— Север-один, два пуска ПВО справа снизу. Обе ракеты идут на вас. Группа — отход.

Низовцев выдаёт мне это в ухо тем же голосом, каким двенадцать лет назад читал погоду по маршруту. Я слышу, как он пытается скрыть волнение.

На тактическом экране от отметки комплекса отделяются две тонкие линии, данные приходят с земли прямо к нам.

Вот что увидел Низовцев раньше нас.

До рубежа сброса четыре минуты. Первой ракете до нас — меньше сорока секунд.

За следующим гребнем лежит сухая лощина. В конце её открыт вход в подземную базу, а перед входом стоят три серые пусковые машины и командный контейнер. Полгода мы ловили этот дивизион. Через пять минут последние машины уйдут под скалу, створки закроются, и искать их придётся заново; если они раньше не успеют отстреляться.

У группы один тяжёлый заряд. Он висит под нашим брюхом. Остальные три борта довели нас сюда и расчистили коридор.

Второго удара у них нет.

— Север-один понял. Группа — вправо. Домой. Повторно не заходим.

Я бросаю машину вправо и вниз.

Она отзывается сразу, всем весом, как отзывалась мне тридцать лет. Правое плечо в разворот я не завожу с восемьдесят девятого, поэтому кладу в управление не руку, а спину. Большой палец вдавливает кнопку ловушек. За хвостом раскрывается веер огней, земля встаёт наискось, ремни режут ключицы, кровь отливает от головы, и по краям зрения садится серое.

— Первая пошла за ложной! — кричит оператор сзади. — Вторая держится!

Первая ракета ломает дугу и уходит вниз, за огненным веером.

Вторая проходит сквозь него.

Она продолжает тянуться к левому крылу, будто между нами натянули проволоку.

Я перекладываю машину, подставляю ей пустое небо и добираю ногой. Управление тяжелеет. Шея упирается в ту самую точку на третьем позвонке, с которой я здороваюсь каждое утро.

Пятьдесят пять мне.

Работай, Иванов.

— Держится! — голос оператора срывается. — Слева сзади, держится!

Я даю вторую очередь ловушек. Огни рассыпаются за хвостом, но ракета даже не дёргается.

Значит, ложные цели она больше не берёт.

Я тяну машину ниже, к складке земли. Если успею спрятать нас за гребнем, головке наведения придётся выбирать заново.

Не успеваю.

Удар в левое крыло.

Он идёт по мне через кресло, спину, ремни. Машину сносит вбок. Я ловлю управление обеими руками и сажусь в него всем весом. В кабине встаёт незнакомый звук — не мотор, не воздух, а что-то большое и порванное, — и тянется, пока я считаю до трёх.

Машина отвечает.

Тяжело, с задержкой, огромным плечом, но отвечает. Пока она отвечает, я ещё командир, а не пассажир.

Слева тянет вниз. Высота идёт вниз вместе с крылом. На панели гаснет половина зелёных огней, предупреждение по гидравлике загорается красным, а линия курса расползается и исчезает.

Автоматики больше нет.

— Экипаж, голосом.

— Правый живой, — говорит Лёша Громов рядом.

— Штурман живой.

— Оператор живой. Пожар по левой плоскости, давление падает.

Трое ответили. Со мной четверо.

Я разворачиваю машину к лощине. Стоит ослабить левую руку, как крыло утаскивает нас в сторону. Значит, до самого конца придётся держать руками.

— Оператор, сброс.

Щёлкает клавиша.

Ничего.

Самолёт вздрагивает, но тяжесть под брюхом остаётся на месте.

— Основная цепь сброса мертва, — говорит оператор. Голос у него теперь ровный, рабочий. — Пробую резерв.

Ещё один щелчок.

Пауза.

— Резерв мёртв. Изделие на замках.

Вот теперь всё сложилось.

До лощины машина дотянет. Не долетит красиво, а дотянет — если сделать один плавный разворот и больше не менять курс, отдавая высоту понемногу, до последнего метра.

Сбросить заряд нельзя.

Передать задачу некому: у ведомых под крылом пусто.

Если мы сейчас уйдём вчетвером, машина ляжет, где придётся, а серые пусковые через пять минут скроются под скалой.

Если я положу машину на вход, заряд придёт вместе с ней. Но повреждённое крыло уводит нас с линии, и без рук на управлении мы пройдём мимо.

Двух вещей одновременно нет. Или мы уходим все, и работа остаётся недоделанной, или трое уходят сейчас, а один доводит её до конца.

Я поворачиваю голову вправо.

Громов уже смотрит на меня. Сорок три года, плечи в дверь не проходят, седина на висках. Он всё понял раньше команды и уже качает головой.

— Экипажу борт покинуть.

— Командир, — говорит он густо, с хрипотцой. Не испуганно — зло. — Паш, я рядом. Вдвоём удержим.

Он не уйдёт. А не уйдёт он — умрём вчетвером вместо одного.

У меня для него есть только голос.

Так я тридцать лет говорил жене, когда её увозили с давлением. И дочери перед экзаменом. И внучке, когда она ревела над разбитой коленкой. Не про то, что всё будет хорошо. Про то, что надо сделать в следующие десять секунд.

— Алексей. Тебе вывести людей. Борт покинуть.

Он набирает воздух, чтобы спорить.

— Алексей!

— Понял, — говорит он. — Понял, Паша.

В этом «понял» у меня отламывается кусок, который я подберу потом, если будет потом.

— Штурман, последняя поправка.

— Два градуса левее, — отвечает он тихо, точно, как ставит точку на карте. — После разворота держи портал под носом.

— Принял. На выход.

— Есть.

— Оператор, изделие на удар.

— На удар, — отвечает он. — Взведено.

— Выход.

Первый пиропатрон бьёт сзади и снизу. Самолёт вздрагивает, в наушниках обрывается одно дыхание.

Второй удар. Третий.

Воздух воет в раскрытых проёмах. Справа от меня пустое кресло. Сзади в эфире остаётся только треск.

Три кресла ушли.

Трое вышли. Один остался.

Я вывожу машину из разворота и кладу нос на вход в скалу.

Управление не хочет. Я дожимаю его плечом и добираю ногой, упираюсь спиной в чашку кресла. Машина разворачивается — огромная, тяжёлая, обиженная, — и повреждённое крыло ведёт её вниз сильнее, чем я прошу.

Стоит на миг ослабить руки, портал уползает вправо.

Катапультироваться и оставить машину на курсе не получится. Курса без меня у неё больше нет.

В эфир врезается голос ведомого:

— Север-три, три купола вижу! Экипаж вышел!

И сразу поверх него Низовцев:

— Иванов, выходи. Повторяю: выходи!

Я смотрю на высотомер.

Стрелка проходит отметку, ниже которой кресло уже не успеет отработать.

Вот теперь пути назад нет. Даже в теории.

Кабина делается тихой. В этой тишине ко мне приходит белый кафель. Вода из разбитой трубы, бегущая поверх него. И детский ботинок.

Ботинок я вижу до шнурка.

Не сейчас.

Ладно, работаем.

Точка входа. Угол. Скорость.

Тридцать лет я заходил на полосу, и в этом ремесле не меняется ничего, кроме того, что с полосы обычно уезжают.

Лощина раскрывается передо мной целиком. Три серые пусковые стоят у портала. Между ними снуют люди, мелкие отсюда, как мошки. Кто-то машет руками, кто-то бросается к машинам. Я не даю глазам за них зацепиться, потому что глазам сейчас нужна одна точка — тёмный провал между створками.

Держу.

Левое крыло тянет мимо. Я кладу в управление спину, ногу и обе руки. Портал перестаёт ползти и остаётся в середине стекла.

Земля поднимается ко мне без рывка, быстро. В ней уже видны камни, колеи, серое и рыжее, складки брезента на ближайшей машине.

Всё.

— Вот так, девочки, — говорю я. — Вот так.

Тьма.

И в тьме что-то не сходится.

Кресло делается уже. Оно поджимает мне локти с обеих сторон, будто его затянули, и над головой опускается низко. Ровный вой за спиной рассыпается и начинает молотить — часто, тупо, поршнями. Керосин уходит, и вместо него в нос бьёт бензином и горячим маслом. Ремни другие. Жёстче и лежат не там.

И руки на управлении не мои.

Узкие в запястье, молодые, с обкусанным ногтем на большом пальце. Они держат правильно. Они знали, где брать, раньше меня.

— Пашка, да мать твою, ты что, оглох?!

Голос орёт мне прямо в ухо, в наушник, с хрипом и с матом, молодой мужской голос, и он зовёт меня по имени, которое у меня внутри отзывается мгновенно, как своё.

Паша.

Я открываю глаза.

Круглые приборы в тесной коробке. Стрелки. Компас. Высотомер, и стрелка на нём валится вниз, как будто её кто-то тянет. Указатель скорости лезет вправо. Авиагоризонт стоит косо, и за стеклом, за грязным гнутым стеклом, горизонт заваливается набок и уходит вверх, а вниз идёт земля, поля и зелень — и всё это идёт мне навстречу быстро.

Мы почти пикируем.

Коробка тесная. Локти у меня почти достают до бортов, над головой низко, шлемофон давит на уши мокрой кожей, и пахнет здесь не кабиной, а сараем: нагретой краской, резиной, бензином и потом человека, который сидел тут до меня. Пот у меня свой, я его чувствую по спине.

У меня в руках управление. Руки чужие. Молодые руки, узкие в запястье, с обкусанным ногтем на большом пальце, и эти руки уже держат правильно, они знали, где брать, до того, как я успел посмотреть.

Ладно.

Ладно, разберёмся потом, сейчас машина идёт в землю.

Пальцы у меня смыкаются на ручке до боли в костяшках. Я тяну её на себя, упираюсь пятками в пол, спиной в чашку и тяну ещё, всем, что у этого тела есть.

Оно идёт туго, будто в него залили смолу. Я вкладываю в движение плечи, локти у меня расходятся сами, и я слышу, как у меня внутри трещит собственный хребет. Ремни врезаются в ключицы. Земля наваливается снизу, кладёт мне на грудь весь свой вес и вжимает меня в железо, желудок взлетает к горлу и остаётся там, кровь отливает от головы, и по краям зрения садится серое.

И посреди этого я ловлю чужую руку.

Она добирает. Мелко, коротко, на волосок, отпускает и снова добирает, и делает это точнее и позже, чем сделал бы я, потому что тут нечего решать, тут надо просто знать. Я не знаю. Рука знает.

Горизонт медленно, тяжело, с воем ползёт обратно вниз. Серое по краям расходится. Стрелка высотомера сначала врёт, потом упирается, потом начинает подниматься.

Летим.

Я выдыхаю и поворачиваю голову, чтобы посмотреть вправо.

Голова идёт легко. Она идёт легко до конца, без хруста в шее, без той короткой заминки на третьем позвонке, с которой я живу лет пятнадцать и с которой каждое утро здороваюсь у зеркала. Я поворачиваю её обратно и делаю это снова, медленно, как трогают чужую вещь.

Ничего не болит.

Ни поясница, которая держит меня в кресле только потому, что я ей плачу зарядкой. Ни правое плечо, куда я не могу завести руку с восемьдесят девятого года. Пусто. Тело сидит вокруг меня лёгкое, злое и молодое, и оно дышит быстро и глубоко, и ему всё нипочём.

Мне от этого страшнее, чем от земли в стекле.

Я перевожу глаза на приборы и читаю их, как приезжий читает чужие деньги. Стрелки на месте, шкалы чужие, цифры стоят не там, где их всю жизнь ставили для меня, и между цифрой и смыслом у меня появляется зазор в полсекунды. Полсекунды я себе позволю. Больше не дам.

Скорость есть. Высота есть. Машина идёт.

Разбираться будем на земле.

Слева, впереди и ниже, в самом краю зрения, лицо над картой. Молодое лицо, склонённое, и рука с карандашом.

— Литвинов, — говорю я.

Фамилия вышла из меня горлом, сама. Я её не выбирал и не вспоминал, она уже лежала во мне готовая, вместе с картой, карандашом и словом «штурман». Что он штурман. Что карта у него вместо местности. Что зовут его Аркашей и что ладонь он кладёт на бумагу и разглаживает ту, когда слушает. Я знаю про него это так, как знают собственный адрес, и я не понимаю, откуда я это знаю.

Что у него в голове сейчас, я не знаю тоже. Ни откуда он, ни есть ли у него кто дома. Мне выдали его имя и его работу, и на этом выдача закончилась.

Хватит и этого. Работаем.

— Литвинов, ориентир!

— По линейке, Пашка, левее, — говорит он негромко и глуховато, и карандаш у него замирает над бумагой. — Вот тут. Держи левее, дальше река.

Я держу левее.

— Слышу! — режет в наушнике другой голос, быстрый, речной, с мягким круглым «о». — Слышу, немец в хвосте!

Тимка.

Имя приходит вместе с голосом, готовое, и работа его приходит следом: этот держит эфир. Я беру и то, и другое и пользуюсь ими, как своими.

Я тянусь к виску, нащупываю ремешок шлемофона и вдавливаю наушник плотнее.

Потом левая рука уходит куда-то вниз и влево, к борту, и я её останавливаю на полпути. Я не знаю, куда она пошла. Я не знаю, что там стоит, как оно называется и что делает, рука знает, а я нет, и если я дам ей дойти, то через секунду в этой машине что-то изменится без моего решения.

Я возвращаю руку на место.

Так и будем: они ведут, я решаю. Другого договора у нас с этим телом не выйдет.

— Тимка, говори коротко. Говори живо, я тебя слышу.

— Слышу тебя, Пашка, эфир живой!

— Держи волну, командир! — приходит третий голос, южный, с растянутыми гласными, и в нём столько злости, что она идёт впереди слов. — Дай мне сектор!

Федя. Федя Костыль. Хромой. Про его ногу я знаю так же твёрдо, как про свою поясницу на четвёртом часу, и я эту ногу сейчас чувствую отдельным маленьким знанием, лежащим во мне без всякого повода.

Стрелку нужен сектор.

Какой именно, не знаю. Там, где во мне лежит его нога и его прозвище, про оружие пусто, ни цифры, ни картинки, ни одного движения в руках. Значит, пусть говорит сам, а я дам ему машину.

Руки сами тянут вправо и вниз. Я не мешаю им повернуть, но линию выбираю сам. Это странная работа. Как ехать в чужой машине, где педали стоят по-другому, а ноги уже помнят их сами. Два мотора дрожат сквозь корпус, и по этой дрожи я слушаю, сколько мне ещё дадут.

Процедуры я не знаю. У меня перед глазами компас, высотомер, скорость, горизонт и больше ничего, что я мог бы назвать. Как тут воюют, чему их учили и что у них считается правильным, мне тоже никто не подскажет.

Ладно. Значит, работаем на том, что видно, и на тех, кто отвечает.

Земля внизу. Значит, снизу к нам не полезут.

Работаем.

Я веду машину вниз, к реке, которую обещал Литвинов. Зелень поднимается ближе, отдельные макушки бегут под нами быстро и мелко, и от этой скорости у меня внутри что-то давнее и радостное шевелится, и я его давлю, потому что радоваться будем на земле.

Объяснять некому и некогда.

Внутри у меня сидит человек пятидесяти пяти лет, и он сейчас может сказать в эфир три слова про себя, и после этих трёх слов у экипажа не станет командира. Останется чужой мужик в теле их Пашки, и они будут слушать не приказ, а сумасшедшего.

Молчу. Веду.

Планшет у меня на колене. Жёсткая доска в ремешке, сверху прозрачное окно, под окном сложенная карта, и угол этого окна отошёл и цепляет мне ноготь. Планшет мелко ходит по колену от моторной дрожи. Я прижимаю его большим пальцем к ноге и веду.

Под прозрачным окном видно край карты, и по этому краю идут пометки. Цифры, стрелка, время. Почерк крупный, твёрдый, буквы валятся влево, и писал их не я. Писал их парень, у которого сейчас мои руки и обкусанный ноготь на большом пальце.

Я про него ничего не знаю. Я сижу внутри него, веду его машину и командую его людьми, а он мне про себя не сказал ни слова.

Сейчас не знаю, значит, сейчас и не нужно знать.

— Пашка, левее! — Литвинов разглаживает карту ладонью, когда слушает. — Река под нами.

— Есть левее.

Река входит в стекло снизу — широкая, тусклая, вся в мелкой ряби от ветра — и уходит под нас, и по ней бежит наша тень. Тень маленькая. Тень чужая. Я смотрю на неё полсекунды и возвращаюсь к горизонту.

Земля под нами идёт незнакомая до самой мелочи. Поля нарезаны узкими полосами, как их не режут в моём веке уже лет восемьдесят. Дорога вдоль реки пустая и белая от пыли, и по ней ползёт что-то маленькое, и это что-то запряжено. Ни столбов с проводами вдоль трассы, ни бетона, ни единой машины моего времени в целой видимой мне земле.

Год не спросишь у штурмана. Год спрашивают у бабы на дороге, а до бабы на дороге мне ещё надо долететь.

Я убираю глаза с земли и ставлю их обратно на горизонт.

— На хвосте держится! — кричит Тимка. — Пашка, он на хвосте держится!

— Слышу. Все живы? Голосом, по кругу.

— Живой!

— Живой, командир!

— Штурман живой, — говорит Литвинов так, будто отмечает точку на бумаге.

Трое. Со мной четверо. Считаю голоса и держу линию.

Немец идёт за нами. Я его не вижу, я его чувствую по тому, как орёт Федя, и по тому, что у меня между лопаток разливается холод.

— Командир, вправо, ныряй вправо! — рычит Федя. — Дай мне его!

Я давлю правую педаль и валю управление вправо.

Небо снимается с места. Ремни ослабевают, меня выносит из сиденья и держит одними лямками, планшет сползает с колена, карандаш где-то впереди щёлкает по железу. Потом всё возвращается обратно с двойным весом и вжимает меня в спинку. Машина проседает, корпус скрипит, что-то за спиной у меня звенит, срываясь. Горизонт уходит мне за левое плечо и пропадает. Зелень внизу становится стеной, и в этой стене на секунду, на одну секунду, в мой правый край выходит чужой самолёт.

Я его вижу целиком. Серо-зелёный, с жёлтым носом, близко, так близко, что видно рябь на его крыле.

Он не мечется. Держит линию и медленно забирает расстояние. Спокоен, гад.

Так заходят, когда уверены, что добьют. Почерк у машины ленивый и хозяйский, и мне этого почерка хватает, потому что читаю я железо, а не голову.

Там сидит такой же человек. Руки на управлении, ноги на педалях.

Сейчас моё решение отнимет у него жизнь.

Воздух у меня не выходит. Я впиваюсь ладонями в управление, чувствую под ними каждую дрожь корпуса и не даю машине выскочить из линии.

Держу, пока Феде не хватит времени.

И Федя работает.

Он бьёт где-то за моей спиной, коротко, потом длиннее, и каждый его заход приходит ко мне через железо. Корпус вздрагивает мелкой злой дрожью, отдача идёт по всему набору и достаёт до моих ладоней через управление. Между заходами он молчит, и в это молчание я слышу, как по полу катится и звенит что-то пустое. Кабину затягивает своей гарью, кислой и сухой, она садится мне на язык, и я дышу ею и держу.

— Держи, командир, держи! — орёт Федя между заходами, и голос у него садится на хрип. — Не ворочай!

Я не ворочаю.

Тело просит уйти. Оно просит этого спиной, шеей, лопатками — всей своей молодой шкурой, которая сегодня умирать не собиралась. Я кладу на эту просьбу обе руки и держу линию, и мне кажется, что я держу её час.

Литвинов молчит над картой. Тимка молчит в эфире. Вся кабина сейчас работает на одного человека за моей спиной, и этого человека я в глаза не видел.

Чужой самолёт валится вниз с дымом и пропадает в зелени. Дым идёт за ним следом и тоже пропадает.

Руки у меня остались на управлении. Пальцы белеют, и я разжимаю их усилием, потому что руки должны быть живыми.

Правую ладонь я вытираю о колено. Она мокрая, ладонь узкая, пальцы длинные, на большом обкусан ноготь. Этой рукой я сейчас убил человека.

Убил и пойду дальше, потому что за спиной трое ещё дышат.

— Все живы?

— Живой! — Тимка вылетает в эфир сразу, будто ждал с ответом наготове.

— Живой, командир, снял ты его, снял! — Федя смеётся, и в этом смехе слышно, как у него ходит грудь.

— Штурман, живой, — говорит Литвинов.

Он там внизу шарит рукой у своей ноги, находит карандаш, обтирает его о колено и накрывает карту ладонью, разглаживая её от середины к краю, будто скатерть перед обедом. Только потом ведёт линию дальше. Карандаш опять шуршит по бумаге, и от этого звука в кабине делается на человека спокойнее.

Планшет мой лежит у левого борта, под ногой. Я нащупываю его носком, подтягиваю к себе, ловлю ладонью за угол, кладу обратно на колено и коленом же прижимаю, пока правая рука держит управление. Доска ходит и вырывается, я поддавливаю сильнее и зажимаю её краем между бедром и бортом.

Тут всё надо держать руками. Ладно, руки у меня есть.

Трое. Со мной четверо. Считаю их снова, потому что теперь этот счёт у меня будет каждый раз.

Мотор дрожит иначе.

В дрожи появился провал. Короткий, на полтакта, и он приходит опять, и с каждым разом делается длиннее.

Я слушаю корпус всем телом и не даю себе развернуть внутри ни одного лишнего слова. Ладони держат ручку и ловят в ней каждый рывок, ступни лежат на педалях и ждут увода, спина не выпускает меня из кресла. Так я слушал свои машины тридцать лет и эту буду слушать так же, хоть я и не знаю, как её зовут.

Удар приходит в ладони.

Он приходит через управление, тупой и короткий, а следом машину тащит вправо, и я упираюсь ногой и рукой, чтобы держать её прямо. Тащит вправо — значит, справа перестали тянуть.

Правый мотор подбит.

— Командир, мотор зацепило! — орёт Федя.

— Вижу.

Что именно его зацепило, я не знаю и знать не буду до земли. Знаю одно: держать её теперь придётся ногой, и нога у меня молодая, и это единственная хорошая новость за сегодня.

Справа дрожь рвётся провалами, всё длиннее и глубже, и в кабину протягивает горелым маслом, тяжёлым и сладким, и этот запах садится поверх гари. Я добавляю ногу и держу её, пока машину не выравнивает, ищу то положение, в котором она идёт прямо. Оно неудобное. Оно всё время уползает, и я его всё время нахожу заново, и через минуту у меня начинает гореть бедро.

Гори. Через час будет хуже, и что тогда, я решу через час.

— Слышу, в хвосте опять! — кричит Тимка. — Пашка, их двое, они опять в хвосте!

Двое.

Холод между лопаток становится льдом и растекается вниз, до самого ремня.

Литвинов ведёт карандашом по карте, и я слышу, как карандаш царапает бумагу, и это единственный спокойный звук в мире. Он там работает. Он не спрашивает меня, что дальше. Он ведёт свою линию и ждёт, когда я скажу.

Значит, скажу.

— Держим курс, — говорю я и выговариваю каждое слово отдельно, чтобы они услышали порядок, а не то, что делается у меня между лопаток. — Литвинов, ориентир дальше. Тимка, слушай хвост. Федя, готовь сектор.

— По линейке, Пашка, — отзывается Литвинов. — Дам через минуту.

— Слушаю хвост!

— Готов, командир! — говорит Федя, и я слышу, как он там возится и устраивается поудобнее со своей ногой. — Мотор, зараза. Пашка, дотянет он у тебя?

— Дотянет, — отвечаю сразу, пока Тимка не услышал, как мотор проваливается у меня под ногой.

Дотянет, потому что другого мотора у меня для них нет. Он трясётся под правой рукой всё злее, провал в его дрожи растягивается, и машина уходит вправо каждый раз, как я ослабляю ногу.

— Пашка, — говорит Тимка, и голос у него делается тише и моложе. — Пашка, а мы дойдём?

Вот оно. Каждый молодой спрашивает это, спрашивает быстро, будто вопрос можно обогнать.

— Слушай хвост, Тимка, — говорю я. — Мне без твоих ушей никак.

— Слушаю, — говорит он, и слышно, как он выпрямляется в своём углу.

Литвинов больше не спрашивает. Тимка отвечает сразу. Федя возится со своей ногой и своим сектором.

Я раздаю им задачи по одной и слушаю, отвечают ли. Пока отвечают, экипаж не рассыпается.

Машина тянет вправо. Я держу её ногой и рукой и чувствую, как под правым ботинком мелко бьётся живое железо.

Я уже умирал сегодня. Час назад или полчаса, не знаю. Помню светлую землю, которую я держал пустой обеими руками, и как она вставала мне навстречу. Сколько с тех пор прошло, мне тут никто не скажет, и часов я в этой коробке не ищу.

Значит, могу опять.

— Да ну нахрен, — говорю я в шлемофон. — Я сегодня НЕ УМРУ!

— Не каркай, командир! — орёт Федя мне в ухо. — Дай мне левый борт!

Машина уходит вправо.

Она делает это каждый раз, как я ослабляю ногу, но я не ослабляю, я держу педаль, и бедро у меня горит от колена до пояса. Ладонь ловит рывок в ручке. Ручка бьётся, будто в неё изнутри стучат кулаком, и я ловлю каждый удар и возвращаю машину на прямую.

Что у меня справа сдохло, я не знаю. Мне это железо чужое.

Знаю только, что оно тянет, и тянуть будет дальше.

— Слышу их! — Тимка вылетает в эфир быстро и высоко. — Пашка, держатся, оба держатся!

Двое на хвосте. Уйти от них скоростью мне нечем: скорость у меня теперь такая, какую даёт одна сторона, и никакие мои тридцать лет тут ничего не прибавят.

Значит, задача другая.

Задача не победить. Задача — привезти троих за моей спиной на землю живыми, и всё, что я делаю дальше, делается только под это.

Холод собирается у меня под ремнями, между лопаток и стоит там плотным пластом.

— Литвинов, — говорю я. — Ближайшее, куда можно сесть. Веди.

— Погоди, Пашка, — отвечает он глухо, и я слышу, как он разглаживает карту ладонью. — Секунду.

Карандаш царапает бумагу. Этот звук идёт ко мне сквозь моторную дрожь, тонкий и упрямый, и я за него держусь не хуже, чем за ручку.

— Тимка, работай ушами. Мне сзади не видно.

— Слушаю!

— Федя, я тебя услышал. Скажешь, когда надо.

— Скажу, командир!

Левая рука у меня уходит вниз и влево, к борту.

Она уходит сама, быстро, коротко, как ходит рука к выключателю в своей квартире. Я её ловлю на середине пути и возвращаю на управление, и у меня внутри всё сжимается.

Я не знаю, куда она тянется. Тело знает, я нет, и, если однажды я замешкаюсь, оно сделает это без меня.

Держи ладони на ручке, Иванов. Тут тебе никто не подсказчик.

Дрожь меняет ритм.

Она идёт по корпусу, доходит до зубов, и в ней справа опять рвётся провал, длиннее прошлого. У меня нет ни одной цифры, которая сказала бы мне, сколько ещё осталось этой стороне жить. Есть стрелки, которые я вижу, и есть машина, которая отвечает рукам. Я смотрю на стрелки, потом на то, как она отзывается на движение, и складываю одно с другим.

Другой таблицы у меня нет.

Тело просит рвануть.

Оно просит бросить машину в любой резкий уход, куда угодно, лишь бы не сидеть вот так прямо, не ждать и не подставлять спину. Молодое, злое, оно хочет жить сию секунду и не желает знать ни про кого за перегородкой.

Я это желание глушу.

Рывок мне сейчас купит облегчение на два вдоха, а стоить будет троих. Я держу линию, которую даёт Литвинов, и больше ни на что права не имею.

— Командир, левее клади! — режет Федя, и голос у него садится. — Мне левый борт нужен, левый!

— Даю.

Я давлю левой ногой и веду ручку влево. Машина нехотя принимает крен, правый увод тут же тянет её обратно, и я дожимаю движение настолько, насколько она мне это позволит с одной тянущей стороной. Нос проваливается, я подбираю его рукой и ногой сразу.

Держать. Ручка тяжёлая, ладонь немеет — ещё немного.

Федя работает.

Отдача идёт по набору и достаёт до моих ладоней через управление, и корпус вздрагивает злой мелкой дрожью. Между отрезками он молчит, и в это молчание опять лезет запах гари, кислой и сухой, и садится мне на язык.

И вместе с этим запахом в меня входит зелень, в которой пропал самолёт с жёлтым носом.

Там был человек. Руки на управлении, ноги на педалях, живой человек, который утром что-то ел и о чём-то думал.

Пальцы у меня белеют на ручке.

Я разжимаю их, беру ручку живой рукой и ставлю глаза обратно в стекло.

Второго охотничьего захода не будет. Не потому, что я святой, а потому, что строить его не из чего: правый молчит, машина идёт на одном левом и всё время просит ногу, стрелка скорости сползает влево, и высота каждый раз даётся дороже прошлого. С таким железом не охотятся. С таким железом везут людей до земли.

— Всё, командир, отпускаю! — кричит Федя. — Уходи с этого!

Я закрываю поворот и вывожу нас на прямую. Машина выходит тяжело, с запозданием, и на выходе её опять валит вправо, и я вытягиваю её ногой, и нога отзывается тупой болью в подъёме стопы.

— Пашка, — Литвинов говорит так, будто ставит точку на карте. — Кагул. По линейке от реки, левее градусов на десять.

Кагул.

Слово падает в меня и не находит ничего. Ни картинки, ни поля, ни домика с полосатым конусом на крыше. Тело не подаёт ни звука. Тело отдало мне имена троих, ремешок шлемофона и руку, которая тянется к борту, а про Кагул оно мне ничего не должно.

Ладно. Значит, Кагул — это то, что знает Аркаша.

Аркаша. Имя приходит само, и я его беру.

— Взял, — говорю я и прижимаю ручку к ладони, чтобы она не ушла вправо. — Веди по линейке.

Нога у меня начинает дрожать от усилия. Не от страха, от работы: мышца держит одно положение слишком долго и трясётся, как трясётся рука под чужой тяжестью. Я перехватываю усилие, переношу его выше, в бедро, и держу дальше.

Экипажу про эту дрожь знать не стоит.

— Держатся! — говорит Тимка. — Пашка, они сзади висят, не подходят близко.

— Понял. Говори всё, что видишь.

— Один повыше идёт, второй пониже! Пашка, они как шли, так и идут!

Он говорит. Он приносит мне хвост кусками, только то, что видит и слышит, без единого слова от себя, и я его за это уважаю больше, чем он поймёт.

Кабина работает.

Литвинов ведёт нас по своей линейке. Карандаш ползёт по синей речной нитке, линейка упирается в сгиб карты, и он прижимает её большим пальцем. Тимка держит эфир и говорит мне про мою спину. Федя внизу устраивается со своим коленом и ждёт своего угла. Три работы, три голоса, и у каждого своя волна, и я их не подменяю. Подменить не смогу, а делают они это лучше меня.

Мне страшно от того, до какой степени я от них завишу.

Я про этих людей знаю имя, роль и по одной привычке. Больше ничего. И вот на этом обрывке я сейчас сижу, как на льдине, и веду машину туда, куда мне сказал человек, чью фамилию у меня выдало горло вперёд головы.

Значит, доверяем. Другого варианта нет, а этот хотя бы работает.

— Пашка, левее держи, — говорит Литвинов. — Держи по линейке.

— Держу.

Правый увод усиливается.

Он усиливается не рывком, а как будто кто-то там, справа, медленно наваливается на машину плечом и давит, давит всё сильнее. Я добавляю ногу. Ноги уже не хватает. Я добавляю руку и веду с перекосом, и запястье у меня начинает ныть, тупо и ровно, от кисти к локтю, и я эту ноющую руку перехватываю удобнее и не отпускаю.

Стрелка высоты ползёт вниз, и я на неё уже не влияю.

Я мог бы бороться за каждый метр, тянуть, вылизывать, выкраивать, я это умею, мне за это тридцать лет платили зарплату.

Здесь тянуть нечем.

Значит, отдаём высоту. Отдаём честно и понемногу и меняем её на то, чтобы машина слушалась рук до самой земли.

— Тимка, что там?

— Висят! Пашка, висят они, оба!

Висят. Ждут, когда мы начнём падать сами.

Меня от этой мысли передёргивает под ремнями, и я слышу собственное дыхание в шлемофоне, короткое и частое. Слышу и выравниваю. Люди в эфире не должны получить моё дыхание.

— Литвинов, далеко?

— Ведёт линейка, — отвечает он. — Скоро.

Он не говорит мне ни минут, ни расстояния, и я не спрашиваю. Он мне даст землю, а сколько до неё, у него написано карандашом на бумаге, а у меня — в правой ноге, и обе эти меры сейчас честнее любой цифры.

— Командир! — Федя. — Дай мне левый ещё раз, коротко!

— Даю коротко.

Я коротко кладу машину влево и держу, пока отдача не пробежит в ладони, и по полу опять катится и звенит что-то пустое.

— Хорош! — говорит Федя. — Отвернули они, командир, отвернули!

— Тимка?

— Отошли, Пашка! Отошли, но не ушли!

Отошли, но не ушли. Значит, стрелять по нам без нужды они не станут, им дешевле подождать, пока правая сторона доест сама себя.

Я выравниваю машину и веду её вниз, и она идёт вниз охотнее, чем прямо, и в этом нет ничего хорошего.

Земля поднимается.

Она поднимается не как в глиссаде, а как поднимается вода к тонущему: неотвратимо с той стороны, где ты уже ничего не можешь. Под нами идут поля, идёт кустарник, идёт что-то серое и плоское, вода или мокрый луг — и всё это идёт мимо быстро, быстрее, чем мне сейчас удобно.

Работай, Иванов. Смотри, куда он тебя ведёт.

— Вот, — говорит Литвинов. — Пашка, вот она. Прямо и чуть левее.

Я вижу поле.

Оно лежит впереди широкой рыжеватой плешью, притоптанное, с примятой травой по краям, и по нему тянется полоса, накатанная колёсами до серого. По краю поля стоят машины и палатки, и от них к полосе бегут люди, мелкие отсюда, как мошки.

Полоса короткая.

Я смотрю на неё, и у меня сохнет во рту до самого горла.

Она короткая для этой туши, для её веса и для правого увода, который потащит нас с полосы на пробеге.

Эта — короткая, а другой у меня нет.

Слева от полосы, ближе к краю, лежат штабеля. Плоские, тёмные, сложенные в стопки, и рядом с ними стоят люди, и что-то длинное они там тянут волоком, и железо на солнце вспыхивает. Стройка. Кладут они там что-то или готовят класть, и это железо ляжет когда-нибудь и станет твёрдой землёй для чьей-нибудь другой машины.

Не для моей.

Я снимаю с них глаза и ставлю обратно на накатанную серую линию.

Один заход.

Не два, не круг, не «уйдём и попробуем ещё». С этой стороной круга у меня нет: если я потяну на второй, машина ляжет по дороге, и лягут в ней трое живых, которые сейчас работают и верят, что командир знает, что делает.

Командир не знает. Командир выбирает.

— Мужики, — говорю я в шлемофон, и голос выходит ровный, потому что я его таким сделал. — Садимся. Заход один. Держитесь крепче.

— Понял, Пашка, — говорит Литвинов.

— Есть! — говорит Тимка.

— Давай, командир, — говорит Федя. — Только не в кусты.

— Постараюсь.

Мотор рвёт ритм. Провал приходит длинный, машина клюёт вправо всем телом, и я ловлю её обеими руками и ногой и вытягиваю обратно.

Из-под правого борта в кабину протягивает горелым маслом, тяжёлым и сладким, и этот запах садится поверх гари, и его я уже не выветрю ничем.

— Тимка, хвост?

— Есть хвост! Пашка, они сзади, они всё ещё сзади!

— Слушай их до земли. До самой земли слушай.

— Слушаю!

Ремни впиваются в плечи. Я подтягиваю их до боли, до хруста в ключицах, и от этой боли в голове делается яснее.

Полоса растёт в стекле.

Теперь страшно не выбрать. Теперь страшно выполнить: я выбрал эту серую линию, я иду на неё, и всё зависит от того, как чужие молодые руки сделают то, что мои старые делали три тысячи раз.

Держи направление, Иванов. Большего от тебя не требуется.

Земля лезет в стекло, и отвести от неё глаза уже нельзя.

Я держу линию, машина тянет вправо, я не спорю с ней, отдаю ей ногу и оставляю этот перекос до земли, и рыжая плешь становится травой, комьями, колеёй, и в стекле уже видно, как под нами бежит вытоптанная земля с чёрными пятнами масла.

Касание приходит снизу и бьёт вверх, в позвоночник.

Оно проходит по мне снизу доверху, через кресло, через ремни, через ладони, и в голове коротко темнеет. Машина подпрыгивает, ловит землю снова, и её тут же тащит вправо, сильно, всерьёз, и я вбиваю ногу в педаль до упора и держу.

Не отдам.

Грунт идёт под нами с грохотом. Он бьёт в машину снизу частыми злыми ударами, и всё в кабине трясётся: планшет, стёкла приборов, мои зубы. Ладони скользят от пота, я перехватываю ручку, вытираю правую о колено и опять беру. Меня кидает вперёд и вбок, ремни ловят, и висок обо что-то жёстко чиркает.

Тепло идёт по брови и заливает правый глаз.

Ладно. Один глаз есть, и хватит.

— Держись! — ору я в шлемофон. — Держись, мужики!

Машину тащит вправо, и я держу её ногой, и у меня ногу сводит судорогой от пятки до бедра, и я держу через судорогу, потому что, если сейчас отпустить, мы уйдём с накатанной полосы туда, где земля мягкая и где нас поставит на нос.

Ход не умирает. Ход умирает медленно, толчок за толчком, и каждый я считаю как выигранное время.

Кусты слева. Пусть остаются слева.

Ещё толчок. Ещё. Земля под нами делается тише.

Машина встаёт.

Она встаёт не сразу, а как встаёт тяжёлая телега: качнулась последний раз, скрипнула и села на своё. Дрожь уходит из корпуса. Моторы кончаются, и вместо них в мире остаются звон в ушах и чей-то кашель за перегородкой.

Тишина.

В ушах звенит. Корпус молчит. Я ещё не знаю, кто из нас цел.

Руки у меня не разжимаются.

Я смотрю на них: белые чужие пальцы на ручке, узкие запястья, обкусанный ноготь. Я разжимаю их по одному, помогая себе другой рукой, и они сходят с ручки медленно, как сходит судорога.

Считать. Пока каждый не назовёт себя голосом, я из кресла не выйду.

— Все живы? Голосом.

— Живой, — говорит Литвинов, и слышно, как он там складывает карту, и складывает он её аккуратно, по сгибам, будто дома скатерть после ужина.

— Живой я, Пашка! — Тимка тараторит, и голос у него скачет вверх. — Живой, живой, слышу тебя!

— Костенко живой, — говорит Федя снизу, и в голосе у него хрип и злоба. — Нога только, зараза, а так живой.

Трое. Со мной четверо.

Вот теперь можно.

Я откидываюсь в кресле, и кровь из брови течёт мне по щеке, и я вытираю её тыльной стороной ладони и размазываю, и рука делается красной с чёрным, потому что рука в гари.

Снаружи по обшивке бьют ладонью.

Люди. Я слышу шаги по земле, слышу голоса, слышу, как кто-то бежит и кричит короткое, и мир, который весь этот полёт состоял из четверых, вдруг делается больше и шумнее.

Я отстёгиваю ремни, упираюсь ладонью в борт и вытягиваю из кабины сначала больную ногу, потом себя.

Тело слушается плохо. Оно должно бы прыгнуть, а ставит ноги по одной и опускается на землю, как старик с автобусной подножки.

Справа по краю поля палатки и машины, слева в двух шагах начинается кустарник, за хвостом уже сбегаются люди. Земля под подошвами твёрдая, вытоптанная, тёплая. Пахнет пылью, травой и бензином.

Правая нога держит через силу. Она вся стеклянная от пятки до бедра, и я стою на ней и жду, когда пройдёт.

К машине идёт человек.

Коренастый, в промасленной гимнастёрке без пояса, в круглых очках, и очки у него сидят криво. Он идёт к правому мотору сразу, минуя меня, и на ходу вытирает руки о тряпку, и тряпка у него чернее гимнастёрки.

— Погоди-ка, — говорит он вверх, в железо. — Погоди-ка, милая.

Семён Иваныч.

Имя приходит ко мне готовым, вместе с этими очками и этим «погоди-ка», и я его беру и молчу.

Он лезет к мотору. За ним подходит второй, крупный, сутулый, с тёмными усами, и становится рядом, и оба смотрят вверх, и оба сейчас слушают железо, каждый по-своему.

— Слушай сюда, Иваныч, — басит усатый. — Он на пробеге как шёл?

— Тянуло вправо, — говорю я. — Всю дорогу тянуло. Дрожь справа с провалами. Больше ничего не скажу.

— И не говори, — отвечает Семён Иваныч, не оборачиваясь. — Сами посмотрим.

Я и не собираюсь говорить. Я в этом железе не понимаю ничего, и придумывать им причину, чтобы командир выглядел умнее, я не стану. Их машина, их руки, их работа.

Васька.

Имя усатого приходит следом, и приходит с довеском — с чужой ухмылкой, которая внутри меня отзывается чем-то тёплым и старым. Васька Мотор. Плешаков.

Он кладёт ладонь на капот, гладит его, будто корову, и качает головой.

Я отхожу от машины на три шага и оборачиваюсь.

Она стоит косо на притоптанной земле, в пыли, и в боку у неё дыры. Их много. Я их только сейчас вижу — рваные, светлые по краям, и в одном месте металл отогнут наружу лепестком, и лепесток этот блестит на солнце.

Мы на этом сидели все вместе, все четверо.

Экипаж собирается около хвоста. Литвинов держит под мышкой планшет с картой и щурится на солнце, и лицо у него молодое, обыкновенное, с красной полосой от шлемофона поперёк лба. Тимка стоит рядом и говорит, говорит, и руки у него ходят, и его никто не слушает. Федя опирается о железо и разминает ногу, наступая на неё осторожно, как пробуют воду.

Они смотрят на меня.

Они смотрят так, как смотрят на своего командира, когда тот сел с молчащей стороной и всех привёз, и я вижу, что сейчас кто-то из них скажет мне что-то хорошее, и мне это хорошее принимать нельзя, потому что оно адресовано не мне.

И ещё они сейчас начнут говорить со мной как с человеком, которого знают всю жизнь.

Про общее. Про вчерашнее. Про кого-то по прозвищу, про чью-то посылку из дома, про то, что было утром на построении.

Три вопроса, и я поплыву.

Правду им говорить нельзя.

Скажу правду, меня унесут к врачу или подальше. А их оставлю без командира.

И про то, что будет дальше, я тоже молчу. Даже если это всё сон, который снится мне под наркозом на каком-нибудь столе, молчу. Слово про будущее стоит дороже, чем моя голова.

Значит, будет так.

Я вытираю кровь со лба, чтобы им было видно бровь, и говорю:

— Мужики, я, по-моему, головой ударился, вообще не помню, кто вы.

Тишина.

Тимка перестаёт болтать на середине слова. Федя выпрямляется у железа. Литвинов медленно опускает планшет.

— Пашка, — говорит Тимка. — Пашка, ты чего?

— Того, — говорю я и не отвожу глаз. — Помню, что вёл. Помню, что садились. Кто вы, не помню. Имена по кускам, и всё.

Стыдно.

Стыдно так, как мне не было со школы, потому что я вру трём людям, которые только что отдали мне свои жизни в руки и не спорили ни секунды.

Ладно. Стыд — это дёшево. Дороже были бы врач и место командира без командира.

— Головой, значит, — говорит Федя и трогает своё колено. — Ну, головой оно бывает. У нас в посёлке мужик с баркаса упал, так неделю жену тёщей звал.

— Аркадий он, — говорит Тимка быстро и показывает на штурмана. — Литвинов Аркадий Михалыч. А я Тимка, Журавлёв, радист твой. А это Федя, Костенко Фёдор Данилыч. Костыль он.

— Сам ты костыль, — говорит Федя.

— Запомнил, — говорю я. — Аркадий. Тимка. Фёдор Данилыч.

— Федя, — говорит Федя.

— Федя.

Литвинов молчит и смотрит на меня, и на лице у него ничего не написано, и от этого мне неспокойнее, чем от Тимкиной трескотни.

К нам идёт женщина.

Крепкая в плечах, светлые волосы убраны под косынку, в руках холщовая сумка. Она подходит, ставит сумку на землю, берёт меня за подбородок и поворачивает мою голову к свету, и пальцы у неё сухие и сильные.

— Не дёргайтесь.

— Не дёргаюсь.

Она смотрит на бровь. Потом двумя пальцами разводит мне веки и заглядывает в глаза, поочерёдно, и лицо у неё при этом такое, будто она читает мелкий шрифт.

— Тошнит?

— Нет.

— Двоится?

— Нет.

— Голову ударили?

— Ударил, — говорю я. — Хорошо ударил.

— Сядьте.

Я сажусь на землю, потому что стоять мне и правда надоело, и она достаёт из сумки бутыль и вату.

— Лида, — говорит она, не поднимая головы. — Ковалёва. Раз уж вы никого не помните.

— Лида, — повторяю я.

Жжёт. Жжёт крепко, я держу лицо ровно и не морщусь, и она это замечает и хмыкает себе под нос.

За спиной у меня Семён Иваныч говорит железу «погоди-ка» и стучит по нему костяшками, а Васька Мотор отвечает ему басом, и слов я не разбираю. Машину они уже забрали себе. Правильно. Теперь это их беда, а не моя.

— Крови много, а само по себе пустяк, — говорит Лида. — Голову вашу смотреть буду отдельно и не здесь.

— Смотрите.

Пусть смотрит. В голову ей всё равно не заглянуть.

Она поднимает глаза, и я вижу, что глаза у неё серые и внимательные и что смотрит она не на бровь, а на меня целиком.

— Вы правда своих не узнаёте?

— Обрывками, — говорю я и не вру ни одним словом.

Через её плечо я вижу, что от края поля к нам идёт человек.

Высокий и сухой, идёт быстро, руки держит по-хозяйски, и по тому, как сворачивает с его пути моторист с ведром, понятно, кто это.

Экипаж выпрямляется. Тимка замолкает. Федя перестаёт разминать ногу и встаёт прямо, и в этом «прямо» вся его хромота видна насквозь.

Я ставлю ладонь на колено, вытягиваю больную ногу и всё-таки поднимаюсь ему навстречу.

В глазу мутно от воды и крови, нога держит еле-еле, но я стою, потому что от командира за гарью не спрячешься.

Он подходит и останавливается напротив. Узкое лицо под выгоревшей фуражкой, губы сжаты в белую линию, и смотрит он сначала на мою кровь, потом на экипаж.

Гордеев.

— Ясно, — говорит Гордеев.

Он говорит это так, будто закрывает за собой дверь, и я понимаю, что «ясно» у него не значит «Понял тебя, отдыхай». Оно значит, что он услышал и теперь будет проверять сам.

— Летать можешь?

Вот он, вопрос. Не «Что с тобой?», не «Как это случилось?», не «Кто у тебя дома?». Ему нужно знать, годен я или нет, и всё остальное во мне его сегодня не касается.

Я стою перед ним на правой ноге, стеклянной от боли, и держусь.

— Могу.

— Машину помнишь?

— Машину помню. Как вёл, помню. Как садился, помню.

— Людей своих?

Он спрашивает ровно, без нажима и смотрит мне в глаза, а не на бровь, и я понимаю, что вот сейчас соврать было бы легко и вот сейчас соврать нельзя.

Соврёшь широко — придётся врать дальше, и врать при них, и они это увидят, и тогда я потеряю не лицо, а троих, которых час назад привёз.

— Голосами узнаю, — говорю я. — Кто чем занят, знаю. Имена приходят кусками. Лица не складываются.

Гордеев молчит.

Лицо у него узкое и сухое, губы сжаты, и прочесть по этому лицу нельзя ничего, и это, наверное, у них тут ценится.

Кровь на брови у меня подсыхает и стягивает кожу. Я стою и чувствую, как под подошвой правой ноги медленно расходится боль и как хочется перенести вес на левую, и не переношу, потому что перенести — значит показать, что меня можно отставить в сторону.

— Про личное меня не спрашивайте, — говорю я. — Не отвечу. И проверять меня личным не надо, товарищ капитан. Толку не будет.

Он коротко опускает подбородок, и по этому движению видно, что объясняться дальше он не станет.

— Ясно, — повторяет он. — Фельдшеру покажешься. Не сегодня к вечеру, а как она скажет.

— Покажусь.

— В себя придёшь — доложишь. Сколько надо, столько и дам. Только из работы не выпадай.

Он смотрит мимо меня, на моих, на Литвинова с планшетом и Тимку, который стоит слишком прямо, и на Федю, который держит ногу так, будто она чужая и мешает.

Литвинов при этом молчит.

Он молчит уже давно, с той минуты, как я сказал про голову. Тимка тогда бросился объяснять, Федя пошутил, а Литвинов только опустил планшет и с тех пор не сказал ни слова, и это молчание я сейчас слышу отчётливее, чем всё поле.

Просить его о чём-то я не буду. Он мне ничего не должен, и верить мне он не обязан.

— Экипаж цел? — говорит Гордеев. — Все на ногах?

— Все.

— Хорошо.

Он кивает себе, будто ставит отметку в невидимой ведомости, и на этом я для него закончен.

Гордеев разворачивается к машине. На ходу бросает мотористу с ведром что-то короткое, и тот вскидывает голову, отвечает и срывается с места, и ведро у него бьёт по ноге.

Колени отпускают меня сразу, как он отходит.

Я ловлю равновесие, перехватываю вес на левую и только тогда позволяю спине перестать быть прямой. Не от страха трясёт, а от того, что можно, наконец, не держать себя. Я стою и жду, пока это пройдёт, и оно проходит.

Гордеев мне «не поверил» и не «не проверил». Он меня отложил. Проверять он будет работой, а не расспросом, и это, если по-честному, самая мужская вещь, которую со мной сегодня сделали.

За спиной у меня стучат по железу.

Семён Иваныч сидит верхом на чём-то у правого мотора и уже раскрыл его, и внутри чернота и блеск, и он там ковыряется двумя пальцами и бормочет себе под нос своё «погоди-ка». Васька Мотор стоит внизу, задрав голову, и слушает, как тот стучит.

Меня тянет туда.

Тянет по-хозяйски, тридцатью годами: подойти, спросить, что там, послушать вместе, кивнуть с умным видом. Я эту тягу останавливаю. Мне в этом железе не понять ничего, а стоять над душой у людей, которые работают, — только мешать.

Машина теперь их. Пусть смотрят.

Проходя, я задерживаю глаза на борту.

Тот самый отогнутый лепесток блестит на солнце, светлый по краю, вывернутый наружу. Я на него смотрю, и мне хочется, чтобы он что-нибудь значил. Чтобы вот в нём и была причина: тут вошло, там перебило, поэтому и встало.

Он ничего не значит. Он просто дыра, и таких на борту много.

Ещё во мне сидит звук.

Там, у нас под полом, всю дорогу каталось и звенело что-то пустое, и мне сейчас, вот прямо сейчас, до зуда хочется вернуться, влезть внутрь и найти эту железку. Найти, подержать в руке и решить, что она всё объясняет.

Не объяснит она ничего. Побрякушка — это побрякушка, а мотор — это мотор, и связывать их будет тот, кто в этом понимает.

Я иду мимо.

Иду по вытоптанной земле, мимо палаток, мимо машины с бочкой, мимо двоих, которые тянут за конец что-то длинное и тяжёлое к штабелям у края поля. Железо на солнце вспыхивает и слепит. Они работают, и вчера работали, и завтра будут, и то, что я тут сегодня свалился с неба и ничего про себя не знаю, их работы не отменяет.

Меня никто не ждёт. Мир занят.

Ноги идут сами.

Вот это отдельная штука, к которой я привыкаю тяжелее всего: я не знаю, куда иду, а ноги знают. Они несут меня от поля, вдоль колеи, потом сворачивают, и я иду за ними, как пассажир в собственном теле, и стараюсь по дороге запомнить путь.

Тело приводит меня к дому.

Обычный дом. По тому, как он поставлен, по крыльцу, по вытоптанной перед ним земле я понимаю: тут учили детей. Теперь тут живут лётчики, а дети где-то в другом месте, и об этом я думать не буду, потому что об этом сейчас думать нельзя.

Внутри пусто и тихо.

