Не раз приходилось мне слышать толки о вольности современной литературы, но лично я никогда в эту вольность не верил. Этот упрек – не что иное, как шарлатанство. Литература, которую так долго считали выражением общества, не выражает его вовсе, наоборот, в тех случаях, когда какой-либо смельчак дерзает, общество поднимает по этому поводу бог знает какой шум! Разумеется, если внимательно заглянуть в литературу, то она не выражает и половины преступлений, ежедневно совершаемых в обществе тайком и безнаказанно, с восхитительною легкостью и беспечностью. Расспросите духовников, – из них могли бы выйти величайшие в мире романисты, если бы они имели право рассказывать все истории, нашептываемые им на ухо в исповедальне. Расспросите их, например, о числе кровосмешений, скрываемых наиболее знатными и гордыми семьями, и вы убедитесь, что литература, столь часто обвинявшаяся в безнравственной вольности, никогда не осмелилась поведать о них, даже с целью внушить к ним ужас. За исключением легкого намека (не более чем намека, разлетающегося, как пар) в «Ренэ» религиозного Шатобриана, я не знаю книги, где кровосмешение, столь обычное в наших нравах, – как в высших слоях общества, так и в низших, и даже чаще в низших, чем в высших, – послужило бы откровенно трактуемой темой рассказа, из которого можно было бы извлечь истинно трагическую мораль. Осмелилась ли когда-нибудь современная литература, в которую ханжи бросают свой мелкий камень, рассказать истории Мирры, Агриппины и Эдипа, которые, поверьте, никогда не умирали, так как я, по крайней мере, до сей поры не жил еще в ином аду, кроме ада нашего общества, и знавал лично в не частной жизни и в высшем свете, как говорят, многих Мирр, Эдипов и Агриппин. Черт возьми! Это никогда не происходило как на сцене или в истории. Но оно проглядывало сквозь общественные положения, предосторожности, лицемерие и страхи… Я знаю, как знает и весь Париж, некую госпожу «Генрих III», носящую у пояса на голубой бархатной одежде золотые четки из маленьких черепов и налагающую на себя послушание с примесью других развлечений Генриха III. А между тем кто решился бы написать историю этой женщины, сочиняющей благочестивые книги и почитаемой иезуитами за мужчину (забавная мелочь!) и даже за святого?.. Прошло немного лет с тех пор, как парижане видели женщину из Сен-Жерменского предместья, которая, отбив у матери любовника и придя в ярость оттого, что он вернулся снова к матери, женщине уже старой, но умевшей заставить любить себя сильнее, чем дочь, украла письма матери к этому человеку, заставила их отлитографировать и тысячами разбросать в Опере из «парадиза» (подходящее название для подобного поступка) в день первого представления. А разве история этой женщины написана кем-нибудь?.. Бедная литература не только не сумела бы рассказать ее, но и не знала бы, как за нее взяться.

А между тем, если бы люди были храбрее, следовало бы сделать это. У Истории есть свои Тациты и Светонии; у Романа их нет, по крайней мере, поскольку он остается на высоте таланта и литературы. Правда, что языческая латынь смеется над скромностью, между тем как французский язык, получивший крещение в купелях Сен-Реми вместе с Хлодвигом, зачерпнул там такой запас целомудрия, что продолжает краснеть до сих пор. Если бы люди смели дерзать, то Светоний и Тацит могли бы существовать в качестве романистов, ибо роман – не что иное, как история нравов в форме рассказа или драмы. Между ними нет иного различия: роман рисует нравы под покровом вымышленных лиц, а история дает подлинные имена и адреса. Следует только заметить, что роман изучает нравы глубже, чем история. У него есть идеал, у истории его нет: она в шорах у действительности. Роман обладает большею живучестью, чем история. Ловелас Ричардсона живет дольше, чем Тиберий Тацита. Но если бы Тиберий был разработан так же подробно Тацитом, как Ловелас Ричардсоном, можно ли думать, что история от этого проиграла бы или что Тацит стал бы менее ужасным?.. Конечно, я не боюсь написать, что Тацит-живописец не стоит на высоте Тиберия-модели и что, невзирая на весь свой талант, он остается раздавленным этим образцом.

Это еще не все. Прибавьте к этой поразительной слабости литературы, в сравнении с той репутацией, которою она пользуется, прибавьте физиономию, принятую в наш век прогресса преступлением! Цивилизация отнимает у него его страшную поэзию и запрещает писателю восстановлять ее. Это было бы чересчур ужасно, говорят люди, желающие, чтобы приукрашивали все, даже страшное. Услуги филантропии! Глупые криминалисты смягчают кары, а тупые моралисты уменьшают преступления, и тоже с единственною целью – смягчить кару. Между тем преступления в расцвет цивилизации, разумеется, более жестоки, нежели преступления глубокого варварства, в силу утонченности, высшей степени умственного развития и испорченности, которую они предполагают в людях. Инквизиция хорошо знала это. В эпоху, когда религиозная вера и общественные нравы были стойки, инквизиция – трибунал, судивший мысль, и великое учреждение, одно воспоминание о котором потрясает наши слабые нервы и мозжит наши птичьи головы, – инквизиция хорошо знала, что преступления духа суть величайшие преступления, и карала их как таковые… В самом деле, говоря меньше чувству, они больше говорят мысли; а мысль, в конце концов, – глубочайшее, что есть в человеке. Романист может извлечь новый трагизм из этих скорее интеллектуальных, чем физических преступлений, которые, на поверхностный взгляд старых материалистических обществ, кажутся менее важными, ибо кровь не льется в них и насилие совершается лишь над чувствами и нравами… Образец такого трагизма дан здесь на примере ужасающей и своеобразной мести, где не было ни стали, ни крови, ни яда: «культурное преступление», в котором ничто не вымышлено, за исключением манеры рассказчика.

Однажды вечером в конце царствования Луи-Филиппа по улице Basse-du-Rempart[5] шел молодой человек. Улица в то время вполне заслуживала свое название, ибо была ниже бульвара и представляла собою черный, едва освещенный ров, в который пешеходы спускались по двум лестницам, обращенным друг к другу спиною, если можно так выразиться, говоря про лестницы. Этот ров, более не существующий, тянулся от улицы Шоссэ д’Антэн до улицы Комартэн, вблизи которой почва снова повышалась до обычного уровня; темная яма, куда мало кто отваживался ступать средь бела дня, считалась совсем нечистою, как только наступала ночь. Дьявол – князь тьмы, и здесь было одно из его княжеств. Приблизительно в центре этого рва, окаймленного с одной стороны террасою бульвара, с другой – огромными молчаливыми домами, с воротами и магазинами подержанных вещей, был узкий проход; в ветреные дни ветер свистел в нем, словно играл на флейте; проход шел вдоль стены недостроенных домов вплоть до Rue Neuve des Mathurins. Молодой и весьма щеголевато одетый человек, о котором идет речь, направлявшийся по этому пути, который для него не был, очевидно, прямым путем добродетели, шел вслед за женщиной, без колебания углубившейся в подозрительную тьму этого переулка. Молодой человек был gant-jaune, как называли щеголей того времени. Он долго просидел за обедом в Café de Paris, затем с зубочисткою во рту пошел постоять у балюстрады Тортони (ныне не существующей) и поглазеть на проходивших по улице женщин. Одна из них прошла мимо него несколько раз; и несмотря на то что это обстоятельство, равно как и слишком яркая одежда и вертлявая походка этой женщины, могли служить достаточным свидетельством о ней; несмотря на то что молодой человек, по имени Роберт де Трессиньи, был пресыщен и ехал с Востока, где ему приходилось видеть женщину-зверя во всем ее разнообразии, несмотря на все это, когда женщина прошла мимо него в пятый раз, он последовал за нею… «как пес», говаривал он, смеясь про себя, ибо у него была способность смотреть на свои поступки и судить себя со стороны, причем его суждение, часто противное его поступкам, не вредило им и, обратно, поступки не мешали суждению… Трессиньи было за тридцать лет. Он расстался уже с наивною юностью, которая превращает человека в Жокрисса своих чувств и для которой первая попавшаяся женщина может служить магнитом. Он давно пережил это. То был уже остывший и очень сложный человек с сильно развитым умом, представитель позитивной эпохи, чересчур много думавший над своими чувствами для того, чтобы бояться их или попадаться к ним в сети. То, что он увидел или что ему почудилось, внушило ему любопытство и желание до дна исчерпать новое ощущение. Он покинул балюстраду, у которой стоял, и последовал за женщиною, твердо решив довести до конца весьма обыденное похождение, которое он предвидел. В его глазах эта женщина, шедшая впереди и мягко колыхавшаяся, как волна, была действительно женщиной самого низшего разряда; но она обладала такою красотой, что оставалось только удивляться, как эта красота не создала ей лучшего положения и как она не нашла покровителя, который спас бы ее от унизительной уличной грязи, ибо в Париже, едва только Бог выбросит на улицу красивую женщину, дьявол в ответ на это тотчас же ставит рядом с нею глупца для того, чтобы ее содержать. У Роберта де Трессиньи была еще причина следовать за нею, кроме необычайной красоты, которую не замечали парижане, плохие ценители истинной красоты, демократизованному эстетическому вкусу которых недостает высоты и благородства. В этой женщине пред ним мелькнули знакомые черты. То была насмешливая птица, поющая соловьем, о которой с такою грустью говорит в своих мемуарах Байрон. Она напоминала другую женщину, виденную им в ином месте… Де Трессиньи был вполне уверен, что это была не она, но она походила на нее до полной иллюзии, если только иллюзия была возможна… Сходство, впрочем, скорее влекло его, нежели изумляло, ибо у него было достаточно опыта, чтобы знать, что, в конце концов, в человеческих лицах гораздо менее разнообразия, чем думают, и что черты их подчинены строгой и непреклонной геометрии и могут быть приведены к нескольким общим типам. Красота одна. Только безобразие различно, да и то различие его быстро исчерпывается. Бог желал, чтобы бесконечным было только выражение лица, ибо оно есть выявление души сквозь правильные или неправильные, чистые или искаженные черты. Трессиньи смутно повторял себе все это, следуя шаг за шагом позади женщины, шедшей по бульвару зигзагами; она дышала большею гордостью, чем царица Савская на картине Тинторетто в своем платье шафранного цвета (любимый цвет римлянок), атласные складки которого при ходьбе сверкали и звенели, словно призывая к оружию! Необыкновенно стройная, как редко бывают француженки, она куталась в великолепную турецкую шаль с широкими белыми, красными и золотыми полосками; безвкусное красное перо висело с белой шляпы, почти касаясь ее плеча. Читатель припомнит, что в то время женщины носили перья, свешивавшиеся со шляп и называвшиеся ими «плакучей ивой». Но в этой женщине ничто не плакало; и перо на ее шляпе выражало нечто иное, отнюдь не меланхолию. Трессиньи, предполагавший, что она пойдет по улице Шоссэ д’Антэн, сверкавшей тысячами газовых рожков, с удивлением увидел, как вся эта роскошь куртизанки, вся наглая гордость женщины, упоенной собою и шелками, которые она волочила по земле, углублялась в улицу Basse-du-Rempart, считавшуюся в то время позорным пятном квартала. Щеголь в лакированных ботинках, менее храбрый, чем женщина, испытал колебание, прежде чем войти туда… Оно длилось, впрочем, всего лишь минуту… Золотое платье, затерявшееся было во мраке, сверкнуло у единственного фонаря, блестевшего ясной точкой; он бросился догонять ее. Это не составило большого труда: она ждала его, уверенная, что он придет; в ту минуту, как он догнал ее, она обернула к нему свое лицо, чтобы он мог лучше видеть его, и впилась глазами в его глаза со всем бесстыдством своего ремесла. Де Трессиньи был ослеплен красотою этого нарумяненного лица золотисто-смуглого цвета, как крылья некоторых насекомых: оно не бледнело под тонкой ниткой тусклого света, падающего от фонаря.

– Вы – испанка? – спросил Трессиньи, узнавая в ней один из наиболее прекрасных типов этой расы.

– Да, – отвечала она.

Быть испанкой в то время что-нибудь да значило. Этот товар был нарасхват. Романы той эпохи, театр Клары Газуль, стихотворения Альфреда де Мюссе, танцы Мариано Кампруби и Долорес Серрал заставляли особенно высоко ценить женщин с оранжевым цветом лица и гранатовым румянцем; женщины, называвшие себя испанками, не всегда были ими, но они этим хвастались. Эта женщина, однако, дорожила своим качеством испанки не более, чем всякою другою вещью, которою старалась бы блеснуть.

– Идешь ли ты со мною? – спросила она, обращаясь к Трессиньи в упор, по-французски и на «ты», как сказала бы последняя женщина из Rue des Poulies, также существовавшей в то время. Помните ли вы ее? Помойная яма!

Ее тон, слегка охрипший голос, преждевременная фамильярность, ее «ты», божественное в устах любящей женщины и превращающееся в кровное оскорбление в устах твари, для которой вы не более как прохожий, – все это могло отрезвить Трессиньи, внушив ему отвращение к ней, но он был в руках дьявола. Любопытство, смешанное с желанием, которое он ощутил при виде этой женщины, бывшей для него лишь великолепным телом, плотно затянутым в шелк, заставляло бы его проглотить не только яблоко Евы, но и всех жаб в болоте!

– Черт возьми! – сказал он. – Иду ли я? Как будто она может еще в этом сомневаться!

Они стояли в конце переулка, выходившего на Rue des Mathurins; они вошли в нее. Посреди огромных камней и неоконченных построек возвышался одинокий дом, без соседей, узкий, отвратительный, угрюмый, весь дрожавший и видевший, по всей вероятности, много пороков и преступлений во всех этажах своих старых пошатнувшихся стен; быть может, для того, чтобы увидеть еще больше, он и был оставлен там, вырисовываясь черным пятном на темном уже небе.

Высокий и слепой, ибо ни одно его окно (а окна – глаза домов) не было освещено, он словно останавливал вас среди ночи! В этом ужасном доме была классическая полуоткрытая входная дверь всех неопрятных домов и в конце низкого коридора лестница, первые ступени которой освещались сверху слабым и грязным светом… Женщина вошла в узкий коридор и сразу заполнила его широтою своих плеч и роскошною, дрожавшею пышностью своих юбок; привычным к таким восхождениям шагом она легко поднялась по витой лестнице, напоминавшей собою улитку и внешним своим видом, и своею липкостью… Необычно для этих грязных домов было то, что чем дальше, тем ярче освещалась отвратительная лестница: то не был уже тусклый свет вонючей лампы, ползавший по стенам первого этажа; во втором этаже он лился широко и ослепительно. Два бронзовых, прикрепленных к стене канделябра со свечами пышно освещали обычную с виду дверь с прибитой на ней карточкой, на которой эти женщины выставляют обычно свое имя в тех случаях, когда у них есть какая-либо репутация или красота. Изумленный роскошью, столь неподобающей в этом месте, Трессиньи обратил больше внимания на величественные по стилю факелы, отлитые могучею рукою артиста, нежели на карточку и имя женщины, которое ему не было нужно, так как он шел за нею. Глядя на то, как она поворачивала ключ в замке этой странной и залитой светом двери, он припомнил сюрпризы маленьких домиков эпохи Людовика XV. «Эта женщина, – подумал он, – наверное, начиталась романов или мемуаров той эпохи, и ей пришла в голову фантазия устроить хорошенькое жилище, полное сладострастного кокетства, в таком месте, где никак нельзя его подозревать…» Но то, что он увидел, когда дверь отворилась, удвоило его удивление, хотя и в обратную сторону.

То было действительно не более как тривиальное и беспорядочное жилище уличной женщины… Платья, в беспорядке разбросанные по всей мебели, и широкая кровать с бесстыдными зеркалами в глубине и вверху алькова ясно говорили о том, где находится посетитель… Стоявшие на камине флаконы, даже не закрытые перед отправлением в вечернюю кампанию, смешивали вместе различные ароматы в теплой атмосфере комнаты, где энергии мужчин суждено было растворяться при третьем дыхании… Два зажженных канделябра в том же стиле, как и дверные, горели по обе стороны камина. Повсюду поверх ковра были раскиданы звериные шкуры. Все было предусмотрено. Наконец, в открытой двери виднелась из-за портьер таинственная уборная – ризница этих жриц.

Все эти подробности, однако, Трессиньи увидел лишь позже. В первую минуту он видел только женщину, к которой пришел. Зная, где он находится, он не стеснялся. Сев на диван, он без церемоний привлек к себе женщину, освободившуюся от шали и шляпы и бросившую их на кресло. Охватив ее талию, словно заключив ее между своими сжатыми руками, он смотрел на нее снизу вверх, как пьяница, поднимающий на свет стакан вина, который он собирается выпить. Его уличные впечатления не обманули его. Для знатока женщин, для пресыщенного, но сильного человека, она была в самом деле великолепна. Сходство, так удивившее его в подвижном сумраке улицы, удержалось и теперь при ярком и ровном освещении. Только у женщины, которую она ему напоминала, не было в лице, черты которого казались тождественными с этими чертами, этого выражения решительной, почти страшной гордости; дьявол, веселый покровитель всякой анархии, отказал в нем герцогине и дал его – для чего? – уличной женщине. Когда она сняла шляпу, то, черноволосая, в желтом платье, с широкими плечами и еще более широкими бедрами, она напоминала «Юдифь» Берне; но тело ее казалось еще более созданным для любви, а выражение лица было еще более жестким. Эта мрачная жесткость происходила, быть может, от складки, которая пролегла между ее прекрасными бровями, протянулась до висков, как приходилось это видеть Трессиньи у некоторых азиатских женщин в Турции; постоянно сдвигала она брови с озабоченным видом, так что они почти сливались. Поразительный контраст! Тело этой женщины было как тело всех женщин ее профессии; но лицо было совсем особое. Тело куртизанки, говорившее так красноречиво: бери! – чаша любви с округлыми боками, манившая прикоснуться к ней руками и губами, – было увенчано лицом, которое гордостью своего выражения могло остановить всякое желание и заставить застыть в почтении самое жгучее сладострастие… К счастью для нее, угодливая улыбка куртизанки, которою она умела осквернять идеально презрительный изгиб рта, вскоре привлекала к ней тех, кого на первых порах отпугивала жесткая гордость ее лица. На улице она всем улыбалась этой заискивающей улыбкой, бесстыдно игравшей на ее нарумяненных губах; но теперь, когда она стояла перед Трессиньи, она была серьезна и лицо ее дышало такою непримиримостью, что ей недоставало только кривого кинжала для того, чтобы денди Трессиньи мог искренне вообразить себя Олоферном.

Он взял ее безоружные руки и стал любоваться их царственной красотой. Она молчаливо дозволяла разглядывать себя всю и в свою очередь сама смотрела на него – не с пустым или алчным любопытством, обычным для таких женщин, которые, разглядывая человека, взвешивают его, как подозрительную монету… Очевидно, ее занимала иная мысль, кроме мысли о выгоде, которую она получит, или о наслаждении, которое доставит. Широкие крылья ее носа, столь же выразительные, как и глаза, из которых, как и из глаз, страсть должна была извергать пламя, дышали последнею решимостью, словно решимостью на преступление. «Если бы неумолимое выражение этого лица было случайно неукротимостью любви и чувств, какое счастье для нее и для меня в наше время истощения», – подумал Трессиньи, раньше, чем удовлетворить свою прихоть, рассматривавший ее, как английскую лошадь… Опытный и строгий критик в делах женской красоты, покупавший красивейших девушек на рынках Адрианополя и знавший цену телу, обладавшему такой окраской и упругостью, бросил в виде платы за два часа пригоршню луидоров в голубой хрустальный бокал, стоявший вблизи на кронштейне; по всей вероятности, в него никогда не попадало столько золота.

– Ах! Значит, я тебе нравлюсь? – воскликнула женщина, смелая и готовая на все под влиянием сделанного им жеста или, быть может, выведенная из терпения этим разглядыванием, в котором любопытство перевешивало желание, что в ее глазах было тратою времени или оскорблением. – Позволь мне снять все это, – сказала она, словно платье ее тяготило и расстегивая две пуговицы своего корсажа…

Она вырвалась из его объятий и удалилась в уборную. Будничная деталь! Берегла ли она свое платье? Платье – профессиональный атрибут таких женщин… Трессиньи, при виде ее лица мечтавший о ненасытности Мессалины, сразу упал в плоскую банальность. Он снова почувствовал себя в гостях у публичной женщины, невзирая на выражение ее лица, так противоречившее судьбе той, которая им обладала. «Ба! – подумал он. – Поэтично только поверхностное знакомство с этими женщинами, и надо брать поэзию там, где она есть».

И он решил взять эту поэзию там, где она найдется; но встретил ее и там, где, конечно, не ожидал ее найти. До сих пор, следуя за этой женщиной, он повиновался лишь непреодолимому любопытству и капризу, в котором не было ничего возвышенного; но когда женщина, так быстро их ему внушившая, вышла из уборной, куда она отправилась сбросить с себя вечерний наряд; когда она вернулась к нему в костюме (который, собственно, едва ли заслуживал это название), в костюме гладиаторши, готовой вступить в битву, он был как громом поражен ее красотою; опытный взгляд его, взгляд скульптора, которым обладают знатоки женщин, не сумел угадать всей этой красоты на улице, в колебаниях ее одежд и походки. Молния, упавшая на него в эту дверь, не поразила бы его сильнее… Она не была вполне нага; но это было хуже! Она была гораздо более непристойна, чем если бы была откровенно нага. Мрамор наг и нагота целомудренна. Нагота даже отвага целомудрия. Но эта женщина, преступная и нецеломудренная, готовая сама зажечься, как живой факел Нерона, чтобы лучше воспламенить чувства мужчины, ремесло которой внушило ей, без сомнения, самую низкую испорченность, слила воедино коварную прозрачность тканей и откровенность тела с дурным вкусом ужасающего разврата, ибо – кто не знает? – в разврате дурной вкус – сила… Деталями своего вызывающего туалета она напомнила Трессиньи ту трудноописуемую статуэтку, перед которой он иногда останавливался, когда она была выставлена у всех продавцов бронзы в Париже, на цоколе которой стояло одно только таинственное имя: «Madame Husson»[6]. Непристойная и опасная мечта! Здесь эта мечта была превращена в действительность. Перед этой дразнящей реальностью, перед этой абсолютной красотой, но без присущей ей холодности, Трессиньи, приехавший из Турции, уподобился бы самому пресыщенному из пашей, если бы вернулся вновь к своим чувствам христианина или даже анахорета. Равным образом, когда эта женщина, привыкшая уже к вызываемым ею волнениям, бесстрашно подошла к нему, поднеся почти к уровню его губ сладкую роскошь своего бюста движением куртизанки, соблазняющей святого на картине Поля Веронеза, Роберт де Трессиньи, далеко не бывший святым, ощутил голод… Он обхватил руками эту грубую соблазнительницу с пылкостью, которую она разделяла, так как почти одновременно бросилась к нему. Бросалась ли она так же во все объятия, открытые перед нею? Как ни была она искусна в своем ремесле куртизанки, в этот вечер она отличалась таким яростным, неистовым пылом, который трудно было объяснить даже упоением исключительных или больных чувств. Была ли она еще вначале своей ужасной уличной карьеры, возбуждавшей в ней этот пыл? Но поистине то было нечто дикое и жестокое; казалось, что в каждой ласке она хотела расстаться со своею жизнью или отнять жизнь у другого. В то время ее парижские товарки, не находившие достаточно солидным красивое прозвище «лоретка», данное им литературою и увековеченное Гаварни, называли себя по-восточному «пантерами». И следует сказать, что ни одна из них не сумела бы лучше оправдать этого прозвища… В этот вечер она обнаружила гибкость, умение прыгать, обвиваться, царапаться и кусаться, присущее только пантере. Трессиньи убедился в том, что ни одна из женщин, которых он знал раньше, не могла дать ему тех ощущений, которыми подарило его это создание, опьяненное собственным телом и заражавшее его этим опьянением, а между тем он ли не любил… он – де Трессиньи? К стыду ли или к славе человеческой природы, следует, однако, заметить, что в том, что мы, быть может, с чересчур большим презрением называем наслаждением, есть бездны столь же глубокие, как и в любви. В такие ли пропасти ввергла его эта женщина, как море бросает в свои бездны сильного пловца? Она далеко превзошла все его преступные воспоминания, а также и мечты, созданные его воображением, мощным и в то же время испорченным. Он позабыл все: и кто она была, и то, зачем он пришел, и дом, и квартиру, при входе в которую его охватила почти тошнота. Она буквально вытянула из него душу и переселила ее в свое тело… Она сумела опьянить до беспамятства его чувства, едва поддававшиеся опьянению. Она осыпала его такими ласками, что была минута, когда у этого скептика и атеиста любви возникла безумная мысль о чувстве, внезапно зажегшемся в этой женщине, торговавшей телом. Да, Роберт де Трессиньи, столь же холодный, как и его патрон Роберт Ловелас, подумал, что внушил по меньшей мере минутный каприз этой проститутке, рисковавшей сгореть и погибнуть, если бы она была такою с остальными. Этот сильный человек отдался минутной иллюзии, как глупец… Но его тщеславие, возбужденное ею в пылу наслаждения, жгучего, как любовь, было внезапно между двумя ласками проникнуто трепетом сомнения… Какой-то голос крикнул ему из глубины его существа: «Не тебя она любит в тебе!» В ту минуту, когда она всего более походила на пантеру и всего теснее была слита с ним, он увидел, что она – далеко от него и вся погружена в созерцание браслета, на котором Трессиньи заметил портрет мужчины. Несколько слов, сказанных ею на испанском языке, которых Трессиньи не понял, сливаясь с ее криками вакханки, были обращены, как ему показалось, к этому портрету. Мысль, что он находится здесь вместо другого, – факт, к несчастью, столь обычный в наших презренных нравах, при разгоряченном и извращенном состоянии нашего воображения, замена невозможного в сердцах, охваченных страстью, не могущих обладать предметом своего желания и бросающихся на внешность, – овладела вдруг его умом и оледенила душу яростью. В одну из таких минут нелепой ревности и оскорбленного тщеславия, когда человек не в силах владеть собою, Трессиньи грубо схватил ее за руку с целью рассмотреть браслет, на который она глядела со страстью, относившейся к другому, когда все в этой женщине должно было принадлежать ему.

– Покажи мне портрет! – сказал он тоном еще более грубым, чем было его движение.

Она поняла, но сказала смиренно:

– Ты не можешь ревновать такую, как я. – И к удивлению Трессиньи, она произнесла, относя его к себе, оскорбительное бранное слово. – Ты хочешь его видеть, – прибавила она. – Хорошо же! Смотри!

И она поднесла к его лицу свою дивную руку, еще влажную от опьянявшего их наслаждения.

То было изображение некрасивого, хилого мужчины с оливковым цветом лица, с черно-желтыми глазами, с мрачным, но благородным видом бандита или испанского гранда. Скорее, впрочем, то был испанский гранд, так как на шее у него висела цепь Золотого Руна.

– Где ты взяла это? – сказал Трессиньи, подумав про себя: «Сейчас она расскажет мне сказку, опишет своего первого соблазнителя, – старую историю, которую все они рассказывают».

– Взяла? – повторяла она с возмущением. – Никто иной, как он сам, por Dios[7], дал мне эту вещь!

– Кто он? Твой любовник, конечно? – спросил Трессиньи. – Ты его, по всей вероятности, обманула. Он тебя выгнал, и ты попала на улицу.

– Он мне не любовник, – сказала она холодно, с бесчувствием бронзы при этом оскорбительном предположении.

