Май в Москве похож на нерешительного подростка – то дождь, то солнце, то ветер срывает с деревьев последние цветы черемухи.

Я всегда думала, что весна, это самое психологически сложное время года. Природа просыпается, гормоны бушуют, люди влюбляются и совершают глупости. А потом приходят ко мне на прием с разбитыми сердцами и просят объяснить, где они ошиблись.

Хотя пока что я только студентка четвертого курса психфака, и мои «пациенты» – это клиенты кафе «Синий лис»". Наблюдение – первый навык психолога, а здесь есть на что посмотреть.

– Вер, ты опять людей рассматриваешь как лабораторных крыс? – Даша вытирает руки полотенцем и оценивающе смотрит на меня.

Дарья Сомова. Журфак МГУ, третий курс. Подрабатывает здесь, потому что раньше жила бабушкой, а сейчас с бывшим мажором, у них любовь. Умная, целеустремленная, но с заниженной самооценкой. Типичный случай – пытается доказать миру свою ценность через достижения.

– Не лабораторных, – поправляю, протирая столик у окна. – Просто любопытно наблюдать за поведенческими паттернами.

– Господи, иногда ты говоришь так, что хочется дать тебе по голове учебником нормального русского языка.

Даша смеется, но в ее смехе читается легкое раздражение. Защитная реакция на то, что она считает снобизмом.

На самом деле я не сноб – просто привыкла думать терминами. Когда изучаешь человеческую психику, мозг автоматически начинает классифицировать и анализировать.

Это как болезнь, от которой нет лекарства.

– Смотри, вон твой любимый типаж идет, – Даша кивает в сторону входа.

Поднимаю взгляд и вижу парня лет двадцати трех.

Высокий, спортивное телосложение, темные волосы слегка растрепаны – видимо, ехал на мотоцикле или в кабриолете. Джинсы, черная футболка, кожаная куртка перекинута через плечо.

Дорогие часы на запястье, телефон последней модели. Уверенная походка альфа-самца, который привык получать желаемое.

Но меня интересует не внешность. Меня интересует то, как он держится.

Подбородок чуть приподнят – классический признак высокомерия или компенсации низкой самооценки. Взгляд скользит по залу небрежно, но цепко – оценивает окружение, ищет угрозы или возможности.

Руки расслаблены, но готовы к действию. Мимические мышцы слегка напряжены в области глаз – признак постоянного контроля эмоций.

Интересно.

– Кто это? – спрашиваю, не отрывая взгляда от объекта изучения.

– Данил Серебренников.

– Да, ладно? Тот самый, который разбил зимой сердце моей Олечке? Я в шоке!

Олечка, подруга моя, у которой талант влюбляться в козлов. Вот, типичный представитель семейства парнокопытных.

– Даша морщится, словно произнесла что-то неприятное. – Жуткий козел и бабник. Видишь девушку рядом с ним?

Перевожу взгляд на блондинку в дорогом платье. Эффектная, стройная. Макияж, маникюр, укладка – потратила на подготовку часа три, не меньше. Держится за его руку собственнически, но в то же время неуверенно. Постоянно поглядывает на него, ищет одобрения.

– Диана, – продолжает Даша. – Дочка богатого папочки. Училась со мной на потоке,  они вроде встречаются. Но это все странно.

– И что в этом странного? Они нашли друг друга.

– То, что у него никогда не бывает отношений дольше трех месяцев.

Наблюдаю, как парочка проходит к столику в дальнем углу. Данил отодвигает стул для девушки – хорошие манеры, воспитание. Но делает это автоматически, без теплоты. Как актер, исполняющий роль идеального бойфренда.

Диана что-то говорит ему, оживленно жестикулирует. Он кивает, улыбается, но взгляд уже блуждает по залу. Классический случай эмоциональной недоступности.

– А откуда ты его знаешь? – интересуюсь.

– Лучший друг моего Макса.

Ах, вот оно что. Максим Орловский – местная знаменитость, наследник империи. Красив, богат, недоступен. Каждая вторая студентка мечтает с ним встречаться. А каждая первая считает его полным ублюдком.

Что, в общем-то, одно и то же в психологии женского влечения. Но живет с ним Даша, потому что он стал другим. Верится с трудом, если честно. Но я готова поверить, что у него реальные чувства, Дашка хорошая, да и натерпелась она от него.

– В прошлом они были похожи, – добавляет Даша. – Оба считают, что им все можно. Разница только в том, что у Макса есть, точнее, были деньги, а у Данила – только наглость.

– Ты говоришь о нем так, словно он тебя лично обидел.

Даша не отвечает, быстро отворачивается.

– Просто держись от него подальше. Такие как он ломают девочек ради развлечения.

О, попала в точку. Моя Олечка сломалась, я помню ее слезы и сопли. Но, Олечка, она отходчивая, у нее уже другая любовь, а я жду очередных слез и соплей.

– Не волнуйся, я не из тех, кто ломается.

– Вера, ты изучаешь психологию, но это не значит, что ты застрахована от собственных ошибок. Наоборот, такие как ты думают, что все просчитали, а в итоге влюбляются сильнее всех.

Мудрые слова. Но Даша не понимает одной простой вещи: я не изучаю психологию – я живу ею. Для меня люди – это открытые книги, написанные на понятном языке. И этот Данил кажется мне особенно интересным изданием.

Достаю из фартука блокнот, направляюсь к их столику. Сердце не учащается, руки не дрожат – это всего лишь эксперимент. Изучение редкого экземпляра в естественной среде обитания.

– Добро пожаловать. Что будете заказывать?

Блондинка поднимает на меня взгляд и улыбается той натянутой улыбкой, которой богатые девочки одаривают обслуживающий персонал. Да, крошка, улыбайся, я не в обиде.

– Латте на кокосовом с карамельным сиропом, – щебечет она.

Записываю заказ, поворачиваюсь к Данилу. Он смотрит на меня внимательно, оценивающе. Глаза цвета крепкого чая. В них читается острый ум и что-то еще… Пустота? Нет, не пустота. Скорее, тщательно охраняемая территория.

– А вы что будете?

– Американо, без сахара, – голос низкий, с легкой хрипотцой. – И еще один вопрос.

– Слушаю.

– Вы всегда так внимательно изучаете клиентов или я удостоился особого внимания?

Прямо в точку. Значит, он заметил мой взгляд и правильно его интерпретировал. Неплохо.

– Профессиональная деформация, – пожимаю плечами. – Изучаю психологию.

– Понятно. И к какому выводу пришли?

Блондинка нахмуривается, явно не понимая, о чем речь. А Данил продолжает смотреть на меня с тем же оценивающим взглядом. В воздухе повисло напряжение – не сексуальное, а интеллектуальное. Как перед шахматной партией, когда противники изучают друг друга.

– К выводу, что внешность может быть обманчива, – отвечаю спокойно.

– В какую сторону?

– А это уже диагноз. Такие услуги не входят в меню.

Уголки его губ приподнимаются в подобии улыбки. Но это не та теплая улыбка, которой он одаривал Диану минуту назад. Это улыбка хищника, который почувствовал достойную добычу.

– Жаль. Мне было бы интересно услышать профессиональное мнение.

– Данил, о чем это вы? – встревает Диана, и в ее голосе слышится нотка ревности.

– Ни о чем особенном, малышка, – он поворачивается к ней, и выражение его лица мгновенно меняется. Снова та же натянутая нежность, тот же спектакль. – Просто обсуждаем кофе.

Записываю заказ и отхожу к барной стойке. Даша смотрит на меня с интересом и легким беспокойством.

– Что он тебе сказал?

– Ничего особенного. Обычная светская беседа.

– Вера, у тебя такое лицо, словно ты разгадала сложную головоломку.

И правда разгадала. 

Данил Серебренников – классический случай нарциссического расстройства личности с элементами эмоциональной недоступности. Скорее всего, серьезная травма в прошлом – предательство, отвержение или потеря.

Отсюда защитные механизмы: поверхностные отношения, эмоциональная холодность, потребность в постоянном подтверждении собственной привлекательности.

Типичный случай раненого самца, который превратил свою боль в оружие против других.

Готовлю их заказ и снова подхожу к столику. Диана что-то увлеченно рассказывает, размахивая руками. Данил делает вид, что слушает, но по выражениям лица понятно – он скучает смертельно.

– Ваш заказ, – ставлю чашки на стол.

– Спасибо, – Диана даже не поднимает взгляда.

А Данил смотрит прямо на меня.

– Еще раз спасибо за… профессиональный подход.

В его голосе слышится легкая ирония, но не злая. Скорее любопытство.

– Обращайтесь, – отвечаю, и уже поворачиваюсь, чтобы уйти.

– Кстати, – его голос останавливает меня. – А вы не думали, что иногда люди бывают именно такими, какими кажутся? Просто… плохими?

Оборачиваюсь. Он по-прежнему улыбается, но в глазах промелькнуло что-то настоящее. Вызов? Предупреждение? Или просто усталость от того, что все вокруг пытаются его «понять»?

– Не думала. Потому что плохими не рождаются. Ими становятся.

– Интересная теория.

– Это не теория. Это наука.

– Наука может ошибаться.

– Может. Но реже, чем интуиция.

Секунда. Две. 

Мы смотрим друг на друга, чувствую странное покалывание в груди. Не влечение – нет, это было бы слишком банально. Что-то другое. Азарт исследователя, который наткнулся на неизученный вид.

– Данил, твой кофе остывает, – недовольно произносит Диана.

Заклинание разрушено. Парень поворачивается к ней, и снова надевает маску заботливого бойфренда.

– Конечно, детка. Извини.

Отхожу к стойке, но краем глаза продолжаю наблюдать за ними. Интересно, понимает ли Диана, что встречается с призраком? Что тот мужчина, которого она видит, существует только в ее воображении?

– Держись от него подальше, – шепчет Даша мне на ухо. – Я серьезно.

– Не волнуйся. Я знаю, что делаю.

Но даже произнося эти слова, я не уверена в их правдивости. Потому что впервые за четыре года изучения психологии я встретила человека, который кажется мне по-настоящему интересным.

И это может быть опасно. Очень опасно.

– Ты вообще слушаешь, что я говорю? – голос Дианы пробивается сквозь мои мысли, как назойливый писк комара.

Поднимаю взгляд от телефона, на котором проверяю курс акций. Некоторые снова скачат, нужно будет продать часть завтра утром.

– Конечно, малышка. Ты рассказывала о новой сумочке.

Диана просияла. Удивительно, как легко эти богатенькие девочки ведутся на минимальное проявление внимания. Хотя она и правда милая – красивая, ухоженная, с хорошими связями. Отец крупный застройщик, мать вращается в светских кругах. Полезные знакомства, нужные контакты.

Именно то, что мне нужно прямо сейчас.

Осенью она встречалась с Максом. Знаю, потому что я сам же ему ее и подсунул, знал, что друг не устоит и бросит свою затею со спором на девчонку с журфака. – обычные они раз сходили в клуб, провели ночь, а потом Орловского как подменили, его посетило великое чувство.

Странно наблюдать, как мой лучший друг превратился из хладнокровного ловеласа в влюбленного щенка. Впрочем, каждому свое. У меня есть план, и в нем нет места сентиментальности.

– Слушай, а давай на выходных съездим к моим родителям в загородный дом? – Диана придвигается ближе и кладет руку мне на плечо. – Папа хочет с тобой познакомиться.

Отлично. Именно это мне и нужно.

– С удовольствием, – улыбаюсь, той улыбкой, которая безотказно действует на женщин. – Буду рад познакомиться с твоим отцом.

Диана довольно щебечет что-то о семейном ужине, что она оденет, а я снова погружаюсь в свои мысли. Строительство – хорошая сфера для инвестиций, особенно если ты знаешь ее изнутри. А я планирую изучить ее во всех подробностях.

Поступление в университет было первым шагом. Я сам сдал экзамены, без репетиторов и взяток – просто потому, что мне нужно образование. Не для отчета перед мамой и папой, а для реальных знаний.

Деньги делают деньги, но только у тех, кто умеет их делать.

Экономический факультет, связи, первоначальный капитал благодаря правильным знакомствам – у меня есть план на ближайшие пять лет. И Диана в нем играет важную роль.

Пока что.

Краем глаза замечаю движение у барной стойки. Официантка протирает столики, странная девчонка. Большинство девушек при виде меня либо начинают строить глазки, либо краснеют и отводят взгляд. А эта смотрела на меня так, словно я был экспонатом в музее.

«Профессиональная деформация» , – сказала она приниая наш заказ. Изучает психологию.

Забавно. Интересно, к каким выводам она пришла? Наверняка что-то вроде «типичная содержанка» или «эмоционально недоступный нарцисс». Как же они любят навешивать ярлыки, эти будущие психологи.

Впрочем, в чем-то она была права. Я действительно не тот, кем кажусь. Но не в том смысле, в каком она думает.

– Данил? – Диана трогает меня за руку. – Ты опять отвлекся.

– Извини, – снова включаю режим идеального парня. – Просто задумался об университете. Скоро защита курсовой.

– Ах да, точно! – смеется она. – Иногда забываю, что встречаюсь с будущим олигархом.

Если бы ты знала, насколько ты права.

Но вслух говорю другое:

– Не олигархом. Просто успешным человеком.

– А разве это не одно и то же?

– Олигархи наследуют деньги. Я планирую их заработать.

Диана смотрит на меня с восхищением. Ей нравится моя амбициозность. Богатые девушки обожают мужчин с характером, особенно если у них самих характера нет.

Глупая и пустая, – думаю, продолжая улыбаться. – Но полезная.

Не то чтобы я получал удовольствие от того, что обманываю ее. Просто… это необходимость. Я не могу позволить себе роскошь искренних чувств. Не сейчас, когда каждый шаг должен приближать меня к цели.

Поднимаю взгляд и снова встречаюсь глазами с официанткой. Она несет заказ к соседнему столику, но успевает бросить на меня быстрый взгляд. В ее глазах читается любопытство и что-то еще… азарт?

Странно. Интересно, что же она во мне такого особенного увидела?

Впрочем, какая разница. Скоро мы допьем кофе и уедем. Я больше не увижу ее проницательный взгляд и не услышу неуместные вопросы.

Хотя почему неуместные?

«А вы не думали, что иногда люди бывают именно такими, какими кажутся? Просто… плохими?»

«Не думала. Потому что плохими не рождаются. Ими становятся»

Наивная маленькая психологиня. Если бы она только знала…

Но тут же ловлю себя на мысли: а что, если она права? Что, если я действительно не всегда был таким расчетливым? Что, если когда-то у меня тоже были иллюзии насчет любви, честности и прочих глупостей?

Хватит, – одергиваю я себя. – Сентиментальность – это роскошь, которую я не могу себе позволить.

– Данил, мы можем уже идти? – Диана допивает свой приторный латте. – У меня через час фитнес.

– Конечно.

Встаю, достаю кошелек. Оставляю чаевые – щедрые, но не слишком, чтобы не выглядеть выскочкой. Имидж скромного студента тоже важен.

Когда мы проходим мимо барной стойки, на меня строго смотрит Даша, это как раз та самая подруга Макса, из-за которой он разругался с отцом и теперь они счастливо, ну, я не это надеюсь, живут в убогой квартирке.

Даша смотрит с осуждением, но я не обращаю на нее внимание, а вот ее напарница с интересом. На этот раз в ее взгляде читается что-то новое. Вызов?

Забавно.

– До свидания, – останавливаясь рядом с ней. – Спасибо за… профессиональное обслуживание.

– Обращайтесь еще,– в ее голосе слышится едва уловимая насмешка. Словно она знает что-то такое, чего не знаю я.

Что за черт?

Выхожу из кафе, чувствуя странное раздражение. Обычно я легко читаю людей, предугадываю их реакцию. А эта девчонка… она какая-то странная.

– Странная официантка, – говорит Диана, беря меня под руку. – Она как-то… пристально на тебя смотрела.

– Не обращай внимания. Просто любопытная студентка.

– А мне показалось, что она в тебя влюбилась, – Диана смеется. – Хотя кто в тебя не влюбляется?

Если бы ты знала, что я думаю о таких, как ты…

– Не говори глупости. У меня есть ты – зачем мне кто-то еще?

Диана тает от моих слов. Предсказуемо, как восход солнца.

Сажусь за руль машины – подержанная иномарка, купленная на заработанные деньги. Не папин подарок, как у большинства моих однокурсников, я даже честно выигранный в споре Мерен Максак не стал брать. Каждый рубль я заработал сам – репетиторство, фриланс, мелкие инвестиции.

Пока что машина не из тех, о которых я мечтаю. Но это временно.

Диана болтает о каких-то светских новостях, я думаю о своих планах. Знакомство с ее отцом, выход на рынок недвижимости, первые серьезные инвестиции. Через пару лет я смогу открыть собственное дело.

А потом… потом я буду зарабатывать столько, сколько захочу.

Деньги – это свобода. Свобода не зависеть от чужих настроений, не унижаться, не просить. Свобода быть тем, кем я хочу быть.

И никто, никто больше не сможет… так, все, не думаю больше об этом.

Останавливаюсь возле дома Дианы. Она наклоняется, чтобы поцеловать меня на прощание, и я послушно отвечаю на поцелуй. Нежно, но без страсти. Ровно настолько, чтобы она осталась довольна.

– Увидимся завтра? – спрашивает она.

– Конечно, малышка.

Она выходит из машины, помахав мне рукой. Я жду, пока она зайдет в подъезд, а потом еду домой.

Домой. Громко сказано для однокомнатной квартиры в спальном районе, которую я снимаю на собственные деньги. Но это тоже временно.

Все временно. Кроме цели.

Поднимаясь по лестнице, я снова думаю о той странной официантке. О ее словах: «Плохими не рождаются. Ими становятся».

Интересно, что бы она сказала, если бы знала мою историю?

Впрочем, какая разница. Я больше ее не увижу. А если и увижу, то она всего лишь любопытная студентка-психолог. Таких в университете полно.

Простая девчонка из простой семьи. Хотя… простой она точно не казалась. Стоп. Хватит о ней думать.

Захожу в квартиру, включаю ноутбук. Нужно проверить биржевые сводки, почитать аналитику, спланировать завтрашние сделки.

Работа. Планы. Цель. Это единственное, что имеет значение.

Но почему-то перед глазами стоят умные голубые глаза с серой дымкой и насмешливая улыбка девчонки, которая посмела назвать меня загадкой?

Забудь.

Забудь прямо сейчас.

Понедельник утром университет похож на муравейник: студенты снуют туда-сюда, опаздывая на пары, кто-то курит у входа, кто-то судорожно дочитывает конспекты перед экзаменом.

Выхожу из метро, направляюсь к главному корпусу. В кармане куртки лежит диктофон – привычка, которая появилась у меня еще на втором курсе. Записывать интересные наблюдения, анализ поведения, гипотезы. Материал для будущей диссертации, а пока – просто профессиональная болезнь.

Включаю запись.

«Понедельник, девять утра. Наблюдаю за поведенческими паттернами в стрессовой среде. Студент в красной куртке демонстрирует признаки тревожности – прикусывает губу, теребит рукав, избегает зрительного контакта. Вероятно, он не готов к предстоящему экзамену».

Останавливаюсь возле клумбы, делаю вид, что проверяю телефон. На самом деле ищу глазами знакомую фигуру. И нахожу.

Мой недавний знакомый из кафе стоит у входа в корпус. Джинсы, темная футболка, та же кожаная куртка, сегодня прохладно. Но он выглядит по-другому. Более… собранным. Деловым.

Интересно.

Делаю вид, что набираю сообщение, а сама продолжаю наблюдать. Он с кем-то разговаривает по телефону. Голоса не слышно, но по жестам понимаю, что это важный разговор. Левая рука в кармане, в правой – телефон, подбородок слегка опущен. Классическая поза для сосредоточенной работы.

«Субъект демонстрирует признаки высокого уровня самоконтроля. Жесты размеренные, экономные. Мимика сдержанная, но в области глаз читается напряжение. Возможно, разговор касается важных финансовых вопросов».

Заканчивает разговор, убирает телефон. Осматривается по сторонам – оценивает обстановку. Взгляд цепкий, аналитический. Как у хищника, который всегда начеку.

Интересно, он всегда такой настороженный или только в определенных ситуациях?

«Субъект демонстрирует повышенную бдительность. Возможные причины: врожденная недоверчивость, негативный опыт в прошлом либо деятельность, требующая постоянного контроля. Склоняюсь к последнему варианту».

Парень направляется в сторону главного корпуса. Походка уверенная, но не развязная. Плечи расправлены, но не напряжены. Руки свободно двигаются вдоль тела – признак внутреннего спокойствия.

Или отлично продуманная маска.

Следую за ним на расстоянии, продолжая говорить в диктофон.

«Манера двигаться указывает на высокий уровень самооценки, но без демонстративности. Это не показное самолюбование альфа-самца, а скорее уверенность человека, который точно знает, чего хочет».

Он останавливается у стенда с объявлениями. Читает что-то, хмурится. Достает телефон, фотографирует одно из объявлений. Затем быстро убирает телефон и направляется к лестнице.

Любопытно. Что могло его так заинтересовать?

Подхожу к стенду. Объявления об олимпиадах, конкурсах, стажировках… Вот оно. «Конкурс бизнес-проектов среди студентов. Грант на развитие стартапа – 500 тысяч рублей. Заявки принимаются до 15 мая».

«Субъект проявляет интерес к предпринимательской деятельности. Судя по реакции, информация для него актуальна. Возможно, у него уже есть готовый проект или идея».

Поднимаюсь по лестнице вслед за ним. Он идет на третий этаж, в аудитории экономического факультета. Я – на второй, к психологам. Но в последний момент останавливаюсь на площадке и смотрю вверх.

Вдруг он поворачивает голову и смотрит прямо на меня. Наши взгляды встречаются. В его глазах читается удивление, а потом… узнавание.

Черт.

Быстро отворачиваюсь и делаю вид, что собиралась идти дальше. Но слышу шаги на лестнице. Он спускается ко мне.

«Субъект заметил наблюдение. Реакция… любопытство вместо раздражения. Нетипично».

– Мы не знакомы?

Поворачиваюсь и делаю удивленное лицо.

– А… точно ты же из кафе! С тобой еще была жеманная блондинка.

– Точно, блондинка была, – он спускается на мою ступеньку. – А ты… извини, не помню имени.

– А я и не называла свое имя, но я Вера.

– Вера, – он произносит мое имя медленно, словно пробует его на вкус. – И что ты здесь делаешь? Тоже учишься?

– Психфак, четвертый курс, – выключаю диктофон в кармане, надеюсь, незаметно. – А ты?

– Экономический, третий курс, – он изучает меня взглядом, а вот я посвятила час для изучения его личности по той информации, что нашла в интернете. – Странное совпадение.

– Почему странное? Москва не такая уж и большая.

– Не поэтому, – уголки его губ приподнимаются в едва заметной улыбке. – Просто в кафе ты смотрела на меня так, словно изучала. А сегодня я случайно встретил тебя здесь, и у меня сложилось впечатление, что ты снова меня изучаешь.

Черт. Он не так прост, как показалось.

– Может, у тебя мания преследования? – отвечаю с легкой насмешкой. – Это довольно распространенное расстройство, это лечится.

– Или у тебя ко мне особый интерес? – он делает шаг ближе. – Что, кстати, довольно лестно.

Между нами повисает напряжение. Не то враждебное, не то игривое. Как будто мы оба понимаем, что играем в какую-то игру, но правила еще не до конца ясны.

– Знаешь что, – говорю, принимая решение. – Раз уж мы встретились, может, ответишь на пару вопросов? Для курсовой.

– О чем курсовая?

– Психология современных отношений. Точнее, почему молодые люди избегают серьезных отношений.

– И что заставляет тебя думать, будто я их избегаю? – в его глазах что-то мелькает.

– А ты не избегаешь?

– Прямо в лоб, да? Ладно, спрашивай. Мне интересно послушать вопросы будущего психолога, – смеется. Короткий, сухой смешок.

Мы садимся на ступеньки. Достаю блокнот, делаю вид, что готовлюсь к серьезному интервью.

– Первый вопрос. Как долго длились твои самые продолжительные отношения?

– Два-три месяца, – отвечает без колебаний.

– Почему закончились?

– Стало скучно.

– Ей или тебе?

– Мне, – пауза. – Хотя, возможно, и ей тоже.

– Что именно стало скучным?

Он задумывается. Впервые за все время разговора я вижу в его глазах что-то похожее на неуверенность.

– Наверное, предсказуемость. Когда ты знаешь, что человек скажет или сделает в любой ситуации.

– А тебе нужна непредсказуемость?

– Мне нужен… вызов, – он внимательно смотрит на меня. – Человек, который сможет меня удивить.

– И часто ли ты встречаешь таких людей?

– Редко, – пауза. – Очень редко.

– А ты боишься к кому-то привязаться?

Вопрос явно застал его врасплох. Он долго молчит, разглядывая свои руки.

– Знаешь, привязанность – это слабость. Когда тебе кто-то нужен, ты становишься уязвимым.

– То есть ты считаешь, что лучше ни к кому не привязываться?

– Я считаю, что нужно контролировать ситуацию. А любовь… любовь лишает контроля.

– Цинично.

– Реалистично, – он поворачивается ко мне всем корпусом. – А ты? Веришь во все эти сказки о любви?

– Я изучаю человеческие эмоции с научной точки зрения. Есть нейробиология, есть психология, есть эволюционные механизмы. Но это не значит, что чувства менее реальны.

– То есть ты веришь?

– Я… – останавливаюсь. Странно, но его вопрос заставляет меня задуматься. – Я думаю, что люди способны на глубокие чувства. Вопрос в том, готовы ли они рискнуть и довериться другому человеку.

– А если не готовы?

– Тогда они получают именно то, что выбирают. Безопасность и одиночество.

Он долго смотрит на меня. В его взгляде что-то меняется.

– Интересная теория, – он встает со ступенек. – А что, если я скажу тебе, что ты ошибаешься? Что никого нельзя заставить по-настоящему чувствовать?

– Думаешь, ты такой особенный? – поднимаюсь следом за ним, и внезапно меня осеняет идея. – А давай поспорим?

– О чем именно? – он останавливается, в его глазах проскальзывает искра интереса.

– О том, что я смогу заставить тебя влюбиться, – смотрю ему прямо в глаза, чувствуя, как адреналин разливается по венам. – Три месяца. Если за это время ты влюбишься в меня, я выиграла.

Он смотрит на меня с нескрываемым удивлением, потом громко смеется.

– Ты что, серьезно?

– Абсолютно, – отвечаю твердо. – Боишься проиграть?

– Нет, – он перестает смеяться, но в глазах все еще пляшут веселые искры. – Скорее, мне интересно, что ты получишь, когда проиграешь.

– Когда выиграю, – поправляю его, – я докажу, что моя теория верна. Что даже самые закоренелые циники способны испытывать настоящие чувства.

– А если ты проиграешь?

– Тогда признаю, что ошибалась. И что некоторые люди действительно не способны чувствовать.

Он задумывается на мгновение, изучая меня взглядом.

– И как ты собираешься определить, влюбился я или нет? – спрашивает он с усмешкой. – Я могу просто сказать «нет» в конце срока.

– Я психолог, помнишь? Для меня это не проблема, – улыбаюсь уверенно. – Есть объективные физиологические и поведенческие маркеры влюбленности. От меня ты не скроешь.

– Звучит самоуверенно.

– Просто научно.

Он снова смеется, но теперь это не насмешка – в его смехе слышится что-то похожее на восхищение.

– Знаешь, Вера-психолог, ты меня заинтриговала, – он протягивает мне руку. – Хорошо, давай поспорим. Три месяца, начиная с сегодняшнего дня. Попробуй заставить меня влюбиться.

Пожимаю его руку. Она теплая и сильная. По телу пробегает странное покалывание.

– Договорились, – говорю твердо. – А теперь мне пора на пару.

– Подожди, – он не отпускает мою руку. – А каковы правила? Мы просто общаемся или…?

– Или, – отвечаю с легкой улыбкой. – Никаких ограничений, кроме времени. Три месяца – и я докажу, что ты ошибаешься.

– Очень самоуверенно, – он наконец отпускает мою руку. – Но я принимаю вызов.

– Отлично, – делаю шаг назад. – Тогда до встречи, Данил.

– До встречи, Вера, – он улыбается, и в этой улыбке читается азарт игрока. – И ты знаешь мое имя, уже справки навела? Ном мне будет очень интересно посмотреть, как ты проиграешь.

Отворачиваюсь, иду в сторону своей аудитории, чувствуя его взгляд на своей спине. Только когда оказываюсь вне поля его зрения, достаю телефон и включаю диктофон.

«Только что заключила пари с субъектом. Условия: заставить его влюбиться за три месяца. Показывает высокий уровень уверенности в собственной неприступности. Интересно, сохранит ли он эту уверенность через три месяца?»

Выключаю запись и иду на свою пару.

Три месяца. Всего три месяца, чтобы разбить лед вокруг его сердца.

Игра началась.

Солнце бьет в окна, смотрю на раскинувшийся внизу район Остоженки. Еще один солнечный московский день, еще один шаг к цели.

Рядом посапывает Диана. Аккуратно выбираюсь из постели, стараясь не разбудить ее. Подхожу к окну, провожу рукой по мраморному подоконнику. Мрамор. Настоящий. Не имитация.

Вчера был ужин у ее родителей. Первое знакомство прошло именно так, как я рассчитывал. Отец – Георгий Валерьевич, поначалу смотрел на меня с подозрением. Еще бы. Студент, без собственного бизнеса, без связей, встречается с его принцессой.

Но к десерту он уже предложил мне сигару и поинтересовался моими взглядами на инвестиции в недвижимость. Я был готов. Досконально изучил его компанию, знал все текущие проекты, даже подготовил несколько идей по оптимизации бизнес-процессов. Не навязчиво, просто к слову пришлось.

Мать Дианы, Виктория, тоже оттаяла, когда я вежливо поинтересовался авторством картины в гостиной. «Это малоизвестный французский импрессионист», – ответила она с удивлением. Я улыбнулся и назвал имя художника. Пара часов в интернете перед ужином стоила того, чтобы увидеть их удивленные лица.

Дом Луневых – именно то, к чему я стремлюсь. Трехэтажный особняк, мраморные полы, картины, антиквариат. Бассейн, сауна, тренажерный зал. И главное – ощущение силы, уверенности. Контроля и власти.

Нет, я не хочу получить это все за красивые глаза. Я не охотник за приданым. Но мне нужен старт. Нужен толчок, чтобы перейти на другой уровень. И Диана, точнее ее отец, могут мне его дать.

За ужином Георгий Валерьевич упомянул, что ищет менеджера проекта для нового комплекса в центре. «Молодого, с амбициями, но и с мозгами». Он смотрел на меня испытующе, а я делал вид, что не понимаю намека.

Рано еще. Пусть созреет сам, пусть сам предложит. Тогда позиция будет сильнее.

– Данил? – сонный голос Дианы прерывает мои размышления. – Ты уже встал?

– Да, малышка, – поворачиваюсь и улыбаюсь. – Думал тебя не будить, сегодня же суббота.

– Иди ко мне, – она томно потягивается, отбрасывая одеяло.

Послушно возвращаюсь в постель. Целую ее в шею, выслушиваю обычные сентиментальные глупости, которые она шепчет мне на ухо. «Ты такой особенный», «Я никогда не встречала таких, как ты», «Ты не как все».

Забавно, насколько предсказуемы эти богатые девочки. Они все думают, что особенные, что заслуживают особенного мужчину. Но на самом деле они все одинаковые – избалованные, капризные, поверхностные.

Мы занимаемся сексом, тело у Дианы шикарное, все как я люблю. И мне не нужны особые стимуляторы, молодой организм работает как часы. Я знаю де нужно поцеловать, надавить, задержаться, Диана реагирует, кончает быстро, а потом уже я отпускаю себя. Выхожу из нее, кончаю на живот, надо было конечно резинку надеть, но я все держу под контролем.

Диана кладет голову мне на грудь, выводит узоры пальчиками на коже, а я смотрю в потолок и думаю о Вере .

Странная девчонка. После нашего разговора на лестнице она не выходит у меня из головы. Это раздражает. Наверное, потому, что обычно я просчитываю людей наперед, а в ней есть что-то… непредсказуемое.

«О том, что я смогу заставить тебя влюбиться. Три месяца. Если за это время ты влюбишься в меня, я выиграла».

Смешно. Абсурд.

Любовь – это слабость, я знаю это лучше всех. Мать «любила» отца, а он ушел к молодой любовницы, оставив нас без гроша. Мать «любила» меня, но была слишком слаба, чтобы бороться с депрессией, и нашла утешение в бутылке. А потом просто не проснулась однажды утром, когда мне было шестнадцать.

Любовь – это иллюзия, которую придумали слабые, чтобы оправдать свою слабость.

Но игра… игра меня всегда привлекала. А Вера бросила вызов. Причем с такой уверенностью, словно уже знала исход.

– Данил, ты слушаешь? – голос Дианы возвращает меня к реальности.

– Прости, задумался о курсовой, – стандартная отговорка, которая всегда работает. – Что ты говорила?

– Я говорила, что мы могли бы пойти в «Синий лис» позавтракать. Помнишь, то кафе, где мы были в прошлый раз?

– А, да, – удивляюсь совпадению. – Хорошая идея.

– Там отличный кофе, – Диана потягивается. – И нам надо обсудить, когда мы поедем в Ниццу. Папа сказал, что яхта будет свободна в конце месяца.

Яхта. Ницца. Красивая жизнь. Все, о чем я мечтал.

– Конечно, малышка. Дай мне полчаса, и мы поедем. Беги пока в душ.

«Синий лис» встречает запахом кофе. Диана выбирает столик у окна – тот же самый, где мы сидели в прошлый раз. Случайность? Не думаю. Она любит ритуалы, предсказуемость. Это делает ее… скучной.

Украдкой осматриваюсь. Вера здесь. Протирает стойку, о чем-то тихо разговаривает с напарницей, это снова Даша, не могу выносить ее осуждающий взгляд, словно это я спорил на ее чувства. Та бросает в нашу сторону неодобрительный взгляд. Видимо, что-то рассказывает обо мне. Что-то нелестное, судя по выражению лица.

Вера кивает, но не смотрит в нашу сторону. Делает вид, что не заметила? Или действительно не интересуется?

– …и тогда Кристина мне говорит, представляешь, что Артур ей изменяет, – щебечет Диана, не замечая моей отстраненности. – А я сразу поняла, что это неправда, просто Кристина всегда завидовала ей, еще со школы…

Киваю, делаю заинтересованное лицо, но мысли где-то далеко. Интересно, что Вера искала в интернете после нашей встречи? Наверняка пробивала меня по соцсетям. Что она там нашла? Я довольно осторожен с цифровым следом, но кое-что, конечно, есть.

– Милый, давай закажем, – Диана машет рукой, привлекая внимание официантки.

К нам направляется Вера. Походка спокойная, выражение лица профессионально-вежливое. Никаких эмоций.

– Доброе утро, – она достает блокнот. – Что будете заказывать?

– О, это снова ты, – Диана улыбается. – Помнишь нас? Мы были здесь в прошлый раз.

– Конечно, помню, – Вера вежливо кивает. – Латте на кокосовом с карамельным сиропом и американо без сахара?

– Ух ты, какая память! – восхищается Диана. – Да, мне то же самое и еще что-то омлет с авокадо, только без зелени.

– А вам? – Вера наконец смотрит на меня. В ее глазах нет ни смущения, ни волнения. Только… любопытство?

– Мне эспрессо. Двойной, – меняю заказ, просто чтобы посмотреть на ее реакцию. – И яичницу с беконом и овощами.

– Отличный выбор, – она записывает, и в уголках ее губ появляется легкая улыбка. – Что-нибудь еще?

– Нет, пожалуй, все, – отвечаю, внимательно изучая ее.

Обычная девушка. Темные волосы, собранные в хвост, джинсы, футболка, фартук кафе. Но глаза… глаза необычные. Серо-голубые, с каким-то внутренним светом, через линзы очков они кажутся еще ярче.

– Отлично, – она убирает блокнот. – Я принесу ваш заказ через несколько минут.

Диана продолжает рассказывать какую-то светскую сплетню, а я слежу за Верой. Она возвращается к стойке, говорит что-то бариста, смеется. Ее смех звучит искренне. Не наигранно, не манерно, как у Дианы и ее подруг. Просто… по-настоящему.

Меня это раздражает. Почему она такая… непринужденная? Почему ее не волнует, что я здесь с другой?

Когда Вера возвращается с нашим заказом, решаю проверить ее реакцию. Наклоняюсь к Диане и целую ее. Долго, демонстративно. Диана удивленно вздыхает, но с удовольствием отвечает на поцелуй.

– Ваш заказ, – голос Веры звучит абсолютно спокойно.

Отрываюсь от Дианы и смотрю на официантку. Она ставит чашки и тарелки с приборами на стол, а на ее лице нет ни тени смущения или ревности. Только… это что, усмешка?

– Спасибо, – говорит Диана, слегка покрасневшая от нашего поцелуя.

– Обращайтесь, – Вера кивает и уже собирается уйти, но я останавливаю ее:

– Вера, подожди.

Она поворачивается, вопросительно приподняв бровь.

– Да?

– Как продвигается твоя… курсовая? – спрашиваю с легкой иронией.

– О, очень интересно, – она улыбается, и в ее улыбке читается вызов. – Мой исследуемый субъект демонстрирует классические защитные механизмы. Очень показательно.

– Защитные механизмы? – переспрашивает Диана. – О чем вы? Вы знакомы? Даня?

– О моей курсовой работе, – Вера переводит взгляд на Диану. – Я изучаю психологию современных отношений. Ваш молодой человек любезно согласился ответить на несколько вопросов для моего исследования.

– Правда? – Диана удивленно смотрит на меня. – Ты мне не рассказывал.

– Это было мимолетное интервью, – отмахиваюсь я. – Ничего особенного.

– Для меня это очень важно, – серьезно говорит Вера. – Я даже поспорила с однокурсницей на тему моей гипотезы.

– И в чем суть спора? – интересуется Диана.

– В том, что любой человек, даже самый закрытый и циничный, способен на настоящие чувства, – Вера смотрит прямо на меня, и в ее взгляде я читаю вызов. – При определенных обстоятельствах, конечно.

– Звучит интересно, – Диана улыбается. – Я вот всегда верила в любовь. С самого детства.

– Это заметно, – кивает Вера, и я не могу понять, комплимент это или скрытая насмешка.

– А ты встречаешься с кем-нибудь? – спрашивает Диана, и я едва сдерживаюсь, чтобы не закатить глаза. Она всегда была слишком любопытной.

– Нет, – отвечает Вера. – Пока что я сосредоточена на учебе и работе. Но я открыта для… экспериментов.

На последнем слове она бросает на меня быстрый взгляд, и я чувствую, как что-то внутри напрягается. Эта девчонка играет со мной. Открыто и нагло.

– Что ж, не буду вам мешать, – Вера улыбается. – Приятного аппетита. Вы красивая пара.

Она уходит, а Диана продолжает болтать, теперь уже о планах на лето и о том, что ее отцу понравилось, как я разбираюсь в экономике.

– …и он сказал, что хотел бы показать тебе один из своих проектов, представляешь? – возбужденно говорит она. – Это так здорово, Даня! Папа никого не посвящает в свои дела, кроме самых близких.

Киваю и улыбаюсь, но взгляд невольно следует за фигурой Веры, которая обслуживает посетителей за соседним столиком.

Что в ней такого? Почему я не могу выкинуть ее из головы?

– Данил, ты меня слушаешь? – Диана хмурится.

– Конечно, малышка, – автоматически отвечаю я. – Твой отец хочет показать мне проект. Это отличная новость.

Она успокаивается и продолжает рассказывать о том, как ее мама планирует ремонт в их загородном доме и собирается пригласить дизайнера из Милана.

Я пью кофе, жую бекон и думаю о том, что все идет по плану. Отец Дианы заинтересовался мной. Скоро он предложит работу, потом долю в бизнесе. Я буду учиться, впитывать опыт, заводить нужные связи. Через пять лет у меня будет собственный бизнес, через десять – состояние.

Это план. Холодный, расчетливый, но честный. Я не обманываю Диану – она получает внимательного, заботливого парня. Ее отец получает амбициозного, умного менеджера. А я получаю то, что заслуживаю – шанс.

В отличие от всей этой чепухи про любовь, про чувства, про «пробить броню». Это все сказки для слабаков. Для тех, кто не готов брать контроль в свои руки. Не буду приводить в пример Орловского.

Но почему тогда, когда Вера проходит мимо нашего столика, я невольно выпрямляюсь? Почему внимательно слежу за каждым ее движением? Почему, черт возьми, мне так хочется снова увидеть этот вызов в ее глазах?

– …так что я подумала, может, поехать на неделю раньше? – говорит Диана. – Тогда мы успеем и на яхте покататься, и на фестиваль в Канны заглянуть.

– Как скажешь, малышка, – улыбаюсь. – Для тебя – все, что угодно.

Диана довольно улыбается, а я ловлю взгляд Веры через зал. На ее лице читается понимание, словно она точно знает, что я лгу. Словно видит меня насквозь.

Это меня бесит. И… интригует одновременно.

Когда Данил демонстративно наклонился к своей блондинке и поцеловал ее прямо у меня на глазах, я не почувствовала ничего, кроме профессионального любопытства. Примитивная манипуляция – настолько очевидная, что почти трогательная.

Классический прием – вызвать ревность, чтобы проверить реакцию. Это говорит не о его уверенности, а об уязвимости. Он нервничает. Что-то его задело.

«Объект демонстрирует детское поведение, чтобы проверить эмоциональную реакцию. Типичный механизм защиты у людей с травмой привязанности».

Ставлю чашки на стол, стараясь сохранять нейтральное выражение лица. Хотя внутри меня разливается особое чувство – азарт исследователя, напавшего на след редкого явления.

– Спасибо, – румянец на щеках Дианы выдает ее смущение. Она не ожидала, что кто-то проявит такие чувства на публике.

– Обращайтесь, – киваю, собираясь уходить.

– Вера, подожди, – окликает меня Данил.

Его голос звучит по-другому – не так, как когда он разговаривает с Дианой. Он звучит глубже, естественнее. Он играет роль, когда говорит с ней. Со мной – нет. Точнее, он играет другую роль. Более близкую к его настоящему «я».

Интересно.

Поворачиваюсь и вопросительно поднимаю бровь.

– Да?

– Как продвигается твоя… курсовая? – спрашивает с легкой иронией.

– О, очень интересно, – улыбаюсь, давая понять, что понимаю его игру. – Мой испытуемый демонстрирует классические защитные механизмы. Очень показательно.

Да, мой дорогой подопытный, я вижу тебя насквозь. Каждый твой жест, каждое моргание, каждую реакцию. Ты используешь эту блондинку, чтобы защититься от близости. Классический случай.

Пока Диана расспрашивает меня о моем исследовании, я внимательно наблюдаю за реакцией ее парня. Напряженный взгляд. Слегка учащенное дыхание. Рука сжимает чашку чуть сильнее, чем нужно.

Ему не нравится, что я обсуждаю его с Дианой. Это снова делает его уязвимым. Выводит из зоны комфорта. Хорошо. Именно это мне и нужно.

– Я даже поспорила с однокурсницей на тему своей гипотезы.

– А в чем суть спора? – интересуется Диана.

– В том, что любой человек, даже самый замкнутый и циничный, способен на настоящие чувства. При определенных обстоятельствах, конечно.

Прямой взгляд в глаза Даниле. Вызов брошен. Напряжение между нами почти физически ощутимо. Это не сексуальное напряжение – это интеллектуальная дуэль. Два хищника кружат друг вокруг друга, выискивая слабые места.

– А ты с кем-нибудь встречаешься? – спрашивает Диана, Данил на долю секунды напрягается.

– Нет. Пока что я сосредоточена на учебе и работе. Но я открыта для… экспериментов.

На последнем слове я бросаю на него быстрый взгляд. Реакция мгновенная – едва заметное расширение зрачков, мимолетное напряжение в челюсти.

Отхожу от столика, чувствуя его взгляд на своей спине. Вернувшись к стойке, незаметно включаю диктофон и тихо произношу:

«Испытуемый проявляет признаки заинтересованности и одновременно защитной агрессии. Демонстрирует привязанность к своей нынешней партнерше, но при этом внимательно следит за моей реакцией. Предполагаемый триггер – раннее травмирующее переживание, связанное с отвержением со стороны значимого взрослого».