Тишина здесь хуже моторов. В ней слышно, как я не нахожу ни одного знакомого голоса.

Я иду по коридору, толкаю дверь слева и оказываюсь в комнате. Дверь выбрал не я, маршрут выбрали ноги, и мне остаётся запоминать каждый поворот, чтобы завтра пройти его самому.

Комната как комната. Я в неё не смотрю, потому что мне в ней ничего не скажут ни стены, ни окно, ни то, как тут стоят кровати. Мне скажут вещи, и я иду к ним.

Вещмешок.

Рука берёт его прежде, чем я решаю взять, и берёт правильно, за горловину, и я по этому движению понимаю, что руке он знаком до последнего узла. Она знает, где у него завязка, знает, с какой стороны браться, знает, что он полупустой.

Я держу его и стою.

Автоматизм — это не воспоминание. Я это себе повторяю, потому что мне очень хочется поверить, будто вместе с рукой ко мне придёт и остальное: где он это купил, кто ему завязку перешивал, что он в него совал утром. Ничего этого нет. Есть только правильное движение пальцев.

Ладно. Начнём с того, что есть.

Я развязываю его и заглядываю.

Внутри лежит чужая жизнь. Простая, скудная, мужская: тряпица, свёрток, кружка. Есть ещё ремешок, и я его узнаю позже, потому что сейчас он мне ничего не отдаёт.

Я разворачиваю тряпицу.

Внутри обмылок мыла, истёртый до тонкой пластинки, и он завёрнут аккуратно, в два оборота, и завёрнут не для того, чтоб не потерялся, а для того, чтоб не крошился. Так берегут вещь, которую не всегда можно взять новую.

Я заворачиваю обратно теми же двумя оборотами.

Потом достаю кружку. Она мятая с одного бока, и вмятина такая, что палец в неё ложится сам, и мой палец в неё ложится сам.

Значит, он её так и держал.

У меня в горле встаёт комок, и я его сглатываю.

Он её так держал каждый день. Он пил из неё, обжигался, дул, ставил на что-нибудь и шёл дальше. Он был. Ходил по этому полу, приносил сюда вещмешок, сам его завязывал вот этим узлом, который я развязал одним движением.

Я не занял пустое место. Я вошёл в живого человека.

Кружку я ставлю обратно.

Не куда попало ставлю, а туда, где ей место, и место это опять показывает мне рука, а не голова, и я за рукой слежу и запоминаю.

Планшет лежит рядом.

Тот самый. Жёсткая доска в ремешке, прозрачное окно, отошедший угол, который цепляет ноготь. Я кладу на него ладонь, и большой палец сам находит этот угол и начинает его тереть, взад-вперёд, мелко.

Так делают, когда нервничают.

Я снимаю ладонь с доски и кладу планшет туда, откуда взял.

Я мог бы сейчас перерыть всё. Вытряхнуть мешок, выложить в ряд, посмотреть каждую бумажку, собрать себе биографию, как собирают личное дело, и завтра ходить и уверенно говорить людям то, что они хотят слышать.

Нет.

Бумаги я не трогаю. Стоит раз выложить перед собой чужую жизнь по порядку, и дальше ложь пойдёт легко, а мне сегодня и так пришлось соврать при трёх свидетелях.

Возьму то, что само даётся, и хватит.

Фотография лежит между тряпицей и стенкой мешка.

Я её вынимаю двумя пальцами, и меня накрывает прежде, чем я успеваю посмотреть.

Тепло. Оно поднимается изнутри, из-под рёбер, тёплое и тесное, и оно уже здесь, а глаза ещё не разглядели. Так узнают своих. Так, когда ты подходишь к дому и видишь свет в своём окне, у тебя внутри что-то отвечает до всякой мысли.

Я смотрю.

Девушка. Молодая, стоит прямо, смотрит в объектив серьёзно, будто её попросили не улыбаться, и она не улыбается, а глаза всё равно смеются.

Имени нет.

Я жду его. Я стою и жду, как ждут, когда всплывёт фамилия знакомого, и знаю ведь, знаю, вот оно, на языке.

Ничего.

Тело отдало мне тепло и не отдало имени. Оно вообще, я заметил, отдаёт мне только то, чем работают руки и глотка: где взять ручку, как звать штурмана, куда ставить кружку. А имя этой девушки Пашка держал не в руках. Он его держал где-то там, куда мне ходу нет.

Ладно. Пусть будет без имени.

Я смотрю на неё дольше, чем нужно, и ловлю себя на этом, и не отвожу глаз.

Она смотрит на человека, которого больше нет. Она про это не знает.

Она может ждать от него нового письма. Если напишет, оно придёт уже мне.

Письмо лежит тут же.

Сложенное, потёртое по сгибам, разворачивавшееся много раз, и по одному тому, как оно затёрто, видно, что его читали не единожды и не дважды. Я беру его, и пальцы узнают бумагу и вспоминают, как её надо взять, чтобы не порвать по сгибу.

Почерк на нём мелкий, ровный, с наклоном, и это не тот почерк, который стоит на карте в планшете. Это её.

Я держу его в руке и не разворачиваю.

А хочется. Господи, как хочется. Там ведь всё: имя, город, чем живут, кем приходятся друг другу, было у них или не было, ждёт она или уже нет. Пяти минут хватит, чтобы вычитать имя, город и всё, чем они друг другу приходятся, и после этого мне будет легче врать. Вот поэтому я его и не разворачиваю.

Я кладу его обратно, туда же, между сгибом и фотографией, и рука делает это точно, потому что рука помнит, где оно лежало.

Вот и всё, что я себе позволю.

Из всего этого я знаю теперь только две вещи. Что у Пашки была девушка, которую он берёг. И что в мешке нет ничего из дома: ни материнской вязки, ни отцовской бритвы, ни одной вещи, которая приходит оттуда, где тебя ждут.

Может, он был один. Может, просто не носил дом с собой.

А если один — то теперь этот один я.

Меня прошибает холодом от макушки вниз.

Потому что это значит вот что. Значит, я ей должен. Не Пашка, которого нет, а я, который сидит в его теле, носит его вещмешок и командует его людьми. Она напишет — отвечать мне. Она приедет — выйти к ней мне. Она узнает, что он погиб, — а он не погиб, он, вот, сидит и держит её фотографию чужими глазами.

Я не знаю, что я ей скажу. Я не знаю даже, как её зовут.

Знаю только, что вычеркнуть её нельзя.

Уберу её — и от Пашки не останется ничего. Этого я не отдам.

Ладно.

Ладно, беру. Беру её вместе с его мешком, его планшетом, его кружкой с вмятиной под палец и его экипажем. Всё беру, что тут лежит: и людей, и долги, и то, чего я про эти долги не знаю.

Я завязываю мешок.

Пальцы вяжут узел сами, тем же движением, каким он вязал, и я на этот узел смотрю, и мне от него делается не жутко, а тихо.

За стеной по коридору идут.

— Пашка! — кричит Тимка ещё из-за двери. — Пашка, ты тут? Я тебе принёс!

Он влетает и держит в руках хлеб и котелок, и от котелка тянет варевом так, что у меня сразу набегает слюна, и я только сейчас понимаю, что не ел с прошлой жизни. Голод приходит грубо, как удар под дых.

За Тимкой в дверях появляется Федя, он идёт медленно и бережёт колено, а следом женщина в переднике, немолодая, с красными руками, и она несёт ещё один котелок, ставит его молча, молча же смотрит на мою бровь и качает головой.

— Ешь, — говорит она. — Тётя Нюра я. Тебе-то теперь всех заново.

— Заново, — говорю я и беру ложку.

Если они собрались рассказывать мне Пашку, придётся остаться за этим столом и слушать, сколько дадут.

— Ну и ешь.

И уходит, и вот эта её незатейливая забота бьёт по мне сильнее, чем всё сегодняшнее.

— Ну, Пашка. Заново давай, — говорит Тимка и садится напротив, и локти ставит так, будто боится, что я встану и уйду. — Я Тимка, Журавлёв. Радист я твой, хвост тебе слушаю. Мы с тобой третий месяц летаем.

— Третий месяц, — повторяю я и держу это во рту, как держат чужое слово. — И я вас всё это время вожу?

— Возишь.

— Ничего, Пашка. Всё расскажем, поднимем тебя. Память вернётся, я про такое слышал, у нас в слободе один упал с сеновала, так неделю ходил как чужой, а потом всё вспомнил, всё до копейки.

— До копейки, — говорит Федя. — Он и долги вспомнил?

— Вспомнил.

— Вот и Пашка вспомнит. Ты, командир, ешь давай.

Я ем.

Хлеб ломается в пальцах тёплой мякотью. Я хватаю его слишком быстро, давлю коркой нёбо, обжигаю язык горячим глотком из котелка и заставляю себя жевать медленнее, потому что горло принимает еду рывками, будто оно тоже вспоминает работу.

Я ем хлеб в чужой комнате чужим ртом, и они сидят рядом и разговаривают надо мной, как разговаривают в больничной палате над своим, и всё это должно быть невыносимо, а оно не невыносимо. Оно тёплое.

И это тепло меня пугает.

Оно ведь не моё. Оно того парня, который вязал этот узел и тёр угол планшета. Я ЕГО сейчас ем вместе с хлебом и знаю, что беру не своё.

А не взять нельзя. Оттолкнёшь их — и останешься один среди чужих, и через неделю сорвёшься.

В дверях стоит Литвинов.

Он стоит и молчит, и планшет держит под мышкой, и смотрит не в глаза мне, а на мои руки, на пальцы, будто ждёт, что они сами найдут привычный край доски.

В этом молчании я не слышу ни зла, ни жалости. Только паузу. Он смотрит и пока ничего не говорит.

Он мне не поверил.

И это его право. Я бы на его месте тоже не поверил, и знаете что, я бы на его месте себя ещё и проверил разок-другой.

Я на него смотрю и ничего ему не говорю. Не оправдываюсь, не заглядываю в глаза, не прошу верить. Пусть смотрит, сколько ему надо.

— Аркадий, — говорю я. — Садись, тут на всех.

Он заходит и садится. И не говорит ничего. И ест.

Потом в дверь заглядывает Лида.

— Голову смотреть буду завтра, — говорит она. — Придёте сами. И спать сегодня ложитесь, а не сидите до полуночи.

— Приду, — говорю я.

Она глядит на меня ещё секунду, тем самым своим взглядом, каким смотрят не на бровь, а на всего человека, и уходит.

Все расходятся один за другим.

Тимка уносит пустой котелок и на пороге ещё оборачивается, говорит, что завтра расскажет всё с самого начала, кто у нас в эскадрилье кто. Федя стучит костяшками по косяку вместо прощания. Литвинов уходит последним и в дверях приостанавливается, будто хочет спросить, и не спрашивает, и уходит.

Тишина возвращается.

В комнате ещё держится запах горячего варева, на полу между койками остывает кружка, и я сижу над ней и слушаю, как за стеной живёт база. Где-то бьют по железу. Где-то заводят и глушат мотор. Кто-то смеётся во дворе, и смех этот молодой и совершенно обыкновенный.

Внутри у меня всплывает слово.

Не имя девушки, нет. Другое, короткое, чьё-то прозвище, и всплывает оно вместе с готовым чувством: этого можно попросить, этот не откажет. Кто он, где он, жив ли — не знаю. Просто прозвище и тёплая уверенность.

Я его придерживаю в себе и никому не говорю.

Такие обрывки будут теперь приходить, и каждый из них — ловушка. Скажешь вслух, назовёшь человека по прозвищу, а через минуту тебя спросят про него самое простое, и ты сядешь.

Я ставлю вещмешок к стене, туда, где рука его нашла.

Фотография и письмо лежат внутри, и я их не прячу глубже и не перекладываю. Пусть лежат, где лежали. Я к ним ещё вернусь, когда буду иметь право.

Сапоги я не снимаю.

Тридцать лет привычки: если тебя могут поднять, ты не раздеваешься. И тут, я так понимаю, поднять могут в любую минуту, и то, что мы сегодня сели с одной тянущей стороной, никому наверху не интересно.

Ложусь как есть, поверх, и закрываю глаза.

И сразу лезет то, о чём молчу.

Про сорок первый. Про то, что будет с этими островами, с этим полем, с этими штабелями железа, которые сейчас волокут двое во дворе. Я это знаю не как пророк, а как человек, который в школе учил и потом всю жизнь читал, и знание это лежит во мне мёртвым грузом, и рассказать его нельзя ни одному живому человеку.

Скажу. И я — враг, безумец или гадалка. Любой из трёх ярлыков дороже стоит, чем моя польза.

Значит, молчу. Даже если это сон и меня сейчас разбудят. Особенно если сон.

В комнате делается почти покойно.

Вот эти несколько минут, когда лежишь, ничего не решаешь, и тебе никто ничего не приказывает. Я такие минуты знаю. Их всегда мало, и они всегда кончаются одинаково.

За стеной кричат.

Кричат коротко, зло, и по этому крику весь дом снимается с места: топот, стук двери, чей-то мат, звон упавшего.

— Тревога! Тревога, все на выход!

Я стою на ногах.

Я не помню, как встал. Тело подняло себя само ещё до того, как я успел испугаться, и вот я уже стою посреди комнаты и держусь рукой за стену, и правая нога отзывается болью от пятки до бедра.

Голова у меня гудит, бровь дёргает, и всё это мне сейчас не поможет и не помешает, потому что спрашивать никто не станет.

Я выхожу.

Коридор узкий, я задеваю плечами стены, кто-то впереди цепляет сапогом порог и матерится, дверь бьётся о косяк, и крик катится над головами и уходит на улицу.

Гордеев идёт навстречу, и он уже в шлемофоне, и лицо у него собранное и злое.

— Товарищ капитан! — кричит Тимка откуда-то сбоку, и голос у него срывается. — Мы только прилетели!

Гордеев останавливается.

Он смотрит на Тимку, потом на меня, потом на Федю, который выбирается на своей ноге, и он не орёт на них и не стыдит их, и за это я ему в эту секунду благодарен.

Они правы, между прочим. Мы, правда, только прилетели. У людей предел, и предел этот честный, и он у них сейчас как раз.

— Люди на берегу, — говорит Гордеев. — Беженцы. И налёт.

— Мы только прилетели, — повторяет Тимка тише.

— Знаю.

Он поворачивается ко мне.

— Иванов. Ты у меня лучший. Сядете — тогда и отдохнёте, а сейчас снимать их с берега некому.

Лучший.

Он это говорит про парня, чью кружку я полчаса назад держал в руках, и про меня, который не знает ни этих машин, ни этого неба, ни даже собственной фамилии наизусть.

Ладонь у меня сама сжимается, будто под ней ручка. Тринадцатого мне никто не даст, он стоит с раскрытым мотором и двумя людьми внутри, и что с ним и когда, я не знаю и спрашивать не буду.

Отказаться? Я мог бы. У меня кровь на брови, нога стеклянная, и никто слова не скажет.

Только там люди на берегу.

— Понял, — говорю я.

И иду.

— Тринадцатый не пойдёт, — говорит Гордеев на ходу. — Возьмёшь соседнюю машину.

Мы идём к стоянке, и я иду быстрее, чем могу.

Правая нога отзывается на каждый шаг от пятки до бедра, бровь тянет коркой, в мышцах ещё лежит тот вылет, с которого я пришёл час назад. Ничего этого никто не отменял. Просто теперь оно идёт со мной.

Наш борт стоит там, где мы его оставили, и правый мотор у него раскрыт.

Семён Иваныч внутри, по локоть. Васька Мотор снизу подаёт ему что-то и придерживает. Они работают молча и быстро, и по тому, как они работают, сразу видно: машина никуда не идёт.

Меня всё равно тянет к ней.

Тянет по-свойски: сегодня я привёз на ней троих живыми, я знаю, как она уходит вправо и сколько ей нужно ноги. Мне бы её сейчас, и я бы знал, чего от неё ждать.

— Иваныч, — говорю я.

Он оборачивается, смотрит поверх круглых очков и качает головой. Один раз. Ни срока, ни объяснения, ни утешения.

— Понял, — говорю я.

И иду дальше, потому что стоять и выпрашивать у человека то, чего у него нет, — это самое пустое, что можно делать перед вылетом. Он не знает, что там. Он туда за этим и полез. Пока он не знает, машина не летает, и правильно.

Соседняя стоит через две стоянки.

С виду такая же. Тот же тип, те же два мотора, тот же горб фюзеляжа, и от этого сходства у меня внутри сразу поднимается ложное спокойствие: мол, разберусь, знаю.

Не знаю.

Я эти машины видел одним днём и одним полётом, и то, что я знаю, знает не голова, а руки. Руки знают тип. Тип — это где сидеть, за что браться, куда смотреть. А как эта конкретная берёт ногу, как у неё стоит нейтраль, врёт у неё стрелка или не врёт — этого мне не скажет ни моё тело, ни мои тридцать лет.

Возле неё стоит моторист с ведром.

Тот самый, которого Гордеев днём послал куда-то бегом. Ведро он поставил на землю, руки у него по локоть тёмные, и он всё вытирает их о штаны, хотя от этого они чище не делаются.

— Машина выпущена, — говорит он. — Моторы опробованы. Бомб нет, боекомплект по точкам есть, горючего вам на эту работу с запасом.

— Понял.

Он молчит. Он больше ничего не скажет и правильно сделает: он мне отдал то, за что отвечает, и ни словом больше. Я в своей жизни много раз принимал машину от таких вот людей и знаю цену этой короткой передачи. Она значит: на земле сделано то, что положено. Как оно поведёт себя в воздухе, ему знать неоткуда, и обещать он не станет.

— Иванов! — Гордеев останавливается у крыла. — Берег. Люди у самой воды, там баркас с мотором. Пара ходит над ними кругами и бьёт по второму заходу. Твоё дело — держать их от лодки, пока она не отойдёт.

— Понял.

— Не обещаю, что они на тебя польстятся.

— Я тоже не обещаю.

Он смотрит на меня секунду и уходит.

Вот это мне в нём и нравится. Сказал, что делать. Про остальное предупредил. Хватит с него.

Мерить я её буду лодкой.

Экипаж уже у машины.

Литвинов идёт с планшетом под мышкой и на ходу разворачивает карту, Тимка тащит что-то своё и говорит сам с собой, Федя переставляет ногу с той аккуратностью, с какой её переставляют, когда она болит и когда об этом говорить нельзя.

— Работаем как работали, — говорю я. — Аркадий, маршрут и берег на тебе. Тимка, эфир и хвост. Федя, твой сектор.

— Есть.

— Слышу.

— Понял, командир.

И ни один не спросил, почему мы идём на чужой.

Я обхожу машину.

Иду, как ходил всю жизнь, только теперь без листа и без фонарика, и смотрю на то, что вижу глазами. Стойки стоят. Резина не рваная, обжата без перекоса. Под мотором на земле тёмное пятно, я приседаю и трогаю пальцем: сухое, старое, вчерашнее или позавчерашнее, к сегодняшнему отношения не имеет. Дальше по борту иду медленнее: обшивка, заклёпочные швы, латка на две ладони со следами старого ремонта. Нигде ничего не висит, нигде ничего не хлопает на ветру.

Больше мне тут не дадут. Это малая проверка, и я это знаю: настоящую делают долго, руками, с человеком, который эту машину знает по имени. У меня нет ни времени, ни этого человека, а лодка внизу идёт с мели прямо сейчас.

Ладонью веду по борту.

Дюраль тёплый от солнца, шершавый там, где его латали, и заклёпки идут под пальцами частой строчкой, как шов на брезенте. Я довожу ладонь до хвоста и хлопаю по нему разок, как хлопают по крупу чужую лошадь, которую тебе дали на день.

Чужая. Пахнет так же, а всё равно чужая.

— Здравствуй, — говорю я ей вполголоса. — Ты меня не знаешь, я тебя не знаю. Давай без сюрпризов.

Залезаю.

Тело лезет ловчее, чем я думаю о том, куда ставить ногу, и правая нога тут же за это платит — я переношу вес на руки и подтягиваюсь плечами.

Кабина того же типа.

Всё на местах. Всё там, где рука ждёт, и рука тянется сама и находит, и я за ней слежу и не даю себе поверить, что это и есть знакомство. Пахнет иначе, чем у нас; тем же бензином и маслом, но с чужой примесью, махоркой и каким-то мылом, и по этому запаху я понимаю яснее всего, что тут сидел другой человек и сидел он тут долго.

Кресло под меня не подогнано.

Я устраиваюсь, ищу ту посадку, при которой видно и приборы, и то, что за стеклом, и на третий раз нахожу. Ремни затягиваю туго, до хруста в ключицах, потому что сегодня меня уже возило по этим ремням и я знаю, чем кончается слабина.

Беру управление и двигаю его.

Ход другой. Немного, самую малость, но другой: свободнее в одну сторону и туже в другую, и там, где на нашем было среднее, у этой чуть иначе. Я это запоминаю телом, как запоминают чужую ступеньку в подъезде.

Ставлю ноги на педали.

И правая сразу говорит мне всё, что я про неё уже знаю. Она держит, но держит хуже, чем утром. Нажать могу. Держать долго — вопрос.

Значит, считаем ногу частью машины. У этой машины есть слабая педаль, и с этим я сегодня работаю.

— Аркадий, дай направление, — говорю я. — Дальше по ходу поправишь.

— По линейке, — отвечает он глухо. — Возьмём на воду, дальше вдоль кромки. Скажу, когда доворачивать.

Он не спорит и не разговаривает со мной больше нужного. Он со мной работает. С той минуты, как я соврал ему в лицо, он мне ни одного слова лишнего не сказал, и всё, что говорит, — по делу и точно.

Пусть так. Пусть проверяет меня работой. Я на это согласен больше, чем на любые разговоры.

Моторы запускаются.

Дрожь идёт по корпусу, знакомая до костей и всё-таки чуть иная, и я эту разницу слушаю ладонями и подошвами и складываю в копилку.

У кромки полосы люди.

Двое или трое тянут то самое длинное железо в сторону, к штабелям, и им тяжело, и они торопятся, потому что мы уже под моторами и они это слышат. Один упирается спиной, другой перехватывает конец и роняет, и они поднимают его снова.

Мне надо разбегаться. Мне надо было разбегаться пять минут назад.

Жду.

Стою и жду, пока они уберут это с моей дороги, потому что задавить своих на разбеге ради чужих на берегу — это не работа, а бухгалтерия дурака.

Последний оттаскивает конец и машет рукой.

Иду на разбег.

Она берёт разбег не так, как наша. Вспоминаю телом. Тяжелее в начале, и хвост ведёт чуть влево, и я подхватываю ногой прежде, чем успеваю это решить, и подхватываю больной. Земля бьёт снизу, потом бить перестаёт.

Идём.

В наборе я даю малые движения и смотрю, что она на них отвечает.

Даю ручку — отвечает с запозданием, но честно. Даю ногу — идёт живее, чем я ждал, и я тут же убираю лишнее. Тело подсказывает мне привычную меру, и мера эта для другой машины, и я каждый раз ловлю себя за руку.

Это как писать чужой ручкой. Буквы те же самые, рука та же самая, а нажим не твой: где привык давить, тут расплывается, где привык вести легко, тут не пишет.

Ничего. Терпимо. Разница есть, но она в мою сторону: эта не тянет никуда сама.

— Тимка, эфир?

— Слышу, Пашка! Сзади чисто пока!

— Говори, если что.

— Скажу!

— Аркадий?

— Держи, как идёшь. Скоро вода.

Вода приходит под нас серой плоскостью с мелкой рябью.

Я смотрю на неё и ловлю себя на глупом: мне хочется узнать это место. Хочется, чтобы во мне всплыла карта, название, что-нибудь, что позволит мне сказать штурману: «Знаю, куда идём».

Пусто.

Про этот берег во мне нет ничего. Ни книжного, ни телесного. Меня туда ведёт молодой парень с карандашом, и это единственный источник, который у меня есть.

— Аркадий, далеко?

— Скоро. Держи по линейке.

Он лежит там впереди, разглаживает карту ладонью и работает, и я иду туда, куда он ведёт.

Кромка появляется слева.

Тонкая полоска, где серое сменяется бурым, и на ней что-то мелкое, шевелящееся, и от этого мелкого отходит на воду тёмная точка с длинным светлым следом за ней.

— Вот они, — говорит Литвинов. — Ниже возьми.

Я иду ниже.

Теперь видно.

Люди у самой воды, много, и они не стоят на месте, а перемещаются вдоль кромки, и это всё, что я про них могу сказать. Лиц нет. Кто они, сколько их, откуда шли, куда пойдут — не моё знание и не моё дело сейчас. Мне важно только одно: они внизу, и они живые.

От берега уходит баркас.

Он идёт тяжело. След за ним широкий, вялый, и сам он сидит в воде глубоко.

— Федя, — говорю я. — Посмотри на лодку. Что видишь?

Он молчит секунду. Он там смотрит.

— Гружёный по самое некуда, — говорит он, и голос у него делается другим, домашним и злым сразу. — Он ещё с мели выбирается, командир. По следу видать, воду мутит. Ему сейчас ни ходу нормального, ни отвернуть.

— Сколько ему надо, чтоб пошёл?

— Дай ему прямого ходу немного, и он оторвётся. Ему бы вылезти на глубину, а там он побежит.

Вот и мера.

Слова про спасение и про прикрытие в кабине не работают. Я смотрю на баркас. Ему нужен прямой ход и больше ничего, и это я могу увидеть глазами и по этому себя проверить.

— Работаем на лодку, — говорю я. — Всё, что делаем, делаем ради её хода. Погоней не занимаемся.

— Понял.

Они приходят справа и сверху.

Двое. Идут вниз к воде длинной пологой линией, разворачиваются над берегом и снова идут, и я вижу, как под ними по воде у самой кромки ложится частая рябь и как шевеление на берегу распадается и ложится.

У ведущего нос жёлтый.

Я его узнаю, и меня от этого узнавания коротко продирает холодом. Тот же почерк, тот же самый цвет. Может, та же машина, может, просто такая же. Мне про них знать нечего, кроме того, что они делают вот сейчас.

А делают они простое. Ходят и бьют.

Меня подбрасывает изнутри: развернуться и достать их. Догнать, всадить, чтоб они там дымами ушли в воду.

Тихо, Иванов.

Я на бомбардировщике. Он не догонит, он не перевернётся вокруг них, и если я начну эти игры, то через минуту буду болтаться над водой пузом кверху со своими тремя. Их машины сделаны, чтоб догонять. Моя — чтоб идти и везти.

Зато у моей есть одно, чего нет у баркаса.

Я большой.

Меня им видно лучше. Пусть смотрят на меня, а лодку отпустят.

Значит, встану у них на пути.

Не догоню. Перережу им дорогу, пройду длинной прямой между ними и берегом так, чтобы следующий их заход шёл через меня.

— Аркадий, — говорю я. — Я хочу лечь поперёк того, как они заходят. Прямо у них по носу, между ними и берегом. Сейчас доворачиваю.

— Погоди, — говорит Литвинов.

Он говорит это негромко и очень быстро.

— Сейчас довернёшь — выведешь их обратно на людей. Они пойдут за тобой и снова окажутся над кромкой. Дай им закончить этот заход и уйти на обратный. Я скажу когда.

Меня будто по рукам ударили.

Я секунду сижу и держу в себе то, что сейчас поднимается: злость, стыд, желание сказать, что я вообще-то командир и решаю тут я.

И придавливаю это.

Потому что он прав. Он держит берег на карте, а я держу его в глазу, и глаз у меня один рабочий, и он видит хуже, чем карта. Если я сейчас доверну по своему нетерпению, я загоню их на людей своими руками.

— Понял, — говорю я, не трогая ручку. — Скажешь.

— Скажу.

И я жду.

Это самое поганое, что есть в этой работе.

Внизу бьют. Я это вижу: по воде у кромки ложится частая рябь, и шевеление на берегу распадается, и кто-то там сейчас ложится лицом в мокрый песок и закрывает голову руками, а я иду мимо по прямой и жду отметки штурмана.

Секунды делаются длинные. Я их считаю дыханием, потому что часов у меня нет и смотреть на них некогда: вдох, выдох, ещё вдох. Пять вдохов. Восемь.

Нога от неподвижности начинает мелко дрожать. Я её перекладываю на педали, переношу усилие выше, в бедро, и держу, и от этого держания у меня сводит поясницу.

Руки на управлении сами хотят повернуть. Не по решению, а как чешется ушибленное место. Я их придерживаю и веду прямо.

Аркаша молчит. Аркаша считает. У него там карта, карандаш и берег, и он сейчас единственный в этой машине, кто знает, где что лежит.

Терпи, Иванов.

— Пошли на обратный, — говорит Тимка. — Пашка, оба развернулись!

— Теперь, — говорит Литвинов. — Довороти влево, ложись вот так и держи прямо.

Я доворачиваю.

Доворачиваю малым движением, потому что уже знаю: эта берёт ногу живее, чем наша, и, если сунуть привычно, я перекручу. Ручка идёт, машина ложится, и я вывожу её на длинную прямую и держу.

Я иду между ними и берегом.

Медленно, тяжело, как арба, поперёк того направления, по которому они собираются идти на людей. Никаких хитростей. Никакого манёвра. Просто стою у них на дороге всей своей тушей.

— Смотрят, — говорит Тимка. — Пашка, они нас видят!

— Пусть.

Дальше не от меня зависит.

Они могут пройти мимо и продолжить своё. Я не могу их заставить, я могу только предложить себя вместо лодки. Что они выберут — их дело, и от того, что я об этом сейчас думаю, ничего не изменится.

— Ведущий отваливает от берега! — Тимка почти визжит. — Пашка, он на нас идёт! Заходит сзади!

Вот и всё.

Страх приходит сразу и целиком, и приходит он с направлением, снизу-сзади, оттуда, где у меня спина и где мои двое.

— Работаем, — говорю я. — Никуда не дёргаюсь. Держу, как иду. Тимка, говори мне его. Федя, готовься.

— Держи, командир! — орёт Федя.

Я держу.

Не крутиться. Начну вертеть — собью своим стрелкам сектора, потеряю линию и в итоге снова притащу этих двоих к берегу.

Значит, идём ровно, как трамвай, и терпим.

— Ближе! — кричит Тимка. — Ближе он, ближе!

— Командир, угол! — Федя. — Дай мне вправо ниже!

Рука уже хочет дать. Тридцать лет и один сегодняшний бой — этого хватило, чтоб на «дай угол» тело отвечало само.

Держу.

Потому что справа ниже у меня берег. Там люди, и я не знаю, что за ними и куда пойдёт то, что мимо. Дать сейчас — значит развернуть работу Феди в сторону кромки.

— Секунду, — говорю я.

Смотрю. Кромка идёт слева-сзади, вода — подо мной, впереди чисто.

— Даю. Бери.

Кладу машину туда, куда он просил, и держу столько, сколько ему нужно.

Федя вжимается в упор и бьёт.

Отдача дробит пол под сапогами, идёт по набору и приходит мне в ладони через управление. Корпус вздрагивает мелко и зло. Кабину затягивает своей гарью, кислой и сухой, и я дышу этим и держу линию.

Что он там делает и попадает ли — не моё знание. Моё дело — дать ему возможность и не сорвать её прежде срока.

По обшивке проходит стук.

Быстрый, сухой, будто кто-то сыпанул гравием по железной крыше. Раз, потом ещё раз, и машину коротко ведёт, и я подхватываю.

Вот и заплатили.

Заплатили чужим железом, которое мне дали на час и за которое утром кто-то отвечал головой.

Я слушаю её всем телом. Моторы отвечают. Управление отвечает. Что мне пробило и где — я не знаю, узнаю на земле, и до земли я про это думать не буду, потому что думать тут не о чем.

Кровь снова идёт по брови.

От тряски или от того, что я лбом достал до чего-то, неважно. Она заливает правый глаз, и мир справа делается красным и мутным, и я мигаю, и это не помогает.

Одним смотрю. Сегодня я к этому уже привык.

Резче двигать нельзя. У меня чужая машина и половина зрения, и любое лишнее движение сейчас будет вслепую.

— Тимка, где он?

— Отваливает! Пашка, отваливает он вверх и вправо!

— Второй?

— Второй за ним пошёл! Оба уходят!

Ушли.

Не сбили, не сожгли, не победили. Ушли с того куска неба, который я вижу, и почему они ушли, я не знаю и знать не буду.

Меня тянет за ними.

Тянет глупо, азартно, до зуда в руках: довернуть вслед, посмотреть, добить. Я эту тягу глушу второй раз за вылет. Догнать я их не могу. Уйду за ними — оставлю берег.

— Федя, лодка!

Молчание. Он смотрит.

— Пошёл! — орёт он. — Командир, пошёл он! След переменился, видишь? Вылез, зараза, вылез на глубину!

Я смотрю левым глазом вниз.

Тёмная точка на воде идёт теперь иначе. След за ней стал уже и длиннее, и она уходит от берега прямо, и уходит она заметно быстрее, чем шла.

Пошёл.

Вот это и есть всё, что я сегодня сделал. Один отрезок хода. Лодка выбралась и пошла.

Куда она придёт, сколько в ней людей, дойдёт ли она вообще — я не узнаю никогда. И тех, кто остался на кромке, я тоже не считал.

Победой это не назовёшь. Но лодка ушла, а значит, я сделал то, что успел.

— Аркадий, курс домой.

— Держи правее и вниз, — говорит он. — Дам поправку через минуту.

— Понял.

Нога у меня уже почти не работает.

Она держит педаль, но держит с задержкой, и я это чувствую по тому, как машина начинает подрагивать по курсу, когда я ослабляю усилие. Приходится помогать рукой и делать всё загодя.

Я пробую переставить её удобнее. Ставлю на пятку, потом на носок, потом опять как было. Бедро отзывается тупо и глухо, будто в нём лежит горячий кирпич, а от колена вниз идёт мелкая дрожь, которую я не могу остановить, потому что она не от страха и не от усталости, а просто мышца выработалась.

Ничего. Дотяну. Нам домой, а не в бой.

— Тимка, цел?

— На месте! — он втягивает воздух и добавляет тише: — Ничего мне, Пашка.

— Живой, командир, — говорит Федя. — Побили нас маленько.

— Штурман живой.

Побили. Маленько или не маленько, покажут те, кто в этом понимает.

Я вытираю правый глаз рукавом.

Рукав становится грязно-красным, и в нём остаётся тёплая липкая полоса, и я вижу этим глазом чуть лучше, на минуту, а потом всё снова затягивает. Тогда я вытираю ещё раз и понимаю, что так и буду вытирать до самой земли, через каждую минуту, как дворник — стекло.

Домой, значит.

Домой на чужой машине, с дырами в чужой обшивке, с ногой, которая почти сдалась, и с лодкой, которая пошла и которую я больше не увижу.

Ремень режет плечо.

Я подтягиваюсь на нём, вжимаюсь лопатками в спинку и сажусь прямее, и от этого в пояснице разгибается что-то, что стояло скрученным весь бой. Плечи ноют. Руки на управлении лежат тяжело, будто в них налили воды.

Впереди ещё вести.

В наушнике Тимка коротко втягивает воздух и обрывает себя на середине. Голос у него делается тихим и взрослым.

— Пашка, — говорит Тимка, — с запада идут ещё двое.

— Тимка, положение! — говорю я. — Где они относительно нас, куда идут, сближаются?

— Сзади справа! — отвечает он сразу. — Выше нас, Пашка. Идут наискось, к нам подбираются.

Вот и всё, что у меня есть.

Число и сторона. Больше про них я не знаю ничего, и то, что где-то там, во времени, лежит вся моя школьная память про сорок первый год, мне сейчас не сообщит ни типа, ни высоты, ни того, зачем они сюда идут.

Меня тянет повернуть голову и посмотреть самому.

Тянет сильно, потому что тридцать лет я привык видеть своё небо своими глазами, а не слушать про него чужой голос. Я поворачиваю на треть и упираюсь в красное.

Правый глаз залит кровью. Мутное, тёплое, и мигание не помогает, и я это уже проверял.

Значит, справа у меня Тимка. Другого правого глаза мне сегодня не выдадут.

— Говори всё время, — говорю я. — Меняются, сразу говори.

— Слышу!

— Аркадий. Они по нашему обратному пути идут или мимо?

Литвинов молчит секунду. Он там смотрит на карту и на них.

— Пересекают, — говорит он глухо. — Наш путь домой они режут. Если так пойдут дальше, встретимся.

Правая нога у меня на педали, и от ноги вверх идёт тупая боль, которая не отпускает педаль ни на секунду. Я перекладываю усилие в бедро и придерживаю линию.

Довернуть сейчас? Резко, широко, пока они далеко?

Нет. У меня нет ни цели для такого доворота, ни ноги для него. Я сорву устойчивый ход и получу ту же пару, только уже без запаса.

Идём, как идём. Пусть покажут себя.

Они показывают.

— Ближе! — говорит Тимка. — Пашка, они разошлись, один выше другого. Машины худые, как те, что над берегом ходили.

— Тип?

— Такие же, Пашка. Точно такие же.

Худые, с тонким носом, с той посадкой в воздухе, которая ни с чем не путается. Тимка их видит, а не гадает, и мне этого достаточно, чтобы принять к работе.

Немцы. Худые, с тонким носом, двое.

Не те, что ушли от берега. Те ушли на своё, эти пришли с запада, и связывать их между собой я не буду, потому что связать я могу только выдумкой, а выдумка мне сейчас не нужна.

— Они на нас идут? — говорю я. — Или мимо, к берегу?

— На нас, — говорит Тимка. — Пашка, они строятся, точно на нас!

Ну вот.

Выбрали. Большой, тяжёлый, дырявый, идёт медленно, и ясно, что ему сегодня досталось. Хорошая работа для двоих.

Почему выбрали, что у них в голове, приказано им, или сами решили — не моё знание. Мне отдано только видимое: две машины строят заход на меня.

Внизу и позади остаётся берег.

Там, где-то на воде, идёт баркас, который час назад вылез с мели и пошёл. Меня туда тянет левым глазом, тянет вернуться и покрутиться ещё, посмотреть, довести.

Не выйдет.

Ноги на второй круг у меня нет. Глаза нет. И если я сейчас пойду обратно, то к берегу приведу за собой ещё двоих, и всё, что мы там купили, отдадим назад с процентами.

Лодка получила своё начало хода. Дальше она сама.

— Аркадий, — говорю я. — Ведёшь домой. На Кагул.

— Есть на Кагул.

И вот тут внутри у меня что-то поднимается и просит объясниться. Перед кем — перед экипажем, перед собой, перед теми на берегу.

Домой на глазах у противника. Уходить, когда у тебя за спиной вода, а над водой люди.

Придави, Иванов.

Домой — это единственное, что я сегодня могу выполнить руками, ногой и этой машиной. Виражи мне недоступны, погоня недоступна, второй круг недоступен. А довести троих до своей полосы и притащить эту пару туда, где по ней могут ответить, — доступно.

Крутануть я не могу. Значит, идём прямо и живём на этой прямой.

— Слушайте меня, — говорю я. — Домой идём одной линией. Дёргаться не буду, крутиться не буду. Аркадий, поправки давай заранее, за минуту. Мне ногу готовить надо.

— Понял, — говорит Литвинов, и в этом «понял» ни одного лишнего звука.

— Тимка. Передай на базу. Где мы относительно пути, откуда угроза и что нас побили. Коротко.

— Есть передать!

— Федя, сектор твой. Проси то, что я могу дать.

— Понял, командир! — и тут же: — Ты только не крути, я тебя прошу.

— Не буду.

Тимка работает.

Я слышу в наушнике, как он говорит, и слышу, что говорит он коротко, по делу, без единого слова о том, какие мы молодцы. Потом пауза. Потом ещё раз.

С земли отвечают.

Голос приходит сквозь треск, спокойный и очень будничный, будто человек на том конце принимает не нас, а сводку погоды.

— Принято, — говорит он. — Понял вас.

И всё.

Ни «держитесь», ни «идём к вам», ни «сейчас поднимем». Приняли. Услышали.

— Гриша это, — говорит Тимка. — Миронов.

— Хорошо.

Больше от них сейчас ничего и не надо. Они узнали, что мы идём, с чем идём и кто у нас на хвосте. Что они с этим сделают и успеют ли — я не знаю и рассчитывать на это не буду. Рассчитывать я буду на педаль, на ремни и на троих в этой машине.

Мы идём домой.

Идём длинной прямой линией, и я эту линию держу так, как держат больное место: не трогая лишний раз.

Работать теперь надо иначе, чем я работал всю жизнь.

Всю жизнь я исправлял по факту: пошла машина не туда — довернул. Здесь так больше нельзя, потому что «довернул» у меня стоит теперь дорого и приходит с опозданием. Значит, всё начинаю загодя. Вижу, что через полминуты потребуется, и начинаю сейчас, малым, чтобы не пришлось потом большим.

Нога у меня отвечает с задержкой в полтакта.

Я нажимаю — и она сначала не идёт, а потом идёт, и бедро на это отзывается такой болью, будто по нему бьют изнутри. Когда становится совсем никак, я подхватываю колено рукой и переставляю ногу, как переставляют чужую вещь. Силы это не прибавляет. Это только даёт мне вернуть стопу туда, где она нужна.

Кресло под меня так и не подогнано, и в воздухе я его не подгоню.

До правой педали приходится тянуться чуть дальше, чем удобно, и от этого корпус едет вперёд, и его удерживает ремень, а ремень режет плечо. Я упираюсь лопатками в спинку и сажусь так, чтобы вес шёл через ремни, а не через ногу.

Тело подсовывает мне привычные движения.

Оно опять хочет всё делать полной рукой, полным ходом, как делало на своей машине. А этой столько не надо. Я про эту уже знаю: она берёт ногу живее, а на ручку отвечает с ленцой, и, если дать привычно, я перекручу и буду вылавливать обратно.

Обрезаю. Каждое движение обрезаю до той меры, которую эта машина показала мне над берегом.

— Пашка, — Литвинов. — Через минуту поправка влево, малая. Готовься.

— Готовлюсь.

Вот за это я ему сегодня в ноги поклонюсь, если смогу согнуться.

Он не даёт мне команду в тот момент, когда её надо выполнять. Он даёт её загодя, чтобы я успел подготовить ногу и войти в работу плавно. Он не спрашивал меня, что у меня с ногой. Он просто увидел, как я работаю, и подстроился.

Кто я такой, он до сих пор не знает и, по-моему, не верит ни одному моему слову. А работать он со мной стал так, будто мы двадцать лет в одной кабине.

— Давай, — говорит он.

Я даю. Малым. Машина уходит влево на волосок, я подхватываю и ставлю обратно на линию.

— Есть.

— Держи так.

— Идут! — Тимка. — Пашка, верхний свалился, он на нас идёт! Сзади справа, сверху!

Началось.

Всё во мне требует бросить машину в сторону. Резко, немедленно, инстинктом, которому миллион лет: уйди с того места, куда сейчас ударят.

Держу.

Потому что там, сзади, у меня двое живых; и у них есть работа, и работа эта возможна только тогда, когда самолёт под ними идёт понятно. Дёрну — оставлю их без сектора, а себя с ногой, которой на такое движение уже нет.

— Не крутим, — говорю я. — Идём, как идём. Тимка, веди его.

— Ближе! Ближе, Пашка!

— Командир! — Федя. — Мне ниже надо! Дай ниже чуть-чуть, самую малость!

Готовлю.

Заранее, как учил меня сейчас Литвинов: беру ногу, ставлю её, чувствую задержку, жду её и потом уже даю движение. Малое.

— Даю.

Машина проседает на ту малость, которая нужна Феде, и внизу у него открывается его сектор, и я держу в этом положении и считаю про себя.

Федя бьёт.

Отдача идёт по набору, приходит в пол, в кресло, в мои ладони через управление. Ремень дёргает плечо, и плечо отзывается болью до самого локтя. Кабину затягивает своей гарью, кислой и сухой.

Что там у Феди, попал он, или отвернул тот, мне сейчас смотреть не время. Моё дело — линия.

По обшивке приходит стук.

Тот же самый, сухой, злой, будто гравий по крыше. Машину коротко ведёт, и я ловлю её ограниченным движением, тем, на которое хватает ноги.

Слушаю.

Моторы отвечают. Оба. Управление отвечает. Ручка ходит, как и ходила, педаль — как позволяет мне моя нога, и никакого нового провала я не чувствую.

Что мне сейчас пробило и где — я не знаю. И придумывать не буду, потому что придуманная поломка отнимает голову вернее настоящей.

— Прошёл! — кричит Тимка. — Пашка, он вниз ушёл и вперёд!

Ушёл вперёд.

Внутри дёргается: довернуть за ним, посмотреть, что с ним стало. Я эту тягу глушу так же, как глушил над берегом. Он быстрее. За ним не угонишься, а Кагул лежит в другой стороне.

— Аркадий, идём?

— Идём. Через полторы минуты ещё поправка.

— Понял.

Я вытираю глаз рукавом.

Рукав уже стоит колом от старой крови, и толку от него мало. Полминуты я вижу справа чуть лучше, потом всё опять затягивает красным. Я перестаю за это бороться и смотрю левым.

Мир у меня сузился до одной стороны, до голоса Тимки и до карандаша Литвинова.

Странная штука. Я всю жизнь гордился тем, что вижу всё: и в кабине, и вокруг, и за спиной у экипажа. А сейчас я слепой наполовину, хромой на ногу, и меня несут вперёд трое парней, о которых я знаю только имена.

Я не вижу половины неба. А Тимкин голос ведёт меня сейчас точнее, чем вёл бы мой собственный взгляд.

— Второй заходит! — Тимка. — Пашка, второй, снизу справа!

— Веди его.

— Идёт ровно! Ближе!

— Федя?

— Жду, командир! Пусть подойдёт!

Федя ждёт. Колено у него своё, а терпение — общее.

— Дай мне сектор, командир! Вправо ниже, как в тот раз!

Нога.

Нога отвечает хуже, чем в тот раз. Я готовлю её, подхватываю рукой, ставлю, жду задержку, даю.

Даю меньше, чем он просит, потому что больше у меня нет.

— Держи так! — орёт Федя. — Хорош!

И работает.

Опять отдача, опять дрожь, опять гарь на языке. Я держу линию и слушаю моторы под этот стук, и они отвечают, и это единственное, что меня сейчас интересует.

Проход. Тишина.

— Отвалил, — говорит Тимка, и голос у него на выдохе. — Пашка, оба справа держатся, но отошли.

— Аркадий, далеко до дома?

— Скоро.

Скоро.

У меня в ноге уже почти ничего не осталось. Я это чувствую честно: мышца выработалась, и то, что она ещё держит, она держит на злости и на привычке. Каждое движение теперь надо покупать заранее и платить за него вперёд.

Ещё один такой заход я, наверное, выдержу.

Два — не обещаю.

— Пашка! — Тимка вдруг меняет голос. — Впереди слева ещё двое! От поля идут!

Вот теперь мне становится по-настоящему холодно.

Ещё двое. Спереди. И если это опять они, то нас берут в коробочку, и никакая моя прямая линия тут больше не поможет.

— Федя, не стрелять! — кричит Тимка, и кричит он прежде, чем я успеваю сказать то же самое. — Федя, стой! Не стрелять, они от поля идут!

— Вижу, не дурак! — рычит Федя.

Правильно.

Правильно, Тимка. Мы своих сейчас чуть не встретили огнём, потому что у всех четверых в этой машине натянуто до звона.

— Смотри, — говорю я. — Смотри и скажи, когда поймёшь.

Он смотрит.

Я иду прямо, потому что ничего другого мне и не остаётся, и жду, пока этот парень разглядит и решит.

— Наши! — орёт он. — Пашка, наши! Чайки, две!

Я скашиваю левый глаз влево.

Тимка их уже назвал, и мне остаётся только подтвердить своей стороной. Они идут навстречу, ниже нас, толстенькие, с этой их двойной коробочкой крыльев, старые, как мир, и следом за Тимкой я узнаю их и сам, всей своей памятью и всеми книжками, которые в той жизни читал.

Их подняли с Кагула. Потому что Тимка передал, а Миронов принял, а кто-то там, на земле, услышал и решил.

Вот тебе и «принято, понял вас».

Никакого чуда. Просто мы сделали свою часть работы, а они — свою.

— Держатся немцы? — говорю я.

— Держатся! — Тимка. — Пашка, держатся справа, но выше пошли!

Чайки проходят мимо и ниже.

Они нам не эскорт и не спасение. Они не догонят тех двоих, они и не должны. Они просто есть, они над своим полем, и теперь тот, кто захочет добить нас у самой полосы, будет делать это не бесплатно.

— Уходят! — говорит Тимка. — Пашка, уходят они! На запад пошли, оба!

Уходят.

Почему — не знаю. Может, из-за чаек, может, горючее, может, надоел им этот тяжёлый дырявый сарай, который никак не падает.

Не сбили мы никого. И нас не сбили.

— Аркадий, полоса, — говорю я. — Ведёшь до последнего. Я справа не вижу.

— Веду. Правее чуть.

Земля выходит из-под левого борта знакомой рыжей плешью.

Полоса лежит там, где лежала утром, накатанная, серая, короткая. Слева от неё, у края, копошатся люди у штабелей и что-то там делают со своими плитами, и мне сейчас на них смотреть некогда.

Мне надо на грунт. Прямо, без выкрутасов, одной линией.

— Идём на прямой, — говорю я. — Захожу сразу.

Круга не будет.

Не потому, что машина не даст, а потому, что не даст нога. Я знаю свой запас: у меня осталось на один заход, и если я его размажу на два, то во второй раз мне будет нечем держать направление.

Значит, один. Как утром. Только теперь на своей полосе и с обоими моторами.

Снижаюсь.

Нога отвечает с тем же опозданием. Я его уже знаю и закладываю заранее, как закладывают люфт в старом руле.

Земля идёт вверх.

Она идёт спокойно, буднично, ничего в ней страшного нет, и всё страшное сейчас у меня в правой ноге и в правом глазу.

Не сорвись, Иванов. Не размахнись. Тут не надо героя, тут надо просто не испортить.

Касание.

Она принимает грунт мягче, чем принимала утром наша, её тут же начинает тащить, как тащит всякую машину на пробеге, я подхватываю.

Ноги нет.

Она давит, но давит поздно, я помогаю ей рукой и держу направление короткими, частыми, мелкими исправлениями, потому что на одно большое меня уже не хватит.

Грунт бьёт снизу. Зубы стучат. Ремень пилит плечо.

Держу. Держу. Ещё немного.

Машина замедляется, оседает, идёт тише и, наконец, встаёт.

Тишина.

Я сижу.

Руки на управлении, и я их не снимаю. Не потому, что боюсь, а потому, что не могу сразу.

— Все живы?

— Живой! — Тимка, откуда-то из своего угла, и голос у него садится.

— Живой, командир, — говорит Федя. — Побили нас ещё маленько.

— Штурман живой.

Четверо.

Я расстёгиваю ремень, корпус сразу заваливается вперёд, я упираюсь ладонями и держу себя над приборами.

Пробую встать.

Правая нога не берёт вес. Совсем. Я на неё опираюсь, и она подламывается подо мной сразу, как подламывается стул с гнилой ножкой, я сажусь обратно и дышу.

Ладно.

Ладно, вот так. Приехали.

Снаружи стучат по обшивке и что-то кричат. Потом голова Тимки появляется снизу.

— Пашка, ты чего? Ты живой?

— Живой. Ноги нет.

— Федя! — орёт Тимка куда-то. — Федя, сюда! Мужики, помогите!

Меня вытаскивают.

Тимка берёт под мышки, Федя со своим коленом подпирает снизу, кто-то с земли, кого я не разглядел, принимает мою правую ногу и кладёт её, куда надо. Я стараюсь помогать и по большей части мешаю.

Земля под спиной, твёрдая и тёплая. Я на ней лежу и жду, пока перестанет качаться небо.

Стыдно ли мне?

Ни капли. Стыдно было бы изображать, что я могу сойти сам, и грохнуться под колесо на глазах у своих.

Мимо проходит моторист.

Тот самый, с ведром, только теперь без ведра. Он идёт вдоль борта и смотрит вверх, и по тому, как он останавливается, я понимаю, что он что-то нашёл.

— Свежие, — говорит он куда-то в сторону. — Тут, тут и вот тут. И у латки кромку подняло.

Он не говорит, что пробито. Не говорит, полетит она ещё или нет. Он видит дырки и называет их.

Правильно. Остальное скажут те, кто её разберёт.

А ей я так и не сказал спасибо.

Утром я с ней здоровался, а сейчас у меня сил хватает только на то, чтобы посмотреть на её хвост от земли. Довезла. Чужая, не подогнанная, дважды битая, а довезла.

Через поле идут двое.