– Быть может, он в настоящую минуту не твой любовник, – сказал Трессиньи. – Но ты его любишь до сих пор: я угадал это по твоим глазам.

Она горько усмехнулась.

– Ах! Так ты ничего не понимаешь ни в любви, ни в ненависти! – воскликнула она. – Любить этого человека? Я его ненавижу! Это мой муж!

– Твой муж?

– Да, мой муж, – повторила она, – знатнейший вельможа Испании, трижды герцог, четырежды маркиз, пять раз граф, несколько раз гранд, кавалер ордена Золотого Руна. Я – герцогиня д’Аркос де Сиерра-Леоне.

Трессиньи, пораженный этими словами, ни на минуту не усомнился, однако, в их истине. Он был уверен, что эта женщина не лгала. Он только что узнал ее. Сходство, так поразившее его в ней на улице, оправдалось.

Он встречал ее, и не так уж давно! То было в Сен-Жан-де-Люз, где он проводил купальный сезон. Как раз в том году высшее испанское общество назначило себе свидание на берегу Франции, в маленьком городке, отстоявшем так близко от Испании, что, живя там, можно было воображать себя в Испании; испанцы, наиболее влюбленные в свой полуостров, могут приезжать туда на отдых, не считая, что совершают неверность по отношению к своей родине. Герцогиня Сиерра-Леоне провела лето в этом местечке, столь близком Испании по характеру, по нравам, по типу и физиономии, по историческим воспоминаниям; именно там была отпразднована свадьба Людовика XIV, французского короля, который, сказать мимоходом, наиболее походил на испанского, и там именно приютилось после своего крушения потускневшее счастье принцессы де Юрсен. Герцогиня Сиерра-Леоне, по слухам, проводила там медовый месяц своего брака с величайшим и могущественнейшим грандом Испании. Когда Трессиньи приехал в это гнездо пастухов, одарившее мир самыми страшными морскими разбойниками, герцогиня жила там с роскошью, невиданною со времени Людовика XIV; в этой стране среди женщин, не имевших соперниц по красоте, со станами греческих корзиноносиц, с бледно-зелеными глазами цвета морских водорослей, герцогиня затмевала всех своею красотою. Привлеченный этою красавицей и обладая состоянием и происхождением, открывавшими ему доступ во все сферы, Роберт де Трессиньи попытался было добраться до нее, но кружок испанского дворянства, над которым царила герцогиня, весьма тесный и замкнутый в том году, не открывал своих дверей перед французами, проводившими сезон в Сен-Жан-де-Люз. Герцогиня, которую он видел только издали на дюнах или в церкви, уехала раньше, чем он успел с нею познакомиться; поэтому она осталась в его памяти как метеор, особенно яркий вследствие того, что он исчез для него безвозвратно. Трессиньи объехал Грецию и часть Азии; но ни одно из редких созданий этих стран, где красота занимает такое место, что без нее не представляют себе рая, не могло изгладить из его памяти прочно запечатлевшегося яркого образа герцогини.

И вот сегодня, по воле странного и необъяснимого случая, герцогиня, которою он так недолго любовался и которая затем исчезла, входила вновь в его жизнь одним из самых невероятных путей! Она занималась самым низким ремеслом: он ее покупал. Она принадлежала ему. Она была проституткой, и притом самого низшего разбора, ибо даже в падении есть известная иерархия… Великолепная герцогиня Сиерра-Леоне, о которой он мечтал и которую, быть может, любил (мечта так близка к любви в наших душах), была теперь не более как… возможно ли?.. дочерью парижских мостовых!!! Она кинулась в его объятия, как, по всей вероятности, кидалась накануне в объятия другого, такого же первого встречного, как и он, и как кинется в объятия третьего завтра или, кто знает, быть может, через час! Ах! Это отвратительное открытие ледяным молотом стучало ему в грудь и в голову. Мужчина, горевший весь всего несколько минут тому назад, которому в бреду казалось, что пламя поднималось до карнизов комнаты, и который отдавался охватившему его огню, оказался вдруг отрезвленным, оцепенелым, раздавленным. Мысль и уверенность в том, что женщина эта была действительно герцогиня Сиерра-Леоне, не оживила его желаний, угасших с быстротою свечи, которую задули, и не заставила его с большею жадностью припасть устами к тому огню, от которого он пил полными глотками. Открывшись ему, герцогиня убила в себе куртизанку! Перед ним была теперь только герцогиня; но в каком состоянии! Загрязненная, низвергнутая, гибнущая, идущая ко дну женщина, упавшая с большей высоты, чем Левкадийская скала, в море грязи – зловонное и отвратительное, – из которого ее нельзя было вытащить. Он смотрел на нее остановившимся взором; она сидела на краю дивана, прямая и мрачная, преображенная и трагическая; из Мессалины она превратилась в таинственную Агриппину; в нем не было уже желания дотронуться кончиком пальца до этой твари, роскошные формы которой он только что сжимал в своих идолопоклоннических объятиях, стараясь убедиться, что именно это женское тело заставляло его так кипеть, что это не была иллюзия, что он не бредил и не сходил с ума! Герцогиня, поднявшись из-за уличной женщины, уничтожила ее.

– Да, – произнес он голосом, едва выходившим из горла, до такой степени он был уничтожен только что слышанным, – я вам верю (он не говорил ей более «ты»), ибо я вас узнаю. Я видел вас в Сен-Жан-де-Люз три года тому назад.

При упоминании имени этого местечка луч света пробежал по челу, которое в его глазах с минуты невероятного признания окуталось таким ужасным мраком.

– Ах, – сказала она, озаренная светом этого воспоминания, – я жила в упоении жизнью, а теперь…

Луч погас, но она не склонила гордой головы.

– «А теперь»? – спросил Трессиньи, повторивший ее слова, как эхо.

– Теперь, – сказала она, – меня опьяняет только месть… Но я придам ей достаточно глубины, – прибавила она со сосредоточенной силой, – чтобы умереть в этой мести, подобно москитам моей родины, умирающим от переполнения кровью в той самой ране, которую они сделали. – И, читая в лице Трессиньи, она сказала: – Вы не понимаете, но я вам помогу. Вы знаете, кто я, но вы не знаете, что я такое. Хотите знать? Хотите услышать мою повесть? Хотите? – повторяла она с возбужденной настойчивостью. – Мне хотелось бы рассказать ее каждому, входящему сюда! Я желала бы поведать ее всему миру! Я этим загрязнила бы себя еще больше, но я была бы лучше отомщена.

– Расскажите! – попросил Трессиньи, задетый за живое любопытством и интересом, которых он в такой мере никогда не испытывал ни в жизни, ни за романом, ни в театре… Он был убежден в том, что эта женщина расскажет ему такие вещи, о которых ему еще не приходилось слышать. Он уже не думал о ее красоте. Он смотрел на нее, словно готовился присутствовать при вскрытии ее трупа… Сумеет ли она затем оживить этот труп для него?..

– Да, – сказала она, – много раз хотела я рассказать мою жизнь кому-либо из приходящих сюда; но они говорят, что поднимаются сюда не затем, чтобы выслушивать истории. Как только я начинала рассказ, эти звери, насытившись тем, что им было нужно, прерывали меня и уходили! Равнодушные, издевавшиеся надо мною или оскорблявшие меня, они считали меня лгуньей и сумасшедшей. Они мне не верили. Но вы, вы поверите мне. Вы меня видели в Сен-Жан-де-Люз во всем блеске моего счастья, на самой вершине жизни, носящую, как прекрасную диадему, имя Сиерра-Леоне, которое теперь я влачу по грязи на подоле моего платья, как некогда привязывали к хвосту лошади герб обесчещенного рыцаря. Это имя, которое я ненавижу и которое ношу только затем, чтобы грязнить его, принадлежит до сих пор знатнейшему гранду Испании, горделивейшему из всех вельмож, имеющему право не снимать шляпы перед королем, ибо считает себя в десять раз благороднее короля. Что значат наряду с герцогом д’Аркос де Сиерра-Леоне все знатные роды, царившие в Испании: Кастилья, Арагон, Транстамаре, Бурбон?.. Он говорит, что его род древнее. Он – потомок древних готских королей, а через Брунгильду он в родстве с французскими Меровингами. Он гордится тем, что в его жилах не течет иной крови, кроме sangre azul[8], между тем как в самых древних родах, унизивших себя мезальянсами, ее осталось всего лишь по нескольку капель… Дон Кристоваль д’Аркос, герцог Сиерра-Леоне и otros ducados[9], не унизил себя браком со мною. Я принадлежу к старой итальянской фамилии Турре-Кремата; я – последняя из этого рода, который оканчивается мною, и, надо сказать, вполне достойна носить имя Турре-Кремата («сожженная башня»), ибо сгораю на всех огнях ада. Великий инквизитор Торквемада, бывший первым из рода Турре-Кремата, в течение всей своей жизни не наложил на осужденных столько мучений, сколько живет их в этой проклятой груди… Надо вам сказать, что род Турре-Кремата был не менее горд и знатен, чем Сиерра-Леоне. Разделенный на две одинаково славные ветви, он был всемогущ в течение многих веков в Италии и в Испании. В XV веке, при папе Александре VI, Борджиа, опьяненные успехом папы Александра и пожелавшие породниться со всеми королевскими домами Европы, называли себя нашими родственниками; но Турре-Кремата с презрением отвергли эти притязания, и двое из них поплатились за эту дерзкую гордость жизнью. По слухам, они были отравлены Цезарем Борджиа. В моем браке с герцогом Сиерра-Леоне были заинтересованы два рода. Ни с его, ни с моей стороны в союзе нашем не было чувства. Было понятно, что представительница рода Турре-Кремата должна выйти замуж за Сиерра-Леоне. Это было ясно даже мне, выросшей среди ужасного этикета старых домов Испании, каким являлся этикет Эскуриала, среди сурового и гнетущего этикета, который мог бы помешать сердцам биться, если бы сердца не были сильнее этого стального корсета. У меня было одно из таких сердец… Я полюбила дона Эстебана. До встречи с ним мой брак, в котором не было счастья сердца (я даже не знала, что у меня было сердце), являлся мрачною сделкою, какие были обычны в обрядовой и католической Испании и какие встречаются теперь лишь в виде исключения в некоторых семьях высших классов, хранящих традиции старины. Герцог Сиерра-Леоне был чересчур испанец, чтобы не быть хранителем прошлого. Важностью, столь свойственной гордой, молчаливой и мрачной Испании, герцог обладал в чрезмерной степени… Слишком гордый, чтобы жить где-либо помимо своих владений, он обитал в феодальном замке на границе с Португалией и по своим привычкам был еще старее своего феодального замка. Я жила в замке, бок о бок с ним, между духовником и прислужницами, тою пышною, однообразною и печальною жизнью, которая своей скукой могла бы сломить всякую душу слабее моей. Но я была воспитана сообразно моему положению супруги знатного испанского вельможи. Я была религиозна, как всякая женщина моего сословия, и почти так же бесстрастна, как портреты предков, украшавшие вестибюль и залы замка Сиерра-Леоне, в их стальных латах и с их величественными и строгими лицами. Я должна была прибавить лишнее звено в ряду поколений этих безупречных и величественных женщин, добродетель которых охранялась их гордостью, как фонтаны, охраняемые львами. Одиночество, в котором я жила, не тяготило мою душу, спокойную, как горы красного мрамора, окружавшие Сиерра-Леоне. Я не подозревала, что под этим мрамором дремал вулкан. Я находилась еще в преддверии рождения, но я должна была родиться и получить крещение огнем от единого взора мужчины. Дон Эстебан, маркиз Васконселлос, португалец по рождению и двоюродный брат герцога, приехал в Сиерра-Леоне. Любовь, о которой я знала только по некоторым мистическим книгам, вонзилась мне в сердце, как орел, падающий с высоты на ребенка, которого он уносит и который кричит… Я также закричала. Недаром была я испанкой древнего рода. Моя гордость восстала против того, что я почувствовала в присутствии этого страшного Эстебана, получившего надо мною возмутительную власть. Я посоветовала герцогу удалить его под тем или иным предлогом, заставить его как можно скорее уехать из замка… сказала, что замечаю питаемую им ко мне любовь, которая оскорбляет меня, как дерзость. Но дон Кристоваль ответил мне, как отвечал герцог Гиз на предупреждение о том, что Генрих III его убьет: «Он не посмеет!» То было презрение рока, который, исполнясь, отомстил за себя. Эти слова бросили меня в объятия Эстебана…

Она на минуту остановилась; он слушал, как она говорила высоким слогом, которого одного было бы достаточно, чтобы убедить его в том, что она была именно той, за которую себя выдавала: герцогиней Сиерра-Леоне. Публичная женщина в ней в эту минуту совершенно исчезла.

Можно было подумать, что с нее спала маска, из-под которой показалось истинное лицо, истинный человек. Разнузданная поза этого тела сменилась чистою. Продолжая рассказывать, она взяла позади себя шаль, забытую на спинке дивана, и окуталась ею… ее складками прикрыла она «проклятую», по ее выражению, грудь, у которой, однако, проституция не смогла отнять совершенства ее форм и ее девственной упругости. Голос ее утратил хриплость, которою он звучал на улице… Была ли то иллюзия, вызываемая тем, что она говорила, но Трессиньи казалось, что ее голос приобрел более чистый оттенок, что к нему вернулось снова его благородство.

– Не знаю, – продолжала она, – таковы ли другие женщины, как я. Но гордость дона Кристоваля, его презрительное и спокойное «не посмеет!», сказанное о человеке, которого я любила, который в глубине моей души владел мною, как Бог, оскорбила меня за него. «Докажи, что ты осмелишься!» – сказала я ему в тот же вечер, объявив ему о моей любви. О ней ему нечего было говорить. Эстебан боготворил меня с первого дня нашей встречи. Наша любовь совпала, как два пистолетных выстрела, произведенных одновременно и убивающих насмерть. Я выполнила мой долг испанки, предупредив Кристоваля. Я была обязана ему только моею жизнью в качестве его жены, ибо сердце несвободно в своем выборе; а он, разумеется, лишил бы меня жизни, изгнав из замка дона Эстебана, как я о том просила. В безумии моего сердца, сорвавшего с себя оковы, я умерла бы от разлуки с ним, и я обрекала себя этой участи. Но герцог, мой муж, не понял меня: он считал себя неизмеримо выше Васконселлоса, и ему казалось невозможным, чтобы тот поднял на меня свой благоговейный взор: я не хотела простирать дальше мое супружеское геройство и бороться против любви, ставшей моим повелителем… Не буду стараться дать вам точное понятие о моей любви. Вы, быть может, также мне не поверите… Но какое мне, впрочем, дело до того, что вы подумаете! Верьте или не верьте, то была любовь пылкая и целомудренная, романтическая, почти идеальная, мистическая. Правда, что нам не было и двадцати лет и что мы были рождены в стране Бивара, Игнатия Лойолы и святой Терезы. Игнатий, рыцарь Пресвятой Девы, любил Царицу Небес не чище, чем меня любил Васконселлос; я же любила его тою экстатическою любовью, которую питала святая Тереза к своему божественному супругу. Прелюбодеяние? Но разве у нас было в мыслях, что мы могли совершить его? Сердца наши бились в груди так возвышенно и мы жили в атмосфере таких прозрачных и высоких чувств, что были далеки от дурных желаний и чувственности вульгарной любви. Мы парили в безоблачной небесной лазури; только небо над нами было африканское да лазурь была из пламени. Могло ли такое состояние душ длиться долго? Не играли ли мы, сами того не подозревая, в самую опасную игру и не предстояло ли нам в известный миг упасть с этой безгрешной высоты?.. Эстебан был набожен, как священник, как португальский рыцарь времен Альбукерка; я, по всей вероятности, стояла ниже его, но в него и в его любовь у меня была такая вера, которая воспламеняла и поддерживала чистоту моей любви. Он хранил меня в сердце, как мадонну в золотой нише с неугасимой лампадой у ног. Он любил мою душу ради нее самой. Он был из числа тех редких любовников, которые желают видеть любимую женщину великою. Он желал, чтобы я была благородна, самоотверженна в ту эпоху, когда была великою Испания. Он предпочитал бы узнать, что я совершила великий поступок, чем носиться со мною в танце, прижав уста к устам! Если бы ангелы могли любить перед престолом Всевышнего, то они любили бы друг друга, как мы… Мы настолько слились друг с другом, что проводили долгие часы, сидя рука с рукою и глядя в глаза друг другу; все было в наших руках, ибо мы были одни, но мы чувствовали себя настолько счастливыми, что ничего большего не желали. Иногда огромное счастье, заливавшее нас, причиняло нам боль, до того оно было велико, и нам хотелось умереть, но не иначе как вместе и друг за друга, – и в такие минуты мы постигали слова святой Терезы: «Я умираю от невозможности умереть!» – желание конечного существа, изнемогающего от бесконечной любви и стремящегося дать место потоку этой бесконечной любви путем уничтожения тела и смерти. Теперь я – последняя из тварей, но в то время, поверите ли, губы Эстебана ни разу не коснулись моих губ, и поцелуй, напечатленный им на лепестках розы, которые я прижимала к моим губам, заставлял меня лишаться чувств. Из бездны ужаса, куда я добровольно погрузилась, я ежесекундно для большей муки вспоминаю божественные радости чистой любви, в которой мы жили, потерянные, взволнованные и столь бесхитростные в невинности этой любви, что дону Кристовалю не стоило большого труда заметить, как мы боготворили друг друга. Мы парили в небесах. Как мы могли заметить, что он ревновал, и как еще! Единственной ревностью, на которую был способен: ревностью гордеца! Он не мог накрыть нас. Накрывают только тех, кто прячется. Мы не прятались. К чему нам было прятаться? Мы были чисты, как пламя свечи среди белого дня, видное и при свете; сверх того, счастье лилось из нас через край слишком явно, чтобы можно было не заметить его. И герцог его заметил: это великолепие любви уязвило наконец его гордость. Ага! Эстебан осмелился. И я – также! Однажды вечером мы сидели, как всегда, как проводили жизнь с тех пор, как полюбили друг друга, одни, слив в упоении наши взоры; он передо мною, у моих ног, словно у ног Пресвятой Девы, в созерцании столь глубоком, что нам не нужно было никакой ласки. Вдруг вошел герцог в сопровождении двух негров, вывезенных им из испанских колоний, где он долгое время был губернатором. Мы не заметили их в небесном упоении, уносившем и сливавшем наши души; вдруг голова Эстебана тяжело упала ко мне на колени. Его удушили. Негры набросили ему на шею ужасное лассо, которое накидывают в Мексике на диких буйволов. Это свершилось с быстротою молнии! Но молния эта меня не убила. Я не лишилась сознания, не вскрикнула… Ни одна слезинка не выкатилась у меня из глаз. Я онемела, окаменела от ужаса, которому не было имени и из которого я вышла, только почувствовав, что меня разрывают на куски. Мне показалось, что рассекли мою грудь и вырвали из нее сердце. Увы! Его вырывали из бездыханного тела Эстебана, лежавшего у моих ног, удавленного, с рассеченной грудью, в которой, как в мешке, рылись руками эти чудовища! Я почувствовала (сила моей любви превратила меня в него самого) то же, что ощутил бы Эстебан, если бы был жив. Я ощутила ту боль, которой не чувствовал его труп, и это вывело меня из ужаса, в котором я застыла. Я бросилась к ним. «Теперь моя очередь!» – крикнула я. Я хотела умереть той же смертью и подставляла голову под ту же проклятую петлю. Они собирались было на меня ее накинуть. «Нельзя касаться королевы!» – сказал гордый герцог, считавший себя выше короля, и заставил их отступить, хлеща их охотничьей плетью. «Нет! Вы будете жить, сударыня, – сказал он, обращаясь ко мне, – но с тем, чтобы вечно вспоминать то, что вы увидите…» Он свистнул. Появились две огромные охотничьи собаки. «Бросьте им сердце изменника!» – сказал герцог. О, при этих словах не знаю, что сталось со мною. «А, если так, то мсти же искуснее! – крикнула я ему. – Съесть его сердце нужно заставить меня!»

Он остановился, пораженный этою мыслью… «Ты, значит, безумно его любишь?» – сказал он. О, я питала к нему любовь, доведенную им до последнего отчаяния. Я любила Эстебана так, что не боялась и не испытывала отвращения перед окровавленным сердцем, полным еще мною, горевшим мною, и мне хотелось заключить это сердце в мою грудь… Я вымаливала его себе, стоя на коленях, со сложенными руками! Я хотела избавить благородное и любимое сердце от безбожного, святотатственного осквернения… Я хотела причаститься этого сердца, как Святых Даров. Разве он не был для меня Богом?.. Воспоминание о Габриэли де Вержи, историю которой мы неоднократно читали с Эстебаном, возникло в моей памяти. Я ей завидовала!.. Я считала ее счастливой оттого, что из своей груди она сделала живую могилу для любимого человека. Но это проявление моей любви сделало герцога совершенно непреклонным. Собаки на моих глазах пожрали сердце Эстебана. Я его у них оспаривала. Я дралась с псами. Не могла его отнять. Собаки страшно кусали меня, рвали мое платье и о мою одежду вытирали свои окровавленные пасти.

Она остановилась. Помертвев от этих воспоминаний… и задыхаясь, с трудом приподнялась, своей бронзовой рукой выдвинула один из ящиков комода и показала Трессиньи лохмотья женского платья, запятнанного кровью.

– Взгляните! – сказала она. – Вот кровь из сердца любимого человека, которое я не смогла отбить у собак! Когда я ощущаю себя одинокой в той ужасной жизни, которую веду, когда меня охватывает отвращение, когда грязь поднимается к горлу и душит меня, когда дух мести во мне ослабевает, когда публичная женщина страшит меня и на место ее выплывает герцогиня, я обвиваю вокруг себя это платье, я окутываю его красными, словно горящими, складками мое оскверненное тело, и в них я снова отогреваю свою месть. Это – мой талисман, эти кровавые лохмотья! Когда они окутывают мое тело, ярость мщения сжигает мои внутренности, и я чувствую в себе силы, которых хватит на целую вечность!

Трессиньи весь дрожал, внимая ужасной женщине. Его бросало в трепет от ее жестов, ее слов, ее лица, превращенного в лицо Горгоны: ему казалось, что вокруг ее головы он видит тех змей, которыми кишела ее грудь. Он начинал понимать слово «месть», так часто ею повторявшееся, горевшее у нее постоянно на устах!

– Месть! – повторила она. – Вы понимаете теперь, что такое моя месть! О, я остановилась на ней, как из нескольких кинжалов останавливаются на том, который причинит наибольшие страдания, на зубчатом лезвии, которое должно вернее разодрать тело ненавистного существа. Убить этого человека просто, одним ударом, я не хотела. Разве он поразил Васконселлоса шпагой, как подобает дворянину? Нет! Он предоставил убить его слугам. Он приказал бросить его сердце собакам, а тело, быть может, на живодерню! Мне это неизвестно. Я этого никогда не могла узнать. Убить его за все это? Нет! Это чересчур милосердно, чересчур быстро! Нужно было нечто более медленное, более жестокое… К тому же герцог был храбр. Он не боялся смерти. Род Сиерра-Леоне пренебрегал ею во все времена. Но его непомерная гордость делала его трусливым, когда дело касалось бесчестья. Итак, надо было поразить и распять его в его гордости. Надо было обесчестить его имя, которым он так гордился. Хорошо! Я поклялась покрыть это имя самым ужасным позором, превратить его в грязь, в нечистоту, в помет! Для этого я стала тем, что я есть, – публичною женщиной, остановившей вас сегодня на улице…

Последние слова она произнесла с горевшими глазами, радуясь меткому удару…

– Но, – сказал Трессиньи, – знает ли герцог, что сталось с вами?..

– Если он еще не знает, то когда-нибудь узнает, – отвечала она со спокойствием женщины, все обдумавшей, все рассчитавшей и уверенной в будущем. – Слух о том, что я делаю, может дойти до него со дня на день. Кто-нибудь из бывших здесь мужчин может бросить ему в глаза бесчестье его жены, и этого пятна ему уже не смыть; то был бы случай, а мне не хотелось бы предоставить мою месть на волю случая! Я решила умереть от моей мести, чтобы сделать ее еще вернее, моя смерть обеспечит и завершит ее.

Трессиньи был смущен непонятным смыслом этих слов; но она поспешила раскрыть перед ним их отвратительное значение.

– Я хочу умереть, как умирают женщины, подобные мне, – сказала она. – Вспомните!.. В царствование Франциска I жил человек, пожелавший отправиться к падшим женщинам за ужасною и отвратительною болезнью, которую он передал жене, с тем чтобы заразить ею короля, любовницею которого была его жена, и таким образом отмстить обоим… Я поступлю не хуже его. В моей повседневной жизни легко может случиться, что в один прекрасный день яд разврата охватит проститутку, которая отправится разлагаться заживо и умирать в какой-либо презренной больнице! О! Тогда я буду отмщена! – прибавила она в порыве ужасной надежды. – Тогда герцог Сиерра-Леоне узнает, как жила и как умерла его супруга, герцогиня Сиерра-Леоне!

Трессиньи никогда не мог себе представить этой глубины мести, оставлявшей далеко за собою все то, что рассказывала по этому поводу история. Ни Италия XVI века, ни Корсика – страны, прославившиеся своею непримиримостью, – не являли примера такой обдуманной и ужасной комбинации, как план этой женщины, мстившей с помощью самой себя, своим телом, своей душой! Он был поражен этою высотою, ибо сила чувства, доведенная до этой точки, есть нечто высокое. Только это – высота ада.

– А если он этого и не узнает, – продолжала она, – то буду знать об этом, в конце концов, я! Я буду знать, как провожу ночи, как пью эту грязь, которая для меня – нектар, ибо в ней – мое мщение!.. Разве я не радуюсь ежесекундно, думая о том, кто я такая?.. Разве в ту минуту, когда я наношу бесчестье гордому герцогу, в глубине моего сознания не живет упоительная мысль о том, что я его позорю?

Разве я не представляю себе ясно все то, что он должен испытать, когда он узнает?.. Ах, в чувствах, подобных моему, есть свое безумие, но это-то безумие и составляет их счастье! Покидая Сиерра-Леоне, я захватила с собою портрет герцога, чтобы он видел, словно сам герцог, весь позор моей жизни! Сколько раз говорила я ему, как будто он мог меня слышать: «Гляди же! Гляди!» И когда в ваших объятиях меня охватывает ужас (ибо он охватывает меня всегда: я не могу свыкнуться с этой грязью!), прибежищем мне служит этот браслет. – И она трагическим жестом подняла свою великолепную руку. – Со мною всегда это огненное, сожигающее меня до мозга костей кольцо; никогда не снимаю его, несмотря на пытку носить его, чтобы никогда не забыть палача Эстебана, чтобы образ его поддерживал мое упоение мстительной ненависти, которое наивные и тщеславные люди принимают за полноту наслаждения, даваемого ими! Я не знаю, кто вы, но вы, несомненно, не первый встречный в толпе этих людей; а между тем всего минуту тому назад вы верили в то, что я еще человек, что во мне может дрожать хоть одна фибра; а во мне живет только одно желание – жажда отмстить за Эстебана тому чудовищу, чей портрет вы видите! О, его изображение равносильно для меня удару шпор, которые арабский наездник вонзает в бока лошади, чтобы она летела через пустыню. Мне предстояло преодолеть еще большие пространства позора, и я вонзала в мое сердце этот ненавистный образ, чтобы лучше угождать вашим желаниям… Этот портрет словно сам герцог! Он видит нас своими нарисованными глазами!.. Как я понимаю те века, когда колдовали над человеком, пронзая его восковое изображение! Как понимаю я безумное счастье всадить нож в сердце изображения человека, которого жаждешь убить! В то время, когда я была еще религиозна, прежде чем полюбить Эстебана, заменившего мне Бога, я нуждалась в распятии, чтобы чаще вспоминать Распятого; и если бы вместо того, чтобы любить его, я его ненавидела бы, была бы нечестивою, то нуждалась бы в распятии для того, чтобы лучше богохульствовать и оскорблять Христа! Увы! – прибавила она, меняя тон и переходя от самых горьких чувств к величайшей кротости и бесконечной грусти. – У меня нет портрета Эстебана. Я вижу его только в моей душе… и это, к счастью, быть может, – прибавила она. – Если бы он был у меня перед глазами, он оживил бы мое несчастное сердце, заставил меня устыдиться недостойного унижения моей жизни. Я раскаялась бы, я не могла бы уже мстить за него!..