Выключаю диктофон и смотрю на часы. До конца смены несколько часов, а потом нужно ехать домой. Отец обещал помочь с материалом для исследования.

Работа в кафе – моя маленькая тайна. Мама до сих пор не понимает, зачем мне, дочери двух профессоров, подрабатывать официанткой за копейки. «Если тебе нужны деньги, мы дадим», – говорит она, не понимая главного.

Дело не в деньгах. Дело в наблюдении. В опыте. В возможности изучать людей в естественной среде, а не в стерильных условиях университетской лаборатории.

«Я хочу быть самостоятельной», – отвечаю, обычно этого достаточно. Родители ценят независимость. Оба сделали академическую карьеру, не опираясь на связи и помощь родственников.

Бросаю последний взгляд на столик, за которым сидят Данил и Диана. Он что-то говорит ей, улыбается, но его взгляд периодически ищет меня в зале. Когда наши взгляды встречаются, он тут же отворачивается, делая вид, что увлечен разговором.

Данил Серебренников. Двадцать три года. Студент экономического факультета, третий курс. Перспективный, амбициозный, с острым умом и четким планом на жизнь. Уже сейчас торгует на бирже, имеет небольшой капитал. Сирота – мать умерла, когда ему было шестнадцать, отец ушел из семьи раньше. Вырос в небогатой семье.

Я знаю о нем больше, чем он думает. Мое университетское удостоверение открывает доступ к базам данных, а связи родителей в академических кругах позволяют узнать то, что обычно скрыто.

Психологический портрет Данилы прост и сложен одновременно. Прост, потому что типичен: травма привязанности, страх уязвимости, компенсация через достижения и контроль. Сложен, потому что за этой типичной картиной скрывается нечто большее. Нечто, что заставляет меня снова и снова возвращаться к его образу.

К концу смены кафе постепенно пустеет. «Сладкой парочки» уже давно нет, Данил ушел и ни разу не взглянул в мою сторону. Еще одна защитная реакция.

Переодеваюсь в подсобке, собираю волосы в высокий хвост, надела свободную рубашку, темные джинсы.

– Ты сегодня домой? – спрашивает Даша, заканчивая пересчитывать выручку.

– Да, отец обещал помочь с материалом.

– Слушай… Данил… – она делает паузу. – Будь с ним осторожна, Вер. Я вижу, как он на тебя смотрит.

– Не волнуйся, – улыбаюсь. – Это просто эксперимент.

– Эксперимент? – Даша хмурится. – Ты о чем?

– Долго объяснять. Но я знаю, что делаю.

– Иногда мне кажется, что ты забываешь: люди – не лабораторные крысы.

– Я помню об этом каждую секунду, – серьезно отвечаю. – Именно поэтому мне так интересно.

Попрощавшись с Дашей, выхожу из кафе, направляюсь к припаркованной в соседнем дворе машине. Серебристый BMW – подарок отца на двадцатилетие. Не последняя модель, но достаточно дорогая, чтобы привлекать внимание.

Интересно, что бы сказал Данил, если бы увидел меня сейчас? Его «простая официантка из простой семьи» за рулем автомобиля, который стоит как годовая зарплата среднего менеджера.

Завожу мотор, включаю музыку. Бах. По дороге домой размышляю о стратегии. Три месяца – не такой уж большой срок, чтобы разрушить защитные механизмы, формировавшиеся годами. Нужен план.

Первый этап – установление доверительных отношений. Данил должен видеть во мне не угрозу, а союзника. Кого-то, с кем можно быть настоящим, не играя роль.

Второй этап – выявление триггеров. Что именно заставило его закрыться от мира? Какая боль скрывается за маской циника?

Третий этап – контролируемая эмоциональная нестабильность. Создание ситуаций, в которых он будет вынужден реагировать искренне, без подготовки.

И, наконец, четвертый этап – эмоциональная зависимость. Момент, когда его благополучие будет связано с моим присутствием. Когда мысли обо мне станут непроизвольными, а желание быть рядом – потребностью, а не выбором.

Это звучит холодно и расчетливо. Так и есть. Но если я хочу выиграть наше пари, другого пути нет.

Паркуюсь возле высотки в центре Москвы, где находится наша квартира. Семнадцатый этаж, окна выходят на Москву-реку. Поднимаюсь на лифте, открываю дверь своим ключом.

– Вера, это ты? – голос отца из кабинета.

– Да, пап!

Захожу в просторную гостиную, бросаю сумку на диван. На стенах – картины современных художников, на книжных полках – научные труды на разных языках, большинство с автографами авторов.

Из кабинета выходит отец – высокий, подтянутый, с аккуратной седеющей бородой. Профессор Андрей Валентинович Климов, заведующий кафедрой клинической психологии.

– Как прошла смена? – спрашивает он, обнимая меня.

– Продуктивно. Новые наблюдения для эксперимента.

– И как? – в голосе отца слышится легкое беспокойство.

– Да. И, кажется, я нащупала болевую точку.

– Вера, я понимаю твой научный энтузиазм, но не забывай об этической стороне вопроса,– отец качает головой.

– Я не причиняю ему вреда, – возражаю. – Наоборот, помогаю лучше понять себя.

– Без его согласия на терапию?

– У нас договор. Он согласился на эксперимент.

– Но знает ли он истинные условия?

Это наш давний спор. Отец, несмотря на свою страсть к науке, всегда ставит этику выше результатов. Я… не всегда с ним согласна.

– Знает достаточно, – уклончиво отвечаю. – Мы заключили пари.

– Пари? – брови отца приподнимаются. – Какое пари?

– Что я смогу влюбить его в себя за три месяца.

Отец молчит несколько секунд, затем тяжело вздыхает.

– Вера, это не просто неэтично. Это опасно. Для вас обеих.

– Почему? Это всего лишь эксперимент.

– Потому что чувства не так легко контролировать, как ты думаешь. Даже тем, кто уверен, что держит все под контролем.

В его словах слышится что-то личное, но я решаю не углубляться в эту тему. Не сейчас.

– Я знаю, что делаю, пап. Доверься мне.

Он долго смотрит на меня.

– Я доверяю тебе, Вера. Но боюсь, ты недооцениваешь силу того, с чем играешь.

– Вера? Ты вернулась? Иди ужинать!– из кухни доносится мамин голос.

Надежда Игоревна Климова, профессор нейробиологии, специалист по эмоциональному интеллекту. Мои родители – идеальная научная пара. Познакомились на конференции в Стокгольме, поженились через три месяца. Вместе уже тридцать лет – и в жизни, и в науке.

Иногда я завидую их связи. Тому, как они понимают друг друга с полуслова, как дополняют сильные стороны друг друга, как уважают различия.

Интересно, способен ли Данил на такую связь? Или его травма слишком глубока?

– Кстати, звонила Наташа Соколова, – говорит мама, накладывая мне салат. – Спрашивала, почему ты не приехала на день рождения Родика.

Наташа – мамина подруга, профессор химии. Ее сын Рудольф учится на физтехе, мы знакомы с детства. Родители всегда надеялись, что между нами что-то будет, но… он слишком предсказуем. Слишком правильный. Скучный.

– У меня была смена в кафе, – отвечаю, не вдаваясь в подробности.

– Ты могла бы предупредить заранее, – мягко упрекает мама. – Родик расстроился.

– Извини, я забыла.

Мама вздыхает. Она не понимает моего отношения к социальным связям. Не понимает, почему у меня практически нет друзей, кроме пары девчонок из университета. Не понимает, почему я предпочитаю наблюдать за людьми, а не взаимодействовать с ними.

Но я не могу объяснить ей, что для меня большинство социальных взаимодействий слишком просты и предсказуемы. Что мне скучно среди людей, которые говорят и действуют по шаблону, даже не осознавая этого.

После ужина иду в свою комнату – просторное помещение с большим панорамным окном, письменным столом и книжными полками. На стенах – картины абстракционистов и фотографии нейронных связей мозга. Два мира, которые меня увлекают, – искусство и наука.

Сажусь за компьютер, открываю файл с заметками о Даниле. Добавляю сегодняшние наблюдения, анализирую реакции.

Его демонстративный поцелуй был попыткой вывести меня из равновесия. Значит, ему важно чувствовать контроль над ситуацией. Над моими эмоциями. Типичная защитная стратегия – контролировать, чтобы не быть контролируемым.

Но в этой игре у меня есть преимущество. Я знаю правила. Я знаю, что за каждым его действием стоит страх – быть отвергнутым, быть уязвимым, быть зависимым.

Открываю мессенджер и начинаю печатать сообщение:

«Привет, Данил. Это Вера. Надеюсь, ты не против, что я нашла твой номер. Что касается нашего пари – предлагаю встретиться на нейтральной территории. Завтра, в 18:00, на Патриарших прудах».

Отправляю сообщение и жду. Ответ приходит через три минуты – именно столько нужно, чтобы создать впечатление, будто он не ждал сообщения с нетерпением.

«Привет. Как ты нашла мой номер?»

Улыбаюсь. Типичная реакция – не на предложение встретиться, а на нарушение границ. На то, что я сделала что-то неожиданное.

«У меня свои методы. Так ты придешь?»

Снова пауза. На этот раз пять минут.

«Хорошо. В 18:00 у входа в парк».

Закрываю мессенджер, чувствуя, как внутри разливается удовлетворение. Первый шаг сделан. Он согласился встретиться не в контексте нашей случайной встречи в университете или его визитов в кафе.

Он заинтересован. Заинтригован. Возможно, даже немного напуган моей настойчивостью.

Хорошо. Страх и любопытство – мощные мотиваторы. Они заставляют нас выходить за рамки привычного, исследовать новое. Именно это мне от него и нужно.

Смотрю на свое отражение в зеркале. Серо-голубые глаза, темные волосы, острые скулы. Я не красавица в классическом понимании этого слова, но и не дурнушка. Обычная девушка, которая умеет быть незаметной, когда нужно.

Интересно, что он видит, когда смотрит на меня? Угрозу? Потенциального партнера?

Неважно. К концу наших трехмесячных отношений он увидит во мне гораздо больше, чем может себе представить сейчас. Он увидит во мне необходимость.

И это будет моя победа. По поводу разбивание сердец, ну, даже не знаю, как-то это звучит слишком, я, конечно, погорячилась, сказав Даши, что буду мстить за подругу, но так проще объяснить мой интерес.

Ложусь в постель, закрываю глаза. Перед мысленным взором встает его лицо в тот момент, когда он целовал Диану, но смотрел на меня. В его глазах была наглость, но за ней скрывалось что-то еще. Что-то почти… отчаянное.

Смартфон тускло освещает комнату. Смотрю на экран, не веря своим глазам. Сообщение от Веры. Откуда у нее мой номер?

«Привет, Данил. Это Вера. Надеюсь, ты не против, что я нашла твой номер. Что касается нашего пари – предлагаю встретиться на нейтральной территории. Завтра, в 18:00, на Патриарших прудах».

Пальцы сами набирают ответ: «Привет. Как ты нашла мой номер?»

Медлю с отправкой, не хочу показывать, что сижу, уткнувшись в телефон. Жду ровно три минуты. Отправляю.

Она мгновенно отвечает: «У меня свои методы. Так ты придешь?»

Наглая. Самоуверенная. Непредсказуемая.

Черт, а ведь я до сих пор не могу выбросить ее из головы. После того как мы с Дианой вышли из кафе, я пытался сосредоточиться на планах, на предстоящей встрече с ее отцом. На поездке в Ниццу. Но вместо этого я думал о серо-голубых глазах.

Диана тогда спросила, почему я такой рассеянный. Я соврал что-то про курсовую.

Переворачиваюсь на другой бок, смотрю в стену. Дома пусто и тихо. Я привык к одиночеству, оно меня не пугает. Наоборот, только наедине с собой я чувствую себя… настоящим. Без масок. Без ролей.

Могу ли я позволить себе эту встречу?

Конечно, могу. Это всего лишь глупое пари. Игра, в которой я точно не проиграю. Любовь – это слабость, зависимость. А я давно научился ни от кого не зависеть.

Набираю ответ: «Хорошо. В 18:00 у входа в парк».

Отправляю сообщение и кладу телефон рядом. Нет смысла ждать ответа. Я и так знаю, что она довольна своей маленькой победой.

Пусть думает, что контролирует ситуацию. Это ненадолго.

Закрываю глаза, но сон не идет. Перед глазами всплывает ее лицо, когда она увидела, как я целую Диану. Ни тени ревности или смущения. Только любопытство.

Кто же ты такая, Вера?

Обычная студентка, работающая официанткой? Что-то не сходится. У нее слишком грамотная речь и проницательный взгляд. Она говорит и двигается как человек, привыкший к совсем другой среде.

Интересно, что бы показал поиск информации о ней в интернете?

Тянусь к телефону, открываю браузер. «Психология веры МГУ» – первый запрос, который приходит в голову.

Результаты удивляют. Третья ссылка – статья в научном журнале. Соавторы: А. В. Климов, Н. И. Климова, В. А. Климова. Название: «Нейробиологические маркеры привязанности в контексте травматического опыта».

Открываю, пробегаю глазами текст. Академический язык, сложные термины, графики. И фотография авторов – мужчина с аккуратной бородой, элегантная женщина средних лет и… Вера.

Климова. Дочь двух профессоров.

Черт. Я-то думал, она обычная девчонка, подрабатывающая в кафе. А она, оказывается…

Поэтому ей так интересен мой случай? Я для нее что, подопытный кролик?

Чувствую, как внутри поднимается злость. Не люблю, когда меня используют. Когда играют не по моим правилам.

«Профессор А. В. Климов – заведующий кафедрой клинической психологии, автор методики выявления защитных механизмов при посттравматических расстройствах».

Посттравматические расстройства. Она решила, что у меня травма? Что я – сломанная игрушка, которую интересно изучать?

Злость уступает место холодной решимости. Хорошо, Вера Андреевна Климова. Хочешь поиграть? Давайте поиграем. Но правила буду устанавливать я.

Утром от Дианы приходит сообщение: «Доброе утро, милый! Ты не забыл, что сегодня мы идем в театр? Заеду за тобой в 6».

Черт. Совсем вылетело из головы. В шесть у меня встреча с Верой на Патриарших.

«Доброе утро, малышка. Извини, но я вынужден отменить встречу. Неожиданная встреча с научным руководителем по курсовой».

Ложь слетает с языка легко, почти автоматически. Чувства вины нет – я давно научился его отключать. В конце концов, у каждого свои тайны.

К полудню еду в офис небольшой инвестиционной компании, где подрабатываю аналитиком. Зарплата небольшая, но я здесь не ради денег. Здесь я учусь тому, чему не научат в университете: реальному бизнесу, настоящим сделкам, умению чувствовать рынок.

– Серебренников, зайди ко мне, – Игорь Павлович, мой начальник, выглядывает из кабинета.

Захожу, сажусь напротив. Он протягивает мне папку с документами.

– Внимательно изучите эти отчеты. Что-то здесь не сходится.

Просматриваю бумаги, цифры складываются в моей голове в четкую картину. Годы работы с числами сделали свое дело – я вижу закономерности там, где другие видят хаос.

– Отклонение в третьем квартале, – говорю я через пять минут. – Падение доходности на 12 % при росте затрат на логистику. Скорее всего, проблема в новом поставщике.

Игорь Павлович кивает, на его лице появляется одобрительная улыбка.

– Неплохо для студента. Из тебя выйдет толк, Серебренников.

Благодарю и возвращаюсь за свой стол. «Из тебя выйдет толк». Сколько раз я это слышал? А за этим всегда следовало: «если будешь продолжать в том же духе». Никто не верит, что я уже чего-то стою. Все видят лишь потенциал.

Но это ненадолго.

Ближе к пяти я собираю вещи и говорю коллегам, что мне нужно успеть на важную встречу. За рулем просматриваю сообщения. Три от Дианы – обиженные, но с нотками заботы. «Ты совсем загонишь себя учебой», «Может, поужинаем вместе после твоей встречи?», «Я скучаю».

Отвечаю коротко: «Освобожусь поздно. Давай завтра».

И вот я уже еду в центр Москвы. Вечер теплый, но не жаркий. Идеально для прогулки по Патриаршим прудам. В метро многолюдно, но я не обращаю внимания на толпу. Мысли крутятся вокруг предстоящей встречи.

Что она задумала? Чего она хочет на самом деле?

Верхнюю пуговицу рубашки расстегнул, пиджак перекинул через плечо. Легкий майский ветерок доносит запах цветущих лип.

Подхожу к Патриаршим прудам ровно в шесть. Оглядываюсь в поисках Веры, но ее нигде не видно. Внутренний голос говорит, что это снова игра. Она наблюдает откуда-то, изучает мою реакцию на опоздание.

Сажусь на скамейку, делаю вид, что увлечен телефоном. Ты не дождешься от меня нервных взглядов по сторонам, Вера.

– Данил, – ее голос звучит так близко, что я вздрагиваю.

Поворачиваюсь. Вера стоит прямо за скамейкой, в нескольких шагах. На ней легкое летнее платье, волосы распущены. Она выглядит… иначе. Не как студентка-психолог и не как официантка. Более женственно, что ли?

– Привет, – поднимаюсь. – Ты всегда так подкрадываешься к людям?

– Только к тем, кто делает вид, что не ждет меня с нетерпением, – улыбается она. В ее глазах пляшут веселые искорки.

– Я никого не жду с нетерпением, – парирую. – Просто держу слово.

– И поэтому отменил свидание с блондинкой?

Откуда она… Нет, не буду спрашивать. Не доставлю ей удовольствия увидеть мое удивление.

– У меня были другие планы на вечер.

– Конечно, – она кивает с понимающей улыбкой. – Прогуляемся?

Идем вокруг пруда. Солнце медленно клонится к закату, окрашивая воду в золотистые тона. Вокруг гуляют парочки, мамы с колясками, одинокие мечтатели с книгами.

– Зачем ты меня сюда позвала? – спрашиваю прямо.

– Ты не любишь ходить вокруг да около, да? – она с любопытством смотрит на меня. – Предпочитаешь действовать напрямую. Это говорит о твоем прагматизме.

– Ты всегда анализируешь людей, даже на прогулке?

– Профессиональная деформация, – она пожимает плечами. – К тому же наше пари как раз об этом, разве нет?

Наше пари. Заставить меня влюбиться за три месяца. Звучит так… наивно.

– И как ты собираешься это сделать? – усмехаюсь. – Приворотное зелье? Гипноз?

– Ничего такого, – она качает головой. – Просто дам тебе то, чего ты на самом деле хочешь.

– И чего же я хочу? – мне становится интересно, что она ответит.

– Того, чего у тебя никогда не было, – Вера смотрит мне прямо в глаза. – Искренности. Понимания. Принятия без осуждения.

Что-то внутри меня дрогнуло. Словно она прикоснулась к старой ране, о существовании которой я почти забыл.

– Звучит как дешевая психотерапия, – шучу, но мой голос звучит не так уверенно, как хотелось бы.

– Нет, – она качает головой. – Психотерапия – это работа. А я предлагаю… отношения.

– Отношения? – переспрашиваю, чувствуя, как внутри поднимается смесь любопытства и тревоги. – Но у меня уже есть Диана.

– У тебя есть удобная иллюзия, – Вера говорит мягко, но уверенно. – Диана для тебя – ступенька. Средство достижения цели. Ты не испытываешь к ней ничего настоящего.

Как она… Нет, я не позволю ей копаться в моей голове.

– Ты ничего обо мне не знаешь, – холодно отвечаю.

– Я знаю больше, чем ты думаешь, – Вера останавливается, поворачивается ко мне. – Например, я знаю, что ты сирота. Что твоя мать умерла, когда тебе было шестнадцать. Что отец ушел из семьи намного раньше. Что ты возвел вокруг себя стену, чтобы больше никогда не чувствовать боль утраты.

Меня словно ударили под дых. Мир на мгновение теряет четкость, перед глазами пляшут черные точки.

– Кто ты такая, черт возьми? – голос звучит хрипло. – Зачем ты копаешься в моей жизни?

– Я хотела понять, с кем имею дело, – она не отводит взгляда. – И теперь я знаю. Ты не бесчувственный. Ты просто боишься своих чувств.

Во мне поднимается злость. Горячая, всепоглощающая. Кто она такая, чтобы судить меня? Копаться в моем прошлом? Выносить вердикты?

– Послушай, Вера Андреевна Климова, – выделяю ее полное имя, наблюдая, как расширяются от удивления ее зрачки. – Да, я тоже умею гуглить. Ты думаешь, что знаешь обо мне все? Что я – просто интересный кейс для твоей научной работы? Бедная сиротка с травмой привязанности?

Делаю шаг к ней, и мы оказываемся лицом к лицу. Мы стоим так близко, что я чувствую аромат ее духов – что-то терпкое, с вишневой ноткой.

– Ты ошибаешься, – говорю тихо, но твердо. – Я не боюсь своих чувств. Я просто предпочитаю не тратить их на тех, кто этого не заслуживает.

Ожидаю увидеть в ее глазах страх, смущение, стыд. Но вместо этого… восхищение? Интерес? Что не так с этой девушкой?

– Вот оно, – шепчет она. – Настоящий Данил. Без масок. Без игры. Разве так не легче?

И что-то во мне ломается. Не знаю, что именно – может, усталость от постоянного контроля. Может, шок от того, как легко она меня раскусила. А может, просто желание хоть с кем-то быть… собой.

– Чего ты от меня хочешь, Вера?

– Правды, – она улыбается. – И чтобы ты позволил мне узнать тебя настоящего. Не того Данилу, которого видит Диана. Не того, которого видят преподаватели, коллеги, друзья вечеринок. А настоящего.

Мы молча смотрим друг на друга. Солнце почти село, над прудом начинает сгущаться темнота. В тишине слышно, как где-то неподалеку играет уличный музыкант. Саксофон.

– А зачем тебе это? – спрашиваю наконец. – Зачем тратить на меня время?

– Потому что ты интересный, – она пожимает плечами. – И потому что я тоже устала играть роли.

В ее словах слышится что-то настоящее. Что-то, что находит отклик во мне. И впервые за долгое время я чувствую себя… увиденным.

– Хорошо, – решаюсь. – Давай познакомимся поближе. Но с одним условием.

– Каким?

– Никакого копания в моем прошлом без моего ведома. Никаких психологических уловок. Если хочешь что-то узнать – спрашивай прямо.

Она на мгновение задумывается, а затем протягивает руку:

– По рукам.

Пожимаю ее ладонь. Мягкую, но крепкую. От этого прикосновения по телу разливается странное тепло.

– И еще кое-что, – добавляю, не отпуская ее руку. – Я все равно в тебя не влюблюсь. Так что готовься проиграть.

Она смеется – легко и непринужденно. И в этом смехе нет насмешки, только какое-то детское озорство.

– Поживем – увидим, – говорит она. – Лучше расскажи, что за сообщение ты получил от своей девушке вечером.

Я замираю. Откуда, черт возьми, она знает про сообщение?

– Не смотри так удивленно, – улыбается Вера. – У таких девушек как Диана, на парня который ей нравится, должны быть ежедневные планы, ей нужно стопроцентное твое внимание. Или думал, что я невнимательно читаю?

Расслабляюсь. Конечно, это логичное объяснение.

– Обычное сообщение. Спрашивает, не забыл ли я сегодня о театре, – отвечаю, решив быть честным.

– И ты отменил встречу с ней ради встречи со мной, – довольно кивает Вера. – Интересный выбор.

– Не обольщайся. Просто хотел прояснить ситуацию с нашим… пари.

– Конечно, – она снова улыбается, и в ее улыбке читается: «Я знаю, что ты лжешь, но подыграю тебе».

Мы продолжаем идти вокруг пруда. Она рассказывает о своем увлечении нейробиологией, о том, как мозг формирует наши эмоции, о химии любви. Я слушаю, задаю вопросы. И с удивлением понимаю, что мне… интересно.

Не потому, что это может пригодиться для карьеры. Не потому, что это часть какой-то стратегии. А просто потому, что это действительно увлекательно.

Когда на Патриарших зажигаются фонари, мы уже сидим в маленьком кафе неподалеку. Пьем чай, говорим о книгах, фильмах, музыке. Я узнаю, что она любит джаз, читает французских экзистенциалистов и обожает корейское кино.

Время летит незаметно. Только когда телефон вибрирует от очередного сообщения от Дианы, я понимаю, что мы сидим здесь уже три часа.

– Тебе пора? – спрашивает Вера, заметив, что я смотрю на экран.

– Наверное, – киваю, хотя внутри все протестует.

Расплачиваюсь за нас обоих, хотя она пытается внести свою долю. Выходим из кафе, останавливаемся на углу.

– Что ж, Данил Серебренников, – она смотрит на меня с легкой улыбкой. – Первый вечер нашего эксперимента подходит к концу. Какие выводы?

– Пока рано делать выводы, – отвечаю с притворным безразличием, хотя что-то внутри подсказывает мне, что я уже в опасной близости от проигрыша в этом споре.

– Тогда до следующей встречи? – она протягивает руку, словно для делового рукопожатия.

Я беру ее за руку, но вместо того, чтобы пожать, подношу к губам и легко целую. Не по-настоящему, конечно. Просто чтобы увидеть ее реакцию.

Но никакой реакции. Ни смущения, ни кокетства. Только спокойная, чуть загадочная улыбка.

– Аристократические манеры, – комментирует она. – Интересный выбор.

– Я полон сюрпризов, – отвечаю с усмешкой.

– Я тоже, – она делает шаг назад. – Хорошего вечера, Данил. И не забудь ответить своей блондинке.

Разворачивается и уходит, не оглядываясь. Я смотрю ей вслед, испытывая странную смесь раздражения и восхищения.

Эта игра окажется интереснее, чем я думал.

Возвращаюсь домой поздно. Отвечаю на сообщения Дианы, придумываю какие-то отговорки про затянувшуюся встречу с научным руководителем. Она, конечно, верит. Или делает вид, что верит.

Принимаю душ, ложусь в постель. Закрываю глаза, но сон не идет. В голове крутятся обрывки сегодняшнего разговора с Верой.

«Ты не бесчувственный. Ты просто боишься своих чувств».

Что за чушь. Я не боюсь своих чувств. Я просто научился их контролировать. Использовать с умом. Не разбрасываться ими направо и налево.

Чувства – это слабость. Любовь – это зависимость. А я поклялся себе, что больше никогда не буду зависеть от других людей. Никогда не позволю никому иметь власть надо мной. Вера ошибается, если думает, что сможет заставить меня влюбиться.

Три месяца или три года – неважно. Я не поддамся. Телефон вибрирует. Новое сообщение. От нее.

«Спасибо за вечер. Кстати, как думаешь, почему ты все-таки поцеловал мне руку? Старомодный жест, немного демонстративный. Сигнал: «я контролирую ситуацию»? Или что-то другое?»

Чувствую, как внутри нарастает раздражение. Она снова анализирует. Разбирает меня на части, как механическую игрушку.

«Просто захотелось. Не все имеет глубокий психологический смысл»

Отправляю сообщение, кладу телефон рядом. Но через минуту он снова вибрирует.

«Конечно, не все. Но мне кажется, тебе нравится думать, что ты непредсказуемый. А на самом деле ты предсказуем в своей непредсказуемости. Спокойной ночи, Данил. Мне сегодня было действительно интересно»

Смотрю на экран и чувствую, как внутри разгорается что-то похожее на азарт. Предсказуемый в своей непредсказуемости? Что ж, посмотрим, кто кого переиграет, Вера Андреевна.

Снова откладываю телефон, закрываю глаза. И вместо Ниццы, вместо яхты Луневых, вместо карьерных перспектив в голове всплывают серо-голубые глаза, притягательная и загадочная улыбка.

Просто игра, – убеждаю я себя. – Ничего больше.

Но когда я наконец засыпаю, мне снится не Диана. Не шикарный особняк ее родителей. Не офисы с видом на Москву-реку. Мне снится Вера, идущая вдоль пруда в лучах заходящего солнца. И во сне я не могу отвести от нее глаз.

Открываю глаза и несколько секунд лежу неподвижно, наслаждаясь тишиной. Первые лучи майского солнца пробиваются сквозь занавески, заставляя меня щуриться.

Здесь, в дедушкином доме, она особенная – наполненная шелестом листьев, пением птиц и отдаленным лаем собак. Не то что в Москве, где даже ночью не умолкает городской шум.

Встаю с кровати, подхожу к окну. Распахиваю занавески, впуская яркий свет. Загородный участок утопает в зелени – свежей, изумрудной. Яблони в саду покрыты нежно-розовыми цветами.

В дальнем углу двора я замечаю дедушку. Валентин Михайлович в потертых джинсах и клетчатой рубашке что-то делает в своем саду. Даже издалека видно, как бережно его руки – руки хирурга – касаются растений.

Улыбаюсь. Дедушка никогда не меняется. Ему восемьдесят два года, а он все так же встает на рассвете и сразу идет работать в сад. «Земля лечит лучше любых лекарств», – говорит он. И я верю.

Быстро надеваю джинсы, футболку, накидываю легкую кофту, спускаюсь вниз. В доме пахнет кофе и свежеиспеченными булочками. Значит, дедушка уже успел позавтракать.

Наливаю себе кофе, беру булочку с корицей и выхожу на крыльцо. Воздух чистый, прохладный, наполненный ароматами цветов и влажной земли. Делаю глубокий вдох. Городская жизнь с ее бешеным ритмом, лекциями, подработкой в кафе и… экспериментом – все это кажется бесконечно далеким.

Данил. 

При мысли о нем что-то внутри меня напрягается. С нашей последней встречи прошло уже две недели, но я по-прежнему анализирую каждый его жест, каждое слово, каждый взгляд. Мы виделись пять раз – в кафе, в парке, один раз в кино и даже ходили на выставку современного искусства.

Он был внимателен, остроумен, порой даже откровенен. Но всегда настороже. Каждый раз, когда мне кажется, что я приближаюсь к настоящему Даниле, он словно чувствует опасность и возводит новые стены.

– Вера? – голос дедушки вырывает меня из раздумий. Он подходит, опираясь на трость. После операции на тазобедренном суставе, которую ему сделали два года назад, он всегда ходит с тростью, хотя и уверяет, что это «просто для солидности».

– Доброе утро, дедуля, – улыбаюсь, целую его в щеку. От него пахнет землей, кофе и той особой стариковской чистотой, которую невозможно описать словами.

– Опять задумалась о своем эксперименте? – спрашивает он, присаживаясь рядом со мной на ступеньки крыльца. – По твоему лицу вижу – что-то не так.

– Все так, – вздыхаю. – Просто все сложнее, чем я думала.

Дедушка хмыкает и достает из кармана потрепанную трубку. Он давно бросил курить по-настоящему, но иногда достает эту старую трубку, просто держит ее в руках или посасывает мундштук. Привычка.

– Люди – не подопытные кролик, Верочка, – говорит, глядя куда-то вдаль. – Их нельзя изучать по учебнику.

– Знаю.

– Знаешь, но не понимаешь, – качает он головой. – Твой отец такой же. Все думает, что человеческую душу можно разложить на графики. А некоторые вещи не поддаются анализу.

– Например?

– Например, любовь, – дедушка улыбается, морщинки вокруг его глаз становятся глубже. – Или ее отсутствие.

Молчу, обдумывая его слова. Данил тоже говорил что-то подобное на нашей последней встрече. Что не все имеет глубокий психологический смысл. Что иногда люди просто делают то, что хотят, без особых причин.

Но я знаю, что это не так. У всего есть причина. Особенно у страха близости .

– Расскажи мне о нем, – просит дедушка. – Что он за человек, этот твой… подопытный парнишка? Мне уже его жалко.

– Данил, – произношу я его имя и чувствую, как оно ложится на язык. – Его зовут Данил Серебренников. Двадцать три года, студент экономического факультета. Умный, амбициозный, расчетливый. Строит карьеру, встречается с девушкой из богатой семьи ради связей. Циничный, замкнутый… на первый взгляд.

– А на второй? – дедушка поднимает бровь.

– На второй – испуганный ребенок, который боится, что его снова обидят и бросят.

Дедушка кивает. Он понимает. Сорок лет работы хирургом научили его видеть людей насквозь. Понимать их боль – и физическую, и душевную.

– И что ты собираешься делать с этими знаниями?

Пожимаю плечами

– Продолжить эксперимент. Доказать ему, что он способен чувствовать. Что он может доверять, открываться, любить.

– А если не сможешь?

– Смогу, – отвечаю с уверенностью, которой на самом деле не испытываю. – У меня есть еще достаточно времени.

Дедушка смотрит на меня с легкой грустью.

– А что потом? Когда эксперимент закончится, что будет с вами обоими?

Этот вопрос застал меня врасплох. Я не задумывалась о том, что будет «потом». В моем плане четыре этапа: установление доверительных отношений, выявление триггеров, контролируемая эмоциональная нестабильность и формирование эмоциональной зависимости.

Но нет пятого этапа – того, что происходит после победы.

– Я… не знаю, – честно признаюсь. – Наверное, мы просто расстанемся. У него своя жизнь, у меня – своя. Он вернется к своей блондинке и амбициозным планам, а я – к учебе и работе.

– И тебя это устраивает? – дедушка смотрит мне прямо в глаза, и я чувствую, как его взгляд проникает куда-то глубоко внутрь, туда, где спрятаны мои истинные мысли и чувства.

– Конечно. Это же просто эксперимент.

– Пойдем, поможешь мне с яблонями. Заодно расскажешь, как вы познакомились,– дедушка хмыкает, но ничего не говорит. Вместо этого он медленно поднимается, опираясь на трость, кивает в сторону сада.

Мы идем по узкой тропинке среди высокой травы. Дедушка идет медленно, но уверенно. Я подстраиваюсь под его шаг и рассказываю о нашей первой встрече с Данилом в кафе, о том, как я заметила его защитные механизмы, и о нашем пари.

– Он так легко согласился? – удивляется дедушка, когда мы подходим к старой яблоне. – Обычно такие люди избегают подобных… экспериментов.

– Я его заинтриговала, – пожимаю плечами. – И, мне кажется, ему самому интересно проверить мою теорию. Доказать, что я ошибаюсь.

– Или доказать самому себе, что он все еще контролирует ситуацию, – дедушка протягивает мне садовые ножницы. – Подрежь вот эти ветки, видишь? Они слишком густые, не дают солнцу проникать внутрь кроны.

Беру ножницы и начинаю работать. Металл холодит руки, а воздух наполняется запахом свежесрубленной древесины.

– Знаешь, Вера, – говорит дедушка, наблюдая за моей работой, – в медицине есть такое понятие – ятрогения. Это когда вред пациенту наносит сам врач – своими действиями, словами, даже взглядом.

– Я знаю, что такое ятрогения, – отвечаю, сосредоточенно срезая тонкую ветку. – Но я не врач, а Данил – не пациент.

– Разве? – дедушка поднимает бровь. – Ты ставишь диагноз, назначаешь лечение, следишь за реакцией. Очень похоже на работу врача.

Молчу, обдумывая его слова. Может быть, в чем-то он прав. Но есть и существенная разница.

– Врач не влюбляется в своих пациентов, – наконец говорю я.

– А ты влюбилась? – дедушка говорит спокойно, но я чувствую, что этот вопрос не случаен.

– Нет! – отвечаю слишком быстро и слишком громко. – Конечно, нет. Это просто научный интерес.

Дедушка кивает, но в его глазах я вижу сомнение. И что-то еще… беспокойство?

– Когда я познакомился с твоей бабушкой, – неожиданно говорит он, – я тоже думал, что это просто интерес. Профессиональный. Она работала медсестрой в моем отделении, и я заметил, что она делает перевязки по особой методике. Очень эффективной. Я начал наблюдать за ней, изучать ее технику. А потом понял, что изучаю уже не технику, а ее саму – как она улыбается пациентам, как поправляет выбившуюся прядь волос, как морщит нос, когда сосредоточена…

Его голос становится тише, взгляд устремляется куда-то вдаль, туда, где живут его воспоминания о бабушке, которую я никогда не видела. Она умерла за много лет до моего рождения. Сердечный приступ.

– Мы прожили вместе много лет, – дедушка снова смотрит на меня. – И каждый день я открывал в ней что-то новое. Каждый день я влюблялся заново. Даже сейчас, спустя столько лет после ее смерти, я все еще нахожу в своей памяти неизведанные уголки, связанные с ней.

Дедушка редко говорит о бабушке. Ему слишком больно.

– К чему я это говорю, – он откашливается, возвращаясь к своему обычному, слегка ворчливому тону. – Будь осторожна, Верочка. Когда играешь с огнем, можно не только обжечь другого, но и сгореть самой. Сердце – не скальпель, его нельзя просто помыть и положить обратно в стерильную упаковку.

– Я буду осторожна, – обещаю, хотя сама не до конца понимаю, что это значит.

Мы продолжаем работать в саду, обсуждая более легкие темы: мою учебу, его здоровье, новости из мира медицины. Дедушка, несмотря на возраст, следит за всеми инновациями в хирургии. Иногда его приглашают консультировать по сложным случаям, и он всегда соглашается.

«Мозг должен работать», – говорит он.

К полудню становится жарко. Дедушка предлагает сделать перерыв и пообедать. Мы идем в дом, я помогаю ему приготовить простой обед – салат из свежих овощей с его огорода и холодный суп.

Мы едим на веранде, наслаждаясь прохладой и видом на сад. Две дедушкины собаки – Грей и Шер – лежат неподалеку в тени. Время от времени они поднимают головы, чтобы проверить, все ли в порядке, а потом снова засыпают.

– А как насчет тебя? – неожиданно спрашивает дедушка. – У тебя самой были серьезные отношения?

– Ты же знаешь – некогда. Учеба, работа… – я качаю головой.

– И эксперименты, – добавляет он с легкой усмешкой.

– И эксперименты, – соглашаюсь.

– А может, дело не во времени? – дедушка внимательно смотрит на меня. – Может, ты просто боишься?

– Чего бояться?

– Того же, чего боится твой подопытный. Привязанности. Зависимости. Боли, если что-то пойдет не так.

Его слова задевают что-то глубоко внутри меня. Что-то, о чем я предпочитаю не думать.

– Я не боюсь, – твердо говорю. – Просто я не встретила никого, кто бы меня по-настоящему заинтересовал.

– Даже этот твой Данил?

Молчу, не зная, что ответить. Данил… интересен. Это правда. Его ум, многогранность, защитные механизмы – все это вызывает у меня профессиональное любопытство. Но есть и что-то еще. Что-то, чему я не хочу давать название.

– Он интересен мне как объект изучения, – наконец отвечаю. – Не более того.

– Объекты изучения не снятся по ночам, – Дедушка качает головой.

– С чего ты взял, что он мне снится?

– Ты разговариваешь во сне, – улыбается дедушка. – Ты всегда разговаривала, с самого детства. Вчера ночью я проходил мимо твоей комнаты и услышал, как ты произносишь его имя.

Чувствую, как к щекам приливает кровь. Неужели это правда? Я не помню, чтобы мне снился Данила. Хотя… возможно, я просто не запомнила.

– Это ничего не значит, – стараясь говорить уверенно. – Мозг просто обрабатывает информацию во время сна.

– Конечно, – соглашается дедушка, но по его глазам видно, что он думает иначе.

После обеда мы продолжаем работать в саду. Я помогаю пересаживать цветы, поливать грядки, обрезать кусты. Физическая работа успокаивает мысли, и я на время забываю о Даниле, об эксперименте, о странном разговоре с дедушкой.

Но вечером, когда мы сидим на крыльце и смотрим на звезды, дедушка снова возвращается к этой теме.

– Знаешь, Вера, – говорит он, потягивая чай из большой кружки, – в моей практике был один случай. Молодая женщина, двадцать шесть лет. Поступила с острым аппендицитом. Обычная ситуация, рутинная операция. Но когда я начал оперировать, то обнаружил, что у нее не просто аппендицит, а перитонит. Тяжелый, запущенный.

Внимательно слушаю. Дедушка редко рассказывает о своих пациентах, а если и начинает, значит, случай действительно был особенным.

– Я провел в операционной почти четыре часа. Боролся за ее жизнь, как будто от этого зависела моя собственная. И знаешь, что самое странное? Я даже не видел ее лица перед операцией – она поступила уже под наркозом. Я не знал, кто она, какая она. Но почему-то чувствовал странную связь с ней. Как будто она была мне не чужой.

Дедушка делает паузу и отпивает чаю.

– Она выжила. Выздоровела. А через неделю пришла ко мне на прием – поблагодарить. И тогда я впервые увидел ее глаза. И понял, что пропал.

– Это была бабушка? – догадываюсь я.

Дедушка кивает.

– Да, твоя бабушка. Вера Николаевна. Затем она пришла ко мне в отделение работать, а через полгода мы поженились. И знаешь, что самое удивительное? Я никогда не планировал влюбляться. Я был уверен, что моя жизнь уже распланирована – работа, научная деятельность, карьера. Но появилась она и перевернула все с ног на голову.

Он смотрит на звезды, и я вижу, как в его глазах отражается их свет.

– К чему я это говорю, Верочка? К тому, что иногда жизнь преподносит сюрпризы. И тот, кто начинал как объект изучения, может стать… кем-то гораздо большим.

Снова молчу, не зная, что ответить. В голове проносятся образы: Данил, его насмешливая, даже наглая улыбка, внимательный взгляд, его рука, случайно коснувшись моей во время последней встречи… Странное тепло, разлившееся тогда по телу.

– Дедушка, – наконец говорю, – как с медицинской точки зрения определить симптомы влюбленности?

Он смеется – тихо, мягко.

– О, тут целый набор. Учащенное сердцебиение при виде объекта привязанности. Повышение уровня дофамина, серотонина и норадреналина в крови. Снижение критического мышления. Навязчивые мысли. Бессонница. Отсутствие аппетита или, наоборот, повышенный аппетит. Эйфория, сменяющаяся тревогой…

– Звучит как диагноз.

– Так и есть, – дедушка говорит серьезно. – Любовь – это своего рода болезнь. Но такая, от которой не хочется лечиться. Она может вылечить, но может и погубить.

– А как определить, настоящая это любовь или просто… увлечение? Химическая реакция организма?

– Время, – просто отвечает он. – Только время может показать, настоящая ли это любовь. Если через год, два, пять лет ты все еще испытываешь те же чувства, значит, это настоящее чувство. Если нет – значит, это была просто химия.

Задумываюсь над его словами. Время… Но у меня нет времени. У нас с Данилом есть всего три месяца. И достаточно времени уже прошла.

– А что, если времени нет? – тихо спрашиваю.

– Тогда прислушайся к своему сердцу. Оно знает ответ, – дедушка внимательно смотрит на меня:

Мы сидим в тишине, глядя на звезды. Где-то вдалеке лают собаки, шелестят листья, стрекочут цикады. Мирная, спокойная ночь в деревне.

Но внутри меня бушует буря.

Что, если дедушка прав? Что, если я действительно начинаю испытывать к Данилу нечто большее, чем просто научный интерес? Что, если наш эксперимент выходит из-под контроля?

Достаю телефон и проверяю сообщения. Последнее от Данилы пришло вчера вечером: «Как дела в деревне? Не скучаешь по цивилизации? По мне?»

В его вопросе чувствуется привычная насмешка, но есть и что-то еще. Что-то, от чего мое сердце начинает биться чаще.

Начинаю печатать ответ, потом стираю, снова печатаю. В конце концов отправляю: «В деревне хорошо. Тихо. Спокойно. Здесь легче думается. А ты? Как Диана? Все еще строишь планы на яхту ее отца?»

Это неправильно – спрашивать о Диане. Я знаю. Это признак ревности, которой у меня не должно быть. Но пальцы уже нажали кнопку «Отправить».

– Дедушка, – говорю я, убирая телефон, – а что, если в процессе эксперимента что-то пойдет не так? Что, если мы оба… изменимся?

– Жизнь – это и есть эксперимент, Верочка. Непрерывный, бесконечный. И мы все меняемся в нем – хотим того или нет. Вопрос лишь в том, готовы ли мы принять эти изменения.

Смотрю на звезды и думаю о своем эксперименте, о Даниле, о странных чувствах, которые он во мне вызывает. О том, что будет, когда закончатся наши три месяца.