Впереди женщина в косынке с тяжёлой сумкой, прижатой к боку, и она идёт быстро, и по этой походке я узнаю Лиду ещё до того, как вижу лицо.

Она садится передо мной на корточки.

Смотрит на бровь. Потом на всего меня: на руку, которой я держусь за землю, на ногу, которая лежит как чужая, на то, как я лежу.

— Встать можете?

— Нет.

— И не пробуйте, — говорит она. — Покажите лучше, где она у вас ещё держит, а где уже не ваша.

Она берёт мою ногу, кладёт себе на колено и начинает прощупывать, и пальцы у неё сильные и сухие, и там, где она нажимает, я вижу белые вспышки.

— Тут?

— Тут.

— А тут?

— И тут.

Она молчит и щупает дальше. Не говорит, что со мной, и не говорит, когда пройдёт, и не обещает мне ничего.

За это я ей благодарен больше, чем был бы благодарен за жалость.

— В медпункт, — говорит она. — Своими ногами не пойдёте. Ждите, найду, на чём.

Она уходит.

Я уже сижу и вижу, как за её спиной, дальше по полю, на нашей стоянке торчит хвост тринадцатого.

Мотор у него по-прежнему раскрыт. Семён Иваныч там же, наверху, и Васька Мотор рядом, и они как стояли утром, так и стоят, и ничего мне отсюда не понятно: ни что нашли, ни сколько это займёт.

Свой борт не готов. Чужой борт стоит рядом со мной, дырявый, и его до осмотра никто никуда не выпустит.

Ни одной машины у нас сейчас нет.

А у края полосы люди опять берутся за плиты.

Их там теперь больше. Они волокут эти длинные железные полосы по земле, кладут одну к другой, стучат, распрямляются, вытирают лица и берутся снова. Это тяжело. Это видно даже отсюда.

Сапоги останавливаются рядом со мной.

Гордеев. Стоит и смотрит сверху вниз, и лицо у него такое же сухое и закрытое, как утром.

— Экипаж? — говорит он.

— Все четверо. Побиты, но целы.

— Машина?

— Довёз. Дальше пусть смотрят.

Он кивает. Потом поворачивает голову туда, где стучат по железу.

— Плиты, — говорит он. — Видишь?

— Вижу.

— Грунт у нас короткий. Пустой ты с него сядешь и пустой взлетишь. А с полной загрузкой тяжёлая машина отсюда не пойдёт. Только плиты и вытянут.

Я смотрю на этих людей у кромки.

Утром они мне мешали разбегаться, и я на них злился и ждал, пока они уберут своё железо с моей дороги.

Теперь я понимаю: не железо они там кладут. Дорогу. Куда она ведёт, я пока не знаю.

Гордеев смотрит на меня сверху, потом на стоянку с раскрытым мотором, потом опять на полосу.

— Плиты лягут — пойдёте на запад, — сказал Гордеев. — Дальше, чем летали отсюда.

— Сколько у меня времени, товарищ капитан? — говорю я снизу.

Гордеев стоит надо мной и смотрит туда, где стучат по железу.

— Столько, сколько дадут, — говорит он.

Честный ответ. Другого у него нет, а был бы, он бы его не отдал сидящему на земле человеку с чужой кровью на лице.

Тридцать лет я на такие слова отвечал списком. Глотаю список обратно. Доклад начинается с меня, а я сижу.

— Экипаж будет готовить своё, — говорю я. — За себя обещать не буду. Меня сначала посмотрят.

Гордеев не переспрашивает и не подгоняет. Кивает так, будто именно это и хотел услышать.

Тогда я пробую подняться. Для себя, чтобы знать, сколько у меня осталось.

Подтягиваю левую ногу под себя, ставлю ладонь на землю и начинаю переводить вес.

Правая отвечает до того, как я успел ей что-то дать.

Боль идёт от бедра вниз и обратно, тугая, с толчком, и на этом толчке у меня перед левым глазом плывёт серое. Рука подламывается в локте. Сажусь обратно, как мешок, и слышу собственный выдох.

Хватит. Встану, потом упаду, и меня будут поднимать те же люди, только уже с новой поломкой.

Остаюсь сидеть. Ещё одна попытка отнимет у Лиды руки, а у тех, кто чинит машины, — время.

— Не пробуйте, — говорит Лида.

Она идёт по полю быстро, и за ней двое несут носилки: две жерди и брезент между ними, вытертый до белизны на сгибах.

— Я и не пробую больше.

— Пробовали, — говорит она. — Я видела с середины поля.

Она садится на корточки и берётся за мою ногу снизу, ладонями под икру, той же хваткой, что и час назад. Заново с удобного места не начинает, продолжает с того, на чём её прервали.

— Кладите, — говорит она тем, кто с носилками. — Ногу отдельно возьмёте. Кто её берёт, тот только её и держит, больше ничего не трогает.

Носилки ложатся рядом со мной на траву. Меня берут за плечи и под спину. Третий становится на колено у моей правой ноги, подводит под неё обе руки и, когда меня начинают поднимать, ведёт ногу отдельно, ровно, как несут длинную стеклянную вещь.

Больно всё равно. Но это боль от переноса, а не от того, что мне её выкрутили.

Кто он такой, не знаю. У кабины мою ногу принимал кто-то, кого я не разглядел, и тот ли это человек, я не скажу. У него — работа, у меня — нога, имя тут ничего не чинит.

Меня несут.

Слева проплывает наша стоянка. Тринадцатый стоит с раскрытым правым мотором, капот снят и лежит на козлах, в проёме темно, что-то блестит, наверху кто-то работает, вижу спину и локоть. Дальше по полю чужой борт, на котором я сегодня прилетел, и возле него тоже люди.

С носилок я не различу ни того, что нашли в моторе, ни того, что режут у латки. Своим ходом подошёл бы и посмотрел бы сам, а теперь у меня только чужие руки и чужие глаза.

Значит, диагнозов на ходу не будет.

Справа от полосы бьют по металлу. Удар, удар, пауза. Тащат следующую плиту, она идёт по земле с длинным сухим шорохом, и снова удар. Никто не ждёт, пока меня донесут.

С каждым таким ударом расстояние между сегодняшним днём и той дальней работой на запад становится короче, и я это слышу лёжа.

Значит, надо успеть. Чем, пока не знаю.

Носилки вносят в дверь, и небо кончается.

Санчасть — половина деревянного дома с побелёнными стенами и низким потолком. Пахнет карболкой и чем-то травяным.

Меня перекладывают на койку у окна. Ногу кладут последней и отдельно.

— Свободны, — говорит Лида, и люди уходят.

Она ставит табурет, наливает воду в таз, разворачивает что-то в марле.

— Голову набок. К свету.

Я поворачиваю.

Вода тёплая. Она проходит по брови, по скуле, по щеке, и я слышу, как под тряпкой отходит от кожи присохшая корка. Это долго. Она смачивает и ждёт, смачивает и ждёт, не сдирает.

— Не сжимайте, — говорит она. — Пусть отмокнет.

Свожу зубы и не дёргаю щекой.

— Терплю.

— Терпите молча. Мне разговор мешает.

Молчу.

Я мог бы подсунуть ей глаз. Ловлю это за собой прямо сейчас. Показать самое яркое, кровь, залившую половину лица, чтобы остальное осмотрели вскользь. А остальное — это нога, и нога решает, летаю я или нет.

Увидит одну бровь, по бровям и допустит, а цену заплатят трое в задней кабине.

Пусть смотрит всё.

— Теперь глаз, — говорит она. — Откройте оба. Не жмурьтесь.

Я открываю.

Правый идёт тяжело, веки слиплись у края и расходятся с натягом, и получаю я сразу резь и воду.

Свет проходит. Вижу окно, переплёт рамы, белое пятно её халата, тень от её руки, когда она ведёт ладонью сбоку. Всё это стоит в воде и плывёт, и мне надо моргать, чтобы удержать картинку хоть три секунды.

Внутри толкает радость, глупая, мгновенная. Вижу.

Придави, Иванов. Различить руку у себя перед носом — это не то же самое, что часами держать землю и небо на своей стороне, в темноте, на большом ходу.

— Сколько пальцев?

— Три.

— А сейчас?

— Два. Но я их вижу через воду.

— Так и должно быть, — говорит она. — Пока.

Она обрабатывает бровь.

Спирт входит в рассечённое, я упираюсь затылком в подушку и держусь. Стало хуже, потому что рану чистят, а не гладят, и от того, как я это перенесу, ни один вывод не изменится.

Она закрывает бровь и закрепляет края.

— Теперь нога, — говорит Лида. — Штанину разрежу.

— Режьте.

Ножницы идут вверх по шву. Она разводит ткань и смотрит долго, и по её лицу я не читаю ничего.

Потом она начинает щупать. Пальцы идут сверху вниз, останавливаются, нажимают. Там, где нажимают, у меня в глазу вспыхивает белое.

— Здесь?

— Здесь.

— Пошевелите стопой. Не ногой, стопой.

Я шевелю. Стопа идёт.

— Теперь колено, чуть-чуть. Сами. Я не помогаю.

Колено идёт тоже, на ладонь, и на этой ладони упирается.

— Хорошо, — говорит она и убирает руки.

— Что там?

— Не скажу.

— Совсем?

— Совсем, — говорит она. — У меня нет ничего, чем это можно посмотреть внутри. Могу назвать вам красивое слово, вы его запомните и будете с ним жить, а оно окажется чужое. Кость я не ощущаю сломанной, но и целой её без снимка не объявлю.

Вот за это спасибо. Она сказала ровно то, что у неё есть, и обозначила край, за которым у неё нет ничего.

Я всю жизнь так работал с техникой. Что вижу, отдельно. Что кажется, отдельно.

Она бинтует. Бинт идёт плотно, снизу вверх, виток на виток, и когда она затягивает, нога перестаёт отзываться на каждое моё дыхание. Потом Лида подтаскивает свёрнутое одеяло и кладёт ногу на него, выше койки.

— Так и будете лежать, — говорит она. — Вставать не будете. Ходить не будете. Вечером посмотрю ещё раз.

— А потом?

— А потом посмотрю ещё раз, — говорит она. — Сроков я вам не назову. Не потому, что жалею, а потому, что не знаю.

— Летать сегодня?

— Нет.

Одно слово. Не «попробуем», не «посмотрим к ночи», не «если очень надо», и она не смягчает его ни голосом, ни следующей фразой.

Бьёт не по самолюбию. Бьёт по месту. Где-то там собирается что-то большое, Гордеев уже сказал про запад, а меня в этом большом сегодня нет.

Мысль пойти через голову приходит сама. Отрезаю сразу. Командир, который выдавливает себе допуск, платит за него не своей ценой. Платят трое сзади, а я к ним даже не развернусь правым глазом.

— Понял, — говорю я. — Не летаю.

Она смотрит на меня секунду дольше, чем нужно, будто ждала другого.

— Тогда что мне можно?

— Лежать.

— Работать что можно, Лидия Андреевна? Я командир экипажа. У меня трое людей, и у них сегодня работа.

Она поправляет одеяло под моей ногой.

— Голова у вас цела, — говорит она. — Язык цел. Руки целы. Вот этим и командуйте. Стол сюда придвину, карту разложите. С койки. Ногу не опускать.

— Договорились.

— Не договорились, — говорит она. — Это распоряжение.

И уходит за столом.

Ладно. Карта, голос и решения лёжа. Не то командирское место, к которому я привык, но и не пустое.

Они приходят втроём и с порога начинают говорить о деле.

Ни один не спрашивает, как я себя чувствую. Вижу по лицам, что хотели, и вижу, что не стали, и это лучшее, что они могли для меня сегодня сделать.

Литвинов идёт к столу, разворачивает карту и придавливает углы, с одной стороны — стаканом, с другой — планшетом.

— Смотри, Пашка, — говорит он. — Отсюда на запад работать можно по-разному, и я не знаю, как из этого надо.

Он ведёт карандашом от нашей точки и останавливается.

— Вот море. Дальше берег. Я не знаю, куда именно, на какой высоте и с чем. Пока мне не скажут цель, я тебе посчитаю только пустоту.

Смотрю на его руку с карандашом, и внутри тихо ёкает.

Тело узнаёт. Пашкино тело сотни раз стояло у такого стола и помнит, как наклониться и куда положить локоть. А встать я не могу.

Стойку у карты память отдаёт, маршрута не выдаст.

— Аркадий, — говорю я. — Не считай маршрут. Считай, чего тебе не хватает.

Он поднимает голову.

— То есть?

— Раздели лист пополам. Слева пиши, что у тебя есть точно. Точка вылета, что знаешь про берега, что знаешь про ветер в это время года. Справа, чего нет и без чего расчёт вообще не начинается. Цель, высота, запас, нагрузка, что делать, если не выйдешь на точку. Это будет список вопросов к командованию. С ним и пойдём просить.

Литвинов кладёт карандаш вдоль карты, и у него сходятся брови, не от несогласия, а от того, что человек прикидывает объём работы.

— Так честнее, — говорит он.

— Так единственно возможно.

Он до сих пор мне не верит. Сомнение держит при себе и работает со мной так, будто мы двадцать лет вместе. Мне от него нужна карта, а не любовь.

— Тимка. Связь.

Тимка подходит и садится на корточки, чтобы быть на моём уровне.

— Тут я всё знаю, Пашка, — говорит он. — Кагул, наши, кто на приёме, кто как отвечает. Гришу Миронова я по голосу с двух слов узнаю.

— А дальше на запад?

Он открывает рот и закрывает.

— Не знаю, — говорит он, и голос у него садится. — Там я никого не знаю. Как оно там будет слышно, будет ли вообще, не скажу. Я туда не работал.

Вот теперь мы разговариваем.

— Хорошо, — говорю я. — Это и есть твоя работа на сегодня. Не обещай мне связь. Напиши, до какого места ты за неё отвечаешь и с какого начинается место, где земли может не быть. И напиши, что тебе нужно узнать, чтобы эта граница отодвинулась.

— А если совсем не будет? — говорит он. — Уйдём, и всё, и нас никто.

— Тогда мы это будем знать до вылета, а не в воздухе. Разница между этими двумя случаями — жизнь.

Он кивает, быстро, несколько раз подряд.

Меня подмывает добавить своего. Придави. Умное я скажу про другую технику и другую эпоху, а Тимка запишет это в тетрадку и понесёт как знание командира.

— Федя.

Федя стоит у двери, привалившись плечом к косяку, и вес держит на левой ноге. Колено у него своё, старое, и он с ним живёт как с погодой.

— Что у тебя?

— Люди целы, — говорит он. — Побиты, но целы. Тимка вон ухо ободрал, я его йодом мазал, он орал.

— Не орал!

— Орал, — Федя не улыбается. — По моему месту, командир. Само место цело, ход у меня был везде, куда надо. Патроны считать не буду, пока не пересчитаю руками. Что там куда попало, я не видел и врать не стану.

— Не надо.

— Я к тому, — говорит он, — что, если завтра посадят меня в любую машину на моё место, я в него сяду и буду работать. Это всё, что я про себя могу сказать. За самолёт я не отвечаю. И за тебя не отвечаю.

Хорошо сказано. Границу своей ответственности он провёл по краю своей турели.

Трое стоят вокруг стола, и на столе карта, и у каждого своя часть. Прищуриться, и кажется, что план почти готов.

Опускаю глаза на свою ногу, поднятую на свёрнутом одеяле.

Не готов. Тут не хватает четвёртого, того, кто всё это поднимет и повезёт. И у экипажа сейчас нет ни его, ни машины.

— Слушайте меня, — говорю я. — То, что мы делаем, это подготовка. Не сборы. Я вам не обещаю, что мы пойдём вместе. Я вам не обещаю, что мы вообще пойдём.

Тимка вскидывается.

— Как это?

— Так это. У нас нет машины. У меня нет допуска. Всё, что мы можем, быть готовыми, если нас позовут. Позовут или нет, решаю не я.

Тишина. Литвинов смотрит в карту. Федя разглядывает косяк. Тимка сидит на корточках и переваривает.

Я мог бы сказать другое. Три слова, и они ушли бы отсюда с горящими глазами. Потом пришёл бы приказ без нас, и следующее моё слово они бы уже не услышали.

Не стану.

— Работаем, — говорю я. — Каждый своё. Результат несёте мне сюда, и он должен быть проверяемый, а не «всё нормально, командир».

— Есть, — говорит Литвинов за всех.

Вердикт по тринадцатому приносят вдвоём.

Руденко входит, пригнувшись под притолокой, вытирая руки ветошью, и запах от него идёт весь сразу, масло, бензин, горячий металл. За ним Плешаков, маленький, сухой, с чёрными ободками под ногтями.

— Лежишь, — говорит Руденко.

— Лежу. Что с правым?

Руденко бросает ветошь на подоконник.

— Раскрыли. Смотрели вдвоём, — говорит он. — Регулировкой не вернём.

— Точно?

— Слушай, Пашка, — он садится на табурет, и тот под ним скрипит. — Ты мне расскажешь, как оно было в воздухе, а я тебе, что мы видим руками. Тяга ушла?

— Ушла. Не разом, а как будто он её отдавал по частям.

— Дрожь была?

— Провалами. Подходит, держится, отпускает.

— Пахло?

— Горелым маслом. Не сразу, но крепко.

Руденко поворачивает голову к Плешакову. Тот молчит, глядя в пол, и я знаю эту его манеру, он сейчас не в комнате, он там, у мотора, и ещё раз слушает.

— Я его на малых гонял, — говорит, наконец, Плешаков. — Он у меня ровно не идёт. Идёт, идёт и внутри у него что-то отваливается, а потом снова цепляет. Я такой звук знаю. Он не с поверхности.

— Ясно, — говорит Руденко. — Дальше моё. Регулировать снаружи тут нечего. Надо снимать либо раскрывать глубоко на месте. Как, мы ещё сами меж собой не решили.

— Снимать надо, — говорит Плешаков от стены.

— На месте посмотрим сначала, — говорит Руденко.

— Пока смотришь, время уйдёт.

— А пока снимешь, уйдёт вдвое.

Вот они и разошлись. Один читает борт руками и не любит трогать больше нужного. Другой слушает мотор, как отдельного зверя, и не верит ничему, пока не разложит. Расходятся в порядке работы, а не в главном.

— То есть быстро он не полетит, — говорю я.

— Не полетит, — говорит Руденко.

— Не полетит, — говорит Плешаков.

Хорошо. Мне это и надо было, а не имя сломанной железки.

Внутри всё равно дёргается. Тринадцатый — свой, в кабине всё под мою руку, экипаж знает его до последней царапины. Есть соблазн спросить, а если завести и послушать, а вдруг обойдётся. Такие «а вдруг» всегда обходятся до какого-то раза.

— Сроки не спрашиваю, — говорю я.

Руденко смотрит на меня внимательно.

— Не спрашиваешь?

— А что вы мне ответите? Придумаете день, чтобы я успокоился. Мне ваш придуманный день не нужен. Мне нужно, чтобы вы её разобрали и поняли, что там.

— Разберём, — говорит Руденко и встаёт. — А что там, скажем, когда увидим глазами.

Он уже у двери, и я вспоминаю про бок.

— Обшивку правую видели? Рваное там, и лепесток отогнутый, с прошлого.

— Видели, — говорит Руденко. — Это отдельно. Латать будем своим чередом, к мотору оно не относится.

— Точно не относится?

Он останавливается.

— Пашка, — говорит он терпеливо, — оно рядом. Рядом это не значит из-за него. Хочешь, я тебе прямо сейчас свяжу, тебе легче станет. Только мотор от этого не заведётся.

Они уходят.

Второе «нет» за сегодня, и с медицинским оно ничем не связано. Войди сейчас Лида и скажи, что я здоров, тринадцатый всё равно стоит с раскрытым мотором. И наоборот, будь мотор в порядке, я не дойду до кабины.

Нога отдельно. Мотор отдельно. Одно другого не открывает.

Третье приходит через час, и приносит его моторист.

Тот самый, с ведром, только теперь без ведра, и на предплечье у него свежая царапина с засохшей полосой. Он говорит в воздух, не глядя на меня, как говорил утром у борта.

— Вскрыли у латки, — говорит он. — Крепёж слабый. Кромку подняло не от возраста, её подняло сейчас. Прижимать не будем.

— Что делаете?

— Снимаем латку. Снимаем крепёж. Смотрим, что под ней и что рядом. Потом заново ставить и заново принимать.

Он замолкает. Жду продолжения, а его нет, он сказал всё, что видел, и ничего сверх.

— А что под ней?

— Не смотрел ещё. Открою, увижу.

— Моторы у неё работали, — говорю я. — Оба. И управление ходило до самой земли.

— Работали, — соглашается он. — До земли.

И всё. Про металл, который два раза сегодня получил и потом всю дорогу нёс нагрузку, полёт не сообщает ничего.

Дырка видная, отказ невидимый. Руки сами тянутся связать одно с другим, и вот так рождаются версии, которые потом полгода мешают чинить.

Поворачиваю голову к окну и ловлю в себе злость. Злость ищет виноватого. Хочется спросить, кто эту латку ставил, и в каком году, и почему так, и вот теперь мы из-за него теряем сутки.

Стоп. Латка держала до сегодняшнего дня и держала бы дальше, если бы в неё не положили железа с двух заходов. То, что мы её теперь снимаем, не приговор чужой работе. Это последствие боя.

— Хорошо, — говорю я. — Смотрите.

— Смотрим, — говорит моторист. — До осмотра она никуда не пойдёт.

— Понял. Облёт не предлагаю.

Он поворачивает голову ко мне.

— И не предлагайте, — говорит он. — Не вам решать выпуск.

И уходит.

Правильно. Не мне.

А ведь я к ней уже прирос. Она меня довезла, дважды битая, чужая, неподогнанная, и где-то на подходе к полосе я про себя решил, что она теперь наша. Вот так и присваивают. Не приказом, благодарностью.

Не наша она. Ничья она пока, стоит с распоротым боком и ждёт людей, которые за неё отвечают.

Три «нет» за полдня. Нога. Тринадцатый. Чужой борт. У каждого свой хозяин, и я держу их порознь.

Потом приходит звук.

Слышу его сначала спиной, через койку, через доски пола, низкое широкое гудение, которое растёт с запада и наваливается на дом.

Тяжёлые.

Я знаю, как этот звук меняется, когда убирают газ, и знаю, что будет следом, провал, добавка, короткое шипение колёс по грунту.

Тимка влетает в дверь.

— Пашка! Наши садятся! Такие же, как наши, ДБ-3Ф, идут один за одним!

— Много?

— Да я не считал! Идут и идут!

— И не считай.

Он замирает.

— Чего?

— Не считай, Тимка. Не наше это дело — считать чужие машины и разносить по базе, сколько их пришло. Скажешь мне, что видел, этого хватит.

Он приседает у окна и смотрит.

А я лежу с поднятой ногой и слушаю посадку через стену.

Один за другим. Тяжёлый ложится, следом заходит следующий. Идут спокойно, без суеты. Чьи они и что везут, не знаю, и не моё это знание.

Что-то большое собирается на Кагуле. Собирается без моего участия.

Держу себя.

Посадка ничего не говорит про полосу. Сесть на этот грунт машина может. А когда её нагрузят полностью, ей понадобятся другая длина и другая земля под колёсами, и вот за этим сейчас и стучат у кромки. Стук не прекратился. Он идёт ровно сквозь всё это: гул, удар, удар, пауза, шорох плиты.

Значит, не готово.

И это не наши машины. Ни одна из них не станет нашей оттого, что мы очень хотим.

— Сядь, — говорю я Тимке. — Отвернись от окна. У тебя граница связи не написана.

Он отходит от окна и садится за стол.

Правильно. Работать надо, а не смотреть, как работают другие.

Гордеев приходит в сумерках.

Он не входит внутрь, останавливается в дверях и стоит там, заполнив проём, и от него пахнет пылью и табаком.

— Лежишь, — говорит он.

— Лежу, товарищ капитан.

Я не пробую подняться и даже не двигаю руками к краю койки. Он пришёл посмотреть, что есть, и я ему это и покажу, ногу на одеяле, залепленную бровь и глаз, который у меня сейчас опять течёт.

— Докладывай.

— Люди, — говорю я. — Все четверо в строю, кроме меня. Литвинов пишет, чего ему не хватает для расчёта: цель, высота, нагрузка, запасные решения. Готового маршрута у него нет и быть не может. Журавлёв разбирает связь. Он честно сказал, что за здешний район отвечает, а дальше на запад никого не знает, и это записано как граница, а не как обещание. Костенко проверил своё место, оно исправно. Он готов сесть в любую машину. За машину не отвечает.

Гордеев слушает молча.

— Машина, — говорю я. — Тринадцатый не идёт. Правый мотор надо снимать либо глубоко разбирать, регулировкой не вернуть. Срока мне не назвали, а я не просил. Заимствованный борт вскрыли у старой латки, крепёж ослаб, кромку подняло. Прижимать нельзя, снимают и смотрят внутри. До приёмки никуда не пойдёт. Своей готовой машины у экипажа нет.

— Дальше.

— Лётчик, — говорю я. — Правая нога веса не держит. Сегодня я не встал ни разу. Глаз промыли, он видит, но течёт, в темноте я на него не поставлю. Ковалёва полёт сегодня запретила и срока не дала. Допуска у меня нет.

Я замолкаю.

Он мог бы сейчас спросить, кто виноват, или предложить надавить на фельдшера и на техников. Командиры это делают не со зла, а от нетерпения.

— На Ковалёву не жалуюсь, — говорю я. — Она права. И на техников не жалуюсь. Они правы.

Гордеев чуть двигает подбородком.

— Знаю, — говорит он.

Он поворачивает голову назад, во двор, где ещё слышно людей, и стоит так секунды три.

— Экипаж свой не распускай, — говорит он. — Пусть готовятся дальше. Место я тебе не обещаю. Машину не обещаю. Понял?

— Понял.

— Работайте как резерв.

— Есть работать как резерв.

Он молчит.

И в этом молчании я понимаю, что он скажет что-то ещё. Человек, который пришёл проверить три позиции, уже развернулся бы и ушёл.

Он стоит.

Снаружи всё тише. Стук у кромки редеет, люди устали, удары приходят с большими промежутками, и слышно, как кто-то далеко зовёт кого-то по имени.

Я лежу и жду.

Гордеев переступает и входит в комнату на шаг, чтобы не говорить через порог.

— Цель — Берлин, — говорит Гордеев. — Седьмого пойдут готовые. Ты пока не готов.

— Товарищ капитан, — говорю я ему в спину, — а что у вас значит «готов»?

Гордеев останавливается у порога. Он уже развернулся уходить, и от этого вопроса ему приходится поворачиваться обратно, а поворачивается он медленно, всем корпусом.

— Что значит, то и значит.

— Мне не для разговора. Мне работать. Разрешите разложить.

Он молчит и не уходит. Это и есть разрешение.

Я лежу на той же койке, нога на свёрнутом одеяле, правый глаз опять течёт от вечернего света, и говорить мне удобнее, чем думать, потому что думать сейчас тянет в одну сторону, а сторона эта пустая.

— Готовность складывается из трёх. Мне разрешили лететь, экипажу отдали исправную машину, люди стоят по своим местам.

— Дальше.

— Дальше ничего, товарищ капитан. Ни один пункт не закрывает другой. Люди у меня целы, а машины нет. Была бы машина, нет лётчика. Найдись у меня завтра нога, борт всё равно с раскрытым мотором стоит.

Гордеев смотрит на меня из полутьмы, и я не вижу его лица, вижу только плечи и фуражку.

— Верно раскладываешь, — говорит он.

— Тогда скажите, что мне ждать по каждому.

— По тебе решает Ковалёва. По твоей машине решают те, кто в ней сейчас руками. По назначению решаю я, когда будет что назначать. Обещать я тебе не буду ни по одному.

— Я и не прошу обещать.

— Знаю, — говорит он. — Потому и стою.

Стоит. И это единственное, что он мне сегодня даёт, и это больше, чем обещание.

Тянет сказать другое.

Тянет сильно. Внутри у меня уже сложилась короткая красивая фраза про то, что я буду готов, что я успею, что к тому вечеру он меня в кабине увидит. Она даже в горле стоит.

Не выпущу.

Я не знаю, что у меня в ноге. Лида не знает, и снимка нет, и сколько это заживает, не знает никто в этой комнате. Пообещать сейчас — значит взять чужой ресурс и выдать за свой, а платить по такому обещанию будет не тот, кто его дал.

— Работаем по трём линиям, — говорю я. — Мне бы по каждой знать следующий шаг. Не срок. Шаг.

— Шаги узнаешь от тех, кто их делает, — говорит Гордеев и уходит.

Дверь стукает.

Я остаюсь с потолком.

Потолок тут низкий, доски окрашены белым, и над койкой в одной из них сучок, тёмный, с завитком. Ближайшие сутки мне на него смотреть, и я это понимаю с той ясностью, с какой понимают неприятные вещи сразу, целиком.

Меньше трёх суток до вечера седьмого.

Считаю в уме и сам себя ловлю. Считать нечего. Оттого, что я разложу эти часы по клеточкам, нога не станет держать, и мотор не встанет на место, и приказ не появится.

Лида приходит с лампой.

Она ставит её на табурет, проверяет повязку, кладёт ладонь на подъём стопы, потом на голень выше бинта.

— Отёк тот же, — говорит она.

— Смотреть будете когда?

— Утром.

Пауза.

Вопрос уже собран у меня во рту, вежливый, рабочий, подлый. Когда будет ясно про седьмое. Успею ли к седьмому? Что нужно сделать, чтобы к седьмому успеть?..

Проглатываю.

Она мне на седьмое ничего не ответит, а спросить — значит попросить её подогнать тело под календарь и потом сослаться на её слово. Не буду я эту тяжесть на неё вешать.

— Тогда до утра, — говорю я.

— До утра, — говорит Лида. — Ногу не опускать. Свет я оставлю, но глаз берегите, он у вас на вечернем уже устал.

Она права. Правый глаз к концу дня опять полон воды, и белая стена в нём двоится и плывёт.

Литвинов входит с картой и своим листом. Карта у него сложена по старым заломам, и карандаш сразу упирается в белое место, где маршрута нет.

Он не садится, а сразу пристраивает лист на подоконник, потому что стол занят тазом.

— Пашка, — говорит он. — Одну графу заполнить можно?

— Заполняй. Цель.

Он пишет. Я вижу движение карандаша сбоку, коротко, в четыре буквы с хвостиком.

— И всё, — говорит он.

— И всё.

— У меня, Пашка, ниже пусто. Курс — пусто, высота — пусто, чем загружены — пусто, куда идти, если не выйдем, — тоже пусто. Я с одной целью тебе ничего не сосчитаю.

— И не считай. Держи пустое пустым.

Он поднимает голову.

— А если так и не дадут?

— Значит, будем знать, чего нам не дали. Это тоже сведения.

Он смотрит на меня секунду, потом кивает и уносит лист.

Свет в окне сходит на нет. Стена сначала серая, потом никакая.

Ночь тут долгая, и я в ней не сплю подряд, а проваливаюсь кусками и всплываю оттого, что нога затекает и начинает ныть по-новому. Раз за ночь кто-то проходит мимо двери. Раз — далеко хлопает мотор, коротко, будто пробуют и глушат.

Утром свет приходит от окна и ложится на побелку широкой полосой, и в этой полосе бинт на моей ноге видно совсем другим, серым и несвежим.

Лида разматывает его и бинтует заново.

— Пятое сегодня, — говорит она, будто между делом. — Второй день лежите.

Пятое. Значит, двое суток осталось с половиной.

— Смотрите глаз, — говорю я. — При этом свете смотрите.

Она берёт мою голову за подбородок и поворачивает к окну.

— Открывайте оба. Смотрите на раму. Теперь на мою руку. Теперь опять на раму.

Я делаю. И на середине понимаю, что делаю это без усилия.

Рама стоит чётко. Ладонь её вижу целиком, с пальцами, вижу тень от них на подоконнике. Слеза набегает раза два, но она не стоит стеной, как вчера, и уходит сама.

— Лучше, — говорю я честно.

— Вижу, что лучше.

Внутри поднимается быстрое и глупое, и я его придерживаю за шиворот.

Днём. При широком свете, в двух шагах, отдохнувшим глазом, лёжа. Ночью в кабине я его не пробовал и пробовать не буду, потому что гасить тут лампу и смотреть в угол ради собственного удовольствия — это не проверка, а обман себя.

Лида переходит к ноге.

— Стопу.

Стопа идёт, и идёт дальше, чем вчера.

— Колено. Сами.

Колено сгибается, и на середине упирается, и упирается уже не в стену, а в вязкое.

— Больно?

— Меньше.

— Меньше — это не «нет», — говорит она. — Садиться будем. Не вставать. Садиться.

Она подставляет табурет, зовёт кого-то от двери, и приходят руки. Меня берут под мышки, ногу берут отдельно и несут отдельно, и я перебираюсь с койки на табурет и обратно, и на середине этого пути правая пятка касается пола.

Касается.

Я даже вес на неё не переношу, только касаюсь, и всё внутри кричит, что вот же, вот, стоит только надавить.

Надавливаю чуть-чуть.

Нога уходит вбок. Не подламывается со всего маху, как четвёртого, а именно уходит, теряет линию, и меня тут же перехватывают под руки.

— Хватит, — говорит Лида.

— Хватит, — соглашаюсь я.

Меня укладывают обратно, ногу поднимают на одеяло.

Вот и вся арифметика. Коснуться могу. Опереться нет. Между этими двумя вещами не полшага, а вся моя работа, потому что педаль — это не касание, это усилие, которое надо держать минутами, и держать после часов, и держать, когда машину ведёт.

— Ходить не пробуйте, — говорит Лида.

— Не буду.

— И к Гордееву за отменой не ходите.

— Я и дойти не могу.

Она не улыбается, но что-то у неё в лице сходит на полтона мягче, и она уносит таз.

Руденко приходит к обеду.

Один, без Плешакова, и по этому я понимаю, что они там наверху решили не тратить два человека на одну дорогу.

— Снимаем, — говорит он с порога. — Правый снимаем. Осмотрели вблизи, поговорили, поспорили, сошлись. Регулировкой не вернуть, я тебе это и вчера говорил.

— Кто за что был?

— Васька сразу за снятие. Я хотел на месте раскрыть.

— И что?

— И то, что на месте я до половины не доберусь, а до чего доберусь, то в дырку не увижу. Значит, снимать.

Он стоит, широко расставив ноги, и вытирает руки об одну и ту же ветошь, и я вижу по ветоши, что руки он ей уже не отчистит.

— Что там внутри, скажете?

— Не скажу.

— Совсем?

— Пашка, — говорит он терпеливо. — Мотор надо снять, разобрать и осмотреть. Пока он на самолёте висит, я тебе назову только сказку. Тебе сказка нужна?

— Нет.

— И мне нет.

Спрашивать дальше некуда, а спросить хочется, и вопрос у меня один, и он на языке лежит целые сутки.

Другой мотор. Есть или нет.

Я его не задаю.

Потому что «есть» бывает разное. Бывает где-то на складе за морем, бывает у соседей, которые сами на нём летают, бывает такой, который надо перебирать дольше нашего. Пока агрегат не выделен нам, не проверен и не поставлен на место, его для экипажа не существует, и заставлять человека гадать вслух я не стану.

— Обшивку тоже вы? — говорю я вместо этого.

— Обшивку другие. Своим чередом идёт.

— Она к мотору отношения не имеет.

— Не имеет, — говорит Руденко с удовольствием, будто я экзамен сдал. — Ты это помни, а то у нас любят складывать, что рядом лежит.

Он уходит.

Я лежу и складываю не то, что рядом, а то, что есть.

Мотор снимут. Снять это работа, и работа честная, и она уже идёт. Но снятый мотор на самолёт не ставится обратно из воздуха. Нужен другой, проверенный, нужен подъём, нужна установка, нужна подгонка, нужна приёмка. Ни одного из этих слов Руденко мне не сказал и правильно сделал.

Снятый мотор борт мне не даёт. К вечеру седьмого своей машины у меня не будет.

Вечер приходит, свет уходит со стены, и опять ночь идёт кусками, и опять я всплываю от ноги.

Утром бинт снова меняют, и снова полоса света лежит на побелке, и в этой полосе плавает мелкая пыль.

— Шестое, — говорит Лида. — Глаз давайте.

Шестое.

Глаз она смотрит быстрее, чем вчера, и это тоже сведения. Она уже не ищет, она проверяет.

Ближе к полудню в дверь заглядывает моторист.

Тот самый, с ведром, и без ведра, и на предплечье у него всё та же царапина, только уже подсохшая до тонкой полосы.

— По чужому борту, — говорит он в воздух. — Латку сняли. Под ней посмотрели.

Я жду.

Это, наверное, самые долгие две секунды за трое суток. Потому что под латкой могло быть такое, после чего машину не чинят, а списывают, и тогда весь наш обратный путь четвёртого числа означал бы, что мы дотянули на честном слове и не знали об этом.

— Такого, чтобы списывать, не нашли, — говорит он.

Выдыхаю.

— Что там было?

— Что было, то и было. Я вам перечислять не стану, я не приёмщик.

Правильно. Он мне и не должен.

— Дальше что?

— Собрали участок. Машину приняли после ремонта.

Собрали. Приняли.

Он не называет ни часов, ни дня, ни того, сколько человек над этим сидело, и меня это устраивает, потому что цифру я бы всё равно повторил потом Гордееву как знание, а знания у меня тут никакого нет.

— Значит, летает, — говорю я.

— Значит, исправна, — поправляет он. — Летать на ней будут те, чья она.

Вот оно.

Говорит он это спокойно и сразу уходит, без второго дна за словами, а я остаюсь с поправкой, как с камешком в сапоге.

Чья она?

Она не наша. Она никогда нашей не была. Мы взяли её на один вылет, потому что своё стояло с раскрытым мотором, и она нас вынесла из двух заходов и села на грунт, и я сидел в её кресле, не подогнанном под меня, и дышал чужой махоркой и чужим мылом, которыми пахла её кабина.

Пахнет чужим человеком. Значит, чужая. Один вылет в её кресле этого не меняет.

Тянет, конечно.

Тянет сказать вслух, что мы её обкатали, что мы за неё расписались кровью, что, по совести, она теперь наша. Так и присваивают, не силой, а совестью.

Не наша.

К вечеру шестого экипаж проходит через мою комнату по одному. Дверь тут одна, комната половинная, и вчетвером тут не встанешь, даже если очень захотеть, и это хорошо, потому что вчетвером мы бы уже начали строить планы.

Литвинов заходит с листом.

— Цель как стояла, так и стоит, — говорит он. — Остальное пусто.

— Вопросы к штабу собрал?

— Собрал. Восемь штук.

— Значит, восемь и держи.

Он мнётся у двери.

— Пашка. А если это то, о чём в сводках потом скажут?

Он не спрашивает про маршрут. Он вообще не про то спрашивает, он про размер того, что рядом происходит, и я его понимаю, потому что сам я про этот размер знаю больше, чем он.

Знаю общее. Что в эту войну наши на Берлин ходили с Балтики, что об этом писали и будут писать.

И это ровно всё, что у меня есть. Ни одной цифры, ни одной фамилии из тех, кто пойдёт, ни высоты, ни времени над целью, ни того, сколько вернётся.

— Про то, о чём потом скажут, нам с тобой сейчас думать вредно, — говорю я. — Наше дело — лист. Пустое пустым.

— Понял.

Тимка входит через полчаса, садится на корточки.

— Я всё своё проверил, — говорит он. — Что у нас есть, работает. Кого я знаю, тех знаю. Дальше нашего района я тебе ничего не обещаю, я там никого не знаю, и это не изменилось.

— И не должно было.

— Пашка, а те, что прилетели, они между собой как-то ведь работают. Может, послушать, что у них.

— Не надо, Тимка.

Он вскидывает голову.

— Почему?

— Потому что чужое. У них своя работа, у нас — своя. Если нас позовут, нам скажут ровно то, что нужно. А до того лезть ушами в чужое — это не разведка, это любопытство, и за него платят не любопытные.

Он молчит секунду и кивает так, будто я ему вправил кость.

Федя приходит уже в темноте.

— По мне докладывать нечего, командир, — говорит он от двери. — Место моё в порядке, я в порядке. Посадят в исправную, сяду и буду работать.

— Колено?

— Колено моё, — говорит он. — Не занимайся им, командир. Ты своим занимайся.

Хорошо.

Трое целы. Трое проверили каждый своё, и каждый честно сказал, где кончается его ответственность.

И это единственная из трёх линий, где у меня всё в порядке.

Ночь.

Утром свет приходит в комнату жёсткий и ранний, и от этого света белая стена кажется натянутой.

Лида меняет бинт, смотрит глаз, гоняет меня по раме и по ладони, потом молчит дольше обычного.

— Седьмое, — говорит она наконец.

— Знаю.

— Глаз ваш днём здоров. Течь перестал.

— А нога?

— А нога у вас лучше, но не годится.

Она это говорит без всякого смягчения, и я успеваю почувствовать, как во мне на слове «лучше» что-то дёрнулось вверх, а на слове «не годится» село обратно.

— Проверим, — говорю я.

Мы проверяем.

Стопа идёт. Колено идёт дальше вчерашнего. Отёк спал, и бинт ложится свободнее. Я пересаживаюсь с койки на табурет с двумя опорами, с палкой под правую руку и с чужим плечом под левую, и правая нога у меня в это время висит и придерживается, и пятка едва касается пола. Добавляю вес, и стопа уходит вбок, как пятого. Проверка кончается на том же месте.

— Стойте, — говорит Лида.

— Я и не иду.

— Вы уже начали.

Начал. Она права, и я это чувствую по себе, тело само поехало вперёд, потому что тело у меня двадцатилетнее, глупое, и ему кажется, что можно.

Меня сажают обратно.

— Итог, — говорю я. — Мне для доклада.

— Итог такой, — говорит Лида. — Днём видите. Ночью не проверено, и проверять не будем. Сидите, пересаживаетесь с поддержкой. Не ходите. Полного веса нога не держит. Полёт не разрешаю.

— Понял.

— Скажете капитану сами, или мне сказать?

— Сам скажу.

Она собирает своё и уходит, и вот тут, оставшись один, я лежу и слушаю, как во мне это укладывается.

Три дня. Улучшение настоящее, не выдуманное, я его руками пощупал. Глаз работает. Боли меньше.

И ничего это не даёт.

Глаз видит. Нога не держит усилие. В кабине считают ногу. И выход из кабины считают, если выходить придётся быстро.

Наплакаться бы. Или, наоборот, встать и пойти назло всему.

И то, и другое обошлось бы дорого, и платил бы не я.

Днём снаружи работают. У кромки стук идёт короткими сериями, и каждый удар отдаётся в подоконнике.

Так весь день, и голоса идут вместе со стуком, я лежу и по звуку пробую понять, готово там или нет.

Не понимаю.

Я — лётчик, а не дорожник. Я знаю, что тяжёлой машине с полной загрузкой нужна длина, и знаю, что грунт под ней ведёт себя иначе, чем железо. А сколько они там уложили, сколько осталось и когда примут, из моей комнаты не слышно, и подглядеть через окно этого нельзя.

Проверит это не глаз. Проверят это моторы. Если сегодня к вечеру тяжёлые машины пойдут отсюда, значит, полоса своё взяла. Если не пойдут, значит, нет.

Днём ко мне заходит Тимка и говорит, что там движение, и что чехлы снимают, и что народу у машин прибавилось.

— Сколько машин? — спрашиваю я и сам себя обрываю. — Не отвечай. Не считай.

— Да я и не считал, — говорит он.

К вечеру я меняю людям задачу.

Собираю их по одному, как они и ходили, и каждому говорю одно и то же, коротко.

— Пока список не закрыли, вы резерв. Целый, все трое, по своим местам. Закроют без нас — идёте туда, куда поставят на земле, и работаете там так же, как работали бы в воздухе.

— А если поставят ящики таскать? — спрашивает Федя.

— Значит, таскаешь ящики и не мешаешь тем, кто уходит.

Он молчит.

— Понял, командир, — говорит он потом.

Свет садится.

Лида приходит, когда стена уже сереет, и стоит в дверях, вытирая руки.

— Хотите на воздух?

— Хочу.

— До двери. Или на крыльцо, если сядете. Не дальше. И не своим ходом.

Меня переносят на крыльцо и сажают на порог, привалив спиной к косяку. Правую ногу кладут отдельно на брошенный ватник. Палка стоит у меня под правой рукой, и это вся моя опора, и это всё, что мне сегодня разрешено.

Вечер тёплый. С поля тянет полынью и бензином.

Отсюда мне видно немного. Кусок поля, край крыши какого-то сарая, дорогу.

И слышно всё.

Стук у кромки прекратился.

Вот это я замечаю сразу, потому что трое суток он был фоном, а теперь его нет. Люди у полосы либо закончили, либо их убрали оттуда.

Литвинов подходит к крыльцу и останавливается на нижней ступеньке.

— Список закрыли, — говорит он.

— Кто сказал?

— Нам поставили задачи на земле. Мне, Тимке и Феде. Значит, закрыли.

Так и есть. Бумаги нам никто не читал. Дали другую работу, вот и весь приказ.

— Идите, — говорю я. — Все трое. Куда поставили, туда и идите, и работайте.

— Пашка.

— Иди, Аркадий.

Он уходит.

И вот тогда начинается звук.

Сначала один. Тяжёлый, знакомый до последней ноты, с этим характерным хрипом на подхвате, когда мотор берёт и не сразу ровно идёт, а потом выравнивается и начинает наливаться.

Я закрываю глаза.

Мне не надо смотреть, чтобы понимать, что там происходит. Тридцать лет я это слышал с разных сторон: из кабины, с земли, из-за спины. Прогрев. Потом второй пойдёт, потом ещё, и по полю поплывёт эта общая низкая волна, от которой на земле дрожат стёкла.

Один за другим берут. Потом ещё, и ещё, и уже не разобрать, сколько их и откуда, и я не пробую разбирать. Считать я их не буду. Не моё это дело, и не моё это право.

Вот и всё.

Полоса своё взяла. Люди у кромки сделали свою работу, и её результат сейчас звучит на всё поле, и никакой мой глаз тут ничего не доказал бы.

А мои три условия не сложились ни разу за трое суток.

Лётчика нет. Машины нет. Люди есть, и они сейчас идут через поле не к самолётам, а туда, куда их поставили.

Я сижу на пороге с палкой под рукой и слышу, как они уходят без меня, мотор за мотором.

Сапоги останавливаются рядом.

Гордеев. Он не поднимается на крыльцо, стоит внизу, у ступеньки, и смотрит туда, где звук.

Я не пробую встать. Не подбираю ногу, не прячу палку, не делаю лицо.

Он молчит долго.

— Запускаются, — говорит Гордеев. — Тринадцатого в строю нет. Тебя тоже.

— Сидите, пока идут, — говорит Лида у меня за спиной. — Уйдут, унесу.

Гордеев поворачивается и уходит по дороге к полосе, и сапоги его слышно до того места, где начинается общий шум.

А шум растёт.

Он собирается из отдельных голосов в один широкий, и в нём уже не разобрать, кто там подхватил и кто ещё догоняет. Земля под порогом подрагивает мелко и постоянно, как подрагивает стол, когда по нему стучат в соседней комнате.

Я сижу, привалившись к косяку. Правая нога лежит на ватнике, палка стоит под правой рукой, и всё это остаётся так, как меня усадили.

Слух работает сам.

Он разбирает то, что мне разбирать не надо. Вот этот взял с подхватом. Вот этот пошёл ровнее. Вот кто-то дал больше и сразу убрал.

Останавливаю.

Считать я их не буду. Я не знаю, сколько их ушло, и знать мне не положено, и то, что я умею отличать один голос от другого, права на счёт не даёт. Посчитаю и получу число, которое буду носить в голове как своё, а оно не моё.

Гул меняет место.

Сначала он стоял справа и держался поля, а теперь начинает отходить, и вместе с ним отходит дрожь из досок под моей ладонью. Отходит не быстро. Тяжёлому телу разгон нужен весь, до конца.

Я не увижу, как они пойдут.

С этого порога видно дорогу, край крыши сарая и кусок поля — всё. Отсюда взлёт не показывают. И достраивать я его в голове не стану, потому что достроенное потом не отличишь от увиденного.

Просто ушли.

Тридцать лет я провожал чужие машины с земли и знаю эту минуту. Она пустая. Она даже не грустная, она именно пустая, потому что твоя работа закончилась, а их работа началась, и между этими двумя вещами нет мостика.

Звук делается тоньше и уходит совсем.

Остаётся ночь, обычная, с полынью и остывающим бензином от поля.

— Всё, — говорит Лида. — Забираю.

Она зовёт кого-то от двери, и приходят руки.

Меня берут под мышки с двух сторон, ногу принимают отдельно и держат отдельно, и я перебираюсь через порог не своим ходом, а словно вещь, которую нельзя ставить на пол. На середине правая пятка проходит над доской и её не касается.

Койка. Одеяло под ногу. Свёрнутый ватник уносят.

— Глаз посмотрите? — говорю я.

— Нет, — говорит Лида.

— Я вижу, как вы ходите. И где лампа, вижу.

— Вы видите комнату. Это не проверка. Утром смотреть буду при свете.

И уходит.

Правильно. Я ведь не про глаз спросил. Я спросил, нет ли у меня сегодня хоть чего-нибудь, что можно записать в свою пользу, и она это услышала точнее, чем я сам.

Ночь начинается.

Приносит она сразу отсутствие.

Ни звука с воздуха, ни голоса за дверью, ни бумаги, ни человека с сообщением. У меня нет ничего, что могло бы стать сведеньями, и такое положение будет держаться столько, сколько будет держаться.

Знаю я про эту ночь многое. И не знаю ничего.

Знаю общее, из другой жизни, из книг, которые читал не здесь. Что удары по Берлину с Балтики были и что про них потом писали. И на этом всё кончается, потому что тот, кто ушёл сейчас с этого поля, в моих книгах фамилии не имел, и куда он пойдёт после береговой черты, книги мне не сообщат.

Значит, ночь я проживаю, как все.

Три вещи я себе на эту ночь запрещаю. Считать чужую группу своей, путать тишину с потерей, снимать людей с назначенных мест.

Своими они делаются легко и незаметно. У них тот же тип машины, что у нас, тот же грунт под колёсами, тот же комэск ходит по этому полю. Так и хочется сказать про них «наши пошли» и потом сидеть с этим словом, будто оно даёт кусок общей работы.

Не пошли мы никуда. Пошли они. Моя работа стоит с раскрытым мотором, и подкладывать под своё пустое место чужой вылет я не стану.

Тишина будет тянуть сильнее всего.

Она устроена так, что человек её всегда чем-нибудь заполняет, и заполняет обычно худшим. Мне слышно, как за дверью кто-то прошёл, потом далеко стукнула дверь, потом ничего.

Ничего и означает ничего. Не «плохо», не «уже пора бы». Данных нет.

А людей легче всего было бы вернуть под тем предлогом, что они нужны для дела.

Послать за Тимкой, чтобы сидел рядом на корточках и говорил своим быстрым голосом, и ночь бы шла вдвое короче. Литвинова позвать. Федю позвать.

Не буду. Им поставили работу, и работа эта не моя тоска.

Так и лежу.

Сучок над койкой в темноте не виден, а я знаю, что он там, и глаз всё равно его ищет.

Ночь идёт кусками.

Раз где-то проехало и остановилось. Раз ударили железом о железо, коротко, и больше не повторяли. Раз голоса прошли под окном, двое, и разобрать я не смог ни слова, только то, что говорили спокойно.

Спокойно. Это, пожалуй, единственное, что я за ночь узнал, и я даже это не буду выдавать за сведения. Люди на аэродроме умеют говорить спокойно про что угодно.

Тело узнаёт эту ночь.

Пашкино тело знает, как звучит поле после ухода, знает эти паузы и это редкое движение, и от знакомости внутри поднимается обман, будто вместе с ритмом я знаю и остальное. Не знаю. Среда знакома, а фамилии и маршрут в среде не лежат.

Темнота стоит долго и, наконец, начинает выцветать.

Не светлеет, а именно выцветает. Окно из чёрного делается серым, и на сером проступает рама. Потом снаружи меняются шаги, и голоса меняются тоже, те, что были всю ночь, уходят, приходят другие, посвежее, и с ними приходит запах мокрой травы через щель под дверью.

Восьмое.

Ночь я пролежал, и она мне ничего не принесла, и в этом её честный итог.

Потом на дороге начинается движение.

Я его не вижу с койки, я его слышу — шаги идут в одну сторону, много, вразнобой, и это не смена и не развод, это люди пошли к полосе.

Значит, что-то идёт.