Горгона сделалась трогательной, но глаза ее оставались сухи. Трессиньи, охваченный совсем иными чувствами, нежели те, через которые она заставила его только что пройти, взял ее руку, руку женщины, которую он вправе был презирать, и поцеловал ее с почтением и жалостью. Ее несчастье и ее энергия возвысили ее в его глазах. «Какая женщина! – думал он. – Если бы вместо герцогини Сиерра-Леоне она стала бы маркизою Васконселлос, то чистотой своей и пылкою любовью к Эстебану явила бы изумленному человечеству образ, подобный и равный великой маркизе Пескарской. Только тогда, – прибавил он про себя, – никто не узнал бы, какие в ней таятся глубины, какая бездна воли». Несмотря на скептический дух времени и на привычку смотреть на себя со стороны, подсмеиваясь над своими поступками, Роберт де Трессиньи не считал смешным поцеловать руку у этой погибшей женщины; но он не знал, что сказать ей за этим. Его положение по отношению к ней было затруднительно. Бросив между ним и собою свою историю, она словно топором разрубила минутные узы, между ними возникшие. В нем жила невыразимая смесь удивления, ужаса и презрения; но он счел бы дурным вкусом говорить с этой женщиной о чувствах или о нравственности. Не раз смеялся он над моралистами без права и полномочия, которыми кишела эта эпоха, которые под влиянием целого ряда известных драм и романов принимали вид спасателей, поднимая, словно опрокинутые цветочные горшки, падших женщин. Несмотря на весь свой скептицизм, он обладал настолько здравым смыслом, чтобы понимать, что один только священник – служитель Бога Искупителя – имел право поднимать людей, впавших в такое состояние… Кроме того, он думал, что о душу этой женщины должны были разбиться даже усилия священника. В нем боролись мучительные чувства, и он хранил молчание еще более тяжкое для него, чем для нее. Охваченная своими мыслями и воспоминаниями, она продолжала:

– Мысль обесчестить вместо того, чтобы убить человека, для которого честь – в том смысле, как ее понимает свет, – была важнее самой жизни, пришла мне в голову не сразу. Я долго до нее додумывалась. После смерти Васконселлоса, о которой, быть может, никто в замке не знал и тело которого было, по всей вероятности, брошено в какую-нибудь подземную темницу вместе с неграми, его убившими, герцог совсем перестал говорить со мною. Он произносил, обращаясь ко мне, только немногие краткие церемонные фразы на людях, ибо «подозрение не должно было касаться жены Цезаря»; в глазах всего света я должна была оставаться безупречной герцогиней д’Аркосе де Сиерра-Леоне. С глазу на глаз никогда ни одного слова, ни одного намека; молчание, питаемое ненавистью и не нуждающееся в словах. Дон Кристоваль и я мерились друг с другом своею силою и гордостью. Я подавляла слезы. Я – из рода Турре-Кремата. Обладая присущею ему скрытностью, я постаралась окаменеть вся, чтобы герцог не мог заподозрить, какие мысли бродили под моим бронзовым черепом, где уже зарождался план мести. Я была непроницаема. Благодаря скрытности, сковавшей все поры моего существа, сквозь которые могла бы просочиться моя тайна, я подготовляла бегство из замка, стены которого давили меня и где моя месть не могла бы осуществиться без ведома герцога. Я никому не доверялась. Разве мои дуэньи и камеристки смели поднять на меня глаза, чтобы узнать, о чем я думаю? Сначала я предполагала ехать в Мадрид; но в Мадриде герцог был всемогущ, и полицейская сеть захватила бы меня по первому знаку с его стороны. Ему ничего не стоило бы получить меня обратно, а когда это случилось, он запер бы меня в монастырь, удушил бы там, убил бы втихомолку, отдалил бы от света, в котором я нуждалась для осуществления моей мести!.. Париж был надежнее, и я предпочла Париж. На этой арене я могла лучше выставить мой позор и мою месть; а так как я хотела, чтобы в один прекрасный день это прокатилось по свету, как гром, то каким подходящим местом был этот город – центр всех слухов, через который проходят все народы мира! Я решила стать публичной женщиной, и это меня не страшило; хотела окунуться в эту жизнь до последней ступени, как все погибшие женщины, продающие себя за гроши кому ни попадя! Я была очень набожной до тех пор, как узнала Эстебана, вытеснившего у меня из груди Бога и занявшего в ней его место; я часто вставала по ночам одна, без служанок, чтобы помолиться темноликой Богородице в часовне. Оттуда я убежала однажды ночью и дерзко достигла ущелий Сиерры. Я захватила с собою из моей шкатулки сколько могла драгоценностей и денег. Я скрывалась в течение некоторого времени у крестьян, которые проводили меня до границы. Я прибыла в Париж. Без страха впряглась там в мою месть, которой теперь только и живу. Меня сжигает эта ярость мщения, и порою я думала свести с ума какого-нибудь энергичного юношу и заставить его добраться до герцога, чтобы рассказать ему о моей жизни; но в конце концов я всегда заглушала это желание, ибо хочу покрыть его имя и мою память не слоем грязи в несколько футов, а воздвигнуть над ними целую пирамиду из грязи! Чем позже, тем вернее я буду отмщена…

Она остановилась. Из мертвенно-бледной она превратилась в багровую. Пот ручьями струился у нее с висков. Она хрипела. Был ли то приступ стыда?.. Она лихорадочно схватила с комода графин и налила себе большой стакан воды, который опорожнила залпом.

– Трудно привыкнуть к позору! – сказала она. – Но это необходимо! Я уже достаточно перенесла его за три месяца, чтобы мириться с ним!

– Значит, это длится уже три месяца? – спросил Трессиньи, не смея назвать что, и неопределенность его слов была ужаснее точности.

– Да, – сказала она, – три месяца. Но что такое три месяца? Потребуется много времени для подготовки этой мести, которою я задалась и которая отплатит ему за отказ выдать мне сердце Эстебана…

Эти слова она произнесла с дикою страстью и ужасающей меланхолией. Трессиньи не предполагал, чтобы в одной женщине могла быть такая смесь идолопоклоннической любви и жестокости. Никогда ни один человек не смотрел с большим вниманием на произведение искусства, чем рассматривал он эту мощную артистку мщения, стоявшую перед ним… Но к его созерцанию стороннего зрителя примешивалось чувство удивления. Он, думавший, что навсегда покончил с непроизвольными чувствами, чей рассудок ядовито издевался над его ощущениями, подобно тому, как извозчик кусает иногда лошадь, желая принудить ее к повиновению, он почувствовал, что воздух, окружавший эту женщину, был отравлен. Стены комнаты, наполненной таким количеством физической и дикой страсти, душили культурного человека. Ему нужен был глоток свежего воздуха, и ему захотелось уйти хотя бы с тем, чтобы потом опять вернуться.

Ей показалось, что он уходит. Но она захотела указать ему еще на некоторые стороны в своем шедевре.

– А это? – сказала она с презрительным жестом герцогини, указывая на бокал из голубого стекла, который он наполнил золотом. – Возьмите деньги обратно, – сказала она. – Кто знает? Я, быть может, богаче вас. Золото не имеет сюда доступа. Я ни от кого его не беру. – И, рисуясь тою грязью, которою была ее месть, она прибавила: – Я – пятифранковая женщина, не более!

Слова были сказаны так, как задуманы. То был последний штрих в той высоте наизнанку, в той высоте ада, зрелище которой она развернула перед ним и которую, разумеется, не подозревал великий Корнель в глубине своей трагической души! Отвращение, вызванное ее последними словами, дало Трессиньи силы уйти. Он выгреб золотые монеты из бокала и оставил в нем только то, что она требовала. «Она этого хочет! – сказал он. – И я, в свою очередь, отягощу кинжал, вонзаемый ею в себя, и я оставлю на нем пятно грязи, так как она жаждет грязи!» Он вышел из комнаты в крайнем возбуждении. Канделябры заливали светом невзрачную дверь, через которую он уже раз проходил. Он понял теперь, зачем стояли здесь эти факелы, когда увидел карточку, прибитую на двери, словно вывеску над этой торговлей телом. На карточке крупными буквами было напечатано:

А под этим стояло слово, обозначавшее ее ремесло.

Трессиньи вернулся в этот вечер домой в таком волнении, что почти стыдился себя. Глупцы – то есть приблизительно весь мир – думают, что чувствовать себя вечно молодым было бы очаровательною выдумкою для человека; но те, кто знает жизнь, знают лучше, какая в том польза. Трессиньи в испуге заметил, что он готов найти себя чересчур, быть может, молодым… поэтому он дал себе слово не заглядывать больше к герцогине, несмотря или, точнее сказать, по причине того интереса, который внушала ему необычайная женщина. «Зачем, – сказал он себе, – возвращаться в это нездоровое место, в эту яму, на дно которой бросился сознательно человек высокого происхождения? Герцогиня поведала мне свою историю, и я легко могу представить себе все роковые и неизбежные подробности ее ужасной повседневной жизни». Таково было решение Трессиньи, энергично принятое им, сидя у камина в одиночестве своей комнаты. Он заперся в ней на некоторое время с впечатлениями и воспоминаниями о вечере, к которому его ум не мог не возвращаться, как к страшной и ужасной поэме, подобной которой он не читал ни у Байрона, ни у Шекспира – своих любимых поэтов. Много часов провел он, облокотясь в кресле и перелистывая мечтательно в своей душе открытые страницы этой отвратительной и ужасающей поэмы. Этот лотос забвения заставил его позабыть его родину – парижские салоны. Ему потребовалось собрать всю волю, чтобы туда вернуться. Безупречные герцогини, которых он там встретил, показались ему несколько бледными, бесцветными… Не будучи ханжой, равно как и его друзья, Трессиньи, однако, ни словом не обмолвился о своем приключении – из чувства деликатности, которое он сам в себе порицал, ибо герцогиня просила его рассказывать всем встречным ее историю и разглашать ее по возможности повсюду… Он же, наоборот, схоронил ее в себе. Он запрятал ее в самый отдаленный, таинственный уголок своей души и запечатал печатью, как запирают флакон редких духов, который мог бы утратить свой аромат, если бы его давали нюхать всем. Это было чрезвычайно для человека с его характером! Ни в Café de Paris, ни в клубе, ни в первом ряду кресел – нигде, где встречаются одни мужчины и беседуют друг с другом откровенно, он не решался подойти ни к одному из друзей, опасаясь, что тог расскажет ему в качестве приключения с собою случай, в котором ему пришлось играть на днях роль; это опасение рисовало перед ним перспективу, которая в течение первых десяти минут вызывала в нем дрожь. Несмотря на все это, он сдержал данное себе слово и не только не вернулся в Rue-Basse-du-Rempart, но ни разу не был даже вблизи этой улицы. Он не стоял уже, как то делали прочие gants-jaunes, светские львы того времени, у балюстрады Тортони… «Если я увижу ее дьявольское желтое платье, – говорил он себе, – то, быть может, я окажусь снова настолько глупым, чтобы пойти за нею». При каждой встрече с женщиной в желтом платье он впадал в задумчивость… Теперь он полюбил желтые платья, которые раньше ненавидел. «Она попортила мне вкус», – говорил он себе, и этим способом денди в нем мстил человеку. Но «мысли демона», следуя выражению госпожи Сталь, которой они не были чужды, одолевали в нем и человека, и денди. Трессиньи стал мрачен. Обычно он бывал оживлен, привлекая к себе и в то же время внушая страх своею веселостью, как и подобает в свете, который презирал бы вас, если бы, увеселяя его, вы не заставляли его в то же время дрожать. В разговоре его уже не было прежнего воодушевления… «Не влюблен ли он?» – спрашивали друг у друга кумушки. Старуха маркиза де Клерамбо, предполагавшая, что Трессиньи сердит на ее внучку, только что выпущенную из монастыря Sacré Coeur[10] и романтическую, как бывали девушки только в ту эпоху, говорила ему: «Не могу видеть вас, когда вы принимаете этот вид Гамлета». Из мрачного Трессиньи превратился в больного. Цвет лица его сделался свинцовым. «Что, собственно, делается с господином де Трессиньи?» – спрашивали друг у друга знакомые, уже готовые предположить у него нечто вроде бонапартовского рака в желудке, как вдруг в один прекрасный день он положил конец всяким расспросам о своей особе, уложив с быстротою офицера, отправляющегося в поход, свой чемоданчик и исчезнув неизвестно куда, словно провалясь сквозь землю.

По каким местам он скитался? Кто знал это? Пробыв в отсутствии более году, он вернулся в Париж и окунулся снова в свою жизнь светского человека. Однажды вечером он был у испанского посланника, где в этот день, скажу мимоходом, толпился весь светский Париж… Было поздно. Готовились подавать ужинать. Толпа людей в буфете оставляла пустыми гостиные. Несколько мужчин задержались в карточной комнате за затянувшейся партией в вист. Вдруг партнер де Трессиньи, перелистывавший странички маленькой черепаховой записной книжечки, куда он заносил пари, составлявшиеся перед каждым роббером, увидел в ней нечто, заставившее его воскликнуть: «Ах!» – с выражением человека, натолкнувшегося на что-то позабытое им…

– Господин испанский посланник, – сказал он хозяину дома, следившему за игрой со сложенными за спиною руками, – скажите, есть ли в Мадриде еще представители рода Сиерра-Леоне?

– Разумеется, есть! – сказал посланник. – Прежде всего там живет герцог, занимающий самое высокое положение среди вельмож Испании.

– А кем приходится ему герцогиня Сиерра-Леоне, скончавшаяся на днях в Париже? – продолжал спрашивать игрок.

– Она могла бы быть только супругой герцогу, – отвечал спокойно посланник. – Но вот уже два года, как герцогиня умерла. Она исчезла, и никто не знает куда и зачем: истина окутана непроницаемой тайной! Если бы предположить, что величавая герцогиня д’Аркос де Сиерра-Леоне была женщиной иных времен, женщиной романтической, которую мог бы увезть возлюбленный… Но она в лучшем случае была столь же горда, как герцог, ее супруг, самый гордый изо всех Ricos hombres[11] Испании. Кроме того, она была набожна, как монахиня. Она жила в Сиерра-Леоне, этой пустыне из красного гранита, где самые орлы, если только они там водятся, должны задыхаться и умирать от скуки среди ее горных вершин. В один прекрасный день она исчезла оттуда, и никто с тех пор не мог найти ее. Герцог, тип человека эпохи Карла V, к которому никто ни разу не смел обратиться с вопросом, переехал на жительство в Мадрид. Никогда не произносил он с тех пор имени своей жены, не говорил об ее исчезновении, словно она не существовала. Она была из рода Турре-Кремата – последняя из Турре-Кремата итальянской ветви…

– Именно так, – прервал игрок, заглянул снова в свою записную книжечку. – Итак, – прибавил он торжественно, – господин испанский посланник, имею честь объявить вашему сиятельству, что герцогиня Сиерра-Леоне похоронена сегодня утром и что (этого вы никогда не могли бы подозревать) ее отпевали в церкви Сальпетриер в качестве призревавшейся в этом учреждении.

При этих словах игроки положили перед собою на стол свои карты и в замешательстве глядели на говорившего с посланником.

– Да, да! – сказал игрок, наслаждаясь произведенным эффектом. – Я был там сегодня утром и, услыхав сквозь церковные стены величественные раскаты духовной музыки, вошел в церковь, столь непривычную к таким пышностям… Я словно с неба упал, когда вошел в дверь, задрапированную черным сукном, усеянным гербами, и увидел ослепительнейший катафалк. Церковь была почти пуста. На местах для бедных сидело несколько нищих; кое-где виднелись женщины из числа призреваемых в госпитале, по крайней мере, из тех, что не сошли еще с ума и могли стоять на ногах. Удивленный публикою, окружавшей такой катафалк, я подошел к нему ближе и прочел на нем крупными серебряными буквами по черному фону надпись, которую я, клянусь, списал, движимый изумлением и опасением забыть ее:

Игроки позабыли про партию. Что касается посланника, то несмотря на то, что дипломат не должен ничему изумляться, как офицер ничего не должен пугаться, он почувствовал, что его изумление могло его скомпрометировать.

– И вы не навели справок? – спросил он, словно говоря с подчиненным.

– Не у кого было, ваше сиятельство, – отвечал игрок. – Там были только нищие; а священники, которые, быть может, разъяснили бы мне кое-что, служили обедню. К тому же я вспомнил, что буду иметь честь видеть вас сегодня вечером.

– У меня будут сведения завтра, – сказал посланник. И партия окончилась, не прерываемая восклицаниями; все игравшие были до того погружены в свои мысли, что делали ошибки, и никто не заметил внезапной бледности де Трессиньи, схватившего шляпу и ушедшего, не простясь.

На следующий день рано утром он был в Сальпетриере. Он вызвал капеллана, старого, доброго священника, ответившего ему на все расспросы относительно № 119, в который превратилась герцогиня Сиерра-Леоне. Несчастная умерла, как и предчувствовала. В отчаянной игре, затеянной ею, она схватила ужаснейшую болезнь. В несколько месяцев, по словам священника, она разложилась почти заживо… Один глаз вывалился у нее из орбиты и, словно крупная монета, упал к ее ногам… Другой вытек… Она умерла в нестерпимых муках, но геройски… Владея еще деньгами и драгоценностями, она завещала все свое имущество больным в той больнице, которая ее приютила, и приказала похоронить себя с пышностью.

– Но в виде кары за свою беспорядочную жизнь, – сказал старый священник, совсем не понимавший этой женщины, – и движимая чувством раскаяния и смирения, она потребовала, чтобы на гробе и на могиле ее под титулом было написано, что она была… раскаявшаяся… проститутка… И еще, – прибавил старый капеллан, обманутый исповедью женщины, – в уничижении своем она не пожелала, чтобы прибавили слово «раскаявшаяся»…

Трессиньи горько усмехнулся словам простодушного священника, но не нарушил иллюзии наивной души. Ибо он знал, что герцогиня не раскаялась и что трогательное уничижение ее было продолжением ее мести – за гробом!

В наше хорошенькое времечко, когда рассказывают правдивую историю, кажется, что она внушена самим дьяволом…

Однажды утром прошлого осенью я гулял в Jardin des Plantes[13] в обществе доктора Торти – одного из моих самых старых друзей. Когда я был еще ребенком, доктор Торти занимался врачебной практикой в городе В., но после тридцати лет этого приятного дела и когда вымерли все его пациенты – его «фермеры», как он их называл, приносившие ему больше дохода, чем многие фермеры приносят своим хозяевам на лучших земельных участках Нормандии, – он не пожелал приобретать новых клиентов; уже в летах и влюбленный в свободу, словно животное, ходившее всегда в уздечке с удилами и наконец ее сорвавшее, доктор окунулся в шумный и людный, как море, Париж и даже поселился по соседству с Jardin des Plantes, насколько я помню, на улице Кювье. Практиковал он только по своей охоте, которая, впрочем, была весьма велика, ибо страсть к медицине была у него в крови; он был врачом до конца ногтей и, сверх того, глубоким наблюдателем многих других жизненных случаев, кроме чисто физиологических и патологических…

Встречали ли вы доктора Торти? Он принадлежал к тем смелым и сильным умам, которые не любят перчаток по простой причине, выраженной в поговорке: «Кот в перчатках не ловит мышей», между тем как этот умный и тонкий хитрец ловил их огромное количество и хотел ловить еще больше; порода людей, к которой принадлежал доктор, весьма нравилась мне, и, как мне кажется, именно теми сторонами, которые не нравились другим. Действительно, здоровых часто шокировал этот грубый оригинал, доктор Торти; но, заболев, они отдавали ему такие почести, как дикари ружью Робинзона, которое могло их убить; причина была иная, чем у дикарей, и даже обратная: доктор Торти мог их спасти! Не будь этого соображения, доктор не смог бы зарабатывать двадцать тысяч франков ежегодно, живя в маленьком, аристократическом, ханжески набожном городке, который выставил бы его изо всех своих отелей, если бы слушался своих мнений и своих антипатий. Доктор, впрочем, отдавал себе в этом отчет и с большим хладнокровием сам над этим смеялся. «Им приходится, – смеясь, говаривал он во время своей тридцатилетней практики в городе В., – выбирать между мною и соборованием; и сколь они ни благочестивы, они все же предпочитают меня святому елею». Как вы видите, доктор не стеснялся. Шутки его всегда отдавали легким кощунством. Истинный ученик Кабаниса в философии медицины, он, подобно своему товарищу Шоссье, принадлежал к школе врачей, поражавших своим абсолютным материализмом или, как Дюбуа, своим цинизмом, способным все унизить, говоря на «ты» с герцогинями и фрейлинами императрицы и называя их «тетушками» наравне с торговками рыбой. Чтобы дать вам понятие о цинизме доктора Торти, приведу вам его слова, произнесенные однажды в «Клубе глупцов»: охватывая величавым взором собственника ослепительный прямоугольник стола, за которым сидело сто двадцать членов клуба, он сказал: «Все они созданы мною!..» Сам Моисей не был бы так горд, показывая жезл, которым он превращал скалы в воду. Что делать, сударыня! У него не было шишки почтения, и он уверял даже, что в том месте, где она находится у других людей, на его черепе была дыра. Старый, ибо ему уже стукнуло за семьдесят, но коренастый и сильный, с насмешливым выражением лица и проницательным взглядом глаз без очков из-под блестящего, гладкого и очень короткого парика, одетый почти всегда в серое или коричневое платье, которое долго называли цветом «московского дыма», он и походкой, и осанкой отличался от парижских врачей, корректных, в белых галстуках, напоминавших саваны их покойников. Это был совсем иной человек. В сапогах на толстой подошве, с высокими каблуками, которыми он стучал на ходу, в шведских перчатках, доктор напоминал ловкого кавалериста; и в самом деле, сколько лет из тридцати пришлось ему провести в рейтузах верхом на лошади, разъезжая по дорогам, на которых легко было сломать себе шею: это угадывалось по той манере, с которою он выпячивал вперед свою широкую грудь, сильно привинченную к неподвижной пояснице и крепким ногам, не знавшим ревматизма и кривым, как ноги старого почтальона. Доктор Торти был своего рода Bas de Cuir[14], обитавшим в болотах Котантена, подобно тому как Bas de Cuir Купера обитал в лесах Америки. Естественник, смеявшийся над социальными законами, как герой Купера, но не заменивший их, подобно герою Фенимора, идеей о Боге, доктор был неумолимым наблюдателем, не могшим не превратиться в мизантропа. Это уже нечто роковое. И он не любил людей. Гоняя до кровавых ран свою лошадь по непроходимой грязи отвратительных дорог, он имел время получить отвращение и к жизненной грязи. Он не был мизантропом вроде Альцеста. Он не приходил в добродетельное негодование. Он не сердился. Нет! Он презирал человека столь же спокойно, как брал из табакерки понюшку табаку, и даже с тем же удовольствием.

Таков именно был доктор Торти, с которым я прогуливался.

Стоял ясный, веселый осенний день, способный задержать отлетающих ласточек. На башне Нотр-Дам прозвонили полдень, и казалось, что от большого важного колокола над зеленой, струистой, с мостами рекой и над нашими головами плывут долгие, трепещущие, светлые волны: так прозрачен был сотрясенный воздух. Ржавая листва деревьев исчезала в голубом тумане, окутывающем их в такие октябрьские утра, а теплое осеннее солнышко приятно пригревало мне и доктору спины своей золотой ватой, когда мы остановились, чтобы взглянуть на знаменитую черную пантеру, околевшую год спустя, словно молодая девушка, от чахотки. Вокруг нас толпилась обычная публика Jardin des Plantes, та особая публика, которая набирается из народа, солдат, нянек, любящих позевать перед решетками клеток и позабавиться бросанием скорлупы орехов и каштанов в зверей, спящих или тупо лежащих за железными решетками. Пантера, перед клеткой которой, бродя по саду, мы очутились, была, если вы помните, вывезена с острова Явы – уголка земли, где сама природа своею силою и роскошью напоминает тигрицу, не укрощенную человеком, которая его чарует и убивает всеми продуктами своей ужасной и роскошной почвы. На Яве цветы ярче и ароматнее, плоды вкуснее, животные красивее и сильнее, чем где-либо на земле, и ничто не в состоянии дать понятия об этой жизненной мощи человеку, не испытавшему на себе острых и мучительных впечатлений этой чарующей и в то же время губительной страны, являющейся и Армидой, и Локустой вместе! Пантера, небрежно раскинувшись и вытянув вперед свои изящные лапы, с поднятой головой, с неподвижными изумрудными глазами, являлась прекрасным образчиком грозных продуктов своей родины. Ни одно бурое пятно не отмечало ее черной бархатистой шкуры; мех был так черен и так матов, что свет, проникая в него, не делал его блестящим, а сам тонул в нем, подобно тому как вода уходит в губку, которая ее пьет… Когда взгляд от этого идеала гибкой красоты, страшной в своем покое, и царственного и бесстрастного презрения обращался на человеческие существа, взиравшие на него робко, любовавшиеся им с широко раскрытым ртом и глазами, то красота была не на стороне человечества, а на стороне зверя. Зверь был настолько выше людей, что это было почти унизительно! Я передавал на ухо это размышление доктору, как вдруг двое людей разделили толпу, собравшуюся перед пантерой, и стали прямо у ее клетки.

– Да, – отвечал доктор, – взгляните теперь! Равновесие между родами восстановлено!

Оба, мужчина и женщина, были высокого роста и по первому брошенному на них взгляду казались принадлежащими к высшим слоям парижского общества. Ни тот, ни другая не были молоды, но, несмотря на это, оба были безусловно прекрасны. Мужчине было за сорок семь лет, женщине за сорок… Следовательно, по выражению моряков, побывавших на Огненной Земле, они перешли роковую черту, более страшную, нежели экватор, которую, раз перейдя, человек не переходит уже по волнам жизни вторично! Но это обстоятельство по-видимому, мало заботило их. Ни на лице, ни в фигуре не было меланхолии… Мужчина, стройный и строгий, в черном сюртуке, застегнутом, как мундир кавалерийского офицера, на все пуговицы, словно одетый в один из костюмов, в которые Тициан одевает модели своих портретов, – мужчина тонкой фигурой, изнеженным и высокомерным видом, заостренными, как у кота, и начинавшими седеть усами, напоминал фаворита времен Генриха III; для полноты сходства он носил короткие волосы, позволявшие видеть темно-голубые сапфиры, сверкавшие у него в ушах и напоминавшие мне те изумруды, которые Сбогар носил также в ушах… Кроме этой смешной (как нашел бы свет) подробности, обнаруживавшей достаточно презрения ко вкусам и понятиям дня, все было просто и соответствовало понятию Бруммеля о денди, то есть не бросалось в глаза, в одежде этого человека, привлекавшего к себе внимание и захватившего бы его целиком, если бы рядом с ним не было женщины, которую он вел под руку… Женщина еще более мужчины притягивала к себе взоры и надолго удерживала их. Она была высока ростом, как и он. Ее голова была почти на одном уровне с его головой. Одетая во все черное, эта женщина округлостью форм, таинственною гордостью и силой напоминала огромную черную Изиду египетского музея. Странная вещь! В этой чудесной паре мускулы приходились на долю женщины, а нервы – на долю мужчины… Я видел ее только в профиль; но профиль – подводный камень красоты или самое яркое ее утверждение. Ни разу в жизни, кажется, я не видел более чистого и гордого профиля. Что касается глаз, то я не мог о них судить, так как они были устремлены на пантеру; последняя испытывала, без сомнения, их магнетическое и тяжелое действие, так как, и без того неподвижная, она все более и более погружалась в эту окаменелость по мере того, как женщина смотрела на нее; в конце концов, подобно кошке, когда ее ослепляет свет, не пошевельнув головою, не дрогнув кончиком усов, пантера, моргнув несколько раз и словно не в силах выносить дольше, медленно втянула под опущенные веки зеленые звезды своих глаз. Она замкнулась в себя.