Телефон вибрирует. Новое сообщение: «Диана в Ницце с подругами. Без меня. А я думаю о тебе. Слишком часто. Это плохой знак? Что скажете доктор?»

Сердце замирает. Это признание? Или очередная игра? С Данилом никогда не знаешь наверняка.

– Важные новости? – дедушка замечает мою реакцию.

– Нет, просто… сообщение, – убираю телефон, не отвечая. – Ничего особенного.

Но мы оба знаем, что это неправда. Потому что мои щеки горят, а пульс участился. Потому что в голове звучит его голос, а перед глазами стоит его лицо.

– Знаешь, Вера, – дедушка поднимается, опираясь на трость, – я, пожалуй, пойду спать. День был долгим. А ты… подумай о том, что я сказал. О ятрогении. И о том, что сердцу не прикажешь – ни своему, ни чужому.

Он целует меня в макушку и уходит в дом. Остаюсь сидеть на крыльце, глядя на звезды и думая о том, как сильно все усложнилось. Эксперимент перестал быть просто экспериментом. Данил перестал быть просто объектом изучения.

И я… я перестала быть просто наблюдателем.

Достаю телефон и пишу ответ: «Может, для тебя это плохой знак. А может, для меня хороший. Я возвращаюсь в Москву послезавтра. Встретимся?»

Отправляю сообщение и закрываю глаза. Внутри – странная смесь тревоги и предвкушения. Что будет дальше? Чем закончится наш эксперимент? И самое главное – чем закончатся наши отношения, какими бы они ни были?

Я не знаю ответов на эти вопросы. Но впервые за долгое время я готова их узнать.

Телефон вибрирует – быстрый ответ, как будто он ждал моего сообщения: «Встретимся. Обязательно. Я скучал, Вера».

Три простых слова.  «Я скучал, Вера».  И почему от них так теплеет на душе?

Поднимаю взгляд к звездам. Сегодня они кажутся особенно яркими, как будто хотят мне что-то сказать. Как будто знают что-то, чего не знаю я.

– Я тоже скучала, – тихо признаюсь – не телефону, а звездам, ночи, самой себе.

И это, пожалуй, самое искреннее, что я сказала за последние две недели.

В телефоне три простых слова. «Я скучал, Вера». Отправляю сообщение, но ответа нет. Я его и не жду.

Откинувшись на спинку кресла, смотрю в окно на вечерний город. Шумная, равнодушная, продажная – как и все в этой жизни. Москва продолжает гонку за деньгами, не замечая одинокую фигуру в полутемной квартире.

Две недели. Две недели прошло с тех пор, как Вера уехала из города. Странно, что я вообще обращаю на это внимание. С каких это пор меня волнует, сколько дней я не видел какую-то девушку? И почему именно ее?

Пальцы сами выстукивают это дурацкое признание. «Скучал». Что за сентиментальная чушь? Я никогда не скучаю по людям. Они приходят и уходят – инструменты для достижения цели, не более.

А цель у меня одна – финансовая независимость. Власть. Статус.

Все остальное – лирика для слабаков.

Телефон молчит, и я ловлю себя на том, что постоянно на него поглядываю. Что за бред? Когда Диана уехала в Ниццу, я даже не вспоминал о ней, если только она не писала первой. А сейчас сижу и пялюсь в экран, как влюбленный подросток.

Диана… С ней все становится сложнее. Каждый день она присылает фотографии яхты, моря, ресторанов. Демонстрирует жизнь, к которой я стремлюсь. Жизнь, которая должна быть моей целью. Но когда я смотрю на эти снимки, то чувствую только раздражение.

Как будто листаю дешевый каталог: красиво, но бездушно.

Еще месяц назад эти фотографии заставляли меня работать с удвоенной энергией. Сейчас же что-то внутри постоянно сомневается: а надо ли? Стоит ли игра свеч? И виновата в этом Вера, начинающий психолог, которая каким-то образом пробралась под мою броню.

Встаю, подхожу к окну. Пора прекращать это безумие. Ничего у нас с ней не получится, потому что ничего и нет. Просто эксперимент, который затянулся. Глупый спор, в котором мы оба перешли какие-то границы.

Надо положить этому конец.

Но как? Просто перестать отвечать? Или, может, лучше переспать с ней и покончить с этим наваждением? Да, секс все расставит по местам. После него станет ясно, что это просто химия, обычное физическое влечение. Ничего особенного.

Пара ночей – и я снова буду мыслить трезво. Меня вполне удовлетворит ее разбитое сердце. Я даже улыбаюсь этой мысли. Конечно! Все дело в том, что она недоступна.

Запретный плод сладок, особенно когда я сам ограничиваю себя этим дурацким пари. Но если устранить сексуальное напряжение – все встанет на свои места. Я снова смогу сосредоточиться на главном.

И все же… почему тогда я так часто вспоминаю не ее тело, а наши разговоры? Ее смех, ее глаза, то, как она слушает – внимательно, словно я единственный человек в мире, чьи слова имеют значение.

Как задает вопросы, которые никто другой не осмелился бы задать. Как видит во мне то, что я сам предпочитаю не замечать.

Чушь. Это все часть ее плана. Она психолог, она профессионально умеет создавать иллюзию понимания. Это работает с каждым – заставить человека почувствовать себя особенным, понятым, принятым. Старый трюк, и я не собираюсь на него вестись, я сам применяю их.

А вот переспать с ней – неплохая идея. Только нужно все сделать правильно. Создать атмосферу, чтобы она не испугалась и не отступила. В конце концов, я ей, кажется, тоже небезразличен. Замечал, как она смотрит на меня, когда думает, что я не смотрю. Как она даже немного краснеет от случайных прикосновений.

Вновь перечитываю наши сообщения и морщусь. Слишком откровенно, слишком уязвимо. Но пусть она знает, что я думал о ней. Это часть игры. Я должен показать, что ее уловка сработала, чтобы усыпить бдительность.

Откладываю телефон и открываю ноутбук. Нужно работать – курсовая сама себя не напишет, а сроки поджимают. Но чертовы цифры отказываются складываться в формулы. Мысли постоянно возвращаются к Вере, к ее предстоящему возвращению, к тому, как все будет.

Какая ирония: она думает, что может заставить меня влюбиться, а я планирую поскорее затащить ее в постель, чтобы избавиться от наваждения.  Кто из нас циничнее?

Вспоминаю, как она наклоняет голову, что-то внимательно рассматривая. Как задумчиво помешивает кофе. Как солнце играет в ее волосах…

Стоп. Снова эта сентиментальная чушь. Я должен думать о ней как о женщине, с которой хочу переспать. Не более того. Какого черта я позволяю себе эти романтические фантазии?

С раздражением захлопываю ноутбук. Сегодня работы не будет, это очевидно. Слишком много мыслей о Вере, слишком мало – о финансовых моделях.

Когда все это началось? Когда она перестала быть просто «девчонкой-психологом» и стала… Верой? Когда я начал замечать, как меняется оттенок ее глаз в зависимости от освещения? Когда я стал с нетерпением ждать наших встреч?

Нет, я не предвкушаю. Я просто… поддерживаю эксперимент. Ничего особенного. Это не влюбленность, а любопытство. Интерес к необычному человеку. В конце концов, физическое влечение. Природа, химия, гормоны.  Больше ничего.

Если я начну верить в эту чепуху про любовь, я проиграю. И дело не в нашем споре, а в жизни. Любовь – это слабость, а я не могу позволить себе быть слабым. Не тогда, когда у меня такие планы, такие цели. Не тогда, когда впереди столько работы, столько шагов к успеху.

Звонок в дверь прерывает мой внутренний монолог. Смотрю на часы – почти десять вечера. Кто мог прийти так поздно?

Открываю дверь и вижу Диану. Идеальную, безупречную Диану в облегающем платье, с идеальными волосами, свежим загаром. Красивую, как дорогая кукла.

– Сюрприз! – она бросается мне на шею. – Я вернулась раньше! Я скучала по тебе, милый!

От нее пахнет дорогими духами, шампанским и привилегиями – тем самым запахом роскоши, которым пропитаны все вещи в доме Луневых.

– Малышка? – машинально обнимаю ее, чувствуя странную отстраненность. Как будто обнимаю манекен. – Ты же должна была вернуться только через дней.

– Я больше не могла без тебя! – она отстраняется и заглядывает мне в глаза. – Ты совсем не скучал? Даже не спросил, как я долетела!

Пытаюсь улыбнуться, но чувствую, что улыбка получается натянутой. Что я должен ей сказать? Что пока она загорала на яхте отца, я думал о другой? Что ее возвращение не вызывает у меня ничего, кроме… раздражения?

– Прости, я просто удивлен, голова кипит от курсовой, – пропускаю ее в квартиру. – Как прошел отпуск?

– Божественно! – Диана заходит внутрь, окидывая мое жилище привычным снисходительным взглядом. Моя квартира всегда казалась ей недостаточно стильной и дорогой. – Но без тебя было так скучно! Папа спрашивал о тебе. Сказал, что у него есть интересное предложение.

Интересное предложение от Георгия Валерьевича. Еще месяц назад от этих слов мое сердце забилось бы чаще. Это же шаг к моей цели, к богатству, к тому будущему, которое я себе нарисовал.

Но сейчас я чувствую только усталость. И странное нетерпение – поскорее бы она ушла, чтобы я мог вернуться к мыслям о Вере.

Да, что со мной происходит? Куда делся мой хладнокровный расчет? Моя целеустремленность? Мой план?

– Правда? – пытаюсь изобразить заинтересованность. – Что за предложение?

– Не знаю подробностей, но это как-то связано с новым проектом, – Диана садится на диван, закинув ногу на ногу. – Он сказал, что обсудит это с тобой при встрече. Кстати, в эту субботу у нас званый ужин. Ты должен прийти. Папа пригласит важных людей.

Суббота. А послезавтра возвращается Вера. Я хотел встретиться с ней, поговорить, может быть, даже… но нет, планы важнее. Званый ужин у Луневых – это возможность завести полезные знакомства. Это моя цель, мое будущее.

А Вера – это… просто отвлечение. Временное помутнение.

– Я… не уверен, что смогу. У меня могут быть другие планы.

Диана удивленно поднимает брови. Никогда раньше я не отказывался от возможности пообщаться с ее отцом и его деловыми партнерами.

– Какие еще планы могут быть важнее? – она хмурится. – Папа не любит, когда его приглашения игнорируют. Тем более если речь идет о твоей карьере. Ты что, не понимаешь?

Я понимаю. Слишком хорошо понимаю. Этот ужин – еще один шаг к тому будущему, которое я планировал. К деньгам, связям, влиянию. К тому, чего я всегда хотел.

Или думал, что хотел.

– Я постараюсь прийти, – наконец отвечаю, Диана расплывается в улыбке.

– Отлично! Я уже присмотрела тебе новый костюм. Завтра пойдем выбирать. И еще нужно подстричься, ты зарос, как беспризорник.

Она продолжает говорить – о костюме, о гостях, об отцовской яхте, о своих новых туфлях. А я смотрю на нее и не слышу ни слова. Мысли возвращаются к Вере, к ее возвращению, к моему плану.

Да, я по-прежнему хочу переспать с ней. Убедиться, что это просто физическое влечение, обычная химия. Развеять это наваждение и вернуться к своему пути. К карьере, к деньгам, к Диане и ее отцу. К тому, что планировал всегда.

– …Данил, ты меня вообще слушаешь? – голос Дианы врывается в мои мысли.

– Прости, задумался, – ложь слетает с губ легко и непринужденно. – Ты что-то говорила о новом платье?

Диана закатывает глаза.

– О новом костюме! Для тебя! Господи, ты совсем не слушаешь. Что с тобой последнее время? Ты какой-то… другой.

«Другой» – мысленно повторяю я. Да, что-то во мне изменилось. И виновата в этом она – девушка с серыми глазами, которая видит меня насквозь.

– Просто устал, – пожимаю плечами. – Много работы. Кстати, мне завтра рано вставать. Может, продолжим завтра?

Диана недовольно поджимает губы, но не спорит. Она знает, что я много работаю – эта черта всегда импонировала ее отцу.

– И ты совсем не соскучился по своей малышке?

– Соскучился, очень.

Она целует меня – страстно, прижимаясь всем телом. Машинально отвечаю на поцелуй, ничего не чувствуя. Пустота. Отрепетированные движения.

Так и должно, это и есть контроль, который я не должен отпускать ни на секунду.

Поезд прибывает в Москву ровно в девять утра. Выхожу на перрон и чувствую, как шум и суета большого города обрушиваются на меня после двух недель деревенской тишины. Воздух здесь другой – густой, насыщенный выхлопными газами и спешкой миллионов людей.

Телефон вибрирует. Сообщение от Данилы: «Встретимся через час в том же кафе на Патриарших? Есть что обсудить».

Странная формулировка. «Есть что обсудить» звучит официально, по-деловому. Не так, как обычно пишет Данил. Где его привычная легкая ирония? Намеки? Игривость?

Отвечаю коротко: «Хорошо. До встречи».

По дороге домой анализирую свое состояние. Волнение? Определенно. Предвкушение? Тоже есть. Но есть и что-то еще – какая-то тревога, которую я не могу объяснить.

Быстро принимаю душ, переодеваюсь. Выбираю одежду тщательнее, чем обычно: хорошо сидящие джинсы, светлую блузку, легкую куртку, на случай если испортится погода. Ничего вызывающего, но и не слишком просто. Останавливаюсь перед зеркалом, критически оценивая свое отражение.

Почему мне важно, как я выгляжу? Это же просто продолжение эксперимента. Или нет?

В метро достаю диктофон и тихо делаю пометку: «Возвращение в Москву. Предстоящая встреча с объектом исследования вызывает нетипичное волнение. Возможные причины: длительный перерыв в наблюдениях, накопленные данные требуют анализа, либо… что-то еще».

Выключаю запись. «Что-то еще» – слишком расплывчато для научной работы. Но более точного определения у меня пока нет.

Кафе на Патриарших встречает привычным шумом и ароматом кофе. Данил уже сидит за нашим обычным столиком, но выглядит по-другому. Напряженно. Плечи слегка приподняты, пальцы барабанят по столешнице – признаки внутреннего беспокойства.

– Привет, – подходя к столику.

Он поднимает взгляд, и я вижу в его глазах что-то новое. Решимость? Настороженность? Трудно сказать.

– Привет, Вера. Хорошо выглядишь. Деревенский воздух пошел тебе на пользу.

В его голосе звучит привычная вежливость, но чего-то не хватает. Той теплоты, которая появилась в последние недели нашего общения.

Сажусь напротив, изучаю его лицо. Данил выглядит уставшим, хотя и пытается это скрыть. Под глазами небольшие тени, линия рта напряжена.

– Как дела? Ты говорил, что нам есть что обсудить.

– Да, – он откидывается на спинку стула, принимая более расслабленную позу. Но я вижу, что это наигранно. – Диана вернулась. Раньше запланированного срока.

В его словах нет эмоций, но я улавливаю подтекст. Возвращение блондинки что-то изменило в его планах. В наших планах.

– И как это повлияло на наш… эксперимент? – осторожно спрашиваю.

Данил усмехается, но улыбка не касается его глаз.

– А ты как думаешь? Не находишь, что за почти три неделе ничего не произошло? Может, пора подвести итоги?

Внутри у меня все холодеет. «Подвести итоги» звучит как приговор. Как конец.

– У нас еще есть время, – возражаю, стараясь сохранять нейтральный тон. – Условия пари – три месяца.

– Условия, да, – кивает он. – Но я подумал… может, стоит поторопиться? Перевести наши отношения на новый уровень?

В его взгляде появляется что-то хищное, оценивающее. Он смотрит на меня так, как когда-то смотрел на Диану в этом же кафе, – как на объект желания. Как на предмет который нужно использовать.

Мое сердце начинает биться быстрее, но не от предвкушения. От тревоги.

– Что ты имеешь в виду?

– Думаю, ты понимаешь, – Данил наклоняется ближе. – Мы оба взрослые люди. Между нами явно есть притяжение. Зачем тянуть с неизбежным?

Химия. Неизбежно.  Он говорит о близости как о логическом шаге в эксперименте. Как о пункте плана, который нужно выполнить.

– Ты предлагаешь заняться сексом ради эксперимента? – уточняю, чувствуя, как внутри нарастает странная боль.

– Разве не об этом ты мечтала с самого начала? – его голос становится мягче, почти интимнее. – Полностью покорить меня? Заставить потерять голову?

В его словах есть доля правды, но они звучат как насмешка. Да, поначалу я действительно планировала добиться его эмоциональной зависимости. Но сейчас эта мысль кажется… грязной.

– Данил, – медленно начинаю, – мне кажется, сейчас не самое подходящее время для…

– Время? – перебивает он. – Ради чего ждать? Ради честности? Мы оба знаем, к чему все идет. Ты хочешь меня, я хочу тебя. В чем проблема?

«В чем проблема?»

Проблема в том, что, когда он говорит эти слова, я не чувствую желания. Я чувствую разочарование. Боль. Как будто он превращает что-то важное в сделку. Я чувствую себя использованной.

– Проблема в том, что ты говоришь об этом как о… как о деловой встрече, – честно отвечаю.

Данил откидывается на спинку стула, в его глазах мелькает что-то похожее на удивление.

– А как я должен говорить? О любви? О чувствах? – он смеется, но смех звучит горько. – Мы же оба знаем, что это игра, Вера. Эксперимент. Не стоит усложнять. Не стоит углубляться.

Его слова попадают точно в цель, и я понимаю кое-что ужасное. Он прав – это был эксперимент. Я действительно планировала влюбить его в себя, изучить его реакцию, доказать свою теорию.

Но когда он говорит об этом так цинично, что-то внутри меня восстает против этих слов.

– А если для меня это уже не игра? – тихо спрашиваю, сама не понимая, откуда взялись эти слова.

Воцаряется тишина. Данил смотрит на меня с непроницаемым выражением лица, и я вижу, что он обдумывает мой вопрос.

– Что ты хочешь сказать? – его голос стал осторожным.

Молчу, пытаясь понять, что именно хочу сказать. Что чувствую. В голове крутятся обрывки разговора с дедушкой, его слова о ятрогении, о том, что сердцу не прикажешь.

«Объекты изучения не снятся по ночам». «Ты разговариваешь во сне».

Боже мой. Неужели дедушка был прав?

– Вера? – Данил ждет ответа.

– Я… не знаю, – честно отвечаю я. – Последние недели я анализировала наши встречи, твою реакцию и свою тоже. И поняла, что эксперимент… усложнился.

– Как усложнился? – в его голосе слышится напряжение.

– Я перестала воспринимать тебя как объект исследования, – признаюсь честно, чувствуя, как краснеют мои щеки. – В какой-то момент ты стал… важен для меня. Как человек.

Данил долго смотрит на меня, и в его глазах я вижу борьбу эмоций. Удивление, недоверие, а потом… страх?

– Вера, – медленно произносит он, – не усложняй. Мы договорились, что это игра. Пари. Не делай из этого ничего большего, чем есть на самом деле. Ты будущий доктор, ты должна понимать.

– А что, если уже поздно?

Он резко отодвигается от стола, словно мои слова обожгли его.

– Тогда ты проиграла, – голос становится холодным и жестким. – Потому что я предупреждал: я не способен на чувства. И не хочу быть способным.

Эти слова ранят сильнее, чем я ожидала. Физическая боль где-то в груди, словно что-то сжимается и не может разжаться. Да что со мной такое?

Смотрю на него – на знакомые черты лица, на глаза, в которых сейчас нет ни тепла, ни понимания, которые появились в них за последние недели. Только холодная решимость.

– Понятно, – стараясь, чтобы голос не дрожал. – Тогда на этом мы закончим?

– Думаю, да, – кивает он. – Было интересно, Вера. Правда. Но у меня есть планы, цели. И в них нет места для… осложнений.

Встаю со стула на негнущихся ногах. Внутри все болит, но я не хочу показывать ему это. Не хочу давать ему повод для жалости или, что еще хуже, для триумфа. Совсем расклеилась, дьявол! И я так легко сдамся?

– Удачи тебе с твоими планами, – говорю, не веря сама своим словам.

– Вера, – его голос останавливает меня у дверей кафе.

Я оборачиваюсь, надеясь увидеть в его глазах сожаление, понимание, что-то человеческое. Но там холод, расчет и… и больше ничего.

– Ты хороший психолог, – говорит он. – Почти получилось.

«Почти получилось». Как будто я действительно была просто исследователем, который провел неудачный эксперимент. Выхожу на улицу, чувствуя, как подкашиваются ноги. Иду по Патриаршим, не разбирая дороги, и только оказавшись на скамейке у пруда, позволяю себе осознать произошедшее.

Эксперимент завершен. И я проиграла.

Но проиграла не пари. Проиграла нечто гораздо более важное. То, что даже не планировала ставить на кон. Достаю телефон, открываю заметки и начинаю печатать:

«Заключительная запись об эксперименте. Объект исследования продемонстрировал полное неприятие эмоциональной близости при первых признаках реальной угрозы его защитным механизмам. Гипотеза о возможности преодоления травмы привязанности не подтвердилась. Эксперимент завершен досрочно в связи с…»

Останавливаюсь. В связи с чем? В связи с тем, что исследователь потерял объективность? В связи с тем, что где-то по пути я забыла, что это должна быть наука, а не…

Не что?

Не любовь?

Слово возникает в сознании внезапно и пугающе ясно. Любовь. То самое чувство, которое я всегда анализировала со стороны, изучала как набор химических реакций и поведенческих паттернов.

Неужели я влюбилась в человека, которого хотела использовать для эксперимента?

Телефон выпадает из рук на скамейку. Сижу и смотрю на воду, пытаясь понять, что со мной происходит. Когда это случилось? Когда Данил Серебренников перестал быть интересным объектом для изучения и стал… частью меня?

Я вспоминаю наши разговоры, его редкие проявления искренности, то, как он смотрел на меня, думая, что я не замечаю. Я вспоминаю, как колотилось мое сердце каждый раз, когда приходило сообщение от него.

Как же я ждала наших встреч – не ради эксперимента, а просто потому, что хотела его видеть.

Боже мой. Дедушка был прав. Я влюбилась. По-настоящему, серьезно, безнадежно влюбилась в циничного, расчетливого мужчину, который видит в людях лишь инструменты для достижения своих целей.

И он это знает. Он видел, как я меняюсь, как теряю профессиональную дистанцию. И он использовал это против меня, превратив мои чувства в еще одно доказательство своей неуязвимости.

К глазам подступают слезы, но я сдерживаюсь. Не здесь и не сейчас. Потом, дома, я смогу со всем этим разобраться. А пока нужно просто дойти до дома и понять, что делать дальше.

Как жить с этим знанием? Как продолжать учиться, работать, вести обычную жизнь, когда внутри образовалась огромная дыра?

Я поднимаюсь со скамейки и медленно иду к метро. В голове только одна мысль: эксперимент закончился. Но его последствия, кажется, только начинаются.

Галстук давит на шею, словно петля.

В который раз поправляю его, глядя в зеркало заднего вида машины. Дорогой костюм, темно-синий, почти черный, купленный специально для сегодняшнего вечера. Идеальный крой, безупречная ткань. Инвестиции в будущее – так я себе это объяснял, когда расставался с кругленькой суммой в бутике.

Сейчас или никогда.

Выхожу из машины и поправляю пиджак. Загородный дом мне уже знаком, трехэтажный особняк в классическом стиле, с колоннами и широкой лестницей, ведущей ко входу. Но сегодня он выглядит особенно торжественно. На парковке много машин, в каждом окне горит свет.

Званый ужин. Возможность познакомиться с нужными людьми.

Подхожу к двери, которая открывается раньше, чем я успеваю позвонить. Диана в платье цвета шампанского, волосы уложены в сложную прическу. Выглядит как принцесса из сказки. Пустая, красивая принцесса.

– Данил! – она бросается мне на шею, чувствую аромат дорогих духов. – Ты такой элегантный!

– Ты тоже прекрасно выглядишь, малышка.

Иду за ней через холл, оценивая обстановку. Мрамор, хрусталь, картины в позолоченных рамах – все знакомо по прошлому разу. Но сегодня в доме полно людей, слышны голоса и смех.

В просторной гостиной собралось человек пятнадцать: взрослые мужчины в дорогих костюмах, их жены в коктейльных платьях, несколько молодых людей моего возраста. Диана подводит меня к родителям.

– Папа, мама, вы же помните моего Данилу.

Георгий Валерьевич с проницательным взглядом и крепким рукопожатием. Его жена Виктория – элегантная женщина с безупречным вкусом и внимательными глазами.

– Данил, рад снова тебя видеть, – говорит Георгий Валерьевич, пожимая руку. – Надеюсь, сегодняшний вечер будет для тебя интересным.

– Конечно, – отвечаю, с той самой улыбкой, которая открывает все двери. – Спасибо за приглашение.

– Сегодня у нас несколько интересных гостей, – продолжает он. – Думаю, тебе будет полезно с ними познакомиться.

Виктория окинула меня оценивающим взглядом. После прошлого ужина она стала относиться ко мне теплее, но все еще с некоторой настороженностью. Не иначе как материнский инстинкт.

Умная женщина. Чувствует подвох, но пока не может его сформулировать.

Диана представляет меня остальным гостям. Знакомлюсь с владельцем сети магазинов элитной техники, директором крупного банка, совладельцем девелоперской компании. Имена, должности, связи. Я запоминаю все. Каждое рукопожатие может стать началом полезного знакомства.

Включаю режим идеального молодого человека: вежливый, заинтересованный, достаточно скромный, чтобы не выглядеть нахальным, но достаточно уверенный, чтобы произвести впечатление. Георгий Валерьевич уже оценил мои способности во время прошлой нашей встрече, теперь нужно закрепить успех.

– Интересная точка зрения, – говорю, когда один из банкиров делится своим мнением о состоянии финансового рынка. – А как вы оцениваете перспективы сектора жилищного строительства?

Это срабатывает. Мужчины любят, когда их слушают, особенно когда им задают правильные вопросы. Я киваю, соглашаюсь, иногда вставляю умные замечания. Чувствую, что произвожу хорошее впечатление.

Все идет по плану.

Но когда мы оказываемся у стола, ко мне подходят двое парней примерно моего возраста. Сыновья банкиров, как представила их Диана. Марк и Филипп. Оба из той самой золотой молодежи, дорогая одежда, дорогие часы, дорогие стрижки и полная уверенность в том, что мир им что-то должен.

– Ну что, студент, – начинает Марк, явно уже приложившийся к виски, – рассказывай, где учишься? В каком-нибудь престижном месте или…

– В том же университете, что и Диана, – спокойно отвечаю.

– А-а-а, – протягивает Филипп, многозначительно переглядываясь с Марком. – Учишься бесплатно или папа платит?

В их голосах слышится плохо скрываемая насмешка. Они пытаются выяснить мое социальное положение, понять, на каком я уровне. И явно надеются, что я ниже их.

– Учусь за свой счет, – продолжая улыбаться.

– Понятно, – кивает Марк. – А работаешь где-нибудь? Или только учишься?

– Есть несколько проектов.

– Официант? Курьер? – Филипп прикрывает улыбку рукой, делая вид, что шутит.

Внутри меня начинает закипать злость, но я продолжаю улыбаться. Эти избалованные сынки думают, что могут меня унизить? Что они лучше меня, потому что родились в правильных семьях?

Спокойно. Не дай им понять, что ты задет.

– Инвестиции, – спокойно повторяю. – Фондовый рынок, недвижимость.

– Ого, – смеется Марк. – А мы-то думали, ты обычный студент. Значит, у тебя есть свободные деньги? Папа дал тебе на карманные расходы?

– Зарабатываю сам.

– Да ну? – Филипп наклоняется ближе, и я чувствую запах дорогого алкоголя. – А сколько, если не секрет? Хотя что там может зарабатывать студент… Тысяч пятнадцать в месяц?

Они специально занижают сумму, пытаясь вызвать у меня желание похвастаться. Или, наоборот, заставить меня почувствовать себя неполноценным.

– Достаточно.

– «Достаточно», – передразнивает Марк. – Слушай, а часы у тебя прикольные. Китайская копия «Ролекса»?

Он смотрит на мои часы – действительно, не самые дорогие, но и не подделка. Но в его тоне столько снисходительности, что мне хочется разбить ему нос.

– Швейцарские.

– Да ладно? – Филипп подходит ближе, рассматривая часы. – А выглядят как… ну, не совсем то, что носим мы.

Он демонстративно протягивает руку, показывая свои часы – действительно дорогие, стоимостью с мою машину.

– У всех разные вкусы, – сжимаю кулаки.

Сейчас я размахнусь и…

– Конечно, конечно, – соглашается Марк. – Главное – соответствовать статусу девушки, с которой встречаешься. А Диана у нас привередливая. Правда, привередливая?

Он обращается к Диане, которая подходит с бокалом шампанского. В ее глазах читается смущение – она понимает, что происходит, но не знает, как вмешаться.

– Мальчики, не надо, – неуверенно говорит.

– Да мы просто знакомимся! – смеется Филипп. – Изучаем, кто же завоевал сердце нашей принцессы.

Принцессы. Как будто она им принадлежит.

– А скажи, Данил, – продолжает Марк, явно входя во вкус, – на чем ездишь? На папином «Мерседесе» или все-таки на чем-то попроще?

– На своей машине.

– И что это за машина? – настаивает он.

Называю марку и модель. Лица обоих вытягиваются в притворном сочувствии.

– О, бюджетный вариант, – кивает Филипп. – Но для студента вполне… Хотя, наверное, девушку на ней возить неловко? Диана привыкла к другому уровню…

В его голосе столько яда, что мне хочется схватить его за шиворот и объяснить, чего стоит каждый рубль, заработанный собственными руками. Объяснить, что значит вставать в пять утра, работать до ночи, отказывать себе во всем ради будущего.

Но я молчу. Потому что знаю: любая вспышка с моей стороны будет воспринята как слабость. Как доказательство того, что я действительно не на их уровне.

– Всему свое время, – спокойно отвечаю, хотя внутри бушует ураган.

– Конечно, конечно, – соглашается Марк. – Главное – амбиции. А они у тебя точно есть. Иначе зачем тебе встречаться с дочерью Лунева?

Последние слова он произносит с такой издевкой, что становится ясно: они открыто намекают на мои меркантильные интересы. И делают это при Диане.

– Я встречаюсь с Дианой, потому что она замечательная девушка, – произношу правильные слова, но внутри кричу от ярости.

Как же хочется дать этим выскочкам по морде! Показать им, кто здесь главный!

Представляю, как Марк падает на пол с разбитым носом. Как Филипп пытается подняться, держась за кровоточащую губу. Как удивленно-испуганные лица других гостей. Как их снисходительность сменяется шоком.

– Данил? – голос Дианы возвращает меня в реальность. – С тобой все в порядке?

Понимаю, что слишком долго молчал, погрузившись в фантазии о расправе. Парни с любопытством смотрят на меня, ожидая реакции.

– Все отлично, – улыбаюсь, но улыбка получается натянутой.

– Может, пойдем, погуляем? – предлагает Диана, беря меня под руку.

Она чувствует напряжение, пытается увести ситуацию в мирное русло. Умная девочка. Жаль, что не во всем.

– Конечно, – соглашаюсь.

Но когда мы отходим, слышу, как эти придурки переговариваются:

– Видел, как он нервничает? Точно альфонс какой-то.

– Тише, хотя ты прав. Такие быстро показывают свое истинное лицо.

Останавливаюсь. Разворачиваюсь. Диана пытается удержать меня за руку, но я аккуратно высвобождаюсь.

– Простите, – обращаюсь к парням с ледяным спокойствием. – Вы что-то сказали?

– А? – Марк делает удивленное лицо. – Ничего особенного. Просто обсуждали… общие темы.

– Понятно, – киваю. – Просто показалось, что речь шла обо мне.

– Да ладно тебе, – смеется Филипп. – Мы тебя совсем недавно встретили. Какие могут быть обсуждения?

В их глазах читается вызов. Они хотят, чтобы я сорвался. Устроил сцену, показал себя невоспитанным выскочкой. Тогда они смогут сказать Диане и ее родителям: «Видите? А мы говорили – не ваш уровень».

– Тогда все в порядке, – отворачиваюсь.

Но внутри все кипит. Каждая клеточка тела требует действий, возмездия, справедливости. Я заработал каждый свой рубль, каждое свое достижение. А эти паразиты получили все на блюдечке с голубой каемочкой и смеют меня судить?

За столом рассаживаемся согласно протоколу. Я оказываюсь между Дианой и женой одного из банкиров. Напротив – Марк и Филипп, которые продолжают бросать на меня многозначительные взгляды.

Подают закуски – красную икру, фуа-гра, дорогие сыры. Все изысканно, все со вкусом. Я ем, поддерживаю беседу, улыбаюсь в нужных местах. Играю роль идеального молодого человека.

– Данил, расскажи гостям о своих планах, – обращается ко мне Георгий Валерьевич. – Я упоминал, что у нас есть молодой человек, который интересуется недвижимостью?

– Да, это перспективное направление, – чувствуя на себе взгляды всех присутствующих. – Особенно коммерческая недвижимость. Рынок еще не насыщен.

– Интересно, – кивает директор банка. – А с какими суммами вы планируете работать?

Вопрос прямой, но не неожиданный. Это проверка на серьезность намерений.

– Начинаю скромно, – честно признаюсь я. – Изучаю рынок, налаживаю связи. Торопиться не стоит.

– Правильный подход, – одобряет Георгий Валерьевич. – Данил очень основательно подходит к делу.

– Папочка молодец, что помогает талантливой молодежи, – вмешивается Диана. – Правда, мальчики?

Она обращается Марку и Филиппу, те лишь ухмыляются.

– Конечно, – соглашается Марк с притворным восторгом. – Георгий Валерьевич столько людей поднял! Правда, не всем везет…

В его тоне слышится подвох, намек на то, что я могу не дотянуться до нужного уровня.

– Это правда, – соглашается Георгий Валерьевич. – Не все готовы к серьезной работе. Многие думают, что успех приходит легко.

Он смотрит на меня, словно проверяя мою реакцию. Я понимаю, что это очередная проверка. Проверка перед важными людьми.

– Я готов работать. И понимаю, что легких денег не бывает.

– Хм, – Марк прикрывает улыбку салфеткой. – А ведь есть люди, которые предпочитают… более быстрые способы получения благ.

Он снова намекает на альфонство, но делает это так осторожно, что прямых претензий предъявить нельзя.

– У каждого своя стратегия, – стараясь сохранять невозмутимый тон.

– Конечно, конечно, – кивает Филипп. – Кто-то строит карьеру, кто-то – отношения…

Все, хватит.

Чувствую, как лопается последняя ниточка терпения. Эти выскочки получили все на блюдечке и смеют меня поучать? Смеют намекать, что я использую Диану?

– Простите, – медленно произношу, глядя прямо Марку в глаза. – У тебя есть ко мне вопросы?

– Вопросы? – он изображает удивление. – Никаких вопросов. Просто… общаемся.

– Тогда, может быть, ты объясните, к чему все эти намеки?

Воцаряется тишина. Все гости перестают есть и смотрят на нас. Диана тревожно трогает меня за руку.

– Данил, – шепчет она. – Не нужно…

Но я не могу остановиться. Вся накопленная злость требует выхода.

– Нет, мне интересно, – продолжаю, не сводя взгляда с надменного лица Марка. – Ты хочешь что-то сказать – говорите прямо.

– Ничего особенного. Просто удивляюсь, как Диана, которая всегда была… разборчивой, вдруг остановила свой выбор на… – он обменивается взглядом с Филиппом, потом пожимает плечами.

Он недоговаривает, но смысл ясен.

– На ком? – уточняю, чувствуя, как сжимаются кулаки.

– Данил, пожалуйста, – Диана пытается меня успокоить, но я ее почти не слышу.

– На простом студенте, – заканчивает Марк с улыбкой. – Без связей, без капитала… Просто любопытно.

Все. Хватит.

Резко встаю из-за стола, так что стул едва не опрокидывается. Все гости замирают, ожидая моих действий. В глазах Георгия Валерьевича читается напряженное внимание – он оценивает, как я поведу себя в конфликтной ситуации.

– Знаете что, – говорю, глядя на этих двух хлыщ, – мне тоже любопытно. Интересно, каково это – всю жизнь жить на папины деньги и при этом считать себя успешным человеком?

– Данил! – Диана хватает меня за руку.

– Что? – Марк привстает, его лицо краснеет. – Ты что себе позволяешь?

– Я позволяю себе отвечать на ваши выпады, – говорю спокойно, хотя внутри у меня бушует ураган. – Вы считаете, что имеете право меня оценивать? На каком основании?

– Мальчики, – ледяным тоном вмешивается мать Дианы, – может, не стоит устраивать сцены за ужином?

Но я уже не могу остановиться.

– На том основании, что у вас есть деньги? – продолжаю, обращаясь к парням. – Деньги, которые вы не заработали? Связи, которые вы не построили? Вы родились с золотой ложкой во заднице и думаете, что это делает вас лучше меня?

– Данил, – голос Георгия Валерьевича звучит предостерегающе. – Достаточно.

Но меня уже несет.

– Я каждый рубль заработал сам! – чувствуя, как срывается голос. – Каждый! Пока вы учились тратить папины деньги, я работал! Пока вы развлекались в клубах, я строил планы! И вы смеете указывать мне на мое место?

Воцаряется полная тишина. Все смотрят на меня с разными выражениями лиц: кто-то осуждающе, кто-то с любопытством, кто-то с пониманием.

– Ты забыл, где находишься. И в чьем доме, – Марк медленно встает, его лицо белеет от злости.

– Нет, – тоже понижаю голос. – Не забыл. Но и терпеть ваши выпады больше не буду.

– Данил, – Диана встает рядом со мной, ее лицо бледнеет. – Пожалуйста, успокойся.

Смотрю на нее и вижу смущение, страх, разочарование. Она пытается меня защитить, но в то же время понимает, что я испортил вечер.

Испортил. Все испортил.

– Простите, – обращаюсь я к хозяевам дома, чувствуя, как отступает ярость и приходит осознание произошедшего. – Простите меня. Я не должен был…

– Не должен был что? – холодно спрашивает Георгий Валериевич. – Отвечать на провокации? Или повышать голос в моем доме?

В его тоне нет злости, но есть разочарование. И это хуже любой злости.

– Я не должен был терять самообладание, – честно отвечаю.

– Это правда, – кивает он. – Но и мальчики вели себя не лучшим образом.

Он бросает строгий взгляд на Марка и Филиппа, которые уже выглядят не очень уверенно.

– Георгий Валериевич, – начинает Марк, – мы просто…

– Хватит. На сегодня хватит глупостей.

Атмосфера напряженная и неловкая. Гости тихо переговариваются между собой, бросая на меня косые взгляды.

– Данил, – тихо говорит Диана, – может, нам стоит…

– Да, – перебиваю ее. – Нам стоит уйти.

Она с облегчением кивает. Но понимает, что ситуацию уже не исправить.

– Георгий Валерьевич, Виктория, – обращаюсь я к ее родителям. – Спасибо за гостеприимство. И прошу прощения за… неприятность.

Георгий Валерьевич встает и подходит ко мне. Выражение его лица невозможно прочесть.

– Данил, – говорит он тихо, так что слышим только мы с Дианой. – У тебя есть характер. Это хорошо. Но умение держать себя в руках – тоже важное качество. Особенно в бизнесе.

– Понимаю.

– Надеюсь, – он пожимает мне руку. – Мое предложение о работе остается в силе. Но подумайте о том, что произошло сегодня.

Марк и Филипп смотрят на меня с плохо скрываемым торжеством – они добились своего, спровоцировали скандал.

Ублюдки. Но умные ублюдки.

Выходим на улицу. Диана молчит до самой машины, потом останавливается.

– Зачем? – просто спрашивает она. – Зачем ты это сделал?

– Я больше не мог терпеть их выпады.

– Для меня это был важный вечер! – в ее голосе слышны злость и разочарование. – Папа хотел с тобой познакомиться, возможно, помочь с работой… А ты все испортил!

– Диана…

– Нет! – она отступает от меня. – Я пыталась представить тебя в лучшем свете, рассказывала папе, какой ты умный, целеустремленный… А ты устроил скандал на пустом месте!

– На пустом месте? – не выдерживаю. – Твои друзья час занимались тем, что унижали меня!

– Так ты мог это проигнорировать! Показать, что ты выше этого!

– Значит, я должен был молчать, пока они называют меня альфонсом?

– А разве это не так? – внезапно выпаливает она, потом зажимает рот руками, понимая, что сказала.

Повисает тишина. Долгая, тяжелая тишина.

– Что? – медленно произношу.

– Я… я не это имела в виду, – лепечет она. – Просто… в последнее время мне кажется, что тебя интересует не я, а…

– А что?

– А папа. Его связи, его возможности. Ты со мной встречаешься или со мной встречаешься ради него?

Она догадывается. А я считал ее глупышкой.

– Диана, не говори глупостей.

– Это не глупости! – почти кричит она. – Ты никогда не говоришь о чувствах! Никогда не говоришь, что любишь меня! Ты вежливый, внимательный, но… холодный!

Стою и смотрю на нее, понимая, что она права. Абсолютно права. Я действительно использую ее. И она это чувствует.

– Я… – начинаю, но не знаю, что сказать.

– Видишь? – в ее глазах появляются слезы. – Ты даже сейчас не можешь сказать, что любишь меня!

Потому что я не люблю. И мы оба это знаем.

– Диана…

– Я устала, Данил, – тихо говорит она. – Устала чувствовать себя средством для достижения цели. Может, нам стоит… сделать перерыв?

Перерыв. Красивый способ сказать «расстаемся».

– Хорошо, – слышу свой голос словно со стороны. – Если ты этого хочешь.

Она смотрит на меня с надеждой, словно ждет, что я буду убеждать ее, бороться за наши отношения. Но я молчу. И это становится для нее окончательным ответом.

– Понятно, – кивает. – Тогда до свидания, Данил.

Поворачивается и уходит в дом. Я стою рядом с машиной, смотрю, как она поднимается по ступенькам, как открывается дверь, как она исчезает внутри.

Все. Конец.

Сажусь в машину и резко срываю с шеи галстук. Дорогой, красивый, идеально подобранный галстук. Символ сегодняшнего вечера, который должен был стать началом чего-то важного.

Бью кулаком по рулю. Больно, но не настолько, насколько болит внутри.

Идиот! Полный идиот!

Все было так хорошо продумано, так тщательно спланировано. Знакомство с родителями, установление связей, первый шаг к серьезному бизнесу. И я все испортил из-за пары кретинов, которые меня спровоцировали.

Но как же хотелось им врезать…

Завожу машину, выезжаю с территории дома. По зеркалу заднего вида вижу освещенные окна – там продолжается ужин, гости обсуждают произошедшее, мажорики наверняка торжествуют.

А у меня больше нет Дианы. Больше нет возможности познакомиться с ее отцом поближе. Больше нет…

Еду по ночным дорогам, газуя сильнее, чем нужно. Скорость помогает заглушить мысли, но ненадолго.

Почему я не смог взять себя в руки? Почему позволил этим выскочкам вывести меня из себя? Я же знал, что они попытаются меня спровоцировать. Знал, что нужно сохранять спокойствие.

Но они задели меня за живое.

Все эти их намеки на то, что я не на их уровне, что я пользуюсь Дианой… Да, я действительно пользуюсь ею! И что с того? Разве они не пользуются своими связями? Разве они заслужили свое положение?

Лицемеры.

Но дело не в них. Дело во мне. В том, что я потерял контроль. В том, что я показал свои слабые места. И теперь все кончено. Диана права – я никогда не признавался ей в любви. Потому что не любил. Но она была мне нужна, и я все испортил.

А теперь что?

Останавливаюсь на обочине, достаю телефон. В голове крутится одна мысль, одно имя, которое не дает мне покоя все последние недели.

Вера.

Почему именно сейчас, когда все рухнуло, я думаю о ней? Почему ее лицо всплывает в памяти, когда мне больно?

Тогда в кафе она сказала, что плохими людьми не рождаются, ими становятся. Что, если она права? Что, если то, что я чувствую сейчас – злость, боль, одиночество, – это не настоящий я?

Что, если я не такой, каким пытаюсь казаться?

Не раздумывая, набираю ее номер. Пишу сообщение: «Через час. Я в парке у университета. Жду тебя. Наш разговор не окончен».