— Лида!

Она входит быстро, вытирая руки, и по её лицу видно, что она тоже слышала.

— На порог, — говорю я. — Как вчера.

— Как вчера, — соглашается она и зовёт руки.

И ни слова про ногу, ни новой пробы, ни попытки посмотреть, не окрепло ли за ночь. Она несёт меня туда же и так же, и правую ногу опять держат отдельно, и опять я прохожу над порогом, не касаясь его.

Порог. Косяк. Ватник под ногу. Палка справа.

Серо.

Дорога видна до самого поворота, и по ней идут люди, и край сарая, мокрый и тёмный сверху. За полем ничего не разобрать, там ещё стоит утренняя муть.

Слушаю.

И через какое-то время оно приходит.

Дальний голос сверху, ровный, ещё не работающий на посадку, а идущий на подходе. Потом он меняется, газ убран, и мотор пошёл на том тянущем, чуть воющем режиме, который ни с чем не спутаешь.

Заходит.

Всё во мне садится и слушает. Я эту работу знаю руками. Сейчас он подведёт, сейчас подберёт, сейчас будет держать и терпеть.

Касание.

Слышно даже отсюда, короткий двойной шорох, потом общий гул катящегося тела, потом обороты падают.

Сел.

И уже другой на подходе, и его голос ложится поверх ещё катящегося, и полоса, значит, освобождается вовремя, потому что иначе они бы не заходили так.

Ложатся.

Один сел, за ним идёт новый голос, и опять касание, и опять катящийся уходит в сторону. Я слышу больше, чем вижу, и вижу, только как по дороге у сарая проходят люди в сторону поля и как кто-то бежит.

Слух опять начинает раскладывать голоса по одному.

Отпускаю их обратно в общий гул.

Полоса держит.

Вот это я себе разрешаю. Они садятся на неё тяжёлые, уставшие, гружёные обратной дорогой, и она их принимает, и я слышу все касания подряд без единого чужого звука, без визга, без обрыва, без тишины на середине пробега.

Люди у кромки укладывали железо трое суток. Вот вам и приёмка. Не глаз проверил, моторы проверили.

Потом посадочные голоса кончаются.

Просто перестают. Была волна, и нет волны, и на поле остаётся работа земли, движение, окрики, что-то тащат.

Жду.

Тишина после посадок другая, чем ночная. В ночной ничего не начиналось. В этой уже началось и оборвалось на середине, и она давит сильнее.

Сообщение приходит через человека, который идёт мимо крыльца по своим делам и говорит его на ходу, не останавливаясь.

Погода на маршруте была плохая. Часть экипажей отработала по запасной цели. Эти машины дома.

И дальше пошёл.

Я сижу и раскладываю услышанное.

Это правда, и это всё. Ни кто, ни сколько, ни куда именно ходили. Спрашивать вслед бесполезно и стыдно, человек сказал то, что ему можно сказать, а остальное лежит там, куда меня не пускают и правильно делают.

Значит, у меня заполнено одно.

Часть села. Про них известно, что они дома и почему пришли не оттуда, куда шли.

А про остальных пусто.

И вот тут начинается моя работа. Смешно сказать, вся моя работа этим утром состоит в том, чтобы не заполнить пустую графу.

Аркадий трое суток держал лист, где слева стояло известное, а справа — пустота, и я его за это хвалил. Теперь у меня такой же лист, только не про курс и высоту, а про живых людей.

Пришли — записываю пришедших.

Не пришли — не записываю ничего. Не «ещё идут», не «задержались» и уж точно не «не вернулись». Это разные вещи, и путать их я не дам ни себе, ни тому, кто рядом окажется.

Время идёт.

Серость поднимается, из мути проступает дальний край поля, роса на дороге начинает блестеть. За сараем меняют работу, сначала носили в одну сторону, теперь несут в другую.

Внутри поднимается тяжёлое.

Оно поднимается оттого, что долго. Час примерно прошёл, может, немного меньше, и оно уже подсовывает мне вывод.

Стоп.

Чем дольше пусто за полем, тем сильнее давит грудь. Страх не добавляет к слуху ни одного самолёта.

По дороге торопится Тимка.

Он не останавливается напротив, он сворачивает на два шага, говорит через плечо и сразу идёт дальше, потому что у него своя работа и он с неё не сошёл.

— Пашка, на поле опять готовятся принимать. Все туда пошли.

— Понял. Иди.

— Я считал, сколько се…

— Не считай, — говорю я. — И мне не говори. Иди работай.

Он осекается на полуслове, кивает и убегает рысью.

Правильно я его оборвал.

Он же не со зла. Он молодой, у него уши всю жизнь работают на приём, и ему кажется, что если посчитать, то станет понятнее. А станет только хуже, потому что цифру он мне отдаст, я её приму, и мы вдвоём начнём вычитать одно из другого и получим у себя в головах потерю, которой, может, и нет.

Земля готовится принимать. Вот это факт, и он мой.

Оно приходит через несколько минут.

Гул сверху идёт шире, чем в тот раз. Он приходит не одной ниткой, а размазанный, и в нём слышно, что идут не строго друг за другом.

И садятся они иначе.

Тот, который заходит, тянет дольше. Он идёт, идёт, и на самой земле у него что-то не сходится, и я слышу, как он добавляет и снова убирает.

Касание получается тяжёлым.

Следующий уходит на круг.

Я это слышу по тому, как режим у него меняется на обратный, как он снова наливается, и идёт мимо, и через какое-то время возвращается издалека, и заходит опять. И садится.

И ещё кто-то уходит на круг.

Меня тянет назвать беду.

Тянет очень сильно, потому что я сам четвёртого числа заходил на эту полосу с ногой, которая не работала, и с глазом, залитым кровью, и знаю, как это бывает, когда машина не даёт того, что просишь.

Не смей, Иванов.

Он не мой. Я про него ничего не знаю, кроме того, что он снова пошёл на заход. Круг — это не поломка. Круг — это человек, который не поймал землю и решил не ломать машину, а сделать ещё одну попытку, и это правильное решение, а не признак беды.

Они там всю ночь.

Вот что это. Ночь в воздухе, туда и обратно, столько часов подряд, сколько человек не должен сидеть за управлением без смены, и потом ещё посадка на короткий грунт в утренней мути. У меня после полутора часов работы ремнём плечо было пропилено. А у них ночь.

Поэтому и тянут. Поэтому и добирают. Поэтому и уходят на новый заход.

Один за другим они всё-таки садятся.

Полоса освобождается, и это слышно, гул катящегося уходит в сторону, и следом заходит новый, и снова касание, и снова в сторону. Наземные там работают быстро, и как они это делают, мне отсюда не видно, и я не буду придумывать.

И наступает тишина.

Уже без напряжения. Просто на поле не осталось никого, кто заходил бы.

Формулу я себе не скажу.

Я слышал не всё и не видел ни одной машины целиком, а складывать должны те, кто встречал их у полосы и считал по головам и по машинам.

Жду.

Итог приходит просто.

Двое останавливаются напротив крыльца. Один негромко говорит другому, а мне слышно, потому что утро тихое.

— Задание выполнено. По Берлину отработали. Все вылетевшие вернулись.

Они идут дальше, а я сижу и держусь ладонью за доску порога.

Вот и всё.

Оно было. Не в книжке, не в строчке про август сорок первого, которую я когда-то читал и через минуту забыл. Оно было сегодня ночью, над этим полем, вот этими людьми, которые сейчас выбираются из кабин в двухстах метрах от меня.

И все вернулись.

Больше я себе ничего не разрешаю.

Ни того, что будет дальше, ни того, кому из них повезёт потом, ни одной даты. Я это знание держал в себе, как держат в кармане чужой ключ, и толку от него сегодня не было никакого. Всё, что сегодня узнал, я узнал ушами и от людей.

По дороге идут вернувшиеся.

Их немного видно, только тех, кто проходит мимо сарая. Идут медленно. Один держит спину прямо, не сгибая колен, будто всё ещё ведёт машину, и его чуть уводит в сторону. У другого шлемофон висит на руке, и он его несёт, забыв, что несёт.

У третьего шлемофон соскальзывает с руки в траву, он этого не замечает и идёт дальше.

Двое садятся у обочины прямо в мокрую траву.

Не разговаривают. Один потом ложится на спину и закрывает глаза рукой.

Потом их разбирают. Кто-то приходит и поднимает того, кто лёг, и они уходят по дороге туда, где спать.

А работа на поле не кончается, она поворачивает.

Гул теперь другой, низкий, наземный, с постоянным движением. Машины уводят. Пахнет росой, выхлопом и рабочим бензином, и запах этот к утру стоит на всём поле, как стоял вчера.

Мимо проходит Федя с ящиком.

Ящик серый от пыли, по углам обтянут железом. Федя держит его перед собой на вытянутых руках, и по тому, как он ставит ноги, видно, что груз тянет его вниз вместе с плечами. Проходит, скрывается за сараем, потом возвращается пустой и через какое-то время идёт обратно с новым ящиком.

Он меня видит и не подходит.

Правильно. У него груз, у него дорога от и до, и командир на пороге в эту дорогу не входит.

Что в ящиках, я не знаю. Не спрошу.

Литвинова с Тимкой я утром больше не вижу, и это тоже правильно. Значит, работают там, куда поставлены. Чужих карт им никто не дал, чужого разговора никто не открыл, и они не полезли.

Трое моих людей всю ночь и всё утро делали не своё дело и делали его молча.

Ни один не пришёл сказать, что заслужил кабину.

Руденко появляется, когда солнце уже поднимается над сараем.

Он идёт от стоянок весь в утренней работе и останавливается у ступеньки на минуту, не больше.

— Как ночь? — говорит он.

— Никак. У вас?

— У нас правый снят, как был, — говорит он. — Никто к нему сегодня не подходил и завтра, наверное, не подойдёт. Вон их сколько принимать.

— Понял.

— Мотора нам не дали.

— Понял.

Он смотрит на меня, будто ждёт продолжения и не дожидается.

Потому что продолжения у меня нет.

Я мог бы сейчас сказать вслух то, что уже само собой сложилось в голове, пока они садились. Что, вон, стоят машины, которые пришли из Берлина, и в них моторы, и одна ночь на всё поле сделала эти моторы важнее любых наших нужд.

И вот тут надо себя взять в руки.

Ни один из тех бортов не разбирают ради нас. Они пойдут ещё, и их будут готовить, и всё, что у них есть, принадлежит им. Придумать себе, что где-нибудь там образуется лишний мотор, — это то же самое, что придумать себе здоровую ногу.

— Мы своей очереди подождём, — говорю я.

— Подождёте, — соглашается Руденко и уходит.

Чужой борт, на котором мы вернулись, стоит где-то на этом же поле, исправный, собранный и принятый, и он не наш.

Про него я даже думать себе не разрешаю.

Лида приносит завтрак и меняет бинт.

— Смотреть будете? — спрашиваю я.

— Смотрела вчера, — говорит она. — Сегодня то же самое.

— Я всю ночь не спал, и голова свежая.

— Свежая голова ногу не держит.

Она затягивает бинт, кладёт ногу обратно на ватник и выпрямляется.

— На порог посидеть можно. Ходить нельзя. Полёт нельзя. Как было.

— Как было, — повторяю я.

Как было. Ни утро, ни Берлин, ни то, что все вернулись, к моей ноге отношения не имеет, и она права, что ни на волос не подвинулась.

Солнце поднимается выше, и от травы идёт пар.

По дороге теперь возят и носят почти без остановки. Слышно, как где-то заводят и глушат мотор, потом снова заводят. Кто-то кричит, чтобы подавали.

Они не расходятся.

Люди спят, а машины уже готовят, и это значит только одно, работа не кончилась вчерашним вечером. Она началась.

Гордеев подходит к крыльцу, когда я это додумываю.

Он идёт от полосы, и на нём та же пыль, что была вечером, только теперь по ней прошла роса и подсохла разводами. Останавливается внизу, у ступеньки, как стоял вчера.

Я не пробую встать. Не подбираю ногу и не убираю палку.

Он смотрит на поле, где работают.

— Они пойдут ещё, — говорит Гордеев. — Тринадцатого готовь. Себя тоже.

— Спать, — говорит Лида.

Гордеев уже отходит от ступеньки, и она это говорит ему в спину и мне в лицо одновременно, и он не оборачивается и не спорит.

Он своё сказал и уходит по дороге к полосе.

Я сижу.

Внутри у меня всё разом поднялось и пошло вперёд. Готовить машину. Готовить себя. Два глагола, и оба мои, и я третьи сутки ждал, когда мне дадут хоть один.

А тело моё сидит на пороге с поддержанной ногой и палкой под правой рукой.

— Я не устал, — говорю я.

— Вы не спали ночь.

— У меня голова ясная.

— Вы после ночи возбуждены, — говорит Лида. — Сейчас вы мне на любую пробу покажете что угодно, и я не пойму, что это было. Сначала спать. Потом вода и еда. Потом смотреть буду.

Вот и весь разговор.

Ругаться тут не с кем и не о чем. Я знаю эту механику с той стороны — сам тридцать лет не выпускал людей, которые всю ночь на ногах и уверяют, что свежие. Уверенность после бессонной ночи стоит дешевле всего на свете, потому что она есть у всех подряд и ничего не показывает.

Мимо по дороге идёт Федя.

Пустой, без ящика, значит, обратно за грузом. Он видит меня и притормаживает шага на два, не подходя.

— Федя!

— Тут я.

— Передашь Аркадию и Тимке. Свою работу на тех машинах доводите до конца. Никто её не бросает.

— Понял.

— К нашей подойдёте, когда Семён Иваныч разрешит. Не до того. Сами к тринадцатому не лезьте.

Он стоит секунду, соображая.

— А если он не разрешит?

— Значит, не подойдёте.

— Понял, — говорит Федя и рысит прочь.

Правильно я сделал.

Приказ мне дали на мою машину, а руки, которые сейчас у исторических бортов, не мои. Если я сейчас сдёрну троих на тринадцатый, у тех, кто пойдёт сегодня ночью, работа встанет на три пары рук, и это будет мой личный вклад в чужую беду.

— Забираю, — говорит Лида.

Меня несут внутрь тем же порядком, что и всегда. Опоры под мышки, нога отдельно, порог подо мной, а не под моей пяткой.

Койка.

Приносят воду и еду, и я ем, не чувствуя вкуса, и пью и от воды понимаю, до чего высох за ночь на крыльце.

Дверь закрывается.

И вот тут меня накрывает.

Не сразу, а с той стороны, откуда не ждёшь: сначала перестаёт держаться голова, потом уходят звуки, и работа за стеной делается далёкой и ненужной, и я ещё успеваю подумать, что вот сейчас у тринадцатого что-то важное происходит без меня.

Ничего там без меня не происходит. Там работают у чужих машин, а моя стоит с раскрытым правым боком, и никто её не трогает.

Сплю.

Просыпаюсь оттого, что свет в комнате переехал.

Утром он лежал полосой на побелке слева, а теперь стоит на полу и подобрался к ножке табурета. Половина дня ушла. За окном постоянный рабочий шум, ровный, без надрыва, и это хорошо, потому что надрыв на аэродроме всегда означает беду.

Голова другая.

Вот теперь она, правда, ясная, и я эту разницу чувствую сразу, и мне становится смешно и немного стыдно за то, как я утром спорил.

И тут же тело подсовывает своё.

Оно у меня двадцатилетнее. Оно проснулось вместе с головой и хочет встать, и внутри у него всё уже сложено под это движение: колени подобрать, весом качнуться вперёд, встать. Оно даже не спрашивает.

Лежу.

Хотеть встать и мочь встать — разные вещи, и вся моя вторая жизнь стоит на том, что я эту разницу вижу. Тридцать лет я подписывал бумаги на машины, которые очень хотели летать.

Входит Лида.

— Проснулись.

— Проснулся.

— Хорошо, — говорит она. — Смотреть будем. Ногу с одеяла не снимайте, пока не скажу.

Она начинает без нагрузки.

Стопа. Вверх, вниз, в сторону. Потом колено, сама, до упора, и упор наступает позже, чем вчера, и это я замечаю прежде неё.

— Больно?

— Есть. Не так, как было.

— Про «не так» мне не говорите. Больно или нет.

— Больно.

— Хорошо.

Ей нужно слово, а не оттенок. Оттенок она снимет сама, глазами и пальцами.

Потом она зовёт руки от двери, и приходят двое.

— Сажаем. Опоры с двух сторон, ногу держите, как держали. Вес на неё не давать, пока не скажу.

Меня поднимают и держат.

И вот это положение мне уже знакомо: я вишу между двумя людьми, правая нога висит тоже, и пол под ней близко и никак.

— Опускайте. Медленно. Пятку на пол.

Пятка становится на доски.

— Теперь чуть-чуть своего веса. Совсем немного. Столько, сколько можете отдать и сразу забрать.

Отдаю.

Нога принимает.

Не подламывается сразу, как четвёртого числа, и не уходит вбок, как пятого. Она принимает часть меня, и внутри у неё вспыхивает боль, тянет, и колено начинает мелко дрожать, но она держит.

Держит.

Я стою на ней ровно столько, сколько человек держит горячий чайник голой рукой, и понимаю, что это и есть весь мой результат за трое суток. Вот эта пара секунд.

— Хватит, — говорит Лида.

— Могу ещё.

— Хватит.

Меня сажают обратно, правую ногу поднимают на одеяло, и в ней разбегается то, что я туда только что запустил.

Считаю честно.

Что доказано. Что нога терпит короткую часть веса и не бросает меня сразу.

Что не доказано. Полный вес. Шаг. Три часа на педали в болтанку. Выход из кабины, когда выходить надо быстро и через борт.

Между этими двумя списками лежит вся моя работа, и списки эти по длине сравнивать даже неловко.

— Теперь слушайте меня, — говорит Лида. — Ходить нельзя. Стоять нельзя. Вес нельзя. Педали нельзя. Кабина нельзя. Летать нельзя.

— А можно что?

Она молчит секунду.

— Одна поездка, — говорит она. — К вашей машине и обратно. Ногу держат всю дорогу. Времени там немного, и я его назначу не по вашему желанию, а по ноге. Начнёт набирать боль, увезут сразу.

Я даже отвечаю не сразу.

Потому что мне трое суток подряд только запрещали, а тут разрешают. Идти к ней я не могу. Приехать к ней смогу.

— Согласен, — говорю я.

— Тут не соглашаются, — говорит Лида. — Тут выполняют.

Меня везут.

Что тут описывать. Участия моего в этом ноль, я еду, как едет груз, который просили не кантовать.

И вот тут край сарая уходит.

Трое суток он стоял справа и отрезал мне мир. Дорога, кусок поля, мокрый угол крыши — вот и всё, что мне было выдано. И сейчас этот угол медленно отъезжает назад, и за ним открывается то, что за ним всегда и было.

Поле шире, чем я его помнил.

Стоянки, машины под маскировкой, люди у них, где-то дальше блестит на солнце что-то мокрое. И работа идёт везде, и она вся не про меня.

Я это вижу с чужих рук.

Не дошёл, не доковылял, не добрался. Меня довезли, и на каждой колдобине кто-то придерживал мою ногу, чтобы её не мотнуло. И если я сейчас начну радоваться этому как победе, то сам же и запутаюсь, потому что победы тут ноль, а есть только разрешение, купленное двумя секундами на пятке.

Площадка.

Тринадцатый стоит на своём месте.

Я его не видел четверо суток и теперь разглядываю постепенно, сверху донизу, и мне неловко за эти четверо суток, будто я его бросил.

Правая сторона пустая.

Вот это бьёт сильнее всего. Там, где должен висеть мотор, теперь свет проходит насквозь, и видны стойки моторамы, и всё внутри открыто и голо.

А сам мотор лежит отдельно.

На козлах, чуть в стороне, накрытый брезентом с одного бока. Огромный, тяжёлый, чужой в этом положении. Мотор на самолёте — это часть машины. Мотор на земле — это железо.

Правый бок фюзеляжа тоже открыт.

Рваная дыра с задранной кромкой, и рядом с ней та блестящая полоса металла, которую я заметил ещё тогда, у берега, и которую с тех пор всё собирался посмотреть.

Меня устраивают так, чтобы я видел борт и мотор, и подкладывают под ногу свёрнутый ватник.

Руденко подходит сразу.

— Приехал.

— Привезли.

— Вижу, что привезли, — говорит он. — Слушай сюда, Пашка. Пока людей нет, у меня на твой борт полчаса, может, чуть больше. Всё остальное на тех, кто ночью пойдёт. Я тебе не смена, я тебе окно.

— Понял.

— Что открываем и что не открываем, решаю я. По мотору решает Васька, когда до него дойдут руки. Ты командир, ты своих ставь. За железо не берись и людям моим не указывай.

— Не буду.

— Тогда говори, что помнишь.

И вот тут начинается то, ради чего меня сюда привезли.

Я не техник. Правой детали я не назову и лезть в это не стану. Но у меня есть то, чего нет ни у кого на этом поле: я сидел за управлением, когда всё это происходило, и я помню порядок.

Порядок — вещь дорогая. Он один держит человека от красивой выдумки.

— По мотору три штуки, — говорю я. — Тяга ушла. Не разом, а как будто он её отдавал по частям. Потом дрожь с провалами, и провал приходил снова и снова, с одинаковым промежутком. И отдельно запах горелого масла, он пришёл позже и уже не уходил.

— В таком порядке?

— В таком.

Руденко смотрит на меня внимательно.

— А чего не говоришь, что там сломалось?

— А я не знаю, что там сломалось.

— Ну ты же лётчик. Лётчики всегда знают.

— Вот поэтому и не говорю, — говорю я. — Скажу тебе сейчас слово, ты его запомнишь и будешь его искать. А оно моё, придуманное. Ищи то, что найдёшь.

Он хмыкает и ничего не отвечает.

— Дальше, — говорю я. — Второе, и оно с мотором не связано.

— Ну.

— У меня в машине звенело. Под полом, под ногами, ближе к правой стороне. На эволюциях и потом на пробеге. Перекатывалось.

— Давно?

— Давно. Слышал не единожды.

— А чего молчал?

— А я не молчал. Я не проверял. И до сих пор не знаю, что это.

— И третье?

— Третье вот, — говорю я и показываю на борт. — Рваное с блестящей кромкой. Всё, что я про него знаю, я вижу отсюда.

Руденко кивает.

— Три штуки, — говорит он. — И между собой ты их не сводишь?

— Нет.

— Правильно, что не сводишь.

Он идёт к борту и трогает задранный лепесток рукой в рукавице.

— Вот такие вещи, Пашка, обычно как чинят, — говорит он. — Прижал, приклепал, покрасил, красиво. И под ним осталось всё, что было.

— Не прижимай.

— И не собирался.

Подходят мои.

Литвинов приходит с планшетом под мышкой. Тимка появляется откуда-то сбоку, вытирая руки о штаны. Федя подходит после всех, уже без ящика.

— Отнёс?

— Отнёс всё, что дали, — говорит Федя. — До конца отнёс. Теперь свободен.

Что там было в этих ящиках, он не говорит, и я не спрашиваю, и, по-моему, ему и самому неинтересно.

Руденко оглядывает троих.

— Так, — говорит он. — Работать будете при мне и только то, что скажу. Металл не трогать, инструмент мой не брать без спроса. Ясно?

— Ясно, — отвечает Литвинов за всех.

— Тогда очищайте вот здесь. Грязь, копоть — всё лишнее. Мне надо видеть металл, а не то, что на нём налипло.

И работа начинается.

Тимка лезет освобождать доступ. Федя чистит. Литвинов раскладывает всё, что снимают, в порядке и записывает в свою тетрадь, у него на листе колонки, и каждая вещь получает строку, и это старый штурман, а не сегодняшний.

Я сижу и смотрю, и командую только своими, и не лезу.

Четыре дня назад я был человеком, который сам решал, где резать и что менять. А теперь я сижу сбоку, у меня одна нога и две секунды на пятке, и вся моя польза сегодня — держать три строки врозь и не дать никому слепить из них красивую версию.

Металл выходит из-под грязи.

Кромка становится видна вся, и Руденко разглядывает её долго, наклоняя голову то так, то этак.

— Вот это уйдёт, — говорит он и ведёт пальцем по краю. — Тут металла нет, тут одни лохмотья. Это я уберу и границу поставлю.

— А дальше?

— А дальше посмотрю, что рядом и что под ним держит.

— Латка когда?

— Пашка.

— Понял. Не спрашиваю.

Теперь звон.

— Где, говоришь, перекатывалось?

Я закрываю глаза и восстанавливаю.

Не по чертежу, а по себе. Я сижу, машина в вираже, и звук идёт снизу справа, ближе к ногам, коротко, два-три удара, и замолкает. И на пробеге он же, только чаще и мельче.

— Снизу справа. Не в хвосте, ближе ко мне. Уходило вперёд и назад, значит, катается по чему-то ровному.

Руденко присаживается у борта и стучит костяшками по настилу.

— Тут у меня лючок. Открыть могу. Дальше не полезу, там надо всё раздевать, а мне некогда и незачем.

— Открой.

Он открывает.

Тимка светит.

У Тимки меняется дыхание.

— Есть! — говорит он. — Пашка, тут лежит что-то!

— Не хватай, — говорит Руденко, и Тимкина рука останавливается на полдороге.

Он сам заглядывает, светит, потом достаёт длинную отвёртку и чем-то там осторожно шевелит.

— Так. Оно не закреплено. Свободно ходит.

— Наше?

— Не наше, — говорит Руденко. — Тут ничего похожего быть не должно. Это не деталь.

И достаёт.

На ладони у него лежит стреляная гильза. Пустая, потемневшая, чуть помятая с одного бока.

Тимка смотрит на неё, открыв рот. Федя вытягивает шею.

— Вот тебе и звон, — говорит Руденко.

Я протягиваю руку, и он кладёт её мне, и она у меня в ладони лёгкая и холодная.

Ну вот.

Столько я слушал, как эта штука катается у меня под ногами, столько раз я про себя решал, что надо будет посмотреть. Оказалось, пустая гильза.

Откуда она там взялась, я не знаю.

И знать не буду. Не наша ли, чужая ли, когда попала, через какую щель прошла — ничего этого гильза не рассказывает, а сочинять я не стану. Мало ли что и когда в эту машину попадало до меня.

— Одно скажу, — говорю я вслух, скорее себе, чем им. — К мотору она отношения не имеет.

— Не имеет, — соглашается Руденко.

— И к дырке этой тоже.

— И к дырке.

— Ну и хорошо.

Тимка явно ждёт продолжения, чего-то интересного и не дожидается, и это правильно.

Одну строку я сегодня закрыл. Не разгадал — закрыл. Свободного железа под полом больше нет, звенеть больше нечему, и в списке того, чего я про свою машину не знаю, стало на одну штуку меньше.

Гильзу я отдаю Литвинову, и он заворачивает её в тряпку, кладёт к снятому и записывает строку в тетрадь.

Руденко тем временем работает у кромки.

Он убирает то, что назвал лохмотьями, потом чистит вокруг, потом смотрит на соседний металл и на то, что под ним, и трогает пальцем, и снова смотрит.

— Так, — говорит он наконец. — Вот отсюда и досюда. Это я беру в отдельную работу. Остальное вокруг пока целое на вид.

— На вид?

— На вид, — повторяет он. — Что там под всем этим глубже, я тебе сегодня не скажу и на слово не поверю. Но общего развала не вижу, и это хорошо.

Я смотрю на этот очерченный кусок борта.

Ещё утром вся моя машина была одним словом «не готова». А теперь у неё вот тут отдельная работа с границами, и её кто-то может взять и сделать. Не сегодня. Но она стала конечной.

— Складывайте, — говорит Руденко моим. — Всё снятое в одно место, зону чистую оставьте, доступ не загораживайте.

Они складывают.

Плешаков приходит, когда солнце уже стоит низко и от машин по земле тянутся длинные тени.

Он идёт от стоянок, вытирая руки тряпкой, и под левым глазом у него чёрная полоса, размазанная пальцем. Весь день на чужих моторах. Идёт он ровно, без рывков, и по лицу его не понять, много ли ему сегодня осталось.

— Освободился?

— Отпустили, — говорит он. — На час, может.

Он подходит к своему мотору на козлах и стаскивает брезент.

И дальше я смотрю, как он начинает.

Он не бросается разбирать. Он сначала расчищает место рядом, стелет что-то на землю, ставит ящик под детали. Потом берёт ветошь и керосин, начинает мыть наружное, кусок за куском, грязь сходит слоями, под ней проступает металл.

— Мыть-то зачем сейчас? — спрашивает Тимка.

— Затем, — говорит Плешаков, не оборачиваясь, — что грязь я потом внутрь занесу. И буду искать поломку, которую сам и сделал.

Он закрывает тряпками и затыкает всё, что открыто.

Потом начинает снимать наружное — то, что снаружи и до чего можно дотянуться, аккуратно, каждую вещь на своё место в ящик, и Литвинов уже стоит рядом и пишет.

Никакой торжественности.

Просто человек начал длинную работу.

И вот тут до меня доходит.

Четверо суток этот мотор был не поломкой, а ожиданием. Он лежал и ничего не значил, и никто к нему не подходил, и всё, что мы про него знали, — что он снят. А сейчас его моют и раздевают деталь за деталью, и за четверо суток к нему наконец подошли руки.

— Василий Фомич, — говорю я.

— Ну.

— Спрашивать буду не про то, что сломалось.

— Спрашивай.

— Что из моего вам уже пригодилось, а что пока висит в воздухе?

Он поворачивается и смотрит на меня, и, по-моему, ему нравится вопрос.

— Тяга и дрожь — это работа, — говорит он. — С этим я знаю, куда смотреть, когда доберусь. Масло пока висит. Оно может быть отсюда, а может быть и не отсюда, и я его не буду тянуть за уши.

— Понял.

— Дальше говорю, чтобы ты потом не переспрашивал. Разбирать буду долго, а сколько — не знаю. Что там внутри, не знаю. Целого мотора нам никто не дал, и когда дадут, я тоже не знаю.

— Понял.

— И не спрашивай меня про день. У меня дня нет.

— Не спрошу.

Он кивает и возвращается к работе.

Вот и весь мой урожай.

Я сижу и складываю его в голове.

Гильзы под полом больше нет. Кусок борта из общего слова стал очерченной работой, которую ещё никто не принял. Мотор перестал лежать и начал разбираться, а что в нём — по-прежнему никто не знает.

Три с половиной строки. За целый день.

Мало? Мало.

А трое суток до этого было ноль.

Нога начинает наливаться.

Не болью даже, а тяжестью с болью внутри, и я знаю этот звоночек и знаю, что за ним приходит. Хочется досидеть до конца, посмотреть, что Васька снимет дальше.

Не досижу.

Потому что, если я останусь и завтра нога встанет, как была, моя сегодняшняя пара секунд на пятке окажется враньём, и Лида мне никакой поездки больше не даст, и правильно сделает.

— Всё, — говорю я. — Домой везите.

Меня привозят обратно, когда небо уже без солнца, но ещё не тёмное.

Всё в обратном порядке. Опоры, нога отдельно, порог, койка, одеяло под ногу.

Сучок над койкой я нахожу глазами сразу, едва меня укладывают. Он на месте. Вижу я его хорошо.

И на этом всё.

Никаким доказательством это не является. Разглядеть в комнате сучок и вести машину ночью — вещи, лежащие в разных ящиках, и складывать их вместе я не стану, потому что складывать их вместе очень хочется.

За стеной день меняет ритм.

Целый день там шло ровное и деловое: возят, стучат, гоняют моторы. А теперь начинает собираться то самое, что я уже слышал вчера. Другие шаги, другой темп, где-то далеко построение, и голоса стали короче.

Их собирают.

Что им говорят, я не знаю и знать не должен. Куда пойдут, сколько пойдёт, кто поведёт — не моё.

Темнеет.

И когда стемнело, пошёл звук.

Тот же самый, вчерашний. Отдельные тяжёлые голоса, потом общий, потом дрожь в досках, потом уход.

Лежу и слушаю.

И ловлю себя на том, что слушаю иначе, чем вчера.

Вчера этот звук был про то, чего у меня нет. А сегодня он про время. Они ушли — значит, вернутся утром. Между этими двумя точками лежит ночь, и это ночь, за которую на тринадцатом можно что-то успеть.

До сегодняшнего дня у меня были сутки без счёта. Теперь у меня есть промежуток.

Гул уходит.

Снаружи, у крыльца, останавливаются двое, и я узнаю их по голосам, ещё не видя.

Руденко докладывает коротко, без единого лишнего слова.

Постороннее из фюзеляжа убрано. Дыра в правом борту очищена, границы поставлены, работа отдельная, пока не сделана. Мотор в разборке, что внутри, неизвестно.

Гордеев слушает.

Потом поднимается на ступеньку и останавливается в дверях, и в проёме за ним ещё видно небо, посветлее, чем в комнате.

Он смотрит на меня.

— Эти пошли, — говорит Гордеев. — К их возвращению у тринадцатого должна остаться одна беда. Мотор.

— Никуда вы сегодня не поедете, — говорит Лида от двери.

Она это говорит в спину Гордееву, который уже вышел, и мне, который ещё ничего не попросил.

— Я и не прошусь.

— Просились глазами.

Ну, тут не поспоришь.

Я лежу и разбираю услышанное на части, потому что оно сказано одной фразой, а состоит из четырёх разных вещей.

Срок мне поставлен на обшивку. Это Руденко.

Мотор к сроку никто не обещал. Это Плешаков, у него и своя очередь, и свой порядок.

Моё тело подчиняется не сроку, а Лиде.

А я командую тремя людьми, и всё.

Вот эти четыре штуки надо держать врозь всю ночь, потому что ночью, под срок, они особенно охотно слипаются в одну кашу, и человек начинает подгонять фельдшера приказом комэска, а моториста — собственным нетерпением.

— Лидия Андреевна.

— Слушаю.

— Я до утра лежу. Утром смотрите ногу.

Она чуть удивлённо поворачивается.

— Сама собиралась.

— Знаю. Я вслух сказал, чтобы себе труднее было передумать.

Она хмыкает и уходит с лампой, и в комнате остаётся лишь темнота.

Через какое-то время в дверях появляется Федя.

— Звал, командир?

— Звал. Слушай задачу и передай Аркадию и Тимке. Работаете там, где поставит Семён Иваныч, и там, где поставит Васька. Своего не придумываете.

— Понял.

— Дальше. Всё, что снимают, держите раздельно и с записью. Откуда снято, в каком виде отдано. Аркадий это умеет, ты ему не мешай.

— Понял.

— И последнее. Никого не подгонять. Ни словом, ни видом. У них своя голова.

Федя стоит, соображая, и я вижу, что он ждёт ещё чего-то.

— А ты сам? — говорит он.

— А я лежу.

— Это тоже приказ?

— Это тоже приказ.

Он уходит.

И начинается ночь.

Ночь я меряю двумя вещами.

Тем, чего нет, и тем, что приносит Федя.

Того, чего нет, много. Нет гула ушедшей группы, и от этого поле звучит пусто и просторно, и в этой пустоте слышно каждую мелочь: где-то стукнули железом, где-то прошли, где-то дальняя машина завелась и заглохла.

А приносит Федя мало и коротко.

Заходит он и говорит, что работают у правого борта, что Семён Иваныч смотрел опору и соседнее вокруг и велел продолжать в тех же границах.

Уходит, не оборачиваясь.

Потом долго ничего.

Я лежу и ловлю себя на том, что хочу знать больше. Хочется спросить, что там видно, сколько осталось, успеют ли. И каждый такой вопрос кончался бы тем, что Федя пошёл бы обратно и оторвал Руденко от дела ради моего покоя.

Не буду.

Второй раз Федя приходит с тем, что Тимка держит свет, а Аркадий пишет, что инструмент им Семён Иваныч выдаёт и обратно принимает сам.

— Не ворчит?

— Ворчит, — говорит Федя с удовольствием. — Говорит, чтоб к нему в ящик руками не лезли.

Правильно ворчит.

Ответа он не ждёт. Пока я соображаю, что сказать, за дверью уже стучат его сапоги по сухой земле.

В третий раз он приходит и говорит, что Васька Мотор тоже там, у своего мотора, и снимает по одной детали, и что он на них цыкнул, чтобы не торопили.

— Ты цыкнутый?

— Я цыкнутый, — соглашается Федя.

— Иди отдохни, потом смените друг друга.

— Разберёмся, командир.

Он идёт от двери медленнее, чем час назад, и один раз задевает плечом косяк.

Между его приходами лежит темнота.

Она полная, без единого просвета, потому что окно завешено и ни одна щель не светит. Я знаю, что над койкой в доске сучок с завитком, я его выучил за эти дни наизусть и знаю точно, где он.

И не вижу.

Смотрю туда, куда надо смотреть, и не вижу ничего.

Это, кстати, честная вещь. Никакой я не проверяю глаз тем, что лежу и пялюсь в потолок в темноте. Тут даже здоровый глаз ничего не увидит, потому что смотреть не на что и света нет.

Значит, и вывода никакого.

Лежу дальше.

Иногда снаружи проходят люди и говорят вполголоса. Не разобрать ни слова, только спокойный тон, и по этому тону ясно, что ничего не случилось и все просто ждут.

Ждут того же, чего и я.

Федя приходит уже под утро, но темнота ещё держится.

— Командир. Семён Иваныч латку кончил.

Я приподнимаюсь на локте.

— Принял?

Федя чуть медлит.

— Не сказал. Он там ходит вокруг и смотрит.

Вот это правильный ответ. Не «готово», а то, что видел.

— Иди назад. Скажешь, когда он сам скажет.

Он уходит, а я лежу и держу себя.

Потому что внутри уже поехало: кончил, значит, готово, значит, одну беду с тринадцатого сняли. И вот тут между «поставил» и «принял» лежит всё, чему меня учили тридцать лет. Работу не считают сделанной оттого, что мастер отложил инструмент.

Проходит ещё сколько-то.

И Федя возвращается.

— Принял, — говорит он от двери. — Семён Иваныч сказал так: участок принял. Латку и вокруг посмотрел, потрогал, лишнее убрал. Сказал ещё, чтобы я тебе слово в слово передал: принял участок, а не самолёт.

— Молодец.

— Он или я?

— Оба.

Федя уходит, а я лежу с этим и понемногу принимаю.

Одну строку закрыли.

Закрыли кусок правого борта, тот самый, который днём был рваной дырой с задранной кромкой. Теперь он заделан и принят человеком, который за это отвечает. Всё остальное на машине стоит, как стояло.

С восьмого числа тринадцатый жил с двумя бедами по железу. Теперь у него одна.

Я лежу в темноте и откровенно улыбаюсь.

Мотор приходит ко мне позже, и приходит иначе.

Федя появляется в дверях, и по тому, что он молчит на полсекунды дольше обычного, я понимаю: несёт не пустое.

— Васька нашёл, — говорит он.

— Что нашёл?

— Металл.

Я сажусь ровнее.

— Рассказывай, как он тебе сказал. Своими словами не надо.

Федя набирает воздуха.

— Он с мотора масляную сетку снял, ту, через которую масло идёт. Промывать не стал, сперва понёс к свету и смотрел. И там на ней металл. Крошка.

— А Аркадий?

— А Аркадий записал, откуда снята и в каком виде отдана. До того, как смотрели.

Вот теперь можно и выдохнуть.

Потому что находка без происхождения — это не находка, а разговор. Мало ли где эта крошка могла набраться, пока вещь лежала на земле среди железа. А тут снята, записана, не промыта и осмотрена.

— Он что-нибудь сказал про то, откуда металл?

— Сказал, что не знает.

— Точно так сказал?

— Точно. Сказал: металл есть, значит, внутри чего-то разрушается. А что именно и откуда — не знаю и говорить не буду.

Я откидываюсь на подушку.

Ну вот.

Четверо суток у меня был мотор, про который известно только то, что он снят. Потом появились мои же ощущения из боя, но ощущения — это ощущения. Тяга уходила по частям, дрожь проваливалась с одинаковым промежутком, масло горело. Это всё было моё, из кабины, и никакого железа под этим не лежало.

А теперь под этим лежит железо.

Металл в масле — вещь, которую можно взять в руки. Внутри что-то разрушается. Не «наверное», не «похоже». Есть.

И вот тут меня начинает тянуть.

Тянет сильно и знакомо. Я знаю с десяток историй, где металл в масле означал одно и то же, и у меня уже почти складывается: вот тяга ушла по частям, вот дрожь с промежутком, вот масло, вот крошка — и всё это одно и то же, и я даже название готов произнести.

Стоп, Иванов.

Ничего я не готов произнести.

Металл говорит, что внутри что-то ест само себя. Он не говорит, где именно, не говорит, из-за чего это началось, и не говорит, можно ли этот мотор вернуть или он теперь навсегда груда хлама. Всё, что я сейчас к нему приложу, я приложу из другой жизни, с другого железа.

Скажу — и Васька услышит. И будет искать не то, что там есть, а то, что я ему назвал.

— Федя.

— Тут я.

— Передай Ваське спасибо, что не промыл.

Федя смотрит на меня непонимающе, потом кивает и уходит.

Он не поймёт, а мне это самое важное за всю ночь. Человек под сроком, ночью, уставший, взял и не сократил себе дорогу. И потому у нас теперь есть след, а не чистая вымытая железка.

Темнота начинает редеть.

В комнате появляются края вещей: рама, край стола, спинка табурета.

И потом появляется сучок.

Он проступает над койкой, тёмный, с завитком, там, где я его всё это время и держал в голове. Появился не потому, что у меня что-то изменилось, а потому, что стало светло.

Вот и всё, что этот сучок про меня знает.

Не про темноту, не про приборы ночью, не про то, как я буду видеть землю с высоты в четыре часа утра. Он про свет в комнате, и больше ни про что.

Входит Лида. Волосы у виска выбились из-под косынки, под глазами две серые тени.

— Как нога?

— Лежала.

— Это я вижу. Больно?

— Ноет. Не больше, чем вчера.

Она разматывает бинт и смотрит долго, потом трогает, потом сравнивает с чем-то у себя в голове.

— Отёк не прибавился, — говорит она.

— Значит, поездка не повредила.

— Значит, вчерашнее вы пережили. Про сегодняшнее ещё ничего не сказано.

Она зовёт двоих от двери.

— Поднимаем. Обе ноги на пол. Обе, слышите? Правую не жалеть и не выставлять. Стойте на двух.

Меня поднимают.

Обе стопы становятся на доски. Меня держат с двух сторон под руки, и я в этих руках вишу и одновременно уже стою.

— Выпрямляйтесь. Не спешите.

Выпрямляюсь.

Вес расходится по двум ногам. Правая берёт свою часть, и в ней тянет и ноет, и в колене опять начинается мелкая дрожь.

Но она берёт.

— Отпускайте, — говорит Лида помощникам. — Руки держать рядом. Не касаться.

Руки уходят.

И вот я стою.

Сам. На двух ногах, в комнате, где четверо суток лежал.

Это длится недолго. Секунды, наверное, три или четыре, и всё это время у меня внутри стоит гул, будто я не на полу стою, а на палубе в качку. Правая нога отдаёт в бедро, дрожь идёт по колену вверх, и я чувствую, что запаса у меня нет никакого — вот эти секунды и есть весь запас.

И тело хочет дальше.

Оно уже подобралось шагнуть. Оно двадцатилетнее, оно всю жизнь ходило, и ему кажется, что раз стоим, то и пойдём.

— Садитесь, — говорит Лида.

— Ещё немного.

— Садитесь.

Сажусь.

Меня подхватывают и опускают, и ногу кладут на одеяло, и я сижу и никак не отдышусь.

Считаю.

Стоял на двух ногах без рук. Это правда, это новое, этого вчера не было.

Всё остальное — не проверено. Не стоял на одной правой. Не шагал. Не ходил. Не пробовал держать усилие дольше, чем эти несколько секунд. Про педали и говорить нечего.

Хочется приписать себе больше. Прямо руки чешутся.

Не припишу.

Потому что моя пара секунд честная, а приписанное — это уже враньё, и оно потом отзовётся не на мне.

— Поедете, — говорит Лида. — Одну поездку. К машине и назад. Ногу держат всю дорогу. Время назначаю я и увезу без разговора.

— Есть.

Меня везут в утренней серости.

Всё повторяется: подняли, устроили, ногу приняли отдельно, и я еду.

Тот же угол сарая, тот же поворот, то же поле, открывающееся за ним. Я по этой дороге не иду и никогда ещё не шёл, и сегодня опять не иду.

По пути и на площадке стоят и ходят люди.

Они ждут. Это видно по их позам, вполоборота к востоку, и по тому, что головы поворачиваются на каждый дальний звук. Говорят вполголоса, слов я не разбираю и не пытаюсь.

Меня устраивают у борта.

И вот он, правый бок.

Там, где вчера была рваная дыра с задранной блестящей кромкой, теперь заделанный участок. Аккуратный, не крашеный, чужой по цвету, и от этого видно ещё яснее, что это заплата, а не родное.

Смотрю на него долго.

Четверо суток эта дырка стояла у меня в списке отдельной строкой. Теперь строки нет.

А потом приходит звук.

Далёкий, с востока, ровный, и в нём я узнаю то, что ушло отсюда ночью.

Люди на площадке поворачиваются все разом.

Идут.

Внутри у меня сразу поднимается облегчение, и это нормальное человеческое облегчение, и я его не стыжусь. Ушли ночью — вернулись утром. Ночь померила себя сама, от гула до гула.

Заходят.

Один снижается, тянет, касается, катится. Обороты падают, и тут же следующий на подходе, и его голос ложится поверх.

Не считаю.

Даже не начинаю. Сколько их там, сколько ушло, сколько сейчас на кругу — не моё дело, и на слух это всё равно не сходится.

Садятся.

И по дороге двигаются люди.

Их ведут, или они идут сами, и по походке видно, чего им стоила эта ночь. Идут медленно, спины прямые, колени почти не гнутся. У кого-то шлемофон в руке. Кто-то останавливается посреди дороги и стоит без всякой причины, просто стоит.

Двое сходят с дороги и садятся в мокрую траву.

Один потом ложится на спину.

Никто их не поднимает и не гонит. И у меня в горле встаёт, потому что я это уже видел вчера утром, и тогда мне казалось, что страшнее выглядеть не может.

Может.

Потому что сегодня рядом с ними на траве остаётся место.

Посадочные голоса кончаются.

И начинается то, чего вчера не было.

Люди не расходятся.

Вчера после посадок сразу пошла работа: уводили машины, разбирали, кричали. А сегодня стоят. Стоят и слушают восток, и говорить перестали совсем.

Я тоже слушаю.

Ничего.

Проходит время. Не знаю сколько, я его не мерю, я только вижу, что свет становится сильнее и роса на траве начинает блестеть.

Стоят.

И внутри у меня начинает подниматься то, чему я третьи сутки запрещаю подниматься.

Не смей.

Я не считал, сколько их ушло. Я не считал, сколько село. Я слышу тишину и вижу людей, которые чего-то ждут, и из этих двух вещей вывод не делается никакой. Может, кто-то сел на другом поле. Может, идёт с отставанием. Может, сто причин, которых я не знаю.

Я не тот, кто это устанавливает. Я тот, кто сидит и ждёт вместе со всеми.

Ещё есть время.

Потом по дороге проходит человек и на ходу говорит другому, и я слышу, потому что сижу рядом.

Один не пришёл.

Ищут по маршруту.

И дальше пошёл, не оглянувшись, придерживая на ходу сумку под локтем. У него свои дела, а мне досталась одна фраза.

Я сижу.

Вот и всё, что мне дали, и это правда, и это всё, что сейчас есть. Одна машина не вернулась. Где она, что с ней, что с людьми — неизвестно, ищут.

Ни номера. Ни фамилий.

И правильно, что мне этого не дали, потому что я никто, я сижу тут у своего разобранного борта с поддержанной ногой.

А внутри уже само лезет придумывать.

Я его глушу.

Не знаю я про эту машину ничего, и любая моя догадка потом уляжется в голове воспоминанием, и я буду носить её как виденное.

Одно только у меня выворачивается наизнанку.

Ночью я лежал и был очень доволен своей мыслью. Ушли — значит, вернутся утром, а между этими двумя точками у меня ночь работы, и я эту ночь измерял чужими моторами, как часами.

Часами.

Они мне точно показали время. Утро пришло.

А что вернутся все, они мне не обещали, я это сам себе дописал, потому что так было удобнее считать.

Сижу и молчу.

Никакого предчувствия у меня ночью не было. И вины моей тут нет ни на грош, и лезть в неё было бы враньём другого рода, тем, где человек тихонько ставит себя в середину чужой беды.

Работа на площадке не останавливается.

Люди у полосы и на стоянках занимаются вернувшимися машинами. У нас тут своё.

Подходит Руденко.

— Приехал.

— Привезли. Спасибо за ночь.

— Не за что, — говорит он. — Латку смотри. Участок принял я лично. Соседнее посмотрел, опору посмотрел. Что глубже под ней, я тебе не скажу, там надо всё раздевать.

— Понял. Участок.

— Участок, — повторяет он. — Самолёт не принимал. Самолёт у тебя без правого мотора стоит, если ты вдруг забыл.

— Не забыл.

Плешаков подходит от козел, и в руке у него что-то, завёрнутое в тряпку.

Он разворачивает.

— Вот, — говорит он. — Смотри, но руками не лапай.

Я смотрю.

На тряпке лежит снятая с мотора масляная сетка, тёмная и жирная, и на ней различима мелкая металлическая пыль, поблёскивающая на утреннем свету.

Она блестит.

Вот эта дрянь и есть весь мой сегодняшний ответ.

— Значит, внутри бьётся, — говорю я.

— Значит, внутри что-то разрушается, — поправляет Плешаков. — Не бьётся, не сломалось, не полетело. Разрушается. Больше я тебе ничего не скажу.

— И откуда оно?

— Не знаю.

— И сколько разбирать?

— Не знаю. И не спрашивай.

— Не спрашиваю.

Он заворачивает тряпку обратно и кладёт куда-то к себе, а Литвинов подходит и молча показывает мне тетрадь, и я вижу строку с записью, где эта вещь снята и в каком виде передана, и число.

— Хорошо, Аркадий.

— Я и дальше буду, — говорит он.

И тут я ловлю себя на мысли, за которую самому же становится стыдно.

Мысль простая. Там, на поле, сейчас на одну машину меньше. У неё где-то были моторы.

Хорошо, что она мелькнула быстро.

Потому что эта машина не стоит на нашем поле, её нет, и никто не знает, где она, и людей её ищут. И даже если бы стояла — она не наша, и мотор с неё не наш, и такие мысли отличают человека, который ждёт снабжения, от человека, который ждёт чужой беды.

Мы своей очереди подождём. Своим порядком.

Гордеев приходит, когда солнце уже стоит над сараем.

Он идёт от полосы, лицо серое, глаза сузились от бессонной ночи.

Останавливается у борта.

Смотрит на заделанный участок правого бока. Потом на пустое место справа, где мотора нет. Потом на меня, сидящего с поднятой ногой.

Руденко докладывает ему коротко: участок принят.

Плешаков говорит своё: металл найден, откуда — неизвестно.

Лида говорит своё: стоял на двух ногах, шага нет, к полёту не допущен.

Гордеев слушает всех троих, не перебивая. Потом поднимает голову и смотрит на небо, где уже нет ни одного мотора.

— Один не вернулся, — говорит Гордеев. — Значит, тринадцатый теперь нужен всем.

— Кого тебе дать? — говорит Гордеев.

Он спрашивает Руденко и стоит к нему вполоборота, а на меня уже не смотрит.

— Руку, — говорит Руденко. — Одну. Но моторную, а не какую попало.

— Возьмёшь того, что с ведром. Он у меня на дальней стоянке мыл, я его оттуда снял.

Руденко двигает челюстью, соображая.

— Возьму.

— Дальше. До темноты вас отсюда никто не трогает. Ни тебя, ни Плешакова, ни его людей. Дёрнут — скажешь мне.

— Понял.

— Всё.

Гордеев поворачивается и уходит к полосе, не оглянувшись, и по дороге его перехватывает какой-то человек с бумагой, и они идут дальше уже вдвоём.

Я сижу с поднятой ногой и разбираю, что сейчас было.

Мне дали не мотор.

Мне дали руку и время до темноты. Мотора у него нет, деталей у него нет, и он ни одной секунды не притворялся, что они у него есть.

И это честнее всего, что мне сегодня могли сказать.

Значит, и я своё держу в тех же берегах. Ничего не прошу и ничего не обещаю.

Руденко подходит к тому месту, где вчера лежала обшивочная работа, и начинает распоряжаться.