– Эге! Две пантеры лицом к лицу, – шепнул мне на ухо доктор. – Но шелк солиднее, чем бархат…

«Шелком» была женщина, одетая в платье из этой материи – платье с длинным шлейфом. Доктор подметил верно. Черная, гибкая, с мощным сложением, с царственной осанкою, отмеченная красотой и, сверх того, какой-то беспокойной прелестью, незнакомка была словно человеческой пантерой, стоявшей перед пантерой-зверем, которую она затмевала; животное почувствовало это, когда закрыло глаза. Но женщина не удовлетворилась этой победой. У нее не хватило великодушия. Она захотела, чтобы соперница увидала, кто ее унижает. Поэтому, расстегнув молча двенадцать пуговиц лиловой перчатки, обтягивавшей ее великолепную руку, она сняла эту перчатку и, просунув руку между прутьев решетки, ударила ею пантеру по голове; последняя сделала одно движение… но какое движение!.. сверкнув зубами, как молния!.. В толпе, где мы стояли, раздался крик. Мы думали, что она откусила женщине руку. Но то была лишь перчатка. Пантера ее проглотила. Страшный зверь, которому было нанесено оскорбление, снова широко раскрыл глаза, и его сморщенные ноздри еще трепетали…

– Безумная! – воскликнул мужчина, схватив эту прекрасную руку, избежавшую страшнейшего укуса. Вы знаете, как говорят иногда: «Безумная!» Он произнес эти слова именно так и с жаром поцеловал эту руку; я увидел ее глаза… Глаза, укрощавшие тигров и укрощенные теперь, в свою очередь, мужчиной; два черных алмаза, созданные для всех гордых празднеств жизни и выражавшие в эту минуту, при взгляде на него, все обожание безграничной любви! В ее глазах была целая поэма. Мужчина, не выпуская руки, ощущавшей еще лихорадочное дыхание пантеры, и прижимая ее к своему сердцу, увлек женщину на широкую аллею, не обращая внимания на шепот и восклицания толпы, потрясенной той опасностью, которую избежала неосторожная женщина. Они прошли мимо меня с доктором, но их лица были обращены друг к другу, и они шли тесно прижавшись, словно желая проникнуть, войти друг в друга: он в нее, а она в него, и слиться обоим в одно тело; они ничего не видели, кроме себя. При взгляде на них можно было принять их за высшие существа, не замечавшие земли, по которой они ступали, и несомые через мир облаком, подобно Бессмертным Гомера!

Такие зрелища редки в Париже, и мы долго стояли, глядя на эту чету, на женщину, тащившую в пыли свой черный шлейф, словно гордый павлин, презирающий все, вплоть до своих перьев.

Эти два существа были великолепны, удаляясь под лучами полуденного солнца во всем величии их обаяния… Так достигли они решетки сада и сели в карету, ожидавшую у входа и сверкавшую медью приборов и упряжи.

– Они забывают весь мир! – сказал я доктору, угадавшему мою мысль.

– Ах! Много они заботятся о мире, – отвечал он своим насмешливым голосом. – Они ничего не видят во всей вселенной и, что еще важнее, проходят даже мимо своего доктора, не замечая его.

– Как это вы, доктор! – воскликнул я. – Но тогда вы должны рассказать мне, кто они такие, мой милый доктор.

Доктор помолчал, готовясь произвести эффект, ибо он был хитер.

– Итак, перед вами Филемон и Бавкида, – сказал он просто. – Вот и все!

– Черт возьми, – сказал я, – это необыкновенно гордые Филемон и Бавкида, мало похожие на древних. Но, доктор, ведь это не их имена… Как их зовут?

– Как! – отвечал доктор. – Неужели в свете, где вы бываете и который я не посещаю никогда, вы не слыхали о графе и графине Серлон де Савиньи как о сказочном примере супружеской любви?

– Честное слово, нет, – сказал я, – в том свете, где я бываю, говорят мало о супружеской любви, доктор.

– Гм… это возможно, – выговорил доктор, отвечая более своим мыслям, нежели мне. – В свете, к которому принадлежат и они, люди прощают многие более или менее корректные вещи. Кроме того, однако, что у них есть причина не бывать в свете и что они живут круглый год в старом замке Савиньи в Котантене, о них в былое время ходили такие толки, что в Сен-Жерменском предместье, где целы еще остатки дворянской солидарности, скорее предпочитают молчать, нежели говорить об этих людях.

– А что это за слухи?.. Ах, доктор, как вы меня заинтересовали! Вы должны об этом кое-что знать. Замок Савиньи недалеко от В., где вы жили, будучи врачом.

– А, слухи… – сказал доктор, задумчиво беря щепотку табаку. – В конце концов, они были сочтены ложными! Все прошло… Однако несмотря на то, что браки по склонности и счастье, которое они дают, являются в провинции идеалом всех романтических и добродетельных матерей, матери, которых я знал, не могли приводить в пример своим дочерям этот брак.

– А между тем вы назвали их Филемоном и Бавкидой, доктор?..

– Бавкида! Бавкида! Гм… милостивый государь… – сказал доктор Торти, проводя указательным пальцем по своему горбатому носу (его обычный жест). – Не находите ли вы, что эта женщина менее похожа на Бавкиду, чем на леди Макбет?..

– Доктор, милый, обожаемый доктор, – возразил я со всеми возможными ласкательными оттенками в голосе, – расскажите мне все, что вы знаете о графе и о графине де Савиньи!..

– Врач – в настоящее время духовник, – сказал доктор с шутливой торжественностью. – Он заменил собою священника, милостивый государь, и так же обязан тайной исповеди, как священник…

Он хитро взглянул на меня, зная мое уважение и любовь к католицизму, врагом которого он был.

Он подмигнул. Он думал, что поймал меня в ловушку.

– И врач должен хранить ее… как священники! – прибавил он, разражаясь циничным хохотом. – Пойдемте сюда. Поболтаем.

Он увлек меня на широкую аллею, окаймляющую Jardin de Plantes. Там мы сели на скамью с зеленой спинкой, и он сказал:

– Начало этой истории, милый мой, скрыто глубоко, как засевшая пуля под наросшим уже свежим мясом; ибо забвение подобно живому мясу, нарастающему на событиях и заставляющему терять их место. То было в первые годы после Реставрации. Гвардейский полк проходил через В.; офицеры этого полка, принужденные остаться в городе два дня вследствие какого-то распоряжения военных властей, решили дать в честь города фехтовальный праздник. Население его было более роялистским, чем сам король. Принимая во внимание его размеры (то был город с пяти– или шеститысячным населением), можно сказать, что он кишел знатью. Более тридцати молодых людей лучших фамилий служили в те времена или в королевской гвардии, или в гвардии брата короля, и офицеры полка, проходившего через В., знали их всех. Но главная причина, повлиявшая на устройство праздника, заключалась в репутации города, прозванного «бретерским» и слывшего в это время наиболее бретерским из всех городов Франции. Хотя революция 1789 года лишила дворян права носить шпагу, но в городе В. они хотели доказать, что, и не нося шпаги, они могли всегда ею воспользоваться. Фехтовальный праздник, устроенный офицерами, был весьма блестящ. На него стеклись как местные знаменитые фехтовальщики, так и любители, принадлежавшие к молодому поколению, не обучавшемуся, как в старину, трудному и сложному фехтовальному искусству; умение владеть шпагой – слава предков – вызвало такой энтузиазм у всех присутствовавших, что старый фехтмейстер, трижды или четырежды отслуживший свой срок, с бесчисленными нашивками на рукаве, решил, что открытие фехтовального зала в городе В. было бы подходящим делом для конца его жизни; полковник, будучи посвящен в его план, вполне его одобрил и уволил офицера в отставку. Этот фехтмейстер по фамилии Стассэн, а по прозвищу Pointe-au-Corps[15] возымел поистине гениальную мысль. В городе В. давно уже не было хорошей фехтовальной школы; дворяне с грустью говорили об этом, будучи вынуждены сами давать уроки сыновьям или поручать преподавание кому-либо из отставных военных, плохо знавших это дело. Жители В. были необыкновенно требовательны. И в самом деле, они не были лишены священного огня. Их не удовлетворяло убить человека просто, они желали убивать по всем правилам искусства. Всего важнее считалось у них, чтобы человек в поединке был прекрасен, и они глубоко презирали неискусных силачей, которые могут быть опасными, но отнюдь не могут быть названы настоящими фехтовальщиками в строгом смысле слова. Pointe-au-Corps, славившийся в молодости прекрасным сложением и сохранивший его до старости, весьма юный, разбивший на состязании в Голландии всех остальных фехтмейстеров и получивший приз в виде двух рапир и двух масок в серебряной оправе, был именно таким фехтовальщиком, который не может явиться продуктом школы, если природа не одарила его для этого особыми данными. Понятно, что вскоре он привлек к себе восторги всего городка и даже нечто большее. Ничто не равняет так людей между собою, как шпага. В древних монархиях короли награждали дворянством тех людей, которые учили их владеть оружием. Если память мне не изменяет, то Людовик XV пожаловал для герба своему учителю Данэ, написавшему книгу о фехтовании, четыре из своих лилий между двумя скрещенными шпагами… Эти-то провинциальные дворяне, всецело жившие еще монархией, вскоре стали на короткую ногу со старым фехтмейстером, словно он был им ровней.

До сих пор, как видите, все шло прекрасно, и можно было поздравить Стассэна с удачей. К несчастью, однако, у старого фехтмейстера, кроме сердца из красного сафьяна на пластроне из белого меха, которым он закрывал грудь во время своих уроков, оказалось еще другое сердце; оно стало пошаливать в городе В., где Стассэн решил было устроить себе тихую и приятную пристань. Сердце солдата, по-видимому, всегда начинено порохом. С годами чем больше сохнет порох, тем легче он вспыхивает. В В. женщины были так красивы, что для сухого пороха старого фехтмейстера повсюду искр было немало. Поэтому судьба его была подобна судьбе многих старых солдат. Объехав все страны Европы, где он обнимал каждую девушку, которую дьявол ставил ему на пути, отставной солдат выкинул последнюю штуку, женившись в пятьдесят лет со всеми формальностями этого акта – гражданскими и церковными – на одной из гризеток города В.; последняя, разумеется, – о, я знаю местных гризеток: довольно я у них принимал! – ровно через девять месяцев, день в день, подарила ему прекрасного ребенка; эта девочка не более и не менее, милейший, как та богиня, которая сегодня задела нас так дерзко краем платья и обратила на нас ровно столько внимания, словно нас тут вовсе и не было!

– Графиня де Савиньи! – воскликнул я.

– Да, в конце концов, графиня де Савиньи! Ах, право, не стоит доискиваться происхождения женщин, как и происхождения народов; не надо заглядывать ни в чью колыбель. Помню, что в Стокгольме я видел колыбель Карла XII, походившую на грубо окрашенные в красную краску ясли и едва стоявшие на деревянных ногах. Вот откуда вышла гроза! В конце концов, все колыбели не более как грязные места, где по нескольку раз в день приходится менять белье; и те, которые верят в поэзию, пусть знают, что поэтичны они, только когда пусты.

В этом месте рассказа, как бы для подтверждения этого положения, доктор ударил по колену замшевой перчаткой, которую придерживал средним пальцем; и этот звучный удар показал, что у него были еще крепкие мускулы.

Он подождал. Но я не собирался оспаривать его философию. Видя, что я молчу, он продолжал:

– Как все старые солдаты, любящие даже чужих детей, Pointe-au-Corps обожал свою девочку. В этом не было ничего удивительного. Пожилой отец, имеющий ребенка, любит его гораздо сильнее, чем молодой, ибо тщеславие, усиливающее все вдвое, делает то же и с отцовской любовью. Все старички, имевшие детей в преклонном возрасте, обожали свое потомство и уморительно гордились им, словно каким-то подвигом. Юношеское заблуждение, будто природа, издевавшаяся над ними, была к ним особенно милостива. Я знаю лишь одно еще большее блаженство и одну более смешную гордость, а именно: когда старик вместо одного ребенка является отцом двоих сразу! Pointe-au-Corps не выпало на долю счастья получить двух близнецов; но сказать правду, из его ребенка можно легко было выкроить двоих. Его дочь – вы только что видели ее и можете судить, насколько она оправдала свои обещания, – по силе и красоте была дивным ребенком. Первой заботой старого фехтмейстера было найти ей крестного отца среди знати, посещавшей его фехтовальную школу; он выбрал графа д’Ависа, старшего среди всех этих праздных гуляк и рубак, которого во времена эмиграции сам обучал в Лондоне фехтованию, получая по нескольку гиней за урок. Графу д’Авису де Сортовиль-ан-Бомон, бывшему уже до революции кавалером ордена Святого Людовика и драгунским капитаном, в это время стукнуло за семьдесят лет, но он мог заткнуть за пояс любого из молодых людей, устраивая им великолепные поражения на шпагах. То был старый насмешник, отличавшийся часто грубыми выходками. Так, он любил держать шпагу над огнем свечи и, закалив ее клинок, называл крепкую рапиру, утратившую гибкость и ломавшую вам при прикосновении грудную кость или ребро, дерзким словом chasse-coquin[16]. Он высоко ставил старого фехтмейстера, с которым был на «ты». «Дочь такого человека, – сказал он ему, – не должна носить другого имени, кроме имени, которым называлась шпага какого-нибудь храбреца. Назовем ее Готклэр[17]!» Это имя и было дано девочке. Священник города В. был недоволен именем, никогда еще не слышанным церковью; но так как крестным отцом был граф д’Авис, а между дворянством и духовенством, несмотря на весь шум либералов, всегда будет существовать нерасторжимая связь; так как, с другой стороны, в римском календаре существует святая по имени Клэр, то название шпаги Оливье осталось за девочкой, не возбудив в городе большого волнения. Это имя, казалось, сулило ей известную судьбу. Старый фехтмейстер, любивший свое дело почти так же горячо, как и дочь, решил обучить ее своему искусству и завещать ей его в качестве приданого. Грустное приданое, скудное содержание! В наше время и при современных нравах, которые бедняк фехтовальный учитель упустил из виду! Итак, с той поры, как девочка начала ходить, он стал обучать ее фехтованию; девочка была плотного сложения, с мускулами и суставами словно из стали, и он так развил ее, что в десять лет она казалась пятнадцатилетней и с успехом выступала против отца и лучших фехтовальщиков города В… Повсюду только и говорили, что о маленькой Готклэр Стассэн. Молодые девушки города, в общество которых, несмотря на всю дружбу Стассэна с их отцами, дочь не могла быть принята, питали непонятное, как вы можете вообразить, или, скорее, весьма понятное любопытство, смешанное с досадою и завистью. Отцы и братья говорили о ней в их присутствии с изумлением и восторгом, и девицы горели желанием увидеть вблизи этого святого Георга в женском образе, красота которого, по слухам, равнялась его таланту фехтования. Но им приходилось видеть ее только издали и на большом расстоянии. В то время я только что приехал в В. и не раз был свидетелем этого жгучего любопытства. Pointe-au-Corps, служивший во время Империи в гусарах и своими уроками фехтования зарабатывавший кучу денег, позволил себе купить лошадь с целью обучать дочь верховой езде; а так как он объезжал молодых лошадей постоянных посетителей своей фехтовальной залы, то нередко можно было встретить их верхом вместе с Готклэр на дорогах, окружавших город и расходившихся от него. Я часто встречал их, возвращаясь с визитов, и мог наблюдать, какой огромный интерес возбуждала эта высокая, столь преждевременно развившаяся девушка в остальных девицах нашего края. Находясь постоянно в разъездах, я сталкивался с экипажами их родных, разъезжавших с ними по гостям во все окрестные замки. Итак, вы не можете себе представить, с каким жадным любопытством, с какой даже неосмотрительностью они бросались к окнам и свешивались, как только на краю дороги показывалась мадемуазель Готклэр Стассэн, в дамских сапогах, скачущая рысью или галопом рядом с отцом. Но это было бесполезно; на другой день, во время моих утренних визитов к их матерям, мне почти всегда приходилось выслушивать сожаления и разочарования по поводу того, что хорошо разглядеть им удавалось только ее фигуру, как бы созданную для амазонки. Вы, который только что видели эту женщину, можете себе представить, как она ее носила; лицо же ее всегда было скрыто густой синею вуалью. Только мужчины В. знали мадемуазель Готклэр Стассэн… Весь день с рапирой в руке и с лицом, скрытым железною сеткой маски, которую она почти не снимала, она безвыходно находилась в зале и часто заменяла на уроках отца, начинавшего стареть. Она редко показывалась на улице, а дамы из общества только там и могли ее видеть, да еще за обедней по воскресеньям; но и в церкви по воскресеньям, и на улице лицо ее было скрыто так же, как в фехтовальном зале, ибо кружево ее черной вуали было еще темнее и плотнее железных колечек фехтовальной маски. Можно ли было подозревать рисовку под этой манерой скрываться, возбуждавшей любопытство и воображение?.. Все возможно; но кто знал его наверное? Кто мог утверждать это? Не был ли характер этой девушки, сменявшей маску лишь для вуали, еще более непроницаем, чем ее лицо, как это подтвердили последующие события?

Само собою разумеется, друг мой, что я не могу останавливаться на подробностях, чтобы как можно скорее дойти до той минуты, с которой действительно начинается история. Мадемуазель Готклэр было семнадцать лет. Бывший красавец, а теперь старичок фехтмейстер, овдовевший, сраженный нравственно Июльской революцией, заставившей дворян, надев траур, переселиться в замки и опустошившей его фехтовальный зал, тщетно боролся с подагрой, не боявшейся никаких угроз, и быстрыми шагами приближался к кладбищу. Для врача, опытного в диагнозах, это было несомненно… Я не подавал ему надежд на долгую жизнь, когда в одно прекрасное утро виконт де Тайльбуа и кавалер де Менильгран привели в его фехтовальный зал молодого человека из местных дворян, но жившего до сих пор вдали и возвратившегося в замок отца, только что умершего. То был граф Серлон де Савиньи, помолвленный, как болтали в городке В., с девицею Дельфиной де Кантор. Граф де Савиньи был, разумеется, одним из самых блестящих и чванных молодых людей той эпохи, когда все молодые люди были таковы, ибо в городе В., как и повсюду среди старого мира, была настоящая молодежь. Теперь ее уж нет. Ему много наговорили о знаменитой Готклэр Стассэн, и он захотел увидеть это чудо. Он нашел ее очаровательной девушкой, пикантной и вызывающей в своем шелковом трико, обрисовывавшем ее формы Паллады Веллетри, и в куртке из черной кожи, которая, скрипя, охватывала ее упругий и стройный стан; такую талию приобретают черкешенки, стягивая молодых девушек кожаным поясом, который должен быть разорван только развитием их груди. Готклэр Стассэн была серьезна, как Клоринда. Граф наблюдал, как она давала урок, и попросил разрешения скрестить с нею шпаги. Но он не оказался Танкредом положения. Готклэр Стассэн в несколько приемов согнула серпом свою шпагу у его сердца, а сама осталась нетронутою.

– Вы не позволяете коснуться вас, сударыня, – сказал он ей любезно, – уж не предзнаменование ли это?..

Не было ли с этого вечера самолюбие юноши побеждено любовью? Граф де Савиньи стал приходить на уроки фехтования ежедневно. Замок графа отстоял от города всего лишь в нескольких милях. Он вскоре привык перемахивать это пространство то верхом, то в коляске, и никто не обращал на это внимания в болтливом маленьком городке, где злословили по поводу всякой мелочи, но где страсть к фехтованию оправдывала все. Савиньи никому не поверял своих мыслей. Он избегал даже приходить в одни часы с остальными молодыми людьми. Этого малого нельзя было упрекнуть в недостатке глубины… Того, что произошло между ним и Готклэр, если между ними что-нибудь произошло, никто не знал и не подозревал. Его брак с Дельфиной де Кантор, решенный их родителями и чересчур преданный огласке для того, чтобы не состояться, был заключен три месяца спустя по приезде графа; это послужило ему поводом прожить целый месяц в городе В. вблизи невесты, к которой он заходил аккуратно каждый день, но откуда вечером неизменно уходил на урок фехтования.

Как и все, мадемуазель Готклэр присутствовала в приходской церкви на оглашении графа де Савиньи и девицы де Кантор; но ни фигура ее, ни выражение ее лица не выдали, что она особенно заинтересована этим оглашением. Правда, никто из присутствующих не наблюдал за нею. Досужие наблюдатели не натолкнулись еще на вопрос о возможной связи между Савиньи и красавицей Готклэр. После свадьбы графиня поселилась в замке с мужем, который, впрочем, не отказался от городских привычек ежедневно приезжать в В. Многие из окрестных помещиков поступали так же. Время шло. Старик Pointe-au-Corps умер. Запертая в течение нескольких дней фехтовальная зала открылась вновь. Девица Готклэр Стассэн заявила, что будет продолжать уроки отца; и со смертью старика количество уроков возросло. Все мужчины одинаковы. Собственные странности кажутся им противными, оскорбительными; но от женских причуд они бывают без ума. Женщина, делающая одну работу с мужчиной и гораздо хуже его, тем не менее будет иметь во Франции всегда преимущество. А мадемуазель Готклэр Стассэн делала свое дело несравненно лучше. Она стала сильнее отца. Как демонстратор на уроках она была неподражаема и великолепна по красоте движений. Ее удары были неотразимы – удары, которые никаким обучением нельзя передать другому человеку, подобно тому как не передать движения смычка или перебирания струн на скрипке. Я тоже занимался фехтованием в то время, как и все, и, признаюсь в качестве любителя этого искусства, некоторые из ее движений восхищали меня. В числе других у нее был один выпад, казавшийся прямо волшебством. Тут уже вас поражала не шпага, а пуля! В этом случае человек наиболее быстрый и ловкий в отражении ударов махал только шпагою по воздуху, даже когда она предупреждала о нападении: неизбежный удар попадал ему в плечо или в грудь. Мне приходилось видеть фехтовальщиков, сходивших с ума от этого удара, называвших его шарлатанством и в своей ярости готовых проглотить собственную рапиру! Не будь Готклэр женщиной, за этот удар ее всеми силами старались бы вызвать на ссору. Мужчине он стоил бы двадцати дуэлей.

Наконец, помимо этого изумительного таланта, который столь мало свойствен женщине и которым так благородно жила эта бедная молодая девушка, не имевшая иных источников существования, кроме рапиры, Готклэр была в высшей степени интересным явлением; благодаря ее профессии ей приходилось вращаться в среде богатых молодых мужчин, между которыми было немало фатов и негодяев, что, однако, нимало не отразилось на ее безупречной репутации. Ее отношения к Савиньи и к прочим нисколько не повредили доброму имени мадемуазель Готклэр… «А она, по-видимому, честная девушка», – говорили про нее порядочные женщины, как говорили бы про актрису. Да и я сам – раз уж речь зашла обо мне, – я сам, гордящийся своею наблюдательностью, был того же мнения относительно добродетели Готклэр. Я не раз заходил в фехтовальный зал и до и после женитьбы Савиньи и всегда заставал молодую девушку одинаково серьезно и просто исполнявшую свое дело. Должен сказать, что ее манера держать себя была внушительна, и, не допуская ни с кем фамильярности, она умела держать всех в почтительном отдалении. Ее гордое лицо, не имевшее в то время такого страстного выражения, как теперь, не выдавало ни ее горя, ни ее забот, словом, ничего, что могло бы предсказать или даже хоть отдаленно намекнуть на удивительное событие, которое в атмосфере маленького, закисшего городка произвело действие пушечного выстрела и перебило в окнах стекла.

– Мадемуазель Готклэр Стассэн исчезла!

Она исчезла… Как?.. Почему?.. Куда?.. Никто не знал. Но несомненным оставалось то, что она исчезла. Сначала это событие пронеслось по городу криком; вслед за ним настало молчание; однако молчание продолжалось недолго. Заговорили все. Долго сдерживаемые языки заработали, словно запруженная вода, бросившаяся в отпертые шлюзы и заставляющая яростно вертеться мельничное колесо, – с пеною у рта стали обсуждать это внезапное, невероятное исчезновение, объяснить которое не было возможности, так как мадемуазель Готклэр исчезла, не сказав и не написав никому ни слова. Она поступила как следует, если в самом деле желаешь исчезнуть; ибо когда человек оставляет после себя хоть малейшую безделицу, которой завладевают другие для объяснения факта, то исчезновение неполно. Она же исчезла самым совершенным образом. Она бежала, не оставив после себя ни долгов, ни чего иного… Языки хотя и впустую, но замололи без устали, перемалывая эту репутацию, на которую ни разу еще не упало ни малейшей тени. Ее пересматривали, чистили, просеивали, трепали… Как и с кем могла бежать эта гордая и корректная девушка?.. Кто ее похитил? Ибо, разумеется, она была похищена… На все это – никакого ответа. Маленький городок мог с ума сойти от ярости, да это действительно с ним и случилось. Сколько поводов для негодования! Во-первых, все то, что оставалось нераскрытым, как бы утрачивалось. Во-вторых, терялись в догадках относительно молодой девушки, которую как бы знали, а оказалось, что не знали вовсе, так как считали ее неспособною на «подобное» исчезновение… Кроме того, с ней исчезла девушка, которая, по примеру своих сверстниц, должна была состариться или выйти замуж, во всяком случае, прожить свою жизнь в этой тесной коробке провинциального города, словно лошадь, запертая в трюме корабля. Наконец, с исчезновением мадемуазель Стассэн утрачивался фехтовальный зал, славившийся в округе, бывший отличием, украшением, гордостью города, его кокардой, его знаменем. Да, все эти потери были очень чувствительны! И вместе с тем, сколько поводов для того, чтобы залить память безупречной девушки грязным потоком всяческих предположений! Да, немало их было… За исключением нескольких старых помещиков с барски широкими взглядами, как ее крестный отец граф д’Авис, знавший ее ребенком и находивший весьма естественным, что она нашла себе по ноге лучшую обувь, нежели сандалия фехтовального учителя, которую носила до сих пор, никто не был на стороне пропавшей Готклэр Стассэн. Уйдя, она оскорбила всех; больше всего злобствовали на нее молодые люди за то, что она бежала не с кем-либо из них.