Отправляю, не перечитав написанное дважды. Не задумываясь о последствиях. Она придет. Я знаю, что придет. Потому что это она во всем виновата!

Она заставила меня снова чувствовать!

Город расплывался перед глазами акварельными пятнами огней. Я шла, не разбирая дороги, мимо витрин, мимо спешащих куда-то людей, мимо уличных музыкантов и влюбленных парочек.

Три часа. Три часа я бродила по Москве, прокручивая в голове наш разговор. Холодный взгляд Данилы. Его расчетливые слова. Его предложение – циничное, прямолинейное, лишенное всякой романтики.

«Эксперимент завершен»

Что ж. Пусть так.

Когда наконец добралась до дома, было уже темно. Родители уехали на конференцию в Петербург, и квартира встретила меня гулкой тишиной. Отлично. Мне нужно систематизировать данные.

Прохожу в свою комнату, не включая верхний свет. Только настольная лампа отбрасывает теплый круг на письменный стол. Сажусь в кресло, беру диктофон.

– Запись номер сорок семь. Дата – двадцать третье мая. Заключительный анализ поведения объекта исследования Данилы Серебренникова.

Голос звучит ровно, профессионально. Именно так и должен звучать голос исследователя.

– Сегодняшняя встреча продемонстрировала классическую реакцию избегания. При первых признаках эмоциональной угрозы объект немедленно задействовал защитные механизмы. Попытка перевести отношения в физическую плоскость – типичный способ обесценить эмоциональную связь.

Делаю паузу, формулирую следующий тезис.

– Предложение о сексуальной близости следует интерпретировать как стремление вернуть контроль над ситуацией. Для объекта физический контакт, это безопасная территория. Тело можно контролировать. Эмоции – нет.

Встаю, подхожу к окну. Внизу мерцают огни ночного города.

– Примечательно, что объект демонстрировал признаки тревожности на протяжении всей встречи. Напряженная поза, избегание длительного зрительного контакта, частое моргание. Вывод: несмотря на внешнюю уверенность, объект испытывает серьезный внутренний конфликт.

Он боится.

Эта мысль приходит сама собой, но я не произношу ее вслух. Это не относится к научному анализу.

– Связь с ранней травмой очевидна. Потеря матери в подростковом возрасте, отсутствие отца сформировали устойчивую модель избегания привязанности. Объект воспринимает любые эмоциональные отношения как потенциальную угрозу.

Возвращаюсь к столу, сажусь.

– Его выбор партнерши подтверждает гипотезу. Диана – предсказуемая, эмоционально поверхностная, не требующая глубокой вовлеченности. Безопасный вариант для человека, который избегает настоящей близости.

Я ничего не чувствую к Даниле Серебренникову. Профессиональный интерес – да. Любопытство исследователя – безусловно. Но не более того. Я не из тех наивных девочек, которые путают адреналин от охоты с влюбленностью.

– Заключение: объект продемонстрировал устойчивую невосприимчивость к формированию эмоциональной привязанности. Гипотеза о возможности преодоления травмы в рамках трехмесячного эксперимента не подтвердилась. Рекомендация: завершить исследование, систематизировать собранные данные для курсовой работы.

Выключаю диктофон. Кладу его на стол. Все. Точка.

Телефон вибрирует. Смотрю на экран.

Данил.

Открываю сообщение:  «Через час. Я в парке у университета. Жду тебя. Наш разговор не окончен»  Перечитываю дважды. Короткие, рубленые фразы. Никаких объяснений. Почти приказ. Снова беру диктофон.

– Дополнение к записи номер сорок семь. Получено сообщение от объекта. Требует встречи. Анализ возможных мотивов.

Пауза.

– Мотив первый: желание закрепить доминантную позицию. Убедиться в собственном превосходстве.

Для него это типично.

– Мотив второй: на его состояние повлиял внешний фактор. Возможно, конфликт с девушкой или ее окружением.

Интересно.

– Мотив третий: попытка реализовать озвученное ранее предложение о физической близости.

Предсказуемо.  Выключаю диктофон. Смотрю на часы.  Зачем мне ехать?  Эксперимент завершен. Данные собраны. Выводы сделаны. Логичнее проигнорировать сообщение.

Но научная добросовестность требует полноты данных. Если в поведении объекта что-то изменилось, это следует зафиксировать.

Хватаю куртку и ключи от машины.  Только ради науки.  Игнорирую внутренний голос, предположение деда, что я сама неравнодушна к объекту. Не хочу и не собираюсь анализировать свои поступки и мысли, не до этого.

Парк у университета встречает пустыми аллеями и тусклым светом фонарей. Поздний вечер, студенты разошлись. Сразу замечаю темный силуэт у главного входа в корпус. Стоит, прислонившись к колонне, руки в карманах.

Подхожу ближе и отмечаю: темно-синий костюм, белая рубашка без галстука. Данил выглядит безупречно. Слишком безупречно.

Маска. Броня. Фасад.

– Пришла.

– Ты позвал – я пришла. Что ты хотел сказать?

Данил долго смотрит на меня. В глазах что-то странное – не привычный холод и не насмешка. Что-то надломленное.

– Во всем виновата ты, – вдруг глухо произносит он.

– Прости?

– Ты! – Данил делает шаг ко мне. – До тебя у меня все было под контролем! План, цели, Диана! А потом появилась ты со своим дурацким пари!

– И что же я такого сделала? – спрашиваю холодно.

– Ты влезла в мою голову! – он почти кричит. – Я не мог сосредоточиться! Не мог работать! Постоянно думал о тебе, сравнивал с ней!

Отступаю на шаг, но он следует за мной.

– Сегодня был ужин у Луневых. Важный ужин. Я все испортил! Устроил скандал, поссорился с Дианой. Она сказала – перерыв. Понимаешь? Все рухнуло!

– И ты решил, что в этом виновата я? – мой голос звучит ледяным. – Серьезно, Данил?

– А кто еще?!

– Ты сам! – не выдерживаю. – Ты сам во всем виноват! Ты выбрал Диану, потому что она безопасная! Ты использовал ее ради денег ее отца! А теперь удивляешься, что карточный домик рухнул?!

Данил отшатывается.

– Ты думаешь, я не вижу? – продолжаю, повышая голос. – Не вижу, кто ты на самом деле? Ты трус, Данил! Прячешься за маской циника, потому что боишься быть настоящим!

– Замолчи!

– Нет! Ты хотел поговорить – так слушай! Твоя Диана – кукла! Красивая, пустая, удобная! Ты никогда ее не любил! Потому что любить – страшно, а ты выбираешь только безопасные варианты!

– Ты ничего обо мне не знаешь! – срывается на крик.

– Я знаю о тебе достаточно! – кричу в ответ. – Знаю про твою мать, про отца! Ты выстроил вокруг себя стену и думаешь, что это делает тебя сильным? Это делает тебя жалким!

Он замирает. Его лицо белеет.

– Откуда ты…

– Я психолог, Данил. Это моя работа – видеть то, что люди прячут.

Мы стоим друг напротив друга, тяжело дыша. Между нами – метр воздуха и километры возведенных стен.

– Значит, все это время ты просто… изучала меня? – его голос хриплый.

– Собирала данные. Анализировала поведение. Строила гипотезы.

– И ничего не чувствовала?

– Профессиональный интерес, – отвечаю ровно. – Не более.

Он усмехается – горько, зло.

– Знаешь что, Вера? Мы с тобой похожи. Оба используем людей. Оба прячемся за масками. Только ты называешь это наукой.

– Не смей меня сравнивать с собой.

– Почему? Правда глаза колет?

– Я не боюсь правды. В отличие от тебя.

– Да неужели? – он делает шаг ко мне. – Тогда ответь честно: почему ты приехала? Эксперимент же закончен. Зачем ты здесь?

Молчу. Он подходит еще ближе.

– Может, ты не такая холодная, какой пытаешься казаться?

– Я абсолютно холодная.

– Правда?

Парень стоит совсем близко. Я чувствую его дыхание, запах парфюма – терпкий, тяжелый.

– Тогда почему твой пульс участился? – он берет меня за запястье. – Почему зрачки расширены? Почему ты не отходишь?

– Физиологическая реакция на конфликт, – отвечаю, но голос звучит не так уверенно.

– Врешь.

– Я никогда не вру.

– Врешь себе.

Лицо Данилы совсем близко, вижу каждую черточку, каждую тень под глазами, каждую искру в потемневших зрачках.

– Отпусти.

– Нет.

– Данил…

– Заткнись.

И он целует меня.  Не нежно. Жестко, требовательно, почти грубо.

Рука сжимает мой затылок, притягивая ближе. Это не романтический поцелуй. Это столкновение – двух упрямств, двух гордостей, двух людей, которые слишком долго играли в игры.

Я должна оттолкнуть его. Должна отступить, сказать что-то холодное.  Вместо этого я отвечаю.

Пальцами впиваясь в его плечи. Вторая рука Данилы скользит по спине – жадно нетерпеливо. Никакой нежности – только голод, который мы оба слишком долго отрицали.

Это не чувства. Это что-то другое – темное, горячее, опасное. 

Когда мы отрываемся друг от друга, тяжело дышим. Его губы припухли, волосы растрепались.

– Это ничего не значит, – говорю первое, что приходит в голову.

– Конечно, – усмехается. – Просто физиология.

– Именно.

– Тогда почему ты все еще держишь меня за рубашку?

Смотрю вниз. Мои пальцы сжимают ткань так, словно от этого зависит жизнь. Разжимаю руки. Отступаю на шаг.

– Эксперимент окончен, – говорю твердо.

– Какой эксперимент? – смотрит на меня потемневшими глазами. – Тот, где ты пыталась заставить меня влюбиться? Или тот, где убеждала себя, что ничего не чувствуешь?

– Я ничего не чувствую!

– Лжешь!

Мы смотрим друг на друга – два человека, которые только что разрушили все защитные стены и не знают, что делать с обломками.

– Мне пора, – говорю наконец. Разворачиваюсь и иду к машине. Быстро, почти бегу. Не оглядываюсь.

– Вера!– шаги за спиной. Быстрые, настойчивые.

Не останавливаюсь. Еще несколько метров до машины.

Данил хватает меня за локоть, разворачивает. И прежде чем я успеваю что-то сказать, он снова целует. И снова жадно, отчаянно, словно это последний глоток воздуха перед погружением в бездну.

Этот поцелуй другой. В нем больше ярости, больше голода, больше того, чему ни он, ни я не хотим давать название. А когда он отстраняется, губы скользят к уху. Горячее дыхание обжигает кожу.

– Поехали ко мне, – шепчет, в голосе провокация, насмешка над всеми нашими играми, над всей нашей броней.

Должна сказать «нет». Должна оттолкнуть его, сесть в машину, уехать. Вернуться к своим диктофонам, к своим записям, к холодному анализу.

Но его руки все еще на моей талии. Его губы все еще касаются уха. И что-то внутри меня – то, что я так старательно подавляла все эти недели, – рвется наружу.

– Это плохая идея, – голос хриплый

– Худшая в моей жизни, – соглашается он. – Поедешь?

Тишина. Долгая, звенящая. Смотрю в его глаза, в них опасность, темнота и дикий огонь. Он ждет ответа. Не торопит, не давит. Просто ждет. И я понимаю: что бы я сейчас ни выбрала – все уже не будет как прежде.

– Веди, – слышу свой голос словно со стороны.

Он усмехается – победно, хищно. Берет меня за руку, крепко сжимая пальцы до боли, ведет к своей машине.

Эксперимент окончен?

Ключи от машины летят на стол. Телефон следом. Глухой стук металла о дерево. Квартира встречает темнотой и тишиной. Не включаю свет. Не хочу. В темноте проще. В темноте не нужно притворяться.

Срываю с себя пиджак и швыряю его куда-то в сторону кресла. Дорогая ткань, идеальный крой. К черту. Все к черту. Весь этот вечер, весь этот фарс, все эти маски.

Пуговицы на рубашке не поддаются пальцам. Рву. Одна отлетает и стучит по полу. Плевать. Слышу, как за спиной закрывается дверь. Вера. Она здесь. В моей квартире. В моем пространстве.

Всю дорогу я чувствовал ее присутствие. Ее запах, цветочный, смешанный с чем-то терпким, манящим. Дыхание Веры неровное, учащенное. Ее взгляд я видел в зеркале заднего вида. Она смотрела на мои руки, лежащие на руле. На шею, губы.

От нее пахло сексом. Не духами, не косметикой – именно сексом. Тем первобытным, животным желанием, которое не способен замаскировать никакой психологический анализ.

И это пробуждало во мне голод. Такой, какого я никогда не испытывал. Ни с Дианой, ни с теми девушками до нее. Никогда.

Поворачиваюсь.

Девушка стоит у двери. Не двигается. Смотрит на меня – в полумраке ее глаза кажутся почти черными. Куртка все еще на плечах, руки опущены вдоль тела.

Ждет.  Что-то внутри меня рычит. Что-то темное, голодное, то, что я всю жизнь держал на цепи. Сегодня цепь порвалась.

Диана. Ужин. Эти мажоры с их снисходительными улыбками. Георгий Валерьевич и его разочарованный взгляд. Все, над чем я работал месяцами, – в пепел. За один вечер.

И виновата она.

Эта девушка с проницательным взглядом, с ее вопросами, с ее чертовым экспериментом. Она залезла мне в голову и все там перевернула. Заставила сомневаться, сравнивать, хотеть чего-то большего, чем безопасная сделка с Дианой.

Ненавижу ее за это.

Делаю шаг вперед. Потом еще один. Она не отступает. Только вздергивает подбородок – вызывающе, дерзко.

– Передумала? – голос звучит хрипло, непривычно даже для меня самого.

– А ты хочешь, чтобы я передумала?

Не отвечаю. Вместо этого хватаю ее за отвороты куртки, рывком притягивая к себе. Она вскидывает руки, упирается ладонями мне в грудь, но не отталкивает. Пальцы сжимают ткань разорванной рубашки.

– Сними, – говорю. Не прошу – приказываю.

Вера смотрит в глаза. Секунда. Две. Потом медленно стягивает куртку с плеч. Та падает на пол.

Под курткой – простая блузка. Светлая, свободного кроя. Скрывает больше, чем показывает. Но я вижу, как часто вздымается ее грудь. Как подрагивают ключицы. Как пульсирует жилка на шее.

Она хочет этого так же сильно, как и я.  Эта мысль ударяет в голову, как алкоголь. Опьяняет. Срывает остатки контроля и разума.

Толкаю ее к стене. Вера ударяется спиной о холодную поверхность, тихо выдыхает. Мои руки – по обе стороны от ее головы. Нависаю над ней, чувствую жар ее тела, слышу дыхание.

– Ты хотела узнать, какой я на самом деле? – шепчу в губы. – Без масок? Без игры?

– Да, – ее голос срывается.

– Уверена?

Вместо ответа она сама тянется ко мне. Ее губы находят мои – жадно, нетерпеливо. Вера прикусывает мою нижнюю губу, и эта маленькая вспышка боли окончательно срывает меня с цепи.

Отрываюсь от стены, тяну ее за собой. Не в спальню – не дойдем. Разворачиваю, толкаю к столу. Она упирается ладонями в столешницу, оглядывается через плечо.

В ее глазах – вызов. И что-то еще. Что-то темное, созвучное тому, что бушует во мне.

Хватаюсь за блузку, рывком вытаскивают ее из джинсов. Кожа под тканью – горячая и гладкая. Веду ладонями вверх по бокам, чувствую как она вздрагивает.

– Данил… – не голос – полувздох, полустон.

– Не говори, – обрываю. Не хочу слов. Не хочу анализа, объяснений, психологических выводов. Только это. Только сейчас. Только тело к телу, кожа к коже.

Разворачиваю снова к себе лицом. Она смотрит на меня снизу вверх – волосы растрепались, губы приоткрыты. В полумраке она выглядит иначе. Не как холодная исследовательница, не как самоуверенная студентка-психолог.

Девушка. Просто девушка, которая хочет того же, что и я.

Срываю с нее блузку, пуговицы разлетаются по полу. Она не сопротивляется. Руками тянется к моей рубашке, стягивают ее с плеч. Ее ладони – на моей груди, на животе. Прохладные пальцы на разгоряченной коже.

Чувствую, как по телу пробегает электрическая обжигающая волна. Хватаю ее за бедра, приподнимаю, сажаю на край стола. Она обхватывает меня ногами, притягивает ближе.

Наши губы снова встречаются. Грубо, отчаянно. Это не поцелуй, это битва. Ее зубы – на моей губе. Мои пальцы – в ее волосах, запрокидываю ее голову. Открытое горло. Целую, кусаю, оставляю метки. Она стонет – тихо и сдавленно.

Моя.

Мысль вспыхивает и гаснет. Нет, не моя. Ничья. Это просто секс. Просто тела. Просто выброс всего того дерьма, что накопилось за этот проклятый вечер.

Стягиваю с нее остатки одежды. Она помогает – нетерпеливо, торопливо. Ее руки – на моем ремне, на пуговице джинсов. Ловкие пальцы, уверенные движения.

Когда между нами не остается ничего – ни ткани, ни притворства, ни защиты, – я на мгновение замираю. Смотрю на нее.

Она красива. Не той глянцевой, отполированной красотой Дианы. По-другому. Острые ключицы, узкая талия, бледная кожа в лунном свете из окна. И глаза – эти чертовы глаза, которые видят меня насквозь.

– Чего ты ждешь? – голос хриплый и требовательный.

Не жду больше ничего. Меня выворачивает наизнанку от желания. Вхожу в нее одним движением – резким, глубоким. Вера вскрикивает, впивается ногтями в спину. Боль – острая, сладкая, она только подстегивает.

Двигаюсь. Жестко, без нежности. Это не любовь. Это что-то другое. Выплеск ярости, голода, всего того, что я так долго держал в себе. Каждый толчок – как удар. По ней, по себе, по всему миру, который сегодня меня предал.

Вера отвечает – так же яростно, так же жадно. Ее бедра двигаются навстречу моим, ее ногти оставляют борозды на спине и шее, ее стоны становятся все громче и громче.

Мы не любовники. Мы противники, которые выбрали самый древний способ выяснения отношений. Чувствую, как она напрягается, как ее тело выгибается мне навстречу. Близко. Она близко. И я тоже – на грани, на самом краю.

– Смотри на меня, – рычу ей в ухо.

Открывает глаза. В них – тьма, огонь, что-то первобытное и бесстыдное.  Вот она какая. Настоящая. Без масок.

Эта мысль доводит меня до предела. Кончаю – мощно, почти болезненно. Чувствую, как она сжимается вокруг меня, как ее тело сотрясает волна. Ее крик – короткий, сдавленный – тонет в моем плече.

Потом – тишина. Только наше прерывистое, тяжелое дыхание. Только стук двух сердец – бешеный, постепенно замедляющийся.

Не двигаюсь. Не могу. Ее руки все еще на моей спине, но уже не впиваются, а просто лежат. Устало. Обессиленно.

Первая здравая мысль приходит через минуту. Или через час. Время потеряло значение.

Что я наделал?

Отстраняюсь. Холодный воздух обжигает разгоряченную кожу. Она сидит на столе – растрепанная, со следами моих зубов на шее, с покрасневшими губами. Не смотрю на нее. Не могу.

Натягиваю. Иду к окну, упираюсь лбом в холодное стекло.  Что теперь?  Слышу шорох за спиной. Она одевается. Шелест ткани, тихие шаги.

– Данил.

Не отвечаю.

– Данил, посмотри на меня.

– Зачем?

Пауза. Долгая, тяжелая.

– Ты прав, – ее голос звучит странно. Не холодно, как обычно. Как-то иначе. – Незачем.

Слышу, как она одевается. Как открывается дверь.

– Это ничего не изменило, – говорю, все еще глядя в окно. – Ты понимаешь?

– Понимаю, – отвечает она. – Просто физиология.

Дверь закрывается. Тихо. Без хлопка. Стою у окна и смотрю на ночной город. Огни расплываются – то ли от усталости, то ли от чего-то другого.

Просто физиология.  Почему тогда мне так паршиво? Почему мне хочется догнать ее, вернуть, сказать что-то – хотя я не знаю, что именно?

Бью кулаком по стене. Костяшки взрываются болью. Хорошо. Боль – это понятно. Боль можно контролировать. Опускаюсь на пол, прислоняюсь спиной к холодной стене.

Завтра все будет как прежде. Я вернусь к своим планам. Найду другой способ. Другие связи. Другую девушку, с которой будет безопасно и предсказуемо.

А Вера… Вера останется просто ошибкой. Экспериментом, который провалился. Ночью, о которой лучше забыть.

Закрываю глаза. На губах все еще ее вкус. На спине – следы ее ногтей. В голове – ее крик, когда она кончала.

Просто физиология.  Повторяю это снова и снова. Может быть, если повторять достаточно долго, это станет правдой.

Вода стекает по телу, стою под душем, не двигаясь. Горячие струи бьют по плечам, спине, по тем местам, где еще час назад были его руки.

Его руки.

Опускаю взгляд, на бедре синяк. Четко видны отпечатки пальцев. Пять темных пятен на бледной коже. Провожу по ним пальцами, чувствуя тупую, ноющую боль. Еще один на талии. И на запястье, там, где он держал меня, прижимая к столу.

Мое тело словно карта. Каждый синяк – координата. Каждая метка – воспоминание. Закрываю глаза, и все возвращается. Дыхание Данила на моей шее. Его зубы на моей коже. То, как он входил в меня – резко, без предупреждения, без нежности.

То, как я отвечала ему – так же яростно, так же жадно. Жар внизу живота. Снова. До сих пор. Мое тело помнит каждое движение, каждый толчок, каждую секунду того безумия.

Это просто физиология.

Открываю глаза. Смотрю в запотевшее зеркало напротив. Мутное отражение, размытые контуры, никаких деталей.

Так даже лучше. Не хочу видеть свое лицо.  Пытаюсь проанализировать.

Итак. Что произошло? Сексуальный контакт с объектом исследования. Спонтанный, незапланированный, продиктованный… чем? Физическим влечением? Выбросом адреналина после конфликта? Банальным любопытством?

Вранье.

Все это – вранье. Удобные объяснения, красивые термины. Я будущий психолог, я знаю, как люди обманывают себя. Как выстраивают рациональные конструкции вокруг иррациональных поступков. Но знать – не значит быть защищенной.

Касаюсь губ. Припухшие, зацелованные. Он целовал так, словно хотел меня уничтожить. Или спасти. Или и то, и другое одновременно.

Такого со мной еще не было.  Мысль приходит сама собой, и я не могу ее прогнать.

Был Игорь. На втором курсе. Мой первый – и по сей день единственный. Тогда я думала, что это любовь. Первая, настоящая, та самая. Он был старше, умнее, красивый. Говорил правильные слова, делал правильные поступки.

А потом я узнала, что была трофеем. Пари между ним и его друзьями. «Кто первым затащит в постель ледяную королеву с психфака». Он выиграл. Получил свои деньги, похвастался в общаге.  Не хочу вспоминать.

Странно, а я ведь тоже заключила с Данилом пари. О чем это говорит? Нет, не хочу думать. Выключаю горячую воду. Резко, рывком. Ледяные струи обрушиваются на разгоряченное тело. Вскрикиваю от неожиданности, от шока, от боли.

Холод обжигает кожу, сбивает дыхание. Вытесняет все остальное: воспоминания, ощущения, этот проклятый жар внизу живота.

Придти в себя! Возьми все под контроль! Проанализируй!

Стою под ледяной водой, пока не начинают стучать зубы. Потом выключаю душ, выхожу. Хватаю полотенце, вытираюсь – быстро, механически. В зеркале – я. Мокрые волосы, бледное лицо, темные круги под глазами. И губы, все еще припухшие, все еще хранящие память о его поцелуях.

Соберись, Вера, мать твою!

Иду в спальню, надеваю пижаму. Старую и мягкую, в которой чувствую себя защищенной. Ложусь в кровать. Одеяло, натягиваю до подбородка, закрываю глаза.

Его дыхание… Его руки… Его голос – хриплый, требовательный:  «Посмотри на меня» .

Открываю глаза, сердце колотится. Снова.  Черт.  Переворачиваюсь на бок. Потом на другой. Потом на спину. Не могу. Не могу успокоиться, внутреннее напряжение как электричество под кожей. Каждый нерв натянут, каждая клетка тела в состоянии боевой готовности.

Почему он меня не остановил?

Вспыхивает мысль – острая, болезненная. Когда я уходила, когда одевалась, взяла куртку и открыла дверь. Он стоял у окна спиной ко мне и даже не повернулся.

«Это ничего не изменило»  – сказал Данил.

И я ответила:  «Просто физиология» .

Ушла. А он не остановил.  Почему мне от этого больно?

Сажусь на кровать. Руки дрожат, но не от холода, от чего-то другого. Это неправильно, все это неправильно. Я не должна ничего чувствовать. Я – исследователь. Он – объект. Между нами – научный интерес, не более того.

Вранье! Вера, все ЭТО вранье!

Встаю, ноги сами несут меня по темному коридору, мимо родительской спальни, в папин кабинет. Знаю, где он хранит коньяк. В баре, за стеклянной дверцей. Дорогой, выдержанный, для особых случаев.

Открываю бар, достаю бутылку. Бокал не беру – незачем. Несколько глотков, прямо из горлышка. Алкоголь обжигает горло, теплом разливается в груди. Кашляю, но делаю еще глоток.

Это не решение проблемы. Это бегство от проблемы.

Знаю. Плевать.

Убираю бутылку на место, вытираю губы тыльной стороной ладони, возвращаюсь в свою комнату. Ложусь, закрываю глаза, и все возвращается.

Его руки – на моих бедрах, жесткие, требовательные. Его губы – на моей шее, обжигающие. Его тело – тяжелое, горячее, вжимающее меня в холодную поверхность стола. То, как он двигался во мне. Без нежности, без ласки. Как будто хотел сломать, как будто хотел что-то доказать – мне или себе.

И я позволяла. Более того – я отвечала. Мое тело предавало меня, отзываясь на каждое прикосновение, требуя большего. Стоны, да были стоны. Мои стоны, я слышала себя словно со стороны – и не узнавала.

Кто эта девушка? Эта девушка, которая кричала от удовольствия в объятиях человека, которого должна была ненавидеть? Которого не люблю!

Сжимаю кулаки. Ногти впиваются в ладони.

Я сильнее этого. Я не верю во все это – в любовь, страсть, в эту романтическую чушь из книг и фильмов. Это всего лишь химия. Дофамин, окситоцин, эндорфины. Нейромедиаторы, гормоны, электрические импульсы в мозге.

Все можно объяснить. Все можно взять под контроль.

Но почему тогда я до сих пор дрожу? Почему мне было больно, когда он не остановил меня у двери? Почему я до сих пор чувствую его руки на своем теле, хотя прошло уже несколько часов?

Переворачиваюсь на живот, утыкаюсь лицом в подушку.

После Игоря я поклялась себе: никогда. Никогда больше не буду жертвой. Никогда не позволю чувствам затуманить разум. Никогда не отдам власть над собой другому человеку.

И что теперь?

Теперь я лежу в темноте и не могу выбросить из головы мужчину, который использовал меня так же, как Игорь. Без обещаний, без нежности, без завтрашнего дня.

Нет. Не так.

С Игорем было… пусто. Механически. Как упражнение из учебника – правильные действия в правильной последовательности.

С Данилом было…  Что это было?

Огонь. Ярость. Что-то первобытное, животное, то, что не поддается логике и анализу. Он не притворялся. Не играл роль внимательного любовника. Он был настоящим – диким, голодным, безжалостным.

И я была настоящей.

Вот что пугает больше всего. Не его грубость. Не синяки на моем теле. А то, что рядом с ним я перестала себя контролировать. Перестала анализировать, взвешивать, просчитывать.

Просто чувствовала.

Это сбой. Временный сбой системы.  Стресс, адреналин, накопившееся напряжение – все это привело к потере контроля. Завтра я проснусь, и все вернется на свои места. Я снова буду собой. Холодной, рациональной, неуязвимой.

Закрываю глаза.

Его голос:  «Ты хотела узнать, какой я на самом деле?»

Его руки: жесткие пальцы на бедрах, запрокидывающие мою голову назад. Его губы: горячие, требовательные, оставляющие следы на моей коже.

Прекрати. Прекрати думать об этом.

Но мысли не подчиняются. Они кружат, как вороны над добычей. Возвращаются снова и снова к тем минутам в его квартире, к темноте, к пеклу, к тому моменту, когда мир сузился до размеров его и моего тел.

Просто физиология.

Я сказала ему это. Сказала уверенно, холодно, как и подобает исследователю. Но сейчас, в темноте своей комнаты, я не могу повторить эти слова даже самой себе. Потому что знаю: это ложь.

Сегодня что-то изменилось. Что-то сломалось или, наоборот, началось. И я не знаю, как это остановить. Не знаю, хочу ли я это останавливать.

Соберись Вера. Ты сильнее. Ты справишься. 

Повторяю это как мантру. Снова и снова, пока коньяк не начинает действовать, пока веки не тяжелеют, пока реальность не расплывается перед глазами. Последняя мысль перед сном его глаза. Темные, горящие, смотрящие на меня сверху вниз.

«Смотри на меня».

Проваливаюсь в сон. И даже там, даже в глубине бессознательного я все еще чувствую его руки на своем теле.

Сто шестьдесят восемь часов. Десять тысяч восемьдесят минут. Я считал. В первые дни, считал каждую минуту, пытаясь заполнить их чем-то полезным. Учебой, работой, чем угодно.

Сижу в аудитории, смотрю, как профессор Михайлов листает мою курсовую. Его очки сползли на кончик носа, седые брови нахмурены. Тишина давит на уши.

– Серебренников, – наконец произносит он, откладывая папку. – Блестящая работа.

– Спасибо.

– Нет, вы не поняли, – он снимает очки, протирает их платком. – За много лет преподавания я видел, может, три работы такого уровня. Ваш анализ инвестиционных стратегий в условиях нестабильного рынка – это… это почти профессиональный уровень.

Киваю. Не улыбаюсь. Разучился.

– Вам стоит подумать об аспирантуре, – продолжает Михайлов. – Или о работе в аналитическом отделе крупной компании. С такими способностями…

– Я подумаю.

Забираю папку, выхожу из аудитории. Коридор пустой, большинство студентов уже разъехались на каникулы. Сессия почти закрыта. Остался один экзамен, и я свободен.

Свободен.  Смешное слово. Я не был свободен с того самого вечера. С той ночи.

Не думай о ней.

Спускаюсь по лестнице, выхожу на улицу. Майское солнце бьет в глаза. Жарко. Душно. Москва плавится уже в летнем мареве.

Поворачиваю налево. Не направо, там кафе, где она работает. Специально выстроил новый маршрут. Две лишние улицы, десять лишних минут, но зато никакого риска столкнуться с ней.

Трус.  Может быть. Но я предпочитаю называть это рациональным избеганием негативных стимулов. Проезжаю мимо книжного магазина. Мимо аптеки. Мимо того самого парка, где…

Не думай.

Достаю телефон, проверяю сообщения. Три письма от агентств, мое резюме разлетелось по рынку. Одно от однокурсника, зовет на вечеринку по случаю окончания сессии. И…

Диана.

Вчерашнее сообщение, на которое я так и не ответил: «Данил, нам нужно поговорить. Я была неправа тогда, на ужине. Давай встретимся?»

Убираю телефон, не сейчас. Не хочу думать и об этом тоже. Доезжаю до своего дома, поднимаюсь на третий этаж. Квартира встречает тишиной и запахом пыли. Надо бы прибраться. Надо бы открыть окна, проветрить, выбросить мусор.

Вместо этого падаю на диван, закрываю глаза.  Ошибка.

Потому что стоит закрыть глаза, и она здесь. Ее запах, что-то цветочное, смешанное с чем-то терпким. Ее кожа: гладкая и горячая под моими пальцами. И голос срывающийся на стон.

«Данил…»

Открываю глаза. Сажусь. Тру лицо руками.

Неделя. Целая неделя, а я до сих пор чувствую вкус ее губ. До сих пор слышу, как она кричит, когда кончает. До сих пор вижу ее глаза в темноте: темные, горящие, бесстыдные.

Это просто секс. Просто тело. Просто выброс напряжения.  Повторяю это каждый день. По несколько раз. Как мантру, как молитву, как заклинание.

Не помогает.

Встаю, иду на кухню. Открываю холодильник – пусто. Надо бы сходить в магазин. Надо бы поесть что-то нормальное, а не растворимую лапшу и энергетики. Но у меня нет сил. Нет желания. Нет ничего, кроме этой тупой боли где-то в груди, которая не проходит, сколько бы я ни работал, ни учился, ни пытался забыть.

Сажусь на пол, прислоняюсь спиной к холодильнику. Холодный металл – через тонкую ткань футболки.

Когда это началось? Когда я стал таким?  Знаю когда. Помню точно – день, час, минуту. Мне было четырнадцать. Мама тогда еще не пила. Ну, почти не пила. Бокал вина за ужином, иногда два. Ничего серьезного.

Отец ушел за два года до этого. Просто собрал вещи и уехал, без прощаний. Я вернулся из школы, а его шкаф пуст. И записка на столе:  «Прости. Так будет лучше для всех» . Это потом я узнал, что он ушел к другой женщине.

Мама держалась. Работала, улыбалась, готовила мне завтраки. Я думал, мы справимся. Вдвоем. Нам никто не нужен. А потом она встретила Андрея.

Он был… нормальным. На первый взгляд. Улыбчивый, вежливый, приносил маме цветы. Мне – книги. Говорил правильные слова, делал правильные поступки. Я хотел ему верить. Хотел, чтобы мама снова была счастлива. Хотел, чтобы у нас была нормальная семья, пусть и не с родным мне отцом.

Полгода все было хорошо. Андрей переехал к нам, и по вечерам мы ужинали втроем, как настоящая семья. Мама смеялась – впервые за долгое время. Я начал называть его по имени, без отчества.

А потом я услышал.

Они думали, что я сплю. Думали, что стены достаточно толстые. Но я не спал, делал уроки в наушниках, музыка закончилась, и я услышал его голос. Из их спальни.

«Ты же понимаешь, я здесь только из-за квартиры. Ну и ты, конечно, ничего для своего возраста. Но твой пацан меня бесит. Сдай его в какой-нибудь интернат, а? Будем жить как люди».

И мамин голос – тихий, испуганный:  «Андрюша, он же мой сын…»

«Вот именно – твой. Не мой. Мне чужие дети не нужны».

Я сидел в своей комнате и не мог пошевелиться. Не мог дышать. Мир, который я так старательно выстраивал последние полгода, рушился прямо на глазах.  Он притворялся. Все это время – притворялся.  Книги, улыбки, разговоры о футболе – все ложь. Маска. Игра.

Утром я вышел к завтраку как ни в чем не бывало. Улыбался, отвечал на вопросы, даже пошутил о чем-то. Андрей смотрел на меня своими добрыми глазами, и я смотрел на него в ответ.

В эту игру могут играть двое.

Мне потребовался месяц. Месяц, чтобы собрать информацию. Узнать, что у него есть другая семья в Подмосковье – жена и двое детей. Узнать, что он должен денег нескольким нехорошим людям. Узнать, что его увольняли с трех работ за воровство. И все это сделал четырнадцатилетний пацан, взрослых легче разговорить ребенку.

А потом я просто набрал информацию на компьютере и распечатал, положил в конверт, оставил на столе, сказав, что нашел это в почтовом ящике. Мама нашла его вечером. Был скандал, крики, хлопнувшая дверь. Андрей ушел – навсегда.

А потом я признался, что это я все сделал, я узнал всю правду об Андрее. Она смотрела на меня так, словно видела впервые.

«Как ты мог, Данил? Как ты мог копаться в чужой жизни? Это… это ненормально. Ты ненормальный».

В ту ночь она напилась впервые по-настоящему. Не бокал вина, а бутылку водки. И потом еще одну. И еще. Она пила два года. Пила, пока печень не отказала. Пила, пока однажды утром я не нашел ее на кухне – холодную, неподвижную, с пустой бутылкой в руке.

Ты ненормальный.

Ее последние слова, обращенные ко мне. Не  «я люблю тебя» . Не  «прости меня» .  «Ты ненормальный» .

И она была права.

Я ненормальный. Я разучился чувствовать в ту ночь, когда подслушал разговор Андрея. Разучился доверять. Разучился верить, что кто-то может любить меня просто так, без выгоды, без расчета.

Все врут. Все притворяются. Все играют.  И я научился играть лучше всех.

Сижу на полу своей кухни и смотрю в потолок. Трещина в штукатурке – старая, знакомая. Я смотрел на нее в ту ночь, когда вернулся с похорон матери. Смотрел и думал: больше никогда. Больше никто не причинит мне боль.

И семь лет это работало. А потом появилась  Вера.  Даже имя – как издевательство. Вера. То, чего у меня нет и никогда не было.

Она смотрела на меня своими проницательными глазами и видела. Видела сквозь маску, сквозь броню, сквозь все мои защитные стены. Никто раньше не видел. Даже Диана, с которой я был больше года, даже друг Макс с которым мы выросли вместе.

«Ты трус»  – сказала она тогда, в парке. И была права.

Я трус. Потому что проще убежать, чем признать. Проще забить себя работой, чем разобраться в том, что чувствую. Проще обходить ее кафе за две улицы, чем посмотреть ей в глаза.

Но я ничего не чувствую.  Вранье. Чувствую. Каждый чертов день. Каждую ночь, когда закрываю глаза и вижу ее. Каждое утро, когда просыпаюсь.

Телефон вибрирует в кармане. Достаю, смотрю на экран. Диана. Снова:  «Данил, пожалуйста. Папа хочет извиниться за тот вечер. Он погорячился. Давай начнем сначала?»

Смотрю на сообщение. Читаю еще раз.

Диана. Безопасная. Предсказуемая. Та, с которой не нужно чувствовать. Та, которая никогда не заберется мне в голову и не перевернет там все вверх дном. Ее отец это связи, деньги, возможности. Все то, ради чего я начинал эту игру.

Один ответ, и все вернется на свои места. Курсовая защищена, сессия закрыта, впереди – летняя стажировка и блестящие перспективы. Нужно просто написать  «Да, давай встретимся»  – и моя жизнь снова станет понятной и управляемой.

Палец зависает над экраном.  Ты этого хочешь?  Закрываю глаза.

И снова – Вера. Ее запах. Ее кожа. Ее голос:  «Это ничего не изменило. Просто физиология» .

Вранье.  Изменило. Все изменило. Открываю глаза. Смотрю на телефон. Диана ждет ответа.

Вера – где-то там, в своем кафе или дома. И я – здесь, на полу собственной кухни, не способный сделать выбор.

Ответить или нет?  Телефон тяжелый в руке. Экран светится, отсчитывая секунды.

Запах кофе и корицы в «Синем лисе» обычно действует на меня успокаивающе. Но сегодня даже привычные ароматы не могут отвлечь от мыслей, которые крутятся в голове, как дикая белка в колесе.

Медленными механическими движениями вытираю стойку. Одно и то же место. Снова и снова. Тряпка влажная, холодная, а в голове только… Данил.

Черт!

Я не могу перестать думать о том, что произошло между нами. О его руках на коже. О его губах на моих губах. О том, как он смотрел потом, в полумраке своей квартиры, и в его глазах было что-то… что-то, чего я не могла понять.

Это было семь дней назад. Семь дня, в течение которых я не могу нормально есть, спать, думать. В течение которых телефон молчит, а я судорожно проверяю его каждые пять минут.

Идиотка. Полная идиотка.

– Вер, ты там что, дыру в стойке протираешь? – голос Даши заставляет вздрогнуть.

Поднимаю взгляд. Она стоит рядом с подносом грязной посуды и смотрит на меня с фирменным выражением: «я в вижу тебя насквозь». Ненавижу, когда она так смотрит. Хотя, если честно, именно за это я ее и люблю – Даша всегда видит, когда что-то не так.

– Все нормально, – отворачиваюсь, делая вид, что проверяю кофемашину. – Просто задумалась.

– Значит, задумалась, – Даша ставит поднос, опирается на стойку рядом со мной. – И о чем же так глубоко задумалась наша будущая выдающаяся психолог?

– Над курсовой. Тема сложная, сам знаешь.

– Угу, – протягивает она, в ее голосе слышится недоверие. – Только у тебя такое лицо бывает не тогда, когда ты думаешь над курсовой, а когда тебя что-то личное гложет.

Молчу, продолжая протирать и без того чистую стойку. Что я могу ей сказать? Что я переспала с Данилом? Что это было невероятно, страшно, правильно и неправильно одновременно? Что я не понимаю, что это значит, и боюсь спросить?

Даша знает о Даниле. Я рассказала ей о нем, о своем исследовании, упомянула Данила как то, что он интересном объекте для наблюдения. Я помню, как она тогда странно посмотрела на меня и сказала: «Вера, этот парень – плохая идея».

Не стала спрашивать, откуда она его знает. Не стала копать глубже. Решила, что справлюсь сама, что смогу держать все под контролем.

Какая же я была дура.

– Вера, – Даша хватает меня за руку, заставляя остановиться. – Серьезно, что случилось? Ты с утра какая-то… рассеянная. Я даже подумала, что ты заболела.

– Не заболела, – вздыхаю, но не могу отвести взгляд. Даша смотрит прямо в душу.

Повисает пауза. Долгая и тяжелая. Вижу, как в глазах Даши что-то меняется. Понимание. Осознание.

– Вера, – говорит она медленно, тихо, чтобы никто в кафе не услышал. – Ты же не… ты же не сделала того, о чем я думаю?

Молчу. Это и есть ответ. Даша закрывает глаза, выдыхает.

– Данил.

Не вопрос.

– Даш…

– Я же тебе говорила, – она не злится, но в голосе только разочарование и беспокойство. – Я же предупреждала, что связываться с ним –  плохая идея .

– Я знаю, – шепчу, чувствуя, как сжимается горло. – Знаю. Но я думала… я думала, что все под контролем. Что это просто исследование, просто наблюдение.

– И что теперь? Как прошло исследование и наблюдение? Достаточно увидела?

– Не знаю, – честно признаюсь. – Мы… это случилось неделю назад. После того как я вернулась от дедушки, мы встретились, он сказал, что эксперимент завершен, я проиграла пари, я согласилась, а потом…

Не договариваю. Не нужно.

– Проиграла, а потом решила это отметить, переспав с ним? – Даша говорит громким шепотом.

– Даша, не начинай.

– Он звонил? Писал? – и тут я слышу в ее голосе то, что боялась услышать. Жалость.

Качаю головой.

– Нет.

Даша молчит. Крепко, по-дружески обнимает меня одной рукой. И от этого жеста мне становится еще хуже, потому что я понимаю, что она уже знает, чем это закончится. Она видела таких, как Данил. Знает, как они действуют. Так и я видела, я тоже знаю и знала, но это меня не остановило.

– Вер, послушай меня. Я не знаю всех подробностей. Не знаю, что между вами было и как все произошло. Но я знаю одно: такие парни, как Данила… они не меняются. Они берут то, что хотят, и уходят. И дело не в тебе, понимаешь? Дело в них. Они просто не умеют по-другому.

– Я все это знала, Даша, хватит, – начинаю я, но голос предательски дрожит. – Но мне казалось, что между нами что-то было. Что-то настоящее. То, как он смотрел на меня, как говорил… это не могло быть игрой. Не могло.

– Вера, – Даша берет меня за плечи и заставляет посмотреть на нее. – Именно это они умеют делать лучше всего. Заставить тебя поверить. Заставить почувствовать, что ты особенная, что с тобой все по-другому. Но потом…

– А потом тишина.

– А потом тишина.

Отворачиваюсь, чувствуя, как в груди разрастается что-то тяжелое и болезненное. Злость. На себя, на ситуацию, на него. Особенно на себя.

Как я могла быть такой глупой? Я же психолог, я изучаю человеческое поведение, понимаю механизмы манипуляций, знаю все тревожные сигналы. И все равно попалась, как последняя дура?

Потому что хотела верить. И этот надлом произошел именно после секса. Потому что, когда он прикасался ко мне, целовал, я чувствовала себя особенной. Впервые за долгое время. Это пугало и притягивало одновременно.

«Субъект демонстрирует классические признаки избегающего типа привязанности», – вспоминаю я свои записи. «Использует физическую близость как способ контроля, избегая эмоциональной вовлеченности».