— Обрезки убрать. Всё, что от борта, унести отсюда совсем. Тимофей, бери и неси, куда я показал, и не вываливай в общую кучу.

Тимка берёт мусор и несёт, и на повороте у него сползает верхний обрезок, и он приседает, ловит его коленом и подбирает, не выпустив остального.

— Кусок брезента сюда. Расстелить и разгладить, чтоб не морщило.

Федя расстилает и проходит по краю на коленях, выгоняя складки ладонью.

Руденко проходит мимо латки дважды и оба раза не сбавляет шага. Пальцами не трогает, меня посмотреть не зовёт.

Я в этом узнаю своё.

Пошёл бы он сейчас щупать вчерашнее и звать меня, я бы понял, что он в себе не уверен.

Он уверен.

Место чистое, брезент лежит, и на этом брезенте будет лежать то, что снимут с мотора.

Моторист приходит скоро.

Ведро он приносит с собой и ставит его у ноги, и ведро это пустое, обмятое по краю, с потемневшим нутром.

Лицо у него широкое, обожжённое солнцем до красноты, и поперёк лба белая полоса от пилотки.

Он подходит к Руденко и стоит.

— Работаешь здесь, — говорит Руденко. — Место моё. Люди мои. Инструмент мой. Что делать по железу, скажет Василий Фомич, он у мотора старший. Ко мне за инструментом, к нему за порядком.

Моторист кивает.

Он не говорит ни слова, и мне это нравится больше всего.

Идёт к снятому мотору, обходит его кругом, глядит на разобранное и ни разу не удивляется. Читает, где начали и до чего дошли. Потом присаживается и трогает пальцем какой-то край, и Плешаков на него из-за мотора смотрит и ничего не поправляет.

Значит, тронул правильно.

На тыльной стороне кисти у него подсохшая старая царапина. Такие руки я видел всю жизнь и в той жизни тоже. Откуда у него это и когда он это заработал, я не знаю и спрашивать не буду.

Мне довольно того, что это рабочая рука.

Мне её дали. Не потому, что я хороший, и не потому, что попросил. Потому что на этом поле стало одной машиной меньше, и от этого моя перестала быть только моей.

Теперь мои трое.

— Аркадий.

Литвинов подходит с тетрадью.

— Тетрадь ведёшь дальше. Всё, что снимают, пишешь: откуда снято, в каком виде передано, в каком порядке. Причину не пишешь. Совсем.

— Я и не писал.

— Знаю, что не писал. Я говорю вслух, чтобы никто потом не решил, что можно.

— Понял, Павел Сергеич.

— Тимка. Федя. Вы держите, подаёте и закрываете открытое от пыли. Что держать и что подавать, вам скажут Василий Фомич или Семён Иваныч. Больше ничего. Ни выбирать, ни трогать, ни советовать.

— Есть, — говорит Тимка.

Федя ничего не говорит и берёт тряпку в левую руку, а правую держит свободной. Он уже стоит так, чтобы дотянуться.

Вот это правильная стойка помощника, и он до неё дошёл сам.

Я сижу и понимаю простую вещь, которую в той жизни понимал плохо, а тут вбили за неделю. У меня в кулаке трое людей и один голос. Всё остальное на этой площадке принадлежит другим, и хорошо, что принадлежит другим, потому что я в моторе разбираюсь на уровне человека, который знает, что такое металл в масле.

Мотор от этого не соберётся.

Плешаков вылезает из-за мотора и идёт ко мне, вытирая руки о тряпку.

Останавливается на два шага.

— Ты в кабине сидел, — говорит он. — Рассказывай, что оно делало. По порядку. Как шло, так и говори.

— Скажу, что помню сам. Причины не скажу.

— Причину я у тебя и не просил.

Я собираюсь.

Тут важно ничего не пропустить и ничего не добавить, а добавить хочется, потому что за четверо суток я это в голове перебирал раз двести, и оно уже само норовит уложиться в удобную историю.

Не надо удобной.

— Сначала дрожь, — говорю я. — Она у него была ровная, рабочая и вдруг стала проваливаться. Не пропадать, а именно проваливаться. Я это ощущал ступнями через пол и ладонью через штурвал. Промежутки между провалами были одинаковые.

— Одинаковые, — повторяет он и стирает большим пальцем масло с тыльной стороны ладони.

— Одинаковые. Считать я не считал, но ухо и рука мне говорили, что промежуток тот же самый.

— Дальше.

— Дальше тяга. Она уходила не разом, а частями. Держал, держал, потом просела, потом опять как будто держит, потом опять просела. Я это видел по тому, как машина перестаёт слушаться в наборе.

— Приборы?

— Приборы я в тот момент читал урывками. Что видел, тому уже не доверяю, потому что мне тогда было чем заняться. Говорю про то, что чувствовал руками и телом.

Он кивает и ждёт.

— Уводило вправо. Всё сильнее. Я держал ногой и рулём, и держать приходилось постоянно, не отпуская.

— Ногой держал долго?

— До конца.

Он опять кивает.

— И масло, — говорю я. — Запах горелого масла в кабине. Он появился и уже не уходил.

— Когда появился?

— После того, как тяга начала уходить. До увода или вместе с ним, не скажу. Врать не буду.

— Не ври.

Он стоит и молчит секунды три, глядя куда-то мимо меня, в сторону разобранного мотора.

— Всё? — говорит он.

— Всё. Больше у меня ничего нет.

— Хорошо, что не больше.

И уходит.

Он не сказал мне ни слова о том, что из этого следует. Ни «понятно», ни «ясно», ни «я так и думал». Забрал ряд и унёс.

И я сижу и чувствую, что у меня внутри пусто и легко.

Потому что я отдал единственное, что у меня было по этому мотору, отдал целиком и не соврал ни в одном месте. А то, что он с этим сделает, уже не моя работа.

Плешаков возвращается к мотору и стоит над ним. Потом обходит с другой стороны. Потом говорит что-то мотористу, и тот идёт к Руденко и говорит негромко, и Руденко открывает ящик и подаёт ему что-то в руки.

Моторист уходит с этим к мотору, работает, возвращается и кладёт обратно в те же руки.

Руденко берёт, поворачивает, проводит по железу большим пальцем и опускает на место.

Тут я замечаю то, чего утром не замечал.

Ящик Руденко не запирает и над ним не стоит, а подходит к нему за всё утро он один. Моторист ждёт в двух шагах, пока подадут в руки.

Общая нужда до этого ящика не достала.

Работают долго.

Я сижу с краю, и мне видно не всё, и я знаю, что мне видно не всё, и не достраиваю в голове то, чего не вижу.

Вижу спины.

Вижу, как моторист берётся снизу и держит, а Плешаков работает сверху, и как они вдвоём переносят снятое на брезент и кладут не куда попало, а в определённое место, отдельно от того, что лежало там до этого.

Вижу, как Федя накрывает открытое, едва руки отходят, и придерживает край ладонью, потому что низом тянет ветром и парусит.

Вижу, как Тимка подаёт и сразу отступает на полшага.

Литвинов пишет стоя, приладив тетрадь на колено, и подходит с ней к Плешакову, и тот, не отрываясь от дела, говорит ему два слова, и Литвинов эти два слова записывает.

Один раз он переспрашивает.

— Василий Фомич, это откуда снято, с того же места?

— С того же. Строкой ниже пиши, не мешай в одну.

Тени под мотором за это время подъехали ближе к железу и стали короче.

Я это отмечаю потому, что часов у меня нет и время я мерю тем, что вижу. Ещё я мерю его тем, сколько раз моторист сходил к Руденко и обратно. Получается, что немало.

Плешаков в какой-то момент садится на корточки и долго смотрит в одну точку, ничего не трогая.

Потом встаёт и переходит к другому месту.

Он выбрал.

Я не знаю, что именно он выбрал и почему, и по мне сейчас никто бы не догадался, что я хоть что-то в этом понимаю, потому что я и не понимаю. Я вижу человека, который дошёл до развилки, постоял и свернул. И я вижу, что мой рассказ он у себя в голове куда-то приложил, потому что после разговора он двинулся не туда, куда шёл до этого.

А может, и туда же.

Вот это «а может» надо держать при себе и не расковыривать. Мне очень хочется думать, что я ему помог. Может, и помог. Может, он и без меня туда бы пошёл, только чуть позже.

Обе версии одинаково хороши, и ни одну я проверить не могу.

Руки идут к тому месту, куда он показал. Работа там тяжёлая, потому что моторист упирается плечом и дышит через раз, и Федя держит, и держит долго, и у него на шее вздувается жила.

Тимка светит отражённым, подставив кусок жести под солнце.

Снятое ложится на брезент без стука.

По дороге идут люди.

Дорога тут одна на всех, санчасть, сарай и площадка стоят по ней, и по ней целый день кто-нибудь тащится с поручением, с бумагой, с ведром, с чужой фамилией на языке.

Двое проходят близко.

Один говорит другому на ходу, вполголоса, и это не для нас говорится, но у меня уши устроены так, что берут всё, что пролетает мимо.

Наши видели взрыв.

На подходе к цели. Сильный, в воздухе.

И дальше они идут, и голос уходит вместе с ними, и договаривают они уже за поворотом, и я не слышу ни слова из того, что было после.

У мотора сбиваются.

Не останавливаются, а именно сбиваются. Моторист держит и продолжает держать, а Федя на секунду поворачивает голову в сторону дороги. Плешаков ничего не поворачивает, но у него рука на мгновение замирает над железом.

И человек на дороге, третий, идущий чуть позади тех двоих, останавливается.

Стоит.

Стоит секунду, может, две, лицом в ту сторону, куда они ушли, потом поправляет что-то у себя на плече и идёт дальше своей дорогой.

Я на него смотрю и не знаю, кто это.

И не узнаю. И не пойду выяснять, и Федю не пошлю.

А внутри у меня уже поднимается.

Поднимается быстро и делает всю работу за меня, само, без спроса: взрыв на подходе к цели, у нас одна машина не пришла, поиск идёт по маршруту, и вот тебе, Иванов, готовый ответ, бери и носи.

Стоп.

Я сижу и говорю себе это словами, потому что иначе оно не останавливается.

Что мне сказано? Мне сказано, что кто-то видел взрыв. Кто видел, я не знаю. Где именно, не знаю. Чья это была машина, не знает никто на этом поле, потому что, если бы знали, говорили бы иначе и другими словами. Взрыв в воздухе на войне не редкость, и он не подписан фамилией.

А наша машина сейчас числится не вернувшейся, и её ищут, и пока её ищут, она числится именно так и никак иначе.

Вот эти две вещи и лежат у меня в руках. Тяжёлое чужое наблюдение и наш собственный незакрытый поиск. Между ними ничего нет. Ни ниточки, ни доказательства, и я не имею права протянуть между ними линию только потому, что мне невыносимо держать их врозь.

А держать врозь невыносимо.

Потому что вместе они складываются в законченное, и от законченного, даже страшного, человеку легчает. Он получает ответ и перестаёт болтаться.

Я болтаюсь.

Федя подходит и останавливается сбоку, не глядя на меня.

— Командир. Это про наших?

— Не знаю.

— А кто знает?

— Сегодня никто. Их ищут. Пока ищут, ничего другого про них не сказано.

Он стоит ещё секунду, потом кивает и возвращается к мотору, и через минуту я слышу, как он там опять что-то держит.

Ещё одно я себе запрещаю, и запрещаю жёстко. Я не был в том вылете. Я лежал в медпункте и слушал моторы. Я не видел ни этой цели, ни этого неба, ни этой вспышки, и если я сейчас начну её у себя перед глазами разворачивать, то через неделю буду носить её как своё и однажды расскажу кому-нибудь так, будто видел.

Не видел.

И вины моей тут нет, и залезать в чужую беду ногами, ставя себя в её середину, я не стану. Там свои люди, свой экипаж и своя судьба, и она мне не принадлежит ни на грамм.

Я сижу и просто выношу это.

Оказывается, это тоже работа. Никто её не видит, и в тетрадь Аркадия она не пишется.

У мотора снова пошёл прежний ритм. Моторист перехватил удобнее, Федя вернул руку на место, Плешаков опустил ладонь на железо, и через минуту-другую там снова идёт то же самое, что шло до дороги.

И работа эта идёт не оттого, что всем всё равно.

Она идёт оттого, что открытое надо закрыть от пыли, взятое надо вернуть, а тех людей ищем не мы и не здесь, и остановиться нам сейчас означало бы ровно ничего.

Лида приходит по дороге со стороны санчасти, и с ней двое.

Двоих я уже видел утром и, честно говоря, не могу сказать, те же самые это или другие. Стоят они одинаково, руки держат одинаково.

— Сидите, — говорит она сразу, ещё подходя. — Ногу не убирайте.

— Я и не собирался.

— Собирались.

Она садится сбоку, кладёт руки на ногу и начинает.

Сначала смотрит. Потом трогает вокруг, не сверху, а по сторонам, и медленно.

— Здесь?

— Ноет.

— Тут?

— Так же.

— А тут?

— Тут сильнее. Но терпимо.

— Терпимо у вас понятие растяжимое, — говорит она. — Мне нужно не терпимо, мне нужно больше или меньше, чем утром.

Я соображаю честно.

— Меньше. Утром после стойки дёргало, потом улеглось и больше не поднималось.

Она молчит и трогает дальше.

Потом велит двигать стопой. Я двигаю. На себя, от себя, в стороны.

— Колено согните. Немного. Теперь разогните.

Сгибаю и разгибаю.

Она смотрит на это долго, дольше, чем нужно, чтобы увидеть, что нога слушается. В какой-то момент она перестаёт смотреть на ногу и смотрит мимо, поверх площадки, а руки её остаются на месте и держат.

Она сверяется.

У неё там своя тетрадь. Не бумажная, а в голове, и в ней записаны все эти дни моей ноги, и вот сейчас она свежую строку прикладывает к старым.

— Отёк меньше вчерашнего, — говорит она наконец. — Хуже после утреннего не стало.

— Значит, дело идёт.

— Ничего это не значит. Это значит, что мы можем попробовать одну маленькую вещь. Слушайте, что за вещь, и не додумывайте своего.

— Слушаю.

— Встаём, как утром. Обе стопы на землю. Стоим на двух. И потом вы чуть-чуть отдаёте вес вправо. Чуть-чуть. Стопы обе остаются на месте, ни одна никуда не идёт. Больно станет — говорите сразу, и мы закончим.

— Понял.

— Не поняли, — говорит она. — Вы сейчас думаете, сколько это «чуть-чуть» и нельзя ли побольше. Побольше нельзя.

Ну вот что ты с ней будешь делать.

Двое становятся по бокам и берут меня под руки, и я поднимаюсь между ними, и обе стопы становятся на утоптанную землю. Земля тут сухая и жёсткая, и мелкие камешки чувствуются даже через подошву.

Стою.

Вес пока весь на левой, правая просто касается, и она уже в этом касании ноет.

— Готовы?

— Готов.

— Немного. Начали.

И я начинаю отдавать.

Не движением, а отпусканием. Я чуть-чуть перестаю держаться левой и позволяю правой взять больше, чем она держала до этого.

Она берёт.

Она берёт, и внутри неё сразу начинается тяжёлое, тугое, растекающееся от щиколотки вверх, и колено отзывается мелкой дрожью, и я эту дрожь узнаю.

Стопа остаётся на месте. Я за этим слежу отдельно и почти отдельной головой.

— Ещё чуть, — говорит Лида. — Совсем чуть.

Отдаю ещё.

И вот тут оно упирается.

Не боль ещё, а её край, тот самый порог, за которым начнётся, и я его чувствую совершенно ясно, как ступеньку под ногой в темноте.

— Хватит, — говорит Лида. — Возвращайте влево. Медленно.

Я возвращаю.

И тело моё, двадцатилетнее, дурное, живучее, в эту секунду хочет совсем другого. Оно хочет шагнуть. Оно всю свою жизнь ходило и не понимает, чего мы тут стоим, если уже стоим.

Никуда мы не шагнём.

Я держу стопы на месте, и вес уходит обратно влево, и руки помощников не отпустили меня ни на секунду за всё это время.

— Садимся.

Меня сажают. Ногу поднимают и укладывают, и я сижу, дышу и слушаю, что там внутри делается.

Внутри тянет и постепенно отпускает.

Считаю честно, как вчера.

Отдал правой часть веса и вернул обратно. Стопы обе стояли. Больше вчерашнего нога взяла.

И всё.

Не шагнул. Не прошёл ни полметра. Не стоял на ней одной. Не проверял, сколько она продержится, потому что мне этого не дали проверять и правильно сделали. И как я буду давить ею на педаль много часов подряд, никто на свете сегодня не знает, и меньше всех знаю я.

— Ну? — говорит Лида.

— Вес взяла.

— Взяла, — соглашается она. — Часть. Один раз. На несколько секунд. Дальше не додумывайте.

— Не додумываю.

— Додумываете. У вас это на лице написано крупными буквами.

Она собирается и уходит по дороге, и двое идут за ней, и я остаюсь сидеть там же, где сидел, потому что своим ходом я отсюда никуда не денусь.

Меня сюда привезли. Меня отсюда увезут.

Дорога от сарая до машины по-прежнему чужая, и я по ней своими ногами не ходил ни разу.

К мотору возвращается тихая часть дня.

Плешаков берёт тряпку, потом бросает её и берёт другую, чистую, и начинает протирать что-то у себя в руках.

Потом наклоняется низко.

Потом просит свет.

Тимка подставляет жесть и ловит солнце, и пятно ложится куда надо, и Плешаков поворачивает голову набок, чтобы смотреть вдоль, а не поперёк.

Так смотрят на поверхность.

Это я знаю из своей жизни и из своего железа, и это единственное, что я тут знаю точно. Поперёк ты видишь грязь. Вдоль, под низким светом, ты видишь рельеф.

Он смотрит долго.

Потом зовёт моториста, и тот подходит и тоже смотрит вдоль, и они между собой не разговаривают вообще, а только один показывает пальцем, не касаясь, а второй кивает.

Потом Плешаков распрямляется.

— Аркадий Михалыч, — говорит он. — Пиши.

Литвинов подходит с тетрадью.

— Пиши только то, что я скажу, и своими словами не заменяй. На рабочей поверхности этого цилиндра — риски. Свежие. Глубокие. И металл наволокло. Записал?

— Записал.

— Прочитай.

Литвинов читает вслух.

— Правильно, — говорит Плешаков. — Теперь смотри, чего ты писать не будешь. Отчего эти риски, ты не пишешь. Что от них было в воздухе, не пишешь. Что вся крошка в масле оттуда, не пишешь. Про остальные цилиндры не пишешь ни слова, ни худого, ни хорошего.

— Не пишу.

— Вот так.

Литвинов стоит с тетрадью и не двигается.

— А цилиндр этот повреждён? — говорит он осторожно.

— Повреждён. Это пиши. Это я видел глазами.

Я сижу, и у меня внутри опускается что-то тёплое.

Вот оно.

С восьмого числа у меня по этой машине было одно сплошное «что-то». Что-то ушло, что-то дрожало, что-то горело, а потом появилась крошка, и крошка сказала, что внутри что-то разрушается.

А теперь есть место.

Есть цилиндр, на котором видно, и его можно показать пальцем, и он записан в тетрадь человека, который причину туда не впишет ни под каким видом.

Ночь работы и день работы дали одну строку.

Одну строку и есть.

И тут же я себя ловлю за руку, потому что внутри уже пошло дальше. Уже поехало: нашли, значит, знаем; знаем, значит, починим; починим, значит, полетит. Три шага, и мотор у меня в голове стоит на месте и крутится.

Ничего подобного.

Ремонтопригодность мне никто не назвал. Деталей мне никто не назвал. Срока мне никто не назвал, и я его сегодня не спрошу.

И с ногой, и с мотором, и с теми людьми сегодня вышло по-разному, и ни в одном из этого не дошло до конца.

Гордеев приходит, когда солнце уже перевалило.

Он подходит и молча смотрит на разложенное на брезенте, на открытый мотор, на пустое место у крыла, где мотору полагается быть.

Руденко говорит своё: место держим, люди на месте, инструмент цел.

Литвинов молча показывает раскрытую тетрадь.

Гордеев читает строку и поднимает глаза на Плешакова.

— Ну?

Плешаков вытирает руки и отвечает не сразу.

— Один цилиндр повреждён, — говорит Плешаков. — Но я ещё не знаю, один ли.

— Мыть будем по одному, — говорит Плешаков. — Подавать по одному. Пока я не сказал, следующий не трогать.

Он говорит это не мне, а в сторону мотора, и там сразу начинается движение.

Моторист поднимает своё ведро и ставит его ближе к брезенту. В ведре плещет, и оттуда тянет резким запахом, отчего у меня в горле сразу становится сухо. Он окунает тряпку, отжимает и ждёт, пока ему подадут.

— Семён Иваныч, — говорит Плешаков через плечо.

Руденко открывает ящик, и в ящике коротко звякает, и он подаёт мотористу в руки то, с чем тот проработает до вечера.

— Аркадий Михалыч.

Литвинов подходит с тетрадью и становится так, чтобы видеть и не мешать.

— Пишешь две строки на каждый. Откуда взято и что на нём видно. Между ними ничего не вставляешь.

— Понял.

Он вчера сказал, что не знает, один ли, и мог бы сегодня целый день это обсуждать. Обсуждать он не стал. Он поставил очередь, свет, тряпку и тетрадь, и теперь на вопрос будет отвечать сам себе, по одной штуке за раз.

Я сижу с поднятой ногой и смотрю, как это происходит.

Мотор к этому часу уже не похож на мотор. Он лежит раскрытый, с чёрными провалами там, где были закрытые места, и внутри этих провалов стоит густая масляная темнота, которую свет не берёт. Вокруг на брезенте разложено то, что из него вынули, и разложено не кучей, а с промежутками, и каждый предмет лежит на своём куске мешковины.

От всего этого идёт запах, и запах у него слоями. Сверху бензин, под ним старое горелое масло, а совсем внизу нагретая земля.

Меня к мотору не понесут, и правильно сделают. Мои руки тут никому не нужны, зато мои трое стоят и ждут, кому чего сказать, и вот это уже моё.

— Аркадий. Держись Василия Фомича и пиши только то, что он говорит. Своих слов не подставляй, даже если тебе кажется, что понятнее.

— Не подставлю.

— Тимка. Свет твой. Куда скажут, туда и держишь, и держишь столько, сколько скажут, а не пока рука устанет.

— Есть.

— Федя. Переносишь то, что тебе дадут в руки, и накрываешь открытое сразу, как отойдут. Ничего сам не берёшь.

Федя кивает и молча идёт к брезенту.

Мои трое к вечеру будут в масле по локоть, и никто из них ни разу не поморщился. В той жизни я насмотрелся на людей, которым сказано подержать, и они держат с таким лицом, что лучше бы не держали.

Эти держат так, будто им доверили машину.

Впрочем, им её и доверили.

Работа идёт медленно, и это её нормальная скорость.

Моторист моет то, что подали, и моет долго, и жидкость в ведре темнеет. Звук от его рук одинаковый и мокрый, с равными промежутками, и под этот звук хорошо думается ни о чём. Между заходами он поднимает голову, дышит в сторону и трясёт кистью, сбрасывая капли с пальцев.

Потом отдаёт Плешакову, и Плешаков берёт двумя руками и несёт к свету сам, не давая нести никому.

Тимка ловит солнце жестью. Он ставит лист под углом, ловит и упускает, и по брезенту пробегает белая полоса, и Плешаков, не оборачиваясь, шевелит пальцами, и Тимка полосу возвращает.

Солнце уже не то, что было в полдень. Оно опустилось, и лучи легли низко, и Плешаков поворачивает предмет в руках, ища, как поставить его под этот низкий свет.

Смотрит вдоль.

Долго.

Потом говорит Литвинову несколько слов, и Литвинов пишет, и я с моего края слышу только окончания.

Потом всё начинается заново. Следующий.

За это время тени от козел успевают вытянуться и уползти на сторону, а я успеваю прожить в голове десяток историй, ни одна из которых не сбывается.

Потому что после каждого осмотра Плешаков делает одно и то же движение головой, короткое, вбок, и я это движение уже выучил.

Нет там ничего.

То есть нет того, что было на том цилиндре. Той рванины, тех борозд, того наволоченного металла.

Сижу я к этому времени плохо. Спина затекла в одном положении, поясница отзывается на каждый поворот, а под правой ногой доска нагрелась и держит тепло, и от этого нога начинает ныть иначе, тупее и шире. Я двигаюсь по чуть-чуть и слежу, чтобы нога оставалась там, где её положили.

И у меня внутри начинает подниматься тёплое.

Поднимается быстро и по-хозяйски. Если на этих нет, значит, беда только в одном месте. Одно место мы уже нашли, найденное меняют, и машина живёт.

Отставить, Иванов.

Я это себе говорю почти вслух, и хорошо, что рядом никого нет, кто бы услышал.

Плешаков доходит до последнего доступного и распрямляет спину. Стоит, вытирает руки, глядя себе под ноги, и молчит. У моториста руки к этому часу стали серыми до локтя, и он держит их на весу, не прикасаясь к себе.

— Аркадий Михалыч. Читай, что у тебя вышло.

Литвинов читает свои строки вслух, по одной, с местом и с тем, что видно. Читает он негромко и без всякого выражения, чтобы слова не вышли красивее, чем они есть, и после каждой строки делает паузу, давая Плешакову время кивнуть.

— Ага, — говорит Плешаков. — Теперь слушай, чего в этих строках нет. В них нет слова «исправен». Ты его туда не вписывал?

— Не вписывал.

— И не впишешь. Ты записал, что такого же следа не видно. Это я подтверждаю. А что там внутри и по размеру, я сегодня не мерил и не смотрел, и значит, про это ты не знаешь ничего.

Литвинов держит тетрадь и молчит.

— Понял, — говорит он потом.

— Не «понял», а повтори, как записано.

Литвинов повторяет.

— Вот так, — говорит Плешаков.

Я сижу и глотаю своё тёплое обратно.

Разница между «такого же следа не видно» и «исправно» размером с весь мотор. У меня в той жизни половина бед начиналась на этом самом месте, где человек посмотрел, не нашёл знакомого и решил, что нашёл ответ. Не нашёл знакомого. Больше ничего.

Хорошая новость всё-таки есть, и я её у себя оставляю. Работа шла полдня и не дала ни одного нового доказанного повреждения.

Это не «здоров».

Это «пока не найдено».

Плешаков возвращается туда, откуда всё началось.

К той группе, где вчера были риски.

— Поршень, — говорит он.

И дальше идёт то же самое: моторист моет, Федя подаёт, Тимка держит свет, Литвинов открывает новую строку.

Мне с моего места видно плохо. Видно спины и локти и то, как Плешаков присаживается на корточки и опускает голову низко, поворачивая предмет к свету боком.

Он молчит дольше, чем молчал за весь день.

В этой тишине становится слышно всё остальное поле. Где-то далеко пробуют мотор и глушат его, где-то стучат по железу два раза и перестают, и ветер идёт понизу и шевелит край брезента, и Федя придавливает край коленом.

Потом Плешаков зовёт моториста, и моторист смотрит, и они опять ничего друг другу не говорят, а только один ведёт пальцем в воздухе над поверхностью, а второй кивает.

— Задиры, — говорит Плешаков наконец. — Аркадий Михалыч, пиши: на поршне задиры. Видны. Всё.

— Отчего они?

— Не пишешь.

— Не пишу.

Плешаков просит у Руденко ещё что-то, и Руденко подаёт ему в руки железную вещь с двумя губками, вроде маленьких клещей, которым нечем кусать.

Он берёт поршень к себе на колено, заводит эту вещь на поверхность и держит.

Держит долго, не двигаясь и не дыша.

Потом снимает, оглаживает то место большим пальцем, дует на него и заводит снова, туда же.

Второй заход длиннее. Между заходами он не говорит ни слова, и по тому, как у него стоят плечи, видно, что проверяет он сейчас не поршень, а себя.

Потом отдаёт вещь обратно и вытирает руки.

— Так, — говорит он. — Слушайте все, кто здесь стоит, чтобы потом никто ко мне не приходил с предложениями. Вот этот цилиндр и вот этот поршень обратно в мотор не пойдут. Ни сегодня, ни завтра, ни если очень нужно.

Тишина.

— Семён Иваныч, ты слышал.

— Слышал, — говорит Руденко.

— Оба. Вместе. Порознь их ставить тоже нельзя, чтоб не выдумывали.

Он относит их в сторону сам. Кладёт рядом, один к одному, на отдельный кусок мешковины, поодаль от всего остального, и с этой минуты они лежат уже не среди работы, а возле неё.

Вот теперь я понимаю, что произошло, и понимаю не хуже них, потому что это уже не про железо, а про решение.

Вчера у нас было место, где видно. Сегодня у нас граница.

Мотор больше нельзя собрать таким, каким его разобрали. Что-то из него выпало навсегда, и на месте выпавшего должно оказаться другое, исправное, а иначе собирать нечего.

Я уже открываю рот спросить, есть ли у нас это другое.

Закрываю.

Руденко подходит к Литвинову и берёт у него тетрадь, и, не выпуская из рук, диктует ему прямо туда несколько слов.

— Записал?

— Записал.

— Прочти.

Литвинов читает. Я слышу и не понимаю половины, и половина эта не моя, а складская.

— Идёшь и спрашиваешь именно это, — говорит Руденко. — Не «что-нибудь похожее», не «может, есть чего». Именно это. И назад принесёшь, что тебе ответили, теми же словами.

— Понял.

— И не проси. Просить будешь, тебе из жалости пообещают, а нам не обещание надо.

Литвинов уходит по дороге с тетрадью под мышкой.

Пока его нет, работа у мотора идёт своим ходом, но у меня внутри ход другой.

У меня внутри начинает шевелиться дрянная мыслишка.

Она вылезает тихо, сбоку и подаёт себя как заботу о деле. На поле стоят машины. У машин есть моторы. У моторов есть то, что нам сейчас нужно, и лежит оно там без всякого дела.

Стоп.

Я эту мыслишку беру за шиворот и рассматриваю при свете.

Чужая машина — это чей-то борт и чей-то экипаж, и то, что кажется мне лежащим без дела, для них означает вылет. Заимствованный борт мне не принадлежит и в этот разговор не входит. А дальняя стоянка, где что-то стоит и не летает, это не склад запасных частей, это чужое хозяйство, про которое я не знаю ничего.

И самое главное.

Не мне решать, откуда берётся железо. Я командир экипажа с поднятой ногой. Мне дали держать список, вот я его и держу.

Мыслишку выкидываю.

Федя за это время накрывает открытое, садится на корточки рядом с брезентом и сидит, глядя на разложенное. От травы к вечеру поднимается сырость, и над ней уже толчётся мелкая мошка, и Федя время от времени водит ладонью у лица, не отгоняя всерьёз.

— Командир.

— Ну.

— Я его в руках держал, когда подавал. Он тяжёлый и гладкий, и холодный, хотя день жаркий. Я такого в жизни не трогал.

— Такое на заводе точат, Федя, не в кузне.

— Так если его на заводе точат, а завод у чёрта на рогах, чего мы тут вообще ждём? Может, его и на складе-то нет, раз он такой мудрёный.

— Тогда будем знать, что здесь нет.

— А толку с того знания? Мы что, дальше без него мотор соберём?

— Нет, Федя. Дальше без него мы узнаем, куда смотреть ещё. Здесь нет — это здесь нет. Это не значит нигде.

Он думает над этим, глядя себе под ноги, и кивает, и мне кажется, что он не поверил.

Я и сам не то чтобы поверил. Просто кто сегодня скажет «нигде», тот завтра начнёт ломать не мотор, а себя.

Литвинов возвращается, когда солнце уже задело верхушки за дорогой.

Идёт он спокойно, и по походке ничего не понять, и вот за это я его люблю.

Подходит к Руденко, не ко мне.

— Спрашивал по записи, — говорит он. — Ответили: на Кагуле такого исправного нет. Проверяли при мне.

— Кто ответил?

— Тот, кому положено. Я записал, кто и когда.

Руденко берёт тетрадь, читает и отдаёт обратно.

— Пиши это отдельной строкой, — говорит он. — К тем строкам не подмешивай.

— Я и не подмешивал.

Нужна исправная группа. Здесь её нет.

Литвинов дописывает свою строку стоя, дует на неё, закрывает тетрадь и убирает под ремень, и на этом день у него сделан.

Плешаков к отрицательному ответу не поворачивается вовсе. Он его услышал и продолжил делать то, что делал, потому что наличие детали не его хозяйство.

Он своё сказал. Обратно эти двое не пойдут.

Лида приходит, когда свет становится жёлтым и длинным.

Она идёт по дороге со стороны санчасти, и с ней двое, и один из них несёт на плече складные носилки, на которых меня повезут. Деревяшки постукивают ему в такт шагам, и по дороге за ними тянется низкая пыль.

— Сидите, — говорит она, ещё не дойдя.

— Я сижу с утра.

— Вот и хорошо. Сегодня ничего нового мы делать не будем.

— Совсем ничего?

— Совсем. Смотрю, спрашиваю, и всё.

Она садится сбоку и берёт ногу в руки.

Руки у неё после дороги прохладные, и от этого нога сразу отзывается, и я успеваю подумать, что вот по этой прохладе я и меряю, насколько она сама нагрелась за день.

— Больно?

— Ноет.

— По сравнению с тем, что было после подъёма?

Я вспоминаю честно.

— После подъёма тянуло вверх, до бедра. Сейчас не тянет. Ноет там же, где ноет всё это время.

— Ночью дёргало?

— Дёргало. Меньше вчерашнего.

Она трогает вокруг, медленно, тем же порядком, каким трогала утром. Пальцы идут по сторонам, и там, где они проходят, кожа отвечает своим, отдельным, и я лежу этой ногой и слушаю её, будто она чужая и мне про неё докладывают.

Она смотрит на отёк с двух сторон, сравнивая одну ногу с другой.

— Двигайте стопой. Без силы, просто двигайте.

Двигаю.

Идёт туго. Не больно, а именно туго, с сопротивлением внутри, и в конце хода где-то в глубине что-то упирается и не пускает дальше, и я до этого упора дохожу и останавливаюсь.

— Медленнее. Ещё раз. Теперь колено, немного.

Делаю.

Колено идёт легче стопы, но в нём просыпается та самая мелкая дрожь, и я её чувствую даже без нагрузки, просто оттого, что мышца работает.

Она смотрит, не торопится и в какой-то момент перестаёт смотреть на ногу, глядит поверх площадки, а руки её остаются на месте.

Сверяется.

— Хуже не стало, — говорит она.

— Значит, можно дальше.

— Ничего нельзя, — говорит она спокойно. — Сегодня вы своё уже получили утром. Второй раз в один день на эту ногу нагрузку не дают.

— Я не про нагрузку. Я про то, что не хуже.

— Не хуже — это не «лучше» и не «можно». Это значит, что утреннее вы перенесли и мы не потеряли того, что было.

Ну что тут возразишь.

Возразить нечего, и это меня, честно говоря, устраивает. У меня за день накопилось столько «не значит», что ещё одно уже привычно ложится в общую стопку.

— Повезём вас, когда закончат, — говорит она. — Ногу держат всю дорогу, и не спорьте.

— Не спорю.

— Вы всегда так говорите, а лицо у вас другое.

По дороге весь день ходят люди, и к вечеру их становится больше.

Идут парами и по одному, с бумагами, с инструментом, с пустыми носилками, и в той стороне, откуда они идут, что-то происходит, и это что-то стоит в воздухе.

Двое останавливаются шагах в десяти от площадки, и один договаривает другому, поворачиваясь уже уходить.

— В Асте разрешили.

— Принимать будут дальние машины.

И оба уходят, и дальше опять только шаги.

Я сижу и складываю то, что услышал, с тем, что знаю сам.

Асте на нашем же острове, недалеко, и там всё это время что-то делали с полем. Теперь сделали. Теперь туда могут садиться такие же машины, как наша, и это значит, что кампания, которая идёт над морем на запад, получила ещё одну точку опоры.

И это значит работу.

Не мою. Чужую и большую. Поле, принимающее дальние машины, требует людей, и людей этих берут не из воздуха, а с других полей, где они сейчас стоят и что-то держат руками.

Я это понимаю сразу и без всякого удовольствия.

И тут у меня под ложечкой холодеет.

Я про пропавших с той ночи за весь этот разговор не вспомнил. Двое прошли, сказали про Асте, и у меня в голове тут же пошли поля, машины и люди, а те, кого ищут, отодвинулись назад.

Так вот, они не отодвинулись.

Их ищут, и это всё, что про них сегодня известно. Никакое разрешение садиться в Асте не имеет к ним отношения, и то, что сегодня появилась хорошая новость, ничего не говорит о том, чем кончится плохая.

Держу их отдельно.

Работа у мотора к этому времени доходит до края. Плешаков раскладывает по местам, что должно лежать по местам, Федя закрывает и подтыкает края, моторист выливает своё ведро в стороне и протирает его изнутри.

Свет становится совсем низким и красным.

Он ложится вдоль земли, и от каждого камешка на площадке протягивается собственная тень, и люди на поле сразу делаются длинными и тонкими. Со стороны травы тянет холодком, тем самым, что приходит на острове вместе с сумерками и лезет сначала в ноги.

Работа к этому часу становится тише. Никто уже не окликает через площадку, все переговариваются вполголоса, и слышно, как у кого-то в стороне звякнула о железо пряжка.

Тимка опускает свою жесть. Ловить ею больше нечего.

Он стоит и разминает кисть, перебирая пальцами, и я вижу, что рука у него весь день держала свет и теперь не разгибается сразу.

Федя садится на землю и вытягивает ноги, и садится он тяжело, как садятся, когда уже всё равно, чистое место или нет.

Гордеев приходит от дороги, и приходит быстрым шагом, не так, как ходят смотреть.

Он останавливается у брезента и коротко смотрит на разложенное.

— Итог, — говорит он.

Руденко отвечает сразу, потому что это его место.

— Место держим, инструмент цел, люди на месте.

Плешаков вытирает руки.

— Тот цилиндр и его поршень в сборку не пойдут. Обратно не поставим. Остальные, что смотрел сегодня, такого следа не имеют, но исправными я их не называл.

— Замена?

— Замена нужна.

Литвинов делает полшага и открывает тетрадь.

— На Кагуле такого исправного нет, товарищ капитан. Спрашивал по записи, проверяли при мне.

Гордеев читает то, что ему показывают, и возвращает тетрадь.

Он не спорит.

Он не говорит «ищите лучше», не говорит «а если так?», не спрашивает, сколько нам надо дней. Он молчит секунды три, и в эти три секунды я успеваю подумать, что у него сейчас в голове стоит совсем другое поле и совсем другие люди.

Потом он поворачивается к мотористу.

— Сдавай.

Моторист выпрямляется.

Он подходит к Руденко и отдаёт ему в руки то, что было выдано, и Руденко берёт, поворачивает и опускает в ящик.

Потом моторист наклоняется и поднимает своё ведро.

Ведро пустое и лёгкое, и он держит его на весу, как держат вещь, с которой сейчас пойдут.

Я смотрю на это пустое ведро.

Повреждение есть. Замены нет. Руку сейчас заберут.

Просить Гордеева я не буду.

Он мне эту руку дал сам, из общего, до темноты, и он же сейчас ею распорядился, и это его право, а не моя обида.

— В Асте посадку разрешили, — говорит Гордеев. — Руку забираю.

— Закрываем, — говорит Руденко. — Что открыто, укрыть. Что лежит раздельно, так раздельно и остаётся.

Шаги моториста ещё слышны на дороге, и ведро у него в руке позвякивает о пряжку, и с каждым шагом звук делается тише.

Плешаков поворачивается к брезенту.

— Раздельно, — повторяет он. — Тот цилиндр и тот поршень никто не трогает и никуда не перекладывает. Они там, где я их положил.

— Слышу, — говорит Руденко.

Работа сворачивается быстрее, чем шла: ключи уходят в ящик горстями, не по одному.

Федя тянет угол брезента, заводит его поверх открытого мотора, подтыкает край под низ и придавливает камнем. Тимка подаёт ему второй камень, и они на пару обходят разложенное по кругу, прижимая всё, что может подхватить ночным ветром.

Руденко сам собирает то, что выдавал за день. Он берёт каждую вещь, поворачивает, смотрит и опускает в ящик, и ящик закрывается с тем же коротким деревянным стуком, с каким закрывался вчера.

Стало на одну пару рук меньше, а работы от этого не убавилось.

Я сижу с поднятой ногой и слушаю, как трое делают то, что до этого делали вчетвером.

Литвинов подходит ко мне, держа тетрадь под мышкой.

— Павел Сергеич. Я могу с утра встать к мойке. Я видел, как он это делал, там ничего хитрого.

— Ничего хитрого, — говорю я.

Он ждёт. У меня от этого «ничего хитрого» стягивает под ложечкой, и я упираюсь ладонями в скамью, чтобы сесть ровнее и сказать это, глядя ему в лицо.

— Да, я аккуратно.

— Аркадий. Ты штурман. Ты аккуратный человек, я это знаю лучше многих. И ты сейчас предлагаешь мне за счёт своей аккуратности купить нам темп.

Он молчит.

— Не куплю. У нас с тобой одна вещь есть, которую нельзя испортить, и это не темп. Это доказательство.

— Понял.

— Свет, перенос, укрыть, записать. Всё, что за этими четырьмя словами, идёт через Семёна Иваныча и Василия Фомича.

Тимка от брезента косится в нашу сторону и слишком быстро возвращается к своему углу, и по этому его торопливому взгляду видно, что он тоже про себя примеривался.

— И тебя касается, — говорю я громче. — И тебя касается, Федя.

— Понял, командир, — отзывается Федя, не разгибаясь, и перехватывает камень поудобнее, чтобы прижать край брезента с первого раза.

Рук стало меньше. Чужих рук у мотора нет.

В той жизни у нас в цеху был Витя из соседней смены, круглый, весёлый, всегда первым брался. Мастер ушёл на больничный, и Витя за две смены собрал всё сам, потому что дело же не ждёт. Машину потом разбирали до последнего болта, и мастер, вернувшись, сидел на корточках у неё, ковырял отвёрткой и повторял одно и то же: кто тут был, кто тут был.

Мы будем медленнее.

Зато потом никто не скажет, что у нас тут вечером кто попало чего попало трогал.

Плешаков проходит мимо и останавливается.

— Командир.

— Слушаю.

— Правильно сказал. Держать свет можно кому угодно. Решать, годно или не годно, могу я. Между этими двумя вещами середины нет.

И идёт дальше, не дожидаясь ответа.

Я остаюсь со своей поднятой ногой и слушаю, как свет над полем уходит, и вместе с ним уходит день, в который мы ничего не получили.

Перевозка приходит, когда над полем уже вовсю сереет.

Двое поднимают меня со скамьи и укладывают, и ногу принимают отдельно, в четыре руки, и я в это время не делаю ничего, кроме одного: держусь спокойно и не помогаю там, где помощь только мешает.

Парусина под спиной провисает и обхватывает с боков, и лежать в ней приходится не так, как лежат на койке, а чуть согнувшись, и от этого сразу тянет поясницу. Ремень поперёк груди застёгивают на две дырки туже, чем надо.

Меня несут мимо укрытого мотора.

Он лежит под брезентом длинной низкой горой, и меня несут вдоль неё так близко, что я вижу каждую складку и успеваю пересчитать камни на углах, и от этой неподвижности мне делается нехорошо: моё дело лежит укрытое и не двигается, и я тоже лежу и не двигаюсь. Правое место у крыла остаётся пустым, и в сумерках это видно ещё лучше, чем днём.

Дорога идёт под колёсами, и меня потряхивает, и на каждой колдобине нога отзывается своим отдельным голосом.

Вечерний воздух над дорогой уже остыл, а земля ещё нет, и от неё тянет дневным теплом вперемешку с пылью. С обочины пахнет сухой травой и полынью. Где-то сбоку заводят и глушат мотор, и звук уходит в сторону моря.

Голова у меня внизу, ногами я еду вперёд, и небо надо мной проезжает медленно и однообразно, и от этого начинает мутить, и я перевожу глаза на спину того, кто идёт сзади.

Через порог санчасти меня вносят боком, очень осторожно, и всё равно один угол задевает косяк, и по всей парусине идёт короткий толчок.

Санчасть встречает своим запахом.

Он у неё сложный. Карболка сверху, под ней стираное бельё, а совсем внизу то, чем пахнет любое место, где долго лежат люди.

За перегородкой кто-то тяжело просит пить, и ему отвечают вполголоса, и по полу проходят быстрые шаги в мягком, и таз коротко звякает о таз.

Лида уже ждёт.

— Ну, показывайте.

Она разматывает и смотрит долго. Бинт сходит слоями, и на последних витках у меня по коже проходит холодок, потому что нога отвыкла быть открытой. Свет от лампы жёлтый и низкий, и в этом свете кожа выглядит хуже, чем есть.

— Днём вы сидели весь день?

— Весь.

— Ногу опускали?

— Не опускал. Держал, как велено.

— Не врите.

— Не вру. Дважды затекала так, что я её чуть двигал в сторону, но с подставки не снимал.

— Это можно.

Она трогает вокруг, и в этот раз пальцы у неё тёплые, и нога отзывается не сразу: сначала под кожей набухает тугое давление, и уже за ним, отставая, тянет вглубь к косточке. Утром это доходило сразу.

— Больно тут?

— Тянет.

— А тут?

— Тут ничего.

Она смотрит на отёк с двух сторон, потом просит подвигать стопой, потом коленом, и я двигаю, и в конце хода упирается всё в то же самое место, в тот же невидимый упор, что и днём.

— Так же, — говорю я.

— Вижу, что так же.

Она заматывает обратно. Бинт идёт снизу вверх, виток на виток, и она затягивает не сильно, но плотно, и повязка ложится туго и знакомо, и на секунду делается легче просто оттого, что нога опять во что-то одета.

Руки у неё в этот раз двигаются медленнее вчерашнего, и под конец она задерживает ладонь на месте лишнюю секунду.

— Хуже не стало. И это всё, что я вам сегодня скажу.

Я киваю и держу лицо ровно, а внутри у меня «не стало хуже» укладывается тяжело: я весь день считал, что заплатил за что-то, а мне вернули только то, что было утром.

Она уходит с лампой, и в палате остаются серый прямоугольник окна и чужое дыхание с соседней койки.

Я лежу и не сплю.

Тюфяк подо мной сбился к краям, и поясница проваливается в середину, и я двигаю плечами, устраиваясь, а ногу не двигаю совсем. Простыня пахнет щёлоком. Над самым ухом ходит комар, пропадает, возвращается, и я даже не поднимаю руку.

Мне бы сейчас очень пригодилось, чтобы ночь что-нибудь сделала. Чтобы к утру нога стала другой, а мотор сам собой оказался с новой группой, и вообще, чтобы утро принесло не то, что вечер оставил.

Ничего оно не принесёт.

Утро принесёт то самое, что мы вечером положили, и наша задача одна: положить так, чтобы утром это можно было взять и унести дальше.

Значит, надо думать не про ногу.

Надо думать про то, как выглядит наша беда снаружи. Человек, к которому мы обратимся, не увидит ни мотора, ни Плешакова, ни моей ноги, ни тринадцатого номера на борту. Он увидит бумагу.

А бумага у нас пока такая, что по ней ничего не спросишь.

Там сказано, что на Кагуле нет. Это ответ на вопрос, который мы задали здесь. Тому, кто дальше, надо задать другой вопрос, и задать его так, чтобы человек мог ответить одним словом и не соврать.

Соседняя койка кашляет и переворачивается.

За окном на поле пробуют мотор, дают ему подняться и убирают, и потом ещё раз, а я лежу и слушаю чужую работу, которая идёт всю ночь без меня.

С этим я и засыпаю.

Просыпаюсь оттого, что за окном уже светло и кто-то в коридоре гремит ведром, и первое, что я делаю, — проверяю ногу, не двигая её.

Меня везут обратно, и роса ещё не сошла, и колёса оставляют на траве тёмные полосы.

День поднимается сразу горячий.

На поле работают. Работают не у нас: где-то грузят, где-то тянут, дважды проходит машина, и по тому, как идут люди, видно, что у них есть куда идти. Наша площадка на этом фоне тихая.

Меня устраивают на том же месте, ногу поднимают, под спину дают свёрнутое.

Руденко уже снял камни и завернул брезент, и открытое опять открыто, и над ним стоит утренний холодок от металла.

— Аркадий, — говорю я. — Тетрадь.

Литвинов подходит и открывает, и я сначала прошу его просто прочесть вслух всё, что там уже есть.

Он читает.

Читает подряд, от начала, откуда что снято и в каком виде передано, и это долгая скучная цепочка, от которой у меня начинает сводить скулы.

Я слушаю до конца.

Потому что вот эта скучная строчка — «снято при Семёне Иваныче, положено отдельно, никем не тронуто» — единственное, чего не будет у того, кто придёт и скажет просто: «Дайте мне группу».

— Хорошо, — говорю я. — Теперь смотри, что мне нужно от тебя дальше. Не спорь и не поправляй меня по железу, я про железо ничего не скажу.

— Слушаю.

— У тебя там всё лежит вперемешку по времени. Что видели, чего не видели, что ответил склад. Мне надо, чтобы это стояло тремя разными кусками и чтобы их нельзя было перепутать.

— Какими?

— Кусок про решённое: что решено и кем решено. Кусок про осмотренное: что смотрели и чего там не увидели. Кусок про склад: о чём спрашивали здесь и что здесь ответили.

Литвинов думает, глядя в страницу.

— Тогда лучше не переписывать, — говорит он. — Тогда лучше отдельным листом, с отсылкой к строкам. Иначе я потеряю происхождение.

— Вот и делай отдельным листом.

Он садится на ящик, кладёт тетрадь на колено и достаёт карандаш, и карандаш у него химический, обгрызенный с конца, и он его сначала слюнявит, и от этого у него потом весь день будет фиолетовая губа.

Пишет он медленно.

Тимка приносит ему свою жесть и держит над листом, отбрасывая тень, потому что солнце уже бьёт, а белая бумага слепит.

Через какое-то время Литвинов поднимает голову.

— Павел Сергеич. Тут у меня во втором куске выходит нехорошо.

— Что выходит?

— Выходит, что мы посмотрели и ничего не нашли. А если так написать, снаружи прочтут, что остальное целое.

— И как надо?

— Надо написать, что мы искали такой же след и такого же следа не увидели. И что больше ничего не проверяли.

— Пиши так.

Он пишет так.

Я сижу и понимаю, что мой штурман сейчас сделал работу, которую я бы сделал хуже. Я бы написал короче и красивее, и через два дня кто-нибудь по моей красоте решил бы, что у нас беда только в одном месте.

Солнце тем временем встаёт выше, тень от крыла подбирается к моему сапогу, и карандаш у штурмана всё ещё ходит по бумаге.

К середине дня подходит Руденко.

Он берёт лист, читает молча, потом достаёт из кармана свой огрызок карандаша.

— Тут пусто, — говорит он. — Тут должно стоять, что именно нам нужно. Ты этого написать не можешь, ты не знаешь.

— Не знаю, — соглашается Литвинов.

— Пиши, что скажу. Слово в слово, не своими.

И диктует.

Я слышу и не понимаю почти ничего, потому что это его язык, а не мой. В этом языке нет ни одного лишнего слова, и по нему невозможно ответить «примерно то же самое».

— Прочти.

Литвинов читает.

— Вот здесь ты ухо срезал, — говорит Руденко. — Не срезай. Целиком пиши, как я сказал, а то они на том конце прочтут короткую версию и пришлют мне короткую версию.

Литвинов дописывает.

Плешаков подходит от мотора, вытирая руки, и берёт лист.

Он читает долго. Дольше, чем читал Руденко.

— Семён Иваныч. Вот эта строка твоя?

— Моя.

— Хорошо.

Он опускает руку с бумагой и стоит.

— Так, — говорит он. — Теперь про то, чего в листе не будет. Не будет слова «или». Не будет «либо похожее», не будет «подойдёт также». Если они там у себя решат, что у них есть похожее, они это похожее и пришлют.

— И что? — не выдерживает Тимка от брезента. — Пусть шлют, посмотрим.

— Тимофей.

Тимка стискивает угол брезента, который держит в руке, и опускает взгляд на камень у себя под ногой.

— Молчу.

— Посмотрим, — говорит Плешаков спокойно. — Посмотрим, потом снимем, потом окажется, что не годится, и всё это время мотор будет стоять с чужим железом внутри и с бумагой, где написано, что группу мы получили. А получили мы не то.

Он кладёт лист на ящик и придавливает булыжником с краю стоянки.

— Пусть лучше ответят, что нет.