И это обстоятельство долго еще служило им поводом для обиды и для разных опасений. С кем она уехала?.. Многие из этих молодых людей проводили в Париже один или два зимних месяца ежегодно, и двое-трое из них уверяли, что видели Готклэр в театре или верхом на Елисейских Полях – одну или в сопровождении кого-либо, – но не были вполне уверены, что это была действительно она. Могла быть она, могла быть и не она; во всяком случае, это всех сильно волновало… Все невольно думали об этой девушке, которой восхищались раньше. Исчезнув, она повергла в траур весь этот город фехтовальщиков, артисткой, своего рода дивой и лучом которого она была. Когда луч погас, жизнь города В. стала скучной и бледной, как и в других маленьких городах, где нет деятельного центра, где бы сходились все вкусы, все страсти… Любовь к фехтованию в нем замерла… И городок, раньше оживлявшийся воинственною молодежью, стал теперь печальным. Помещики, жившие в замках, но приезжавшие ежедневно в фехтовальную школу, сменили теперь рапиру на ружье. Они стали охотниками и не покидали своих поместий и лесов; граф Савиньи поступал так же, как все. Он приезжал в город В. все реже и реже, и я встречал его там только в семье его жены, где я был домашним врачом. Но так как в это время я никоим образом не мог подозревать чего-либо между ним и пропавшей Готклэр, то я и не имел повода говорить с ним об этом неожиданном исчезновении, на которое уже мало-помалу падала тень забвения; он, со своей стороны, никогда не говорил мне о Готклэр и о том времени, когда мы встречались у нее, не позволял себе ни малейшего намека на ту эпоху.

– Теперь начинаю понимать, где зарыта собака, – сказал я доктору. – Готклэр похитил не кто иной, как Савиньи!

– Вовсе нет! – воскликнул доктор. – Дело оказалось гораздо интереснее! Вам никогда не угадать, что случилось…

Не говоря уже о том, что похищение в провинции особенно трудно осуществимо с точки зрения необходимой для него тайны, граф Савиньи с минуты своей женитьбы не выезжал из своего замка.

Он жил на глазах у всего света, в интимной обстановке брака, походившей на бесконечно длившийся медовый месяц, и так как в провинции все оценивается и обо всем рассказывается, то его считали и о нем говорили как об одном из редких супругов, достойных сожжения (провинциальная шутка), чтобы посыпать этим пеплом остальных мужей. Господь ведает, сколько времени я и сам верил бы этим россказням, если бы в один прекрасный день – год спустя по исчезновении Готклэр Стассэн, – меня не позвали спешно в замок Савиньи, владелица которого была опасно больна. Я отправился туда немедленно и тотчас же был проведен к графине; она действительно была сильно больна неопределенным и сложным недугом, который гораздо опаснее иной ясно выраженной болезни. То была женщина знатного рода, изнуренная, изысканная, надменная, которая из глубины своей бледности и худобы как бы говорила вам: «Я побеждена временем, как и мой род; я гибну, но вас я презираю!» – и, черт меня побери, несмотря на все мое плебейство и на то, что в этом мало смысла, я нахожу это красивым. Графиня лежала на кушетке в очень просторной и высокой комнате вроде гостиной, с белыми стенами и черными колоннами, украшенной старинными произведениями искусства, делавшими честь вкусу графов Савиньи. Единственная лампа освещала большую комнату, и ее свет, еще более таинственный от прикрывавшего ее зеленого абажура, падал на лицо графини с воспаленными от лихорадки щеками. Она хворала уже несколько дней, и Савиньи, чтобы лучше ухаживать за ней, приказал поставить в той же комнате небольшую кровать неподалеку от ее постели. Только когда лихорадка, несмотря на все его заботы, обнаружила упорство, которого он не ожидал, граф решил послать за мною. Он стоял тут же, спиной к камину, до того мрачный и обеспокоенный, что я мог поверить в его страстную любовь к жене и в его страх за ее здоровье. Но беспокойство, омрачавшее его чело, относилось не к жене, а к другой женщине, присутствия которой в замке Савиньи я не подозревал и при виде которой был прямо поражен. То была Готклэр.

– Черт возьми! Какая дерзость, – сказал я.

– Да уж, это было так дерзко, – отвечал доктор, – что я, увидев ее, не верил своим глазам и думал, что вижу все это во сне. Графиня попросила мужа позвать ее горничную; еще до моего приезда она приказала приготовить ей лекарство, которое я ей только что прописал; несколько минут спустя дверь отворилась.

– Евлалия, а мое лекарство? – проговорила графиня с нетерпением.

– Вот оно, сударыня, – произнес знакомый голос; и я увидел, как из тени, в которую погружена была часть гостиной, вышла и приблизилась к краю светлого круга, отбрасываемого лампой вокруг постели, Готклэр Стассэн; да, она сама несла в своих прекрасных руках серебряный поднос, на котором дымилась чашка с питьем для графини. От этой картины у меня захватило дыхание! Евлалия!.. К счастью, имя, произнесенное так спокойно и просто, объяснило мне все и оказалось как бы ударом ледяного молота, вернувшего мне хладнокровие, которого я готов был лишиться. Готклэр превратилась в Евлалию, горничную графини де Савиньи!.. Перемена – поскольку такая женщина, как она, могла измениться – была полная. На ней было платье местной гризетки, чепчик, похожий на каску, и длинные букли, падавшие вдоль щек, те букли, которые проповедники называли змеями, с целью отвратить от них красивых девушек, вполне, впрочем, безуспешно. При этом, с опущенными глазами, она была полна сдержанной красоты и благородства, доказывая этим лишний раз, что женщина, как змея, может сделать со своим дьявольским телом все, что захочет, если она в этом хоть сколько-нибудь заинтересована… Когда я оправился и был уже уверен в себе, как человек, только что проглотивший язык с целью помешать вырваться наружу крику изумления, я возымел маленькую слабость в виде желания показать дерзкой девице, что узнал ее; пока графиня, склонившись над чашкой, пила свое лекарство, я вперил мой взгляд в ее глаза, словно хотел загнать в них два металлических клина; но ее кроткий, как у лани, взгляд оказался в этот вечер чернее взгляда пантеры, который она только что заставила опустить. Она не моргнула. Только легкая, едва приметная дрожь прошла по ее рукам, в которых она держала поднос. Графиня пила медленно и, кончив, произнесла:

– Довольно. Унесите это.

И Готклэр – Евлалия обернулась – по этому движению я мог бы узнать ее из двадцати тысяч девушек –…и унесла поднос. Признаюсь, что некоторое время я не глядел на графа де Савиньи, чувствуя, чем мог быть для него мой взгляд в эту минуту; но когда я отважился взглянуть на него, то его глаза были прикованы ко мне с выражением сначала отчаянного страха, а затем облегчения. Он понял, что я видел все, но что в то же время я не хотел ничего увидеть, и он вздохнул. Он был уверен в моей скромности, которую он, вероятно, объяснял себе (мне это было решительно безразлично) корыстью врача, не желающего лишиться такого клиента, как он; между тем во мне говорил только интерес наблюдателя, который не хотел, чтоб перед ним захлопнули дверь дома, где втихомолку от всего мира можно было видеть подобные вещи.

И я ушел от них с плотно сомкнутыми устами и с твердою решимостью не проронить ни слова о том, чего не знал наш город. О, радость наблюдателя! Бескорыстная и одинокая радость, которую я ставил всегда выше всякой другой! Я буду наслаждаться ею в этой деревенской глуши в старом, уединенном замке, где в качестве доктора могу бывать, когда захочу!.. Счастливый тем, что избавился от тревоги, Савиньи сказал мне:

– До нового распоряжения, доктор, прошу вас бывать каждый день.

Итак, я смогу изучать с тем же интересом и последовательностью, как болезнь, это загадочное положение, которое всякому показалось бы невозможным… И так как с первого же дня эта тайна возбудила во мне мои мыслительные способности, я немедленно приступил к обсуждению этой комбинации с целью ее выяснения… С какого времени она длилась?.. С исчезновения Готклэр?.. Прошло ли более года с тех пор, как тянулось это положение и как Готклэр Стассэн была горничной графини де Савиньи? Почему никто, кроме меня, позвать которого заставила нужда, не заметил того, что увидел я с такою легкостью и быстротою?.. Вот вопросы, в числе многих других осаждавшие меня, когда я ехал в город В… Правда, граф и графиня Савиньи, слывшие нежными супругами, жили весьма уединенно, вдали от всякого общества. Но ведь в замке время от времени бывали гости. Правда, когда приезжали мужчины, Готклэр могла совсем не появляться. Если же бывали женщины, то, по большей части, они не знали раньше наружности этой девушки, проводившей годы за уроками фехтования и намеренно надевавшей густую вуаль при отправлении в церковь или на прогулку верхом, ибо Готклэр (как я вам уже говорил) обладала тою чертою гордых натур, которая заставила ее тем более скрываться от оскорбительного любопытства, чем более она чувствовала себя его объектом. Что же касается прислуги графа де Савиньи, с которою ей приходилось жить вместе, то она не знала Готклэр; быть может, она была совсем из других мест… Так, в пути еще разрешил я первые вопросы и через некоторый промежуток времени и дороги дал на них ответы; прежде чем я слез с лошади, у меня уже было целое здание предположений, более или менее правдоподобных, для объяснения того, что другому человеку, не такому резонеру, как я, показалось бы совсем необъяснимым. Единственное, чего я не мог объяснить себе, так это то, каким образом ослепительная красота Готклэр не послужила препятствием к ее поступлению в дом графини де Савиньи, любившей своего мужа и ревновавшей его. Патрицианки города В., по меньшей мере, столь же гордые, как жены рыцарей Карла Великого, не предполагали (ужасная ошибка: они не читали «Свадьбу Фигаро»), что красивейшая горничная имела несравненно большее значение для их мужей, нежели самый красивый лакей для них, и графиня де Савиньи имела свои причины считать себя любимой; наконец, этот прохвост Савиньи умел придать этим причинам еще более весу, когда графиня начинала сомневаться.

– Гм, – не удержав своего скептицизма, прервал его я, – все это верно, мой милый, но нисколько не делает положение менее безрассудным.

– Конечно нет! – отвечал он. – А что, если безрассудство и создало это положение? – прибавил этот глубокий знаток человеческого сердца. – Существуют страсти, которые неосторожность или безрассудство разжигает и которые не могли бы существовать без вызываемой ими опасности. В XVI веке, отличавшемся игрою страстей по преимуществу, самым великолепным поводом для любви была всегда опасность этой любви. Покидая объятия любовницы, человек рисковал получить кинжал в сердце; случалось, что муж отравлял его с помощью муфты жены, которую тот целовал и осыпал обычными ласками; и что же, постоянная опасность не только не пугала любовь, но воспламеняла ее, разъяряла, делала ее непреодолимой! При наших пошлых современных нравах, когда закон заменил собою страсть, опасность, представляемая статьею Уложения, применяемой к мужу – как грубо выражается закон – виновному во «введении в супружеское жилище наложницы», далеко не высокого сорта; но для дворянской души эта опасность, быть может, именно в силу своей низости кажется очень высокой; и Савиньи, подвергаясь этой опасности, находил в ней то сладострастие, которое опьяняет истинно сильные души.

На другой день, как вы можете себе представить, – продолжал доктор Торти, – я ранехонько отправился в замок; но ни в этот, ни в следующие дни я не заметил ничего, что бы нарушило ход обыденной жизни, правильной и нормальной. Ни со стороны больной, ни со стороны графа, ни даже со стороны мнимой Евлалии, которая так естественно отправляла свои обязанности, словно была исключительно для того воспитана, я не заметил ничего, что могло осведомить меня относительно открытой мною тайны. Было несомненно, что граф де Савиньи и Готклэр Стассэн играли бесстыдную комедию с естественностью настоящих артистов и что они сговорились для этой игры. Но в чем я не был уверен и в чем хотел убедиться прежде всего, это то, была ли графиня действительно ими обманута, и если да, то долго ли могло это продолжаться. Итак, я сосредоточил свое внимание на графине. Тем легче было мне проникнуть в ее настроение, что она была моей пациенткой и вследствие своей болезни служила объектом для моих наблюдений. Как я вам уже говорил, то была чистая обитательница В., которая ничего не хотела знать, кроме того, что она дворянка и что за пределами дворянства ничто не заслуживало ее внимания. Сознание своего благородного происхождения – единственная страсть женщин высшего круга в городе В., признаваемая и другими слоями населения, в общем весьма бесстрастного. Мадемуазель Дельфина де Кантор, воспитанная в монастыре бенедиктинцев, где, будучи лишена всякого религиозного призвания, она страшно скучала; и скучала еще сильнее в своей семье вплоть до минуты, когда вышла замуж за графа де Савиньи; графа она полюбила или вообразила, что полюбила, с тою легкостью, с какою тоскующие девицы влюбляются в первого встречного. То была белокурая женщина с дряблыми мускулами, с крепкими костями, с молочным цветом лица, покрытого веснушками, и светло-рыжими волосами. Когда она протянула мне свою бледную, как голубоватый перламутр, руку с тонкой породистой кистью, на которой в здоровом состоянии пульс едва бился, я подумал, что она рождена на свет, чтобы стать жертвою… чтобы быть растоптанной ногами гордой Готклэр, снизошедшей перед нею до роли служанки. Этой мысли при первом взгляде на графиню противоречил только ее подбородок, выступавший вперед на узком лице, – такой подбородок встречается на римских медалях у Фульвии, – а также упрямо выпуклый лоб под матовыми волосами. Все это только затрудняло окончательное суждение. Может быть, именно в этом крылось препятствие для Готклэр, ибо я считал невозможным, чтобы положение, которое я прозревал в этом пока спокойном доме, не привело к чему-либо ужасному… Предвидя будущий взрыв, я принялся с особым старанием выстукивать и выслушивать маленькую, хрупкую женщину, которая не могла долго оставаться загадкой для доктора. Кто исповедует тело, быстро завладевает и душой. Если существовали нравственные или безнравственные причины для настоящей болезни графини, то сколько бы она ни запиралась от меня, сколько бы ни вбирала в себя все свои впечатления и мысли, ей неминуемо предстояло открыть их мне. Вот что я себе говорил; но, вы можете поверить мне, я тщетно выслушивал и выстукивал ее. Через несколько дней я убедился, что она не имеет ни малейшего подозрения относительно сообщничества своего мужа и Готклэр в преступлении, безмолвной ареной для которого служил ее замок… Был ли то с ее стороны недостаток прозорливости? или отсутствие ревности? Графиня была надменно-сдержанна со всеми, за исключением мужа.

С мнимой Евлалией, прислуживавшей ей, она обращалась повелительно, но кротко. В этом может почудиться противоречие. Но его не было. Приказания ее были кратки, но без повышения голоса, как у женщины, созданной для них и уверенной в том, что ее слушают… И ее слушались изумительно. Евлалия, та самая ужасная Евлалия, вкравшаяся и проникшая к ней неизвестным способом, окружала ее заботами почти утомительными для того, к кому они относились, и выказывала в мелочах своего ухода массу гибкости и чуткости к характеру госпожи, свидетельствовавших столько же о ее воле, сколько и об ее уме… Кончилось даже тем, что я заговорил с графиней о Евлалии, глядя, как естественно она вертится около больной во время моих визитов, отчего у меня пробегал холод по спине, словно я видел змею, развивавшую свои кольца и бесшумно стлавшуюся, проползая к кровати уснувшей женщины… Однажды вечером, когда графиня послала ее не помню зачем, я воспользовался ее отсутствием и быстротой, с которой она легкими шагами вышла из комнаты, и рискнул произнести несколько слов, которые могли пояснить мне положение.

– Что за бархатные шаги! – сказал я, глядя, как она выходила. – Как мне кажется, графиня, ваша горничная прекрасно выполняет свои обязанности. Осмелюсь спросить: откуда вы ее взяли? Не из В. ли эта девушка?..

– Да, она прекрасно мне служит, – отвечала графиня безразличным тоном, разглядывая себя в маленькое ручное зеркало, обрамленное зеленым бархатом и павлиньими перьями, с тем надменным выражением, какое всегда бывает у человека, занятого чем-либо иным, а не тем, что ему говорят. – Я как нельзя более довольна ею. Она не из В.; но сказать вам, откуда она, я не смогу. Если вы хотите это узнать, спросите у Савиньи, он нашел мне эту горничную вскоре после нашей женитьбы. Представив ее мне, он сказал мне, что она служила у одной его старой кузины, только что умершей в то время, и осталась без места. Я приняла ее с доверием и не раскаиваюсь. Это совершенство среди горничных. Я не думаю, чтобы у ней был хоть какой-нибудь недостаток.

– Один недостаток я за ней знаю, графиня, – сказал я важно.

– В самом деле? Какой же? – вяло и без всякого интереса проговорила она, продолжая глядеться в зеркальце, в котором внимательно изучала свои бледные губы.

– Она чересчур красива, – сказал я. – Она на самом деле чересчур красива для горничной. В один прекрасный день ее у вас похитят.

– Вы думаете? – спросила она, продолжая смотреться в зеркало и рассеянно слушая меня.

– Быть может, тот, кто в нее влюбится, будет человеком вашего круга, графиня? Она достаточно хороша, чтобы вскружить голову даже герцогу.

Говоря, я взвешивал каждое слово. Я как бы нащупывал почву…

– В городе В. нет ни одного герцога… – возразила графиня, чело которой оставалось таким же гладким, как зеркало, бывшее у нее в руках. – К тому же, доктор, – прибавила она, разглаживая рукою одну из бровей, – раз такой девице придет охота уйти, то этому не помешает ваше хорошее к ней отношение. Евлалия работает прекрасно, но, как и всякая другая, она злоупотребила бы любовью, поэтому я и остерегаюсь к ней привязываться.

В этот день мы больше не говорили об Евлалии. Графиня была кругом обманута. Да и с кем не было бы того же, в конце концов? Я сам, который с первой минуты узнал Готклэр, столько раз виденную мною на расстоянии шпаги в фехтовальном зале ее отца, пережил минуту, когда готов был поверить в Евлалию. У Савиньи было в поддержании этой лжи гораздо менее свободы, легкости и простоты, нежели у нее, хотя следовало бы ожидать обратного; но она – увы! – жила и двигалась в ней, как живет и движется в воде самая проворная рыба. Нужно было, чтобы она его любила, и любила исключительным образом, для того чтобы сделать то, что сделала она, бросить все, что в ее необычайной жизни могло льстить ее тщеславию, сосредоточивая на ней взгляды всего городка, где позднее она могла найти, наконец, среди своих поклонников и обожателей кого-нибудь, кто женился бы на ней по любви и ввел бы ее в то высшее общество, из которого она видела только мужчин. Савиньи, любя ее, вел несомненно крупную игру. У него не было столько самоотвержения. Его гордость мужчины должна была страдать оттого, что он не мог избавить свою любовницу от унизительного положения. Все это даже не соответствовало тому горячему нраву, который приписывали Савиньи. Если он любил Готклэр так, что мог пожертвовать ради нее молодой женой, то он мог бы увезти ее, уехать с нею в Италию – в то время это делалось часто! – и избежать всей грязи постыдного тайного сожительства. А может быть, он любил менее ее?.. Быть может, он только позволял Готклэр любить себя, более любимый ею, нежели любя ее сам?.. Быть может, она по своей инициативе сделалась сторожем его супружеского жилища? А он, находя это предприятие смелым и пикантным, давал свободу этой новой жене Пентефрия, которая ежеминутно пробуждала в нем искушение? Все, что я видел, мало осведомило меня относительно Савиньи и Готклэр… Сообщниками в адюльтере они были несомненно. Черт возьми! Но что за чувства лежали на дне этого адюльтера? Каково было взаимное положение этих людей по отношению друг к другу?.. Я во что бы то ни стало хотел отыскать это неизвестное в моем уравнении. Савиньи был безупречен в отношении своей жены; но в присутствии Готклэр – Евлалии, когда я наблюдал его исподтишка, я замечал в нем такие предосторожности, которые указывали на весьма тревожное состояние его духа. Когда в повседневной жизни он спрашивал у горничной своей жены книгу, газету или какую-либо вещь, то принимал от нее просимое с таким видом, что всякая другая женщина поняла бы все, только не эта молоденькая, воспитанная бенедиктинцами пансионерка, на которой он женился… Видно было, как рука его боялась встретиться с рукою Готклэр, словно, прикоснувшись случайно, она не смогла бы уже ее выпустить. В Готклэр не было заметно такого замешательства, такой пугливой осторожности. Будучи соблазнительницей, как все женщины, готовая искушать самого дьявола в аду, Готклэр смеялась одновременно и над его страстью, и над опасностью. Я видел ее раз или два, когда мой визит совпадал с обедом, который Савиньи благочестиво разделял с женой, сидя у ее постели. Прислуживала Готклэр, так как остальная прислуга не имела доступа в комнату графини. Чтобы ставить блюдо на стол, надо было слегка наклоняться через плечо Савиньи, и я видел, как, делая это, она касалась выдающимися частями своего корсажа затылка и ушей графа, который при этом страшно бледнел… и взглядывал на жену, чтобы убедиться, не смотрит ли она на него. Честное слово! Я был еще молод в то время, и движение кровяных шариков в организме, которое зовется силою ощущений, казалось мне единственной вещью, ради которой стоило жить. Тогда же я представил себе, что должно быть известное наслаждение в этом тайном сожительстве с мнимой горничной на глазах у женщины, которая могла все угадать. Да, только в эту минуту я понял, что такое адюльтер в супружеском жилище, по выражению этой старой лисицы Уголовного уложения!

Но за исключением бледности и сдерживаемого страха Савиньи, я ничего не видел из того романа, который разыгрывался между ними в ожидании драмы и катастрофы… по-моему, неизбежных. Как далеко они зашли? Это была тайна, которую я хотел у них вырвать. Все это мучило мою мысль, как сфинксова загадка, и чем дальше, тем более, так что от наблюдений я переходил к шпионству, которое, впрочем, не что иное, как та же наблюдательность, только во что бы то ни стало. Что делать! Слишком большой интерес к чему-либо нас быстро развращает… Чтобы узнать то, чего я не знал, я разрешал себе много мелких низостей, недостойных меня; я их считал таковыми, но тем не менее позволял их себе. Ах, все это наша привычка к зонду, милый мой! Я применял его повсюду. Когда по приезде в замок я ставил мою лошадь в конюшню, то заставлял незаметно прислугу болтать о господах. Я занимался сыском (о, я не боюсь употребить это слово) ради собственного любопытства. Но слуги были обмануты, как и графиня. Они искренне считали Готклэр такой же прислугой, и я ничего не добился бы, если бы не случай, который, как всегда, дал мне сразу гораздо больше, чем все мои соображения, и осведомил меня гораздо лучше, чем все шпионства.

Уже более двух месяцев ездил я к графине, здоровье которой не улучшалось и все более и более обнаруживало симптомы истощения, столь частого в наши дни и получившего в то время от докторов название анемии. Савиньи и Готклэр разыгрывали с тем же совершенством свои трудные роли и не смущались моим присутствием. Тем не менее в актерах чувствовалось словно некоторое утомление. Серлон похудел, и я уже слышал, как говорили в городе: «Что за необыкновенный супруг господин Савиньи! Он совсем изменился за время болезни жены. Как прекрасно так любить друг друга!» У Готклэр к ее неподвижной красоте прибавились темные круги под глазами, но не от слез, так как эти глаза, быть может, отроду еще не плакали, а словно от частого бодрствования, и от окружавших теней их блеск был еще ярче. В сущности, худоба Савиньи и синева под глазами Готклэр могли происходить и от чего-либо иного, кроме той замкнутой жизни, которую они себе устроили. Причин могло быть так много в этой вулканической среде! Я наблюдал эти предательские признаки на их лицах, задавал себе вопросы и не знал хорошенько, что на них отвечать, когда однажды, отправившись на докторский объезд по окрестностям, я возвращался вечером через поместье Савиньи. Я намеревался заехать в замок, как то делал обычно; но меня задержали трудные роды одной крестьянки, и когда я подъехал, час был чересчур поздний, чтобы зайти в замок. Я даже не знал, который был час. Мои охотничьи часы встали. Но луна, начинавшая уже спускаться по другую сторону своего небесного пути, показывала на этом огромном синем циферблате более полуночи и нижним рогом своего серпа почти касалась вершин высоких сосен, за которыми она должна была скрыться…

– Бывали ли вы когда-нибудь в Савиньи? – спросил доктор, прерывая себя и оборачиваясь ко мне. – Да? – сказал он в ответ на мой кивок. – Итак, вы знаете, что надо войти в этот сосновый лесок и обогнуть стены замка, чтобы выйти на дорогу, ведущую в В. Вдруг среди чащи черного леса, где не видно было ни одного огонька, не слышно было ни малейшего шума, мой слух различил звук, который я принял за удары валька какой-нибудь бедной женщины, занятой днем в поле и воспользовавшейся лунною ночью, чтобы перемыть белье в лавуаре (плавучей прачечной) или в канаве… Только по мере приближения к замку к этому правильному стуку присоединился другой звук, несколько разъяснивший мне характер первого. То было бряцание скрещивавшихся шпаг. Вы знаете, как слышно в прозрачном воздухе и безмолвии ночи, как приобретает определенность малейший звук! Я услышал, и ошибиться было невозможно, оживленный лязг железа. У меня явилась мысль; но когда я вышел из сосен и подошел к замку, залитому лунным светом и с открытым окном, я воскликнул, удивляясь силе привычек и вкусов:

– Ах, так вот их манера любить друг друга! Все то же!

Было ясно, что Серлон и Готклэр в этот час занимались фехтованием. Я слышал шпаги, видел их перед собою. То, что я принял за звук валька, были выпады фехтовальщиков. Окно было открыто в одном из четырех павильонов, наиболее отдаленном от комнаты графини. Спавший замок, белый от лунного света и мрачный, казался мертвецом… Кроме этого павильона со стеклянной дверью, с полуопущенными ставнями, выходившими на балкон, все кругом было погружено во мрак и тишину; из-за ставней пробивались полосы света и доносился двойной шум от топанья ног и лязга рапир. Звук был таким ясным и таким чистым долетал до ушей, что я догадался, и вполне справедливо, как вы увидите, что вследствие сильной жары (дело было в июле) за ставнями была открыта балконная дверь. Я остановил лошадь на опушке леса и стал прислушиваться к поединку, казалось, очень жаркому; меня заинтересовало это упражнение в фехтовании влюбленных, полюбивших друг друга с оружием в руках и так же продолжавших свою любовь. Спустя некоторое время лязг рапир и стук выпадов прекратились. Кто-то толкнул изнутри ставни и распахнул стеклянную дверь, и я едва успел осадить лошадь в тени сосен, чтобы не быть замеченным среди светлой ночи. Серлон и Готклэр вышли на балкон и облокотились на железные перила. Я прекрасно видел их. Луна скрылась за рощей, но свет канделябра, видневшегося за ними, в комнате, ярко оттенял их двойной силуэт. Готклэр была одета (если только это можно назвать одеждой), как я видел ее много раз на уроках фехтования в В.; на ней была замшевая куртка, имевшая вид кирасы, и шелковое трико, плотно облегавшее ноги и выставлявшее мускулатуру. Почти так же был одет Савиньи. Оба легкие, статные, на светлом, их обрамлявшем фоне они являлись двумя прекрасными статуями Молодости и Силы. Вы только что любовались здесь их гордой красотой, которую годы не смогли разрушить. Итак, это поможет вам составить себе понятие о красоте той четы, которую я видел в ту минуту на балконе, в узких одеждах, напоминавших наготу. Облокотясь на перила, они разговаривали, но чересчур тихо для того, чтобы можно было расслышать слова; правда, красноречивее слов говорили их позы. Была минута, когда Савиньи страстно обхватил талию этой амазонки, созданной, казалось, для сопротивления, но, однако, не желавшей прибегнуть к нему в эту минуту… А когда гордая Готклэр обвила руками шею Серлона, они образовали вдвоем знаменитую и полную сладострастия группу Кановы; так, подобно изваянию, слившись устами, оставались они, не отрываясь друг от друга, право, не менее того времени, какое нужно, чтобы выпить залпом целую бутылку поцелуев! Пока это длилось, можно было насчитать по крайней мере шестьдесят биений моего пульса, бившегося в то время быстрее, нежели теперь, ускоренного еще этим зрелищем.

