерживающее форму человеческого тела.

Для жертвы все окончилось мгновенно. То, что осталось от человеческого тела, осыпалось на пол бесформенной горкой пепла.

Светящаяся фигура ни на мгновение не прекратила своего движения; казалось, встреча с человеком прошла для неё незамеченной.

Хлысты света извивались в воздухе вокруг его тела, образуя подобие ореола. Голоса продолжали звучать, правда теперь они стали как будто бы менее гневными. Более спокойными, даже одобрительными, как будто человеческие жертвы сделали их более благосклонными.

Среди них выделялся один голос — голос Давлины.

Энлиль Бах — настоящий Бах, — мог бы узнать его из тысячи. Девушка заговорила, когда светящаяся фигура проплывала над останками старшины. Правда, что именно она сказала, никто не слышал.

Мальчик отвёл его к ручью. Поначалу Дарваз не понял, почему именно в это место, а затем разглядел какие-то тёмные очертания у самой воды. Что-то лежало на земле.

В сумерках было плохо видно, поэтому они подошли ближе. Дарваз видел какие-то лохмотья, в которых поблёскивали металлические предметы. Он всё ещё держал голову в руках, поэтому не мог нести лопату. Её взял мальчик. Неожиданно тот вонзил инструмент на берегу почти у самой кромки воды.

— Здесь? — Спросил Дарваз, — Ты уверен?

Мальчик кинул.

За все это время ангел не говорил ни слова, и бывший философ был уверен, что мальчик либо немой, либо слабоумный. Кому ещё могли поручить носить туда-сюда ведра с помоями?

И всё же, заглянув в лицо мальчика, Дарваз убедился в обратном: на него смотрели чрезвычайно умные и живые глаза.

— Ты немой? — спросил он.

Мальчик мотнул головой, потом, опомнившись, сказал:

— Нет. Э… нет, господин.

Дарваз наконец-то положил голову на землю и махнул рукой.

— Да брось. Какой я господин. Давай-ка лучше копать.

Они копали по очереди. Две ямы — одну для Головы, другую — для того, что осталось от Нирхи.

Ямы были хоть и глубокими, но копать пришлось долго, поскольку земля была влажной, тяжёлой и как будто спрессованной.

После того, как Исихос рассказал Дарвазу о том, что случилось с Нирхой, философ стал ещё более задумчивым.

— Почему просто не уйти отсюда, — спросил он, и тут же сам осознал нелепость своего предложения.

Разве он сам не видел в городе на каждом шагу надписи «бей крылатых». Нет, молодому ангелу безопаснее было оставаться в пределах резервации.

К тому же оставались ещё биомеханики. Кто как не костоправы, начинил ангела взрывчаткой…

Вторая яма была готова тогда, когда ночь уже полностью вступила в свои права. В почти полной темноте они положили замотанную в тряпку голову в землю.

— Кем он был? — Спросил мальчик, — Коллега вашего друга?

Дарваз пожал плечами.

— Я все слышал. Про что, что ваш спутник себе все придумал. Сам соорудил банку с якобы живой головой. А на самом деле это бы чей-то разум, заключённый в капсулу времени.

Нет, подумал Дарваз, я ошибся. Парень не слабоумный. На самом деле он гораздо умнее всех, кого он встречал в последнее время.

— Его сестра… она действительно умерла?

— Похоже на то, ответил Дарваз, — помоги-ка мне с этим.

Вместе они взяли остатки Нирхи и положили во вторую яму. Кажется, в руках у них побывала всего лишь груда тряпок, в которую был завернут десяток железок.

Опуская свёрток в яму, Дарваз задумчиво хмыкнул.

— Долго объяснять, — сказал мальчик, бросая первую лопату земли поверх того, что было когда-то ангельской женщиной, Нирхой.

Страшно подумать, но все, что от неё осталось — это не совсем она. Или даже совсем не она. Это её одежда и тот металл, который образовывался в опухолях на протяжении всей болезни.

Получается, они хоронили не саму Нирху, а то, что её убило?

— Нет уж, избавь меня от каких-либо объяснений, — сказал Дарваз.

Он взял лопату у мальчика и стал закапывать яму с головой…

— А почему вас называют Затычкой?

— Так хотели звать Заточкой, да вышла ошибка.

Мальчик только хмыкнул в ответ.

— Знаешь такое выражение: затычка от каждой бочки?

— Да, а что?

— Так вот, это про меня.

Они продолжили закапывать две импровизированные могилы, а в конце Исихос отметил оба образовавшихся холмика прутиками.

— И это всё? — спросил Дарваз, — Никакой религии?

Ангел покачал головой, хотя и знал, что в ночном мраке его собеседник не заметит движения. Впрочем, он был уверен в том, что Дарваз правильно распознает молчание.

— Что ж, пора возвращаться, — сказал философ.

И оба они побрели к палатке Малкиона.

Люциус Стробель стоял и смотрел на всполохи фиолетового сияния, которые расходились во все стороны от Курсора. Люди разбегались прочь как от стихийного бедствия: кажется, в цитадели костоправов что-то происходило. Кто-то спасался бегством на своих двоих, кто-то решил воспользоваться транспортом.

Один из самоходов внезапно прекратил скрести многочленными щетинками и остановился в метре от Стробеля.

Дверь распахнулась и наружу показалось раскрасневшееся лицо Конциглера Фриска.

— Стробель! Что вы себе думаете! Стоите здесь как ни в чем не бывало! Запрыгивайте скорее!

Если бы Люциуса это хоть сколько-нибудь интересовало, он подумал бы о том, как быстро Конциглинер Фриск преобразился из степенного, важного управленца в паникующего и испуганного обывателя. Однако он об этом не думал. Он просто стоял лицом к Курсору и смотрел, ощущая непривычную лёгкость в руке, в которой должен находиться саквояж.

— Стробель. Едем! Черт знает, что там происходит! — прокричал Фриск в очередной раз, а затем, когда ответа вновь не последовало, бросил. — Как знаете!

Его самоход отъехал, охаживая своими щетинками мостовую, и Стробель остался один.

Наверху над крышей Курсора по небу растекалось прозрачное фиолетовое сияние, постепенно переходящее в кроваво-красный оттенок заката. Стробель посмотрел на небо, проводил взглядом последний отъезжающий самоход…

И зашагал к Курсору.