Я знала. Знала с самого начала. Но решила, что буду исключением. Что смогу изменить его, помочь ему открыться. Какая наивность.

– Спасибо, Даш, – тихо говорю. – За то, что не говоришь «я же тебе говорила».

– А я и не собиралась, – она пожимает плечами. – Это не поможет. Лучше скажи, что тебе нужно? Могу попросить Олега поменяться сменами, если хочешь взять выходной.

– Нет, – качаю головой. – Наоборот. Мне нужно работать. Отвлечься. Не думать.

– Ладно. Но если что – я рядом. Всегда, – Даша понимающе кивает.

– Знаю.

Она уходит к столикам, я остаюсь у стойки, пытаясь взять себя в руки. Глубокий вдох. Выдох. Еще раз. Ничего страшного. Это просто секс. Физиология. Гормоны. Окситоцин, дофамин, серотонин – все научно объяснимо.

Никаких чувств, никакой привязанности. Просто химия. Тогда почему так больно? Тогда почему я чувствую, будто мне выдрали кусок души?

Звук открывающейся двери отвлекает от мыслей. Поднимаю взгляд, сердце проваливается куда-то вниз.

Диана.  Жеманная блондинка.

Она заходит в кафе с двумя подругами, смеется, явно в отличном настроении. Как всегда, одета дорого: дизайнерская сумочка, стильный костюм, идеальные волосы. Богатая девочка, привыкшая получать все, что хочет.

Включая Данила.

Они выбирают столик у окна. Тот самый, за которым они обычно сидят с Данилом. Я замираю, сжимая в руках тряпку. Это совпадение. Просто совпадение. Она не знает о нас с Данилом. Не может знать.

Но почему-то внутри все сжимается в тугой комок. Он был со мной, будучи с ней в отношениях, а я отдалась ему как последняя… Господи, от этого даже тошно становиться.

– Вера, – окликает меня Даша. – Стол номер три.

Конечно. Их столик. Номер три. Беру блокнот, ручку. Глубокий вдох. Профессионализм. Я официантка, они клиентки. Ничего личного. Подхожу к столику, натягиваю вежливую улыбку.

– Добрый день. Что будете заказывать?

Диана поднимает на меня взгляд. В ее глазах нет узнавания, для нее я просто обслуживающий персонал, часть интерьера. Невидимка.

– Хм, дайте мне капучино на кокосовом с карамельным сиропом, – говорит, даже не заглядывая в меню. – И тот ваш пирог с малиной.

– Мне латте, – добавляет одна из подруг.

– А мне американо, – вторит ей вторая.

Записываю, стараясь не смотреть на них. Быстрее принять заказ и уйти. Быстрее.

– Что-нибудь еще?

– Нет, пожалуй, все, – Диана машет рукой, отпуская меня.

Разворачиваюсь, делаю шаг к стойке. И именно в этот момент слышу ее голос. Громко, нарочито громко.

– Девочки, вы не представляете, какая у меня была неделя!

Останавливаюсь. Не могу сделать ни шагу. Ноги словно приросли к полу. Не слушай. Иди дальше. Не твое дело. Но я не могу. Стою спиной к их столику и слушаю.

– Рассказывай! – восклицает одна из подруг. – У тебя такой довольный вид.

– Потому что все просто шикарно, – голос Дианы звучит довольно, даже торжествующе. – На этой неделе мы с Данилом проводили вместе почти каждый день. Каждый! Он звонил мне каждое утро, встречал после занятий, мы гуляли, ужинали…

Что-то острое и холодное вонзается в грудь. Каждый день. На этой неделе. На той самой неделе, когда я ждала от него хоть весточку.

– Ого, – подруга явно впечатлена. – Тогда это серьезно! Обычно он не такой… внимательный.

– Вот именно! – Диана смеется, и этот смех режет слух. – Я сама удивилась. Но он был таким заботливым, таким… настоящим. Знаешь, мне кажется, он наконец-то решил стать серьезным. Возможно, он даже подумывает о помолвке.

Помолвка. Он думает о помолвке с ней. Через неделю после того, как был со мной.

Мои руки сжимаются в кулаки. Ногти впиваются в ладони так сильно, что становится больно. Хорошо. Пусть болит. Физическая боль легче, чем то, что происходит внутри.

– А как там… ну, ты понимаешь, – заговорщически шепчет подруга, но недостаточно тихо, чтобы я не услышала. – Какой он?

– О боже, это просто невероятно, – хихикает Диана. – Он такой страстный, такой… умелый. Я никогда не испытывала ничего подобного. Он знает все нужные точки, все нужные слова… В понедельник у него, во вторник тоже, в среду мы…

Я больше не могу. Не могу это слушать.

Делаю шаг, потом еще один.

Ноги двигаются автоматически, подводят меня к стойке. Передаю заказ бариста, он что-то спрашивает, но я не слышу слов. В ушах звенит, перед глазами все плывет.

Понедельник. Вторник. Среда. Четверг. Пятница. Суббота. Воскресенье. Каждый день этой недели он был с ней. В то время как я сидела дома, смотрела на молчащий телефон и надеялась.

Значит, только секс. Ничего личного. Ничего, кроме физиологии.  Но почему так больно?

Почему я чувствую себя так, будто меня предали? Будто мне голыми руками вырвали сердце и растоптали его?

– Вер, ты в порядке? – Даша появляется рядом, в глазах беспокойство. – Ты бледная как…

– Нормально, – отрезаю, хватая поднос с их заказом. – Все нормально.

– Вера, подожди…

Но я уже иду обратно к столику. Спина прямая, лицо невозмутимое. Профессионализм. Только профессионализм. Он всегда меня спасал. Подхожу, ставлю на стол чашки, тарелку с пирогом. Руки на удивление тверды. Никакого дрожания.

– Ваш заказ, – говорю ровным тоном.

– Спасибо, – Диана даже не смотрит на меня, продолжая разговор с подругами. – …и знаешь, я думаю, что отец наконец-то согласится финансировать его проект. Данил так старается произвести на папу хорошее впечатление, ходит с нами на все мероприятия…

Отец. Финансирование. Проект.

Все встает на свои места. Я – никто. Случайность. Развлечение на одну ночь. А Диана – это связи, деньги, будущее. То, что ему действительно нужно. Я была наивной дурочкой, думая, что могу хоть что-то значить. Я была наивной глупой дурой, если решила, что могу все контролировать.

– Приятного аппетита, – механически произношу, разворачиваюсь.

– О, подожди, – останавливает меня голос Дианы. – А можно еще салфеток?

Конечно. Салфетки. Иду к стойке, беру салфетки. Возвращаюсь, протягиваю их.

– Спасибо, – Диана берет их и наконец смотрит на меня. – Знаете, у вас отличный кофе. Мы здесь бывали с Данилом, ты же помнишь, да?

– Да, конечно. Рада, что вам нравится, – голос звучит на удивление спокойно. – Обращайтесь, если что-то еще понадобится.

Возвращаюсь к стойке. Даша встречает меня сочувствующим взглядом.

– Я слышала, – тихо говорит она.

– Знаю.

– Вер…

– Не надо, – качаю головой. – Пожалуйста. Просто… не надо.

Она понимающе кивает. Быстро и крепко обнимает меня, а затем уходит к другим столикам. Остаюсь за стойкой, делаю вид, что проверяю запасы. На самом деле я пытаюсь дышать. Просто дышать.

Значит, только секс. Физиология. Гормоны. Никаких чувств. Никакой связи. Ничего особенного. Мы использовали друг друга. Для своих целей, для своих планов. Я просто очередная девушка в списке, которая сама предложила пари, а потом сама же вляпалась.

А я-то думала… я думала, что между нами было что-то настоящее. Мне показалось, господи, да где мой аналитический ум и умение всему давать объяснение? Где это все? Куда делось?

За спиной слышу продолжение разговора Дианы с подругами. Она рассказывает, какой Данил внимательный, как он планирует их будущее. Каждое слово – как удар. Но я стою, слушаю и не позволяю себе показать, как мне больно.

Потому что это единственное, что у меня осталось. Гордость. Способность не показывать, как сильно он меня ранил. Диана с подругами сидят еще минут двадцать. Болтают, смеются, строят планы. Я обслуживаю другие столики, улыбаюсь клиентам, разношу заказы. Все на автомате.

Когда они наконец уходят, Диана оставляет щедрые чаевые и бросает мне на прощание: «Спасибо, все было очень вкусно!»

Да. Конечно. Все было очень вкусно. Смотрю на лежащие на столе деньги и чувствую, как к горлу подступает тошнота. Чаевые от девушки Данилы. За то, что я выслушала ее рассказ об идеальной неделе, проведенной с ним. О той неделе, когда я ждала и надеялась.

Беру деньги, уношу их в общую копилку, которая стоит у терминала.

– Смена почти закончилась, – говорит Даша, подходя ко мне. – Осталось полчаса. Справишься?

– Справлюсь, – отвечаю. – Всегда справляюсь.

Она долго и беспокойно смотрит на меня.

– Давай сходим куда-нибудь после работы. Посидим, поговорим.

– Не надо, Даш. Правда. Мне просто нужно… побыть одной. Разобраться.

– Ты уверена?

– Уверена.

Это ложь. Я ни в чем не уверена. Не знаю, как справиться с этой болью, с этим чувством преданности, с этим осознанием того, что меня использовали.

Но одно я знаю точно: больше никогда. Больше никогда я не буду спорить с парнями на любовь. Больше никогда я не буду, даже допускать мысль, что могу быть исключением.

Данил показал мне, что я для него значу. Ничего. Абсолютно ничего. И это урок, который я запомню навсегда. Уже второй урок за мою такую недолгую жизнь. Смешно даже, психолог который не может разобраться сама в себе.

Остаток смены проходит в молчании. Я работаю механически, не думая, не чувствуя. Просто выполняю свои обязанности. Когда я наконец снимаю фартук и собираюсь уходить, Даша останавливает меня.

– Вер, если передумаешь и захочешь поговорить…

– Я знаю. Спасибо.

Выхожу из кафе в вечернюю Москву. Начало лета решило не радовать нас теплом. Ветер пронизывает насквозь. Иду к своей машине припаркованной у торгового центра. В кармане вибрирует телефон. Сообщение.

 «Привет. Извини за молчание. Был занят. Может, встретимся завтра?»

Долго смотрю на экран. Очень долго. Был занят. Да. Был занят Дианой. Каждый день на этой неделе. Строил с ней планы на будущее. Водил ее на мероприятия. Спал с ней.

А теперь пишет мне? Думает, что я буду сидеть и ждать, пока у него появится свободная минутка? Руки дрожат. От злости. От обиды. От боли. Печатаю ответ. Стираю. Печатаю снова. В итоге отправляю только одно слово: «Нет».

Блокирую номер. Иду дальше, чувствуя, как что-то внутри окончательно ломается. Но вместе с этим приходит странное облегчение. Я сделала выбор. Поставила точку. Больше никакого Данилы. Больше никаких споров и пари.

Только я. Моя работа. Моя учеба. Моя жизнь. Без парней.

Дома я падаю на кровать, не раздеваясь. Смотрю в потолок и пытаюсь понять, что именно я чувствую.

Злость? Да.

Обиду? Безусловно.

Боль? Невыносимую.

Но есть и что-то еще. Что-то, чего я не ожидала.

Облегчение.

Потому что теперь я знаю правду. Знаю, что он из себя представляет на самом деле, хотя, меня предупреждали. Он не та загадка, которую я пыталась разгадать. Не тот сложный, израненный человек, которого я хотела спасти.

А обычный эгоист. Использующий людей для своих целей. Не способный на настоящие чувства. Я была права с самого начала. Избегающий тип привязанности с элементами нарциссизма. Классический случай.

Только я думала, что смогу изменить диагноз. Что моя любовь, мое понимание смогут его исцелить. Какая наивность.

Достаю телефон. Открываю заметки. Там все еще хранятся мои наблюдения о нем. «Субъект №1». Страницы и страницы анализа, гипотез, выводов.

Долго смотрю на них. Перечитываю. Никаких больше исследований. Никаких наблюдений. Это было ошибкой. Огромной, болезненной ошибкой. Но я выучила урок. И больше никогда не повторю эту ошибку.

Закрываю глаза и позволяю себе, наконец, заплакать. Я плачу не о нем. А о себе. О той наивной девушке, которая верила в сказки. Которая думала, что наука может все объяснить. Что разум может контролировать чувства.

Теперь я знаю лучше. Чувства нельзя контролировать. Нельзя предсказать. Нельзя объяснить. Они просто есть. И причиняют боль.

Но утром я встану. Пойду на учебу. Потом на работу. Буду улыбаться, разговаривать, делать вид, что все в порядке. Потому что это единственный выход. Жить дальше. Как будто ничего не было.

Как будто мое сердце не разбито.

Бар «Чердак» – место не для слабонервных.

Здесь пахнет табаком, дешевым пивом и разбитыми надеждами. Идеальное место, чтобы напиться до чертиков и забыть обо всем на свете. Особенно когда твоя идеально выстроенная жизнь начинает трещать по швам.

Макс уже успел выпить больше, чем следовало бы, судя по тому, как он размахивает руками, рассказывая очередную историю про свою Дашу. Его глаза блестят не только от алкоголя, но и от этой дурацкой влюбленности, которая не покидает его уже полгода.

– Представляешь, – бормочет он, тыча пальцем в мою сторону, – она вчера сказала, что ей нравятся мои руки. Руки, Данил! Кому вообще нравятся руки?

Делаю глоток виски. Горячая волна обжигает горло, но не приносит облегчения. Неделя. Целая неделя прошла с тех пор, как Диана написала мне. А я так и не ответил. Потому что каждый раз, когда я брал в руки телефон, в голове всплывала Вера. Эта чертова психологиня с умными глазами и наивными теориями о человеческой природе.

– Ты вообще меня слушаешь? – голос Макса пробивается сквозь мысли.

– Конечно, слушаю, – вру. – Ты говорил про руки.

Макс пристально смотрит на меня, а потом качает головой:

– Ты какой-то странный стал, Данила. Раньше ты смеялся надо мной, когда я рассказывал про Дашу. Называл идиотом, который променял отцовские деньги на любовь. А сейчас… сейчас ты сам похож на того идиота.

Его слова попали точно в цель. Я действительно смеялся над ним.

Над тем, как он бросил все ради девчонки, которая работает официанткой. Как он отказался от денег, квартиры, машины – от всего, что могло обеспечить ему безбедную жизнь. И теперь они живут в однокомнатной съемной квартире и рассчитывают только на себя.

– Может, ты и прав, – выдавливаю из себя. – Может, я и правда идиот.

– Ты что, больной? – Макс чуть не подавился пивом. – Данил Серебренников признает, что был не прав? Это что, конец света?

Смеюсь, но смех получается горьким.

– Хуже. Это значит, что я влюбился в девчонку, которая считает себя умнее всех остальных. В психолога, которая думает, что может меня «вылечить». Которая возомнила себя целителем человеческих душ.

Слова вырываются сами собой, как гной из прорвавшегося нарыва. Я не собирался говорить это вслух. Но алкоголь развязал язык, а накопившаяся за неделю злость требовала выхода.

– А я как дурак повелся, – продолжаю, не в силах остановиться. – Поверил в ее игру. Стал думать, что, может быть, она действительно видит во мне что-то хорошее. Что, может быть, я не такой уж и плохой человек.

Макс молчит, смотрит на меня широко открытыми глазами. За все годы нашей дружбы он никогда не видел меня таким. Сломанным. Растерянным.

– И что теперь? – осторожно спрашивает он.

– А теперь я готов отказаться от всех своих целей. От денег, от планов, от всего, ради чего жил последние три года. Ради чего? – я залпом допиваю виски. – Ради девчонки, которая играет со мной в свои психологические игрушки и думает, что научным подходом может меня влюбить в себя.

Заказываю еще выпивки. Бармен, татуированный парень с равнодушным лицом, наливает без лишних вопросов. Здесь никого не удивляет, когда люди напиваются.

– Помнишь, – говорю я Максу, – как ты рассказывал мне про Дашу? Как она изменила твою жизнь? А я смеялся. Говорил, что ты слабак. Что настоящий мужчина не меняет планы из-за бабы.

– Помню, – кивает Макс.

– Так вот, я был неправ. Ты не слабак. Ты просто человек. А я… я думал, что я лучше. Что я сильнее. Что меня это никогда не коснется.

Смотрю на свои руки, сжимающие стакан. Те самые руки, которые когда-то считались мерилом силы. Которые давно уже не дрожали от неуверенности. А теперь…

– Знаешь, что самое смешное? – поднимаю голову, смотрю на Макса. – Она даже не пыталась меня соблазнить. Не строила глазки, не одевалась вызывающе. Она просто… смотрела. И в этом взгляде я видел все свои слабости. Всю ту фальшь, которой я себя окружил.

За соседним столиком сидят четверо парней. Судя по виду, студенты. Один из них громко смеется, рассказывая какую-то историю. Другой время от времени бросает взгляды в нашу сторону. Что-то в этих взглядах мне не нравится.

– …а потом она говорит мне: «Ты не можешь притворяться плохим, если внутри ты хороший», – продолжаю я свой пьяный монолог. – И знаешь что? На секунду я ей поверил. Подумал, что, может быть, она права. Что все эти годы я просто играл роль.

Парень за соседним столиком снова смотрит на нас. На этот раз дольше обычного. И в его взгляде читается что-то вроде презрения.

– Проблемы в личной жизни? – громко спрашивает он, обращаясь ко мне.

Поворачиваюсь к нему. Обычно я бы не обратил на это внимания. Но сегодня алкоголь смешался с болью и злостью, создав взрывоопасную смесь.

– А тебе какое дело? – спокойно отвечаю. Слишком спокойно.

Парень усмехается.

– Да так, просто слушаю, как богатенький мальчик плачется в жилетку. Забавно.

Богатенький мальчик? Реально? Он даже не знает, насколько он не прав. Но сейчас мне плевать на справедливость. Сейчас мне нужно на ком-то выместить всю ту ярость, которая копилась во мне неделю.

– Макс, – говорю тихо, не отводя взгляда от парня. – Допивай. Мы уходим.

– Что, испугался? – продолжает парень. – Папочка не научил драться?

Встаю. Медленно, не торопясь. В голове все плывет от алкоголя, но злость отрезвляет лучше любого кофе.

– Данил, не надо, – шепчет Макс. – Их четверо.

– И что? – отвечаю, подходя к их столику. – Думаешь, я не справлюсь?

Парень тоже встает. Он выше меня сантиметров на пять и шире в плечах. Но я не боюсь. Наоборот, мне хочется боли. Хочется почувствовать что-то, кроме этой пустоты в груди.

– Слушай, богатенький, – говорит он, приближаясь вплотную. – Лучше извинись и убирайся отсюда. А то папочке будет стыдно за сыночка.

Папочка. Он снова упоминает отца. Если бы он только знал… Но вместо объяснений я просто улыбаюсь. Той улыбкой, которая всегда предшествовала неприятностям.

– А знаешь что? – говорю негромко. – Ты прав. Папочка действительно не научил меня драться. Зато научили другие люди. Менее приятные люди.

И я бью его. Резко, коротко, в солнечное сплетение. Он сгибается пополам, хватая ртом воздух. Его друзья вскакивают с мест.

– На улицу, – рычит один из них. – Сейчас же!

Бармен кричит что-то про полицию, но мне уже все равно. Адреналин смешивается с алкоголем, создавая опьяняющий коктейль. Я чувствую себя живым впервые за неделю.

Мы вываливаемся на улицу. Прохладный воздух обжигает лицо, но не отрезвляет. Парни окружают нас с Максом полукругом.

– Сейчас мы вам покажем, как разговаривать со старшими, – говорит тот, которого я ударил.

Первый удар прилетает справа. Уклоняюсь, отвечаю хуком в челюсть. Второй парень пытается схватить меня сзади, но я освобождаюсь и бью локтем в ребра.

Вся боль, вся злость, все разочарование недели выливаются через кулаки. Каждый удар – это мысль о Вере. О ее глазах, полных понимания. О ее словах, которые проникли под кожу и засели в мозгу.

Получаю удар в скулу, отвечаю апперкотом. Губа разбита, из носа течет кровь, но я продолжаю драться, Макс рядом тоже не отстает. Потому что это единственный способ заглушить ту боль, которая грызет изнутри.

Внезапно слышу сирены. Полиция. Черт.

– Стоп! Всем стоп! – кричит кто-то из полицейских.

Но остановиться уже нельзя. Адреналин требует продолжения. Я замахиваюсь на того парня, который назвал меня богатеньким мальчиком, но чьи-то сильные руки перехватывают мои запястья.

– Всех в машины! – командует старший по званию.

Нас сажают в разные машины. Макс пытается что-то объяснить, но его не слушают. Холодные наручники сжимают запястья, и только тогда до меня доходит, что я наделал.

В отделении нас рассаживают по разные стороны коридора. Парни злобно косятся в нашу сторону, но молчат. У меня разбита губа и, кажется, сломан нос, Макс тоже выглядит «красавчиком». Но физическая боль ничто по сравнению с той пустотой, которая снова накрывает меня.

Дают возможность сделать один телефонный звонок. Надо бы позвонить Диане – у ее отца есть связи, он бы решил проблему за час. Но мои пальцы сами набирают другой номер.

– Алло? – от сонного голоса Веры в трубке сердце пропускает удар.

– Это… это Данил, – голос предательски дрожит.

Пауза. Долгая, мучительная пауза.

– Где ты? – спрашивает она, в голосе нет упрека. Только беспокойство.

– В отделении полиции, – выдавливаю из себя. – Мне… мне нужна помощь.

Снова пауза.

– Адрес. Я еду.

Называю адрес, отдаю телефон. Сажусь на скамейку и закрываю глаза. В голове все еще звучит ее голос. Спокойный, уверенный. Без лишних вопросов, без упреков.

И только сейчас я понимаю, что позвонил ей не потому, что больше некому. Позвонил, потому что хотел услышать ее голос. Потому что только она способна собрать меня по кусочкам.

Потому что, несмотря на всю свою гордость и упрямство, я влюблен в эту самоуверенную психологиню. И готов отказаться от всего  ради нее .

Даже от самого себя.

Первый час ночи.

Разбираю конспекты, завтра экзамен, а я никак не могу сосредоточиться. Всю неделю, мои мысли постоянно возвращаются к Данилу. А теперь еще и к Диане, которая так сказочно провела с ним время. Сучка.

Да, пари проиграно, я потерпела неудачу, папа бы сказал, что я самоуверенная, но он меня предупреждал. Сама виновата Вера, ты сама во всем виновата. Но я увидела в глазах Данила настоящую боль, глубокую боль, которую он прячет за циничной маской.

Мне бы вот сосредоточиться, забыть, вычеркнуть, удалить все записи, но я не могу. Тишину и мои мысли резко разрывает телефонный звонок. Неизвестный номер, обычно я не отвечаю на звонки с незнакомых номеров, особенно так поздно. Но что-то заставляет взять трубку.

– Я вас слушаю.

– Это… это Данил, – голос дрожит, я мгновенно возвращаюсь к реальности.

В трубке слышны какие-то посторонние звуки: голоса, шаги, что-то металлическое. Мое сердце делает кувырок. С Данилом что-то случилось.

– Где ты? – спрашиваю, резко вставая с кресла.

– В отделении полиции, – его слова падают в воду. – Я… мне нужна помощь. Твоя помощь, больше некому позвонить.

Больше некому. Эти слова отзываются болью в груди. Что произошло? Почему он позвонил мне, а не своей богатой подружке с папиными связями? Это какая-то игра? Но сейчас не время для вопросов.

– Скажи адрес. Я еду, – натягиваю спортивные штаны поверх пижамных шорт, худи на майку.

Данил называет адрес отделения полиции, До него полчаса езды на машине, если ехать быстро.

– Данил, ты… – начинаю, но в трубке уже слышны гудки.

Прячу телефон в карман худи, собираюсь дальше, кроссовки, ключи от машины. Мозг лихорадочно прокручивает возможные сценарии. Драка? Авария? Что-то с наркотиками?

Выхожу из комнаты и сталкиваюсь с папой. Он стоит в дверях кухни с чашкой чая в руках и удивленно смотрит на меня.

– Вера, куда это ты в такое время? – спрашивает, нахмурив брови.

Мой мозг лихорадочно ищет правдоподобную отговорку. Сказать правду? «Папа, я еду в полицейский участок за парнем, с которым у меня был секс, но это ничего не значило, от тот самый подопытный который согласился на мою авантюру, я знаю его совсем немного, и вообще у него есть девушка. И, который, возможно, причастен к какому-то преступлению». Звучит отлично и жизнеутверждающе.

– Подруга позвонила, – стараюсь выглядеть как можно более естественно. – У нее кое-какие неурядицы, так, мелочи. Нужно срочно закопать труп.

– Ясно. Очередная сердечная драма? – Папа секунду смотрит на меня, потом усмехается.

– Что-то вроде того.

Он качает головой, но улыбается. Мой отец давно привык к моему саркастическому чувству юмора. Спасибо ему за это, не все родители готовы воспринимать черный юмор своих детей.

– Будь осторожна и благоразумна, – говорит он, целуя меня в макушку.

Благоразумна. Ха. Вот как раз благоразумия мне сейчас и не хватает. Благоразумная девушка не поехала бы посреди ночи спасать парня, который неделю ее игнорировал. Благоразумная девушка не стала бы влюбляться в циничного и расчетливого парня, который относится к женщинам как к временному развлечению.

Но я, очевидно, не благоразумна. Потому что готова хоть в одних трусах бежать к тому, кто меня можно сказать послал.

Быстро спускаюсь на парковку, сажусь в машину, забиваю в навигатор адрес. Ночные улицы пустынны, светофоры мигают желтым. За окном проплывают спящие дома, фонари, яркие витрины. А я мчусь через весь город к человеку, который, возможно, вообще не имел права мне звонить.

Но он позвонил. И это что-то да значит.

Но это точно значит, что я дура. Сто процентов.

До участка добираюсь за двадцать минут. Двухэтажное серое здание, у входа дежурит не сонный охранник, а вполне бодрый мужчина, народу достаточно много для этого времени суток.

– Что случилось, девушка? – дежурный обращает на меня внимание.

– Мне нужно забрать моего… парня, – стараясь выглядеть обеспокоенной девушкой. – Данилу Серебренникова, он звонил, сказал, что здесь, у вас.

Полицейский листает какой-то журнал.

– А, участник драки. А вы ему кто?

– Девушка, – отвечаю без запинки. – Невеста.

– Понятно. А где вы были, когда ваш парень дрался с четырьмя другими возле бара?

Здесь нужна правдоподобная история. Быстро соображаю.

– Дома. Завтра у меня экзамен по психологии, я готовилась. Данил сказал, что встретится с другом, выпьет пива и придет домой. А потом… потом он позвонил из участка, – делаю паузу, стараясь выглядеть расстроенной. – Знаете, у него сейчас сложный период. Недавно умер отец, он очень переживает. Наверное, выпил больше, чем планировал, и кто-то его спровоцировал.

Половина из этого – ложь, но в голосе звучит искренняя боль. Может быть, потому что в глубине души я действительно переживаю за него.

– Понимаю, – полицейский внимательно смотрит на меня. – Тяжелая утрата может влиять на поведение. Но драки в общественных местах – это серьезно.

– Извините. Обычно он не такой. Данил хороший человек, просто… иногда боль заставляет людей совершать глупости.

Мужчина вздыхает, смотрит на часы.

– Ладно. Пострадавшие написали заявление, но потом забрали его. Видимо, тоже напились и не хотят разбирательств. Можете забирать своего парня. Но если такое повторится…

– Не повторится, – уверенно говорю. – Обещаю.

Он исчезает в глубине участка, и через несколько минут я слышу голоса. Данил выходит вместе с каким-то парнем, это Макс, я его видела с Дашей. За ними идут еще четверо, наверно, те самые «противники».

Данил выглядит ужасно. Разбитая губа, кровь под носом, синяк на скуле. Футболка помята и испачкана. Но когда он видит меня, в его глазах вспыхивает что-то… благодарность? Облегчение?

Один из четверых парней, здоровенный блондин, злобно смотрит на Данилу:

– Это еще не конец, придурок.

Данил делает шаг вперед, сжимая кулаки. О нет, только не снова.

– Стоп, – строго говорю, глядя прямо на Данила.

Он останавливается, смотрит на меня. Во взгляде читается внутренняя борьба – между желанием продолжить драку и… чем-то еще. Тем, что заставляет его отступить.

– Пойдем.

Данил отступает, тяжело дыша, но следует за мной к выходу. У дежурного парни забирают свои личные вещи? Телефоны, бумажники, ключи.

– Я вызвал такси. Увидимся, да и перестань сопротивляться, она классная девчонка, – Макс машет нам рукой, отходит в сторону, улыбается и подмигивает мне.

– Что? О чем это он?

Данил не отвечает, мы выходим на улицу. Данил идет молча, опустив голову.

– Моя машина там, идем.

Молча садимся в машину, завожу мотор, внутри меня нарастает волнение от его близости. Первые несколько минут едем в полной тишине. В салоне пахнет его одеколоном, смешанным с запахом алкоголя и крови.

– Спасибо, – наконец тихо говорит Данил.

– Не за что, – отвечаю, не отрывая взгляда от дороги. – Вообще-то я сказала родителям, что еду закапывать труп. Папа предупредил чтобы я была осторожна и благоразумна.

Данил удивленно поворачивается ко мне, а потом вдруг начинает смеяться. Сначала тихо, потом все громче, но потом стонет, трогая разбитую губу пальцами. Я начинаю тоже улыбаться, представляя, как это выглядит со стороны.

– Серьезно?

– Серьезно. Папа подумал, что у моей подруги очередная сердечная драма.

Мы смеемся вместе, и напряжение в машине постепенно спадает. Я поворачиваю голову и смотрю на него. Разбитая губа, кровь под носом, но глаза… в глазах снова появилась жизнь.

– Ты ужасно выглядишь, – говорю я, качая головой. – Отвратительно.

– Знаю, – отвечает, осторожно касаясь скулы. – Но спасибо, что приехала. Несмотря на то, что я… несмотря на всю эту неделю.

Киваю, сосредоточившись на дороге. В груди что-то теплеет. Он позвонил мне. Из всех, кого он знает, он позвонил именно мне. Я не спрашиваю куда ехать, я знаю, где он живет. Хочу задать много глупых вопросов, но вся моя былая решимость куда-то испарилась.

– Почему я?

– Что?

– Ты позвонил мне. Почему?

Он молчит, это напрягает. Я не тороплю, но чувствую, как потеют ладони, и начинает сердце выпрыгивать из груди.

– Ты… лучшее, что было со мной, Вера.

Слова висят в воздухе между нами, я чувствую, как что-то внутри окончательно ломается. Не так, как ломались другие вещи в моей жизни – больно и резко.

Нет, это другое. Словно стена, которую я годами строил вокруг себя, наконец рухнула, и я остался беззащитным перед этой девушкой.

– Ты… лучшее, что было со мной, Вера.

Не планировал этого говорить. Слова просто вырвались сами собой, и теперь я чувствую себя обнаженным. Более обнаженным, чем когда-либо был с кем-то еще. И одновременно паникую, словно сказал что-то странное, словно выдал некую тайну.

Вера останавливает машину у моего дома. Обычный многоэтажный дом, ничего особенного. Но сейчас он кажется мне единственным местом на земле, где я хочу быть. Здесь, с ней.

Она молчит, это молчание давит сильнее любых слов. Чувствую, как ее дыхание участилось, слышу каждый вдох в тишине салона. В тусклом свете фонаря вижу, как она смотрит на меня, и в ее глазах отражается что-то, что заставляет мое сердце биться так быстро, что я боюсь, она это услышит.

Моя разбитая губа пульсирует от боли, но я почти не замечаю этого. Все внимание сосредоточено на ней, на том, как свет играет в ее волосах, как дрожат ее ресницы.

– Данил…

Она начинает что-то говорить, но я не даю ей закончить. Потому что если она скажет что-то разумное, что-то правильное и логичное, то этот момент разрушится. А я не хочу его терять. Не сейчас. Не когда впервые за долгое время чувствую себя без брони.

Наклоняюсь к ней через разделяющее нас пространство салона и целую. Медленно, осторожно, боясь спугнуть. Ее губы мягкие и теплые, а когда она отвечает на поцелуй, я чувствую, как весь мир сужается до этого мгновения. Больше ничего не существует – ни драка, ни разбитое лицо, ни мои планы, ни страхи.

Только она. Только мы.

Это не похоже на те поцелуи, которые были у меня раньше. Нет расчета, нет игры, нет попытки произвести впечатление. Только честность, которая пугает и притягивает одновременно. Я целую ее так, словно от этого зависит моя жизнь, и понимаю, что в каком-то смысле так оно и есть.

Рука Веры ложится на затылок, пальцы запутываются в волосах, я едва сдерживаю стон. Каждое прикосновение отзывается где-то глубоко внутри, в местах, о существовании которых я и не подозревал.

Когда мы отрываемся друг от друга, я вижу в ее глазах отражение собственных чувств. Растерянность, желание и что-то еще – что-то большее, что я не хочу называть, потому что боюсь. Боюсь того, что это может значить. Боюсь того, что могу почувствовать в ответ.

– Пойдем, – шепчу, голос звучит хрипло, незнакомо.

Она кивает, не говоря ни слова, и в этом молчании больше понимания, чем в любых словах. Мы выходим из машины, прохладный воздух немного отрезвляет. На секунду я колеблюсь – может, стоит остановиться? Подумать? Но потом она берет меня за руку, и все сомнения исчезают.

Ее пальцы переплетаются с моими, и это простое прикосновение обжигает сильнее любых слов. Крепко сжимаю ее ладонь, боясь отпустить, боясь, что если я это сделаю, то она исчезнет, растворится в ночи, как мираж.

Мы поднимаемся по лестнице молча. Каждый шаг отдается в висках, я понимаю, что дрожу. Не от холода, а от предвкушения чего-то большего, чем просто близость. От страха и желания одновременно. От понимания того, что после этой ночи я уже не буду прежним.

В моей голове звучит тревожный голос разума: «Стой. Подумай о последствиях. О планах. О том, что ты можешь потерять.» Но я заставляю себя его не слушать. Не сейчас.

У двери моей квартиры я останавливаюсь. Ключи дрожат в руках, я несколько раз промахиваюсь мимо замочной скважины. Чертовски нелепо – я, который всегда все контролировал, не могу справиться с простым замком.

– Вера, я… – начинаю, но не знаю, как продолжить. Что сказать? Что я не знаю, что со мной происходит? Что впервые в жизни боюсь собственных чувств?

Она поднимает руку и осторожно касается моей щеки, той, что не пострадала в драке. Ее прикосновение такое нежное, что у меня перехватывает дыхание.

– Я знаю, – говорит она тихо. – Со мной то же самое.

И в этих простых словах столько понимания, что я готов отдать ей все: свои планы, страхи, свое нежелание любить. Но в глубине души остается что-то, что я не могу отпустить. Что-то, что держит меня на расстоянии даже в этот момент близости.

Наконец удается открыть дверь, входим в темную квартиру, не включаю свет – не хочу разрушать магию этого момента резким электрическим освещением. Только мягкий свет с улицы проникает через окна, создавая причудливые тени на стенах.

Поворачиваюсь к Вере, и время словно замедляется. Она стоит в полутьме, лунный свет играет на ее лице, делая его почти неземным. Я смотрю на нее и понимаю, что влип. Серьезно влип.

Подхожу ближе и снова целую. На этот раз дольше, глубже, позволяя себе почувствовать все то, что скрывал. Ее руки обнимают мою шею, прижимаю ее к себе, чувствую, как она откликается на каждое движение, как ее тело прижимается к моему.

Ладони скользят по ее спине, я удивляюсь тому, насколько хрупкой она кажется в моих объятиях. Я не замечаю боль в губе, это все уходит на второй план.

– Данил, – шепчет Вера на ухо, ее дыхание обжигает кожу, заставляя вздрогнуть.

– Знаю, – отвечаю, хотя не уверен, что именно знаю. – Я тоже боюсь.

Потому что это правда. Я боюсь того, что происходит между нами. Боюсь потерять контроль, которым так дорожил. Боюсь, что если я позволю себе почувствовать все то, что бурлит внутри меня, то уже не смогу вернуться к прежней жизни.

Но одновременно я понимаю, что не хочу останавливаться. Не хочу отпускать ее. Не хочу анализировать и планировать. Хочу просто быть здесь, в этом моменте, с  ней .

Подхватываю Веру на руки, она обнимает меня ногами, несу в спальню, чувствую тепло ее тела рядом, слышу дыхание. В груди что-то сжимается – от нежности, от страха, от чего-то еще, что я не могу определить.

Но когда она смотрит на меня так, как смотрит сейчас – полными доверия глазами, – я понимаю, что не могу открыться полностью. Не могу рассказать ей обо всем, что творится у меня внутри. Не могу показать все свои страхи и слабости.

Потому что тогда она увидит меня настоящего. И что, если этот настоящий я ей не понравится?

– Ты останешься? – в моем голосе звучит столько уязвимости, что сам себя не узнаю. Но даже в этой просьбе есть что-то недосказанное, что-то, что я держу при себе.

– Да.

И тут что-то во мне окончательно ломается. Последние барьеры, последние попытки сохранить контроль. Все рушится под натиском чувств, которые я больше не могу сдерживать.

Я снова целую ее, но теперь в этом поцелуе нет осторожности. Есть только голод, который копился неделями. Только желание, от которого я так долго прятался. Она отвечает с той же страстью, и это сводит меня с ума.

Мои руки стискивают ее талию, прижимая ближе, она прогибается в моих объятиях, позволяя мне углубить поцелуй. Кусаю ее нижнюю губу, и она тихо стонет, этот звук проходит через меня электрическим разрядом.

Внутренний голос кричит: «Подумай!» Но я его больше не слушаю. Впервые в жизни я позволяю себе просто чувствовать. Просто быть.

Мои губы скользят по ее шее, она запрокидывает голову, давая мне больше доступа к себе, целуя каждый сантиметр, вдыхаю ее запах.

– Данил, – шепчет, в ее голосе столько желания, что у меня кружится голова.

Мы падаем на кровать, не размыкая объятий. Вера под мной, смотрю на нее в полутьме, на растрепанные волосы, на блестящие от поцелуев губы, на глаза, полные того же огня, что горит во мне. И понимаю, что больше не хочу сдерживаться.

Целую ее снова и снова, и каждый поцелуй все жарче предыдущего. Начинаю срывать с нее одежду, она выгибается под прикосновениями, прижимается ближе.

– Я не могу… – шепчу я между поцелуями, – больше не могу сопротивляться.

– Тогда не сопротивляйся, – отвечает, руки скользят под мою футболку, оставляя огненные следы на коже.

И я отпускаю себя. Полностью. Окончательно. Позволяю страсти захлестнуть меня, позволяю себе утонуть в ней, в этой девушке, которая разрушила все мои планы и защиты одним своим существованием.

В этот момент нет ни прошлого, ни будущего. Есть только мы, только эта комната, только огонь между нами, который я больше не хочу гасить.

Потому что понимаю – с Верой я нашел не просто страсть. Я нашел себя.

Просыпаюсь медленно и первое, что я чувствую, это незнакомый запах постельного белья, смешанный с мужским парфюмом и чем-то еще, от чего сердце начинает биться чаще еще до того, как ко мне полностью возвращается память.

Данил.

Несколько секунд лежу неподвижно, боясь открыть глаза, боясь разрушить эту хрупкую реальность. Но любопытство побеждает, и я медленно приоткрываю веки.

Он спит рядом, лежа на животе лицом ко мне. Утренний свет, пробивающийся сквозь неплотно задернутые шторы, мягко освещает его профиль, делая черты лица более мягкими, почти мальчишескими. Волосы растрепались, на губах едва заметная улыбка, словно ему снится что-то хорошее.

Позволяю себе разглядывать его, то, на что не решилась бы, будь он в сознании. Мой взгляд скользит по его обнаженным плечам, спине, и я впервые замечаю то, что вчера в полумраке и страсти ускользнуло от внимания.

Татуировки.

Сложные узоры змеятся по его левому плечу и спускаются к лопатке – что-то геометрическое, но в то же время органичное, как будто эти линии всегда были частью его кожи. На правом плече другой рисунок – более агрессивный, напоминающий языки пламени или когти какого-то мифического существа.

Как это сочетается с образом холодного, расчетливого студента-экономиста? Эти татуировки говорят о другом человеке. О том, кто не боится боли, кто готов носить на себе искусство, которое нельзя снять или спрятать.

На ребрах, чуть ниже правой татуировки, замечаю шрам, тонкую белую линию длиной сантиметра четыре. Старый, давний. От чего он? От драки? От несчастного случая? Сколько еще тайн скрывает этот человек?

Память начинает возвращаться фрагментами, как осколки разбитой мозаики, которые медленно складываются в цельную картину.

Звонок посреди ночи. Его голос срывающийся, потерянный, совсем не похожий на обычный самоуверенный тон циника. «Вера? Это… это Данил. Можешь приехать?»

Поездка в отделение полиции. Мое сердце готово было выпрыгнуть из груди, когда я увидела его избитого, но живого, с синяком на скуле и разбитой губой. Странное облегчение от того, что с ним все относительно в порядке, смешанное с желанием обнять его и одновременно дать пощечину за то, что напугал.

Дорога домой в моей машине. Тишина между нами такая плотная, что ее можно потрогать. Запах одеколона смешивается с запахом крови и адреналина. Мои потные ладони на руле и его слова, которые перевернули все с ног на голову:

«Ты… лучшее, что было со мной, Вера»

А потом поцелуй в машине. Первый настоящий поцелуй между нами, без игр, без расчета. Просто честность, которая обожгла сильнее любого огня.

И его квартира…

У меня горят щеки, когда я вспоминаю, что было дальше. Страсть, необузданная, горячая, без тормозов и условностей. Словно нас обоих сорвало с якорей, которые удерживали в рамках приличий и осторожности. Язык тел говорил больше, чем все слова, которыми мы обменялись за все время знакомства.

Я ни о чем не думала. Ни о последствиях, ни о том, что это может значить, ни о завтрашнем дне. Просто отдалась моменту, этому чувству, ему.  И я не жалею.

Но сейчас, при утреннем свете, когда страсть улеглась и мозг снова способен мыслить рационально, я понимаю, что совершила нечто невероятное. Я отдалась ему, забыв о гордости и принципах.

Я даже не спросила о том, что мучило меня всю неделю: действительно ли Данил был с Дианой? Действительно ли между ними что-то серьезное?

Вчера это казалось неважным. Важны были только мы, только то, что происходило между нами в этой комнате. Но теперь…

Данил шевелится во сне, его рука нащупывает мою талию, притягивает меня ближе. Даже в полудреме он ищет контакта, и это одновременно умиляет и пугает меня. Что, если для него это была всего лишь одна ночь? Что, если утром он проснется и поймет, что совершил ошибку?

Он медленно открывает глаза и первое, что видит, – это я. На его лице появляется улыбка, такая искренняя и теплая, что мое сердце замирает.

– Доброе утро, – хрипло говорит, еще не до конца проснувшись.

– Доброе, – отвечаю, и не могу сдержать ответную улыбку.

Он притягивает меня к себе и целует. Медленно, нежно, как будто у нас в запасе целая вечность. Этот поцелуй отличается от вчерашних. В нем нет отчаяния и голода. Есть что-то другое. Покой, принятие, близость.

Несколько минут мы просто лежим в объятиях друг друга, и я почти готова поверить, что это может длиться вечно. Но потом мой взгляд падает на часы на прикроватной тумбочке, и реальность обрушивается на меня, как холодный душ.

– Боже! – вскакиваю, вырываясь из его объятий. – У меня экзамен! Через час!

– Какой экзамен? – Данил приподнимается на локте, все еще сонный и растерянный.

– Социальная психология, – бормочу, лихорадочно оглядывая комнату в поисках одежды. – Последний экзамен сессии. Если я его провалю…

– Вера, успокойся, – он встает и подходит ко мне. – Все будет хорошо. Я отвезу тебя.

Но я уже в панике собираю свои вещи. Белье валяется на полу рядом с диваном, штаны – где-то у входа. Боже, как это выглядит со стороны?