И вот тут у меня внутри всё дёргается вперёд.

Потому что заявка готова. Она лежит вот тут, под грузом, и её можно взять и унести прямо сейчас, и чем скорее она уйдёт, тем скорее вернётся ответ. А люди сегодня разбираются по своим задачам, и завтра этим каналом будет пользоваться половина острова, и наша бумага ляжет под чужие.

Скажи слово, командир. Одно слово, и Аркадий побежит.

Не скажу.

Тимка опускает жесть и уходит к брезенту, и над площадкой сразу становится тише. Ветер поднимает свободный угол страницы и треплет его о придавивший груз, и она шуршит короткими злыми рывками, и никто её не поправляет.

Плешаков берёт лист обратно.

— Погоди, — говорит он.

И уходит с ним к мотору.

Там он садится на корточки возле того, что лежит отдельно, кладёт лист на колено и смотрит то в лист, то на железо. Потом просит у Руденко ту самую вещь с губками, и Руденко подаёт, и он ещё раз заводит её туда же, куда заводил вчера.

Держит.

Снимает.

Сверяет с листом.

Подводит снова.

Я сижу, считаю про себя и досчитываю до довольно большого числа, и всё это время у меня чешется язык.

Щурится в бумагу. Опять заводит губки. Вчерашнего замера ему мало.

За себя я теперь спокоен. За каждую его минуту — нет.

Наконец, он встаёт и отряхивает колени.

— Идёт, — говорит он. — Как записано, так и есть. Отправляйте.

Отправлять пока некому и незачем: тот, кто может пустить лист с Кагула дальше, весь день ходит где-то по своим делам, и я сижу и жду его так же, как жду всего остального.

Гордеев приходит к площадке во второй половине дня.

Шаг у него сбит, воротник расстёгнут, и он на ходу вытирает лоб тыльной стороной кисти.

Он не спрашивает про мотор.

Он спрашивает про людей.

— Все на месте? — говорит он.

Руденко не отрывается от ящика. Он доводит до места ключ, который держал в руке, и только потом отвечает.

— Все, кто мне сегодня положен, — говорит он и коротко кивает в сторону брезента. — Одного вчера забрали, я про него не считаю.

— Работаете?

— Работаем на трёх руках, — говорит он и опускает взгляд в ящик. — Медленно работаем, но ничего не путаем.

Я его окликаю, и он поворачивается.

— Товарищ капитан. Мне нужна одна вещь, и это не человек.

— Говори.

Он уже стоит вполоборота к дороге, и я подбираю слова на ходу, не тратя лишних.

Я говорю, что решение по группе принято и стоит из-за того, что на Кагуле такой исправной группы нет и ответ проверен при нашем человеке, что у нас на руках точный запрос, написанный Семёном Иванычем и сверенный Василием Фомичом, и что этот запрос надо пустить с Кагула дальше.

— Куда дальше? — говорит Гордеев.

— Туда, где могут посмотреть по учёту. Куда положено, туда и пустите. Я не выбираю.

Он смотрит на меня несколько секунд.

— Что вы у них просите?

— Проверить и ответить. Больше ничего.

Он не отвечает сразу, и в эту пустоту у меня успевает пересохнуть в горле, и я сглатываю, не отводя глаз.

— Не деталь?

— Деталь просить бесполезно. Пусть ответят, есть у них такая в списках или нет.

Он ещё раз смотрит, теперь дольше.

— Литвинов.

— Я, товарищ капитан.

— Лист при тебе?

— При мне.

— Пойдёшь со мной. Пущу.

И всё.

Ни слова про то, найдут или не найдут, ни слова про срок, ни слова про то, что тринадцатый нужен всем. Он это уже говорил и повторять не стал.

Литвинов идёт за ним, придерживая лист обеими руками, и они уходят по дороге в ту сторону, откуда весь день кто-нибудь приходит.

У меня под ложечкой тянет так, будто из меня вынули и понесли что-то моё. Всё, что мы за два дня набрали, ушло сейчас в одном листе, в чужих руках, по чужой дороге, а я сижу с поднятой ногой и даже проводить не могу.

Федя провожает их глазами и возвращается к брезенту.

Потом наступает ожидание, и оно оказывается тяжелее работы.

Работать нечего. Плешаков делает что-то своё, мелкое, у разложенного, Руденко перекладывает и проверяет, Тимка с Федей укрывают и открывают по слову, и всё это идёт на четверть той скорости, что была вчера.

Мне остаётся сидеть.

Солнце идёт по кругу, тень от крыла ползёт по земле и уходит, и я слежу за её краем, потому что больше следить не за чем. Край этот двигается так, что глазом не поймать: смотришь на него, и он стоит, отвернёшься на минуту, и он уже на ладонь дальше.

Под спиной сбивается свёрнутое, и я его поправляю, и через десять минут оно сбивается опять.

Жара к этому часу становится густой. Воздух над стоянкой дрожит, и от нагретого металла тянет вверх, и запах горячего масла усиливается и стоит на месте. Дышу я эту жару горлом, как в бане, и она входит внутрь и садится в груди, и выдох получается такой же горячий. Рубаха на спине мокрая и остывать не собирается.

Прилетают слепни. Один садится мне на запястье, и я его сгоняю, и он возвращается, и так три раза, и на четвёртый я его убиваю и вытираю ладонь о шинель.

По дороге ходят люди, и их сегодня много, и идут они не к нам.

Где-то на острове сегодня утром сели чужие машины на поле, которое неделю доводили до ума. Я этого не видел и не увижу. Мне про это никто не докладывал, и знать мне про это не положено.

Федя один тянет угол брезента, который вчера тянули вдвоём.

И ещё одно сегодня со мной сидит, и я его не гоню.

Тех, кто не вернулся с той ночи, ищут. Второй день ищут, и никто мне ничего нового не сказал, и я не спрашиваю, потому что спрашивать некого и не о чем. Пока ищут, они числятся не вернувшимися, и это всё, что про них сегодня есть на этом свете.

Ни чужое поле, ни наш лист, ни моя нога к ним отношения не имеют. Держу это отдельно.

К вечеру ветер меняется и начинает тянуть с моря, делается прохладнее. Пот на спине высыхает сразу, и от этого пробирает озноб, и я подтягиваю плечи. Федя приносит мне шинель и накрывает ноги, не спрашивая.

— Долго его нет, — говорит он.

— Долго.

— Это плохо или хорошо?

— Это никак, Федя. Это значит, что он там стоит и ждёт своей очереди.

Он садится рядом на корточки и трогает пальцем засохшее пятно на своей штанине, ковыряет его ногтем и бросает.

— Командир, а если у них есть?

— Тогда будем знать, что у них в бумагах есть.

— А не в бумагах?

— А не в бумагах узнаем, когда кто-то из этих двоих её в руки возьмёт, — говорю я и киваю в сторону Руденко и Плешакова.

Федя думает. Он смотрит на укрытый мотор, потом на пустое место у крыла, и с него уже взгляда не отрывает.

— Долго это всё, — говорит он наконец. — У меня отец так лошадь выхаживал зимой. Каждый день ходил, каждый день одно и то же делал, и не видно было ничего, и мать говорила — брось. А она весной встала.

— Долго.

— Я не жалуюсь. Я к тому, что видно потом, а не пока ходишь.

— Я знаю, что не жалуешься.

Он сидит рядом ещё немного, потом поднимается, разминает колени и идёт поправлять то, что и так лежит правильно.

Я слежу за дорогой, не поворачивая головы, чтобы не показывать, что слежу.

Литвинов возвращается, когда солнце опять пошло на низкое.

Он идёт по дороге прежним шагом, тетрадь под мышкой, лицо такое же, с каким уходил. Сапоги у него белые от пыли до половины голенища, и по этой пыли видно, сколько он сегодня отходил, но по лицу не видно ничего.

Он и в тот раз шёл так же, и в тот раз принёс «нет», и я себе запрещаю гадать по походке.

Он подходит.

Не ко мне. К Руденко, как положено, и Плешаков сам делает три шага навстречу и становится рядом, вытирая руки о тряпку и не доводя дело до конца.

Литвинов открывает тетрадь и находит нужную страницу, придерживая её пальцем от ветра.

— Ответили, — говорит он.

— На Кагуле нет, дальше пустили, дальше посмотрели, — говорит Руденко. — Ну.

— На базе одна такая группа числится, — говорит Литвинов. — Исправной её никто не назвал.

Руденко стоит над открытым ящиком с ключом на весу, и ключ не идёт на место.

«Числится».

Слово входит в меня и встаёт поперёк.

Я сижу на скамье, правая нога у меня на подставке, и от того, что я подался плечами вперёд, подставка уезжает, и в голени коротко тянет. Я подтягиваю её каблуком левой и ставлю ровно.

— Аркадий. Прочти ещё раз. Слово в слово, как записал.

Он поворачивает планшет к себе, прижимает лист сверху ладонью, чтобы ветром не подняло угол, и читает.

— На базе одна такая группа числится. Исправной её никто не назвал.

— Это они так сказали, или это ты так понял?

— Сказали. Я записал под голос, тут же, при дежурном.

«Хорошо».

У меня в груди толкается вперёд, и толкается сильно: два дня мы получали одно только «нет», а тут, наконец, стоит слово, за которым может лежать железо.

Я держу это в себе и не выпускаю на лицо.

Потому что в прежней жизни я такие карточки видел. Стоит на учёте, значит, есть. Приходишь, а на полке лежит бирка, а под биркой пусто, и кладовщик разводит руками и говорит, что списать забыли. И ты стоишь и понимаешь, что вчерашняя твоя радость была радостью по краске на бумаге.

— Семён Иваныч, — говорю я. — Возьми, посмотри.

Руденко опускает его в ящик, доводит до места и только потом идёт. Он берёт планшет двумя пальцами за край, не всей рукой, будто бумага может испачкаться от него.

Читает.

— Числится, — говорит он и отдаёт планшет назад. — Числится — значит стоит в книге. В книге стоит краска.

— Это я понимаю.

— Ты понимаешь, а я по этой краске мотор собирать буду, — он вытирает руки о тряпку, палец за пальцем, хотя руки у него сейчас сухие. — Мне до неё надо знать четыре вещи. Ни одной из четырёх тут нет.

«Секунду».

Вот оно. Вот за что я могу взяться прямо сейчас, сидя на этой скамье с задранной ногой.

— Назови четыре, — говорю я. — Медленно назови, Аркадий пишет.

Литвинов уже переворачивает лист чистой стороной вверх и слюнявит свой химический карандаш, и губа у него от вчерашнего до сих пор с фиолетовым краем.

— Есть ли она, — говорит Руденко. — Это раз. Не в книге есть, а на полке есть. Книгу пишет человек, полку никто не переписывает.

— Пишу.

— Вся ли она. Это два. Группа — это не один предмет. Скажут «есть группа», привезут короб, откроешь, а в коробе то, что было, а не то, что надо. И того, чего не хватает, они и сами не знают, потому что у них в книге строка одна.

Плешаков подходит от разобранного мотора.

Он идёт медленным шагом, вытирая ладони одна о другую, останавливается за спиной Литвинова и через его плечо, поверх планшета, находит глазами Руденко и там их и оставляет.

— Три — моё, — говорит он.

— Говори.

— Какая она, — Плешаков берёт паузу, и я слышу, как у него в этой паузе воздух проходит через нос. — Учёт не слышит. Учёт не мерит. Учёт стоит и повторяет, что ему записали в тридцать восьмом году. А я вчера у нашей полдня слушал и мерил и только к вечеру сказал, что она не идёт.

— Василий Фомич, — говорю я. — Ты можешь спросить у них про это бумагой?

— Могу, — он опускает руку с тряпкой. — Спрошу «исправна ли». Они ответят «исправна». Они не соврут, командир. У них в книге так и стоит.

«Вот где дыра».

Я это вижу так ясно, будто мне кто-то показал пальцем: между их правдой и моим мотором лежит человек, которого там нет. Их правда честная и бумажная, а мне нужна правда с рукой.

— Три, — говорит Литвинов, дописывая. — Четыре тогда моё.

— Твоё?

— Кто её отдаст? — он поднимает голову от планшета, и глаза у него сейчас не штурманские, а какие-то счётные, узкие. — Павел Сергеич, я весь сегодняшний день с этим листом отходил. Числится она за той базой. Числится за кем-то по своей ведомости. Даже если она есть, вся и годная, её надо кому-то с себя снять и на нас записать. Тот, кто ответил про учёт, этого сделать не может. Он — учёт.

Я сижу и слушаю, как мой штурман закрывает то, чего я не увидел.

Ветер тянет с поля, и лист под его ладонью дышит, и он придавливает его крепче.

— Читай все четыре подряд, — говорю я.

Он читает. Есть ли, вся ли, какая, кто отдаст.

Четыре строки, и под каждой пусто.

За тремя стоянками от нас чужой мотор выводят на пробу. Он берёт с толчка, идёт вверх, стоит на одной высокой ноте, и от неё у меня внутри всё подбирается, потому что звук правильный, звук здоровой машины, и он не наш. Потом обороты сбрасывают, и мотор глохнет, и по площадке проходит тот особый глухой звон, который остаётся в ушах после работавшего железа.

Сегодня это третий раз с утра.

«Не наш. И вчера не наш. И ночью из санчасти был не наш».

— Командир, — говорит Плешаков.

— Слушаю.

— Ты чего сейчас хочешь сделать?

Я успеваю поймать себя за язык. Я хочу сделать простую вещь: сказать Литвинову встать и идти, и пусть по тому же каналу уйдут эти четыре строки, и пусть на том конце отвечают, как умеют. Уйдёт сегодня, вернётся, может, к завтрашнему вечеру. Быстро. Дёшево. И ровно так же бесполезно, как «исправна ли».

— Хотел спросить их бумагой, — говорю я. — И только сейчас понял, что бумагой я спрошу их про три вещи, а получу одну.

— Получишь одну, — соглашается Плешаков.

— Тогда так. Кто-то должен на неё посмотреть. Своими руками, своим прибором и своим слухом.

Плешаков молчит.

Руденко не молчит.

— Это ты сказал, — говорит он. — Я это говорить не буду. Я знаю, чем оно кончается.

Тимка и Федя у брезента держат площадку молча. Тимка стоит с камнем в руке, забыв его положить, и по нему видно, что он всё понял вперёд меня, а Федя не поднимает головы от угла, который подтыкает.

При них Руденко не срывается. Он вообще при экипаже другой, чем без экипажа.

По дороге от штабной стороны идёт человек в фуражке, которую держит в руке.

Шаг у него скорее обычного и всё-таки не бег, спина держится прямо, плечи развёрнуты, будто он сам за собой следит со стороны. Фуражку он несёт в опущенной руке, голову держит на одной высоте, и глаза у него стоят на точке впереди, на нашем крыле, и с этой точки не сходят всю дорогу. Ноги у него просят прибавить, и он их придерживает, и от этого шаг выходит длинный и ровный, как отмеренный. Литвинов оборачивается на шаги и сразу выпрямляется.

— Матвей Степаныч, — говорит он.

— Товарищ штурман, — тот останавливается, обводит нас глазами, находит меня по поднятой ноге и по тому, что сидя. — Разрешите, товарищ лейтенант. Ермаков, дежурный при штабе.

Фуражка у него в левой руке, тёмная от пота по всему околышу. Он её не надевает, хотя солнце бьёт ему в лысеющую голову.

В правой у него сложенный лист.

— Вы ушли, товарищ штурман, а бумага осталась у меня, — говорит он. — Я вам её на КП положил на угол стола, а после подумал и понял, что так нельзя. Из рук в руки надо. Я и принёс.

— Так я записал под голос, — говорит Литвинов.

— Записали. Я слышал, как записывали, — Ермаков разворачивает лист, и разворачивает странно: не по тому сгибу, по которому он лежал, а поперёк, заново. — А всё-таки вот текст, как пришёл. Читайте сами, чтобы после не выходило, что это я вам его пересказал.

Литвинов берёт лист, идёт по нему глазами до конца, потом произносит вслух.

Слово в слово то же самое.

«Числится. Исправной её никто не назвал».

— Товарищ дежурный, — говорю я. — Один вопрос, и он не про железо.

— Слушаю.

— Это они так дали, или это по дороге пригладили?

Ермаков смотрит на меня без выражения, как смотрит человек, которого лично со мной ничего не связывает и который держится за своё дело.

— Пригладить в моём деле нельзя, товарищ лейтенант, — говорит он. — Я передаю, что мне передали, и передаю тем же порядком слов. Это уж вы понимайте как хотите, а я за то, как поймёте, не отвечаю.

— Спасибо. Мне и надо было, чтобы никто не отвечал за понимание.

— Тогда вы верно поняли, — говорит он и наконец надевает свою мокрую фуражку.

Он уходит по дороге прежним нескорым шагом.

Я смотрю ему в спину и ловлю в себе непонятное тёплое чувство к этому человеку, которого я вижу впервые в жизни.

«Он мог бросить бумагу на стол и забыть. Он вернулся, чтобы я прочёл своими глазами».

Мимо проходит моторист с масляными руками, останавливается на секунду возле нашего разобранного, смотрит на него, ничего не говорит и идёт дальше, обтирая ладони о штаны. За соседним бортом кто-то через всю площадку окликает:

— Никитин, ко мне.

И Никитин идёт.

Жизнь на площадке своя, и мы в ней сегодня стоим.

— Аркадий, — говорю я. — Четыре строки. Их нужно доложить капитану так, чтобы он услышал не тетрадь, а одну нужду. Нужда у нас одна: человек с руками, который поедет и посмотрит.

— Понял.

— Тетрадь не пересказывай. Строки прочтёшь, только если спросит.

— Понял.

Он собирается идти, но идти никуда не приходится.

Гордеев уже на дороге со стороны штаба, и идёт он быстро, и на ходу застёгивает воротник, что у него означает, что он откуда-то шёл не застёгнутым и вспомнил об этом только сейчас.

Он останавливается у крыла.

— Ответили? — говорит он.

— Ответили, товарищ капитан.

— Есть?

— Числится, — говорю я. — Больше в ответе ничего нет.

Гордеев стоит секунды две.

— Ясно, — говорит он.

И вот это его «ясно» я уже научился читать. Оно не значит, что он понял. Оно значит, что он поставил услышанное на своё место и ждёт остального.

— Товарищ капитан, мои техники разложили эту строку на четыре вещи, — говорю я. — Ни одну из четырёх нельзя получить бумагой.

— Руденко.

— Я, товарищ капитан.

— Коротко.

Руденко берёт коротко, как умеет только он.

— Есть ли она на полке. Вся ли она. Какая она. Кто её нам отдаст, — он делает паузу и добавляет, глядя мимо капитана, в сторону разобранного мотора. — На «какая» отвечает не книга. Отвечает человек, который её послушает и обмерит.

— Плешаков.

— Так, — говорит Плешаков.

— Ты поедешь смотреть?

Тишина, которая после этого стоит, длиной секунды в три, и в эти три секунды я успеваю прожить весь день вперёд.

Потому что я уже вижу цену.

Наш правый мотор лежит в разборке в двадцати шагах от меня. Он лежит раздельно, как Плешаков вчера велел, и цилиндр с поршнем лежат отдельно, и никто их не трогал. И слышит этот мотор во всём полку одна пара ушей. Уедет пара ушей, и мотор станет тем, чем он выглядит: кучей железа под открытым небом, вокруг которой ходят люди и ничего не решают.

«Мы платим сегодняшним днём за право узнать правду».

Мне это не нравится телом. Тело у меня хочет и то, и другое: и чтобы поехали, и чтобы он остался, потому и приходится всё раскладывать словами.

— Поеду, — говорит Плешаков.

Руденко разворачивается к нему всем корпусом.

— Товарищ капитан, разрешите я скажу вслух то, чего он не скажет.

— Говори.

— Он уезжает, и дефектация по правому встаёт, — Руденко говорит это ровно, без нажима, и от этой ровности выходит только жёстче. — Не замедляется. Встаёт. У меня трое рук на площадке, и все три умеют держать, нести и мыть. Слушать никто не умеет. Я сам не умею так, как он.

— Семён Иваныч, — говорит Плешаков.

— Молчи. Я не против тебя говорю.

— Я знаю, что не против.

— Я против того, чтобы после кто-нибудь сказал, что мы день потеряли зря, — Руденко наклоняется, закрывает ящик, и ящик у него стукает знакомым деревянным стуком. — День мы потеряем. Пусть это стоит вслух и при капитане.

Гордеев слушает, не перебивая.

Я смотрю на него и вижу человека, который сейчас держит в голове то, чего не держу я: он один знает, сколько у него всего этого ресурса на весь аэродром и сколько его уже роздано. Утром на Асте садилась армейская группа, и это тоже чей-то транспорт, чьи-то люди и чьи-то часы. Я про это знаю ровно столько, сколько видно глазами: сегодня по дороге весь день идут не к нам.

«Он не скажет, что у него осталось. Ему и не положено говорить».

— Плешаков, — говорит Гордеев. — Что ты оставляешь?

Плешаков поворачивается к мотору.

Глаза у него теперь на снятом правом, и докладывает он туда, мимо капитанского плеча, и говорит громче, чем говорил, чтобы слышал Руденко.

— Оставляю снятый правый в разборке. Цилиндр и поршень лежат отдельно, как я их положил, и переложить их нельзя. Обмер по ним у меня в тетради у штурмана, две страницы, за подписью. Что не окончено: заднее не смотрено, второе с той стороны не смотрено. Их без меня никто не открывает и не закрывает.

— Руденко.

— Слышу и подтверждаю, — говорит Руденко. — Никто не откроет.

— Ясно.

Гордеев достаёт из кармана карандаш и начинает перебирать его в пальцах, крутить, ставить на ноготь.

— Сколько ты там будешь?

— Сколько дадите, столько и буду, товарищ капитан, — говорит Плешаков. — Меньше, чем полдня, у меня не выйдет. Обмерить, послушать, посмотреть внутрь, и всё это при их человеке, чтобы после никто не поспорил.

— Ясно.

Он не обещает ни машины, ни дня, ни часа. Он вообще ничего не обещает, и я к этому за неделю привык настолько, что, если бы он сейчас начал обещать, я бы испугался.

— Место может быть одно, — говорит Гордеев.

Он говорит это ровно, как всё остальное, и уходит.

Я остаюсь с этим «может быть» и с этим «одно», и оно сидит у меня в груди неудобно, как проглоченная не до конца еда.

«Одно место. Значит, выбирать не мне».

День после этого день идёт своим порядком, и порядок в нём есть, и это единственное хорошее.

Руденко перекладывает и проверяет. Тимка с Федей открывают и укрывают по слову. Плешаков уходит к разобранному и садится возле того, что лежит отдельно, и сидит там долго, и я вижу только его спину и то, как у него между делом двигается локоть.

Он не работает. Он смотрит.

Смотрит так, как смотрят на человека перед долгой разлукой, и я это узнаю, потому что сам так смотрел на свою машину вечером перед тем, как её ставили на длинный ремонт в той жизни.

Солнце к этому часу проходит зенит и начинает работать нам в лица сбоку. Тень от крыла ложится длиннее, и край её доходит мне до колена, и в этой тени сразу становится терпимо.

По дороге проходит смена техников. Идут деловито, шестеро, у двоих на плечах чехлы, и никто из них не поворачивает головы в нашу сторону, и разговора между ними нет: у людей, которым надо успеть, разговора не бывает.

К четвёртому часу приходит Лида.

Трава от санчасти невысокая и седая от пыли, и по ней издалека видно идущего. Сначала я вижу, как трава ходит и распрямляется за чьими-то коленями. Потом вижу фигуру, женскую, и идёт она напрямик, не выбирая, где суше. Потом различаю сумку на боку и палку в правой руке. Обыкновенная деревянная палка с перекладиной вверху, обмотанной тряпкой.

— Сидите? — говорит она.

— Сижу.

— Ногу держали?

— Держал. С подставки не снимал.

— Покажите.

Она садится передо мной на корточки, ставит палку рядом, берёт мою ногу под пятку и под голень и держит правильно, двумя руками, не сдвигая.

Смотрит на отёк с двух сторон. Трогает вокруг косточки, и я жду того тугого набухания, которое было вечером, и оно приходит, и приходит так же.

— Больно тут?

— Тянет.

— Тут?

— Тут ничего.

— Стопой.

Я двигаю стопой, и она доходит до того же невидимого упора, и на упоре я останавливаюсь сам, не дожидаясь боли.

— Так же, — говорю я.

— Не так же, — говорит она. — Отёк по кости меньше. На палец меньше, вот здесь. Вчера у меня тут ложилась вся подушечка, сегодня не вся.

«На палец».

Я это себе не разрешаю считать победой. Я это себе разрешаю считать ровно тем, что она сказала.

— Что это значит?

— Это значит, что вы её не портили, — говорит Лида. — И больше это ничего не значит.

Она берёт палку и подаёт мне её в левую руку.

— Встаём. Как вчера. Ни на палец больше, чем вчера.

Тимка от брезента разворачивается всем телом в другую сторону и вдруг начинает очень внимательно смотреть на пустое место у крыла. Федя уходит за плоскость с чехлом в руках, хотя чехол ему там не нужен.

Мне за это отдельно хорошо. Они мне это оставляют одному, без глаз, и я их об этом не просил.

Я упираюсь палкой в землю слева. Лида подводит своё плечо мне под правую руку, и плечо у неё узкое и твёрдое, как доска.

— Тяжесть берём на левую, — говорит она. — Правую ставим и стоим. Не шагаем.

— Не шагаю.

Я подымаюсь.

Мир на этом сразу немного отъезжает и возвращается, и в голове проходит горячая волна, и я стою и жду, пока пройдёт. Проходит.

Правая идёт вниз и встаёт на землю всей подошвой.

Я отдаю ей часть себя.

Немного. Столько, сколько отдавал вчера, и я это чувствую очень точно, потому что нога у меня теперь как прибор со шкалой: чуть больше, и она сразу отвечает.

Она отвечает и сейчас, но отвечает тем же голосом, а не громче.

— Считайте, — говорит Лида.

Я считаю про себя.

Боль стоит на своём месте, ровно, и никуда не растёт. Она вообще ведёт себя так, что можно вытерпеть, а не так, что надо прекратить.

Я досчитываю до вчерашнего числа.

«Вот здесь вчера она пошла вверх».

Она не идёт вверх.

Я считаю дальше, и в горле у меня частит. Боль остаётся там же, ровная и уже знакомая, а счёт мой уходит за то число, дальше которого я себя ещё не пробовал, и там открывается неизвестное, и мне очень хочется идти по нему ещё и ещё.

Дальше во мне встаёт другое, и оно взрослое.

«Украсть у неё лишний счёт я могу. Продать это себе как победу тоже могу. Только победу эту потом отдавать ногой».

Я не подаюсь корпусом вперёд. Я не докладываю на правую ни грамма сверх. Я стою и жду, когда она скажет.

— Всё, — говорит Лида. — Садитесь.

Я сажусь, и она принимает ногу и укладывает на подставку сама.

— Сколько вышло? — спрашиваю я.

— Дольше, — говорит она. — Насколько, вам знать незачем, вы начнёте догонять число. Дольше при той же боли.

— Это шаг?

— Это не шаг, — она затягивает свою сумку и поднимается. — Это то, что вы вынесли то же самое немного дольше. Шага я вам сегодня не дам и завтра, скорее всего, не дам.

— Понял.

— Ничего вы не поняли, — говорит она уже от травы. — Но вы хотя бы не спорите, и на этом мы с вами далеко уедем.

Она уходит через траву тем же путём и палку забирает с собой.

Я сижу и держу в себе это «дольше», и держать его приятно, и я знаю, что к вечеру приятность выдохнется, но всё равно держу.

Свет над полем к этому часу меняет цвет. Он становится ниже и желтее, и от металла на площадке перестаёт тянуть жаром, и запах горячего масла делается слабее и суше.

Плешаков поднимается от разобранного, идёт к ящику и кладёт в него ту самую вещь с губками. Кладёт, не бросая, укладывает.

Руденко в эту минуту занят ящиком с другой стороны.

Он опускает глаза на замок, и глаза у него там и остаются. Руки при этом живут отдельно: находят тряпку, которая ему сейчас не нужна, складывают её вчетверо, разглаживают по колену, разворачивают и складывают опять. Затылок у него каменный. Он слышит за спиной каждое движение и не оборачивается ни на одно.

Тех, кто не вернулся с той ночи, ищут второй день. Я про это никого не спрашиваю и держу отдельно от всего остального, потому что если не держать отдельно, то в один день сложится столько, сколько человек не поднимет.

Гордеев приходит со стороны штаба, когда солнце уже стоит низко и тени от людей на площадке лежат через всю стоянку.

Он идёт небыстро.

Литвинов встаёт с ящика. Тимка опускает то, что держал в руках, и опускает тихо, чтобы не стукнуло. Федя выходит из-за плоскости и становится рядом с Тимкой.

Плешаков не поворачивается.

Он стоит у ящика с опущенными руками, и по этой его спине я понимаю, что он всё уже знает, знал с полудня и весь день сидел возле разобранного мотора именно потому, что знал.

Мне становится нехорошо в самом низу живота.

«Сейчас у меня забирают уши моего мотора. Забирают правильно. Я сам это устроил».

Гордеев останавливается у крыла и находит меня глазами.

— Место одно, — говорит Гордеев. — Поедет Плешаков.

— Так, — говорит Плешаков.

Он говорит это спине разобранного мотора, не капитану, и голос у него садится, как садится паровозный гудок, когда пар уже отпустили.

У меня внизу живота становится пусто и холодно.

Где-то за кустарником на дальней стоянке пробуют мотор, дают ему малые и отпускают, и звук этот приходит к нам с опозданием и без всякого к нам отношения.

Я сижу на ящике, правая нога лежит на подставке, и подставка эта у меня под пяткой уже часа три, и я знаю на ней каждый скол. Руки мои лежат на коленях и лежать не хотят. Правая ладонь сама собой поворачивается вверх, как будто в неё сейчас что-то положат.

«Спорить не с чем. Ни одного слова против у меня нет. Поэтому спорить и хочется».

Я держу это при себе.

Я сам развёл гонца и проверяющего. Я сам сказал вслух, что на «какая она» отвечает не книга, а человек, который её послушает и обмерит. Я это выговорил при капитане, и капитан меня услышал, и вот я получил ровно то, что просил, и оно мне сейчас поперёк горла.

— Товарищ капитан, — говорю я.

— Слушаю.

— Разрешите передачу оформить при вас.

Гордеев не отвечает сразу. Он достаёт из кармана карандаш, ставит его на ноготь большого пальца, и карандаш стоит.

— Оформляй, — говорит он. — Я не тороплю. Тороплю не я.

И встаёт чуть в стороне от крыла, так, чтобы его было видно и чтобы он никому не мешал, и складывает руки за спину. Стоять он умеет долго. За неделю я это про него выучил.

— Аркадий, — говорю я. — Тетрадь.

Литвинов уже с тетрадью. Он и не садился с той минуты, как Гордеев пришёл. Тетрадь у него под мышкой, карандаш в правой руке, и карандаш этот заточен ножом до той же длины, что и три остальных у него в кармане.

— Открывать новую строку? — говорит он.

— Новую. С чистого.

— По линейке или как пойдёт?

— По линейке.

Он опускается на корточки боком к ящику, кладёт тетрадь на колено и разглаживает страницу ладонью, будто она мятая.

Тимка от брезента поворачивается к нам вполоборота, одним ухом, и застывает так. Он всегда так слушает, будто у него на голове наушник, которого нет. Ничего не спрашивает и не подходит. Федя выходит из-за плоскости, смотрит на нас, скрестив руки, и глядит при этом в сторону, и по нему выходит, что ему всё равно, и по нему это всегда выходит.

Я поворачиваю голову к разобранному.

Правый лежит в двадцати шагах, на брезенте, разложенный по местам. Цилиндр отдельно. Поршень отдельно, ближе к краю, на своей тряпке. Между ними ладонь пустого брезента, и эту ладонь никто не переступал вторые сутки.

Тело моё делает своё раньше головы. Плечо подаётся вперёд, здоровая нога находит землю, и я уже почти иду туда, где мне делать нечего.

Голова догоняет руку на полдороге.

«Это не твоя вещь. Ты не слушатель мотора. Ты организатор».

Я сажусь обратно и кладу ладонь себе на колено сверху, чтобы она лежала.

Плешаков подходит к брезенту сам и садится возле разложенного на корточки, как садился весь день. Спина у него круглая, усы черны от масла, руки он обтирает ветошью до чистоты и кладёт ветошь на угол брезента.

— Слушай сюда, — говорит он, и говорит громко, в мою сторону и в сторону Руденко сразу. — Что я оставляю, я вчера сказал при капитане. Повторять не буду. Что здесь лежит, то лежит как положено. Кто это тронет, тот у меня после будет отвечать не мне, а тому, что мы потом не докажем.

— Погоди-ка, — говорит Руденко.

Он идёт от своего ящика, идёт коротко и тяжело, и очки у него в руке, и он их протирает подолом гимнастёрки на ходу.

— Не «кто тронет», — говорит Руденко. — Так не бывает. Так всегда находится кто-нибудь хороший, у которого руки чешутся помочь.

— Скажи как надо.

— Скажу. — Руденко надевает очки и становится над брезентом, и смотрит вниз, на разложенное, и говорит вниз, деталям. — Открываю и закрываю тут я. Один. Пока тебя нет. Всё, что накрыто, накрываю я и снимаю я. Ни один человек на площадке к этому не подходит с руками, даже если ему очень надо, даже если он старше меня по званию.

— Семён Иваныч, — говорю я.

— Что.

— А если это буду я?

Руденко поворачивает ко мне голову, и в очках у него отражается низкое солнце двумя белыми пятнами, и глаз за ними я не вижу.

— То же самое, — говорит он.

— Хорошо.

— Не «хорошо». Скажите вслух, что вы поняли.

«Он проверяет не меня. Он проверяет, будет ли его правило стоять после того, как все разойдутся».

Ветер идёт низом, и свободный угол брезента подымается и опадает, и никто к нему не двигается.

— К разобранному правому я не подхожу, — говорю я. — Ни я, ни Литвинов, ни Журавлёв, ни Костенко. Открывает и закрывает Руденко. Один.

— Записал, — говорит Литвинов, не подымая головы.

— С чьих слов?

— С его. Так и стоит: с его слов.

Руденко опускает плечи на палец. Я это вижу и не подаю виду, что вижу.

Гордеев в стороне перекладывает карандаш из руки в руку и не говорит ничего.

— Василий Фомич, — говорю я. — Теперь главное.

— Ну.

— Ты приедешь и увидишь то, чего мы отсюда не видим. Вернёшься и расскажешь. И через два дня кто-нибудь спросит, а точно ли ты смотрел вот это. И тебе придётся вспоминать.

— Не придётся.

— Придётся, — говорю я. — Не потому, что ты забудешь. А потому, что тебе не поверят на память. Мне на память не верили в жизни ни разу, а я не хуже тебя.

Плешаков молчит секунды три. Он берёт с брезента свою ветошь и мнёт её в кулаке, и руки у него от этого опять становятся не чистые, и он этого не замечает.

— Значит, чтоб на бумаге, — говорит он.

— Чтоб на бумаге. И чтоб на бумаге стояло не «посмотрю всё», а по пунктам. Сколько пунктов, столько и будет проверок. Больше не сделаешь, меньше не спрячешь.

— Сколько ты хочешь.

— Я не хочу. Я в моторах не понимаю. Ты назовёшь, Аркадий запишет.

Плешаков упирается ладонями в колени и встаёт с корточек. Сначала распрямляет ноги — колени хрустят так, что слышно от ящика, — потом медленно разгибает спину.

Он смотрит на разобранное ещё немного и начинает говорить, и говорит медленно, потому что считает по ходу.

— Пиши, штурман. Раз. Поверхность смотрю сам, вдоль света, с обеих сторон, на своём свете, а не на ихнем. Ихний свет мне поставят такой, какой им удобно.

Карандаш пошёл.

— «На своём свете» писать? — говорит Литвинов.

— Пиши, как сказал, — говорит Руденко от брезента. — Не срезай ему ухо. Он потом по этому уху и будет отвечать.

— Пишу целиком.

— Два, — говорит Плешаков. — Обмер делаю рукой и записываю числа. Числа, а не слово. Слова «годная» в моём листе не будет.

— Записал.

За соседним бортом роняют что-то железное на железное, звук идёт через всю стоянку, Плешаков пережидает его, не поворачивая головы.

— Три. Раскладываю группу по частям и смотрю, что с чем лежит. Поршень к этому цилиндру или к другому. Клейма сличаю сам, глазами, и списываю их к себе.

Тимка от брезента поворачивается ещё на четверть и уже почти к нам лицом.

— Четыре, — говорит Плешаков и делает паузу подольше. — Спрашиваю у человека, который её отдаёт, где она лежала и что с ней было до полки. С мотора она или новая. Работала или стояла. Кто её списывал. И записываю с его именем.

— С именем, — повторяет Литвинов.

— С именем. Чтоб оно там стояло.

Я слушаю и считаю про себя, и получается ровно четыре, и все четыре такие, что их нельзя сделать бумагой из Кагула.

«Он их не сейчас придумал. Он их всю вторую половину дня сидел и придумывал возле железа, и мы думали, что он прощается».

— Аркадий, прочти вслух, — говорю я.

Литвинов читает.

Читает он глуховато, не поднимая головы, ведя карандашом по краю страницы, и на третьем пункте карандаш у него замирает.

— Тут я написал «и клейма, или что там будет вместо клейм», — говорит он. — Само пришло.

— Стереть.

— Уже, — говорит Литвинов и трёт большим пальцем. — Сам увидел.

— Не будет слова «или», — говорит Плешаков в землю.

— Не будет, — говорю я. — И «либо похожее» не будет, и «подойдёт также» не будет. Пусть лучше ответят, что нет.

Руденко хмыкает от брезента, и это у него единственный звук за всю минуту.

— Складно вы поёте оба, — говорит он. — Он тебя научил, а ты его теперь обратно учишь.

— Он меня хорошо научил.

— Он всех хорошо учит. Он с паровозниками работал, у них там на память не верят, там расписываются.

— Так, — говорит Плешаков.

Литвинов дописывает, дует на страницу, хотя дуть там не на что, и закрывает тетрадь, придерживая пальцем нужное место.

— Четыре пункта, четыре автора, — говорит он. — Все четыре с его слов. Ни одного моего.

— Хорошо.

— И вот ещё что, командир, — он всё-таки поднимает голову. — Лист от них, который Ермаков принёс, у меня. Целый, сложенный. Я его не разворачивал после того, как мы прочли. Он у меня отдельно от тетради лежит, чтоб не слиплось.

— Пусть так и лежит.

— Так и лежит.

Солнце к этому времени ложится ещё ниже и делается совсем жёлтым, и от металла на площадке уже не тянет жаром, и запах горячего масла становится сухим и слабым.

По дороге за кустарником идёт вечерний ход аэродрома. Идут не к нам. Идут мимо, и это ровный, деловитый, чужой шум, и он не имеет к нашей стоянке никакого отношения, и от этого он почему-то успокаивает.

Плешаков остаётся возле разложенного и не встаёт. Спина у него круглая и неподвижная, руки висят между колен, и смотрит он в одну точку на брезенте.

И вот тут Литвинов делает то, чего от него никто не ждал, и делает без единого слова.

Он лезет во внутренний карман, достаёт оттуда сложенную вчетверо бумажку, разворачивает, вынимает из неё иглу с намотанной грубой ниткой и подходит к Плешакову сзади.

— Стой, — говорит он.

— Чего.

— У тебя на левом боку карман держится на честном слове. Оторвётся в дороге.

Плешаков смотрит вниз, себе на грудь, и трогает карман пальцем, а тот действительно висит на двух нитках.

— И пусть.

— Не пусть, — говорит Литвинов. — Стой ровно.

И начинает шить прямо на нём, стоя, и Плешаков стоит, растопырив локти — огромный, сутулый — и терпит, и лицо у него при этом становится глупое и совершенно домашнее.

— Ты чего, штурман, всех обшиваешь? — говорит он.

— Не могу смотреть, как вещь ползёт.

— Мать моя тоже не могла.

Он говорит это ровно и просто, не для разговора, и сам, кажется, удивляется, что сказал.

Руденко от ящика поворачивается на голос.

— Писал ты ей? — говорит он.

— Писал.

— Не писал ты, — говорит Руденко.

Плешаков молчит.

— Ты и в июне так же сказал, что писал, — говорит Руденко и опять берётся за подол гимнастёрки и опять протирает очки, которые протирать не надо. — И в июле сказал. Я тебя, Вася, одиннадцатый год знаю.

— Двенадцатый.

— Двенадцатый, — соглашается Руденко. — Тем более.

— Приеду и напишу.

— Ага.

Он лезет к себе в ящик.

Ящик у него открывается со своим деревянным стуком, и рука у него туда идёт одна, своя, как всегда, и никто к этому даже не поворачивается, потому что это давно уже не правило, а погода.

Достаёт он не инструмент.

Достаёт он ложку.

Обыкновенную ложку, стёртую с левого края, и он её обтирает о тряпку и суёт Плешакову в руку.

— Держи.

— У меня своя.

— У тебя своей нет с Либавы, — говорит Руденко. — С того дня, как ты её в котелке оставил и котелок отдал. Ты потом три дня хлеб макал и говорил, что так вкуснее.

— Так вкуснее.

Руденко поверх очков косится на него.

— Ты посмотри, старик нашёлся.

— На бумаге и в двадцать лет успеешь крайним побыть.

Плешаков хмыкает. Вопрос снят.

— Возьми ложку, Вася.

Плешаков берёт ложку и держит её в кулаке, как держат гаечный ключ, и мне почему-то делается тесно в горле.

«Вот они говорили при мне про допуски и комплектность. А это они, оказывается, вот такие».

Тимка тем временем отламывает от своей краюхи угол, крошит его в ладонь мелко, и сыплет с руки в траву у края брезента, и делает это без всякого выражения на лице, будто у него служба такая.

— Ты кому это? — говорит Федя.

— А тут ходят, — говорит Тимка. — Слышу их с утра. Серые, мелкие, штуки четыре.

— Птицы у него на довольствии.

— На довольствии.

Федя фыркает, лезет за пазуху и вынимает щепку, которую он строгал ножом с полудня, и я только теперь вижу, что из щепки вышла лодка. Маленькая, с ладонь, с задранным носом и с продольной канавкой посередине.

Он подходит к Плешакову и суёт лодку ему в тот самый карман, который Литвинов только что пришил.

— На.

— Это чего?

— В дорогу, — говорит Федя своим южным, растянутым. — У нас с батей на баркасе такое клали. Не на счастье, не думай. Просто чтоб в кармане что-то своё лежало, когда вокруг чужое.

Плешаков достаёт лодку, смотрит на неё, поворачивает и кладёт обратно.

— Ножом хорошо ведёшь, — говорит он. — Ровно.

— Держи волну.

Больше они друг другу ничего не говорят.

Я сижу и ем свой хлеб, быстро и без разговоров, и половину оставляю на потом, и заворачиваю, и делаю это машинально, как делаю всегда, и только на середине движения соображаю, что делаю.

Свет садится ещё ниже.

— Собирайся, — говорит Гордеев от крыла.

Плешаков идёт к своему углу и начинает собирать.

Собирает он, не спеша и не суетясь: то, чем меряют, укладывает отдельно и в тряпку, то, чем светят, отдельно, ветошь берёт свою, свёрток берёт небольшой и один. Ничего лишнего у него в руках не оказывается. Он знал, что нести придётся самому.

— Хватит тебе этого? — говорит Руденко.

— Хватит.

— Возьми моё малое.

— Не возьму, Семён Иваныч. Твоё пусть тут лежит. Тут оно нужнее.

— Возьми.

— Не возьму.

Руденко стоит секунду и не настаивает.

— Тимка, Федя, — говорю я. — Мне туда.

— Куда, командир? — говорит Тимка.

— К краю. Хочу видеть выезд.

— Лида нам за это голову снимет.

— Она мне сказала не шагать, — говорю я. — Я и не шагаю.

Федя молча заходит справа, приседает и подводит плечо мне под руку, и правую мою ногу они берут отдельно, как берут помощники всегда, вдвоём, и Тимка держит её под колено, и она у них едет ровно, не наклоняясь.

Меня несут.

Земля идёт подо мной чужая и близкая, и я вижу её кусками: примятая трава, след колеса, круглое масляное пятно, присыпанное песком.

Я поворачиваю голову назад.

Разобранный правый остаётся за спиной на брезенте, разложенный по местам, цилиндр отдельно, поршень отдельно, и между ними пустая полоса брезента.

«Уезжают уши. Остаётся железо».

Меня усаживают на перевёрнутый ящик у края площадки, и Федя тут же подставляет мне под ногу что-то плоское, и я даже не смотрю, что это. Нога ложится. Тянет привычно и в своём месте.

Отсюда виден выезд на дорогу.

Машина стоит там, где ей положено стоять. Больше про неё я не скажу ничего, потому что и не знаю ничего, и не моё это дело знать.

Гордеев подходит, и встаёт рядом со мной, и стоит молча, и карандаш у него ходит в кармане.

Он ничего не говорит, и я понимаю почему.

«Место одно. Он его отдал. Второго у него нет, и он не станет объяснять, почему нет. Ему и не положено объяснять».

И вот тут во мне поднимается самое паршивое за весь день.

Мне хочется сказать: возьмите второго. Мне хочется сказать: пошлите с ним Литвинова, он запишет лучше, чем моторист. Мне хочется сказать: посадите меня, я поеду сидя, я ногой не работаю, я только смотреть.

Я знаю, что всё это дрянь и что всё это про меня, а не про мотор.

«Ты уже сказал утром всё, что мог сказать словами. Дальше начинается чужая работа. Не лезь в неё телом».

Я молчу.

Плешаков идёт к машине через площадку, и свёрток у него в правой руке, и идёт он тяжело и ровно, ни разу не оборачивается на разобранное. Это я тоже узнаю. Так уходят, когда не хотят оборачиваться.

На дальнем конце поля кто-то тянет через траву длинную тень и растяжку от чехла, и слышно, как хлопает свободное полотно. Над кустарником с дороги поднимается пыль и стоит в низком свете розовой полосой.

У самой машины он всё-таки останавливается.

— Семён Иваныч.

— Ну.

— Заднее не смотри. Даже глазом.

— Я и не собирался.

— И второе с той стороны не смотри.

— Вася.

— Что?

— Я тебе при капитане сказал, что никто не откроет, — говорит Руденко. — Ты меня третий раз переспрашиваешь. Езжай уже.

Плешаков кивает и лезет в машину.

Он садится, машина под ним осаживается, он там устраивается долго, потому что большой, и свёрток свой ставит между сапог.

— Аркадий, — говорит он оттуда. — Четыре.

— Четыре, — говорит Литвинов. — Со свету, числами, по клеймам, с именем.

— Так.

Машина трогается.

Она трогается негромко и просто, как трогается любая машина в мире, и вот это меня и достаёт.

Тело у меня подаётся вперёд само. Плечо идёт, здоровая нога упирается, правая отзывается сразу и туго, и я успеваю остановить себя на середине движения.

Я сажусь обратно.

«Всё. Дальше ты не управляешь ничем».

Я это в себе проговариваю ровно так, как проговаривал в той жизни, когда закрывалась дверь и машину уводили на буксире, и я оставался на бетоне и был уже никто.

Машина выходит на дорогу и становится частью общего вечернего хода, и через десять секунд я её уже не отличаю от остального, что там идёт.

Гордеев рядом со мной перестаёт крутить карандаш.

— Ясно, — говорит он.

И это его «ясно» сегодня значит, что он поставил услышанное на своё место и ждёт остального, и я теперь тоже жду остального, и ждать мне его нечем.

Он уходит к штабу.

Я сижу и смотрю на дорогу дольше, чем в этом есть смысл.

Потом поворачиваю голову к площадке.

Тимка стоит у брезента и держит в руках отражатель, тот самый кусок жести, которым он весь вчерашний день ловил свет. Держит его так, будто сейчас надо будет светить. Светить некому.

— Тимка.

— Слышу.

— Положи.

Он смотрит на жесть в своих руках, будто её ему только что подсунули, и кладёт её на ящик, и кладёт тихо, чтобы не стукнуло.

Федя тянет чехол через разобранное.

Он укрывает не спеша, подтыкая края, и укрывает так, чтобы не было видно, что там под чехлом лежит и в каком оно порядке. Он ни разу не глядит по сторонам, и я понимаю, что это он не от пыли укрывает.

— Командир, — говорит он, не оборачиваясь.

— Что?

— Он там один будет.

— Один.

— И спорить будет один.

— Один.

Федя подтыкает последний край и выпрямляется.

— Ну и пусть, — говорит он. — Он спорить умеет.

Свет над полем догорает, и площадка становится серой, и от травы тянет вечерней сыростью, и колено моё это чувствует за минуту до того, как почувствую я сам.

Я сижу на своём ящике у края и держу в голове два счёта сразу.

По одному счёту я всё сделал. Четыре пункта записаны, автор у каждого свой, лист лежит отдельно, ящик под одной рукой, разобранное укрыто, люди на местах. Это честно, и это проверяемо, и за это мне никто не скажет спасибо, и правильно, что не скажет.

По другому счёту у меня на площадке лежит под чехлом мотор, которого никто не имеет права тронуть, и лежать он будет столько, сколько будет.

«Раскладывать я умею. А ждать — не выходит».

Литвинов подходит, садится рядом на землю, тетрадь кладёт себе на колени и придерживает её обеими руками, хотя ветра нет.

— Домой вас нести? — говорит он.

— Обожди.

— Чего ждём, командир?

Я не отвечаю, потому что ответить нечем, и я сам не знаю, чего именно жду, и знаю только, что двух вещей сразу не бывает и что сегодня второй день, как ищут тех, кто не вернулся.

Литвинов перестаёт придерживать тетрадь и подаётся вперёд.

— К нам, — говорит он.

— Вижу.

По дороге от штаба к нам быстро идёт человек.

— Сидеть будешь? — говорит Литвинов, не поворачиваясь.

— Смотрю.

Это не Гордеев. Гордеев ушёл к штабу левее, вдоль кустарника, и шёл медленно, как человек, которому никто не смеет крикнуть вслед. Этот ниже, легче, руки у него при ходьбе работают широко, а голова стоит прямо. Так идут, когда несут распоряжение и заранее стараются не выдать лицом, какое.

В десяти шагах он останавливается.

Я его узнаю. Адъютант Гордеева, молодой, сухой, с двумя тёмными чёрточками над губой, которые он уже считает усами. Ближе не подходит. Ждёт, пока я сам подниму голову, хотя я гляжу на него всё это время.

Не его выдумка. Так научили: к сидящему командиру не лезть, особенно если командир сидит не по своей воле.

Я поднимаю подбородок.

— Товарищ старший лейтенант. Капитан просит.

— Когда?

— Сейчас.

У него на слове «сейчас» дёргается правая щека. Не от страха и не от важности. Он шёл быстро, а теперь старается дышать носом, чтобы я не слышал, как он запыхался.

Литвинов уже подбирает под себя ноги. Тетрадь оказывается у него под мышкой прежде, чем он встаёт.

— Не надо, — говорю я. — Сиди. Жди.

— А вас кто…

— Дойду.

Он смотрит на мою правую ногу. Смотрит недолго, ровно столько, чтобы я увидел. Потом снова садится и вынимает тетрадь, будто всё это время вставал только ради неё.

Адъютант ждёт, пока я поднимусь. Помочь не пробует. И это тоже не его решение: командиру не подают руку, пока он сам её не попросит.

Я не попрошу. Лида запретила мне шагать сегодня и, скорее всего, завтра. Я помню это точно и всё равно встаю.

Ладонь ложится на ребро ящика. Левая нога берёт вес. Правую я ставлю осторожно, всей подошвой, и сначала она подо мной чужая, как деревянная. Потом в колене натягивается тугая верёвка, стопа чувствует землю, и нога держит.

Камни уже мокрые от росы. На первом нога соскальзывает на полпальца, и у адъютанта рука выходит вперёд, но он успевает вернуть её к ремню.

— Веди, — говорю я.

Он идёт на полшага впереди. Я иду за ним и не хромаю первые три шага. На четвёртом получается хуже, на пятом уже всё равно. От ящика до капонира не больше ста метров. Издали это расстояние не считается. Под ногами оно делится на каждый камень.

Гордеев стоит возле двери маленькой служебной землянки, врезанной в заднюю стенку земляного капонира, и смотрит на часы. Самолёт стоит внутри П-образного земляного вала: вал прикрывает его от осколков и скрывает с трёх сторон, но выход к полосе оставлен открытым.