«Эге! – подумал я, выбираясь из рощи, где я стоял, после того, как они, все еще обнявшись, вошли в комнату и опустили длинные темные занавеси. – Можно с уверенностью сказать, что в одно ближайшее утро им придется доверить мне свою тайну». Глядя на ласки и на близость, открывшие мне все, я, как доктор, стал ожидать последствий. Но их пыл должен был обмануть мои ожидания. Вы не хуже меня знаете, что люди, чересчур сильно любящие друг друга (циничный доктор употребил другое выражение), не имеют детей.

На следующее утро я отправился в замок Савиньи. Я застал Готклэр, превратившуюся снова в Евлалию, сидящею в амбразуре одного из окон, в длинном коридоре, ведущем в комнату графини; перед нею на стуле лежала куча белья и тряпок, которые сшивала и резала эта ночная фехтовальщица. Можно ли поверить этому? – размышлял я, глядя на ее белый фартук и на ее формы, которые я словно видел обнаженными на светлом фоне балконной двери и одетыми в эту минуту складками широкой юбки, которые не могли их скрыть. Я прошел, не произнеся ни слова, так как вообще старался говорить с нею как можно меньше из-за боязни голосом или взглядом выдать то, что я о ней знал. Я чувствовал себя худшим актером, чем она. Обыкновенно, когда я проходил по длинному коридору, где она сидела за работой в то время, когда не прислуживала графине, она так ясно слышала, как я входил, и так была уверена, что это я, что никогда не поднимала головы. Она продолжала работать, склонив свою голову в батистовой накрахмаленной каске или в другом нормандском чепце, напоминавшем головной убор Изабеллы Баварской; глаза ее были устремлены на работу, а щеки покрыты двумя черно-синими локонами, обрамлявшими бледный овал лица; я видел только волнистую линию затылка, черневшего густыми завитками, льнувшими к ее шее, как те желания, которые они пробуждали. В красоте Готклэр особенно выступала ее животная сторона. Ни одна из женщин не обладала ею в такой степени. Мужчины, болтающие друг с другом обо всем, часто говорили об этом. Когда она еще давала уроки фехтования в В., то они называли ее между собою Исавом. Дьявол раскрывает женщинам, что они такое, или, лучше сказать, женщины сами научили бы этому дьявола, если бы он этого не знал… Готклэр, которая не была особенной кокеткой, имела, однако, привычку, слушая, брать и крутить вокруг пальца длинные, непокорные, кудрявые пряди волос, которые спускались ей на шею и из которых достаточно одного, как учит нас Библия, чтобы смутить душу человека. Она знала, какие мысли возбуждает подобная игра! Но в настоящее время, с тех пор, как она была горничной, я ни разу не видал, чтобы она позволила себе этот жест уверенной в себе силы, играющей с пламенем даже в отношении Савиньи.

Простите мне длинное отступление, милый мой, но все, что знакомит вас ближе с Готклэр Стассэн, важно для ее истории… В этот день ей пришлось-таки побеспокоиться и показать мне свои светлые очи, так как графиня позвонила и приказала ей подать мне чернила и бумагу, в которых я нуждался, чтобы написать рецепт. Она явилась. Вошла она со стальным наперстком на пальце, снять который не успела, воткнув иглу с ниткой в платье на груди, куда раньше она уже вколола тесно друг возле друга целый ряд иголок, образовавших как бы стальное украшение. Сталь иголок и та шла к этой дьявольски красивой девушке, как бы созданной для стали, которая, живи она в Средние века, носила бы, наверное, кирасу. Она стояла передо мной, пока я писал, протягивая мне письменный прибор тем благородным и мягким движением, которое было внушено ей привычкой к фехтованию. Кончив, я поднял глаза и взглянул на нее, и лицо ее показалось мне утомленным ночною жизнью. Савиньи не было в комнате, когда я приехал, но в эту минуту он внезапно вошел. Вид у него был еще гораздо более усталый… Он заговорил со мною о здоровье графини, которое не улучшалось. Говорил он, словно его брало нетерпение от того, что она не выздоравливала. Тон был резкий, отрывистый, полный горечи. Он говорил, ходя взад и вперед по комнате. Я холодно смотрел на него, находя, что наполеоновские окрики по моему адресу несколько неприличны. «Да ведь если бы я вылечил твою жену, – подумал я нахально, – ты не мог бы всю ночь заниматься фехтованием и ласками с твоей любовницей». Я мог бы вернуть его к действительности и к вежливости, которые он забыл, мог шибануть ему в нос английскую соль надлежащего ответа, если бы захотел. Но я довольствовался тем, что смотрел на него. Он был интереснее, чем когда-либо, потому что он, несомненно, более, чем когда-либо, играл роль.

Доктор остановился. Погрузив свой большой и указательный пальцы в серебряную табакерку, он вынул оттуда понюшку табаку. Он так заинтересовал меня, что, ожидая, я не сделал ни одного возражения; и он продолжал, втянув в себя понюшку табаку и проведя крючковатым пальцем по своему горбатому носу, походившему на клюв.

– О, что касается его нетерпения, то оно было неподдельно; но не потому, что не выздоравливала его жена – его жена, которую он так определенно обманывал. Черт возьми! Сожительствуя со своею служанкою в собственном доме, он не мог сердиться на то, что жена его не выздоравливала! Да выздоровей она, разве его положение не сделалось бы еще труднее? Верно, однако, и то, что мучительная медленность бесконечной болезни утомляла его, разбивала ему нервы. Ожидал ли он, что все кончится скорее? Впоследствии я думал, что мысль покончить со всем этим ввиду того, что ни болезнь, ни доктор не приводили к развязке, пришла ему или обоим вместе как раз в эту минуту…

– Что вы говорите, доктор! Неужели они?..

Я не договорил; мысль, внушенная мне им, остановила меня.

Он кивнул, глядя на меня с тем же трагизмом, с каким статуя Командора принимает приглашение к ужину.

– Да! – сказал он тихо, отвечая на мою мысль. – По крайней мере, несколько дней спустя вся округа с ужасом услышала, что графиня умерла, отравленная…

– Отравленная! – воскликнул я.

– …отравленная своей горничной Евлалией, смешавшей склянки и, как говорили, давшей внутрь своей госпоже склянку двойных чернил вместо лекарства, которое было ей прописано. В конце концов, такая ошибка возможна. Но я-то знал, что Евлалия была не кто иная, как Готклэр! Я-то видел их обоих в позе группы Кановы на балконе. Люди не видели того, что видел я! Сначала все поверили в несчастную случайность. Но когда два года спустя после катастрофы услышали, что граф Серлон де Савиньи женится на дочери Стассэна, пришлось все-таки разобрать, кто была мнимая Евлалия и что он готов уложить ее в неостывшую еще постель первой жены, Дельфины де Кантор. О, тогда посыпались подозрения, передаваемые шепотом, словно все боялись того, что говорили и что думали. Только, в сущности, никто ничего не знал. Видели чудовищный мезальянс, за который указывали на графа Савиньи пальцем и который заставил его уединиться, как зачумленного. Этого было достаточно. Вы знаете, каким бесчестием считается или, лучше сказать, считалось, ибо и здесь взгляды сильно переменились, когда о человеке говорили: он женился на своей горничной! Это бесчестие осталось на Серлоне, как пятно. Что касается до ужасных слухов и подозрений, распространившихся в обществе, то вскоре они ослабели, как жужжание слепня, падающего от утомления в колею. Между тем был человек, знавший нечто и уверенный…

– Это могли быть только вы, доктор? – перебил его я.

– То был в самом деле я, – отвечал он, – но не один я. Если бы я один знал это, то у меня всегда были бы лишь слабые проблески уверенности, а это хуже незнания… Я никогда не был бы уверен, а ведь я, – он подчеркивал слова, – я убежден в этом. Слушайте хорошенько, каким образом я это узнал! – прибавил он, схватывая мое колено, словно клещами, своими узловатыми пальцами. Но его рассказ захватил меня уже гораздо сильнее, чем его страшная рука, напоминавшая краба. – Вы, конечно, не сомневаетесь, – продолжал он, – что я первый узнал об отравлении графини. Были ли они виновны или нет, но за мной они должны были послать как за доктором графини. Не потрудились даже оседлать лошадь. Во весь галоп на неоседланной лошади за мной примчался конюх в В., откуда я тем же аллюром последовал за ним в Савиньи. Когда я приехал – было ли то рассчитано заранее, – уже невозможно было уничтожить вреда, нанесенного отравой. Серлон вышел на двор расстроенный и сказал мне, пока я слезал с лошади, словно пугаясь собственных слов:

– Одна из служанок ошиблась. – Он избегал имени Евлалии, которую все называли на следующий день. – Но, доктор, это же невозможно! Разве двойные чернила – яд?

– Это зависит оттого, из чего они сделаны, – отвечал я.

Он провел меня к графине, которая изнемогала от боли и сведенное лицо которой напоминало клубок белых ниток, упавший в зеленую краску… Она была ужасна. Она улыбнулась мне черными губами и тою улыбкой, которая как бы говорит молчащему: «Я знаю, что вы думаете…» Я обвел взглядом комнату, ища Евлалию. Я желал бы взглянуть на нее в эту минуту. Ее не было. Неужели, несмотря на всю храбрость, она испугалась меня?.. Увы! У меня пока были лишь смутные данные…

Заметив меня, графиня сделала усилие и приподнялась на локте.

– А, вот и вы, доктор, – сказала она, – но вы приехали слишком поздно. Я уже почти мертва. Надо было посылать не за доктором, Серлон, а за священником. Ступайте, сделайте распоряжение, чтобы он пришел, и все оставьте меня на минуту наедине с доктором. Я так хочу!

Она произнесла последнюю фразу так, как я никогда от нее не слышал, – как женщина, обладавшая тем лбом и подбородком, о которых я говорил.

– Даже я? – нерешительно произнес Серлон.

– Даже вы, – повторила она. И прибавила почти ласково: – Вы знаете, друг мой, что женщины особенно стыдливы перед теми, кого любят.

Едва он вышел за дверь, как в ней произошла страшная перемена. Из кроткой она сделалась яростной.

– Доктор, – сказала она злобно, – моя смерть – не случайность, а преступление. Серлон любит Евлалию, и она меня отравила! Я не поверила вам, когда вы говорили, что эта девушка чересчур красива для горничной. Я ошиблась. Он любит гнусную преступницу, которая меня убила. Он преступнее ее, потому что любит ее и изменил мне ради нее. Уже несколько дней, как я все поняла из тех взглядов, которыми они обменивались, стоя по бокам моей постели. Но всего больше открыл мне вкус этого ужасного чернила, которым они меня отравили!!! Но я пила и принимала все до последней капли, несмотря на ужасный вкус, так как я была рада умереть! Не говорите мне о противоядиях. Я не хочу лекарств. Я хочу умереть.

– Тогда зачем же вы за мной прислали, графиня?..

– Да вот зачем, – продолжала она, задыхаясь, – чтобы сказать вам, что она меня отравила, и взять с вас клятву, что вы это скроете. Это подняло бы страшную бурю. А этого не надо. Вы – мой врач, и вам поверят, если вы будете говорить о той ошибке, которую они выдумали; вы скажете, что я не умерла бы, не будь здоровье мое надорвано давно. Вот в чем вы должны поклясться мне, доктор…

Я молчал. Она поняла, что во мне происходило. И подумал, что она так любила мужа, что хотела его спасти. У меня явилась эта естественная и несложная мысль, ибо существуют женщины, исполненные любви и самоотречения до того, что они не в силах отразить удара, от которого умирают. Но и графиня де Савиньи никогда не казалась мне такою!

– Ах, отнюдь не то, что вы думаете, заставляет меня просить вашего слова, доктор! Нет! Я чересчур ненавижу Серлона в эту минуту, чтобы любить его еще, несмотря на его измену… Я и не так труслива, чтобы простить его! Я ухожу из жизни непримиренной и полной ревности. Но дело идет не о Серлоне, доктор, – продолжала она, открывая передо мной стороны характера, которые я в ней угадывал, но не постигал вполне. – Дело касается графа де Савиньи. Я не хочу, чтобы после моей смерти графа де Савиньи называли убийцей жены. Я не хочу, чтобы он был привлечен к суду, не хочу, чтобы его обвинили в соучастии с прислугой – прелюбодейкой, отравительницей! Не хочу, чтобы пятно это осталось на имени де Савиньи, которое я носила. О, если бы дело касалось его одного – он достоин всех смертных казней! Я бы вырвала у него сердце! Но ведь тут затронуты все мы, задета знать всей округи. Если бы мы были тем, чем должны были быть на деле, я приказала бы бросить Евлалию в одну из подземных темниц замка Савиньи и о ней не было бы больше речи! Но ведь теперь мы уже не хозяева дома! У нас нет больше нашего суда, скорого и безгласного, а я ни за что не соглашусь на публичный и скандальный ваш суд, доктор; лучше я оставлю их в объятиях друг друга, счастливых и свободных, умру в ярости, как умираю, чем думать, что дворянство В. будет иметь в своих рядах отравителя.

Она говорила с непередаваемой дрожью в голосе и дрожанием челюстей. Я узнавал ее, но вместе с тем изучал глубже! Да, это была именно дворянка, в которой ничего, кроме этого, и не было и которая перед смертью победила в ней ревнивую женщину. Она умирала, несомненно, как истая дочь города В., последнего дворянского города Франции! Растроганный этим более, чем следовало, я обещал ей и поклялся в случае, если я не спасу ее, исполнить то, о чем она меня просила.

И я исполнил это. Я не спас ее. Я не мог ее спасти. Она упорно отказывалась от всяких средств. Когда она умерла, я говорил все, как она желала, и я всех убедил… С тех пор прошло двадцать пять лет… Теперь все успокоилось, все смолкло, и это чудовищное событие забыто. Многие современники умерли. На их могилах выросли новые поколения, ничего не знающие, безразличные; и вам я в первый раз говорю об этой темной истории!

Да и то, чтобы вызвать меня на рассказ, надо было увидеть, что мы с вами видели. Надо было увидеть эти два неизменно прекрасных существа, неизменно счастливых, несмотря на свое преступление, могучих, страстных, поглощенных друг другом, так же великолепно проходящих по жизни, как по этому саду, подобно двум ангелам на алтаре, возносящимся на небеса и соединенным в золотой тени четырех их крыльев!

Я содрогнулся…

– Но, – сказал я, – если правда то, что вы рассказываете, доктор, то счастье этих людей является страшной дисгармонией во вселенной.

– Гармония это или дисгармония, как вам будет угодно, – отвечал доктор Торти, независимый и спокойный безбожник, как и те, о ком он говорил, – но это факт! Их счастье беспримерно и вызывающе. Я стар и видел в моей жизни много кратковременного счастья; но такое глубокое и постоянное счастье я встретил всего лишь раз!

И поверьте мне, я хорошо изучил и исследовал его. Как я искал в нем какого-либо пятнышка! Извините меня за выражение, я искал его так, как ищут разве только блох! Я ощупывал и разглядывал жизнь этих двух людей, чтобы убедиться, нет ли в их изумительном, вызывающем счастье какого-либо недостатка, какой-нибудь трещины, как бы малы и незаметны они ни были; но я никогда не встречал ничего, кроме завидного блаженства, которое могло бы быть великолепной, победоносной шуткой дьявола над Богом, если бы и тот и другой существовали! После смерти графини, как вы можете себе представить, я остался в хороших отношениях с Савиньи. Сделав уже для них столько, оказав им поддержку моим подтверждением придуманной ими басни, в моих интересах было узнать, что будет с ними дальше. Меня била лихорадка, но я не боялся ее… Последовал траур. Савиньи соблюдал его два года, и то, как он его нес, еще более укрепило всех во мнении, что он – лучший из мужей… За эти два года он буквально ни с кем не видался. Граф похоронил себя в замке в полном одиночестве, и никто не знал, что он не отпустил Евлалию, бывшую невольной причиной смерти графини, которую он должен был выгнать из одного приличия, даже если бы был уверен в ее невинности. Неосторожность, с которой Серлон оставил ее у себя после катастрофы, доказывала мне его безрассудную страсть; я подозревал ее и раньше. Поэтому я нисколько не удивился, когда, возвращаясь однажды с визитов, я встретил по дороге в Савиньи лакея, на мой вопрос о том, что поделывают в замке, сообщившего мне, что Евлалия все еще там… По безразличному тону, которым это было сказано, я заключил, что прислуга графа не знала о том, что Евлалия была его любовницей… Они продолжают свою игру. Но почему не уедут они отсюда? Граф богат. Он может жить повсюду, где пожелает. Почему не бежать ему с этой прекрасной дьяволицей, которая, желая прочнее захватить его в свои руки, предпочла жить в доме своего любовника, подвергаясь всевозможным опасностям, чем на уединенной квартире в В., куда он мог бы ездить и видаться с нею тайно? Здесь что-то скрывалось, чего я не мог понять. Неужели же их взаимная преданность, их упоение друг другом были так велики, что они утратили всякую осторожность и предусмотрительность в жизни?.. Неужели Готклэр, у которой характер был сильнее, нежели у Серлона, и которой я приписывал более активную роль в их отношениях, пожелала остаться в замке, где ее видели в роли прислуги и должны были увидеть в роли любовницы, и, оставаясь там и в случае, если бы она была узнана, подготовить общественное мнение к еще большему скандалу – ее браку с графом де Савиньи? В ту минуту эта мысль еще не приходила ей в голову. Готклэр Стассэн, дочь старого фехтмейстера, которую все мы видели дающей уроки в В. и выбивающейся из сил, стараясь угодить всем этим господам, в своих обтянутых панталонах, – графиня де Савиньи! Полноте! Кто поверил бы этому светопреставлению? Черт возьми! Про себя, втайне, я был уверен, что сожительство этих гордых животных пойдет своим чередом; они с первого взгляда поняли, что принадлежали к одной породе, и осмелились дерзко обманывать графиню. Но бракосочетание, нагло совершенное перед Богом и людьми, вызов, брошенный общественному мнению всего края, оскорбленного в своих чувствах и нравах, – я не мог этому поверить, даю вам честное слово! Повторяю, я был так далек от этого, что, когда после двух лет траура Серлона это событие совершилось, изумление, словно удар молнии, упало мне на голову.

В сущности, за эти два года траура, так строго соблюдавшегося Серлоном, я редко бывал в замке Савиньи… Да и что мне было там делать?.. Все там были здоровы, и вплоть до той минуты, когда за мною могли прислать ночью ввиду родов, они не нуждались в моих услугах. Тем не менее изредка я осмеливался нанести визит графу. Под этой вежливостью было скрыто ненасытное любопытство. Серлон принимал меня в разных местах замка, смотря по обстоятельствам. Со мной он не стеснялся. Он был серьезен. Я наблюдал уже, что счастливые люди всегда серьезны. Они осторожно несут свое сердце, словно полный сосуд, который от малейшего движения может разбиться или пролиться. Несмотря на серьезность и черные одежды, у Серлона в глазах горело выражение бесконечного блаженства. То не было чувство облегчения и освобождения, сиявшие в них в тот день, когда в комнате жены он заметил, что я, узнав Готклэр, принял решение не показывать этого. Нет, черт возьми! Тут налицо было несомненное счастье! И хотя в эти короткие, церемонные визиты мы говорили только о вещах поверхностных и внешних, голос графа де Савиньи бывал совсем иной, чем при жизни графини. Теперь его голос показывал полнотой горячих интонаций, как трудно бывало ему сдерживать чувства, которые так и рвались у него из груди. Что касается Готклэр (она все еще под видом Евлалии была в замке), то я долго не встречал ее. Она уже не сидела в коридоре, по которому я проходил и где при жизни графини она работала в амбразуре окна. Ножницы, игольник, наперсток на подоконнике – все говорило о том, что она продолжала работать тут, сидя на этом, быть может, еще теплом стуле, который, заслышав мои шаги, она покинула. Я имел самодовольство думать, что прежде она страшилась проницательности моего взгляда; теперь же ей нечего было бояться. Она не знала, какое ужасное признание сделала мне графиня. А с ее смелым и надменным характером она была рада выказать презрение тому проницательному человеку, который ее разгадал. Мои предположения оказались верными, ибо в тот день, когда я ее встретил, счастье было написано на ее лице так ярко, так лучезарно, что его нельзя было стереть, даже вылив на это лицо всю бутылку чернил, которыми она отравила графиню!

Я встретил ее в первый раз на парадной лестнице замка. Она спускалась, а я поднимался наверх; увидав меня, она замедлила движения, несомненно желая показать мне свое лицо и заглянуть в глубину моих глаз тем своим взглядом, который заставляет пантеру закрывать глаза, но который не мог сделать этого со мной. Спускаясь по ступеням лестницы, в развевающемся от движения платье, она, казалось, сходила с небес. Она была величественна в своем счастье. О, выражение ее счастья было в пятнадцать тысяч раз ярче выражения Серлона! Тем не менее я прошел мимо, не оказав ей знаков вежливости; ведь если Людовик XIV и кланялся горничным, встречаясь с ними на лестницах, то они не были отравительницами! Готклэр в этот день была еще горничной по манерам, по одежде, по белому фартуку; но счастливый вид торжествующей и властной любовницы сменил в ней бесстрастие рабыни. Это выражение больше не покидало ее. Я увидел его снова сейчас, вы также могли убедиться в этом. Оно поражает больше, чем ее красота. Эта сверхчеловеческая гордость счастливою любовью, которую она передала и Серлону, сохранилась у нее и теперь, двадцать лет спустя; и я не видел, чтобы оно уменьшилось или на минуту померкло на лицах этих двух баловней судьбы. Этим выражением они победно отвечали на все: на злословие и на презрение возмущенного общественного мнения; оно заставляло каждого, кто им встречался, верить, что то преступление, под обвинением которого они провели несколько дней, было не более как злою клеветой.

– Но вы-то, доктор, – прервал я его, – после всего, что вам известно, вы не можете поддаться внушению этого их выражения? Вы не были везде с ними? И не видали их ежеминутно?

– За исключением их спальни, по вечерам, да и то несомненно, что там они не теряют этого выражения, – сказал доктор Торти игриво, но с раздумьем. – Я думаю, что видел их во все минуты после их свадьбы, которую они справили бог знает где, чтобы избежать озорных выходок со стороны жителей В., взбешенных так же, как и дворянство. Когда они вернулись, поженившись, она в качестве законной графини де Савиньи, а он окончательно опозоренный браком с горничной, все покинули их в замке Савиньи. Все повернулись к ним спиной. Их предоставили самим себе… Но, по-видимому, они никогда не могли пресытиться друг другом; их взаимный голод не утолен и по сию пору. Что касается меня, то в качестве врача я не желал бы умереть, не написав исследования об уклонениях животных организмов, и поэтому интересовался ими… как чудовищами в этом роде, и я не был в числе тех, которые от них бежали. Когда я увидел мнимую Евлалию в роли графини, она приняла меня, словно была ею всю жизнь. Она была озабочена тем, чтобы у меня изгладилось из памяти воспоминание о ее белом фартуке и ее подносе! «Я уже более не Евлалия, – сказала она мне. – Я – Готклэр, счастливая тем, что была служанкой у него…» Я подумал, что она была и многим другим, кроме того; но так как я поехал один в Савиньи, когда они туда вернулись, то, потеряв всякий стыд, часто стал отправляться туда. Я продолжал проникать в тесную близость этих двух столь счастливых своею любовью людей. Хотите верьте мне или нет, мой милый, но я не видел, чтобы чистота этого счастья хоть на минуту была омрачена преступлением, в котором я не сомневался. Ни разу на ясной лазури их счастья я не видел грязного следа этого трусливого преступления, не имевшего мужества быть кровавым. Это могло привести в отчаяние всех моралистов, придумавших аксиому наказуемых пороков и награждаемых добродетелей! Одинокие, не видя никого, кроме меня, с которым они не стеснялись, как с врачом, превратившимся в друга, они совершенно перестали следить за собою. Забывали обо мне и жили, на моих глазах, в опьянении той страстью, с которою я ничто не могу сравнить, ни одно из воспоминаний моей жизни… Минуту назад вы сами были свидетелем этого: они прошли здесь, даже не заметив меня, в то время как я стоял от них на расстоянии локтя! В течение той моей жизни, которую я провел с ними, они также меня не замечали: они были со мною вежливы, любезны, но всего чаще рассеянны, и я никогда не вернулся бы в Савиньи, если бы не хотел во что бы то ни стало изучить микроскопически их невероятное счастье и отыскать в нем для моего собственного поучения хотя бы крупицу усталости, страдания или раскаяния. Никогда ничего! Любовь все занимала, все собою наполняла, усыпляя в них и совесть, и нравственное чувство; глядя на этих счастливцев, я понял глубокий смысл шутки моего старого товарища Бруссэ, говорившего про совесть: «Вот уже тридцать лет, как я режу трупы, но никогда не открыл и кончика уха этого зверя!»

Не воображайте, однако, – продолжал старый доктор Торти, – что в моих словах есть тенденция… что я хочу доказать доктрину, в которую верю и которая всецело отрицает совесть, как ее отрицает Бруссэ. У меня нет никакой тенденции. Я отнюдь не хочу выступать против ваших взглядов… Меня так же, как и вас, удивляют эти факты. Перед нами явление бесконечно длящегося счастья, мыльного пузыря, который все растет и никогда не лопается. Продолжительное счастье способно удивить человека; но это счастье в преступлении прямо поражает. И вот уже двадцать лет, как я не могу прийти в себя от изумления. Старый медик, старый наблюдатель, старый моралист… или аморалист, – продолжал он, заметив мою улыбку, – приведен в отчаяние зрелищем, при котором он столько лет присутствует и с которым он не может познакомить вас в деталях, ибо, согласно меткой поговорке, счастья не расскажешь. Я прибавлю, что его и не опишешь. Нельзя описать вторжение высшей жизни в жизнь, как нельзя написать кистью движение крови в венах. Прислушиваясь к биению артерий, человек убеждается, что кровь обращается в них; таким же точно путем я убеждаюсь в непонятном счастии этих двух существ, пульс которого я так долго держу в своей руке. Граф и графиня де Савиньи повторяют ежедневно великолепную главу из «Любви в браке» госпожи де Сталь или еще более великолепные стихи из «Потерянного рая» Мильтона. Я никогда не был ни сентиментален, ни склонен к поэзии, но осуществлением этого идеала, который я считал невозможным, они заставили меня отвернуться от лучших браков, которые свет называл очаровательными. Я всегда находил их настолько ниже этого союза, такими бесцветными и холодными! Судьба ли, их счастливая звезда или случай сделали так, что они могли жить для себя. Будучи богаты, они обладали тем даром праздности, без которой нет любви, но которая, в свою очередь, так же часто убивает любовь, как часто она необходима для ее рождения. Праздность не убила, однако, их любви. Любовь все упрощает, и их жизнь она упростила до необыкновенной высоты. В жизни этих супругов совсем не было того, что мы называем событиями, а между тем по внешности они жили, как все владельцы замков, вдали от света, у которого им нечего было искать, заботясь так же мало о его уважении, как и о его презрении. Они никогда не разлучались. Всюду появляются они вместе. Готклэр ездит верхом по окрестным дорогам, как во времена юности со стариком отцом. Но теперь сопровождает ее граф Савиньи, и местные жительницы, проезжающие, как и в старину, в экипажах, смотрят на нее с еще большим любопытством, чем они разглядывали высокую таинственную девушку под темным голубым вуалем. Теперь она поднимает вуаль и смело показывает свое лицо горничной, сумевшей заставить жениться на себе графа, и женщины возвращаются домой негодующие и задумчивые. Граф и графиня Савиньи никогда не путешествуют; иногда приезжают они в Париж, но остаются там всего несколько дней. Вся жизнь их сосредоточена в том замке Савиньи, который послужил ареною преступлению, похороненному ими в глубине своих душ…

– У них никогда не было детей, доктор? – спросил я.