– Нет, не надо, – натягивая худи. – Мне нужно домой, переодеться, привести себя в порядок…

– Вера, – он ловит меня за руку, заставляет посмотреть на него. – Поехали вместе. Я подожду у университета.

На секунду я готова согласиться. Хочется остаться в этом коконе близости, не выходить в реальный мир, где нужно думать и анализировать. Но потом я понимаю, что мне нужно время. Нужно побыть одной и разобраться в своих чувствах.

– Мне нужно подумать, – честно говорю я. – О нас. О том, что произошло. Мне нужно время.

Что-то меняется в его взгляде. Появляется тень того холода, который я знала раньше. Но он кивает.

– Хорошо. Понимаю.

Заканчиваю одеваться в тишине, чувствуя на себе его взгляд. У двери оборачиваюсь, он стоит посреди комнаты, голый, даже не пытается прикрыться, с растрепанными волосами и непонятным выражением лица.

– Данил…

– Иди, – говорит он. – Сдавай свой экзамен. Удачи.

Выхожу из подъезда, направляюсь к машине, чувствуя себя так, словно покидаю другую планету. После ночи, проведенной в его квартире, все вокруг кажется слишком ярким, слишком реальным.

Дома быстро принимаю душ, переодеваюсь, пытаюсь привести в порядок не только внешний вид, но и мысли. В зеркале отражается девушка с покрасневшими губами и блеском в глазах, который невозможно скрыть. Все написано на лице.

Экзамен проходит как в тумане. Как ни странно, я отвечаю блестяще – видимо, стресс мобилизовал все мои знания. Профессор ставит мне пятерку, хвалит за глубину анализа, но его слова доходят до меня как сквозь толщу воды.

Выхожу из университета, чувствуя себя опустошенной. Все кончено. Сессия, этот семестр, возможно, что-то еще. Не знаю, чего ждать дальше.

И тут я вижу его.

Данил стоит у входа спиной ко мне ,облокотившись на колонну, сразу узнаю его по силуэту и расправленным плечам. Он одет в белую футболку, джинсы и выглядит так, будто ждет здесь уже давно.

Мое сердце начинает бешено колотиться. Он приехал. Несмотря на то, что я сказала, что мне нужно время, он все равно приехал.

Словно почувствовав мой взгляд, он оборачивается. Улыбается той самой теплой улыбкой, которую я видела утром. Данил подходит ближе, и я замечаю в его руке большую розовую розу. Одну-единственную, но  идеальную .

– Привет, – подходя ближе. – Как экзамен?

– Отлично, – отвечаю, все еще не веря, что он здесь.

Данил протягивает розу, замечаю легкое смущение в его глазах.

– Я не знал, какие цветы тебе нравятся. Да и вообще мне кажется, что цветы тебе не очень идут. Ты не из тех девушек, которые умиляются букетам. Но я хотел… хотел что-то для тебя сделать.

Смотрю на розу, на него, чувствую, как что-то теплое разливается в груди. Но прежде чем принять цветок, я задаю вопрос, который мучил меня всю неделю:

– Что с Дианой? Вы действительно встречались на этой неделе?

Глупый вопрос ревнивой дурочки, но мне необходимо это знать.

Замираю, глядя на Веру, и чувствую, как время словно останавливается. Роза в руке кажется смешной, неуместной. Какие могут быть цветы, когда между нами висит вопрос, который она имеет право задать?

– Данил, а что с Дианой? Вы действительно встречались на этой неделе?

Ее голос звучит ровно, но я слышу напряжение, чувствую, как много для нее значит мой ответ. У нее безумно красивые глаза: голубые с серой дымкой, как небо перед грозой, и понимаю, что это момент истины.

Опускаю руку с цветком, смотрю прямо в глаза.

– Да, – говорю честно. – Мы встречались. Но не так, как ты думаешь.

Вижу, как что-то дрогнуло на ее лице, как серая дымка в глазах стала гуще, и быстро продолжаю:

– Присядем? Это… сложная история.

Она кивает, мы идем в сторону, садимся на скамейку рядом с университетом. Студенты проходят мимо, радостные после экзаменов, но я их не замечаю. Весь мир сужается до нас двоих. Вера садится так, что между нами остается небольшое расстояние, но я чувствую исходящее от нее тепло, улавливаю тот же цветочный аромат, который сводил меня с ума прошлой ночью.

– После того как мы… – начинаю, но сбиваюсь. – После того что было между нами, я понял, что схожу с ума. Ты была права насчет Дианы, права в том, что я использую людей. И это бесило меня, потому что я не хотел это признавать.

Вера молчит, но я чувствую ее внимание, вижу, как она изучает мое лицо, пытаясь понять, говорю ли я правду. Ее взгляд задерживается на моих губах, и от этого по спине пробегает жар.

– Диана звонила мне каждый день. Предлагала встретиться, поговорить. И я… – делаю паузу, собираясь с мыслями. – Я думал, что если буду с ней, то смогу забыть о тебе. Доказать себе, что наше пари – это просто игра. Что ты ничего не изменила.

При упоминании пари Вера слегка напрягается, и я понимаю, что попал в болевую точку.

– Но ничего не получилось, – продолжаю. – Мы встретились три раза. Первый раз – ужин в ресторане. Диана говорила о свадьбе подруги, о новой сумочке, о чем-то еще, а я сидел и думал о том, как ты анализировала мое поведение в том кафе. О том, как твои глаза меняют цвет, когда ты злишься – становятся почти стальными.

Вера слегка поворачивается ко мне, наши колени почти соприкасаются. Я чувствую это легкое касание через ткань джинсов, и мне приходится собрать всю волю, чтобы не придвинуться ближе.

– Второй раз мы ездили к ее родителям. Я снова встречался с ее отцом, говорил о деловых перспективах, строил планы инвестиций. Все шло как надо, но когда Диана взяла меня за руку, мне стало… – останавливаюсь, ища подходящие слова. – Неправильно. Как будто я предавал что-то важное. Предавал наше пари.

– Наше пари? – тихо переспрашивает она, слышу удивление в ее голосе.

– Да, – поворачиваюсь к ней полностью. – Да, наше нелепое пари, в котором ты должна была заставить меня влюбиться за три месяца? Я тогда смеялся, думал, что это просто студенческая забава. Но понял, что ты не проиграла, а уже выиграла.

Вижу, как расширяются ее глаза, как голубой цвет становится ярче.

– Что ты имеешь в виду?

– Я имею в виду, что каждый раз, когда был с Дианой, думал о тебе. О том, как ты смеешься, когда думаешь, что я не вижу. О том, как кусаешь губу, когда сосредоточена. О том, как выглядели твои глаза в тот день, когда ты уходила из моей квартиры, в них было только разочарование.

Вспоминаю тот вечер, как сидел в загородном доме Дианиных родителей, слушал разговоры о деньгах и связях, и все время думал о Вере. О том, что она сказала бы об этой пустой болтовне.

– А третий раз?

– Третий раз мы были в клубе. Диана хотела танцевать, флиртовать, показывать всем, какая мы идеальная пара. А я стоял у барной стойки и понимал, что больше не могу притворяться. Что твое пари сработало лучше, чем ты сама ожидала.

Поворачиваюсь к Вере, наши лица оказываются совсем близко. Вижу золотистые искорки в ее голубых глазах, чувствую ее дыхание на своей коже. Мне хочется сократить это расстояние, поцеловать ее прямо здесь, но сдерживаюсь.

– Вера, я ни разу ее не поцеловал. Ни разу не прикоснулся к ней так, как хотел прикоснуться к тебе каждую секунду той недели. Потому что понял – ты выиграла наше пари в тот момент, когда я перестал видеть в нем игру.

Ее дыхание становится чуть учащенным, и я вижу, как она сглатывает.

– Данил… но пари это же…

– Пари это была глупость, – перебиваю я и, не удержавшись, касаюсь ее руки. Кожа такая мягкая, теплая, и от этого простого прикосновения по мне проходит разряд. – Я думал, что смогу контролировать ситуацию, что останусь холодным наблюдателем твоих попыток меня «вычислить». Но ты изменила правила игры.

– Как?

– Ты всегда была настоящей. Не играла роль студентки-психолога, пытающейся применить теорию на практике. Ты была собой – честной, прямой, иногда слишком умной для моего же блага.

Большим пальцем глажу ее костяшки, чувствую, как она слегка дрожит под моим прикосновением.

– И когда я понял, что больше не могу думать ни о чем, кроме тебя, я испугался. Потому что это означало, что я проиграл. Что мое правило «никогда не влюбляться» оказалось несостоятельным.

Замолкаю на секунду, собираясь с духом.

– Вера, то что произошло между нами вчера… это не было частью пари. Это было настоящим.

– Для меня тоже, – тихо отвечает, ее признание заставляет сердце биться быстрее. – Данил, а что если я скажу, что пари давно перестало быть важным для меня? Что я тоже…

Наклоняюсь ближе, и теперь между нами всего несколько сантиметров. Чувствую тепло ее тела, вижу, как трепещут ее ресницы.

– Что ты тоже?

– Что я тоже играла не по правилам. Что где-то в процессе изучения тебя я сама… попалась.

Ее глаза сейчас чистого голубого цвета, без серой дымки, и в них я читаю такую же растерянность, которую чувствую сам. Это признание ломает мои последние сомнения. Я убираю розу в сторону и беру ее лицо в ладони. Кожа горячая, чувствую, как она подается навстречу.

– Данил… – тихий вздох.

– Значит, мы оба проиграли, – шепчу в ответ. – Или оба выиграли.

А потом целую ее. Медленно, осторожно сначала, а потом глубже, когда чувствую, как она отвечает. Этот поцелуй не похож на вчерашние, в нем меньше отчаяния, но больше обещаний. Больше нежности, смешанной с едва сдерживаемой страстью.

Ее руки ложатся мне на грудь, и я чувствую, как бьется мое сердце под ее ладонью. Хочется прижать ее ближе, забыть обо всем мире, но понимаю, что мы на людях. Отрываюсь, но не отпускаю, продолжаю держать ее лицо в своих руках.

– Поедем ко мне? – прошу, голос звучит хрипло. – Я приготовлю обед, а потом ужин. И мы сможем… поговорить о новых правилах.

В последних словах столько недосказанного, что мы оба это понимаем. Вера кивает, и я вижу в ее глазах то же желание, которое разрывает меня изнутри.

– Только… – начинает она, но я перебиваю ее пальцем на губах.

– Никаких «только», – поднимаясь и протягивая ей руку. – Просто поедем. Без пари, без игр.

Она берет мою руку, встает, я не могу удержаться, притягиваю ее к себе на секунду, обнимаю, вдыхаю аромат волос.

– Я уже соскучился, – шепчу на ухо. – А прошло всего несколько часов.

Чувствую, как она вздрагивает от моих слов, как прижимается ко мне ближе.

– Тогда не будем больше терять время, – в ее голосе звучит обещание, от которого у меня перехватывает дыхание.

Беру за руку, переплетаю наши пальцы, и мы идем к моей машине. Каждое случайное касание – это искра, каждый взгляд – обещание того, что нас ждет дома.

И я понимаю, что готов к тому, что будет дальше. Готов начать что-то новое – без пари, без игр, без масок.

Просто  мы .

Дорога до дома Данилы проходит как в тумане. Сижу на пассажирском сиденье его машины, и каждое случайное прикосновение его руки к моей, когда он переключает передачи, отзывается электрическим разрядом.

Мы почти не разговариваем, но тишина между нами не напряженная, наоборот, она полна предвкушения.

Когда он паркуется у подъезда, он поворачивается ко мне и улыбается той улыбкой, от которой у меня учащается сердцебиение.

– Готова узнать, умею ли я готовить что-то кроме бутербродов? – в его голосе слышится легкое волнение.

– А если не получится? – поддразниваю.

– Тогда закажем пиццу и сделаем вид, что так и было задумано.

Смеюсь, это помогает снять остатки напряжения. Мы поднимаемся к Данилу домой, на этот раз я внимательно осматриваю его квартиру. Вчера все было в тумане страсти и эмоций, а сейчас я могу оценить детали.

Квартира небольшая, но уютная. Много книг и не только по экономике, но и художественной литературы, философии. На стене висит черно-белая фотография ночного города, на подоконнике стоит единственный кактус в простом глиняном горшке.

– Не очень роскошно, – говорит Данил, заметив мой взгляд.

– Зато честно, – отвечаю. – Это твое настоящее пространство, а не декорации для других.

В его глазах появляется тепло, которого я раньше не видела.

– Пойдем на кухню, – предлагает. – Посмотрим, что можно приготовить из того, что есть.

Кухня тоже скромная: старая плита, небольшой холодильник, простая мебель. Но все очень чистое и аккуратное. Данил открывает холодильник, и я заглядываю ему через плечо.

– Паста, овощи, сыр… – перечисляет он. – Могу приготовить карбонару. Или ризотто, если не боишься экспериментов.

– Давай ризотто, – говорю. – Люблю эксперименты.

Данил поворачивается ко мне, мы оказываемся очень близко. Между плитой и столом мало места, и я чувствую тепло его тела.

– Тогда будешь моей помощницей, – говорит тихо, взгляд скользит по моему лицу. Я уверена. Что он сейчас меня поцелует и мы сорвемся в пропасть страсти, но он этого не делает и я не могу понять почему.

Следующий час мы готовим вместе, и это удивительно интимно. Данил показывает как правильно нарезать лук, чтобы не плакать, а я помешиваю рис, пока он варит бульон. Наши движения постепенно становятся синхронными, как в танце.

– Откуда ты умеешь так готовить? – спрашиваю, пока он ловко переворачивает овощи на сковороде.

– Научился по необходимости, – отвечает он. – Когда живешь один и денег мало, быстро учишься превращать простые продукты во что-то съедобное.

В его голосе нет жалости к себе, только констатация факта. Мне нравится эта честность.

– А ты? – спрашивает он, добавляя бульон к рису. – Родители не научили тебя кулинарному искусству?

– Научили, – смеюсь. – Но я предпочитаю теорию практике. В психологии и в кулинарии.

Он смеется, и звук его смеха в тесной кухне кажется особенно теплым. Пока ризотто томится, мы сидим за маленьким столиком с бокалами дешевого вина, которое он нашел в шкафчике.

– Расскажи мне что-нибудь, чего больше никто не знает, – прошу.

Данил крутит бокал в руках и думает.

– Эти татуировки, – говорит он наконец. – Я сделал их не для того, чтобы казаться крутым. Каждая из них означает что-то важное.

– Расскажешь?

Он закатывает рукав, показывая геометрический узор на плече.

– Эту я сделал, когда поступил в университет. На свои деньги, которые копил два года. Она напоминает мне, что я могу всего добиться сам.

Осторожно касаюсь линий на его коже, и он замирает от моего прикосновения.

– А эта? – спрашиваю о второй татуировке.

– Эту… – колеблется. – Сделал после смерти деда. Единственного человека, который верил в меня безоговорочно.

В голосе звучит боль, которую он обычно скрывает. Я накрываю его руку своей.

– А шрам?

– Драка в школе. Защищал младшего пацана от старшеклассников. Получил ножом между ребер, но не пожалел.

Смотрю на него и понимаю, передо мной совсем другой человек, чем тот холодный студент, которого я встретила в кафе. Этот – настоящий. Со шрамами, болью, принципами.

– Твоя очередь. Что-то, что никто не знает.

Думаю секунду.

– Я записываю свои мысли на диктофон, – признаюсь. – Привычка еще со школы. Когда что-то волнует или интересует, проговариваю это вслух, чтобы разложить по полочкам.

– И обо мне тоже записывала?

Краснею.

– Да. В самом начале. Ты был интересным… случаем.

– А сейчас?

– Сейчас ты не случай, – говорю тихо. – Сейчас ты… важный.

Таймер плиты подает сигнал, и мы оба вздрагиваем. Данил встает проверить ризотто, а я наблюдаю за ним, за тем, как он двигается, как концентрируется на простом деле.

– Готово, – объявляет и мы садимся ужинать.

Ризотто получилось идеальным – кремовым, ароматным. Но я почти не чувствую вкуса, потому что все мое внимание сосредоточено на Даниле. На том, как он улыбается, когда я хвалю его кулинарные таланты. На том, как его глаза темнеют, когда наши взгляды встречаются.

– Данил, – говорю, когда мы заканчиваем есть.

– М?

– То, что между нами происходит… это серьезно?

Он откладывает вилку, смотрит на меня очень внимательно.

– А ты хочешь, чтобы было серьезно?

– Да, – отвечаю без колебаний. – Хочу.

– Тогда да. Это серьезно.

Встаю из-за стола, подхожу к нему. Он смотрит на меня снизу вверх, в его глазах столько нежности, что захватывает дыхание.

– Вера…

– Тише, – шепчу, наклоняясь к нему.

Целую медленно, вкладывая в поцелуй все то, что не могу выразить словами. Он отвечает с той же нежностью, поднимается, прижимает меня к себе.

– Ты уверена? – шепчет он, отрываясь от моих губ.

– Абсолютно.

Берет меня за руку и ведет в спальню. На этот раз мы не торопимся. Каждое прикосновение обдуманно, каждый поцелуй – обещание. Мы исследуем друг друга заново, открываем то, что вчера было скрыто страстью и отчаянием.

В его объятиях я чувствую себя защищенной и желанной одновременно. А когда он смотрит на меня я вижу в его глазах не просто желание, я вижу нечто большее, нечто такое, что еще страшно назвать вслух.

– Ты такая красивая, – шепчет, целуя меня в шею, в его голосе столько искренности, что у меня перехватывает дыхание.

Остальное происходит естественно, как дыхание. Мы обнажены, года горит от прикосновений, с моих губ от каждого касания срывается стон. Мы становимся единым целым, растворяемся друг в друге, забываем обо всем на свете.

Я не думала, что секс может быть таким… таким разным, и не ожидала, что буду так реагировать, так желать этого, так сгорать в этой страсти и нежности. Он входит в мен7я медленно, заполняя, растягивая, а мне уже хочется кричать в голос от того как хорошо.

Данил сдерживает себя, но это длиться недолго, его срывает окончательно, когда я кусаю его за плечо, мне надо больше, сильнее, глубже и он мне это дает. Кажется, мы кончаем одновременно, внутри все вибрирует, а потом взрыв и я лечу в пропасть, оглушая себя своим криком.

Когда все заканчивается, Данил смотрит в глаза, а я вижу в его глазах чистый огонь, и мрак который отступает.

– Дань…это было… – начинаю я.

– Знаю, – ведет носом по виску, целует. – Для меня тоже.

Мы засыпаем вместе, переплетясь, как две части единого целого. И в последний момент перед сном я думаю, что никогда еще не была так счастлива.

И возможно не буду.

Утро, мягкий свет пробивается сквозь шторы. Настоящее, спокойное утро, без спешки и тревог. Первое, что я чувствую, это тепло тела рядом. Вера лежит на боку, лицом ко мне, дыхание ровное, губы чуть приоткрыты. Волосы разметались по подушке, как темный шелк, одна прядь упала на щеку.

Не двигаюсь сразу, просто смотрю. Сколько раз я просыпался с девушками рядом, и всегда это было… пусто. Утром: улыбка, кофе, прощание, и все. Никаких следов, даже с Дианой.

А сейчас… здесь я не хочу, чтобы она уходила. Хочу, чтобы это утро длилось вечно. Улыбаюсь сам себе. Идиот. Еще пару дней назад я думал, что контролирую все, а сегодня лежу и любуюсь спящей девушкой, словно в первый раз в жизни вижу женщину в своей постели.

Протягиваю руку, осторожно касаюсь ее щеки кончиками пальцев. Кожа такая мягкая, бархатная, теплая от сна. Провожу вниз, по линии шеи, к плечу. Вера шевелиться, тихо стонет и от этого у меня все внутри напрягается.

Вера открывает глаза медленно, смотрит на меня сонно, с легкой улыбкой.

– Доброе утро, – шепчу, не отрывая пальцев от кожи.

– Ммм… доброе, – отвечает хрипло, потягиваясь. Ее тело выгибается под тонким одеялом, а на меня накатывает желание волна за волной. Не резкое, как вчера, а медленное, глубокое.

Наклоняюсь, целую в шею, там, где пульсирует вена. Вера вздыхает, запрокидывая голову, давая мне больше места. Мои губы скользят ниже, к ключице, потом к груди. Одеяло соскальзывает, обнажая ее полностью, а я не могу остановиться. Целую каждую сантиметр, медленно, словно пробуя на вкус.

– Данил… – голос дрожит, пальцы запутываются в моих волосах.

– Ты мой завтрак, – шепчу ей в кожу, поднимая взгляд. – И я собираюсь тебя съесть. Медленно. До последней капли.

Она смотрит на меня сверху вниз, глаза потемнели от желания, губы приоткрыты. Ни слова протеста. Только легкий кивок и тихий стон согласия.

Улыбаюсь и опускаюсь ниже. Губы касаются живота, бедер. Она раздвигает ноги, позволяя мне все. Я не тороплюсь, целую внутреннюю сторону бедра, дразню, заставляя ее извиваться. Когда наконец касаюсь языком самого чувствительного места, она выгибается дугой, хватаясь за простыни.

– Да… – шепчет, голос срывается.

Вхожу в ритм, который знаю по ее реакции. Медленно, потом быстрее, чувствуя, как она тает подо мной. Стоны становятся громче, тело дрожит, пальцы крепче сжимают мои волосы. Когда она кончает, это как взрыв, тихий, но мощный, прижимается ко мне, задыхаясь.

Поднимаюсь вверх, целую в губы, давая попробовать себя на моем языке. Она отвечает жадно, обнимая меня за шею.

– Теперь твоя очередь, – шепчет, перекатываясь так, что оказывается сверху.

Но я не даю ей, перехватываю инициативу, вхожу в нее одним движением. Мы оба замираем на секунду, наслаждаясь моментом. Потом начинаем двигаться, медленно сначала, синхронно, как будто всегда знали друг друга.

Ее глаза в мои, никаких масок, никакой игры. Только мы.

Это не просто секс. Это что-то большее, нежность, смешанная со страстью, доверие, которое я никогда никому не давал. Когда мы кончаем вместе, я прижимаю ее к себе так крепко, словно боюсь, что она исчезнет.

Лежим потом, переплетенные, тяжело дыша. Я глажу ее спину, целую в макушку.

– Лучший завтрак в моей жизни, – говорю тихо.

– Ты невыносим, – смеется, уткнувшись в мою шею.

– Но ты меня терпишь.

– Терплю. И даже больше.

Мы еще долго лежим так, не желая вставать. Но в итоге голод берет верх, я готовлю кофе и омлет из того, что осталось в холодильнике, Вера сидит на столешнице в моей футболке, болтает ногами и рассказывает какую-то глупую историю из университета. Я смотрю на нее и думаю: как же мне повезло.

После завтрака решаем выйти погулять. Берем кофе в ближайшей кофейне и идем по улицам без цели. Держимся за руки, иногда останавливаемся, чтобы поцеловаться. Никогда раньше не понимал эти странные парочки которые постоянно тискаются и на виду, а сейчас сам стал таким.

– Знаешь, – говорю я, когда мы сидим на лавочке в парке, – я никогда не думал, что можно быть так просто счастливым.

Вера кладет голову мне на плечо.

– Я тоже. Думала, что все можно объяснить наукой. А, оказалось, есть еще магия.

Смеемся. Потом Вера вспоминает про свою машину.

– Моя машина, она же осталась у университета вчера. После экзамена.

– Поехали заберем.

– Да.

Едем на моей, по дороге болтаем о всякой ерунде: о фильмах, о музыке, о том, что я ненавижу джаз, а она обожает Баха. Паркуемся у университета, она пересаживается в свой автомобиль, я следую за ней.

Когда Вера сворачивает в центр, я сначала не понимаю, мы едем к Высотке у реки. Сердце слегка екает. Это не спальный район. Это элита.

Подъезжаем к дому, шлагбаум, охрана, Вера паркуется я рядом. В лифте молчим, но я уже чувствую нервозность. Дверь открывается в просторную квартиру, не огромную, но… другую.

Никакой вычурной роскоши, как у Луневых. Нет мрамора в три слоя, золотых кранов и картин, которые кричат о цене. Здесь книги, полки от пола до потолка, сотни томов, от старых фолиантов в кожаных переплетах до современных изданий.

На стенах абстрактные картины и классика, глубокие, заставляющие задуматься. Старинный глобус на подставке, антикварный письменный стол, на котором лежат рукописи. Запах старой бумаги, дерева, чего-то уютного.

На кухне записка: «Вера, надеюсь, подружка в порядке и ее сердечные дела улажены, мы с папой уехали на конференцию в Питер до вторника. Холодильник полный, не голодай. Целуем, мама и папа»

Вера читает вслух, улыбается.

– Что за подружка и что за сердечные дела? – не понимаю о чем идет речь, но Вера только отмахивается.

– Ерунда, не бери в голову. Родители уехали. Мы одни.

Хожу по квартире, как в музее. Все дышит интеллектом, историей, настоящим вкусом. Никакого показного богатства, только то, что накоплено поколениями знаний. На полке фото: Вера маленькая с родителями на какой-то научной конференции, все улыбаются. Еще одно, она на выпускном, в простом платье, но с такой улыбкой, что сердце сжимается.

Сравниваю в голове с домом Дианы. Там все кричало: «Смотрите, сколько у нас денег!» Хрусталь, дизайнеры из Италии, бассейн с подогревом. А здесь – душа. Книги, которые читали, вещи, которые любят.

Поворачиваюсь к Вере. Она стоит в дверях гостиной, смотрит на меня с легкой улыбкой.

– Нравится?

– Это… невероятно. Ты выросла здесь? – подхожу ближе, беру ее за руки. Кивает.

– Да. Родители – профессора. Папа – клиническая психология, мама– нейробиология.

– Теперь понятно, откуда у тебя этот аналитический взгляд на все.

– А ты думал, официантка из простой семьи? – она смеется. Качаю головой.

– Я думал… не знаю, что думал. Но теперь вижу тебя по-другому. Ты и Диана… вы обе из богатых семей, но вы как небо и земля.

– В каком смысле? – Вера поднимает бровь.

– Диана – это все внешнее. Сумочки, яхты, показывать всем, какая она принцесса. А ты… ты настоящая. Твое богатство – здесь, – касаюсь ее виска, потом сердца. – В голове, в душе. Ты не хвастаешься, не выставляешь напоказ. Ты просто… ты.

– Спасибо. Никто никогда не говорил мне так, – Вера молчит секунду, потом обнимает меня. Прижимаю ее к себе, вдыхаю запах волос.

– Я восхищаюсь тобой, Вера. Еще больше, чем раньше. Ты не просто умная, ты глубокая. Настоящая. И это… это редкость.

Она отстраняется, смотрит в глаза.

– А ты не просто циник с планом на пять лет. Ты человек, который не сломался. Который умеет бороться. И готовить ризотто.

Смеемся оба. Потом она ведет меня по квартире, показывает свою комнату с панорамным окном на реку, кабинет отца с редкими изданиями Фрейда, мамину лабораторию дома с микроскопом. Я поражаюсь все больше. Это не просто квартира – это мир. Мир знаний, интеллекта, тепла.

Вечером мы готовим ужин вместе, на этот раз на нормальной кухне, с хорошими ножами и вином из специального шкафчика. Вера включает Баха, мы танцуем посреди гостиной глупо, неумело, но счастливо.

Лежа потом в ее кровати, с видом на ночную Москву, я думаю: вот оно. То, чего я всегда хотел. Не деньги Луневых, не связи. А это– настоящая жизнь. С человеком, который видит меня настоящего.

Прошла неделя с тех пор, как мы с Данилом окончательно стали… как это называется, когда два человека полностью растворяются друг в друге? Когда каждая минута, проведенная порознь, кажется потерянной навсегда?

Начало лета обрушилось на Москву жарой и томительным ожиданием. Сессия закрыта, последний экзамен я сдала на отлично. хотя всю предыдущую неделю думала только о нем. И всю эту неделю я думаю о Даниле, о том как он улыбается по утрам, как хмурится, читая что-то в телефоне, как смеется, когда я говорю что-то особенно глупое.

В кафе я взяла отгул. Даша смотрела на меня с пониманием и легким осуждением одновременно. «Только не влюбись окончательно в своего подопытного кролика», – сказала она, когда я попросила выходной.

Подопытный кролик. Если бы она знала, кто на самом деле стал объектом эксперимента.

Мы неразлучны. Это не то инфантильное слипание, которое я всегда презирала у влюбленных парочек в университете. Это… как будто нас магнитом притягивает друг к другу.

Родители до сих пор в Питере, Данил практически живет у меня, но иногда уезжает и на работу. Днем ходим по выставкам, паркам, музеям. Он удивляет меня, этот циничный экономист оказался очень начитанным, понимает в живописи больше, чем многие искусствоведы.

Вечером готовим ужин, слушаем музыку. Он полюбил Баха. А я открыла для себя джаз, хотя до сих пор отрицаю это публично.

А потом ночь. Боже, эти ночи. Я думала, что знаю, что такое близость, что такое страсть. Оказывается, не знала ничего. С ним я каждый раз как будто умираю и рождаюсь заново. Он изучает мое тело, как сложную теоретическую задачу, терпеливо, методично, пока я не начинаю кричать его имя. А я отвечаю ему той же монетой – до сих пор помню, как он застонал, когда я в первый раз взяла его в рот.

Мы целуемся, как ненормальные. На улице, в лифте, в очередях, в метро. Не можем оторваться друг от друга больше чем на час. Занимаемся сексом при любой возможности – утром, в душе, на кухне, когда он поднимает меня на столешницу и входит в меня, а я обвиваю его ногами и чувствую себя единым целым с этим миром.

Мы как две части одного целого. Он думает одну мысль, я заканчиваю другую. Он понимает меня без слов, я –  его . Никогда не верила в эти сказки про вторые половинки, а теперь…

Сижу на скамейки, солнце садится за реку, достаю из сумки диктофон. Впервые за всю неделю. Впервые с тех пор, как… как все изменилось. Включаю запись. Голос звучит незнакомо – слишком мягко, слишком счастливо.

«Седьмой день наблюдений. Субъект…» – останавливаюсь. Слово «субъект» режет слух. – «Нет. Начну заново».

«Седьмой день. Испытуемый демонстрирует все классические признаки сильной эмоциональной привязанности. Повышенный уровень окситоцина, дофамина, изменения в поведенческих паттернах. Полная интеграция в систему отношений, потребность в постоянном контакте, демонстрация собственничества…»

Говорю быстро, как будто сама себя убеждаю, что это все еще научное наблюдение. Что я все еще контролирую ситуацию. Что я все еще исследователь, а не…

Не влюбленная до потери пульса девушка. И все это я говорю не о Даниле, а о себе!

«Объект исследования без имени…» – поправляю себя, потому что имя Данил почему-то не хочется произносить вслух в диктофон. – «Объект показывает классические признаки зависимости. Постоянные тактильные контакты, невербальная коммуникация, изменение приоритетов»

Останавливаюсь. В горле пересохло. А в животе, черт возьми, порхают бабочки. Как у глупой девчонки из романтических комедий.

Потому что я пытаюсь разложить по полочкам то, что не раскладывается. Попробовать научно обосновать то, что наука объяснить не может. Это как попытаться измерить алгеброй гармонию.

Я влюбилась.

Нет, больше чем влюбилась. Я… я люблю его.

Люблю его смех, когда он читает мемы в телефоне. Люблю, как он хмурится, когда готовит, сосредоточенно, будто решает сложную математическую задачу. Люблю его руки, которые могут быть нежными и требовательными одновременно. Люблю, как Данил смотрит на меня, когда думает, что я не вижу, с таким восхищением и удивлением, словно не может поверить, что я рядом.

Люблю его голос, когда он шепчет мое имя в темноте. Люблю, как он обнимает меня по ночам – крепко, собственнически, как будто боится, что я исчезну.

И самое страшное – я боюсь даже думать об этом вслух. Боюсь произнести эти слова. Потому что… а вдруг это все еще игра для него? Вдруг он просто очень хорошо играет свою роль? Вдруг через неделю он скажет: «Спасибо за эксперимент, но пора возвращаться к реальности»?

Хотя нет. Нет, я знаю. Чувствую. Вижу это в его глазах, когда он смотрит на меня. Слышу в голосе, когда он говорит «люблю тебя» в полусне. Да, он произносит эти слова. Не часто, не демонстративно. Тихо, как признание в чем-то постыдном. Но произносит.

И от этого у меня в животе не просто бабочки. Там целый заповедник райских птиц.

Слышу сигнал автомобиля, поворачиваюсь, это Данил. Быстро выключаю диктофон, засовываю в сумку и стараюсь принять непринужденный вид. Не хочу, чтобы он знал, что я все еще веду записи. Это… это что-то личное. Что-то, что помогает мне разобраться в собственных чувствах.

– Вера? – сердце тут же начинает биться быстрее.

– Да, это я!

Поворачиваюсь, смотрю на Данилу, джинсы, белая футболка, волосы слегка растрепаны, в руке пакет из кондитерской.

– Привет, красавица, – говорит, на его лице расплывается та самая улыбка. Не та, которой он улыбался Диане – искусственная, продуманная. А настоящая. Только моя.

Встаю, подхожу, он обнимает меня одной рукой, пакет перекладывает в другую, и целует. Долго, медленно, как будто у нас есть вся вечность. А у меня снова кружится голова, и я понимаю, что никогда к этому не привыкну.

– Соскучился? – спрашиваю, когда мы отрываемся друг от друга.

– Безумно. Прошло целых четыре часа, – он смеется и показывает пакет. – Твои любимые эклеры с заварным кремом. И то кофе, которое ты любишь.

Я не говорила ему, что люблю эклеры. Но он заметил, как я смотрела на них в витрине позавчера. Заметил и запомнил.

– Ты невыносим, – говорю, но беру пакет и снова его целую.

– А ты меня терпишь.

– Терплю. И даже больше.

Это наши дежурные фразы, но они много значат. Мы повторяем этот диалог уже в который раз, и каждый раз он звучит как признание в любви. Которую мы пока не решаемся произнести вслух, находясь в здравом уме.

– Пойдем в парк? – внезапно предлагает он. – На аттракционы. Хочу покатать свою девушку на колесе обозрения.

Свою девушку. Боже, как же мне нравится, как он произносит эти слова.

– В «Сокольники»? Но там же вечером толпы народу…

– Не в «Сокольники». Знаю одно место, небольшой парк. Аттракционы там старые, советские, но работают. И народу мало.

– Хорошо, – не раздумывая соглашаюсь я. Мне все равно, куда мы идем, лишь бы вместе.

Данил берет меня за руку, и мы идем к машине, там я кидаю сумку на заднее сидение, включаю музыку – теперь у нас общий плейлист. Он уверенно ведет машину, одной рукой держась за руль, а другой сжимая мою. Время от времени он подносит мою руку к губам, целует ладонь или пальцы, и я чувствую, как внутри все сжимается от нежности.

– О чем задумалась? – спрашивает, когда замечает, что я молчу.

– О том, что счастлива, – отвечаю честно.

– Просто так? Без причины?

– С тобой.

Он бросает на меня быстрый взгляд, улыбается.

– Я тоже. Впервые в жизни просто счастлив. Без планов, без целей, без расчетов. Просто… оттого, что ты рядом.

Сжимаю его руку сильнее. Хочется сказать ему все. Что он изменил мою жизнь. Что я больше не могу представить себе ни дня без него. Что влюбилась в него так сильно, что это пугает меня.

Но пока молчу. Пусть это останется нашей маленькой тайной.  Пока.

Парк с аттракционами уютный и немноголюдный. Колесо обозрения, карусель, американские горки, тир, несколько кафешек.

– С чего начнем? – спрашивает Данил, покупая билеты.

– С колеса обозрения. Хочу посмотреть на мир свысока.

Мы садимся в кабинку, и когда колесо медленно поднимает нас вверх, я прижимаюсь к нему ближе. Внизу раскинулась Москва – крыши домов, зеленые кроны деревьев, блеск реки в лучах заходящего солнца.

– Красиво, – шепчу.

– Очень, – соглашается он, но смотрит не на город, а на меня.

– Данил…

– Что?

Поворачиваюсь к нему, смотрю в глаза. Хочу сказать ему все. О том, что люблю его. О том, что он стал для меня самым важным человеком в мире. О том, что боюсь потерять его.

Но вместо этого просто целую. Долго, нежно, не обращая внимания на то, что мы на виду у всех. Когда мы отрываемся друг от друга, кабинка уже почти спустилась вниз.

– Американские горки? – предлагает он, помогая мне выйти.

– Да!

Мы несемся по рельсам, визжим и смеемся, как дети. Данил держит меня за руку, даже когда нас подбрасывает на поворотах. А я чувствую себя… той Верой, которая настоящая.

После горок идем в тир. Данил выигрывает мне плюшевого медведя, хотя я уверяю его, что в двадцать три года уже слишком взрослая для мягких игрушек. Но беру медведя и прижимаю к себе.

– Как назовем? – спрашиваю.

– Фрейд, – говорит он серьезно. – В честь твоей будущей специализации.

Смеюсь так громко, что на нас оглядываются прохожие. Потом катаемся на карусели, едим сахарную вату, пьем лимонад из пластиковых стаканчиков. Все глупо, все банально, все как у тысяч других влюбленных пар. И одновременно все это кажется мне самым важным и прекрасным в мире.

Когда солнце уже село, мы садимся на скамейку рядом с маленьким прудом. Данил обнимает меня за плечи, я прижимаюсь к его боку. Медведь Фрейд сидит у меня на коленях.

– Знаешь, – говорит Данил тихо, – я никогда не думал, что могу быть таким… легким. Беззаботным.

– А какой ты был раньше?

– Тяжелым. Все время думал о планах, о целях, о том, как добиться успеха. Все время контролировал, просчитывал, анализировал. А с тобой… с тобой я могу просто жить. Просто быть счастливым.

– И не жалеешь? – поворачиваюсь к нему лицом.

– Нет.

Это лучшее, что я слушала за последнее время. Чувствую, как глаза наполняются слезами. Но не от грусти. От счастья. От переполняющей меня нежности к этому человеку.

– Данил… – начинаю, но он останавливает меня, приложив палец к моим губам.

– Не надо слов. Не сейчас. Просто побудь со мной. Просто вот так.

И я остаюсь. Прижимаюсь к нему крепче, слушаю стук его сердца, вдыхаю его запах. А в животе по-прежнему порхают бабочки. Больше и ярче, чем когда-либо.

Потому что я люблю его. Безнадежно, безрассудно, всем сердцем. И кажется, он чувствует то же самое.

А что еще нужно для счастья?

Подъезжаю к дому Веры, сердце сжимается от нежности. Она сидит рядом, прижимая к груди плюшевого Фрейда, улыбается так, что у меня все переворачивается внутри. Волосы растрепались от аттракционов, на щеках румянец от вечернего воздуха, глаза светятся счастьем.

Боже, как же я ее люблю.

Эта мысль приходит так естественно, что я даже не пугаюсь. Просто констатирую факт, как то, что небо синее, а земля круглая. Я люблю Веру. Люблю ее смех, ее умные глаза, то, как она морщит нос, когда думает. Люблю, как она анализирует все вокруг, но при этом может быть такой непосредственной, как сегодня на американских горках.

Люблю то, как она изменила меня. Еще месяц назад я был расчетливой машиной с планом на пять лет. А теперь могу целый день провести в парке аттракционов, выигрывая плюшевых медведей, и чувствовать себя самым счастливым человеком на земле.

Что-то я все-таки упустил в этой жизни.

– Приехали, – говорю, не спеша выключать двигатель.

– Да, – отвечает она, но тоже не торопится выходить. – Спасибо за сегодняшний день. Это было… невероятно.

– Мне тоже понравилось. Давно не чувствовал себя так.

– Данил, я… – Вера поворачивается, в ее глазах что-то новое. Что-то глубокое и серьезное.

– Что? – наклоняюсь ближе.

– Ничего. Просто… спасибо. За все.

Но я чувствую, что она хотела сказать что-то другое. Что-то важное. И я тоже хочу сказать ей многое. О том, что она стала для меня целым миром. О том, что не представляю жизни без нее. О том, что готов пересмотреть все свои планы, если в них найдется место для нее, а в ее планах – место для меня.

Но вместо слов просто целую. Медленно, нежно, вкладывая в этот поцелуй все, что не могу сказать вслух. Она отвечает так же страстно, обнимает меня за шею, чувствую, как мир сужается до размеров автомобильного салона, до нас двоих.

Целуемся долго, забыв обо всем. О том, что мы на улице, что в окнах домов горит свет, что время движется. Есть только ее губы, ее дыхание, ее руки в моих волосах. Есть только это ощущение абсолютной правильности происходящего.

– Нужно идти, – шепчет, когда мы наконец отрываемся друг от друга. – Родители вернулись, папа написал.

– Знаю, – отвечаю, но не отпускаю ее. – Еще одну минуту.

– Данил…

– Еще одну, – повторяю и снова целую, короткий, быстрый поцелуй. – Ладно, иди. А то твои родители подумают, что я тебя похитил.

– Ты меня и правда похитил, – смеется она. – Украл мое сердце, мой покой, мои мысли.

Как будто ты не сделала со мной то же самое.

Она открывает дверь, выходит из машины, прижимая к груди медведя. Потом наклоняется к заднему сиденью, берет свою сумку. Я наблюдаю за каждым ее движением, не могу насытиться.

– До завтра? – спрашивает, наклонившись к открытому окну.

– Обязательно. Утром заеду, позавтракаем вместе.

– Хорошо. Спокойной ночи, Данил.

– Спокойной ночи, Вера.

Она идет к подъезду, не оборачиваясь. Но на пороге все-таки поворачивается, машет рукой. Я жду, пока она не исчезнет в двери, а потом еще немного сижу, просто смотря на освещенные окна дома, пытаясь отыскать ее.

Домой еду медленно, никуда не спешу. Включаю музыку, наш общий плейлист, который мы составили на этой неделе. Играет что-то классическое в современной аранжировке, что выбрала Вера, и я понимаю, что мне это действительно нравится. Еще одно изменение, которое она принесла в мою жизнь.

Улыбаюсь, глядя на дорогу. Наверное, со стороны выгляжу как идиот: сижу в пробке и улыбаюсь без видимой причины. Но мне все равно. Я влюблен, и это чувство переполняет настолько, что кажется, сейчас просто взорвусь от счастья.

Влюблен.  Еще недавно это слово было для меня ругательством. Синонимом слабости, глупости, потери контроля. Я смеялся над Максом и Дашей, а теперь… теперь это самое прекрасное слово в мире.

Останавливаюсь на светофоре, и тут телефон издает сигнал сообщения. Сердце радостно подпрыгивает – наверное, Вера пишет. Может, уже скучает, как скучаю я. Но когда смотрю на экран, улыбка медленно сползает с лица.

Диана.

Черт. Я совсем забыл о ней. Всю неделю, что провел с Верой, Диана как будто перестала существовать. Мы не виделись, не созванивались, я даже не отвечал на ее сообщения.

 «Данил где ты ПОЧЕМУ НЕ ОТВЕЧАЕШЬ?»

Потом еще одно:  «я не понимаю что происходит приезжай СЕЙЧАС ЖЕ»

И еще:  «ДАНИЛ Я ТЕБЯ ЛЮБЛЮ ответь мне блядь»

Светофор загорается зеленым, и я еду дальше, хмурясь. Это не похоже на обычную Диану. Она никогда не писала с ошибками, никогда не материлась. Что-то не так.

Телефон снова пищит. Потом еще раз. И еще.

«если ты не приедешь я не знаю что сделаю»

«ДАНИЛ БЛЯДЬ ОТВЕТЬ!»

«я серьезно что то с собой сделаю если ты не появишься»

«Данил я УМРУ без тебя»

Последнее сообщение заставляет меня резко затормозить. Машина позади сигналит, но мне плевать. Набираю номер Дианы. Трубку берут после множества гудков.

– Данил? – голос хриплый, неестественно возбужденный. – НАКОНЕЦ ТО!

– Диана, что с тобой? Ты пьяна?

– Немножко, – смеется она истерично. – А еще я приняла кое-что для настроения. Чтобы храбрости добавить.

Холодок пробегает по спине. Кое-что для настроения – это явно не алкоголь.

– Где ты?

– Дома в своей квартире и я ЖДУ ТЕБЯ! – кричит она в трубку. – Ты обещал что приедешь а сам неделю меня игнорируешь! Я думала что ты меня любишь!