Не на небо, не на садящийся свет — на часы. Значит, считает.

Чуть в стороне от него стоят трое. Штабной радист Зимин держит переносную рацию у бедра, прижав локтем, будто она может уйти: Гордеев приставил его к временному борту вместе с оружейником Бондаренко и техником Трофимовым. Зимин стоит у выхода из капонира. Бондаренко — под левой плоскостью, где перебирает патроны в ленте и на каждом звене тихо стукает ногтем по металлу. Трофимов застыл у открытого люка в правом борту, одной ногой уже внутри, другой на земле, и никуда не лезет.

Временный ДБ-3Ф собран целиком: оба М-88 на месте, оба винта стоят. Левый после проверки сухой. Из сетки правого Трофимов утром вынул стружку, и теперь весь вопрос в том, даст ли этот мотор положенное время под нагрузкой.

Они видят меня. Никто не подходит.

Гордеев убирает часы в карман, и тогда я замечаю его правую руку за спиной. Кулак сжат. Разжимается. Опять сжимается, медленно, до белых костяшек. Потом рука выходит вперёд уже пустая и открытая.

Он не знает, что я видел. Может быть, и сам не знает про кулак.

— Иванов.

— Слушаю, товарищ капитан.

— Сорок минут на прогрев и контроль. Потом докладываешь: летишь или машина остаётся. Больше не дам.

Он говорит ровно, но после «сорок» делает такую малую паузу, какую делают перед числом, выбранным только что. Не приказ на взлёт. Срок, после которого Гордееву придётся либо остановить поиск, либо выпустить единственную готовую машину с раненым командиром и правым мотором, который техник не назвал исправным. Другого лётчика-командира для этого борта у него сейчас нет.

На часах двадцать минут седьмого.

— Третий раз за неделю, — говорит Гордеев. — Ты знаешь, что я могу сделать.

Знаю.

Он может отстранить меня от машины, снять экипаж, записать мою фамилию туда, где фамилии уже идут не в небо, а по инстанции. Может сделать всё это прямо сейчас. Только он говорит «могу», а не «сделаю», и в этой щели помещаемся мы оба: мой мотор и те, кого второй день ищут.

— Понял, товарищ капитан.

Я отвечаю без вопроса и без благодарности.

Он слышит, что я не понял. Вернее, что понял не то. Сорок минут принадлежат ему, а то, что будет после сорока, он оставил мне. Внутри у меня уже двигается рука, хотя обе руки висят вдоль тела. Она ложится на борт той машины у капонира и знает, куда пойдёт дальше.

Гордеев смотрит мне в лицо ещё секунды три. Потом кивает не мне, а своему решению, поворачивается и уходит внутрь. Адъютант следует за ним. Дверь закрывается мягко, без хлопка.

Зимин опускает глаза на рацию. Бондаренко снова стукает ногтем по звеньям. Трофимов вынимает ногу из люка и становится обеими на землю.

Я остаюсь у входа.

Сорок минут. С двадцати минут седьмого до семи. В журнале боевых распоряжений это будет одна строка на сорок седьмой странице. Подписи моей под ней нет: я только сказал «понял». Но строка уже существует. Адъютант её слышал. Зимин увидел, как его вызвали. Через полчаса её будет знать вся стоянка, хотя никто никому не скажет ни слова.

Обратно я иду один.

Литвинов всё ещё сидит возле ящика. Тетрадь на коленях, карандаш в руке, но страница чистая. Он не пишет вперёд. За это я его и держу возле себя.

— Ну? — говорит он.

— Сорок минут.

— Мало.

— Да.

— А много?

Я опускаюсь на ящик. Сначала сажусь на самый край, потом руками переставляю правую ногу на подставку. Она находит вытертое место пяткой и сразу начинает тянуть привычно.

— Не знаю, — говорю я. — Не мерил так.

Литвинов смотрит на тетрадь, дует на пустую страницу и закрывает её, придерживая большим пальцем.

— Я запишу, — говорит он. — Что записать?

— Ничего. Пока ничего.

— «Сорок минут» тоже ничего?

— Пока — тоже.

Он прячет тетрадь во внутренний карман и отодвигается от меня на полшага, не вставая. Пространство оставляет. Он умеет делать это так, что оно не похоже на жалость.

По дороге от штаба уже никто не идёт. Вечерний ход аэродрома катится за кустарником ровно и мимо. Машина, которая увезла Плешакова, давно в нём растворилась.

Я встаю.

Не решаю встать. Встаю. Тело уходит раньше, и пока голова догоняет, я уже перенёс вес на левую ногу.

Литвинов поднимает лицо. Ничего не спрашивает.

Я иду к машине у капонира. Не быстро, чтобы это не было бегством. Не медленно, чтобы это не было ожиданием. Под чехлом за моей спиной остаётся разобранное, к которому мне нельзя подходить с руками. Здесь, впереди, стоит другое железо, и запрет у него только один — тот, который я ещё могу себе поставить.

Ладонь находит борт. Металл остыл быстрее воздуха. Под пальцами идёт шов, две заклёпки рядом посажены ближе остальных, и я их узнаю, не глядя.

Три варианта лежат не в голове. Они лежат в теле.

Первый — взлететь.

Руки помнят, как машина сначала дрожит вся, до последней тяги, а потом дрожь собирается в одну ровную силу. Левая нога помнит педаль. Правая тоже помнит, только сейчас память у неё лучше самой ноги. Мотор заведётся. Я это говорю себе как факт, хотя факта ещё нет.

Утром Трофимов вынул из масляной сетки правого мотора временного борта металлическую стружку и положил мне на ладонь. Маленькая, с ноготь, светлая по свежему излому. Край у неё был зубчатый и цеплялся за кожу.

— Стружка, — сказал Трофимов.

— Откуда?

— Не знаю.

— Заведётся?

Он вытер два пальца о колено и только потом взял осколок обратно.

— Заведётся. Сколько проработает — не скажу.

— Вскрывать?

— Двое суток. Если с руками.

Мы стояли вдвоём, лампа была у него за плечом, и лицо его всё время оставалось тёмным.

— Не докладывай, — сказал я.

— А ты?

— Я полечу на нём.

Он не ответил. Завернул стружку в ветошь и унёс. Его молчание тогда было не согласием. Оно было местом, куда я поставил своё обещание.

Теперь ладонь на борту знает: первый вариант я уже выбрал утром. Всё остальное я раскладываю перед собой для порядка.

Второй — ждать.

Ждать, пока вернётся Плешаков. Пока привезёт не слово «годная», а четыре ответа, каждый со своим числом и именем. Пока Руденко один будет снимать и накладывать чехол. Пока вторые сутки станут третьими, и тех, кто не вернулся, начнут искать уже не там.

Я чувствую это ожидание спиной. Зимин держит рацию у губ и шепчет в неё, хотя в эфир не выходит. Бондаренко перебирает одну и ту же ленту, и металл стучит о металл без конца. Трофимов стоит возле люка, засунув руки в карманы, чтобы они не сделали работу раньше моего слова.

Они ждут меня. Не приказа. Того, какую цену я им назначу.

Третий — вернуться к Гордееву и сказать прямо.

«Разрешите взлететь», — неправда. Разрешения я не жду.

«Буду взлетать» — тоже неправда. Чтобы так сказать, надо знать, что мотор примет полный газ, а я этого не знаю.

Правда звучит хуже всего: «Я уже решил, и вы меня не остановите». Это не доклад. Это выпад. Я умею держать курс, умею раскладывать чужую работу по людям, умею молчать, когда молчание ещё служит делу. Выпады я делать не умею.

Есть ещё четвёртый путь, который я не считаю вместе с ними.

Санчасть в четырёхстах метрах отсюда, за складом горючего. Бомбоубежище бывшего управления, щель наполовину завалена, табличка на фанере подпёрта камнем. Я сам там не был. Зимин будто нечаянно рассказал позавчера, когда ему лечили ухо. Дойти туда, показать ногу, получить бумагу, после которой решать будут не Гордеев и не я.

Чистый путь. Правильный. На бумаге всё сойдётся.

Ладонь сильнее прижимается к металлу. Край шва впивается в кожу.

Тело отбрасывает этот путь, прежде чем я успеваю назвать его трусостью. И хорошо, что не называю. Там не трусость. Там возможность отдать решение чужому человеку в белом халате, а потом всю жизнь говорить себе, что решил он.

Я поворачиваюсь.

Зимин смотрит на меня поверх рации. Не на руку, не на самолёт — в лицо. Он знает про санчасть. Знает, что я знаю. Сейчас он проверяет не меня. Он проверяет, останется ли его знание между нами после того, как я выберу.

Бондаренко держит патронную ленту на весу. Последнее звено качается и тихо касается пряжки. Трофимов не вынимает рук из карманов.

Никто не подходит.

Я начинаю говорить себе цифры.

Два М-88. Давление на малых держит. Температура растёт ровно. Стружка с ноготь. Источник не установлен. Масло прогреть. Обороты не передерживать.

Цифры всегда были честнее людей. Цифра не обижается, когда её перепроверяют, не торопится, не боится начальства и не говорит «должно быть». В цифру можно упереться обеими руками.

Только сейчас я выбираю те цифры, которые хочу видеть.

Я не знаю, откуда взялась стружка. Не знаю, осталась ли внутри ещё. Не знаю, сколько проработает мотор. Исправность я взял не из прибора. Я взял её из голоса Трофимова, а он сказал только, что мотор заведётся.

Техническая точность, которой я прикрывался весь день, треснула у меня в руках. Под ней не расчёт. Под ней желание взлететь.

Литвинов подходит сзади. Я узнаю его по тому, как он перед последним шагом шаркает носком, чтобы не напугать человека у работающего железа, хотя железо ещё молчит.

Он останавливается в двух шагах.

— Аркадий.

— Слушаю.

Я не оборачиваюсь.

— Запиши. Временный борт. Правый М-88. В масляной сетке металлическая стружка. Источник не установлен. Обнаружено сегодня утром.

За спиной тихо скрипит обложка. Потом идёт карандаш.

— Сегодня какое число? — спрашивает он.

Я называю.

— Время обнаружения?

— После утренней проверки. Точного нет.

— Так и писать: точное время не установлено?

— Пиши.

Карандаш снова идёт. Литвинов не спешит. Я слышу каждое возвращение грифеля к началу строки.

— Записал.

— С чьих слов?

Пауза у него выходит длиннее, чем нужна для ответа.

— С ваших. Так и стоит: с ваших слов.

— Подпиши. Дату. Время сейчас.

— Сейчас без трёх минут половина седьмого.

— Так и ставь.

— А Трофимова?

Я, наконец, поворачиваюсь.

Литвинов держит тетрадь на ладони, не прижимая к груди. Спрашивает не о подписи Трофимова. Спрашивает, оставлю ли я себя одного возле того, что мы вдвоём скрыли.

— Только мои слова, — говорю я. — Трофимова не вписывай.

— Понял.

Он пишет время и расписывается. Не спрашивает, зачем понадобилась честная запись о моторе за полчаса до взлёта. Потому что знает: потом не бывает «зачем». Потом бывает только: «Когда вы узнали».

Я снимаю руку с борта.

На ладони остаются две белые точки от заклёпок и красная полоса от шва.

К Гордееву я иду той же дорогой. Теперь адъютант меня не ведёт, и можно выбирать, куда ставить ногу.

Грунт у капонира пепельно-чёрный. Сверху на нём корка из масла и топлива, а из корки торчат осколки бетона, выбитые морозом, каждый размером с кулак. Их не убрали потому, что убирать некому. Или тот, кто должен был убрать, сам сел в машину, взлетел и не вернулся. Мысль эта приходит не моя, ненужная, и я переступаю через ближайший камень.

Гордеев выходит прежде, чем я дохожу до двери.

Не я его нашёл. Он меня ждал. Адъютант, значит, успел сказать, что я встал от ящика и пошёл к самолёту. Гордеев знает, зачем я возвращаюсь.

— Иванов.

— Товарищ капитан.

Я не говорю «разрешите».

— Мотор заведу. Время уйдёт на прогрев. Сорок минут — в обрез.

Говорю как о техническом факте. Факт ложный: мотор ещё не завёлся. Но слова уже вышли, и назад их не разобрать по деталям.

Гордеев стоит ко мне близко. Я вижу, как у него возле левого виска ходит короткая жилка. Руки теперь обе перед ним. Правой он держит левое запястье, будто проверяет пульс не там, где положено.

— Ты понимаешь, что если…

Он не заканчивает.

Если мотор встанет на разбеге. Если он встанет после отрыва. Если нас найдут так же, как второй день ищут других. Если я вернусь, и тогда придётся решать, что делать с командиром, который знал и не запретил.

Я понимаю каждое его «если», и он это видит. Может быть, поэтому не произносит ни одного.

Голос у него становится тише. Не командирский, не для журнала.

— Не запрещаю.

Вот как он ставит свою подпись.

Не разрешает. Не берёт на себя мой взлёт. Оставляет за собой право после сказать, что приказа не было. И одновременно не останавливает. Теперь его сорок минут висят на мне, а это «не запрещаю» можно будет в любой день повернуть любой стороной.

— Понял, — говорю я.

Тот же ответ, что у капонира десять минут назад. Тогда он значил: я услышал вашу рамку. Теперь: я услышал, что разрешения нет, и всё равно иду.

Гордеев отпускает своё запястье.

— Иванов.

Я уже повернулся, но останавливаюсь.

Он смотрит не на меня. На мою правую ногу.

— Не перепутай это с приказом.

— Не перепутаю.

Теперь я ухожу.

Камни на обратной дороге те же, но я вижу на них другое. Следы шин, старые вспышки масла, присыпанные песком ямки. В одном пятне по краю стоит радужная полоска, и низкое солнце держится в ней, хотя над полем его уже почти нет.

У самолёта ждут четверо.

Литвинов с закрытой тетрадью. Зимин с рацией. Бондаренко с патронной лентой, уже уложенной в короб. Трофимов по-прежнему держит руки в карманах.

— Готовимся, — говорю я.

Первым двигается Трофимов. Вынимает руки, поворачивается и целиком исчезает в люке, будто его туда втянуло.

Бондаренко захлопывает короб. Металлический звук обрывается сразу, и от тишины после него делается пусто.

Зимин подносит рацию к губам, нажимает тангенту, но в эфир ничего не говорит. Смотрит через моё плечо туда, где за складом горючего стоит фанерная табличка санчасти. Потом переводит глаза на меня и один раз опускает подбородок.

Знание остаётся между нами. Он не прощает меня и не одобряет. Просто больше не держит для меня открытой ту дорогу.

Литвинов стоит последним.

— Аркадий, — говорю я. — Тетрадь не отдавай.

— Кому?

— Никому.

— Это я умею.

Он хочет сказать ещё что-то, губы уже расходятся, но Трофимов изнутри дважды бьёт ключом по борту. Литвинов закрывает рот, засовывает тетрадь глубже за гимнастёрку и отходит от крыла.

Я кладу ладонь на тот же шов.

Теперь она не держится за самолёт. Толкает.

К стремянке я подхожу слева. На первую перекладину ставлю здоровую ногу. Руками втягиваю себя наверх, правую тащу следом, и в колене сразу загорается тонкая горячая линия. На второй перекладине линия становится шире. На третьей я перестаю различать её края.

Снизу никто не предлагает помочь. Трофимов высовывается из люка только по глаза и смотрит, куда я поставлю сапог. Если сорвусь, поймает. До этого не тронет.

Я переваливаюсь через борт и сажусь в кресло.

Кабина принимает меня не как своего. Ремень зажат под подушкой, ручка ушла влево, на педали лежит тонкая корка пыли. Всё здесь знакомо по другим ДБ-3Ф, но ни одна вещь не лежит так, как в тринадцатом. Я вытаскиваю ремень, провожу ладонью по ручке, ставлю ноги.

Левая педаль отвечает сразу. Правая — через колено, с задержкой.

Ветер идёт с юго-запада, румб двести сорок. По полотнищу у края полосы вижу: шесть метров, порывом восемь. На разбеге понесёт вправо. Левую педаль придётся давить до упора, и сейчас я впервые спрашиваю ногу, сможет ли она.

Нога молчит. Это лучше обещания.

Снаружи Трофимов начинает работать.

Два коротких удара ключом. Ещё два. Потом три подряд. Пауза. Снова два.

У него всегда так. Один-два. Один-два-три. Пауза. Один-два.

Я раньше думал, что он подгоняет руку под мой порядок проверки. Теперь слышу: нет. У него свой порядок, старше меня и моего чек-листа. Я могу сказать ему, какой борт готовить и когда. Не могу придумать ему ритм. Не могу заставить его рукой почувствовать то, чего она не чувствует.

Трофимов существует отдельно от моего решения, и именно поэтому я доверил ему этот мотор.

Зимин забирается внутрь с рацией, устраивает её у колена и сразу начинает проверять соединение, водя штекером в гнезде. Бондаренко входит следом, короб с лентой держит обеими руками, как горячий котелок. Никто не разговаривает. Их лица по одному исчезают из моего зеркала, занимают свои места, и машина становится тяжелее не по весу — по ответственности.

Трофимов остаётся снаружи.

Я открываю топливный кран. Проверяю нейтраль. Убираю руку. Проверяю ещё раз.

«Можно закрыть кран».

Рука лежит рядом и не закрывает.

Магнето. Подача. Рычаг на пуск.

Трофимов подымает ладонь. Пальцы у него чёрные в сгибах, середина ладони светлая. Держит, пока возле винта проходит человек с ведром, хотя человек далеко и идёт не к нам. Ждёт ещё секунду. Опускает.

Я даю пуск.

Сначала внутри мотора проворачивается одно тяжёлое, отдельное движение. Потом второе. Винт берёт воздух лопастью, останавливает его и берёт снова.

Два удара.

Пауза.

Третий.

Мотор кашляет так, будто выбрасывает из себя железную крошку. В кабину идёт сырой запах бензина. В прежней жизни таким пахли только поршневые учебные и малые самолёты; тяжёлые машины пахли керосином. Здесь бензиновый дух заполняет кабину бомбардировщика, и тело узнаёт его раньше памяти. Я убираю подачу на волос, возвращаю. Трофимов не смотрит на меня — смотрит в мотор, туда, куда через металл смотреть нельзя.

Ещё оборот.

Грохот приходит сразу весь. Борт бьёт меня в плечо, приборная доска дрожит, стрелки расплываются и снова собираются. Винт превращается в серый круг. Из-под капота вырывает сизый дым и прижимает к земле.

Мотор завёлся.

Это ещё ничего не решает.

Трофимов держит ладонь возле уха, слушает. Потом наклоняет голову. В грохоте я различаю тот ритм, который слышал на пуске: два ровных удара, короткая пустота, третий. Он прячется под общим звуком, но есть. Я знаю. Трофимов знает.

Никто из нас не показывает другому, что услышал.

Давление масла поднимается медленно. Стрелка выходит из красного, задерживается у черты. Я смотрю на неё, не мигая, и от этого кажется, будто это я удерживаю её взглядом.

Она идёт выше.

Температура масла ещё внизу. Головки холодные. Обороты на малых. Мотор дрожит крупно и сердито, каждый цилиндр пока живёт сам, и от этой разрозненности у меня сводит зубы.

Трофимов снова берётся за ключ.

Один-два. Один-два-три. Пауза. Один-два.

Он подтягивает что-то у нижнего края капота. Не торопится из-за моих сорока минут. Не смотрит на часы. Его время идёт от гайки к гайке, и я не могу его ускорить, не испортив работу.

На часах без восемнадцати семь.

Я прохожу проверку.

Топливо. Масло. Магнето. Шаг. Заслонки. Тяги. Каждый рычаг можно сейчас вернуть. Каждый щелчок ещё не последний. Я касаюсь их по очереди, и выходит не проверка перед полётом, а прощание с возможностью остаться.

Давление масла — то, которое я хочу видеть.

Температура — почти та.

Обороты — ровные, если не слушать третий удар после пустоты.

Я называю цифры про себя и понимаю, что конкретика начала лгать моим голосом.

На сто двенадцатой странице журнала техсостояния стоит запись Трофимова. Я видел её утром, когда страницы ещё пахли сырой бумагой: «Временный ДБ-3Ф. Два М-88. Давление и температура на контрольной гонке в пределах. Работоспособность — удовлетворительно».

Удовлетворительно — значит, машину допустили к работе. Про найденную после гонки стружку в строке ничего нет.

Теперь у Литвинова за гимнастёркой лежит другая строка. Стружка есть. Записана с моих слов. Между двумя строками помещается Трофимов, и я оставил его там одного, хотя не вписал фамилию.

Я могу заглушить мотор. Сойти. Отдать обе записи Гордееву. После этого меня снимут не за отказ от вылета, а за сокрытие неисправности, и это будет честнее. Тех, кого ищут второй день, найдёт кто-нибудь другой. Или не найдёт.

Мотор выходит на ровный гул, и мысль обрывается.

Трофимов отходит от капота.

Ритм ключа прекращается. Тишины не наступает — мотор закрывает всё — но я слышу отсутствие ударов так же ясно, как слышал их.

Трофимов смотрит не на меня. На винт. На дрожь капота. На выхлоп. Потом подымает два пальца, сжимает их в кулак и идёт к люку.

Это не значит «исправно». Это значит «я закончил то, что мог».

Он забирается внутрь последним. Люк у него закрывается не с первого раза. Металл попадает краем на край, отскакивает. Трофимов придерживает его, снова тянет, и замок садится.

Теперь мы внутри все.

Зимин наклонён над рацией. Бондаренко упёр короб между коленями. Трофимов сел сзади и ещё не снял с правой руки перчатку. Я вижу это кусками в зеркале. Никто не дышит, или мотор не даёт мне услышать.

Рука на секторе газа давит вперёд.

Другая лежит на тормозе.

Тело разделилось пополам и каждой половиной принимает своё решение. Одна готовит взлёт. Другая ждёт единственного звука, после которого всё надо бросить и глушить.

Когда-то Голубев сел на машине, на которой садиться было нечем. Я помню не рассказ и не год, а одну его фразу: пока земля под тобой, она ещё твоя. Я примеряю её к себе и понимаю, что это не храбрость. Это линейка. Чужая посадка, которой я меряю свой взлёт.

Система торгуется со мной без слов.

Не взлечу — не будет ни полёта, ни возвращения, ни права снова проситься в машину. Взлечу и сорву — будет отстранение, только уже после того, как мотор сам вынесет приговор. Взлечу и вернусь — меня восстановят через взыскание, через журнал, через чужие кабинеты, и каждый назовёт это своим решением.

Ни в одном исходе она ничего не дарит. Только меняет цену.

На часах без пяти семь.

Я отпускаю тормоз на пробу.

Шасси прокатываются на пол-оборота. Корка грунта под колесом лопается с сухим хрустом. Машина подаётся вперёд, и мотор тянет её охотно, будто ничего о себе не знает.

Тормоз.

Мы останавливаемся.

В зеркале у края площадки стоит Литвинов. Одной рукой держит тетрадь под гимнастёркой, другой придерживает локоть. Чуть дальше Гордеев. Я не вижу его лица, только неподвижную фигуру и светлый ободок часов на руке.

До семи остаётся меньше минуты.

Я вывожу машину на грунтовку.

Воронку слева обхожу по старому следу. Правым колесом прохожу между двумя бетонными осколками, которые с земли кажутся маленькими, а из кабины вырастают до ступицы. Хвост ведёт в сторону. Я возвращаю его педалью и сразу чувствую горячую полосу в колене.

Она теперь останется. Можно не проверять.

Нос машины становится по полосе.

Впереди пепельно-чёрный суглинок, заплатанный песком. Дальше он сереет, сужается и упирается в низкий край поля. Полотнище слева вытянуто ветром. Юго-западный, двести сорок, шесть, порывами восемь. С разбега потащит вправо.

Большая стрелка часов становится вертикально.

Сорок минут кончились.

Ничего не происходит. Никто не бежит к машине. Гордеев не поднимает руки. Его обещание не исчезает оттого, что срок вышел. Оно только становится настоящим.

Я убираю тормоз.

Шасси трогаются не рывком. Сначала будто скользят по маслу, потом протектор цепляет грунт, и под колёсами начинают лопаться сухие края колеи.

Сектор газа идёт вперёд.

Мотор принимает первое движение ровно. Второе — с тяжёлым провалом, от которого у меня внутри всё падает раньше стрелки. Потом подхватывает.

Ручка дрожит в ладони. Приборная доска размывается по краям. Винт грызёт воздух, и грохот перестаёт быть звуком — входит в зубы, в грудную кость, в больное колено.

Полный газ.

Машину ведёт вправо.

Левая нога давит педаль. Сначала легко, потом всей тяжестью. Педаль уходит до упора. Правый край полосы перестаёт приближаться, но не отходит. Компенсации хватает ровно настолько, чтобы не проигрывать.

Первый бетонный осколок проносится под крылом.

Вторая воронка идёт слева.

Швы борта дрожат мелко, а мотор — крупно. Два удара сливаются в гул, после них прячется пустота, потом приходит третий. Я узнаю этот ритм на полном режиме и уже не могу спросить Трофимова, слышит ли он то же.

Скорость растёт.

Грунт бьёт в шасси снизу. Каждый удар проходит через кресло и позвоночник. Хвост делается легче. Руль начинает брать воздух, левая педаль оживает под сапогом, и на одно мгновение мне кажется, что теперь её хватит.

Обороты стоят у предела. Или уже за ним. Стрелку трясёт, и я выбираю то её положение, которое хочу видеть.

Вибрация собирается в один ровный гул.

Я знаю этот гул.

Так звучит мотор перед отрывом.

Так же он звучит перед тем, как внутри отпускает металл.

Различить можно через три секунды.

Первая уже идёт.

Шасси ещё на земле — я слышу частый дробный удар. Или это уже мотор, а земля отпустила. Ручка становится легче. Нос поднимается на палец. В зеркале лица экипажа неподвижны, и на земле Гордеев не отводит глаз, хотя я его уже не вижу.

Вторая секунда начинается раньше, чем я успеваю досчитать первую.

Я тяну ручку на себя.

И мотор решает.

Третьего удара нет.

Вместо него под правой подошвой проходит пустота, будто педаль провалилась сквозь пол, и машина всем весом валится вправо. Ручка уже идёт на меня. Нос поднялся на палец. Ещё немного — земля отпустит колёса, и тогда она перестанет быть моей.

Я толкаю ручку от себя.

Не взлетаем.

Решение входит в плечо раньше, чем я успеваю назвать его. Ладонь сжимает сектор газа и тянет назад. Мотор отвечает не сразу. Он ещё тянет нас, ещё молотит в приборную доску двумя ударами, ждёт, а потом отдаёт третий так, что ремень режет ключицу.

Машину тащит вправо.

Педаль уже в упоре. Я давлю сильнее, хотя хода у неё больше нет, переношу на ногу весь корпус и чувствую, как в правом колене рвётся горячая нитка. Боль ничего не объясняет. Она только отнимает у меня ещё одно движение.

Правый край полосы идёт навстречу. Там низкий край поля, за ним площадка. На ней две фигуры: Литвинов ближе, Гордеев дальше, у капонира. Между ними и мной уже не остаётся расстояния, которое можно потратить на надежду.

Слева полотнище вытянуто ветром. За ним суглинок темнее полосы, без воронок на первых десятках шагов. Свободная земля ещё есть.

Я отпускаю упрямое усилие на ручке. Она дрожит и пытается снова прийти мне в грудь. Не держу её намертво — даю пройти полпальца, возвращаю, жду ответа. Машина отвечает поздно, но отвечает.

— Держаться! — кричу я.

Собственного голоса не слышу. В зеркале вижу, как Бондаренко прижимает короб с лентой коленями и одной рукой хватает Трофимова за ремень. Зимин согнулся над рацией. Его губы двигаются, но эфир и мотор смешались у меня в зубах.

Я толкаю педаль ещё раз всем телом.

Нос перестаёт уходить вправо.

Этого мало. Чтобы вернуться на ось, надо время, а впереди его нет. Я не возвращаюсь. Выбираю слева тот клочок, который ещё вижу, и отпускаю машину туда.

Первое колесо сходит с укатанной полосы мягко, почти незаметно. Второе ударяет в край колеи. Кабина подбрасывает меня к ремням. Короб у Бондаренко подскакивает между коленями, но он садится на него всем весом. Трофимов исчезает из зеркала и снова появляется, упёршись обеими руками в борта.

Под колёсами уже не ровный дробный стук. Суглинок рвётся тяжёлыми комьями. Они бьют понизу, по обшивке, по хвосту. Машина теряет ход, но нос всё ещё ползёт вправо, к площадке.

Я работаю коротко. Нажим. Отпустить. Подождать. Снова нажим. Не выправить красиво. Не поставить машину ровно. Только удержать её между людьми справа и тёмной ямой, которая открылась слева у самого крыла.

Мотор отдаёт два удара.

Пустота.

Третий приходит вместе с толчком снизу.

Левое колесо проваливается по ступицу, или мне так кажется. Машина кланяется крылом. Земля проходит у стекла тёмной стеной. Я держу ручку против наклона, тут же убираю лишнее, потому что рули на такой скорости уже не обещают ничего. Под левым крылом идёт долгий скребущий звук. Не удар — металл тянут по камню, и он никак не кончается.

Я перекрываю бензиновый кран.

Выключаю магнето.

Винт ещё рубит воздух, хотя мотор уже не тянет. Каждый оборот даётся ему отдельно. Два. Пустота. Третий. Потом порядок распадается. Лопасти показываются в сером круге по одной.

Нас разворачивает поперёк собственного следа.

Я вижу Литвинова. Он не бежит к нам. Стоит, вжав одну руку под гимнастёрку, и другой закрывает лицо от летящего суглинка. За ним Гордеев сделал шаг от капонира и остановился. Теперь он видит не мой хвост и не намерение. Видит весь выбор целиком.

Правое колесо проходит ещё два оборота. Левое не идёт. Хвост уносит, кресло давит меня боком, ремень срезает дыхание.

Потом всё останавливается.

Не сразу. Сначала прекращает двигаться земля. Потом перестаёт дрожать ручка. Последним замирает винт: одна лопасть смотрит вверх и долго качается на ширину ладони.

В тишине кто-то сзади втягивает воздух сквозь зубы.

Я слышу каплю.

Она падает где-то под капотом, ударяется о горячий металл и шипит. В кабину идёт бензин, сырая гарь и масло. Так пахнет не пожар. Так пахнет место за секунду до того, как ошибёшься и назовёшь его безопасным.

Бондаренко дёргает замок люка.

— Не открывать! — говорю я.

Он уже поднялся на полкорпуса. Застывает, придерживая короб одной рукой.

— Сели? — спрашивает Зимин.

— Стоим. В эфир. Скажи, где мы.

Он не переспрашивает. Подтягивает рацию к колену, поворачивает голову, чтобы увидеть через борт площадку и перекошенный след. Тангента щёлкает дважды. Его голос становится плоским, чужим:

— Земля, проверочный борт ушёл влево с полосы. Стоим у кромки, носом на поле. Возможен пожар. К машине не подходить.

Последнюю фразу он добавляет сам. Я смотрю на него в зеркале. Он не ищет моего согласия.

— Ещё раз, — отвечает рация металлическим шорохом.

Зимин повторяет. На этот раз называет ориентир по капониру. Я не поправляю. Он видит землю лучше меня.

Трофимов сидит сзади, прижав правую руку к груди. Перчатка на ней разошлась у большого пальца. Сам палец двигается. Он проверяет его медленно, один сустав за другим.

— Цел? — спрашиваю я.

Он поднимает глаза.

— Руку потом.

Смотрит не на меня — на капот.

Бондаренко всё ещё держит люк закрытым. Короб стоит между его сапогами. Крышка помята, но замки на месте.

— Дым справа? — спрашиваю.

Он опускается, смотрит в щель остекления.

— Сизый. Не густеет.

— Слева?

Трофимов вытягивает шею.

— Пара нет. Под крылом земля мокрая.

Не масло ли, он не говорит. И я не спрашиваю.

Мы ждём.

Пять секунд всегда были короткими. Сейчас каждая успевает пройти от капота до топливного бака, заглянуть под пол и вернуться. Я считаю до десяти. На восьми в правой ноге начинается дрожь. На десяти дым у капота становится тоньше.

— Бондаренко, выход. По одному. На ветровую сторону. Короб оставить.

— Я знаю, как людей выводить, — отвечает он.

Говорит тихо. Тише, чем говорил бы, если бы простил.

Он открывает люк на ладонь, ждёт. Воздух втягивает внутрь запах сырого грунта. Значит, с этой стороны ветер идёт к машине, а не от неё. Бондаренко снова закрывает люк.

— Не сюда.

Перебирается к другому выходу. Сначала высовывает руку, потом голову. Смотрит под ноги. Выбирается сам и остаётся снаружи, одной рукой держась за борт.

— Зимин. Рацию не бросать. Ко мне.

Зимин отдаёт в эфир короткое: «Вышли», прижимает рацию к животу и спускается. Бондаренко принимает не его самого — ремень рации, чтобы тот не зацепился. Ставит Зимина на землю и разворачивает плечом от капота.

— Десять шагов. Не ближе.

Трофимов идёт следующим. Повреждённую перчатку он уже снял и зажал зубами. У люка задерживается, потому что машина стоит с креном, и нижняя ступень ушла далеко. Бондаренко тянет к нему обе руки.

Трофимов качает головой.

— Ремень возьми, — говорит Бондаренко. — Не тебя.

Трофимов отдаёт ремень. Спускается сам. На земле сразу поворачивается к капоту.

Бондаренко встаёт перед ним.

— Туда потом.

— Там сейчас.

— Сейчас ты отводишь людей.

Они смотрят друг на друга через борт. Трофимов первым отступает. Не потому, что Бондаренко старше. Потому что тот сейчас прав.

Я остаюсь один.

Ремень не расстёгивается с первого раза. Пальцы мокрые, хотя в кабине холодно. Я дёргаю пряжку, металл срывается и ударяет меня под рёбра. Когда поднимаюсь, правая нога не распрямляется.

Снаружи Бондаренко говорит:

— Не спешите.

Не «товарищ старший лейтенант». Не «командир». Просто предупреждение человеку, который уже однажды распорядился чужой спешкой.

Я переношу себя к люку руками. Машина наклонена влево; земля с этой стороны ближе, но между нижней ступенью и суглинком лежит кусок бетона. Если поставить на него правую ногу, колено сложится.

Бондаренко видит камень. Отбрасывает его сапогом и снова отходит.

Помогать не предлагает.

Я благодарен ему именно за это.

Левая нога на ступени. Ладони на кромке. Правую тащу следом. В колене ничего не болит — там одно белое место, в котором тело перестало различать боль и вес.

Я спрыгиваю последние полшага.

Земля ударяет снизу. На миг перед глазами становится темнее, чем над полем. Борт уходит от ладони, я ловлю его снова и стою.

— От машины, — говорит Бондаренко.

— Все вышли?

— Теперь все.

Он не двигается, пока я не делаю десять шагов. Потом догоняет и становится между нами и машиной. Короб остался внутри. Бондаренко дважды смотрит на люк, но назад не идёт.

У самолёта один след правильный — тот, по которому он начинал разбег. Потом колея ломается влево, расходится, снова сходится. На последнем участке левое колесо не катилось. Оно прорезало землю тёмной бороздой, и в конце этой борозды машина стоит, опустив крыло. Нижняя обшивка у корня смята и заляпана землёй. Сказать, что сломано, снаружи нельзя. Сказать, что ничего не случилось, уже тоже нельзя.

Литвинов подходит к нам с той стороны, откуда не несёт дымом. Тетрадь по-прежнему за гимнастёркой. Под мышкой от неё выступает прямой угол.

Он смотрит сначала на моё лицо, потом на ногу, потом на машину.

— Время? — спрашивает.

Зимин поднимает запястье.

— Семь ноль три.

Литвинов не вынимает тетрадь.

— Запомнил, — говорит он.

— Не стой здесь, — говорю я. — К остальным.

— Я и есть с остальными.

Он становится рядом с Зиминым. Не возле меня.

Трофимов ждёт ещё несколько секунд. Смотрит, как тонкий дым вытягивается вдоль крыла. Потом берёт с земли свою перчатку, натягивает её на правую руку и идёт к машине с наветренной стороны.

— Один, — говорит Бондаренко.

— Один.

— Если скажешь «назад», я тебя вытащу.

— Тогда не спрашивай про руку.

У Бондаренко дёргается угол рта. Не улыбка. Просто он услышал живого Трофимова и на секунду позволил себе это заметить.

Трофимов подходит к капоту не прямо. Обходит дугой, каждый шаг ставит в собственный след, чтобы видеть, не расползается ли под сапогом тёмная жидкость. У самого крыла останавливается. Подносит ладонь к металлу, не касаясь. Ждёт.

Мы стоим в десяти шагах и работаем вместе с ним одним молчанием.

Он берётся за замок левой рукой. Правая, в перчатке, придерживает край. Замок не идёт. Трофимов не рвёт его. Меняет хват, нажимает внутрь и только потом поворачивает.

Капот отходит на палец.

Из щели выходит горячий воздух. Он не виден, но Трофимов отшатывается. Стоит так, пока воздух не перестаёт бить ему в щёку. Потом открывает шире.

Низкое солнце осталось только на земле, в масляных разводах и на свежих краях металла. Под капотом оно находит тонкую серебряную точку.

Трофимов не берёт её сразу.

Сначала смотрит выше. Ведёт глазами по трубкам, по креплениям, по тёмной полосе, которая спускается к нижней кромке. Потом приседает. Перчаткой проводит не по крошке, а рядом, проверяет, откуда тянется след.

Только после этого поднимает серебряную точку с края капота.

Она остаётся у него на чёрной коже перчатки. Меньше рисового зерна, с одной стороны тёмная, с другой — светлая.

Я делаю шаг.

Бондаренко выставляет руку.

— Он позовёт.

Я останавливаюсь.

Трофимов смотрит на крошку, потом снова внутрь. Он не сравнивает её с чем-то, спрятанным в памяти. Не поднимает над головой как улику. Просто кладёт на чистый сгиб перчатки и закрывает капот до щели.

— Трофимов, — зову я.

— Слышу.

— Свежая?

Он поворачивает ладонь. Боковой свет вспыхивает на изломе.

— Излом светлый.

— От крыльчатки?

— Не знаю.

— Во время разбега?

— Не знаю.

Каждое «не знаю» он отдаёт мне отдельно. Не защищается. Возвращает то, что я пытаюсь повесить на него.

— Двигать можно? — спрашивает Бондаренко.

Трофимов опускает ладонь.

— Сейчас нельзя.

— Почему?

— Потому что горячий. Потому что левое колесо сидит. Потому что под капотом след. Что из этого держит, я не знаю. Пока не знаю — не тянуть и не толкать.

Бондаренко кивает. Поворачивается к нам.

— Слышали. К машине не подходить.

— Слышал, — говорю я.

Слово выходит труднее команды.

Я мог бы сказать, что полоса нужна. Что самолёт стоит краем к ней. Что каждую минуту садится свет. Мог бы спросить, сколько ему надо на осмотр, и получить число, которое потом сам превращу в разрешение.

Не спрашиваю.

Трофимов замечает это. В первый раз после остановки смотрит мне в лицо. Ничего не меняется в его глазах. Доверие не возвращается от одного правильно закрытого рта.

По перекошенному следу идёт Гордеев.

Он мог бы обойти по сухому краю, но идёт там, где прошли колёса. Сапоги входят в рыхлый суглинок. На каждом шаге он смотрит вниз, будто след отвечает ему прежде нас.

До машины остаётся двадцать шагов, когда он поднимает руку.

— Не подходить к капоту! — говорит он.

Ему никто не отвечает. Приказ уже исполнен без него, но он всё равно обязан его дать.

Он переводит взгляд с Бондаренко на Трофимова.

— Огонь?

— Не вижу, — отвечает Трофимов.

— Течь?

— Есть след. Что течёт, не установил.

— Люди?

— Все целы, — говорит Бондаренко. Потом смотрит на руку Трофимова. — Пока.

Гордеев задерживает взгляд на разошедшейся перчатке. Подходит не к машине, а к нам. Встаёт так, чтобы видеть и капот, и кромку полосы.

— Зимин, передал?

— Земля знает. Полоса закрыта.

— Держи связь. Бондаренко, граница здесь. Никого за тебя. Трофимов, осмотр только с наветренной стороны. Если увидишь огонь — отходим все.

Он раздаёт работу прежде, чем спрашивает про мой разбег. Голос ровный, слова короткие. У капонира он стоял человеком, который оставил мне щель. Здесь щелей не оставляет.

Только когда каждый ответил, Гордеев поворачивается ко мне.

На его правом сапоге налипла земля из моей колеи.

— Иванов.

— Я.

— Это я вижу. Кто допустил машину к разбегу?

— Я.

— Кто разрешил?

Вопрос он задаёт громче. Не для нас пятерых — для капонира, для журнала, для той минуты, которая потом станет строкой.

— Никто.

Литвинов рядом со мной медленно втягивает воздух. Тетрадь под гимнастёркой не шевелится.

Гордеев ждёт другого ответа.

— Вы не запрещали, — говорю я. — Разрешения не давали.

Лицо у него остаётся тем же. Только пальцы правой руки сходятся, будто в них снова оказались мои сорок минут.

— Не перепутал, значит.

— Не перепутал.

— А я, выходит, перепутал.

Он смотрит на машину. Не на повреждение — на весь тяжёлый борт, который стоит поперёк света и уже никому не даёт притвориться, будто ничего не случилось.

— Я видел, как ты начал разбег, — говорит Гордеев. — Видел, как ушёл. Мотора из кабины не слышал. Что у тебя там было, не знаю. Поэтому сейчас ты не будешь рассказывать мне, что машина решила за тебя.

— Не буду.

— Решил ты.

— Да.

Бондаренко опускает голову. Не в знак согласия со мной. Просто ответ прозвучал без щели, и ему не надо больше держать для меня одну.

Гордеев делает шаг ближе.

— Ты посадил людей в машину, про которую знал больше, чем они.

— Трофимов знал.

Трофимов у капота не оборачивается.

Я слышу собственные слова и сразу понимаю, что сделал. Положил половину веса на человека, который утром не донёс, потому что я ему приказал.

— Нет, — говорю я. — Не так. Трофимов сказал, что видел. Решение принял я.

Теперь он оборачивается.

На перчатке у него лежит светлая крошка.

— Я сказал: заведётся, — говорит он. — Про полёт не сказал.

— Знаю.

— Теперь знаете.

Он отворачивается и продолжает смотреть под капот.

Бондаренко проводит ладонью по боку. На гимнастёрке у него тёмная полоса от коробки.

— Короб я держал, — говорит он. — Зимин держал рацию. Трофимова при первом ударе поймал за ремень. А кто меня должен был держать, товарищ командир?

Я открываю рот.

Ответа нет. Можно сказать: «Ремни». Можно сказать: «Вы сами». Можно напомнить, что мы экипаж и каждый знал, куда садится. Все три ответа будут правдой, которой я прикрываю своё решение.

— Я, — говорю я.

Бондаренко кивает один раз.

— Не удержали.

— Нет.

Он снова становится лицом к машине. Разговор для него окончен не потому, что всё сказано. Потому что горячий металл важнее того, что ему хочется сказать ещё.

Гордеев переводит взгляд на Литвинова.

— А у тебя что под гимнастёркой?

Литвинов кладёт ладонь на тетрадь.

— Запись.

— Давай.

Литвинов не вынимает её.

— Там слова Иванова о повреждении. Число, время записи и моя подпись. Технического заключения нет. Подписи Трофимова нет.

— Я сказал: давай.

— Дам, товарищ капитан. Когда вы скажете, кому и куда она поступает. Страницу из тетради не вырву.

Гордеев смотрит на него долго. Литвинов держит плечи ровно, но большой палец ходит по краю обложки под тканью. Он боится. Просто точность у него сейчас сильнее страха.

— Иванов велел не отдавать? — спрашивает Гордеев.

— Велел.

— А ты?

— Я записал его слова. Запись моя.

Гордеев поворачивается ко мне.

Два дня назад я бы сказал, что приказ остаётся в силе. Ещё полчаса назад сказал бы.

— Он прав, — говорю я. — Там не акт. Откроете потом при нём. И при Трофимове, если речь пойдёт о технике.

Литвинов впервые смотрит на меня прямо. В его лице нет благодарности. Я не дал ему ничего. Только перестал отнимать.

— «Потом» у тебя будет много, Иванов, — говорит Гордеев. — Если сейчас это не загорится.

Рация у Зимина трещит.

Он сразу прижимает наушник к уху и отходит на два шага, чтобы наши голоса не били в микрофон. Шорох идёт длинный, с провалами. Потом сквозь него прорывается чужая речь.

— …земля… вынужденная… дайте полосу… повторяю…

Зимин поднимает руку.

Мы замолкаем.

— Борт, повторите, — говорит он в тангенту. — Кагул слушает.

Теперь голос приходит яснее. Мужской, сорванный, будто человек говорит не ртом, а всей грудью.

— Кагул, иду на вынужденную. Нужна полоса. Полный пробег. Приём.

Никто не смотрит на рацию. Все смотрят на нашу машину.

Она ушла влево от оси, но не освободила землю. Нос стоит на мягком участке, левое крыло висит над бороздой. Хвост и правая плоскость режут край полосы. Если чужой борт пойдёт ровно, он нас минует только при условии, что не понадобится ни одного лишнего шага земли.

Вынужденная посадка таких условий не принимает.

— Положение? — спрашивает Зимин.

В ответ приходит треск. Потом два слова:

— На подходе.

— Причина?

— Не до причины. Полосу дайте.

Зимин закрывает микрофон ладонью.

— Слышали.

Гордеев уже идёт к кромке. Не пересекает границу Бондаренко. Становится на последнем сухом пятне и смотрит вдоль полосы, туда, где суглинок сереет и упирается в низкий край поля. Света там меньше с каждой секундой.

— Трофимов! — зовёт он.

— Нельзя тянуть, — отвечает тот прежде, чем Гордеев задаёт вопрос.

— Мне нужен срок.

— Не дам.

— Пять минут есть?

— Не знаю.

Гордеев сжимает челюсти. Он привык получать от людей числа, даже если числа плохие. Трофимов не даёт ему ни хорошего, ни плохого. Оставляет только границу.

— Если возьмём за хвост и развернём? — спрашивает Гордеев.

— Не знаю, что держит машину. Колесо, стойка или земля. Потянете — может лечь крылом. Под капотом горячо. След не проверен.

— Если не возьмём, на неё сядут.

— Вижу.

Бондаренко подходит на шаг ближе к Гордееву.

— Людей к борту не дам, пока Трофимов не скажет.

Гордеев резко поворачивает голову.

— Я командую здесь.

— Командуйте мной. Я и отвечу. Но руками людей в горячую машину не полезу.

На слове «людей» он смотрит на меня.

Я понимаю, чего от меня ждут. Не приказа. Не геройства, которое снова назначит цену другим. Только выбора, кому принадлежит граница.

— Бондаренко прав, — говорю я. — Без Трофимова не двигаем.

Гордеев смотрит так, будто я ударил его же командой.

— Полчаса назад ты без Трофимова двигал.

— Поэтому сейчас — нет.

— Удобно научиться на полосе.

— Неудобно.

Правое колено начинает дрожать. Я переношу вес на левую ногу. Гордеев замечает, но не опускает глаз. Сейчас нога не освобождает меня ни от одного слова.

Рация снова оживает.

— Кагул, полоса свободна?

Зимин не отвечает. Смотрит на Гордеева.

В его руках чужое время. Он может передать только то, что ему скажут. Освободить землю голосом нельзя.

Гордеев делает вдох.

— Зимин, запроси тягач к дальней кромке. К машине не подходить до команды Трофимова. Пожарных туда же. Бондаренко, никого за границу. Литвинов, смотри подход и докладывай, как только увидишь борт.

Литвинов вынимает руку из-под гимнастёрки. Тетрадь остаётся на месте.

— Есть.

Он идёт к кромке поля, но в трёх шагах останавливается.

— А что отвечать борту?

Вопрос обращён не к Зимину. К Гордееву.

Капитан смотрит на хвост нашей машины, на осевшую стойку, на Трофимова у открытого капота. Потом на меня.

Дисциплинарный разговор исчезает с его лица. Не прощён, не закончен — отложен туда, где есть бумага и время. Здесь остаётся только чужой самолёт, которого мы ещё не видим.

— Отвечай правду, — говорит он Зимину. — Полоса занята. Расчищаем. На посадку без подтверждения не заходить.

Зимин передаёт слово в слово.

Эфир молчит.

Трофимов снова наклоняется под капот. Светлая крошка исчезла у него в сложенной перчатке. Он пальцем показывает Бондаренко на тёмный след под машиной. Бондаренко подбирает с земли сухой ком суглинка и кладёт рядом со следом, отмечая границу. Никто из них не ускоряется оттого, что мы смотрим.

Я вижу стремянку. До неё десять шагов и рука на плече Трофимова. Если забраться, открыть кран и мотор ещё раз ответит, можно попробовать вывести хвост тягой. Можно довести уже сделанное до конца и заплатить одной машиной вместо чужой.

Тело делает первый шаг раньше головы.

Трофимов выпрямляется.

— Куда?

— В кабину.

— Нет.

— Если мотор даст малый ход…

— Не знаете, что он даст.

— Он сядет в нас.

— А вы опять решили, кто полезет внутрь?

Он говорит без громкости. От этого вопрос входит глубже.

Я смотрю на стремянку. На открытую ладонь Трофимова. Он не хватает меня и не заслоняет путь. Просто стоит у машины, за которую отвечает до тех пор, пока сам не скажет иначе.

— Я один, — говорю я.

— Машина не бывает один.

Сзади Гордеев произносит:

— Иванов, стоять.

Приказ ясный. Без «могу», без «не запрещаю», без срока, который можно повернуть другой стороной.

Я останавливаюсь.

— Это моё решение, — говорит Гордеев. — В машину не лезть. Ждём тягач и слово техника. Если придётся освобождать полосу иначе, прикажу я.

Бондаренко переводит взгляд с него на меня. Трофимов снова опускается к капоту. Литвинов у кромки разворачивается лицом к серому концу поля.

Каждый получил то, что требовал. Никто не получил времени.

Рация трещит так резко, что Зимин вздрагивает.

— Кагул, я вас понял, — говорит чужой голос. — Подтверждения ждать не могу.

Зимин нажимает тангенту.

— Борт, полоса занята. Повторяю: занята.

Шорох съедает половину ответа. Последние слова остаются чистыми:

— Вижу поле. Иду на прямой.

— Зимин, не говори ему «свободна», — произносит Гордеев.

Я стою у крыла, там, куда Гордеев отвёл нас от люка. Литвинов — у моего плеча, Зимин с полевой рацией — ближе к кромке, Трофимов — у приоткрытого капота. Стремянка осталась у борта, в десяти шагах; прямой путь к ней идёт вдоль тёмного следа на земле.

Тангента уже у рта радиста. Он не отводит её, только ждёт, пока треск выпустит чужой голос. За моей спиной щёлкает горячая обшивка проверочного борта. Один сухой щелчок, второй. От машины тянет горячим металлом и маслом. Она остывает медленнее, чем к нам идёт другая.

Зимин нажимает тангенту.

— Борт, Кагул. Полоса занята: у левого края по вашему заходу неподвижная машина. Людей отвели. Всё переносное убираем. Приём.

Он отпускает кнопку. В наушнике остаётся ровный шорох. Ответа нет.

Гордеев стоит на полшага сзади, и его приказ ещё лежит у меня между лопатками: в машину не лезть. Ничего не изменилось. Только теперь чужой пилот видит поле и идёт на прямой.

— Трофимов, — говорит Гордеев. — Ещё раз. Что можно сделать с машиной сейчас?

Трофимов не вынимает головы из-под приоткрытого капота. Левая рука держит створку, правая, в разошедшейся перчатке, висит у самого металла, не касаясь его.

— Осматривать снаружи.

— Тянуть?

— Нет.

— Толкать?

— Нет.

— Запускать?

Теперь Трофимов выпрямляется. Горячий воздух ударяет ему в лицо; на виске выступает пот, хотя от земли уже тянет вечерним холодом.

— Нет.

После трёх ответов машина остаётся там же. Гордеев задерживает взгляд на открытом капоте.

— Принято.

У капонира Бондаренко взмахом подзывает Тимку и Федю. Они подбегают с огнетушителями и ставят их у его сапог.

Бондаренко переставляет один баллон к полосе, второй кладёт у сухого кома суглинка, которым отметил край тёмного следа.