– А! – ответил доктор Торти. – Вы думаете, что в этом заключается изъян, отметка судьбы, то, что вы называете возмездием или правосудием Божиим? Нет, у них никогда не было детей. Помните, однажды я подумал, что они будут бездетны. Они чересчур любят друг друга… Огонь, который пожирает, сжигает и ничего не производит.

Однажды я сказал Готклэр:

– Вам не грустно, графиня, не иметь детей?

– Я не хочу иметь детей! – сказала она повелительно. – Тогда я меньше бы любила Серлона. Дети, – прибавила она с презрением, – хороши для несчастных женщин!

На этих словах, показавшихся доктору особенно глубокими, он оборвал свой рассказ.

Он заинтересовал меня, и я это высказал.

– Как бы ни была преступна эта Готклэр, – заметил я, – она возбуждает интерес. Если бы не ее преступление, я понял бы любовь Серлона.

– А быть может, и несмотря на ее преступление! – сказал доктор. – И я – также! – прибавил отважный добряк.

Однажды, много лет тому назад, я поехал поохотиться за дичью в болотистую местность одной из западных провинций. В то время там еще не было железной дороги, и потому я сел в дилижанс, проезжавший в нескольких шагах от замка де Рюйэль. Кроме меня, в купе находился только один пассажир. Это был человек весьма замечательный во всех отношениях. Мне приходилось часто встречаться с ним в свете. Прошу позволения назвать его виконтом де Брассаром. Эта предосторожность может оказаться бесполезной! Для нескольких сотен людей, составляющих парижский свет, не представит ни малейшего затруднения назвать его настоящую фамилию… Было около пяти часов вечера. Солнце озаряло умирающим огнем пыльную дорогу, обсаженную тополями. Она тонула среди лугов. Четыре могучих лошади мчали нас галопом; мы видели, как поднимались их мускулистые зады при каждом взмахе бича почтальона, этого символа жизни, всегда так бешено щелкающего бичом.

Виконт де Брассар был в то время в таком возрасте, когда уже перестают щелкать бичом… Но он обладал темпераментом, свойственным англичанам (он воспитывался в Англии): смертельно раненные, они никогда с этим не согласятся и умрут, утверждая, что они живы. В свете и даже в книгах привыкли насмехаться над молодящимися стариками, давно пережившими счастливые годы неведения и наивности. Это справедливо только в том случае, если претензии этих господ способны вызвать смех; но это лишено всякого основания, если они держат себя с достоинством, выражая непреклонную гордость. Я не скажу, что в этом – ввиду безнадежности их усилий – нет доли безумия, но оно все же прекрасно, как всякое безумие!.. Если можно назвать героическим поведение гвардии, умирающей, но не сдающейся в битве при Ватерлоо, то таковым же является и поведение стариков, хотя они не подкупают нас поэзией бряцающего оружия. Для людей, обладающих военным складом мышления, самое важное – не сдаваться никогда и ни при каких обстоятельствах, подобно гвардии в день Ватерлоо.

Виконт де Брассар не сдался (он еще жив, и я позже расскажу о его жизни, потому что она очень интересна) в то время, когда я встретился с ним в дилижансе, и он был, по выражению света, жестокого, как молодая женщина, «старым красавцем». Впрочем, для тех, кто не считается со словами и цифрами в вопросе о возрасте, он может сойти просто за красавца. По крайней мере, в это самое время маркиза де В., знавшая толк в молодых мужчинах и остригшая их с дюжину, подобно Далиле, остригшей Самсона, гордо хранила в очень широком браслете с золотыми и черными квадратиками конец уса виконта, порыжевшего скорее при помощи дьявола, чем под влиянием времени. Но только стар он или нет, не считайте его прекрасным в том смысле, как определяет это слово свет, обозначая им нечто капризное, хрупкое и мелкое. Иначе вы не составите себе точного представления о виконте де Брассаре, у которого все – ум, манеры, наружность – носило на себе отпечаток силы, пышности, могущества, патрицианского величия, как оно и подобает самому великолепному из денди, известных мне, видевшему Брюммеля в момент сумасшествия и умирающего д’Орсэ.

Он действительно мог назваться денди, виконт де Брассар! Если бы он не был им в такой степени, он, наверное, сделался бы маршалом Франции, в дни своей юности он был одним из самых блестящих офицеров конца Первой империи. Я много раз слышал, что его товарищи по полку сравнивали его по дерзкой смелости с Мюратом и Мармоном. Ввиду этого – да еще с его упорством и хладнокровием в те минуты, когда не бьет барабан, – он мог бы скоро подняться до высших степеней военной иерархии, если бы не дендизм!.. Соедините дендизм с качествами, необходимыми для офицера, – чувством дисциплины, аккуратностью при исполнении служебных обязанностей и т. д. – и вы увидите, что останется от офицера при этом соединении: он взорвется, как пороховой погреб! Если бы офицер де Брассар не взрывался каждые двадцать минут, подобно всем денди, его карьера была бы удивительна. По своим качествам он был достоин внимания Мазарини и его племянниц – этих последних, впрочем, по совсем другой причине: он был очень красив!

Он обладал красотой, в которой офицер нуждается больше, чем кто-либо; юность немыслима без красоты, а ведь армия – представительница юности Франции! Впрочем, красота прельщает только женщин, но она не была единственной покровительницей капитана де Брассара. Он принадлежал, по всей вероятности, к потомкам Вильгельма Завоевателя и, говорят, принимал участие во многих победах… После отречения императора он, как этого и нужно было ожидать, перешел на сторону Бурбонов и служил им с непоколебимой верностью в эпоху Ста дней. После вторичного возвращения Бурбонов виконт был собственноручно посвящен Карлом X (тогда еще не королем) в рыцари святого Людовика. В период Реставрации красавцу де Брассару ни разу не пришлось стоять на часах в Тюильри, не получив милостивого приветствия со стороны герцогини Ангулемской. Страдания умертвили ее очарование, но оно возвращалось к ней, когда она встречалась с виконтом. Узнав об исключительной благосклонности к нему мадам, министр сделал бы все для его повышения; но ничто в мире не могло смягчить бешеный нрав этого денди. Однажды на смотре он, находясь во главе своего полка, обнажил шпагу перед лицом своего начальника из-за полученного им замечания по службе!.. Его едва спасли от военного суда. Беспечное презрение к дисциплине никогда не покидало виконта де Брассара. За исключением военного времени, когда он всецело становился офицером, он никогда не подчинялся своим обязанностям. Много раз он, рискуя подвергнуться продолжительному аресту, внезапно покидал свой гарнизон и уезжал развлекаться в ближайший город, возвращаясь только для парадов и смотров; об этом предупреждал его какой-нибудь преданный солдат. В то время как начальники были недовольны этим офицером, характер которого не согласовался с правилами дисциплины, солдаты, наоборот, обожали его. Он прекрасно к ним относился. Он не требовал от них ничего, кроме смелости, задорности и франтовства, существенных черт прежних французских солдат, прелестный образ которых сохранился для нас в «Десятичасовом отпуске» и трех или четырех старинных песенках. Он, пожалуй, слишком уж благосклонно относился к их поединкам между собой, оправдываясь тем, что считает это лучшим из всех известных ему способов для развития в них военного духа. «Я не представляю собой правительства, – говорил он, – и не могу награждать их орденами за смелость, выказываемую ими во время поединков, но я в полном праве награждать их (он был очень богат) перчатками, амуницией и всем, что может приукрасить их, не нарушая в то же время изданных для них правил». Таким образом, рота, которой он командовал, превосходила своим щегольством другие роты гренадерских полков блистательной гвардии. Он очень раздувал в своих подчиненных тщеславие и страсть к франтовству: характерные черты французских солдат, постоянно держащие их в напряженном состоянии, – первая благодаря принимаемому ими тону, вторая благодаря вызываемой ею зависти. Само собою разумеется, что другие роты его полка завидовали его роте. Солдаты охотно стали бы драться, чтоб попасть в ее состав, и то же повторилось бы, если б пришлось выбыть из нее.

Таково было при Реставрации совершенно исключительное положение капитана де Брассара. И так как в то время не представлялась каждое утро, как при Империи, возможность совершить геройский подвиг, искупающий всякую вину, то никто, понятно, не мог предвидеть и предугадать, сколько времени продлится эта азартная игра, поражавшая его товарищей. В этой игре он ежедневно рисковал жизнью, как на поле сражения. Революция 1830 года избавила друзей его от тревог, если они тревожились, а беспечного капитана – от унижения быть уволенным, что все больше и больше угрожало ему. Тяжело раненный во время Трех дней, он не захотел поступить на службу к Орлеанам, которых презирал. Когда Июльская революция передала в их власть страну, которую они не умели удержать за собой, капитан лежал в постели; он ранил себя в ногу, танцуя в полном вооружении на последнем балу герцогини Беррийской. Но как только забил барабан, он тем не менее встал, чтоб присоединиться к своей роте. Рана не позволяла ему надеть сапоги, и он отправился в бой в лакированных туфлях и шелковых чулках, словно он шел на бал. На площади Бастилии он принял начальство над своими гренадерами, получив приказание очистить бульвар. Хотя баррикады еще не были воздвигнуты, Париж казался мрачным и зловещим. Улицы были безлюдны. Солнце торжественно заливало их лучами, как огненным дождем, который скоро сменится другим: все окна, еще закрытые ставнями, готовились харкать кровью… Капитан де Брассар выстроил своих солдат двумя рядами, как можно ближе к стенам домов, для того, чтобы каждой шеренге солдат угрожали выстрелы только с противоположной стороны; сам же он – более бесстрашный, чем когда-либо, – прогуливался посередине улицы. С двух сторон, от площади Бастилии до улицы Ришелье, грозили ему тысячи ружей, пистолетов и карабинов, но он не был ранен, несмотря на свою широкую грудь, которой гордился. Он выставлял ее навстречу выстрелам, как красавица на балу. Но дойдя до Фраскати, на углу улицы Ришелье, и отдавая солдатам приказание скучиться, чтобы разрушить первую баррикаду, встреченную им на пути, он был ранен пулей, вонзившейся в его великолепную грудь, соблазнявшую шириной и длинными, блестящими серебряными аксельбантами. Ему переломили камнем руку. Это, впрочем, не мешало ему разрушить баррикаду и дойти до церкви Мадлен во главе восхищенных солдат. Две дамы, покидавшие восставший Париж, заметили из окна кареты раненого гвардейского офицера, покрытого кровью, лежавшего на одной из каменных глыб, окружавших церковь Мадлен, сооружение которой в то время еще не было кончено. Они велели положить его в карету и повезли в Гро-Кайу, где находился маршал Рагюз. Виконт сказал ему, как подобало офицеру: «Маршал, мне, вероятно, осталось жить не больше двух часов; но я прошу вас в течение этих двух часов распоряжаться мной по вашему усмотрению». Он ошибся… Ему оставалось жить больше чем два часа. Рана – хотя пуля пронзила его – оказалась несмертельной. Я встретился с ним спустя пятнадцать лет, и он объявил с выражением презрения к медицине и своему врачу, что ему было строжайше запрещено пить вино, пока рана совсем не залечится: он спасся от верной смерти только благодаря тому, что пил бордосское вино.

И как он пил! Денди с головы до ног, он изобрел особую манеру напиваться, оригинальную, как и все, что он делал. Он пил как поляк! Он заказал себе великолепный бокал из богемского хрусталя, вмещавший – да покарает меня Бог, если я лгу! – целую бутылку бордосского, и осушал его одним духом. Выпив, он прибавлял, что все его поступки согласуются с его манерой пить. Он не лгал. В эпоху, когда сила во всех ее проявлениях слабеет, может быть, найдут, что этим нечего гордиться. Он походил на Басомпьера и не пьянел, подобно ему. Я видел, как он, двенадцать раз осушив свой бокал из богемского хрусталя, не выказывал ни малейшего признака опьянения. Я часто был свидетелем, как во время ужинов, называемых благопристойными людьми «оргиями», он чуть-чуть хмелел после жесточайших попоек и с солдатским легкомыслием называл это состояние «быть немножко прифранченным», делая вид, что прикалывает – жестом, исполненным военной выправки, – помпон к своему кепи. Желая дать вам полную характеристику этого человека, в интересах истории, которую я хочу рассказать, я должен прибавить, что у этого дерзкого брагара XIX века, как назвали бы его люди XVI века, пользуясь своей живописной терминологией, было одновременно семь любовниц. Он называл их поэтически: «семь струн моей лиры», и я, понятно, не оправдываю его мелодичную и легкомысленную манеру характеризовать собственную безнравственность. Но как вам будет угодно! Если бы виконт де Брассар не был таким, каким я его описываю, моя история была бы менее пикантной, и, может быть, мне не пришло бы в голову рассказать ее вам.

Само собою разумеется, что я не думал встретиться с ним, когда входил в дилижанс, проходивший в нескольких шагах от замка де Рюэйль. Мы давно не виделись, и я был рад встретиться с ним, надеясь провести несколько часов в обществе человека, принадлежащего современности и в то же время совсем не похожего на современных людей. Виконт де Брассар мог облечься в панцирь Франциска I и двигаться в нем с такой же непринужденностью, как в своем легком голубом мундире офицера королевской гвардии. Он превосходил осанкой и размерами всех элегантных геркулесов современности. Это заходящее солнце величавой и так долго ослеплявшей красоты затмило бы все эти тощие, бледные модные полумесяцы, восходящие теперь на горизонте! Он был красив, как император Николай, напоминая его торсом, но только лицо не было так прекрасно, и он не обладал таким античным профилем. У него была маленькая бородка, сохранившая свою окраску так же, как и волосы, благодаря таинственным операциям, производимым им в то время, когда он занимался своим туалетом… Эта бородка высоко прорастала на щеках, придавая им мужественный, живой оттенок. Аристократический лоб, немного выпуклый, без морщин, белый, как женская рука, казался еще шире и величавее благодаря щетинистой гренадерской шапке, сдвигавшей волосы на виски и обнажавшей его. Блестящие темно-голубые глаза светились в глубоких впадинах, сверкая, как отточенные сапфиры. Этим глазам не нужно было всматриваться: они вонзались. Мы обменялись рукопожатием и стали разговаривать. Капитан де Брассар говорил медленно, вибрирующим голосом: чувствовалось, что, отдавая команду, этот голос мог прозвучать на всем протяжении Марсова поля. Воспитанный, как я уже сказал, в Англии, он, может быть, сохранил привычку думать по-английски. Медленность его разговора, совершенно, впрочем, свободного, придавала ему некоторую своеобразность. Даже его шутки отличались своеобразностью, а капитан очень любил их, предпочитая самые рискованные. «Капитан де Брассар заходит всегда слишком далеко», – говорила графиня де Ф…, прелестная вдова, носившая после смерти своего мужа только лиловые, черные и белые платья. Нужно было, чтоб его раз и навсегда сочли порядочным человеком для того, чтобы после не находить знакомство с ним компрометирующим. Но раз действительно человек может назваться порядочным, ему, как вам это известно, все прощается в Сен-Жерменском предместье!

Разговор в вагоне имеет то преимущество, что его можно, не испытывая ни малейшей неловкости, прекратить, когда темы истощатся. В гостиной это невозможно. Вежливость налагает на вас обязательство продолжать разговор во что бы то ни стало. И часто мы бываем наказаны за это невинное лицемерие скукой и пустотой разговора, когда даже молчаливые от природы глупцы (есть и такие) изо всех сил стараются о чем-нибудь говорить и быть любезными. В вагоне другое дело: все чувствуют себя одновременно дома и в гостях, со спокойной совестью прекращают разговор и погружаются в мечты. К несчастью, случайные встречи удивительно неинтересны; в былые времена (теперь это уже былые времена) раз двадцать можно было проехать в дилижансе, как теперь раз двадцать в вагоне железной дороги, не встретив ни одного занимательного спутника… Виконт де Брассар обменялся со мной несколькими фразами о приключениях во время путешествии, о живописности мест, по которым мы проезжали, о наших прежних встречах в свете. Потом тишина угасающих сумерек облекла нас молчанием. Всегда кажется, что осенняя ночь падает с неба, так она быстро спускается! Нас охватила ночная свежесть, и мы, закутавшись в плащи, прижались головой к твердой стенке кареты, служившей пассажирам подушкой. Я не знаю, спал ли мой спутник в своем углу; что касается меня, я не спал. Дорога, по которой мы ехали, была знакома мне до малейших подробностей, и я еле всматривался в окружавшие нас пейзажи, причем казалось, что все встречаемое нами убегало в ночном мраке в направлении, обратном нашему пути. Мы проезжали мимо городков, разбросанных там и сям вдоль бесконечной дороги, которую почтальоны все еще называли «длинной лентой косички» – в память о собственных своих косичках, давным-давно отрезанных. Ночь стала черной, как погасший очаг, – и в этом мраке неизвестные нам городки, мимо которых мы проезжали, казались нам странными и рождали в нас мысль, что мы мчимся куда-то на край света… Это впечатление, отмечаемое мной как воспоминание о том, что никогда больше не повторится, исчезло и не будет никем переживаться. Теперь железные дороги с вокзалами, расположенными на окраинах городов, не позволят больше путешественнику, как это было раньше, когда он ездил в дилижансе, обнять одним взглядом панораму убегающих городских улиц. Во встречавшихся нам городках фонари – старомодная роскошь! – блистали на больших расстояниях друг от друга и на улицах было несравненно темней, чем на покинутой нами дороге: там, по крайней мере, светилось необъятное небо и расстилалась безграничная даль горизонтов. Здесь же прижатые друг к другу домики, их обнимавшие тени, слабые проблески неба и звезд из-за крыш еще больше усиливали таинственность заснувших городков. Улицы были безлюдными. Навстречу попадался только конюх; освещая себе путь фонарем, он вел лошадей, оправляя их упряжь, браня их за леность или горячность… Кроме этого, раздавалось по временам неизменное восклицание кого-либо из сонных пассажиров, высунувшегося в окно кареты: «Почтальон, куда мы приехали?» Голос казался звучней, раздавшись среди безмолвия. Больше ничего не было ни слышно, ни видно. Пассажиры спали в карете. Город спал. И только иногда какой-нибудь путешественник вроде меня смотрел в окно кареты, вглядываясь в фасады домов, сливавшиеся в темноте, и впиваясь взглядом в одинокое окно, еще светившееся, несмотря на поздний час. В этих городках, с размеренными, простыми нравами, ночь посвящается главным образом сну. Мысль, что какое-нибудь существо – хотя бы это был часовой – не спит в то время, когда все обитатели погружены в сон, вызванный чисто животной усталостью, всегда внушает особенную значительность. Неведение того, что происходит за освещенной занавеской окна, где, несомненно, чувствуется жизнь и бодрствующее сознание, присоединяет поэзию мечты к поэзии действительности. По крайней мере, когда я вижу освещенное окно, проезжая через спящий город, я всегда соединяю с этим светлым квадратом целый мир мыслей, всегда воображаю, что за опущенными занавесками происходят любовные сцены или трагедии. И теперь еще, после многих лет, все виденные мною освещенные окна неизменно и меланхолически хранятся в моей памяти, и я снова вижу их, погружаясь в мечты. «Что совершалось за этими занавесками?» Глубже всего врезалось в мою память одно из окон (вы сейчас поймете почему), виденное мной во время путешествия, о котором идет речь. Оно находилось через три дома – воспоминание мое, как вы видите, очень отчетливо – от гостиницы, возле которой остановился дилижанс. Мне пришлось созерцать это окно дольше, чем я мог ожидать. Сломалось одно колесо дилижанса, и послали за каретным мастером, которого нужно было разбудить. Разбудить же каретного мастера в провинциальном городке в ночное время и заставить его идти чинить дилижанс, единственный на этой линии, представлялось далеко не легким делом. Если он спал таким же крепким сном, как пассажиры в карете, разбудить его было трудно… Из моего купе я слышал сквозь перегородку храп путешественников, занимавших место во внутреннем помещении. Что касается пассажиров империала, то они, как известно, спускаются, пользуясь каждой остановкой дилижанса; может быть, их побуждает к этому тщеславие (во Франции тщеславие ютится повсюду, даже на империалах дилижансов) потому, что представляется случай лишний раз сказать свой адрес. Гостиница, перед которой мы остановились, была заперта. В ней нельзя было достать ужина. Ужинали на предшествовавшей станции. Гостиница тоже была погружена в сон и не обнаруживала ни малейшего признака жизни. Никакой шум не нарушал глубокого молчания, кроме усталого, однообразного стука метлы, которой кто-то (мужчина или женщина, этого нельзя было разобрать в темноте) подметал большой двор омертвевшей гостиницы, ворота которой обыкновенно были раскрыты настежь. Метла томительно постукивала по камням двора: они тоже спали или чертовски хотели спать! Фасад гостиницы казался совершенно черным. Окна других домов тоже были погружены во мрак, за исключением одного. Это и было то самое окно, воспоминание о котором никогда не покидает меня, крепко засев в мозгу. Дом, в котором находилось это окно, был довольно большой, одноэтажный, на высоком фундаменте. Свет таинственно проникал сквозь плотную двойную занавесь.

– Это странно! – сказал виконт де Брассар, по-видимому говоря сам с собой. – Можно подумать, что занавесь все та же.

Я повернулся к нему, словно мог разглядеть его в темноте купе. Лампа, прикрепленная к козлам и освещавшая лошадей и дорогу, только что погасла… Я думал, что он спал; но он не спал и был, подобно мне, поражен зрелищем этого окна. Мне показалось, что он был больше, чем я, осведомлен в этом деле!

Тон, которым он произнес эти очень простые слова, был совсем необычен для виконта де Брассара. Он так удивил меня, что мне захотелось немедленно удовлетворить охватившее меня любопытство и посмотреть на его лицо. Я зажег спичку, делая вид, что хочу закурить сигару. Голубоватый блеск огонька спички прорезал на мгновение тьму.

Он был бледен, даже не как мертвец… но как сама смерть.

Почему он побледнел?.. Странное окно, слова, произнесенные этим человеком, и его бледность… Он бледнел так редко, будучи по натуре сангвиником: когда он был взволнован, он краснел до корней волос. Я почувствовал дрожь, пробежавшую по его могучей, мускулистой руке, прикасавшейся к моей благодаря тесноте купе. Я подумал, что за всем этим крылось какое-то приключение. И не могу ли я, любитель всяческих таинственных историй, узнать, в чем дело, немедленно же приступив к атаке.

– Вы тоже смотрели на это окно, капитан, и даже его узнали? – сказал я ему равнодушным тоном, словно совсем не интересуясь ответом: обычное лицемерие, которым прикрывают любопытство.

– Черт возьми! Узнаю ли я! – воскликнул он своим обыкновенным голосом, в котором не чувствовалось ни малейшего волнения, очень звучным и подчеркивающим слова.

Он уже успокоился – самый величавый из всех денди! Они, как вам известно, считают всякое волнение низменным чувством и не думают, подобно глупцу Гете, что удивление достойно человеческого разума.

– Я редко проезжаю здесь, – спокойно продолжал виконт де Брассар, – и даже избегаю этот городок. Есть вещи, о которых нельзя забыть. Их так немного, но все же они есть. Из них я знаю три: первый мундир, первое сражение, в котором принимают участие, и первая любовница. Это окно – четвертая вещь, о которой я не могу забыть.

Он остановился и опустил раму… Не для того ли, чтоб лучше видеть окно, о котором он говорил?.. Кондуктор, ушедший за каретным мастером, еще не возвратился. С почтовой станции еще не привели лошадей. Те же, которые уже пробежали назначенное им число верст, стояли, взъерошенные, нераспряженные, опустив голову. Они даже не постукивали копытами о мостовую, чтоб выразить этим нетерпеливое желание попасть в конюшню, – так они были утомлены! Наш усыпленный дилижанс походил на зачарованную магической палочкой феи карету, остановившуюся на опушке леса, вблизи замка Спящей красавицы.

– Это окно должно поразить всякого человека, одаренного богатым воображением, – сказал я.

– Я не знаю, каким оно кажется вам, – возразил виконт де Брассар, – но я знаю, каким оно кажется мне. Это окно комнаты, бывшей первой моей квартирой после моего производства в офицеры. Я жил в ней… Черт возьми! Это было равнехонько тридцать пять лет тому назад. За этой занавеской… она кажется мне все такой же, как раньше, и освещенной точно так же, как…

Он остановился, обрывая фразу. Но я сгорал от любопытства:

– Как тогда, когда вы изучали тактику, капитан, в качестве прилежного подпоручика…

– Вы оказываете мне слишком много чести, – ответил он. – Я действительно в то время был подпоручиком, но я не сидел по ночам за изучением тактики. Если в моей комнате горела лампа в непоказанные часы, как выражаются благопристойные люди, это делалось не для того, чтобы я мог изучать маршала Саксонского…

– Может быть, все же для того, чтоб вы могли подражать ему? – сказал я с проворством, подобным взмаху волана.

Он отбил мой удар.

– О, – произнес он, – тогда я еще не мог подражать маршалу Саксонскому в той степени, как вы это подразумеваете… Это случилось позже. В то время я был мальчишкой-подпоручиком, очень ловко носившим мундир, но в то же время очень неуклюжим и робким в обращении с женщинами. Они этому ни за что не хотели поверить, вероятно, благодаря моей дьявольской физиономии… Я никогда не извлекал выгоды из своей застенчивости. Кроме того, в те прекрасные дни мне было всего семнадцать лет. Я только что окончил военную школу. Тогда нас выпускали в том возрасте, в каком теперь поступают. Если бы продлилась власть императора, этого чудовищного пожирателя мужчин, то, чего доброго, у нас появились бы двенадцатилетние солдаты. Ведь есть же у азиатских султанов девятилетние одалиски!

Я подумал: «Раз он заговорил об императоре и одалисках, я ничего не узнаю».

– Как бы там ни было, виконт, – сказал я, – держу пари, что вы не сохранили бы такого яркого воспоминания об этом освещенном окне, если бы вам за занавеской не представлялся женский образ!

– Пари было бы вами выиграно, – сказал он серьезно.

– Черт возьми! – продолжал я. – Я был в этом уверен! Для такого человека, как вы, и притом в захолустном городе, где вы были, наверное, не больше десяти раз со дня вашего назначения… Вы, вероятно, осаждали или взяли приступом какую-нибудь женщину. Об этом и напоминает вам странно блистающее в ночном мраке окно, привлекающее ваше внимание.

– Я никого не осаждал… во всяком случае, согласно правилам военной тактики, – ответил он по-прежнему очень серьезно; впрочем, ему часто случалось шутить, сохраняя при этом невозмутимо спокойный вид. – Кроме того, нельзя назвать осадой, если сдаются слишком быстро. Да я и не способен был в то время, как я вам уже говорил, взять женщину приступом или каким-нибудь другим способом. Ввиду этого можно сказать, что не женщина была взята в плен, а я сам.