– Диана, успокойся. Я сейчас приеду.

– ПРАВДА? – в голосе детская радость, смешанная с истерикой. – Данил я так тебя люблю я так соскучилась приезжай быстрее я тебя жду!

Связь обрывается. Сижу в машине, чувствуя, как настроение окончательно летит к чертям. Последнее, чего мне хочется, это разгребать эту дрянь. Хочется поехать домой, лечь спать с мыслями о Вере.

Но если Диана действительно под наркотой и в таком состоянии… черт знает, на что она способна. Разворачиваюсь, еду к ней, подъезжаю к ее Дианы через полчаса, звоню из машины.

– Данил? – голос еще более хриплый.

– Да. Я внизу.

– ПОДНИМАЙСЯ!

Поднимаюсь на лифте, чувствуя тяжесть в желудке. Звоню в дверь. Диана открывает почти сразу, и я не узнаю ее.

Волосы растрепаны, глаза безумные, расширенные зрачки. На ней короткий шелковый халат, под которым явно ничего нет. Пахнет алкоголем, потом и чем-то химическим.

– ДАНИЛ! – бросается мне на шею с такой силой, что я едва удерживаю равновесие. – Ты приехал! Я знала что ты меня любишь!

– Диана, отпусти. Нам нужно поговорить.

– Да да поговорить! – тараторит она, втаскивая меня в квартиру. – У меня столько тебе сказать! Я поняла что ты тот самый! Мой принц!

Квартира в полном хаосе. На полу разбитые бокалы, на столе пустые бутылки – не только вино, но и что-то покрепче. Повсюду салфетки, какие-то таблетки рассыпаны по столу.

– Диана, что ты принимала?

– Ничего такого! – смеется она, кружась по комнате. – Просто немного …..! Катя дала! Сказала что поможет расслабиться!

…. плюс алкоголь. Отличная комбинация для неадекватного поведения.

– Садись, – говорю максимально спокойно. – Давай поговорим.

– НЕТ! – вдруг кричит она. – Не хочу говорить! Хочу целоваться! Хочу заниматься сексом! Я же твоя девушка!

Она снова бросается ко мне, пытается поцеловать. Осторожно отстранил ее.

– Диана, ты не моя девушка. Мы не встречаемся.

– ЧТО?! – ее лицо мгновенно меняется, становится злым. – Как это не встречаемся? А родители? А планы? А то что ты говорил что я особенная?

– Я никогда не говорил, что ты особенная.

– ГОВОРИЛ! – визжит она и внезапно хватает со стола тарелку. – ГОВОРИЛ И ТЕПЕРЬ ВРЕШЬ!

Швыряет бокал в стену. Та разбивается на осколки.

– Диана, успокойся!

– НЕ УСПОКОЮСЬ! – хватает еще один бокал. – ТЫ ОБМАНУЛ МЕНЯ! СКАЗАЛ ЧТО ЛЮБИШЬ!

– Я никогда не говорил, что люблю тебя!

– ВРЕШЬ! – еще один предмет летит в стену. Ваза. – ВРЕШЬ ВРЕШЬ ВРЕШЬ!

Она мечется по комнате, хватая все подряд, швыряя в стены. Бокалы, тарелки, статуэтки. Я пытаюсь остановить ее, но она уворачивается, продолжает крушить все вокруг.

– ЕСЛИ ТЫ МЕНЯ НЕ ЛЮБИШЬ ЗНАЧИТ ТЫ ПРОСТО ИСПОЛЬЗОВАЛ! – кричит она сквозь слезы. – Я ТЕБЕ ДАЛА ВСЕ! ВСЕ!

– Диана, прекрати!

Внезапно она останавливается, поворачивается ко мне. В глазах безумие.

– А! Знаю! – говорит страшно спокойным голосом. – Есть другая. Да?

Молчу. Но мое молчание красноречивее любого ответа.

– ЕСТЬ! – снова взрыв. – ЕСТЬ СУКА КАКАЯ-ТО!

Бросается к кухне, я слышу звон ножей в ящике.

– Диана, стой!– догоняю ее на кухне. Она стоит у мойки с большим кухонным ножом в руках.

– Если ты уйдешь, – говорит тихо, поворачивая нож острием к себе, – я порежу себе вены.

– Диана, отдай нож.

– НЕТ! – прижимает лезвие к запястью. – Скажи что любишь меня или я это сделаю!

– Не делай глупостей.

– Скажи что я твоя единственная! – лезвие давит на кожу, появляется тонкая красная полоска. – СКАЖИ!

– Хорошо, – говорю медленно. – Хорошо, ты моя единственная.

– НЕПРАВДА! – кричит она. – ТЫ НЕ ТАК ГОВОРИШЬ! Скажи что любишь!

– Я тебя… люблю, – слова даются тяжело, противно их произносить. Но нож отходит от руки.

– Правда? – глаза блестят.

– Правда. А теперь отдай нож.

Она медленно протягивает его мне. Беру, отбрасываю в сторону.

– Данил, – вдруг она снова бросается ко мне, обнимает. – Я знала! Знала что ты меня любишь! Просто испугался наших чувств!

Стоим так, она плачет мне в плечо, а я думаю о том, какой же я идиот. Нужно было честно объясниться с ней еще неделю назад. А теперь она окончательно поехала крышей.

– Ложись спать, – говорю мягко. – Тебе нужно отдохнуть.

– Не хочу спать, – мямлит она. – Хочу чтобы ты остался. Хочу чтобы мы были вместе.

– Я останусь, пока ты не заснешь, – веду ее в спальню, укладываю на кровать. Она цепляется за мою руку.

– Не уходи.

– Не уйду. Спи.

Сижу на краю кровати, жду. Через полчаса ее дыхание выравнивается, рука расслабляется. Наконец-то. Встаю, иду в гостиную, размышляя, что делать дальше. Нужно убрать осколки, проветрить квартиру, придумать, как поступить с Дианой. Ясно, что в таком состоянии оставлять ее нельзя.

И тут я слышу звук ключа в замке. Замираю. В прихожей раздаются шаги, мужской голос:

– Диана? Ты где? Что здесь произошло?

Черт. Отец.

В гостиную входит Георгий Валерьевич, отец Дианы, смотрит на разгром, потом на меня. В глазах недоумение, которое быстро сменяется подозрением.

– Данил? – голос холодный как айсберг. – И что, черт возьми, здесь произошло? Где Диана?

Стою посреди разрушенной гостиной и понимаю, что объяснить происходящее будет не так просто.

Сижу в машине во дворе своего дома. Глубокая ночь, фонари едва освещают пустынные дорожки между панельными домами. Я так крепко сжимаю руль, что костяшки пальцев побелели. На правой руке ссадины – кровь уже засохла, но все еще больно.

– СУКА! – кричу в пустоту салона. – СУКА! СУКА!

Голос срывается, эхом отдаваясь от стекол, но легче не становится. Внутри все кипит, бурлит, рвется наружу. Хочется выйти из машины и разнести все вокруг к чертям. Весь двор, дома, эту жизнь, в которой я застрял.

В которую меня загнали.

Закрываю глаза, пытаюсь успокоиться. Но перед глазами сразу же возникает лицо Георгия Валерьевича. Холодное, надменное, полное презрения. И его голос, спокойный, уверенный, как у человека, который привык получать все, что хочет.

– Данил? И что, черт возьми, здесь произошло? Объясни мне!

Я стоял посреди разгромленной гостиной и чувствовал себя полным идиотом. Осколки под ногами, перевернутая мебель, запах алкоголя и крови. А в спальне спала его дочь, накачанная амфетамином и вином.

Как это объяснить? Как сказать, что его «принцесса» угрожала порезать себя, если я не признаюсь ей в любви? Что она полностью потеряла связь с реальностью?

– Диана была расстроена, она мне написала, я приехал. Мы поговорили, она успокоилась и уснула.

– Расстроена? – Лунев медленно обвел взглядом комнату. – И от расстройства разгромила квартиру?

– Она много выпила…

– Данил, – тихо перебил он. – Не ври мне. Что случилось?

– Я сказал, Диана написала, я приехал, бардак здесь уже был до меня.

Лунев подошел ближе, и я почувствовал исходящую от него силу. Не физическую – моральную. Силу человека, который привык управлять, контролировать, получать ответы на свои вопросы.

– Последнее время Диана была какая-то… дерганная, – сказал он наконец. – А тебя не было видно.

– У меня были дела…

– Какие дела? – в голосе появились стальные нотки. – Учеба? Работа? Или другая женщина?

Дернулся, он это заметил. Усмехнулся – холодно, без тени веселья.

– Понятно. Значит, женщина.

– Слушайте, между нами ничего серьезного не было…

– НЕ БЫЛО? – впервые за вечер Лунев повысил голос. – Ты познакомился с моей семьей! Ты спал с моей дочерью! Ты позволил ей влюбиться в тебя! А теперь говоришь, что ничего серьезного не было?

Лунев подошел еще ближе, чувствовал запах его дорогого одеколона, видел золотую запонку на рубашке, швейцарские часы на руке. Все это стоило больше, чем я зарабатывал за год.

– Сядь, – приказал он, указывая на единственное уцелевшее кресло.

Я сел. Он остался стоять, нависая надо мной.

– Знаешь, что я понял, когда впервые тебя увидел? – медленно начал Лунев. – Что ты не влюбленный парень, Диану трудно любить. Она капризная, избалованная, требует постоянного внимания. А если любить ее, то без остатка. Полностью отдаться этому чувству.

Он помолчал, вглядываясь в мое лицо.

– А ты… ты смотрел на нее совсем не так, как смотрят влюбленные мужчины. Ты просчитывал выгоду.

Внутри все сжалось. Он раскусил меня с первого взгляда.

– Я не осуждаю тебя, – продолжил Лунев. – Амбициозность – хорошее качество. Желание вырваться из нищеты – понятное желание. И знаешь что? Я готов тебе помочь.

– Что? – я не понял.

– Ты хочешь войти в мой мир? Получить доступ к хорошим деньгам, которые можно заработать, связям, возможностям? Пожалуйста, я дам тебе все это.

Я не верил тому, что слышал.

– А что взамен?

– Взамен ты будешь послушным мальчиком, – его голос стал ледяным. – Будешь делать то, что скажу я. Будешь любить мою дочь. Или хотя бы изображать любовь настолько убедительно, чтобы она была счастлива.

– А если я не согласен?

Лунев рассмеялся. Коротко, презрительно.

– Тогда ты очень глупый мальчик. Потому что альтернатива тебе не понравится.

– Какая альтернатива?

– А ты как думал? – он присел на подлокотник кресла и оказался совсем близко. – У меня есть связи в университете. Есть связи в банках, строительных компаниях – везде, где ты мог бы работать после выпуска. Одним звонком я могу сделать так, что тебя не возьмут даже курьером.

Кровь застыла в венах.

– Ты думаешь, что ты умный? Что ты сможешь добиться всего сам, своими силами? – продолжал он. – Забудь об этом. В этом городе ничего не делается без нужных связей. А связей у тебя нет. Есть только я.

– Вы не можете просто взять и разрушить чью-то жизнь…

– Могу, – отрезал он. – И сделаю это, если ты еще раз обидишь мою дочь. Если ты еще раз причинишь ей боль и заставишь страдать.

Мужчина встал, поправил пиджак.

– Понимаешь, Данил, такие люди, как ты, – а я таких повидал немало, – обычно думают, что мир им что-то должен. Что достаточно быть умным и амбициозным, и все получится само собой. Но это не так. В этом мире есть правила. И главное правило – знать свое место.

– А мое место – быть игрушкой вашей дочери?

– Твое место там, где я тебе скажу, – голос стал жестким. – Ты можешь считать это несправедливым. Можешь злиться, возмущаться. Но факт остается фактом – без моей поддержки ты никто. И у тебя ничего не получится.

Он направился к выходу, но на пороге обернулся.

– У тебя есть неделя, чтобы все обдумать. Порвать с той, с кем ты сейчас встречаешься. Вернуться к Диане. И больше никогда ее не расстраивать.

– А если я этого не сделаю?

– Тогда узнаешь, каково это – быть никем в этом городе.

Дверь захлопнулась, и я остался один в разрушенной квартире.

Я сидел еще минут десять, переваривая услышанное. Потом встал и с размаху ударил кулаком в стену. Раз, другой, третий. Боль пронзила руку, но я не остановился. Бил, пока не содрал кожу с костяшек, пока на обоях не появились кровавые пятна.

Хотелось разнести к чертям всю эту квартиру. Все эти дорогие безделушки, которыми Диана окружила себя. Всю эту позолоченную клетку, в которую меня пытались заманить.Но в спальне спала девушка, которая чуть не порезала себе вены из-за меня. И как ни крути, я был в этом виноват.

Вышел из квартиры, хлопнув дверью. Сел в машину и поехал, не разбирая дороги. Просто ехал по городу, пытаясь унять ярость, которая клокотала внутри.

И вот теперь сижу во дворе, смотрю на окна своей однокомнатной квартиры и понимаю всю безысходность ситуации.

– СУКА! – снова кричу в пустоту. – ТВАРЬ!

Но кричу уже не на Лунева, кричу на себя. На то, что влез в эту ситуацию. На то, что думал, будто могу играть в эти игры с людьми, которые играют в них всю жизнь. Лунев прав, он меня раскусил с первого взгляда. Увидел голодного волчонка, который думает, что может охотиться с настоящими хищниками. И дал понять, кто здесь главный.

В этом мире я действительно никто. Песчинка. Студент из неблагополучной семьи, который думает, что сможет пробиться наверх своими силами. Наивный идиот.

Но самое ужасное не это. Самое ужасное – что еще месяц назад я бы согласился. Без колебаний. Быть игрушкой Дианы в обмен на карьеру, деньги, связи? Отличная сделка. Что тут думать? Дианой можно управлять, это не так сложно.

А теперь… теперь все изменилось. Теперь есть Вера.

Достаю телефон, смотрю на ее фото на экране блокировки. Она улыбается, прижимая к груди плюшевого Фрейда. Всего несколько часов назад я сделал этот снимок, мы были счастливы, катались на аттракционах, смеялись, как дети. Всего несколько часов назад я думал, что наконец-то нашел то, ради чего стоит жить.

А теперь понимаю, что могу это потерять. Потому что Лунев не блефует. Он действительно может разрушить мою жизнь. И сделает это, не моргнув глазом, если я не подчинюсь его воле. Что выбрать? Любовь или будущее? Веру или карьеру?

– Почему так, а? – говорю вслух, обращаясь к пустому салону. – Почему нельзя просто быть счастливым?

Но ответа нет. Есть только тишина ночного двора и горечь во рту.

Вспоминаю детство. Мать, которая спилась после ухода отца. Отца, которому я был не нужен. Школу, где над нами, «неблагополучными», издевались дети из «приличных» семей. Тогда я поклялся себе, что вырвусь из этого болота. Что стану богатым, успешным, независимым. Что никто и никогда не сможет мной помыкать.

А теперь я сижу в машине и понимаю, что ничего не изменилось. Я все тот же бесправный мальчишка, которого могут раздавить одним движением пальца. Лунев не просто угрожал. Он показал мне реальность. В этом мире есть те, кто управляет, и те, кем управляют. И я, как ни крути, отношусь ко второй категории.

Пока что принадлежу.

Но что, если попытаться это изменить? Что, если найти способ вырваться из-под контроля? Не подчиняться Луневу, но и не дать ему себя уничтожить? Только как? Каким образом простой студент может противостоять человеку, у которого есть деньги, связи и власть?

Никак. Это невозможно.

Смотрю на часы. Три часа ночи. Через несколько часов нужно ехать к Вере, завтракать с ней и делать вид, что все хорошо. Что я все тот же счастливый влюбленный парень, у которого нет никаких проблем.

А может, просто наслаждаться последними днями счастья. Пока Лунев не заставит меня сделать выбор между любовью и будущим, о котором я всегда мечтал.

Я знаю, это выбор, который может все разрушить.

Первое, что я делаю, открывая глаза, это тянусь за телефоном. Это стало рефлексом, как дыхание. Мои пальцы находят смартфон под подушкой еще до того, как мозг окончательно проснется.

7:47 утра. Солнце пробивается сквозь шторы, но я уже полностью проснулась. Странно – раньше по выходным я спала до обеда.

«Доброе утро, мой дорогой», – печатаю и тут же стираю. Слишком банально.

«Привет, солнышко», – тоже стираю. Это же не любовный роман для домохозяек.

В конце концов я пишу просто: «Доброе утро! Готова к нашему завтраку? Не могу дождаться» и добавляю смайлик с сердечком. Отправляю, пока не передумала.

Потом встаю, подхожу к зеркалу и делаю селфи. Волосы растрепаны, на лице следы от подушки, но глаза горят. Я выгляжу… счастливой. Безумно, глупо, по-детски счастливой. Отправляю фото Данилу с подписью: «Твоя сонная красавица готовится к свиданию». Улыбаюсь в телефон, как идиотка.

Боже мой, что со мной происходит?  Я же будущий психолог! Я изучаю поведение людей, анализирую эмоции, провожу научные исследования. А сейчас веду себя как влюбленная школьница, которая впервые взяла мальчика за руку.

Но в том-то и дело, что у меня не было таких мальчишек в жизни, в школе меня считали заучкой. Но мне плевать на научность. Впервые в жизни я чувствую это – бабочек в животе, головокружение от одной мысли о нем, желание каждую секунду быть рядом.

Раньше я думала, что это выдумки романтиков. Химические реакции в мозгу, не более. А оказывается, это… магия.

У меня никогда не было ничего подобного.  Предыдущие отношения были так сказать, далеки от идеала, и я не хочу и не буду о них вспоминать. Раньше я все больше наблюдала за влюбленными парочками, анализировала, но с Данилом я не наблюдаю. Я живу.

Он пока не ответил, но это нормально. Данил обещал приехать на завтрак, а он всегда держит слово. Мужчина слова.  Мой мужчина.

Мой…  Когда я успела так привязаться к нему? Когда я перестала воспринимать его как объект исследования и начала воспринимать его как… как часть себя? Да, это случилось и раньше чем я думаю.

В дверь стучат. Папа.

– Верочка, можно? – голос мягкий, осторожный.

– Заходи, пап.

Он входит, вижу, как его взгляд задерживается на моем лице. Наверное, счастье написано у меня на лбу неоновыми буквами.

– Ну как дела у твоей подруги? – спрашивает, присаживаясь на край кровати. – С трупом все обошлось? А главное – как ее сердечные дела?

Смеюсь, не могу удержаться, папа все понимает, что нет никакой подруги и это мы говорим от третьего лица обо мне.

– Все отлично, пап. Никого закапывать не пришлось. Все живы-здоровы, и… и просто счастливы.

Папа внимательно вглядывается в мое лицо, в его глазах загорается понимание. Он же психолог со стажем – от него сложно что-то скрыть.

– Вера, а как там твой эксперимент? – голос становится осторожнее. – Тот, с молодым человеком?

– Никакого эксперимента больше нет, – быстро отвечаю. – Все закончено.

– Понятно, – кивает. – А теперь ты стала подопытной?

От его вопроса внутри что-то екает. Папа, как всегда, попадает в точку.

– Пап…

– Верочка, – он придвигается ближе, – я не осуждаю. Наоборот, я рад, что ты наконец-то испытываешь все прелести влюбленности. Это прекрасное чувство. Но, дочка моя, пожалуйста, не делай глупостей, ты всегда была разумной девочкой и прежде чем что-то делать – думала.

– Каких глупостей?

Он вздыхает и смотрит в окно.

– Любовь – это прекрасно, но это хаос, Вера. Ее чаще всего невозможно проанализировать логически. Она может вознести до небес, но может и разрушить. Я просто прошу тебя помнить, кто ты есть. Не теряй себя в этом чувстве, не позволяй эмоциям завладеть разумом.

– Все под контролем, пап, – уверенно говорю я. – Я же почти психолог.

Но даже произнося эти слова, я понимаю, что вру.  Контроля нет и в помине. Мои эмоции – это ураган, который сметает все на своем пути. Я больше не анализирую свои чувства, я ими живу. И это одновременно пугает и восхищает.

– Я просто не хочу, чтобы тебе было больно, дочка. Будь осторожна, хорошо? – папа встает, подходит ко мне и целует в макушку.

– Хорошо, пап.

Он уходит, закрыв за собой дверь, а я остаюсь наедине с его словами.  Хаос…  Да, именно хаос. Раньше моя жизнь была размеренной, предсказуемой. Учеба, исследования, статьи. Все по плану, все под контролем. А теперь я не могу думать ни о чем, кроме Данилы.

Быстро иду в ванную, умываюсь холодной водой, привожу в порядок волосы. Надеваю джинсы и рубашку – ничего особенного, но я знаю, что Данилу нравится, когда я выгляжу естественно.

Потом вспоминаю про диктофон. Черт! Где я его оставила? Начинаю лихорадочно рыться в сумке. Книги, ручки, блокноты, косметичка… Диктофона нет. Переворачиваю сумку вверх дном – диктофона нет.

Где-то в груди зарождается легкая паника.  Спокойно, Вера. Может, он остался в университете? Или в кафе? Мы же были у …

Гоню панику прочь. Сейчас не время для этого. Сегодня утро выходного дня, скоро приедет Данил, и мы позавтракаем вместе. Мы будем смеяться, целоваться, строить планы на день. Диктофон можно будет найти потом.

Снова ищу в сумке, но уже не так панически. Может, он в куртке? Или в рюкзаке? Телефон вибрирует. Сообщение!

«Через 5 минут буду у подъезда»

Моргаю, перечитывая сообщение. Всего одна строчка. Никаких «моя красавица», никаких «соскучился», даже смайлика нет. Странно. Обычно Данил пишет… по-другому. Более тепло.

Может, торопится?  Снова отгоняю глупые мысли. Ну не может же каждое сообщение быть романтической поэмой. Он едет ко мне – вот что важно. Сердце все равно слегка екнуло. Но я не позволяю себе думать об этом. Данил едет, и скоро мы будем вместе.

Хватаю сумку, ключи, телефон. Быстро смотрюсь в зеркало – выгляжу хорошо. Глаза сияют, на щеках румянец, губы сами собой складываются в улыбку.

– Пап, мам, я ушла! – кричу в прихожую и, не дожидаясь ответа, выбегаю за дверь.

Спускаюсь по лестнице, перепрыгивая через ступеньки. Нелепая паника из-за сообщения уже забыта. Сегодня я позволяю себе быть глупой, влюбленной, счастливой. Выбегаю из подъезда и оглядываюсь в поисках знакомой машины. Вот она, стоит у края двора. Данил уже здесь.

Направляюсь к машине с широкой улыбкой на лице, но с каждым шагом улыбка становится все менее уверенной. Данил стоит, облокотившись на капот. Но он не смотрит в мою сторону. Смотрит куда-то в сторону, в пустоту. Его плечи напряжены, словно он готовится к удару.

Что-то не так.  Замедляю шаг. Улыбка медленно сползает с лица.

Данил выглядит… по-другому. Не так, как вчера. Не так, как всегда. В его позе чувствуется что-то жесткое, отстраненное. Словно он возвел вокруг себя невидимую стену.

Нет, я просто накрутила себя.  Может, он просто устал? Или думает о чем-то важном? Но с каждым шагом тревога нарастает. Что-то произошло. Что-то изменилось. И это что-то грозит разрушить весь мой розовый мир.

Останавливаюсь в нескольких шагах от него, не решаясь подойти ближе.

– Данил? – тихо зову.

Он медленно поворачивает голову и наконец смотрит на меня. В его глазах нет тепла. Нет той нежности, которая была вчера. Есть в нем что-то холодное, почти чужое.

И тут я вижу, что он держит в руках.  Мой диктофон.  Сердце замирает. Мир покачнулся.

– Ничего не хочешь объяснить? – голос Данилы звучит спокойно, даже равнодушно.

Но в этом спокойствии столько боли и разочарования, что мне хочется провалиться сквозь землю.

С силой сжимаю в руке диктофон, как будто он граната, готовая взорваться в любой момент. Утро солнечное, июньское, Москва уже просыпается: где-то вдалеке гудят машины, собачники выгуливают своих питомцев. Обычная жизнь.

А моя – рушится в очередной раз.

Вера выходит из подъезда, вижу ее издалека, она бежит почти, улыбка на лице, волосы развеваются, в глазах то самое сияние, от которого у меня последние недели внутри все переворачивалось. Она еще не видит моего лица. Еще думает, что все по-старому. Что я приехал за ней, чтобы обнять, поцеловать, увезти завтракать и провести весь день вместе, как мы планировали вчера.

Но когда она подходит ближе и видит меня – видит по-настоящему, улыбка сползает с ее лица. Она замедляет шаг. Останавливается в паре метров. Глаза расширяются. И только тогда я поднимаю руку с диктофоном.

– Ничего не хочешь объяснить? – спрашиваю. Голос выходит ровным, почти равнодушным. Я сам удивляюсь, как у меня это получается. Внутри же все горит.

Вера смотрит на диктофон, потом на меня. Лицо бледнеет. Она открывает рот, но ничего не говорит. Просто стоит и смотрит. А я вспоминаю вчерашнюю ночь. Вспоминаю все, что привело меня сюда.

После того, как Лунев ушел, оставив меня в разгромленной квартире своей дочери, я вышел на улицу, сел в машину и просто поехал. Без цели. По кольцевой, потом по центру, потом опять по окраинам. Голова гудела. Я бил кулаком по рулю, орал матом, пытался понять, как же я так влип.

Я был готов. Готов отказаться от всего. От его предложения, от связей, от той жизни, которую планировал годами. Готов был плюнуть на карьеру, на деньги, на «план на пять лет», только бы остаться с Верой.

Потому что с ней я впервые почувствовал себя настоящим. Не машиной для достижения целей. Не волчонком, который рвется наверх любой ценой. А просто человеком, которому хорошо рядом с другим человеком.

Я уже представлял, как скажу Луневу «идите к черту». Как найду другой путь, может, уеду из Москвы, может, начну с нуля где-нибудь еще. Но с ней, с Верой. Потому что она стоила того. Она была той, ради кого можно было рискнуть всем.

А потом, когда я наконец решил пойти домой, в три часа ночи, уставший до чертиков, я полез на заднее сиденье за курткой. И рука наткнулась на что-то твердое. Маленький черный диктофон. Я сразу понял, чей он, Вера вчера бросила сумку назад, когда пересаживалась в свою машину, а диктофон, видимо, выпал.

Я не хотел его включать, честно, сидел в машине, смотрел на эту штуку и говорил себе: «Не надо. Положи в карман, отдай ей завтра и забудь». Потому что я уже знал, что там может быть. Знал с самого начала, с того момента, как она предложила это дурацкое пари.

Но я включил.

Сначала – старые записи. Те, что она делала еще видимо до нашего близкого знакомства. Холодный, профессиональный голос: «Субъект демонстрирует признаки высокого уровня самоконтроля… повышенная бдительность… возможные причины – негативный опыт в прошлом».

Вера разбирала меня по косточкам, изучала словно под микроскопом. Каждое мое слово, каждый жест. «Защитные механизмы… травма привязанности… компенсация через достижения».

Я слушал и чувствовал, как внутри что-то ломается. Тихо, без хруста. Просто ломается.

Потом записи стали новее. После того, как мы начали встречаться. После первых поцелуев, после ночей, после того, как я начал открываться ей, впервые в жизни открываться кому-то по-настоящему.

«Субъект проявляет признаки заинтересованности… предполагаемый триггер – раннее травмирующее переживание…»

Даже тогда. Даже когда мы лежали в обнимку, когда я шептал ей, что она самая невероятная, когда я готовил ей ризотто и смеялся над ее шутками про Фрейда – даже тогда она продолжала. Нажимала кнопку записи, когда я не видел, и говорила в этот чертов диктофон: «Объект показывает классические признаки зависимости… изменение приоритетов…»

Последняя запись была вчера. Перед парком, перед аттракционами, когда я приехал а она ждала меня на скамейке.

«Седьмой день… Испытуемый демонстрирует все классические признаки сильной эмоциональной привязанности… полная интеграция в систему отношений…»

И потом – тишина. А потом ее голос, уже не профессиональный. Дрожащий. «Объект исследования без имени… показывает классические признаки зависимости…»

Я переслушивал эту запись раз десять. Пятнадцать. Сидел в машине чуть ли ни до рассвета и слушал, как она говорит обо мне с научной точки зрения, о моих чувствах, что она контролирует ситуацию. Что это все еще наука.

И вот тут меня накрыло по-настоящему.

Потому что я понял: все это время это был эксперимент. Не просто пари, не просто игра. Это был ее научный проект, я был ее подопытным кроликом с самого начала. Но я ведь это и так знал, почему тогда так больно?

Может быть, потому что она планомерно, шаг за шагом, разрушала мои защиты. По плану, по этапам. «Установление доверительных отношений… выявление триггеров… контролируемая эмоциональная нестабильность…»

Все, что я чувствовал – настоящее. Все, что я ей отдал – настоящее. А с ее стороны… с ее стороны это была стратегия. Тактика. Она забралась мне под кожу не потому, что не могла иначе. А потому, что так было задумано.

Вспомнил, как она говорила: «Я психолог, помнишь? Для меня это не проблема». Как хвасталась, что увидит, влюбился я или нет, по физиологическим маркерам. Как смеялась, что я не смогу скрыть.

И она выиграла. Полностью. Я влюбился. Как последний идиот. Открылся, поверил. А она… она все это время вела записи.

Даже когда говорила, что проиграла пари. Даже когда лежала в моих объятиях. Даже когда смотрела на меня своими серо-голубыми глазами, с внутренним светом, я думал, что это навсегда.

Ложь. Все ложь.

Ушел домой, не спал, просто смотрел в темноту и чувствовал, как внутри все чернеет. Как возвращается тот старый Данил. Тот, который не верит никому. Тот, который знает: любовь – это слабость. Это то, что делает тебя уязвимым. То, что позволяет другим тебя уничтожить.

Мать «любила» отца – и спилась, когда он ушел. Отец «любил» нас – и бросил без гроша. Я «любил» их обоих – и остался один в шестнадцать лет в пустой квартире. А теперь Вера. Которая «любила» меня – и все это время вела научные заметки.

Я снова оказался прав, любовь не возвышает. Она разрушает. Она тормозит. Она не дает двигаться вперед. Она делает тебя слабым, зависимым, слепым. И вот летнее яркое утро, я стою с диктофоном в руке и смотрю на Веру.

– Данил… это не то, что ты думаешь, – она делает шаг вперед, голос дрожит.

– А что это? Что я думаю? – спрашиваю тихо. – Просвети меня, Вера-психолог. Объясни, как это называется, когда человек все время, пока спит с тобой, целует тебя, говорит, что ты изменил его жизнь, – тайком записывает наблюдения за «объектом исследования»?

Она бледнеет еще сильнее.

– Я… это началось как эксперимент. Да. Но потом… потом все изменилось. Я перестала записывать. Почти. Последние записи… это было только для себя. Чтобы разобраться в своих чувствах.

– Разобраться в своих чувствах, – повторяю медленно. – Классно. А я думал, ты просто любишь меня.

– Я люблю! – почти кричит она. – Данил, я люблю тебя! Это правда! Я влюбилась по-настоящему! Я не играла!

– Ты влюбилась по-настоящему, – киваю. – После того, как планомерно, по этапам, разрушала мои защиты. После того, как следовала своей «стратегии». После того, как я стал для тебя не человеком, а «субъектом с травмой привязанности».

На ее глазах появляются слезы, но мне уже все равно.

– Ты выиграла, Вера. Поздравляю. Ты доказала свою теорию. Даже самый закоренелый циник способен влюбиться. Если его правильно обработать.

– Нет… – шепчет она. – Это не так…

– Именно так, ты сама все записала. Я прослушал все, от начала до конца, – протягиваю ей диктофон. Она берет его дрожащими руками. – Прощай, Вера.

Поворачиваюсь, сажусь в машину. Завожу мотор. Она стучит в стекло, кричит что-то, но я не опускаю. Не смотрю на нее. Еду прочь, в голове только одна мысль: больше никогда.

Никому. Ничего. Ни капли.

Я возвращаюсь к себе прежнему. К тому Данилу, который не верит в любовь. Который знает: единственный человек, на которого можно положиться, – это ты сам. И плевать на боль в груди. Плевать на то, что хочется развернуться и вернуться.

Это пройдет. Все проходит. Даже любовь. Особенно такая.

Больше никто  не разобьет мое сердце . Клянусь.

 «Прощай, Вера»

Диктофон в руке лежит как камень. Как тяжелый и холодный камень, который давит на грудь, не давая дышать.

Слова звучат в моей голове снова и снова, машина Данилы исчезает за поворотом, а я все стою посреди двора, сжимая в руке этот проклятый диктофон, и не понимаю, как дальше дышать.

Ноги сами несут вперед, не знаю куда, просто иду, потому что стоять на месте невозможно. Грудь горит, как будто внутри пожар, но воздуха все равно не хватает. Я пытаюсь вдохнуть глубже, но получается только поверхностно, рывками.

Он не дал мне объясниться. Даже слова не дал сказать. Просто посмотрел на своими холодными глазами, словно чужими, как в самые первые дни, а потом сказал: «Прощай». Как приговор, который перечеркнул все, что между нами было.

Иду по улице, мир вокруг кажется каким-то нереальным. Люди спешат по своим делам, едут машины, где-то из открытых окон кафе доносится музыка. Обычное июньское утро. А у меня внутри все рушится, разваливается на части, и я не знаю, как это остановить.

Пытаюсь мыслить рационально. Анализировать. Это же моя стихия – психология, понимание мотивов, причинно-следственные связи. Данил услышал записи. Он воспринял их как предательство. С его точки зрения, я все это время его обманывала. Использовала. Делала из него объект исследования вместо того, чтобы просто любить.

И формально он прав. Формально я действительно вела записи. Действительно анализировала его реакции, следила за прогрессом. В самом начале это было частью пари, частью эксперимента. «Можно ли заставить циника влюбиться?» – вопрос, который волновал меня с первого курса.

Но когда все изменилось? Когда научный интерес превратился в нечто большее?

Может быть, в тот день, когда у меня случился разговор с дедушкой. Или когда мы готовили ризотто у него на кухне. А может, еще раньше – когда у нас был первый секс у него в квартире, страстный, дикий.

Я не помню точного момента, когда поняла, что влюбилась по-настоящему. Это происходило постепенно, как рассвет: сначала едва заметное изменение цвета неба, потом все ярче и ярче, пока не становится очевидно: наступил новый день.

Но записи… Проклятые записи. Почему я продолжала их вести? Почему я не остановилась, когда поняла, что чувствую к нему больше, чем должен чувствовать исследователь к объекту? Папа меня предупреждал.

Привычка? Страх? Неуверенность в собственных чувствах?

Я же психолог, привыкла все анализировать, раскладывать по полочкам. Эмоции для меня всегда были чем-то, что можно объяснить с точки зрения теорий привязанности, проекции, переноса. А тут я сама попала в ловушку – потеряла профессиональную дистанцию.

И вместо того, чтобы просто признать, что я влюбилась, я пыталась понять себя через призму науки. «Разобраться в своих чувствах», как я ему говорила. Как будто любовь – это задача, которую можно решить с помощью правильного анализа.

Дыхание снова сбивается, останавливаюсь, хватаюсь за ограждение какого-то парка. Знакомое место – здесь мы гуляли недавно, кормили уток, смеялись над глупыми шутками. Тогда Данил купил мороженое и размазал его у меня по носу, а потом поцеловал, слизывая сладость. И я подумала: «Вот оно. Вот то самое счастье, о котором пишут в книгах».

А теперь это место кажется насмешкой. Напоминанием о том, что я потеряла.

Сажусь на скамейку, смотрю на диктофон в руках. Маленькая черная коробочка, которая все разрушила. Хочется швырнуть ее как можно дальше, разбить об асфальт, стереть все записи. Но что это изменит? Данил уже все услышал.

Включаю последнюю запись. Свой голос, дрожащий, неуверенный: «Объект исследования… демонстрирует классические признаки зависимости…» Боже, как это звучит. Холодно. Бездушно. Как будто я говорю о лабораторной крысе, а не о человеке, которого люблю больше жизни.

Но я же не это имела в виду!

В тот момент я пыталась понять, что происходит со мной самой. Почему меня так пугает сила собственных чувств? Почему я готова отказаться от всего ради одного его взгляда? Записи были способом справиться с этим страхом, попыткой сохранить контроль над ситуацией, которая давно вышла из-под контроля.

Но Данил этого не знает. Он слышал только слова. «Объект», «субъект», «эксперимент». Он не слышал, как бьется мое сердце, когда я произношу его имя. Не видел, как мне хочется плакать от тоски, когда мы не вместе.

Наконец-то наворачиваются слезы. Горячие, соленые, они текут по щекам, и я не пытаюсь их остановить. Плачу от боли, от стыда, от отчаяния. От осознания того, что я разрушила единственное настоящее, что было в моей жизни.

Данил был прав. Я действительно разбирала его по косточкам. Изучала его защитные механизмы, чтобы их обойти. Использовала профессиональные знания, чтобы завоевать его доверие. Но где грань между искренним интересом и манипуляцией? Где заканчивается наука и начинается любовь?

Я не знаю. Не знаю, и это страшно.

– Вера? – голос как будто из другого мира. Поднимаю голову, вижу размытую фигуру. Вытираю слезы, моргаю.

Даша. Моя напарница по кафе, с которой мы по очереди работаем в выходные. Карие глаза, обеспокоенное лицо.

– Даш? – голос хрипит, как будто я сто лет не разговаривала.

– Боже мой, что случилось? Ты вся в слезах, – она садится рядом, протягивает бутылку воды. – Выпей.

Я послушно делаю глоток. Холодная вода обжигает горло.

– Вера, что случилось? Ты меня пугаешь.

Смотрю на нее и понимаю, что не могу говорить. Не могу объяснить, что случилось, потому что это будет означать проговорить это вслух. Сделать окончательным. Признать, что Данил ушел. Что все кончено. Что я все разрушила.

– Это из-за того о ком я думаю? – тихо спрашивает Даша. – Данила?

Как она угадала? Ах да, я же рассказывала ей. Киваю, не доверяя голосу.

– Он что-то сделал? Обидел тебя?

Качаю головой. Нет. Не он. Я. Я все сделала. Я обидела его. Предала его доверие.

– Тогда что?

– Он… он услышал, – выдавливаю наконец. – Услышал записи.

– Какие записи? – Даша хмурится, все понимает, но переспрашивает.

И тут меня накрывает заново. Как объяснить? Как рассказать, что я подходила к отношениям как к научному проекту? Что анализировала человека, которого люблю, как подопытного?

– Я… Я не хотела, – сбивчиво начинаю. – Это началось как работа. Как исследование. Я не думала, что влюблюсь по-настоящему. А когда поняла… было уже поздно останавливаться. Он все услышал, Даш. Все мои записи. И решил, что я его обманывала. Что притворялась.

Даша молчит, пытаясь переварить информацию.

– То есть ты… изучала его? Как объект? – слова звучат еще хуже, когда их произносит кто-то другой.

– Да, но… – начинаю оправдываться, а затем замолкаю. Оправдания не сделают случившееся менее ужасным.

– Я тебе говорила, что ты должна была держаться от Данилы как можно дальше, – Даша качает головой.

– Но я действительно влюбилась!

– Вот поэтому и надо было держаться дальше! Чтобы не влюбиться!

– Я считала, что у меня вес под контролем. Но это не было игрой!

– А как он должен был это понять? – голос Даши становится жестче. – Если ты вела записи все это время?

– Не все время, просто…

Да, Даша права. Последняя запись была сделана вчера. И как бы я ни убеждала себя, что это было «для анализа собственных чувств», для Данилы это выглядело как предательство.

– Он сказал «прощай», – шепчу. – И уехал. Не стал слушать объяснений.

– А что ты могла объяснить? – спрашивает Даша. В ее голосе нет злости, только усталая печаль. – Что ты обманывала его «из лучших побуждений»?

Ее слова попадают точно в цель. Потому что она права. Какие могут быть объяснения? Какие оправдания? Я нарушила главное правило отношений – доверие. И неважно, когда и почему я влюбилась по-настоящему. Факт остается фактом: я изучала его, как лабораторный образец.

– Даш, что мне делать? – спрашиваю, как маленькая девочка. – Как это исправить?

Она долго молчит, глядя на уток в пруду. Потом поворачивается ко мне.

– Не знаю. Честно, не знаю. Это очень серьезно. Он имеет право злиться. И имеет право не хотеть тебя видеть. Я хоть и не в восторге от друга своего парня, он еще тот засранец и разбивает сердца каждой девчонке.

– Но я люблю его, – отчаянно говорю. – По-настоящему люблю!

– Я верю. Но любовь – это не только чувства. Это еще и поступки. И доверие. А доверие… его очень легко разрушить и очень трудно восстановить.

Мы сидим молча. Я чувствую, как что-то внутри окончательно ломается. Умирает последняя надежда на то, что это можно как-то исправить.

– Может, ему просто нужно время? – пытается подбодрить меня Даша. – Может, он остынет и захочет поговорить?

Качаю головой. Я видела его глаза. Холодные, чужие. Такими они были в самом начале, когда он смотрел на мир как на поле битвы, где каждый сам за себя. Он вернулся в то состояние. К защите, которую я так старательно разрушала.

И теперь эта защита станет еще крепче. Потому что я доказала ему, что он был прав: никому нельзя доверять. Любовь – это слабость, которая делает тебя уязвимым. Я не только разбила ему сердце. Я разрушила его веру в то, что мир может быть добрым.

– Пойдем, – говорит Даша, беря меня за руку. – Не нужно здесь сидеть. Пойдем к нам с Максом, попьем чаю, поговорим.

Я позволяю ей увести себя. Что еще остается? Сидеть в парке и плакать? Бежать за Данилом и умолять о прощении?

Но я знаю: прощения не будет. Как можно простить такое предательство? Как можно снова довериться человеку, который тебя изучал?

Диктофон все еще у меня в руке. Я сжимаю его так сильно, что пластик трескается под пальцами. Хочется стереть все записи, хочется вернуться в тот день, когда я впервые увидела Данила в кафе, и поступить по-другому. Без пари. Без экспериментов. Просто познакомиться с интересным человеком и посмотреть, что из этого выйдет.

Но время не повернуть вспять. И единственное, что мне остается, это жить с осознанием того, что я собственными руками разрушила самое дорогое в своей жизни.

Данил был прав с самого начала. Любовь действительно разрушает.

Только разрушила она не его.

Разрушила она меня.

Прошла неделя с того утра, когда я сказал Вере «прощай» и уехал.

Я даже считал сколько часов – сто шестьдесят восемь. Считал, как считают дни после катастрофы, после смерти близкого человека, после того момента, когда твоя жизнь разделилась на «до» и «после».

Сейчас я сижу в одном из пафосных кафе на Тверской, куда водят своих девушек сыновья олигархов и депутатов. Мраморные столики, позолоченные рамы на зеркалах, официанты в белых перчатках. Место, где чашка кофе стоит как мой обед в студенческой столовке.

Место, которое идеально подходит Диане.

Она сидит напротив, идеально уложенная, в платье цвета слоновой кости, которое наверняка стоит больше, чем я трачу на еду за месяц. Она говорит без остановки уже минут двадцать, жестикулируя пальчиками с идеальным маникюром.

Словно и не было той Дианы, которая устроила истерику и угрожала порезать себя если я не вернусь.

– …и тут Настя говорит, что купила сумку в том же бутике, что и я! Представляешь? Одну и ту же сумку! Я, конечно, была в шоке, потому что это же лимитированная коллекция, а она… ну, ты понимаешь, у нее нет такого вкуса. У нее вообще нет никакого вкуса, если честно…

Киваю в нужных местах, улыбаюсь, изображаю заинтересованность. Автопилот включается в ту же секунду, как я сел за этот столик. Как в старые добрые времена, когда моя жизнь была простой и понятной: план, цель, стратегия.

Но внутри все горит.

Каждое слово Дианы, это как соль на открытой ране. Я смотрю на нее и не могу отделаться от ощущения, что наблюдаю за розовым фламинго в зоопарке. Красиво, экзотично, но совершенно бессмысленно. И главное – чуждо.

Не то что…

Стоп. Не думай о ней.

– Данил? – Диана наклоняется ко мне через столик. – Ты меня слушаешь?