— От этого до того — моя граница. За огнетушители без меня никто. Под носом никого. Между крылом и полосой никого.

Гордеев обводит нас взглядом.

— Слышать всем. Машина — Трофимов. Земля и огонь — Бондаренко. Эфир — Зимин. Иванов держит свой экипаж. Журавлёв и Костенко работают только по слову Бондаренко. Литвинов считает людей и смотрит подход. Один приказ — одно движение. Самодеятельности не будет.

— Есть, — отвечаем мы.

Больше приказ не повторяют.

Ветер идёт с юго-запада, тот же, что был на разбеге: шесть метров, порывами до восьми. Он катит по суглинку мелкую пыль, перебирает листву у капонира и гнёт верхушки берёз. Натянутые края чехлов гудят низко и ровно. Каждый порыв заранее показывает, что здесь способно сорваться и полететь на полосу.

Бондаренко указывает Тимке на бочку у правой плоскости. Тимка не бросается к ней: ждёт, пока Бондаренко проведёт рукой безопасную дугу. Потом берётся за обод. Я подхватываю с доступной стороны, Федя страхует низ. Мы катим бочку за огнетушители и кладём набок, чтобы ветер не вернул её к машине.

— Ящики, — говорит Бондаренко.

Тимка уносит лёгкий. Федя волочит тяжёлый за ременную петлю. Оба складывают их у земляного вала и возвращаются на свои места.

Кусок брезента у кромки уже надувается. Федя прижимает его сапогом, Тимка собирает свободный край, Трофимов показывает, куда убрать полотно. Они сворачивают его на открытой стороне границы, не заходя под плоскость, и придавливают двумя ящиками.

Тимка проводит ладонью по нижней складке.

— Если порыв сильнее будет, вытащит.

— Тогда держишь её, — говорит Бондаренко. — Федя — второй край. Без команды дальше не идёте.

— Есть.

Литвинов стоит левее Зимина. Восемь человек у него перед глазами: Иванов, Литвинов, Зимин, Трофимов, Гордеев, Бондаренко, Журавлёв, Костенко. Он шевелит губами один раз и больше к счёту не возвращается.

— Восемь на открытом месте, — докладывает он.

Над полем проходит низкое дрожание, едва отличимое от далёкой машины на земле. Все одновременно поднимают головы.

Зимин сильнее прижимает наушник.

— Есть голос.

— Слова? — спрашивает Гордеев.

— Нет. Конец похож на «лев…». Может быть, слово, может, помеха.

— Тогда у нас помеха, — говорит Гордеев. — Не достраивать.

Зимин нажимает тангенту.

— Борт, Кагул. Неподвижная машина у левого края по вашему заходу. Середину и правую сторону не подтверждаю. Ветер юго-западный, шесть, порыв восемь. Приём.

Из рации вырывается треск. Чужой голос на миг прорывается сквозь него, но складывается только в два раздельных слога. Зимин ждёт ещё секунду и качает головой.

— Не разобрал.

— Так и есть, — говорит Гордеев. — Не разобрал.

Гул становится плотнее. Теперь он идёт не только в уши — дрожит ткань гимнастёрки на груди.

Литвинов первым показывает к деревьям.

Над тёмной кромкой появляется нос. Потом крыло. Потом второе, ниже первого. Машина выходит не из неба, а будто из самих верхушек, и с каждой секундой делается больше.

— Вижу борт, — говорит Литвинов.

— Людей держи, — отвечаю я.

— Восемь. Все на местах.

Тимка и Федя стоят у огнетушителей. Трофимов не отходит от проверочного борта. Бондаренко поднимает раскрытую ладонь — знак для нас, не разрешение тому, кто идёт на посадку.

Чужие колёса уже видны под крыльями.

Полоса свободной не стала.

Чужая машина идёт на нас, и поднятая ладонь Бондаренко кажется слишком маленькой, чтобы удержать семь человек за чертой.

Удерживает.

Никто не бросается к полосе. Тимка и Федя стоят у огнетушителей. Трофимов — у горячего проверочного борта. Зимин слушает эфир. Литвинов держит глазами людей. Гордеев смотрит на заходящую машину, Бондаренко — на землю перед собой.

— Состав, — говорит Гордеев.

Литвинов отвечает сухо, по кругу:

— Иванов, Литвинов, Зимин, Трофимов, Гордеев, Бондаренко, Журавлёв, Костенко. Восемь. Все видимы.

Гул проходит через грудь. Чужой нос опускается ниже деревьев, стойки выпущены, одна плоскость держится чуть ниже другой. Пилот либо уже выбрал свой промежуток, либо выбирает его сейчас, когда выбирать почти не из чего.

Зимин нажимает тангенту.

— Борт, Кагул. Полоса занята слева. Не подтверждаю свободную посадку. Приём.

В наушнике что-то хрустит. Ответ распадается прежде, чем Зимин успевает повторить его вслух.

— Слов нет, — докладывает он.

— Передавай только наши, — говорит Гордеев.

Зимин повторяет предупреждение.

Машина не уходит.

Её тень перескакивает через дальний край поля, растёт, вытягивается и ложится поперёк колеи. Я вижу снизу грязное брюхо, потёки за мотогондолами, открытые створки. Один винт даёт ровный серый круг, второй то исчезает, то вспыхивает отдельной лопастью. Из этого нельзя решить, работает он или только вращается в набегающем потоке.

— Правее берёт, — говорит Литвинов.

— Не помогай ему, — отрезаю я. — Людей.

— Восемь. Все на местах.

Бондаренко опускается к первому огнетушителю и кладёт пальцы на чеку. Тимка берётся за второй. Федя держит свёрнутый рукав. У каждого одна работа, и никто не спрашивает, когда начинать.

Порыв с юго-запада толкает машину в бок. Правое крыло поднимается, нос рыщет к стоящему у края ДБ-3Ф, потом возвращается. Пилот исправляет поздно, но исправляет.

Колёса проходят над первыми кустами.

— Не успеет, — говорит кто-то за моей спиной.

— Молчать, — произносит Гордеев.

Слова больше не нужны.

Чужой самолёт проходит над краем поля. Тень накрывает сначала Зимина, потом меня, потом красные баллоны. Воздух бьёт пылью в лицо. Бондаренко не опускает ладони.

На секунду я вижу кабину. За стеклом шевелится голова пилота. Он смотрит не на нас. Смотрит в тот узкий правый промежуток, который сам назначил себе полосой.

Потом проверочный борт закрывает мне низ чужой машины. Над его плоскостью ещё виден хвост, но колёса и земля уже не попадают в один взгляд.

— Низ не вижу, — докладывает Литвинов.

— Тогда касания не видел, — отвечаю я.

Над дальней частью полосы поднимается пыль. Из-за проверочного борта приходит тяжёлый удар, потом ещё один, слабее, и длинный скрежет, от которого сводит зубы. По этим звукам можно придумать десяток исходов, но ни одного из них мы не видим.

— Всем стоять! — кричит Бондаренко.

Тимка и Федя уже подняли огнетушители, но не переходят черту. Трофимов закрывает створку капота и остаётся у борта. Я удерживаю Литвинова ладонью за грудь — один раз, без борьбы. Он сам подаётся назад.

Пыль катится к нам быстрее, чем успевает стихнуть скрежет. Она закрывает дальнюю половину поля и всё, что могло там остановиться.

За серой стеной ещё работает мотор или крутится винт. Звук ходит из стороны в сторону, меняется и никак не превращается в ясный факт.

Зимин прижимает чашку к уху.

— В эфире ничего.

— Восемь? — спрашиваю я.

Литвинов называет не число, а фамилии:

— Иванов. Литвинов. Зимин. Трофимов. Гордеев. Бондаренко. Журавлёв. Костенко. Все здесь.

За пылью может гореть машина. Могут лежать люди. Может ещё вращаться винт, которого мы не видим. Само касание осталось за проверочным бортом, и назвать посадку завершённой пока нечем.

Бондаренко держит ладонь поднятой.

И мы ждём его следующего слова.

Пыль ударяет в нас сухой волной.

Тимка щурится, но огнетушитель не выпускает. Федя удерживает свёрнутый рукав. Бондаренко стоит перед ними с поднятой ладонью. За серой стеной уже ничего не видно — ни хвоста, ни крыла, ни человека.

— Огонь? — спрашивает Гордеев.

— Не вижу, — отвечает Бондаренко.

— Значит, огня не видел никто.

Зимин прижимает наушник.

— В эфире пусто. За пылью звук: то ли мотор, то ли винт на выбеге.

— Только звук, — говорит Гордеев.

— Только звук.

Трофимов берёт с земли деревянную рейку и кладёт поперёк короткого прохода между нашим ДБ-3Ф и полосой.

— Сюда не ходить. Там горячая машина и след под крылом. Обход — снаружи капонира, когда земля будет видна.

Я смотрю на длинный путь. Пыль уже съедает его с дальнего конца.

— Пока не виден — никто не идёт, — говорю я.

Литвинов раскрывает тетрадь.

— Что писать?

— Чужой борт ушёл за проверочную машину. Слышали два удара и скрежет. Машина скрыта пылью. Касания, огня и людей не наблюдали.

Он пишет быстро, не поднимая головы.

— Состав?

— Восемь на месте, — отвечает сам и перечисляет: — Иванов, Литвинов, Зимин, Трофимов, Гордеев, Бондаренко, Журавлёв, Костенко.

Ветер тянет завесу вдоль поля. На ближней стороне из неё проступает бочка, которую мы откатили от крыла. Под круглым боком видна короткая свежая отметина: светлый край, тёмная середина.

— Отметина, — говорит Литвинов.

Трофимов вытягивает рейку, но до следа не достаёт.

— Свежая? — спрашивает Гордеев.

— Край ещё не запылён, — отвечает Трофимов. — От чего — не видел.

Зимин поднимает свободную ладонь.

— За завесой опять изменился звук.

— В разные строки, — говорю я Литвинову. — Звук у Зимина. Отметина на земле. Связи между ними никто не видел.

Литвинов оставляет между строками пустое место.

Пыль снова ползёт к бочке. Через минуту она закроет и отметину, и начало обхода.

— Бондаренко, короткой водой можно прибить пыль на открытой земле? Не за завесой — здесь, перед нами.

Он смотрит на рукав, потом на своих людей.

— Несколько секунд. Запас не трогаем. Тимка, вентиль. Федя, конец держишь здесь. Дальше моего сапога не вести.

— Есть.

Тимка открывает вентиль. Рукав вздрагивает, тяжелеет. Федя направляет короткую струю в суглинок у самого края видимого места.

Вода прибивает пыль и открывает тёмную полосу шириной в шаг. На ней проступают наши следы, борозда от бочки и россыпь мелких камней. Дороги к аварийному самолёту среди них нет.

— Хватит, — говорит Бондаренко.

Тимка закрывает вентиль.

Новый порыв протягивает серую взвесь поверх мокрой земли. Тёмная полоса держится ещё несколько секунд, затем исчезает.

— Обход не открылся, — докладывает Литвинов.

— Второй раз воду не расходовать, — говорит Бондаренко.

Никто не спорит.

Порыв меняет направление и бьёт от стоянок. У проверочного борта хлопает нижняя складка капотного чехла. Один край выскакивает из-под ремня и раздувается серым пузырём прямо над коротким проходом.

— Полотно! — кричит Трофимов.

Федя первым понимает, что именно от него требуется. Он бросает рукав у сапог Бондаренко, делает два шага по открытой земле и прижимает вырванный край плечом.

— Держу!

— Тимка, трос! — командует Трофимов. — По нашей стороне. За рейку не заходить.

Тимка кладёт огнетушитель, хватает короткий трос у ящиков и подаёт его кольцом. Трофимов остаётся возле крепления, Федя держит полотно. Ни один не лезет под крыло и не выходит к пыльной стене.

Ветер дёргает чехол ещё раз. Федя принимает удар плечом. Тимка удерживает середину троса, пока Трофимов выбирает слабину и затягивает крепёж.

— Держит, — говорит техник.

Федя отходит. На ладонях у него красные полосы.

Свободный конец троса, который Тимка складывает назад, качается и касается тёмного обреза у рейки.

— Не тянуть, — сразу говорит Трофимов.

Тимка замирает.

Край на суглинке был виден до того, как подали трос. Литвинов записывает только это: нынешнее касание его не оставило. Со следом у бочки край не соединяет. Линию через пыль не придумывает.

— Всё? — спрашивает Гордеев.

— Всё, что видели, — отвечаю я.

Из-за завесы больше не доносится скрежета. Звук, который слышал Зимин, тоже уходит. Остаются ветер, хлопки закреплённого полотна и наше дыхание.

Пыль держится низко, до колена. В одном месте её нижняя кромка на миг выгибается дугой, будто обтекает препятствие. Я успеваю увидеть только другое движение серого слоя.

— Там что-то есть, — шепчет Литвинов.

— Там иначе пошла пыль, — поправляю я. — Больше мы не видели.

Бондаренко не опускает ладони.

Следующий порыв приходит сбоку и разрывает завесу узким просветом.

За ним стоит хвост.

Тёмное оперение чужой машины задрано выше, чем должно быть на стоянке, и вывернуто набок. Под хвостом, у самой земли, светлеет человеческая рубаха.

Пятно движется.

— Человек! — кричит Литвинов.

Просвет закрывается, но увиденное уже не исчезает.

Бондаренко опускает ладонь.

— Огня не вижу. Дыма не вижу. Тимка, Федя — с огнетушителями по внешнему обходу. За крыло не заходить, пока я не осмотрю землю.

Трофимов убирает рейку из короткого прохода, но сам остаётся возле проверочного борта.

— Эту машину я не брошу. К аварийной подходить с хвоста, не под плоскость.

Гордеев поворачивается ко мне.

— Иванов, бери своих. Кто на ногах — за ним.

Я делаю первый шаг правой ногой, не сгибая её.

Колено принимает вес и держит.

Двадцать шагов по открытой земле даются мне дольше, чем весь длинный обход.

Правую ногу я выношу почти прямой, вес держу слева, и каждый раз, когда пятка садится в суглинок, под чашечкой проходит горячая полоса. Бондаренко обгоняет меня на середине и не оглядывается — ему и не надо. Его расчёт идёт своей стороной, огнетушитель у переднего в опущенной руке, рукав волочится следом развёрнутым, а не свёрнутым.

Пыль уже не заслон. Она просто пыль, сквозь которую видно на десять шагов.

Чужая машина лежит на брюхе поперёк колеи.

Не разбитая. Именно лежащая: винты загнуты назад лопухами, левая нога подломлена и ушла под крыло, хвост задран выше, чем положено стоять на земле. От нижней обшивки тянет горячим железом и бензином. Не горит. Пока не горит.

— Не под крыло! — кричит Бондаренко своим. — Обходи с хвоста. Ты — на слив, смотри под мотор.

Человек в светлой рубахе сидит на земле у передней кромки, спиной к нам, и обеими руками держит что-то у себя на коленях. Плечи ходят. Он не оборачивается на голоса.

Тимка обгоняет меня.

— Стой, — говорю я.

— Там же…

— Стой. Бондаренко первый.

Парень тормозит так резко, что сапоги едут по земле. Я вижу его лицо: обиду и страх сразу. Он не понимает, зачем стоять в двадцати шагах от человека, к которому можно добежать за пять секунд.

Я понимаю. Под этой машиной может стоять лужа бензина, которую не видно на буром грунте.

Бондаренко доходит до крыла, приседает, смотрит под мотор снизу, ведёт ладонью над землёй, не касаясь её.

— Сухо, — говорит он. — Течи нет. Подходи по одному.

И только тогда я иду.

Человек в рубахе оборачивается на мои шаги. Молодой, чёрный от копоти до бровей, и держит он на коленях чужую голову. Второй лежит навзничь, гимнастёрка распахнута, левая сторона груди тёмная и мокрая.

— Он дышит, — говорит парень. — Он дышит, я слушал.

Голос у него ровный и слишком высокий. Так говорят, когда уже полчаса повторяют себе одно и то же.

Я опускаюсь рядом. Колено втыкается в землю раньше, чем я успеваю его пожалеть.

Лежащий дышит. Коротко, часто, с присвистом на выдохе. Под левой ключицей ткань разорвана, и края раны при каждом вдохе слегка втягиваются внутрь.

Я видел такое дважды за тридцать лет. Оба раза не на земле.

— Тимка! — говорю я, не оборачиваясь. — Бегом к Ковалёвой. Скажи: открытая грудная, дышит, сознания нет. Носилки и её саму. Бегом.

— Есть!

Топот уходит назад.

— Зимин, где ты?

— Здесь, — он уже присел с ящиком в трёх шагах, разматывая провод.

— На связь. Кагул, потом полк. Экипаж чужой машины на поле, двое живых, один тяжёлый, машина цела, пожара нет.

— Двое? — переспрашивает Зимин.

Я поднимаю глаза на парня.

— Сколько вас?

— Трое, — он сглатывает. — Штурман там.

Он не показывает рукой. Только чуть двигает подбородком в сторону кабины, и по одному этому движению я уже знаю, что штурман никуда не пойдёт.

— Трое, — говорю я Зимину. — Один тяжёлый, один ходячий, один в машине. Так и передай. Про третьего — «в машине», больше ничего.

Зимин повторяет дословно и берётся за тангенту.

Парень смотрит на меня снизу вверх. Копоть на его лице разделена двумя чистыми полосами от глаз.

— Я его вынес, — говорит он. — Командира вынес. А Гришку не смог, там стойка легла.

Я слышу это имя и на секунду смотрю в сторону кабины. Парень видит, как я запнулся, и понимает по-своему.

— Вы его знали?

— Нет. Как тебя зовут?

— Сержант Мельник. Радист.

— Мельник, положи ему голову на землю. Ровно. Не на колени.

— Ему так лучше.

— Ему лучше, когда грудь не поднята выше живота. Клади ровно.

Он не спорит — просто не может разжать руки. Я кладу ладонь ему на запястье и веду вниз вместе с чужой головой, пока затылок не ложится на землю.

Мельник тут же убирает руки и прячет их под мышки, как будто они лишние.

— Теперь вот что, — я поворачиваю его лицо к себе, чтобы он смотрел не на командира. — Ты был в машине. Что с ней? Мотор, бензобаки, что-нибудь горело в воздухе?

— Правый обрезало над водой. Мы шли на левом.

— Течь была?

— Не знаю. Пахло.

— Сильно?

Он честно думает, и это первый признак, что человек возвращается в себя.

— Не сильнее, чем всегда пахнет.

— Хорошо. Бомбы?

— Пустые. Мы обратно шли.

Я оборачиваюсь. Бондаренко стоит у меня за плечом и слушает. Он услышал всё то же, что и я.

— Пустые, — повторяет он. — Проверю сам.

— Проверь.

Он уходит под крыло с другой стороны, и я слышу, как он там говорит своим короткое и злое: «Ремень сними. Не от машины, с себя сними, зацепишься».

Трофимов подходит с другой стороны, обходит машину по кругу, останавливается у подломленной ноги и стоит там долго, положив ладонь на смятую обшивку.

— Трофимов.

— Слышу.

— Что скажешь?

— Не моя машина, — говорит он. — И не мой полк. Мне на неё лезть незачем.

— Мне не диагноз. Мне — можно ли к ней подходить людям.

Он ещё раз обходит подломленную стойку.

— Подходить можно. Качать нельзя. Ляжет — крылом придавит.

— Понял.

Ковалёва приходит быстрее, чем я считал возможным. Не бежит — идёт крупным шагом, с сумкой через плечо, за ней двое с носилками, и Тимка следом, красный, запыхавшийся.

Она не здоровается. Опускается на колени с той стороны, где рана, и первым делом кладёт два пальца на шею лежащему.

— Кто перевязывал?

— Никто, — отвечает Мельник.

— Сколько он так?

Мельник смотрит на меня. Я не отвечаю за него.

— Не знаю, — говорит он наконец. — Долго.

— Полчаса? Час?

— Я не смотрел на часы.

— Зимин! — говорю я. — Первый обрывок во сколько?

— Сорок минут назад.

— Значит, не больше сорока минут, — говорит Ковалёва, не поднимая головы. — Это я и спрашивала.

Она достаёт из сумки прорезиненный пакет, разрывает его зубами и накладывает на рану плотно, ладонью, прижимая края.

Свист на выдохе меняется. Становится тише.

— Держите здесь, — говорит она мне. — Ладонь плашмя. Не давите, просто не отпускайте.

Я кладу ладонь, куда велено. Под ней чужое тело поднимается и опадает, и я чувствую, как под пакетом что-то мелко подрагивает.

— Он выживет? — спрашивает Мельник.

— Не знаю, — отвечает Ковалёва.

— Вы же…

— Я не знаю, — повторяет она, и в голосе ни грамма жалости к нему. — Донесём — будет шанс. Пока несём, воздух в него набираться не должен. Всё, что я могу сказать.

Мельник опускает голову.

Я всё это уже слышал сегодня — от Бондаренко, от Трофимова, от Зимина. Одну и ту же короткую фразу на разные лады: вот что я знаю, дальше не знаю. Только сейчас она произносится над живым человеком, и цена у неё другая.

Носилки ставят рядом. Ковалёва командует, как перекладывать: на счёт, всем разом, голову держит она сама. Я не отпускаю ладонь до последнего, потом иду рядом, согнувшись, пока меня не сменяет её человек.

— Иванов, — говорит Ковалёва на ходу. — Третий где?

— В машине.

— Живой?

— Нет.

Она смотрит на меня одну секунду.

— Точно нет, или вы так думаете?

Хороший вопрос. Правильный вопрос.

— Я туда не заглядывал, — говорю я. — Сказал радист.

— Тогда пусть кто-нибудь заглянет. Я не хочу через час узнать, что мы унесли одного, а второй там дышал.

Она уходит с носилками, не дожидаясь ответа.

Я остаюсь стоять посреди поля с этой фразой.

Заглянуть в кабину должен я. Не Тимка, которому двадцать четыре и который никогда не видел, что делает с человеком стойка. Не Мельник, который туда уже смотрел и после этого сорок минут держал на коленях чужую голову.

— Трофимов, — говорю я. — Можно мне в кабину?

Он не спрашивает зачем.

— С правой стороны. Левую не трогай, там всё на честном слове.

Я лезу с правой.

Внутри пахнет тем же, чем во всех кабинах мира: нагретой краской, маслом, потом и немного бензином. Штурманская — впереди и ниже. Стойка вошла в неё наискось, и того, что осталось, хватает, чтобы не задавать вопросов.

Я всё-таки кладу пальцы туда, где должна быть шея.

Холодно.

Вылезаю, стараясь ни за что не зацепиться. Мельник стоит внизу и смотрит на меня снизу вверх, и по его лицу я вижу: он ждёт, что я скажу: «Может быть».

— Мёртв, — говорю я. — Сразу. Он ничего не понял.

Не знаю, правда ли последнее. Но это единственная выдумка, которую я себе сегодня позволю, и я знаю, зачем её говорю.

Мельник кивает. Плечи у него опускаются, и он, наконец, начинает дрожать — крупно, всем телом, как дрожат, когда всё кончилось.

— Сядь, — говорю я. — Прямо здесь сядь.

Он садится в пыль.

Гордеев подходит, когда я вылезаю из-под крыла. Смотрит на машину, на Мельника, на удаляющиеся носилки.

— Полк ответил, — говорит он. — Машина их, восемнадцатого. Шли с задания, потеряли мотор над водой.

Это не те, кого ищут второй день. Для того экипажа новостей по-прежнему нет.

— Экипаж?

— За экипажем приедут. К вечеру.

Он говорит это ровно, и я понимаю, что дальше будет второе.

— И ещё, Иванов. Полк дал наряд.

— Нам?

— Тебе.

Я молчу.

— Сегодня в ночь, — говорит Гордеев. — Своим экипажем, на проверочном борту. Цель дадут в полку, вылет из Кагула.

— Трофимов закрыл его после пробега.

— Знаю.

— Трофимов закрыл доступ. Диагноза нет.

— Знаю, — повторяет Гордеев, и на скулах у него ходят желваки. — Восемнадцатый лежит на брюхе. У меня — ты и тот борт, который уже поднял.

Я оглядываюсь на проверочный борт.

Он стоит там же, где стоял весь этот час: горячий, неподвижный, с закреплённым чехлом на короткой стороне, которую техник закрыл и не открыл до сих пор. Отсюда, от чужого разбитого борта, она выглядит целой и исправной.

Именно так она выглядит всегда.

— Пойдём к Трофимову, — говорю я.

Мы идём через поле вдвоём, и я всю дорогу считаю, что сейчас будет. Трофимов скажет «нет». Гордеев скажет «приказ». Между ними встану я, и мне придётся выбрать, чьё слово в этот вечер стоит дороже.

Трофимов ждёт нас у проверочного борта. Он уже знает — на аэродроме такие вещи узнают раньше, чем их скажут.

— Наряд? — спрашивает он.

— В ночь, — говорит Гордеев.

Трофимов вытирает руки о тряпку, долго, каждый палец отдельно.

— Я его не открывал.

— Открой.

— Ты меня слушай, а не командуй, — он говорит это Гордееву спокойно, как говорил бы мотористу. — Я его не открывал, потому что не знаю, что там. Открою — и что? Скажу тебе то же самое, только вслух.

— Что ты видел? — спрашиваю я.

Трофимов поворачивается ко мне.

— Стружку.

Одно слово.

Я знаю, что оно значит. Стружка в масле — это металл, который где-то внутри трётся о металл. Может, ерунда. Может, через два часа работы шатун выйдет наружу через картер.

— Много? — спрашиваю я.

— Мало. На ноготь.

— Откуда?

— Вот это я и не знаю. Чтобы знать, мотор надо снимать и вскрывать. Двое суток, если с руками. И запасного мне никто не привезёт.

Гордеев молчит.

— Скажи прямо, — говорю я. — Он взлетит?

— Взлетит, — отвечает Трофимов. — И сядет, наверное. А может, на пятом часу пойдёт клевать, и ты его не удержишь.

— Вероятность?

— Нет у меня для тебя вероятности. Есть стружка на ноготь и мотор, который я не открывал.

Он говорит это и смотрит мне в лицо, не отводя глаз. Он не перекладывает на меня решение, он просто отказывается врать в обе стороны.

Тридцать лет назад, в другом теле, я знал, что делать с такими докладами. Есть регламент, есть допуск, есть подпись инженера, и если подписи нет — машина не летит, и это не обсуждается, потому что за спиной у тебя тысячи часов чужого опыта, записанного кровью в толстую книгу.

Здесь толстой книги нет. Здесь стоит техник со стружкой на ногте, командир эскадрильи с нарядом и я между ними.

— Гордеев, — говорю я. — Отменить можешь?

— Нет.

— Перенести?

— Нет.

— Отдать другому экипажу?

— Иванов, — он смотрит на меня почти с жалостью. — Какому?

И это правда. Другого экипажа на этом поле нет.

Я смотрю на проверочный борт.

Я знаю про эту машину то, что из летевших со мной знает только Литвинов: сегодня я уже поднял её со стружкой в масле, и у него это стоит в тетради. Тогда мне повезло. Тогда я решил за всех и выиграл, и с тех пор ни разу не позволил себе назвать это везением.

Теперь мне предлагают сделать это второй раз. И на этот раз со мной пойдут трое, которые будут думать, что машина исправна, потому что командир не сказал обратного.

— Трофимов, — говорю я. — Собери весь экипаж.

— Зачем?

— Скажешь им про стружку. Своими словами. При мне.

Он прищуривается.

— Ты понимаешь, что после этого они не полезут?

— Полезут, — говорю я. — Но полезут, зная.

Гордеев резко оборачивается ко мне.

— Иванов, ты соображаешь? Ты им сейчас…

— Я им сейчас скажу правду, — отвечаю я. — Сегодня я уже скрыл от людей в том борту состояние машины. Больше не буду.

Он смотрит на меня долго. Потом отводит взгляд первым.

— Твой экипаж, — говорит он. — Твоё дело.

Экипаж собирается у левой плоскости: Литвинов с тетрадью, которую даже здесь не выпускает, Тимка с наушниками на шее и Федя, вытирающий руки о штаны. Бондаренко — не мой, но тоже пришёл.

Трофимов говорит коротко. Стружка. На ноготь. Откуда — не знаю. Вскрывать — двое суток. Ручаться не могу.

Тишина.

Она длится дольше, чем мне хотелось бы. Я успеваю рассмотреть их всех: Литвинова, который держит тетрадь и не открывает её; Тимку, снявшего наушники совсем; Федю, у которого на ладонях ещё не сошли красные полосы от парусины.

— Вылет в ночь, — говорю я. — Отменить нельзя, перенести нельзя, второй машины нет. Идём на этой.

Федя смотрит в землю.

— А если она…

— Тогда мы это узнаем в воздухе, — говорю я. — Все вместе.

— А отказаться можно? — спрашивает Тимка.

Вопрос падает в тишину, и я вижу, как Гордеев в двух шагах поворачивает голову.

Я знаю, что положено ответить. Знаю и то, что будет с человеком, который в августе сорок первого откажется от боевого вылета.

— Спроси не меня, — говорю я. — Ты знаешь, что тебе за это будет.

— Знаю.

— Тогда зачем спрашиваешь?

— Хотел услышать, соврёте вы или нет.

Он говорит это спокойно, глядя мне в лицо. Двадцатичетырёхлетний радист спрашивает прямо и ждёт такого же ответа.

— Не совру, — отвечаю я. — Отказаться нельзя. И я тебя не отпущу, даже если бы было можно, потому что без связи мы над водой слепые. Вот тебе вся правда.

Тимка кивает.

— Тогда я пошёл проверять питание.

— Иди.

Он уходит, и я понимаю, что только что было. Не бунт. Проверка. Он спрашивал не про отказ — он спрашивал, буду ли я и дальше говорить им, как есть, теперь, когда стало страшно.

Литвинов открывает тетрадь и что-то пишет. Я вижу, как ходит его карандаш, и точно знаю, что там за строка: время, слова Трофимова дословно и никакого «поэтому».

— Записал? — спрашиваю я.

— Записал.

— Прочитай вслух.

Он читает: техник доложил наличие металлической стружки в масле, причина не установлена, ручаться за мотор отказался, командир принял решение выполнять вылет.

— И подпись мою поставь, — говорю я.

Литвинов поднимает голову.

— Зачем?

— Затем, что, если завтра меня будут спрашивать, я не хочу вспоминать. Я хочу показать.

Он ставит мою фамилию. Ставит дату. Пыль садится на свежий карандаш, и он смахивает её ребром ладони.

Федя молчит дольше всех. Потом поднимает голову.

— Я тогда крепёж перевяжу, — говорит он. — Раз лететь. Чтобы не в воздухе думать про эту складку.

— Перевяжи.

Он уходит к чехлу. Литвинов идёт следом — не помогать, просто чтобы не стоять.

Трофимов остаётся.

— Ты правильно сделал, — говорит он мне, глядя не на меня, а на мотор. — Мне от этого не легче.

— Мне тоже.

— Я всю ночь буду у него сидеть. Пока не уйдёшь.

— Смысл?

— Смысла нет, — соглашается он. — Всё равно буду.

До вылета остаётся четыре часа, и они уходят так, как уходят все четыре часа перед ночным вылетом: незаметно и целиком.

Сразу после того, как открыли подход к аварийному борту, тягач вывел наш ДБ-3Ф из капонира на рабочую стоянку. Трофимов шёл рядом с правым мотором и держал ладонь на капоте, будто мог через металл услышать то, что не услышал днём. На стоянке оба двигателя обслужили перед вылетом. Правый осмотрели во всём доступном объёме: промыли масляную сетку, сменили масло, проверили магистрали и крепёж. Картер не вскрывали. Стружка получила чистую запись в журнале, но не объяснение.

Проверочный борт заправляют под пробку. Бензозаправщик подходит задом, шофёр высовывается и долго примеряется, потому что в темноте до плоскости легко достать бортом. Моторист стоит на крыле с фонарём, прикрытым ладонью, и командует шофёру одними пальцами.

Федя перевязывает крепёж заново, весь, а не одну складку. Я вижу его в свете переноски: он затягивает узел, дёргает, распускает и делает опять. На третий раз я не выдерживаю.

— Федя.

— Что?

— Он держал.

— Он держал днём.

Он говорит это, не поднимая головы, и продолжает вязать.

Литвинов сидит в штурманской при закрытой шторке и считает. Я заглядываю туда дважды. Первый раз он поднимает голову и говорит: «Ещё нет». Второй раз не поднимает вовсе.

Ковалёва находит меня сама, у хвоста, когда я проверяю, как уложены лодка и ножи.

— Он жив, — говорит она без предисловия. — Ваш чужой. Дышит ровнее, чем два часа назад.

— Выживет?

— Не знаю. Если довезут до Курессааре и там возьмут в операционную, может быть.

— Спасибо.

— Не за что, — она смотрит на проверочный борт, потом на меня. — Правда, что вы в ночь идёте на нём?

— Правда.

— С мотором, за который техник не ручается.

— Тоже правда.

Она молчит, и я жду, что сейчас будет то, чего я не хочу: жалость, уговоры, «поберегите себя». За эти дни я привык, что Ковалёва этого не делает, но сейчас — тот случай, когда делают все.

— Колено покажите, — говорит она.

— Некогда.

— Четыре часа некогда?

Я сажусь на ящик и закатываю штанину. Она щупает молча, довольно долго, потом опускает ткань обратно.

— Летите, — говорит она. — Оно не станет хуже от того, что вы четыре часа просидите в кресле. Хуже станет, если побежите.

— Я не побегу.

— Вы сегодня уже бежали. Я видела с той стороны поля.

Она уходит, не дожидаясь, что я отвечу.

Солнце давно ушло за капонир, и поле стало другим — длинным, серым, с холодным ветром понизу. Пыль улеглась. Отсюда, от левой плоскости, отлично видно и колею, и то место, где час назад стояла завеса, и чужую машину на брюхе, вокруг которой уже ходят с фонарями люди Гордеева.

Ничего не осталось от тайны. Всё, что за ней пряталось, оказалось разбитым бомбардировщиком с тремя людьми: один в санчасти под ладонью Ковалёвой, один сидит в пыли и дрожит, один остался в кабине.

А через четыре часа я подниму в темноту машину, про которую мне честно сказали, что за неё нельзя ручаться.

Литвинов подходит уже в сумерках, с картой под мышкой.

— Цель дали, — говорит он.

— Куда?

Он разворачивает планшет и держит его так, чтобы я видел.

Я смотрю на карту, и у меня в груди делается пусто и очень тихо.

Курс уходит на юго-запад, через воду, через всю Балтику, и упирается в точку, которую я знаю с той стороны жизни лучше, чем эту землю под сапогами.

— Далеко, — говорит Литвинов. — Я такого плеча ещё не считал.

— Посчитаешь.

— Туда и обратно на одном горючем не выйдет по учебнику.

— Учебник писали не для этой ночи.

Он смотрит на меня, ждёт продолжения, и я знаю, чего он ждёт: чтобы командир сказал что-нибудь про то, что мы справимся.

— Иди считай, — говорю я. — И считай честно. Если не выходит — так и скажи мне, а не подгоняй под цифру.

— Есть.

Он уходит.

Я остаюсь один у левой плоскости, кладу ладонь на холодеющий металл и стою так, пока с востока не приходит темнота.

Под ладонью — мотор, в котором лежит металлическая стружка на ноготь.

Впереди — вода на всю ночь.

Литвинов приносит расчёт за сорок минут до вылета и кладёт планшет на ящик так, чтобы я видел цифры, а не его лицо.

— Не выходит, — говорит он.

— Насколько?

— На круг не хватает. Если идти по прямой и возвращаться по прямой — сядем в воду за сорок минут до Эзеля. Это если мотор даёт паспортный расход. Он не даёт.

Он ждёт, что я скажу. За тридцать лет в другом теле я знал десяток способов ответить на такой доклад, и половина из них были способами не отвечать.

— Спасибо, — говорю я. — Именно так и докладывай в полку.

— А лететь?

— Лететь. Только теперь мы знаем, чего у нас нет, и не будем тратить это по дороге.

Он смотрит на меня и медленно кивает.

Мы уходим в темноту в четверть первого.

Разбег на грунте всегда длиннее, чем хочется, а ночью ещё и вслепую: полоса обозначена четырьмя фонарями, два из которых мигают, потому что у них садятся батареи. Проверочный борт идёт тяжело, оседая на правую ногу, потом хвост поднимается, и земля отпускает нас без всякого предупреждения — вот она была, и вот её нет.

Первое, что я делаю в воздухе, — слушаю мотор.

Он работает ровно. Именно ровно, без единого признака того, о чём говорил Трофимов. И это самое неприятное: стружка не гремит и не свистит. Она просто лежит где-то внутри и ждёт своего часа, а мотор при этом поёт, как новый.

— Литвинов, курс.

— Двести двадцать три. На точку выйдем в три сорок, если ветер не переменится.

— Тимка?

— Связь есть. Молчу.

— Федя?

— Всё на месте.

Мы идём над водой на двух тысячах, и вода внизу не видна вообще — только чернота, в которой изредка что-то белеет, когда луна пробивает облако.

Холод приходит через час. Не тот холод, от которого стучат зубы, а въедливый, высотный: он поднимается от педалей по голеням, добирается до колена, и больная нога начинает ныть ровно и тупо, без всплесков. Я двигаю ступнёй по чуть-чуть, чтобы не затекала.

Литвинов внизу работает с картой и фонариком, прикрывая свет ладонью. Каждые двенадцать минут он даёт поправку, и каждый раз я слышу, как он сначала считает вслух шёпотом, а уже потом говорит громко. Он перепроверяет себя перед тем, как открыть рот. За эти дни он научился этому сам, без единого моего слова.

В такие часы, когда всё сделано и до цели ещё два часа, приходит то, от чего в кабине не спрятаться.

Я знаю эту войну.

Не по дням и не по датам — общей формой, как знают ход болезни. Я знаю, что будет с Эзелем в октябре. Знаю, что будет с Кагулом. Знаю, что почти всех, кто сейчас спит в землянках за нашей спиной, эта осень перемелет, и что говорить об этом нельзя ни одному человеку, потому что за такие слова здесь ставят к стенке — и правильно делают, потому что откуда бы я это взял.

Тридцать лет я был человеком, который держит в руках чужие жизни и знает про машину всё, что можно знать. Здесь я держу в руках чужие жизни и не знаю про машину главного.

— Командир, — говорит Литвинов. — Через двадцать минут берег.

— Понял.

Берег даёт о себе знать раньше, чем мы его видим.

Впереди и правее в черноте вырастают тонкие голубые столбы — прожектора. Их немного, четыре или пять, и они ходят вразнобой, ощупывая небо без всякой системы. Между ними изредка вспыхивают короткие цветные точки: зенитки бьют по кому-то, кого мы не видим.

Значит, мы не одни в эту ночь. Значит, кто-то идёт впереди нас и уже получает своё.

— Литвинов, обходим?

— Обход — двенадцать минут лишних.

Двенадцать минут — это горючее, которого у нас нет.

— Идём как идём. Всем: огни выключены, по связи молчать. Федя, смотри назад.

Прожектор находит нас через сорок минут после берега, уже на подходе.

Он приходит снизу и сбоку — сначала белая полоса скользит мимо, потом возвращается, и вдруг кабина заливается таким светом, что я перестаю видеть приборы. Всё делается плоским и белым. Это как если бы кто-то положил ладонь тебе на лицо.

— Держат! — кричит Федя.

Я кладу машину в скольжение — не разворот, а именно скольжение, вбок и вниз, тот способ, которым уходят от луча, потому что луч ведут по расчёту, а не по глазам.

Второй прожектор берёт нас с другой стороны и сходится с первым.

Вот теперь плохо.

Зенитки начинают через три секунды — не по нам, а вокруг: чёрные кусты вспухают в свете, и машину подбрасывает на их горячем воздухе. Я слышу по обшивке короткий сухой стук, как будто кто-то бросил горсть гальки.

— Есть попадания! — говорит Федя. — Правая плоскость, дырки.

— Управление?

Я уже знаю ответ по рукам: ручка ходит, ноги дают эффект.

— Идёт, — говорю сам себе. — Литвинов, до точки?

— Четыре минуты. Курс держи, я вижу воду.

Четыре минуты в двух лучах.

Я мог бы отвернуть. Сбросить где-нибудь в поле, вернуться, и никто никогда не проверит, легли бомбы в цель или в чью-то капусту в двадцати километрах. Литвинов запишет то, что я скажу. Экипаж поверит командиру.

За тридцать лет в прошлой жизни я ни разу так не сделал и не собираюсь начинать в двадцать новой.

— Держу курс.

Держать курс в луче — это против всего, что есть в человеке. Тело кричит, что надо шевелиться, менять высоту, вилять, делать хоть что-нибудь, потому что неподвижная цель — это цель. А боевой заход требует ровно обратного: прямая, постоянная скорость, постоянная высота и никакой самодеятельности, пока штурман не скажет.

Я кладу ладони на ручку так, как учил чужих лейтенантов в другой жизни: не сжимая, только направляя. Пальцы всё равно белеют.

— Так держать, — говорит Литвинов. — Влево два… хорошо… так.

Зенитка кладёт разрыв близко, слева и чуть выше. Машину подбрасывает, и я возвращаю её на курс раньше, чем успеваю испугаться.

— Ушли с прямой, — говорит Литвинов виновато, будто это он виноват.

— Возвращаю. Считай заново.

— Есть заново.

Он мог бы промолчать и дать команду по старому расчёту. Никто бы не проверил. Вместо этого он считает во второй раз, теряя те секунды, за которые в нас может попасть.

— Так… ещё немного… сброс!

Машина легчает разом, как всегда.

И в ту же секунду что-то бьёт по нам всерьёз.

Не галька. Удар приходит слева, в мотогондолу, тупой и тяжёлый, я чувствую его подошвами через всю конструкцию. Машину бросает вправо и вниз, ручка вырывается из руки, и я ловлю её обеими ладонями.

— Горим? — кричу я. — Федя!

— Огня нет! Левый мотор трясёт, из-под капота масло!

Обороты левого падают рывками. Давление масла уже в красном. Я перекрываю ему топливо, убираю сектор и выключаю зажигание. Левый винт продолжает крутиться в набегающем потоке, но тяги больше не даёт. Мы остаёмся на одном правом — том самом, из чьей масляной сетки Трофимов вынул стружку.

Я вывожу из крена и ухожу вниз, к воде, потому что внизу темнее и потому что если мы горим, то скорость собьёт пламя.

Прожектора теряют нас на семистах метрах. Свет уходит вбок, потом вверх, и вдруг наступает темнота, к которой глаза не готовы совсем.

— Все живы? — спрашиваю я. — По одному, фамилиями.

— Литвинов.

— Журавлёв.

— Костенко.

Четыре голоса. Все четыре.

— Литвинов, курс домой.

— Сорок три. Командир, у нас…

— Знаю. Считай.

Он молчит секунд десять, и я слышу в этой тишине, как он пересчитывает то, что мы оба уже поняли.

— Не дойдём, — говорит он. — Мы потратили лишнее на уход под лучами и на снижение. Сейчас — не дойдём километров восемьдесят.

Восемьдесят километров воды.

— Понял, — говорю я. — Идём на экономном. Высоту не набираем. Юго-западный всё ещё держится: Литвинов видит его по сносу тем же, каким я перед взлётом видел по полотнищу у полосы, — шесть метров, порывом восемь. Теперь он нам попутный. Тимка, слушай эфир, но не выходи.

— Есть.

Мы идём домой на семистах метрах, и я веду машину так, как за все тридцать лет не водил ни одну: на самом краю, вылизывая каждую каплю, держа обороты минимальными из тех, при которых мы ещё летим, а не падаем.

Мотор работает.

Час он работает идеально.

За этот час происходит то, чего я не ожидал: экипаж начинает работать сам.

Литвинов даёт поправки, не дожидаясь запроса, и каждый раз называет, насколько он в них уверен: «Двести двенадцать, счисление, ветер по последнему сносу» — и это честнее любой круглой цифры. Тимка ловит в эфире чужой аэродром и по одному характеру помех определяет, что мы всё ещё далеко от берега. Федя каждые десять минут докладывает про дыру в плоскости: «Не растёт», «не растёт», «не растёт».

Я ловлю себя на том, что почти ничего не делаю. Только держу машину и слушаю.

Тридцать лет я собирал экипажи, в которых каждый знает свою часть и говорит ровно то, что видит. Я думал, это делается годами и приказами. Оказалось — одним разговором у левой плоскости, когда командир сказал, что мотору верить нельзя.

— Командир, — говорит Литвинов. — Мы над серединой.

— Понял.

— Если поворачивать, то сейчас последний момент, когда мы дотянем обратно до Готланда.

Он говорит это ровно, как факт, и это не предложение. Это штурман, который обязан назвать точку, после которой вариантов не остаётся.

— Не поворачиваем.

— Принял.

Мы проходим середину моря, и я начинаю верить, что этой ночью нам разрешат.

А потом на приборной доске начинает медленно ползти вверх стрелка температуры масла.

Я смотрю на неё и понимаю, что это оно.

Не зенитка. Не дыра в плоскости. Та самая стружка на ноготь, про которую Трофимов сказал: «Может, на пятом часу пойдёт клевать».

Идёт пятый час.

— Федя, — говорю я как можно спокойнее. — Посмотри на правый.

Пауза.

— Дымит, — говорит Федя. — Тонко, белым.

Белым — это масло.

— Литвинов, где мы?

— Пятьдесят пять до Сырве. Под нами вода.

Стрелка ползёт. Я убираю обороты ещё, насколько можно, и машина сразу начинает проседать: мы теряем по два метра в секунду, и это значит, что через шесть минут мы будем на воде.

— Экипажу, — говорю я. — Слушайте меня внимательно и не перебивайте.

Тишина в наушниках.

— Мотор идёт вразнос. До берега мы на нём не дойдём. Есть два варианта. Первый: садимся на воду сейчас, пока мотор ещё тянет, и я могу выбрать место и скорость. Ночью, в открытом море, в августе. Лодка у нас одна, резиновая, и до берега пятьдесят пять километров.

Я делаю вдох.

— Второй: я держу мотор до конца, сколько он даст. Если он даст двадцать минут — мы дотянем до отмелей у Сырве и сядем на мелкую воду или на песок. Если он встанет через пять — мы упадём с высоты, на которой я уже не смогу выровнять. Тогда никто не выплывет.

Молчание.

— Кто что скажет?

— А ты сам? — спрашивает Федя.

— Я спросил первым.

— Литвинов. Считаю: если он даст четырнадцать минут, мы у Сырве. Четырнадцать.

— Журавлёв. Я успею передать наш квадрат за минуту. Если сядем на воду — за нами придут утром. Если упадём — не придут.

— Костенко. Мне всё равно. Я в лодке не выживу, я плавать не умею.

Это он говорит просто, как про инструмент.

— Ты почему молчал раньше? — спрашиваю я.

— А когда было говорить? Меня в экипаж брали не плавать.

Четыре человека, и каждый назвал ровно то, что знает.

И вот теперь я стою перед тем, от чего тридцать лет прятался за регламентом.

В прежней жизни у меня на такой случай были карта, руководство и голос земли в наушниках. Кто-то другой уже посчитал за меня допустимые режимы, кто-то третий подписал, а если решение оказывалось неверным — оно всё равно было принято не мной одним. Здесь никто ничего не подписывал. Здесь есть только я, стрелка на упоре и четыре человека, которые сказали мне правду и ждут.

Я смотрю на стрелку. Она прошла ещё одно деление.

В другой жизни в другом теле я вывел троих из горящей машины и остался, потому что так было правильно и потому что за меня уже всё решила физика. Сегодня физика ничего за меня не решает. Сегодня решаю я, и любой выбор — это чья-то жизнь.

— Тимка, передавай квадрат, — говорю я. — Каждые две минуты, пока есть питание.

— Есть!

— Литвинов, дай мне точку у Сырве, где мельче всего.

— Уже даю.

— Федя, лодку к люку. Ножи чтоб были при себе.

— А мы что делаем-то?

— Мы делаем и то, и другое, — говорю я. — Я держу мотор столько, сколько он даст. Как только он начнёт умирать по-настоящему — я сажаю нас на воду с той высоты, которая останется. Не раньше. И не позже.

Я возвращаю обороты ровно настолько, чтобы почти погасить снижение. Высота теперь уходит медленно, зато стрелка температуры прижимается к упору.

Это и есть выбор. Не между двумя вариантами, а внутри одной секунды, которую я должен буду узнать.

— Принято, — говорит Литвинов за всех.

Мы идём в темноте, и я слушаю мотор так, как никогда до этого не слушал.

Он начинает менять голос на восьмой минуте.

Сначала пропадает ровность: в мерном гуле появляется что-то жёсткое, будто внутри перекатывается камешек. Потом обороты сами по себе падают на полсотни и возвращаются.

— Девять минут до Сырве! — кричит Литвинов.

Стрелка температуры лежит на упоре.

Мотор стучит — уже отчётливо, в такт, каждый оборот. Правую плоскость затягивает белым, и дым идёт назад плотной струёй.

Стук — это шатун. Я знаю это так же точно, как своё имя. Вкладыш подплавился, зазор пошёл, и теперь железо бьёт по железу восемнадцать раз в секунду. Каждый удар откалывает ещё немного той самой стружки, которую Трофимов держал на ногте.

Восемь минут.

Я убираю обороты ещё. Стук становится реже, но не тише. Машина проседает быстрее, и я отдаю ей высоту, потому что высота сейчас — это единственное, что можно превратить в расстояние.

— Шестьсот, — говорит Литвинов. — Пятьсот пятьдесят.

Семь.

— Командир, — говорит Федя. — Из-под капота потекло. По плоскости идёт, чёрное.

Масло. Значит, скоро.

— Понял. Смотри, не появится ли искра.

— Как я её увижу?

— Увидишь.

Он замолкает. Я слышу в наушниках его дыхание — частое, но он не говорит ни слова лишнего. Тот самый Федя, который днём орал на техника из-за чехла.

На шестой минуте что-то внутри мотора коротко визжит — тонко и страшно, как живое — и в кабине сразу становится светлее.

Он горит.

— Огонь на правом! — орёт Федя.

Я перекрываю пожарный кран, даю сектор назад до упора, и мотор глохнет.

Правый винт ещё вращается по инерции и встречному потоку, но тяги больше нет. Левый мы выключили после зенитного попадания. Теперь оба мотора мертвы.

Тишина обрушивается такая, что я слышу собственное дыхание в маске.

Мы падаем.

Проверочный борт идёт вниз с двумя мёртвыми моторами, с пробитой правой плоскостью и полосой огня по ней, и я держу его на снижении так плоско, как только можно, выбирая между скоростью и высотой каждую секунду заново.

— Высота двести! — кричит Литвинов. — До Сырве четыре!

Четыре километра. На двухстах метрах и без мотора — это полторы минуты полёта.

Я не долечу.

Я вижу это по прибору, вижу подошвами, вижу тем куском себя, который за тридцать лет научился считать быстрее головы.

— Всем приготовиться, — говорю я. — Садимся на воду. Ноги в упор, головы вниз, руки в замок за шею. Федя, люк не открывать до касания. Тимка, последний квадрат!

— Передал!

Сто метров.

Внизу под нами вода — чёрная, невидимая, и я не знаю, идёт ли она гладко или на ней метровая волна, а от этого зависит, разломимся мы при касании или нет.

Садиться на воду ночью — это садиться вслепую на поверхность, которой ты не видишь. Приборы врут у самой воды. Глаз не находит, за что зацепиться. Всё, что у меня есть, — угол, скорость и тридцать лет посадок, ни одна из которых не была этой.

Восемьдесят.

— Литвинов, ты записал? — спрашиваю я зачем-то.

— Записал, командир.

— Что записал?

— Всё как было.

Хорошо. Пусть будет хоть одна честная тетрадь на этом море.

Шестьдесят.

Я убираю остатки скорости, поднимаю нос — не сильно, только чтобы машина коснулась хвостом раньше, чем всем остальным.

Пятьдесят.

Огонь по правой плоскости идёт назад длинным языком, и в его свете я на секунду вижу воду.

Она в барашках.

Значит, волна. Значит, при касании нас не погладит, а ударит, и всё будет решаться в одну секунду: пойдёт машина по воде плашмя или зароется носом и встанет на попа.

Тридцать.

Я успеваю подумать одну-единственную вещь, и она не про воду.

В прошлый раз, в горящем Ту, я вывел троих и остался. Сегодня я не остаюсь — сегодня я иду вместе со всеми, и это, оказывается, страшнее.

— Держитесь! — кричу я и тяну ручку на себя.

Следующий том тут: https://author.today/reader/642978/6151914