– Конечно, малышка. Ты рассказывала о Насте и сумке, – механически отвечаю, пытаясь вернуться в реальность.

Она довольно улыбается. Как легко удовлетворить ее, уделив минимум внимания. Как просто с ней.

Просто и пусто.

– А знаешь, что она еще сделала? – Диана придвигается ближе и понижает голос до заговорщического шепота. – Она пришла на вечеринку к Лере в том же платье, что и в прошлом сезоне! Ты можешь в это поверить? В том же платье!

Изображаю ужас. Одинаковые сумки, повторно надетые платья. Настоящие трагедии нашего времени.

А где-то в этом огромном городе другая девушка разбирает человеческие души по косточкам. Видит то, что скрыто от всех остальных. Понимает, почему человек улыбается, когда ему больно, и почему он молчит, когда хочет кричать.

Черт, опять.

– Папа сказал, что скоро сделает тебе предложение, – Диана переходит на другую тему, и я мгновенно сосредотачиваюсь.

Предложение Георгия Валерьевича. То, ради чего я вернулся. То, что должно было оправдать мой выбор.

Неделю назад, когда я звонил Диане после той ночи, я был как зомби. «Привет, малышка. Можем встретиться? Я соскучился». Слова слетали с губ автоматически, словно их произносил кто-то другой.

Она была счастлива. Безумно, восторженно счастлива. «Данил! Наконец-то! Я же говорила, что мы созданы друг для друга!»

Созданы друг для друга. Как винтики и гайки в механизме. Идеально подходят, отлично функционируют, никаких эмоций.

Лунев тоже был рад моему возвращению к дочери. Он даже не пытался скрыть удовлетворение, когда я появился в их доме на следующий день после нашего с ним разговора. Он смотрел на меня с довольной усмешкой, как на загнанную лошадь, которая наконец поняла, кто здесь хозяин.

«Умный мальчик, – сказал он тогда, похлопав меня по плечу. – Я знал, что ты примешь правильное решение»

Правильное решение. Да, формально все верно. Я получаю то, к чему стремился годами. Связи, стартовый капитал, карьерные перспективы. Диана счастлива, Лунев доволен, все довольны.

Только вот чувствую я себя так, будто продал душу дьяволу.

– …поэтому папа считает, что ты отлично впишешься в команду, – продолжает Диана. – Особенно с твоими знаниями в области экономики. Он говорит, что молодые специалисты сейчас на вес золота.

Киваю, улыбаюсь, говорю правильные слова. А сам думаю о том, как легко меня купили. Каким же я оказался дешевкой. Несколько угроз, одно «предложение, от которого нельзя отказаться», и вот я здесь. Сижу в позолоченной клетке и благодарю за возможность быть ручной птичкой.

Диана встает, обходит столик и садится ко мне на колени. На нас смотрят, кто-то улыбается. Красивая пара. Он – амбициозный парень, она – дочка олигарха. Сказка для журналов о светской жизни.

– Я так скучала по тебе, – шепчет на ухо, целует в шею.

Обнимаю ее за талию, отвечаю на поцелуй. Механически. Как робот, выполняющий программу. Ее губы мягкие, от кожи пахнет дорогими духами. Все правильно, все красиво. Но внутри – ледяная пустота.

Потому что неделю назад другие губы шептали мне эти слова совсем другим голосом. Просто потому, что не могли не шептать. И другие руки обнимали меня так, словно я был единственным человеком в мире, который мог сделать их хозяйку счастливой.

– Знаешь, – Диана отстраняется и смотрит мне в глаза, – я все думаю… Где ты был те несколько недель, что мы не виделись? С кем встречался?

Вопрос, которого я боялся. И в то же время ждал.

– Это не важно, – отвечаю, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно. – Прошлое есть прошлое.

– Но мне интересно, – настаивает она с игривой улыбкой. – Ну же, рассказывай. Я не буду ревновать. Мне просто любопытно, кто пытался меня заменить.

Заменить ее. Боже, если бы она знала. Вера не заменяла Диану. Она была другой вселенной. Другим измерением. Как сравнивать черно-белую фотографию и цветной фильм. Как сравнивать тень и живого человека.

– Ничего особенного, – говорю. – Просто… развлечение.

Слова обжигают горло, как яд. «Развлечение». Так я называю женщину, которая заставила меня поверить в то, что я могу быть лучше, чем есть. Что я достоин любви не за деньги и связи, а просто за то, что я – это я.

– Понятно, – кивает Диана. – А я-то думала, что это кто-то серьезный. Судя по тому, как ты изменился… Ты стал каким-то другим.

Изменился. Да, наверное, изменился. Раньше я мог часами слушать ее болтовню о сумках и платьях, и мне было все равно. Теперь каждое ее слово раздражает. Раньше я мог целовать ее и чувствовать удовлетворение от того, что все идет по плану. Теперь ее прикосновения кажутся чужими.

Потому что я помню другие прикосновения. Другие разговоры.

«Знаешь, что меня в тебе больше всего удивляет? Ты считаешь себя циником. А на самом деле ты просто боишься быть уязвимым»

Проклятье. Даже сейчас, когда я знаю правду, когда я знаю, что все это было экспериментом, ее слова продолжают звучать у меня в голове.

– Данил? – Диана хмурится. – С тобой все в порядке? Ты какой-то… отстраненный.

Я заставляю себя улыбнуться. Той самой улыбкой, которая действует безотказно.

– Извини, малышка. Просто думаю о работе. О будущем. О нас.

Последние слова даются особенно тяжело. «О нас». Какие мы «мы»? Что между нами есть, кроме взаимной выгоды?

Она получает от меня внимание, статус, ощущение того, что она нужна. Я получаю от нее доступ в мир, в который иначе никогда бы не попал. Честная сделка.

Только почему тогда я чувствую себя как проститутка?

– Хорошо, что ты о нас думаешь, – Диана снова целует меня. – Потому что папа хочет, чтобы мы съехались и жили вместе. После того, как ты начнешь работать в компании.

Жить вместе. Следующий этап плена. Сначала ты работаешь на него, потом живешь в квартире его дочери или его доме, потом женишься на его дочери, а потом… потом ты уже не принадлежишь себе. Ты – часть его империи, винтик в механизме.

И самое страшное, что еще месяц назад это казалось мне отличной перспективой.

– Звучит заманчиво, – вру я.

Диана счастливо прижимается ко мне, и я понимаю, что думаю совсем о другой девушке постоянно. О том, как она смеялась над моими шутками. О том, как серьезно хмурилась, когда что-то анализировала. О том, как она выглядела утром: естественная, растрепанная, но самая красивая на свете.

О том, как она сказала: «Я влюбилась по-настоящему».

И я ей не поверил.

Хотя я знаю – знал уже тогда, – что она не лгала. В тот момент, когда она пыталась что-то объяснить, в ее глазах была такая боль, такое отчаяние, что ни одна актриса не смогла бы так сыграть. Но я был слишком горд, слишком уязвлен, чтобы слушать. Слишком напуган тем, что снова поверил. Что снова открылся. Что снова стал слабым.

И вот я здесь. В позолоченной клетке, рядом с девушкой, которая никогда не поймет, о чем я думаю в три часа ночи. Которая никогда не увидит во мне ничего, кроме как своей игрушки, которую она готова заполучить как капризный ребенок любой ценой.

Лучше не думать. Лучше не чувствовать. Лучше просто действовать, как я и планировал с самого начала.

– А знаешь, – Диана вдруг замолкает на полуслове и внимательно смотрит на меня, – мне кажется, я знаю, кто была та девушка.

Сердце пропускает удар.

– Что ты имеешь в виду?

– Ну, это же очевидно, – она улыбается, но в этой улыбке есть что-то нехорошее. – Ты стал другим после того, как мы перестали встречаться. А потом внезапно вернулся. Что-то произошло.

Она говорит «что-то произошло» с такой интонацией, словно это что-то забавное. Милая игрушка, которая сломалась.

– Диана…

– И я думаю, что это была та официантка из кафе. Как ее звали… Вера? – она наклоняет голову, вглядываясь в мое лицо. – Ты тогда так странно на нее отреагировал.

Упоминание ее имени пронзает меня насквозь. Вера. Даже звучание этого имени причиняет боль.

– Не понимаю, о чем ты, – говорю как можно более ровным голосом.

– О, понимаешь, понимаешь, – смеется Диана. – Я же вижу. У тебя изменилось лицо, когда я произнесла ее имя.

Черт. Я думал, что научился лучше контролировать эмоции. Но при упоминании Веры вся моя защита рушится.

– Милая девочка, – продолжает Диана тоном, каким обычно обсуждают погоду. – Хотя, конечно, не в твоем вкусе. Я имею в виду, она же простушка, но с амбициями, по ней видно. Она еще говорила что-то умное.

Каждое ее слово – как удар ножом. Простушка. Если бы она знала, что Вера не простушка, что у нее интеллигентная и довольно обеспеченная семья, родители из научных кругов и в их семье все измеряется не деньгами. Что единственное, чего она от меня хотела, – это честности.

Которую я так и не смог ей дать.

– Диана, давай не будем об этом.

– Почему? – она встает с моих колен, возвращается на свое место. В ее глазах загорается нездоровый интерес. – Мне просто любопытно, это была она или нет?

– Я вернулся к тебе, потому что ты меня позвала, ты сама звонила, не помнишь? И у меня никого все это время не было, не накручивай.

– Да, я наверное точно накручиваю, между вами ничего не может быть общего. Ты же умный, амбициозный, а она… официантка.

Господи, если бы ты только знала кто Вера такая. Но я не уточняю, не лезу в ее глупые рассуждения. Но Вера изменила меня. Показала, что я могу быть не только расчетливой машиной для достижения целей. Что я могу смеяться просто потому, что мне смешно. Что я могу заботиться о ком-то, ничего не ожидая взамен.

Что я могу любить.

А потом я узнал про записи и понял, что все это время был подопытным кроликом. Что мои чувства изучались и анализировались. Что даже моя любовь была частью чьего-то эксперимента.

И это убило все, что было между нами.

– Знаешь что, – Диана вдруг улыбается особой улыбкой, которая всегда предвещает неприятности, – а давай заедем в то кафе? Посмотрим на нее. Я хочу увидеть, как выглядит девушка, которая думала, что может тебя у меня увести.

Нет. Только не это.

– Не думаю, что это хорошая идея.

– Почему? – она наклоняется ко мне через столик. – Боишься, что я пойму, что между вами что-то было?

В ее голосе слышится насмешка, но я чувствую что-то более опасное. Диана может показаться глупой и пустой, но в ней есть инстинкт хищника. Когда дело касается ее территории – а она считает меня своей территорией – она способна на спонтанную подлость.

И ей за это ничего не будет. Потому что у нее есть папа с деньгами, связями и отсутствием всякой морали.

– Не вижу в этом смысла.

– А я вижу, – в голосе Дианы появляются капризные нотки. – Мне не нравится, когда какие-то официантки думают, что могут претендовать на то, что принадлежит мне. И мне не нравится, что ты до сих пор о ней думаешь.

Черт. Я недооценил ее. За всей этой показной глупостью скрывается расчетливая стерва, которая никому не позволит покуситься на свою игрушку.

А я для нее именно игрушка.

– Диана…

– Нет, Данил, – она встает и берет сумочку. – Мы едем в то кафе. Прямо сейчас. И ты мне все расскажешь. Потому что я имею право знать, с кем трахался мой парень все это время.

Ее парень. Как будто я подписал контракт о найме. Хотя, по сути, так оно и есть. Я мог бы отказаться. Мог бы сказать «нет» и уйти. Но тогда мне пришлось бы объяснять Луневу, почему я снова расстроил его дочь. А я помню его угрозы. Помню, что он сказал о моем будущем в этом городе.

Поэтому я встаю, оставляю деньги на столе и иду за Дианой к выходу. Как послушный песик. Как загнанная лошадь, которая знает свое место. На улице она берет меня под руку и победно улыбается.

– Все будет хорошо, милый. Ты просто скажу ей пару ласковых слов, и мы забудем о ней навсегда.

Нужно ее остановить, но это не меняет того, что я сделал свой выбор неделю назад. Выбрал безопасность вместо любви. Деньги вместо счастья. План вместо чувств. И теперь мне придется жить с последствиями.

Мы садимся в мою машину, и я завожу двигатель. Лучше не думать. Лучше не чувствовать. Лучше просто ехать туда, куда мне говорят, и делать то, что от меня требуют. Потому что это и есть моя новая жизнь. Жизнь человека, который продался за кредит доверия к светлому будущему.

И пусть внутри все горит. Пусть каждая мысль о Вере разрывает меня на части. Главное – не показывать виду. Главное – функционировать. Как робот. Как механизм без души.

Потому что душу я оставил неделю назад, когда сказал «прощай» девушке, которую любил больше жизни.

Еду в совершенно противоположном направлении, нужно увезти Диану как можно дальше от «Синего Лиса», от Веры, от своего позора в глазах той девушке, которую люблю.

– Куда мы едем?

– Просто катаемся.

– Я тебя просила отвезти меня в то кафе.

Притворяюсь дурочкой, делаю вид, что не понимаю, чего Диана от меня хочет.

– Я тебе сказала, что хочу посмотреть на ту официантку, хочу увидеть ее и твои глаза. Что непонятного?

– Диана, успокойся.

– Ты что, считаешь меня дурой? – Диана повышает голос, и это явный признак надвигающейся истерики. – Так вот, я не дура! И я все вижу: ты бросил меня, а потом вернулся совершенно другим человеком. Думаешь, я не ничего не понимаю?

– Чего ты от меня хочешь? Чего? – повышаю голос, потому что меня это уже достало.

– Мы едем в то кафе. Прямо сейчас. Я хочу посмотреть ей в глаза и убедиться, что она поняла: ты мой.

«Ты мой». Как будто я подписал контракт о найме. Хотя, по сути, так оно и есть.

– Поворачивай направо, к центру. Помнишь, где это кафе? «Синий лис»? Мы были там несколько раз, она должна меня помнить.

Помню. Конечно, помню. Как можно забыть место, где я впервые увидел Веру? Где она подошла к нашему столику, профессионально вежливая, с блокнотом в руке, а я почувствовал что-то странное. Любопытство, которое переросло в любовь.

Но вместо того, чтобы повернуть направо, я поворачиваю налево.

– Данил, ты меня не понял?

Игнорирую Диану, продолжаю ехать в противоположную сторону от центра. Мне нужно время. Время, чтобы придумать, как увезти ее как можно дальше от «Синего лиса». Как защитить Веру от этой избалованной стервы.

Потому что, как бы я ни злился на Веру, как бы ни был уязвлен ее предательством, я не хочу, чтобы Диана причиняла ей боль. Не хочу, чтобы она унижала ее, демонстрировала свою власть, играла с ней, как кошка с мышкой.

– Данил! – голос Дианы становится пронзительнее. – Что ты делаешь? Остановись! Ты едешь не в ту сторону!

– Я знаю, куда еду.

Диана замолкает. Поворачивается ко мне всем корпусом, вглядывается в лицо. И в ее глазах я вижу момент озарения. Понимание вспыхивает, как молния. А потом приходит гнев. А потом что-то еще – что-то холодное и расчетливое.

– Ты не хочешь, чтобы я ее увидела, – медленно произносит она, словно пробуя слова на вкус. – Ты намеренно едешь в другую сторону.

Молчу, но молчание – это уже ответ.

– Ты защищаешь ее от меня, – в голосе звучит такое потрясение, словно я ее ударил. – Данил, ты ЗАЩИЩАЕШЬ ее от меня!

– Диана, успокойся.

И тут она взрывается.

– НЕ СМЕЙ ГОВОРИТЬ МНЕ, ЧТО Я ДОЛЖНА УСПОКОИТЬСЯ! – голос срывается, она начинает задыхаться от ярости. – Ты спал с этой шлюхой! Ты спал с ней? А потом врал мне в глаза!

Резко торможу у обочины. Машины сигналят, объезжая нас. Поворачиваюсь к Диане, и то, что я вижу в ее глазах, пугает меня. Чистое безумие. Ярость, смешанная с болью и какой-то нездоровой жаждой мести.

– Не называй ее так, – говорю тихо, но твердо.

– А КАК Я ДОЛЖНА ЕЕ НАЗЫВАТЬ? – кричит Диана, и по ее щекам текут слезы ярости. – Она увела тебя у меня! А ты… ты ЛЮБИШЬ ЕЕ? Боже мой! У ВАС ЛЮБОВЬ?

Последнее слово она произносит как проклятие. И попадает точно в цель. Потому что это правда. Несмотря на все – на обман, на записи, на боль, которую она мне причинила, – я люблю Веру.

– Диана, прости, – начинаю, но она не дает мне договорить.

– ВРЕШЬ! ВРЕШЬ! ВРЕШЬ! – она начинает бить меня кулаками в грудь, в плечи, куда попадет. – ТЫ МЕНЯ ЛЮБИШЬ! ТЫ МЕНЯ ДОЛЖЕН ЛЮБИТЬ! НЕ ЕЕ! МЕНЯ! ТОЛЬКО МЕНЯ!

Хватаю за запястья, пытаюсь удержать, но она вырывается, продолжает колотить меня.

– Диана, остановись!

– НЕТ! НЕТ! НЕТ! – рыдает, размазывая косметику. – Ты использовал меня! Все это время ты меня ИСПОЛЬЗОВАЛ!

– Диана…

– Я НЕНАВИЖУ ТЕБЯ! НЕНАВИЖУ! И ее тоже НЕНАВИЖУ! Я всех ВАС уничтожу!

И тут что-то во мне ломается. Накопившаяся усталость, злость, отчаяние – все выплескивается наружу.

– Хочешь знать правду? – кричу, крепко держа ее за плечи, тесу как куклу. – ХОЧЕШЬ ПРАВДУ, ДИАНА? ПРАВДУ, КАКАЯ ОНА ЕСТЬ?

Она замирает от неожиданности, глаза широко раскрыты.

– Твой папочка КУПИЛ меня для тебя! Понимаешь? КУПИЛ! Как игрушку! Он пригрозил уничтожить мою жизнь, если я не буду с тобой встречаться!

– ЧТО? – Диана смотрит на меня так, словно я говорю на незнакомом языке.

– Он сказал, что один звонок – и я никогда не найду работу в этом городе. Что он разрушит мою жизнь, если я не вернусь к его любимой дочурке. Ты думала, я вернулся к тебе из любви? Я вернулся, потому что у меня не было выбора!

– Ты… ты врешь, – голос Дианы дрожит. – Папа бы так не поступил. Он бы…

– Спроси его сама! Спроси, как он заставил меня с тобой встречаться! Как он меня шантажировал!

– Нет… нет, ты все выдумываешь. Ты хочешь причинить мне боль, – Диана медленно качает головой, по щекам текут слезы.

– Я не хочу причинять тебе боль, Диана. Но ты сама попросила сказать правду. Я никогда тебя не любил. Не мог. Я сам попался в свою же ловушку, думал, что так и должно быть, что любовь мне не нужна, а потом мне тебя навязали, как товар.

Диана смотрит на меня с таким ужасом, словно я убил ее у нее на глазах.

– Я не товар, – шепчет она. – Я не товар…

– Для твоего отца – да. Ты для него один из способов контролировать людей. Его инструмент, для таких как он все и всё инструмент. И меня он купил для тебя, как покупают украшения. ТЫ ХОЧЕШЬ ТАКОЙ ЛЮБВИ?

– Нет я… я… нет…, – Диана теперь тихо и безнадежно рыдает. Вся ее показная сила рушится на глазах.

– Между нами все кончено, Диана, извини, – тихо говорю, заводя машину. – Я больше не могу этого выносить я больше не могу играть.

– Ты… ты разбиваешь мне сердце…

– Извини, мне жаль, мое тоже разбито, – это правда, мне действительно жаль, впервые мне жаль, что так все вышло, Диана глупая, наивная, но мне ее жаль.

– Куда… куда ты меня везешь? – всхлипывает она.

– Домой. К твоим родителям.

Еду молча. Диана больше не кричит и не бьет меня. Она просто сидит, обхватив себя руками, и тихо плачет. Иногда шепчет что-то вроде «папа бы так не поступил» или «ты врешь».

Но я вижу в ее глазах – она начинает понимать, что я говорю правду. Начинает вспоминать странные совпадения, намеки, которые раньше не замечала. Загородный дом Луневых встречает резными воротами. Подъезжаю к главному входу, где уже стоит охрана – видимо, заметили машину на камерах.

– Данил, пожалуйста, – шепчет Диана, когда я глушу двигатель. – Не оставляй меня. Я… я могу измениться. Мы можем все начать заново.

Смотрю на нее. На размазанную косметику, красные от слез глаза, дрожащие губы. Впервые за все время знакомства она выглядит не как избалованная принцесса, а как обычная напуганная девушка.

– Не можем, Диана. Слишком поздно.

Выхожу из машины. Один из охранников – крепкий мужчина в черном костюме – подходит ко мне.

– Добрый вечер. Все в порядке?

– Нет, – отвечаю честно. – Она расстроена. Следите за ней. Она может попытаться сделать что-то глупое.

Охранник кивает, помогает Диане выйти из машины. Она едва держится на ногах, ее ведут к дому под руки. Прежде чем скрыться за воротами, она оборачивается и смотрит на меня. В ее взгляде больше нет ярости. Есть только боль и что-то похожее на понимание.

– Я передам хозяину, что вы привезли Диану, – говорит охранник.

– Передавайте, – отвечаю. – И скажите ему, что наш договор расторгнут.

Сажусь обратно в машину. Уезжаю, не оглядываясь. И впервые за долгое время чувствую что-то похожее на свободу. Скоро Лунев узнает, что произошло и начнется война. Но сегодня я свободен.

Звезды над головой мерцают равнодушно, словно не замечая моей боли. Сижу на крыльце дедушкиного дома, подтянув колени к груди, и смотрю на их далекий и такой холодный блеск.

Большая Медведица, Кассиопея, Полярная звезда… Тридцать дней назад я знала их названия только из учебника астрономии. Теперь они стали моими спутниками в бессонные ночи.

Тридцать дней. Целых тридцать дней с того момента, когда он сказал мне «прощай». Не «до свидания», не «увидимся». Прощай. Навсегда.

В руке я сжимаю телефон так крепко, что костяшки пальцев белеют. За эти недели он стал продолжением моей ладони. Теплый, знакомый, полный несказанных слов. Слезы текут по щекам беззвучно, как каждый вечер. Я перестала их вытирать, бесполезно, они все равно появляются снова и снова.

Сколько сообщений я написала ему за это время? Сто? Двести? Я потеряла счет. Каждое из них тщательно продумано, выверено, прочувствовано. И каждое было удалено через несколько секунд.

«Данил, прости меня. Я не хотела, чтобы все так получилось».  Удалить.

«Мне так жаль за все, что произошло. Можем ли мы поговорить?»  Удалить.

«Я знаю, что была неправа. Знаю, что причинила тебе боль. Но, пожалуйста, дай мне объяснить».  Удалить.

«Я люблю тебя».  Удалить.

Каждое сообщение звучало как оправдание. Каждое слейдующее, как попытка снять с себя ответственность за случившееся. А ответственность есть. О боже, как же много ответственности лежит на моих плечах.

Это я предложила то проклятое пари, нет, на словах я его завершила, но интуитивно я все равно продолжала наблюдать, делать выводы, это было частью меня, той, без которой я не жила. Я решила, что могу играть с чужими чувствами, словно они предметы в психологическом эксперименте. Это я думала, что понимаю людей лучше, чем они сами себя понимают.

Какая же я была самоуверенная. Какая наивная.

«Я заставлю тебя влюбиться за три месяца», – сказала тогда с такой уверенностью, словно люди это формулы, которые можно решить, зная правильный алгоритм.

Но любовь – это не формула. Любовь – это хаос, да именно, хаос который невозможно контролировать. И в этом хаосе я потерялась первой.

Я влюбилась в Данилу раньше, чем он в меня. Может быть, уже в тот самый первый день, когда он зашел в «Синий лис» с этой пустышкой Дианой. Когда посмотрел на меня так, словно видел не официантку, а интересную девушку.

Но признаться в этом себе я не могла. Нет, я же психолог. Я изучаю людей. Я не могу попасться в собственную ловушку.

Какая ирония.

Здесь, в деревне у дедушки, все кажется проще. Нет городской суеты, нет лжи, нет игр. Есть только я, моя боль и горькое осознание того, как сильно я все испортила. Пахнет скошенной травой и ночной прохладой. Где-то вдалеке кричит сова. Мир живет своей жизнью, равнодушный к тому, что творится в моем разбитом сердце.

Дедушка встретил меня на вокзале, привез к себе и я рыдала у него на кухне три часа подряд, а он молча заваривал чай и ждал, когда я смогу связно говорить.

«Тебе нужно побыть наедине с собой, – сказал он тогда. – Понять, что ты чувствуешь на самом деле. А не то, что думаешь, что должна чувствовать».

Мудрый совет. Но за эти четыре недели я поняла только одно: я чувствую боль. Такую сильную, что иногда трудно дышать. И сожаление. Горькое, едкое сожаление о том, что все могло быть по-другому.

Если бы я не предложила то пари. Если бы сказала ему правду раньше. Если бы не записывала наши разговоры. Если бы… если бы…

Но «если бы» не возвращают потерянное.

Я думаю о том, как Данил смотрел на меня в тот последний день. В его глазах была такая боль, что мне хотелось провалиться сквозь землю. Я видела, как что-то умирает в его взгляде. Доверие. Любовь. Надежда.

«Прощай, Вера» – эти слова до сих пор звучит в моих ушах, как приговор.

Заслужила ли я это прощание? Да. Заслужила его боль, его разочарование, его нежелание меня больше видеть. Но от осознания своей вины не становится легче. Наоборот, становится еще хуже.

Телефон в моей руке словно пульсирует. Его контакт все еще в моем списке. Данил не заблокировал мой номер. Может быть, забыл. А может быть… нет, не стоит надеяться на невозможное.

Снова открываю наш чат. Последнее сообщение – мое. «Данил, подожди, пожалуйста, дай мне объяснить». Отправлено четыре недели назад. Прочитано, но без ответа.

Пальцы сами собой начинают набирать новое сообщение:

«Данил, я знаю, что ты не хочешь со мной говорить. Знаю, что я потеряла право на твое внимание. Но я должна сказать: мне жаль. Мне так жаль, что нет слов. Я была неправа во всем. В пари, в записях, в том, что не сказала тебе правду сразу. Я думала, что играю в умные игры, а на самом деле просто трусила. Боялась признаться себе, что влюбилась. Боялась быть уязвимой. И в итоге причинила боль единственному человеку, который действительно был мне дорог».

Пальцы замирают над экраном. Слишком длинно. Слишком жалко. Слишком…

– Что ты делаешь, внучка?

Голос дедушки заставляет меня вздрогнуть. Я не слышала, как он вышел на крыльцо. Быстро стираю сообщение, поворачиваюсь к нему.

– Сижу, дедуль. Смотрю на звезды.

Он садится рядом со мной на старые деревянные ступеньки. В руках у него две кружки чая – одну протягивает мне.

– Плачешь опять.

Это не вопрос. Дедушка все видит и понимает. Он всегда был таким – проницательным, мудрым. В свои года он знает о людях больше, чем я узнаю за всю жизнь.

– Да, – отвечаю честно. С дедушкой бесполезно притворяться.

– Все о том же парне?

– Да.

Он долго молчит, глядя на звезды.

– Расскажи мне еще раз. Но не так, как в первые дни, когда ты ревела и толком ничего не объясняла. А нормально. По порядку.

Глубоко вдыхаю ночной воздух. Рассказать еще раз это значит, снова пережить все. Но дедушка прав. Тогда я была слишком разбита, чтобы связно объяснить.

– Я предложила ему пари, – начинаю медленно. – Сказала, что заставлю его влюбиться за три месяца. Он согласился. Мы начали встречаться, и все было… по-разному все было. Но я делала заметки, для курсовой, как я себе говорила. А на самом деле… не знаю зачем. Может быть, чтобы чувствовать контроль над ситуацией.

– И что дальше?

– Дальше я поняла, что сама влюбилась. По-настоящему, и испугалась. Потому что это означало, что я потеряла контроль. Что игра превратилась в реальность. И я не знала, что с этим делать.

– А парень?

– Он тоже влюбился. Я так думаю, я так хочу думать. И когда узнал про записи… – голос дрожит. – Он почувствовал себя обманутым. Использованным. Подопытным кроликом.

– И был прав.

Слова дедушки болят, но я не спорю. Он прав.

– Да, был прав. Я думала, что изучаю его, а на самом деле просто… играла с ним. Превратила наши отношения в эксперимент.

– Почему?

– Не знаю, – вытираю слезы рукавом. – Может быть, потому что так проще. Когда ты наблюдатель, ты в безопасности. Ты не рискуешь. А когда участвуешь… тогда можно пострадать.

– И пострадала?

– Да. Но больше всего я причинила боль ему.

Дедушка кивает, как будто я подтвердила то, что он и так знал.

– И теперь сидишь здесь, пишешь ему сообщения и стираешь их.

– Откуда ты знаешь?

– Уже четыре недели наблюдаю. Каждый вечер одно и то же. Сидишь, плачешь, что-то набираешь в телефоне, потом стираешь.

Мне стыдно. Неужели я настолько предсказуема?

– Что мне делать, дедуль? – шепчу. – Как мне исправить то, что нельзя исправить?

Он долго молчит. Потом поворачивается ко мне.

– Вера, хочу рассказать тебе историю. Про твою бабушку.

Удивленно поднимаю голову, дедушка редко говорит о бабушке. Она умерла давно, и для меня она скорее теплое воспоминание, чем реальный человек.

– Мы поженились в девятнадцать лет. Молодые, глупые, думали, что любви хватит на все. А через два года я сделал ошибку. Изменил ей.

Ошеломленно смотрю на него. Дедушка? Изменил бабушке?

– Не смотри так, – усмехается он, заметив мое выражение лица. – Я тоже был молодым дураком когда-то. Подумал, что женат слишком рано, что упускаю что-то в жизни. В общем, завел роман на стороне.

– И что случилось?

– Твоя бабушка узнала. И сказала мне именно то, что я заслужил. Что я подлец, что она мне не верит, что между нами все кончено.

– Но вы же не развелись.

– Нет, не развелись. Но могли, – он смотрит на звезды. – Я целый год пытался ее вернуть. Писал письма, приходил, просил прощения. Она даже разговаривать со мной не хотела.

– И что изменило ее мнение?

– Одно письмо. Последнее. В нем я не просил прощения, не обещал измениться, не клялся в вечной любви. Я просто рассказал правду. О том, какой я был. О том, почему поступил именно так. О своих страхах, слабостях, о том, как сильно жалею.

– И она простила?

– Не сразу. Сначала согласилась поговорить. Потом дала мне шанс доказать, что я изменился. А потом, через два года, мы снова стали мужем и женой. И прожили вместе много лет.

Молчу, переваривая его слова.

– Дедуль, ты хочешь сказать, что я должна написать ему?

– Хочу сказать, что есть вещи, которые нужно говорить важным людям, пока не стало слишком поздно, – он поворачивается ко мне. – Ты можешь просидеть здесь все лето, строча сообщения и стирая их. А можешь взять и сказать то, что должно быть сказано.

– А если он не ответит?

– Тогда не ответит. Но ты будешь знать, что попробовала. Что сказала правду. Что не струсила в самый важный момент.

– А если ответит, но скажет, что все кончено?

– Тогда ты это переживешь. И пойдешь дальше. Но хотя бы не будешь всю жизнь мучиться вопросом «а что, если».

Дедушка встает, похлопывает меня по плечу.

– Подумай, внучка. Но долго не думай. Важные слова имеют свойство портиться от долгого хранения.

Он уходит в дом, оставляя меня одну с моими мыслями и звездами. Смотрю на телефон в своей руке. Потом на звезды. Потом снова на телефон.

Дедушка прав. Эти четыре недели я убегаю от того, что должна сделать. Потому что боюсь. Боюсь, что Данил скажет «нет». Боюсь, что он меня больше не любит. Боюсь признать всю глубину своей вины. Боюсь, что он забыл меня и снова с Дианой, я даже боюсь смотреть ее профиль в социальной сети, и увидеть из совместные фото.

Но страх – плохой советчик. Страх уже довел меня до того, что я потеряла самого важного человека в своей жизни. Может быть, пора перестать бояться и просто сказать правду?

Пальцы дрожат, когда я снова открываю наш чат. На этот раз я не буду стирать. На этот раз скажу все, что думаю и чувствую. Даже если он не ответит. Даже если скажет, что все кончено. Важные слова нельзя держать в себе. Дедушка прав.

Беру глубокий вдох и начинаю печатать.

На этот раз – правду.

Осень окрасила город в золотые тона. Листья кружатся за окнами, напоминая о том, что время не стоит на месте. Иду по знакомой улице к кафе «Синий лис», но сердце бьется иначе, не так как в тот первый день, когда я сюда зашел. Тогда я был совсем другим человеком.

Толкаю дверь кафе, колокольчик над входом мелодично звенит. Ничего не изменилось, все те же деревянные столики, та же барная стойка, тот же уютный полумрак. Но для меня здесь все иное. Потому что теперь я знаю, что такое настоящая любовь.

Выбираю столик у окна, тот, за которым сидел три месяца назад с Дианой. Тогда я смотрел на одну смелую официантку как на любопытный объект для наблюдения. Сегодня она – центр моего мира.

Слышу знакомые шаги, поднимаю голову. Вера идет ко мне с блокнотом в руке, профессионально вежливая улыбка на лице. За эти летние месяцы она изменилась, стала увереннее, спокойнее. Загорела в деревне у дедушки, и это ей очень идет.

– Добро пожаловать в «Синий лис». Что будете заказывать? – спрашивает, словно мы видимся впервые.

– Американо без сахара, пожалуйста, – подыгрываю.

– Что-нибудь из десертов?

– А что посоветуете?

– Шоколадный торт очень хорош, – в ее глазах появляется знакомый блеск. – Правда, говорят, он вызывает привыкание.

– Тогда не стоит. Я и так зависим от одного местного продукта.

– От какого же?

– От улыбки официантки этого кафе.

Вера немного смущается, опускает взгляд в блокнот, но улыбка предательски трогает уголки ее губ.

– Значит, только американо?

– Только американо.

– Без сахара?

– Без сахара.

Она записывает заказ, но не уходит. Мы смотрим друг на друга, чувствую, как привычная игра рушится. Потому что больше нет сил притворяться.

Не выдерживаю первым. Улыбаюсь, но не той улыбкой, которой пользовался раньше для соблазнения, а настоящей, идущей из самого сердца. Протягиваю руку, осторожно беру ее за запястье, мягко притягиваю к себе.

– Данил, что ты делаешь? – шепчет, но не сопротивляется.

– То, что должен был сделать уже давно, – отвечаю, усаживая Веру к себе на колени.

И целую. Долго, нежно, не обращая внимания на удивленные взгляды других посетителей. Целую девушку, которая изменила всю мою жизнь. Которая научила меня любить по-настоящему.

Когда мы отрываемся друг от друга, Вера прижимается лбом к моему лбу.

– Скучал? – спрашивает тихо.

– Каждую секунду.

– А я думала, ты сегодня не придешь

– Дурочка. Как я могу не прийти?

Это правда. После того, как она написала мне в тот июльский вечер, все изменилось. Ее сообщение было таким честным, таким искренним, что я понял: она изменилась. Как и я.

«Данил, я не буду просить прощения, потому что слова ничего не изменят. Хочу только сказать правду. Я была неправа в том, что превратила наши отношения в игру. Но я не солгала в главном – я тебя люблю. Люблю не потому, что так надо для эксперимента, не потому, что это часть пари. Просто люблю. И если ты дашь мне шанс, я покажу тебе, что настоящая любовь – это не игра. Это самое серьезное, что может быть между двумя людьми».

Ответил ей той же ночью. Написал, что тоже был неправ. Что играл роль, вместо того чтобы быть собой. Что использовал людей, вместо того чтобы их любить. И что она изменила меня.

А через два дня сел в машину и поехал в деревню.

Дед Веры оказался удивительным человеком. Мудрым, проницательным, с хорошим чувством юмора. Он сразу понял, кто я такой, и не стал устраивать допрос с пристрастием. Просто сказал:

– Если обидишь ее еще раз, утоплю в колодце.

– Не обижу, – ответил.

– Посмотрим, – усмехнулся он.

Мы провели в деревне две недели. Лучшие две недели в моей жизни. Никаких игр, никакого притворства. Просто мы двое, разговоры до утра, прогулки по лесу, помощь дедушке по хозяйству. Я впервые почувствовал, что такое быть собой. Настоящим собой.

И понял, что все, что было до нее, – не любовь. Это были игры, расчеты, попытки получить что-то взамен. А любовь – это когда хочешь отдавать, а не брать. Когда счастье другого человека важнее твоего собственного.

– О чем думаешь? – Вера гладит меня по щеке, возвращая в реальность.

– О том, какой я был дурак.

– Был. А сейчас?

– Сейчас я самый счастливый человек на планете.

– Мне нужно работать, – говорит, пытаясь встать с моих колен.

– Еще минутку, – удерживаю ее. – Как дедушка?

– Прекрасно. Все спрашивает, когда ты снова приедешь. Говорит, что картошку без тебя копать не интересно.

– Скажи, что на выходных приедем. У меня есть планы на твоего дедушку.

– Какие планы?

– Попрошу у него твою руку.

Вера замирает.

– Данил…

– Я серьезно, – смотрю ей в глаза. – Я хочу жениться на тебе. Не завтра, не послезавтра. Когда будем готовы. Но я хочу, чтобы ты знала о моих намерениях.

– А вдруг я скажу «нет»?

– Тогда буду уговаривать, пока не скажешь «да».

– А если не скажу никогда?

– Тогда буду любить тебя всю жизнь и надеяться.

Она целует меня в ответ, и я понимаю – это не «нет».

– Действительно нужно работать, – шепчет она мне в губы.

– Иди. Я подожду.

Вера встает, поправляет фартук, уходит за мой заказ. Смотрю ей вслед и не могу поверить, что это моя реальность. Что девушка, которую я чуть не потерял из-за собственной глупости, снова рядом.

За эти месяцы многое изменилось в моей жизни. К удивлению, никаких угроз от Лунева не было. Видимо, после разговора с Дианой он понял, что принуждение не работает. Или просто решил, что я не стою усилий. В любом случае, мне никто не мешал работать и строить жизнь заново.

А с Дианой все печально. Слышал, что ее поместили в частный санаторий – лечит психику. Разрыв со мной и правда о том, как отец использовал ее для своих целей, оказались для нее слишком тяжелым ударом. Мне ее жаль ее. По-человечески жаль. А может быть, она нашла новую игрушку, не знаю и не хочу знать.

– Привет, братан!

Голос Макса заставляет меня обернуться. Друг идет ко мне с широкой улыбкой на лице. За то время, что мы так мало общались он стал спокойнее, увереннее. Любовь хорошо на него повлияла.

– Привет, – встаю, обнимаю его. – Как дела?

– Отлично.

– Свадьба не за горами?

– Посмотрим, – смеется он, садясь за стол. – А у вас как?

– Все хорошо.

– Хорошо? – Макс смотрит на меня скептически. – Данил, ты светишься от счастья. Это не «хорошо», это что-то гораздо большее.

Не успеваю ответить – Вера возвращается с моим американо. Ставит чашку на стол, мило улыбается Максу.

– Привет, Макс. Как обычно?

– Привет, Верочка. Да, капучино и круассан.

– Сейчас принесу.

Когда она уходит, Макс поворачивается ко мне:

– Надо же, а я помню времена, когда ты называл любовь «временным помутнением рассудка».

– Помню. Я был идиотом.

– Был. И как тебе это чувство?

– Какое?

– Любовь, Данил. Настоящая любовь.

Задумываюсь над его вопросом. Как объяснить то, что нельзя объяснить словами?

– Это… – начинаю медленно. – Это как будто ты всю жизнь жил в черно-белом мире, а потом вдруг увидел цвета. Это когда просыпаешься утром и первая мысль – о ней. Когда ее счастье важнее твоего собственного. Когда готов на все, лишь бы она улыбалась.

– И страшно?

– Ужасно. Потому что понимаешь – теперь есть что терять.

– А стоит ли оно того?

Смотрю на Веру, которая смеется с кем-то за барной стойкой, и сердце сжимается от нежности.

– Это лучшее, что я испытывал в жизни, – отвечаю честно. – Мое разбитое сердце того стоило.

– Разбитое сердце?

– Да. Тогда, когда я думал, что потерял ее навсегда, после того, что услышал. Когда понял, что сердце буквально разбилось на куски.

– И что помогло его склеить?

– Она. Прощение, доверие. Наша готовность дать нам еще один шанс. И понимание того, что настоящая любовь – это не игра. Это серьезно. Это навсегда.

– Знаешь, а ведь мы оба изменились. Из циников превратились в романтиков.

– И слава богу, – смеюсь. – Представь, какими мы были противными.

– Были, – соглашается он. – Хорошо, что девчонки нас перевоспитали.

– Во сколько у вас смена заканчивается? – Макс спрашивает у Веры, когда она приносит ему заказ.

– В семь. А что?

– Даниил не говорил? Мы собирались в кино. Все вчетвером.

– В кино? – Вера смотрит на меня удивленно.

– Сюрприз, – пожимаю плечами. – Новый фильм про любовь. Подумал, тебе понравится.

– А вдруг я не люблю фильмы про любовь?

– Тогда будем смотреть боевик. Главное – что мы вместе.

Она наклоняется и быстро целует меня в щеку.

– Люблю тебя, дурачок.

– И я тебя.

Когда Вера уходит, Макс качает головой.

– Невероятно. Данил Серебренников, гроза женских сердец, превратился в влюбленного щенка.

– А Максим Орловский, принципиальный холостяк, собирается делать предложение? – парирую я.

– Сдаюсь, – смеется он. – Но знаешь что? Мне нравится такая жизнь. Без игр, без притворства. Когда есть человек, которому можешь доверить все.

– Да, – соглашаюсь, наблюдая за Верой. – Это намного лучше.

Время до окончания ее смены летит незаметно. Мы с Максом болтаем о работе, планах на будущее, обсуждаем предстоящую поездку к дедушке Веры. Макс, кстати, тоже хочет с ним познакомиться – говорит, что старый мудрый человек может многому научить.

В конце смены Вера и Даша снимают фартуки. Девушки переодеваются, мы выходим из кафе вчетвером. На улице пахнет осенью и новыми возможностями.

– Что за фильм мы смотрим? – спрашивает Даша, беря Макса под руку.

– Французскую мелодраму, – отвечает он. – «Любовь в Париже».

– Ммм, романтично, – улыбается она.

– А я думала, мы идем на боевик, – говорит Вера.

– Если хочешь, можем поменять билеты, – предлагаю.

– Не нужно. Мне нравятся фильмы о любви. Особенно сейчас, когда я сама ее испытываю.

Она прижимается ко мне, целую ее в макушку.

– Знаешь, что я понял за эти месяцы? – говорю тихо, так, чтобы слышала только она.

– Что?

– Что все, что было в моей жизни до тебя, – не жизнь. Это была подготовка. Игра. А настоящая жизнь началась, когда я впервые увидел тебя в «Синем лисе».

– Данил…

– Я серьезно. Ты изменила меня. Сделала лучше. Научила любить не за что-то, а просто так. Потому что не могу иначе. Научила не злиться на весь мир.

– А ты научил меня доверять. И не бояться быть уязвимой.

– Мы хорошая команда, – говорю, останавливаясь, поворачиваясь к ней лицом.

– Лучшая, – соглашается она.

Целую ее посреди осенней улицы, не обращая внимания на прохожих. Целую девушку, которая научила меня жить по-настоящему. Которая показала, что любовь – это не слабость, а сила. Не ограничение, а свобода, хоть и невероятный хаос.

– Эй, влюбленные! – кричит Макс. – Опоздаем на сеанс!

Мы смеемся, бежим догонять друзей. Впереди – вечер в кино, планы на выходные в деревне, разговор с дедушкой о свадьбе. Впереди – жизнь. Настоящая, честная.

И я знаю одно: мое разбитое сердце определенно того стоило. Потому что из осколков выросло что-то новое, сильное, прекрасное.

Выросла любовь.

Настоящая любовь.

И она будет править нашим миром до конца дней.