Я поклонился ему; не знаю, заметил ли он в темноте мой поклон.

– Берг-он-Зоом был взят, – сказал я ему.

– И семнадцатилетние подпоручики, – прибавил он, – по большей части не Берг-он-Зоомы мудрости и неприступности!

– Таким образом, – продолжал я весело, – это история жены или дочери Пентефрия…

– Дочери… – прервал он меня с комически-благодушным видом.

– Способной заткнуть за пояс всех остальных! Но только в данном случае Иосиф был военным и не обратился в бегство…

– Наоборот, он обратился в бегство, – прибавил он хладнокровно. – Но это случилось позже. И как он испугался!!! Пережитый мной страх уяснил мне значение слов маршала Нея: «Хотел бы я знать, какой такой чертов сын может похвастаться, что он никогда не боялся!» Я слышал эту фразу собственными ушами, и мысль, что ее мог произнести такой человек, – сознаюсь чистосердечно – успокоила мою совесть!

– Эта история должна быть необычайно интересна, капитан!

– Черт побери! – вскричал он резко. – Если она вас так интересует, я могу вам рассказать ее. Это событие врезалось в мою жизнь, как кислота въедается в сталь. Оно отметило черной печатью все мои дальнейшие любовные похождения… Не такое уж счастье быть развратным! – прибавил он меланхолическим тоном. Это поразило меня, так как его считали несокрушимым кутилой, который казался окованным медью, как греческий брус.

Он поднял опущенное стекло, словно боясь быть подслушанным, хотя никого не было возле безмолвной и как бы покинутой всеми кареты; впрочем, может быть, ему казался слишком неприятным аккомпанементом равномерный стук метлы, которой подметали большой двор гостиницы. Я стал слушать, не видя его лица в темноте запертого купе. Я внимательно вслушивался в вибрации его голоса, а еще пристальней смотрел на освещенное окно, о котором он начал рассказывать, по-прежнему привлекавшее взгляд своим загадочным светом.

– Мне тогда было семнадцать лет, и я только что окончил военную школу, – продолжал он. – Назначенный подпоручиком в скромный артиллерийский полк, с нетерпением ждавший приказа двинуться в Германию – это было во времена кампании, начатой императором и теперь известной в истории под названием кампании 1813 года, – я не успел даже обнять своего старого отца, жившего в далекой провинции, так как должен был немедленно присоединиться к своему батальону, квартировавшему в этом самом городке, в котором мы теперь находимся. В этом маленьком городке, с несколькими тысячами жителей, стояли только два наших первых батальона… Остальные два были размещены в соседних селениях. Вам, вероятно, приходилось только проезжать через этот городок по дороге на запад, и вы не можете вообразить, что он представляет собой или, по меньшей мере, что он представлял собой лет тридцать тому назад. А ведь я обязан был жить в нем! Это был худший из всех гарнизонов, куда случай – или, верней, военный министр – мог послать меня для начала моей карьеры. Черт побери! Какая скучища! С тех пор мне ни разу не приходилось жить в затхлых, угрюмых берлогах, подобных этой. Только благодаря возрасту и восторгу, с каким я в первый раз надел мундир, – вы не поймете этого чувства, но его поймут все офицеры, – я не страдал от своей тогдашней жизни, которая позже показалась бы мне нестерпимой. Кроме того, что мне было за дело до этого мертвого провинциального городка? Я всецело жил своим мундиром, восхитительным chef d’oeuvre[18] Томассена и Пье! Благодаря этому очаровательному мундиру все представлялось мне в розовом цвете. Вас это, может быть, удивит, но это правда: мундир заменял мне все. Когда мне становилось слишком скучно в этом унылом, неинтересном, безжизненном городке, я надевал парадную форму со всеми украшениями, и мне делалось весело, когда я глядел на свой офицерский значок! Я походил на женщин, тщательно наряжающихся даже тогда, когда они находятся в полном одиночестве и никого не ждут. Я наряжался… для самого себя. Я восхищался эполетами и перевязью сабли, блиставшими на солнце, когда я одиноко прогуливался по главной улице – ежедневно, около четырех часов, – счастливый, не интересуясь никакими встречами. Я точно так же выпрямлялся, как позже на Гентском бульваре, когда я, подавая руку какой-нибудь женщине, слышал позади себя восклицание: «Нужно сказать правду, осанка у этого офицера удивительна!» Кроме того, в этом бедном городке, не принимавшем никакого участия в торговле и промышленности, жили главным образом почти совсем разорившиеся аристократические семьи, негодовавшие на императора за то, что он, по их словам, не велел перерезать всех воров революции, и потому пренебрежительно относившиеся к его офицерам. Ни собраний, ни балов, ни вечеров! Только по воскресеньям, после мессы, кончавшейся в полдень – в ясную погоду, матери показывали на прогулке своих дочерей, уводя их в два часа. Как только начинали звонить к вечерне, все юбки исчезали, покидая гулянье. Мы никогда не ходили в церковь, но позже, во времена Реставрации, офицеры всех полков были обязаны присутствовать на мессе, и это являлось животворным событием в мертвящей скуке гарнизонной жизни. Для таких молодцов, какими мы были, только вступивших в жизнь, для которых любовь и увлечение женщинами представлялось делом огромной важности, эти «офицерские» мессы имели большое значение. За исключением находившихся в отпуске, все офицеры собирались и наполняли церковь. Мы разделялись на партии и усаживались позади самых красивых женщин, тоже приходивших, так как они были уверены, что их очарование будет оценено по достоинству. Мы развлекали их, говоря между собой вполголоса – они нас слышали! – и восхваляя красоту их лиц и осанки. Ах эти «офицерские» мессы! Сколько завязывалось романов! Я видел, как молодые девушки, становясь на колени рядом со своими матерями, оставляли на стульях муфты, в которые тем временем офицеры вкладывали записки. На следующее воскресенье они приносили в муфтах ответ. Но при императоре не было «офицерских» месс и, следовательно, не было никакой возможности познакомиться с благородными девушками городка. Они казались нам фантастическими видениями, мелькавшими вдали. Невозможность сближения с ними решительно ничем не вознаграждалась… Убежища, о которых вы, понятно, имеете представление, были ужасны. Кафе, в которых топят тоску и беспечное безделье гарнизонной жизни, были таковы, что невозможно было переступить их порог, если относишься с уважением к чести офицера. Не было даже в этом городке – теперь он тоже ознакомился с роскошью, как и все города, – ни одной гостиницы, где мы могли бы иметь более или менее сносный обед, не будучи обворованными так, как если бы мы попались в лапы шайке разбойников. Потому большинству из нас пришлось отказаться от совместной жизни и поселиться в семьях небогатых горожан, сдававших комнаты за дорогую плату и прибавлявших, таким образом, кое-какие суммы к убогим доходам, улучшая в то же время свой скудный стол.

Я принадлежал к их числу. Один из моих товарищей занимал комнату в гостинице конной почты – эта гостиница находилась тогда на этой улице, и, если бы мы приехали сюда днем, вы, вероятно, рассмотрели бы на фасаде одного из ближайших домов на белом фоне тусклое золотое солнце, наполовину стертое, окруженное кольцеобразной надписью, подобной циферблату часов: «Гостиница восходящего солнца». Он нашел мне комнату поблизости от себя, с высоко поднятым над землей окном; когда я посмотрел на него сегодня, я подумал, что оно по-прежнему принадлежит мне, потому что мне кажется, что все случившееся там произошло только вчера. По его указанию я поселился в этой комнате. Он был старше меня, дольше служил в полку, и ему доставляло удовольствие наставлять меня в первые дни моей офицерской жизни ввиду моей неопытности или, верней, беззаботности. Я относился ко всему безразлично, за исключением, как я вам уже сказал, мундира – любовь к мундиру скоро исчезнет у вашего поколения, занятого конгрессами мира и философски гуманитарным шутовством, – и надежды услышать пушечный грохот сражения, в котором мне суждено потерять (простите солдатское выражение!) мою боевую невинность. Я думал только об этом, особенно о сражении, потому что сильней всего так любят не то, чем обладают, а то, чего нет в руках. Я мечтал только о будущем и прекрасно понимал набожных людей, устраивающихся на земле таким образом, словно им предстоит провести ночь в разбойничьем притоне. Никто так не походит на монаха, как солдат, а я был солдатом! Так я и относился к моей гарнизонной жизни. Я обедал вместе со своими квартирными хозяевами, о которых я вам сейчас расскажу, исполнял свои служебные обязанности, присутствовал на маневрах; все остальное время я лежал на своем чертовски широком диване, обитом темно-голубым сафьяном. После военных упражнений его свежее прикосновение было мне приятно, как холодная ванна. Я не вставал с него до тех пор, пока не отправлялся фехтовать и играть в империал к моему соседу Луи де Нёнгу. Этот последний был практичней меня: он разыскал среди гризеток городка довольно хорошенькую девушку и взял ее себе в любовницы.

– Она помогает мне убивать время, – объяснял он…

То, что я знал о женщинах, не особенно побуждало меня последовать примеру моего друга Луи. Я познакомился с ними там, где бывают ученики Сен-Сира в дни отпуска… Кроме того, некоторые темпераменты просыпаются поздно… Вы, наверное, знаете Сен-Реми, наиболее развратного человека в городе, славящемся развратниками. Мы его звали Минотавром не потому, впрочем, что он был рогат – рога-то у него были и он убил любовника своей жены, – но ввиду его прожорливости…

– Да, я его знал, – ответил я, – старого, неисправимого, развращающегося все больше с каждым годом, падавшим на его плечи. Черт возьми! Я его знал, великого знатока Сен-Реми, как говорят в Брантоме!

– Да, он действительно тип из Брантома, – сказал виконт. – И вот Сен-Реми до двадцати семи лет не касался ни рюмок, ни юбок. В двадцать семь лет он был по отношению к женщинам так же невинен, как новорожденное дитя, и хотя он больше не сосал грудь своей кормилицы, он, тем не менее, пил только молоко и воду.

– Он прекрасно наверстал потерянное, – вставил я.

– Да, – продолжал виконт, – и я тоже! Но мне было легче наверстать! Период моей целомудренной жизни длился только до отъезда из этого городка, и хотя я не был абсолютным девственником, как Сен-Реми, я все же жил здесь как подобало истинному мальтийскому рыцарю. Я ведь был им с колыбели… Знаете вы об этом? Я должен был получить после смерти моего дяди звание великого магистра, если бы революция не уничтожила орден. Но, хотя он и уничтожен, я все же украшаю себя значком этого ордена. Просто так, из тще славия…

Что касается моих хозяев, – продолжал виконт, – они были самыми типичными буржуа. Они жили вдвоем: муж и жена, оба старые, довольно благовоспитанные. Они относились ко мне с вежливостью, которую теперь редко встретишь, особенно среди буржуа: она подобна благоуханию, сохранившемуся от былых времен. Благодаря моему возрасту я тогда не был наблюдателен, и они слишком мало интересовали меня, чтоб я мог задуматься о прошлом стариков, с жизнью которых я совсем не был связан, встречаясь с ними только два раза в день: за обедом и ужином. Разговоры, которые они вели за столом, никогда не касались их прошлого. Говорили об обитателях городка и о совершавшихся в нем событиях. Муж весело обсуждал разные сплетни, жена – очень набожная – поддакивала ему с некоторой сдержанностью, хотя эти сплетни доставляли ей не меньшее удовольствие, чем ему. Впрочем, мне помнится, что муж сказал однажды, что ему в юности пришлось путешествовать на чей-то счет и по чьему-то поручению… Он долго был в отсутствии и, вернувшись, повенчался со своей женой, ожидавшей его возвращения. В общем, они были славные люди с мягким характером, жившие безмятежной жизнью. Жена все время штопала носки своего мужа, а он с наслаждением пиликал на скрипке старинные мелодии Виотти, запершись в мансарде над моей комнатой… Может быть, прежде они были богаче. Может быть, ввиду какого-нибудь краха, скрываемого ими от всех, они были вынуждены взять нахлебника. Но за исключением присутствия нахлебника, в их старинном доме ни в чем не проявлялась бедность. Во всем чувствовалось довольство. У них было много душистого белья, массивной серебряной посуды, старинной мебели. Мне жилось у них хорошо. Кормили отлично, но я всегда охотно пользовался позволением встать из-за стола, как только, по выражению старой служанки Оливии, я начинал расправлять усы: она оказывала мне слишком много чести, называя усами кошачьи волоски мальчишки, находившегося в периоде роста.

Я пробыл у них около трех месяцев, живя так же мирно, как и они. И ни разу, ни одним словом, они не намекнули на существование особы, с которой мне пришлось у них встретиться. Однажды, спустившись к обеду, я заметил в углу столовой высокую женщину. Поднявшись на цыпочки, она старалась зацепить лентами своей шляпы за розетку занавеси, с непринужденным видом хозяйки дома. Откинувшись всем телом, чтоб прицепить шляпу к розетке, прибитой очень высоко, она давала мне возможность разглядеть ее дивную талию, похожую на талию изогнувшейся танцовщицы, обтянутую – она была слишком уж зашнурована! – блестящим лифом зеленого шелкового спенсера, украшенного бахромой, спускавшейся на ее белое платье, сшитое по тогдашней моде: бедра стягивались, и – если только они были – форма их отчетливо обрисовывалась. Услышав мои шаги, она обернулась с поднятыми руками; потом поднесла их к затылку, так что мне удалось взглянуть на ее лицо. Не обращая на меня внимания, она осмотрела ленты, желая убедиться, не смялись ли они. Она осматривала их не торопясь, заботливо, почти нахально, потому что я ждал – желая поздороваться с ней, – когда она обернется и окажет мне честь, взглянув на меня черными холодными глазами. Ее глаза казались очень глубокими благодаря волосам, подрезанным а-ля Тит и собранным буклями надо лбом… Я не мог понять, откуда она взялась. У моих хозяев никогда никто не обедал… Но она, наверное, пришла обедать. Стол был накрыт на четыре прибора. Я еще больше удивился, когда узнал… когда мои хозяева, войдя в столовую, представили ее как свою дочь: она только что вышла из пансиона и приехала к ним жить.

Их дочь! Я не мог поверить, что она была их дочерью! Самые красивые девушки могут рождаться у кого угодно… Я много видел таких примеров… и вы, надеюсь, тоже? Физиологически самое безобразное существо может произвести на свет самое прекрасное. Впрочем, физиологически – раз я уже употребил это ученое выражение, свойственное не моему, а вашему времени, – она выделялась только одной чертой, никогда не встречающейся у молодых девушек: лицо ее было невозмутимо спокойно, и на нем ничего нельзя было прочесть. Она не походила на других красивых девушек, при встрече с которыми восклицают: «Какая хорошенькая!» – и потом забывают о них, как забывают о всех красивых девушках, с которыми встречались раньше и восхищенно произносили эту фразу. Она, казалось, не походила не только на своих родителей, но и на всех людей, не обладая ни их страстями, ни их чувствами. Взглянув на нее, можно было окаменеть от изумления… Если вы видели «Инфанту с болонкой» Веласкеса, вы можете составить себе представление о выражении ее лица: оно не гордо, не презрительно, не надменно – оно просто бесстрастно. Люди с гордым, презрительным и надменным выражением лица все же замечают других людей, потому что они берут на себя труд ненавидеть или презирать их. Бесстрастное же лицо говорит спокойно: «Для меня вы не существуете». Я признаюсь, что ее лицо заставило меня как в день нашей первой встречи, так и во все последующие дни ломать себе голову над решением вопроса, так и оставшегося нерешенным: каким образом могла эта девушка быть дочерью жирного, добродушного, шепелявого человечка, носившего желто-зеленый редингот и белый жилет, с цветом лица, подобным цвету варений его жены, с шишкой на затылке, выглядывавшей из-за вышитого кисейного галстука?.. И если вопрос об отце мог не смущать меня: задавая себе подобные вопросы, обыкновенно не думают об отце, то ведь и мать-то ставила меня в тупик! Родители звали мадемуазель Альбертину (эрцгерцогиню, подброшенную небом этим буржуа для того, чтоб посмеяться над ними) просто Альбертой. Это имя очень гармонировало с ее лицом и всем ее существом. Право, нельзя было подумать, что она была их дочерью… Во время первого нашего обеда, как и во время всех последующих, она производила на меня впечатление хорошо воспитанной молодой девушки, сдержанной и молчаливой. Она говорила мало, лаконично, отчетливо определяя смысл того, что она хотела сказать. Она, может быть, была умна, но ей не представлялось случая выказать свой ум. Благодаря присутствию дочери старики сплетничали осторожней, умалчивая о скандальных происшествиях, совершавшихся в городке. За столом говорили главным образом о таких интересных вещах, как дождь и хорошая погода. Альберта, так поразившая меня при первой встрече своим бесстрастным видом, мало-помалу заставила меня разочароваться… Если б я встретился с ней в свете – в родной мне атмосфере, – ее бесстрастный вид, вероятно, задел бы меня за живое… Но она была для меня девушкой, за которой я не мог ухаживать… даже взглядами. По отношению к ней я – живший на квартире у ее родителей – должен был вести себя с крайней деликатностью. Любой пустяк мог показаться грубостью… Мы не были равными по общественному положению, и в то же время она не принадлежала к низам общества: она не могла играть никакой роли в моей жизни… Без малейшей преднамеренности я равнодушно стал относиться к ее бесстрастию.

В наших отношениях ничего не изменилось. Мы рассудительно разговаривали, относясь друг к другу с ледяной вежливостью. Она была для меня призраком, в который я еле всматривался; а чем для нее был я?.. Во время обеда мы встречались только в столовой; она больше обращала внимание на пробку от графина или на сахарницу, чем на мою особу. Все, что она говорила, было вежливо, благозвучно, но незначительно и не могло помочь мне разгадать ее характер. И притом разве это было для меня так важно… Я мог прожить всю жизнь, ни разу не подумав хорошенько вглядеться в эту невозмутимую, высокомерную девушку со странным видом инфанты… Но тут случилось одно обстоятельство, о котором я вам расскажу, поразившее меня, как поражает молния, сверкающая без грома!

Прошел месяц со дня приезда мадемуазель Альберты. Однажды вечером мы сели ужинать. Она заняла место рядом со мной. Я так мало обращал на нее внимание, что только развернув салфетку заметил, что она сидела рядом со мной: обыкновенно она сидела рядом со своими родителями… Но я не могу передать вам моего изумления, когда почувствовал, что ее рука смело прикоснулась к моей руке, лежавшей на коленях. Я подумал, что мне это пригрезилось… или, верней, я ничего не подумал. Я был невероятно поражен, почувствовав прикосновение ее руки к моей руке, спрятанной под салфеткой. Это было неслыханно и неожиданно! От этого прикосновения кровь отлила от сердца к руке, потом снова бешено, словно выброшенная насосом, прилила к сердцу. У меня помутилось в глазах… в ушах зазвенело. Мое лицо, должно быть, покрылось мертвенной бледностью. Я чувствовал, что лишаюсь сознания… что умираю от невыразимо сладострастного ощущения, причиненного прикосновением этой руки, немножко большой и сильной, как рука юноши. Вам, вероятно, известно, что в ранней юности сладострастие внушает ужас. Я сделал движение, чтоб вырвать свою руку из этой безумной руки, но она сжимала ее, словно сознательно опьяняя меня чувственным наслаждением, властно не выпуская ее. Она побеждала ее, как и мою волю, страстной и очаровательно смягченной лаской прикосновения… С этого момента прошло тридцать пять лет. Вы можете поверить, если я скажу, что за это время мою руку сжимало множество женских рук. Но я до сих пор помню прикосновение руки Альберты, безумную тиранию ее пожатия. Содрогаясь всем телом от этого прикосновения, я боялся выдать охватившее меня волнение моим квартирным хозяевам, дочь которых на их глазах осмеливалась… Но мне стало стыдно быть менее мужественным, чем эта смелая девушка, ничего не боявшаяся. Она оставалась невозмутимо спокойной. Я закусил губы до крови и нечеловеческим усилием подавил терзавшее меня желание. Я боялся выдать себя бедным, ни о чем не подозревавшим старикам. В то же время я впился взглядом в другую руку Альберты – я никогда раньше не обращал на них внимания. Она спокойно зажигала лампу. Сумерки совсем сгустились. Я смотрел на эту руку… Она была двойником руки, пронизывавшей меня, как пламя, заставлявшей струиться по моим жилам бесконечные огненные нити. Эта рука была немножко широкой, с длинными, стройными пальцами, концы которых казались розоватыми от света лампы. Она совсем не дрожала и делала свое дело ловко, уверенно, с грациозной медлительностью гармоничных движений. Долго это не могло длиться… Нам понадобились наши руки… Мадемуазель Альберта отняла свою руку. Но в ту же минуту ее нога, такая же властная, как ее рука, с величавой дерзостью оперлась на мою ногу. Так продолжалось, пока не кончился ужин. Мне показалось, что ужин кончился слишком скоро. Эти ощущения были подобны ощущениям человека, вошедшего в очень горячую ванну: в конце концов он примиряется и чувствует себя в ней прекрасно. Может быть, и грешники, привыкнув, приятно нежатся в адском огне, как рыбы в воде!.. Вы, конечно, поймете сами, что в этот вечер я ничего не ел и не вмешивался в разговор своих почтенных хозяев, которые, если судить по их спокойному виду, не догадывались о разыгрывавшейся под столом таинственной и ужасной драме. Они ни о чем не подозревали; но я очень боялся, что они могли кое-что заметить… Я боялся за них больше, чем за себя и Альберту. Я был честен и сострадателен, как это свойственно семнадцатилетним юношам… Я думал: «Какая она бесстыдница! Какая она сумасшедшая!» Я посматривал на нее сбоку, но она ни на минуту не теряла величавого вида принцессы; лицо ее было так же спокойно, как если бы ее нога не предавалась всяческим безумиям, прикасаясь к моей ноге! Признаюсь, что ее спокойствие поражало меня больше, чем ее дерзость. Я прочел много легкомысленных книжек, в которых женщин не щадят. Я воспитывался в военной школе. По крайней мере, в собственном воображении считал себя ловеласом, как думают почти все юноши, находящие себя красивыми и осыпающие поцелуями – за дверью и на лестницах – служанок своих матерей. Но то, что тогда происходило, поразило меня, семнадцатилетнего ловеласа. Мне казалось, что это превосходило все, что я читал и слышал о присущем женщинам даре лжи, о силе их воли, благодаря которой они скрывают самые потрясающие душевные бури. Подумайте только! Ей было восемнадцать лет! Да и было ли еще?.. Она только что вышла из пансиона, в благопристойности которого я не мог сомневаться, зная, что ее туда поместила набожная, добродетельная мать. Несмотря на свое волнение, я был поражен ее беззастенчивостью, скажем прямо – бесстыдством, невероятным самообладанием. Она ничем не выдавала себя, совершая самые позорные поступки. Она ни одним жестом, ни одним словом не предупредила мужчину, которому отдавалась с чудовищной наглостью. Но ни в ту минуту, ни позже я не предавался философским размышлениям по этому поводу. Я не раздумывал об ужасающей склонности ко злу у этого ребенка! В моем возрасте – и даже если бы я был гораздо старше – не считают сумасшедшей женщину, если она с первой же встречи бросается вам в объятия. Почти всегда стараются смотреть на это гораздо проще и говорят: «Бедная женщина!» Свою скромность покрывают состраданием. Кроме того, несмотря на мою застенчивость, мне не хотелось быть разиней. Трезвое сознание француза не остановится ни перед чем. Я, конечно, понимал, что эта девушка ничуть не была влюблена в меня. Любовь несовместима с таким откровенным бесстыдством. И сам я тоже не был влюблен в нее… Но любовь или нет… Меня влекло к ней! Когда я встал из-за стола, все было решено. Рука Альберты, о которой я совсем не думал, пока она не прикоснулась ко мне, отравила все мое существо желанием прижаться своим телом к ее телу, подобно тому как ее рука прижималась к моей!

Поднявшись к себе, я был как сумасшедший. Немного успокоившись, я стал думать о том, как мне ухитриться поискусней завязать интригу – употребляя выражение, созданное провинцией, – с этой чертовски соблазнительной девушкой. Я не думал об этом раньше, но я все же знал, что она никогда не расставалась со своей матерью. Они вместе занимались рукоделием у рабочего стола, находящегося в углу столовой, служившей им и гостиной. У нее не было подруг, и она ходила только к обедне и вечерне в сопровождении родителей. В этом не было ничего ободряющего!.. Я стал раскаиваться в том, что не сблизился со стариками; я относился к ним, не высказывая пренебрежения, но в моей вежливости все еще чувствовалось равнодушие и безучастность: так обыкновенно относятся к людям, играющим незначительную роль в нашей жизни. Если бы я теперь захотел изменить свое отношение к ним, то этим я легко мог бы заставить их подозревать то, что я должен был от них скрывать. Переговорить украдкой с мадемуазель Альбертой я мог только на лестнице, спускаясь в столовую или возвращаясь в свою комнату; но нас могли увидеть и услышать… В этом тесном доме, где все были на виду и жили строго регулярной жизнью, не представлялось никакой возможности поговорить с Альбертой. Оставалось только написать ей. Рука этой смелой девушки уже прикасалась к моей: она, наверное, без церемонии возьмет записку, которую я предложу ей. Я написал. В этой записке, как оно и приличествовало в данном случае, я умолял ее и требовал, как человек, опьяненный первым глотком счастья, жаждущий повторения… Нужно было дождаться обеда, чтоб вручить ей записку. Мне казалось, что время тянется слишком долго. Наконец наступил час обеда! Обворожительная рука, прикосновение которой я не переставал чувствовать со вчерашнего вечера, опять коснулась моей руки. Мадемуазель Альберта, как я и надеялся, проворно взяла записку. Но я не предвидел дальнейшего: с видом инфанты, презирающей весь мир с высоты своего равнодушия, она вложила записку за корсаж, быстрым движением приподняв кружевную оборку. Она проделала это с такой ловкостью и быстротой, что ее мать, с опущенными глазами разливавшая суп, ничего не заметила; чудаковатый отец ее, вечно мурлыкавший что-то, мечтая о своей скрипке, в те минуты, когда он не пиликал на ней, тоже ничего не видел.

– Это очень обыкновенная история, капитан! – прервал я шутливо. Мне показалось, что его история стала смахивать на банальный анекдот из гарнизонной жизни. Я уже предугадывал ее финал. – Несколько дней тому назад я видел в опере женщину, вероятно, такого же типа, как ваша Альберта. Она сидела в ложе, примыкавшей к моей. Ей было немного больше восемнадцати лет, но я даю вам слово, что мне редко приходилось встречать женщину, соединявшую в такой степени, как она, величие и скромность. Пока представление не кончилось, она не сдвинулась с места, подобно изваянию на гранитном пьедестале. Она ни разу не повернулась ни направо, ни налево. Понятно, она могла видеть кое-что, посматривая сбоку, но ее дивные, обнаженные плечи оставались неподвижными. Сзади находился молодой человек, тоже, казалось, всецело занятый оперой. Я могу поклясться, что он не сделал ни одного жеста и не бросил ни одного взгляда, при помощи которых мужчины объясняются в любви женщинам в театрах и на гуляньях. Представление кончилось. Зрители шумно покидали свои места. Молодая женщина, стоя в ложе, застегивала бурнус. Она сказала своему мужу звучным, привычно повелительным голосом: «Анри, поднимите мой капор!» И когда он наклонился, она протянула руку и взяла записку, врученную ей молодым человеком, с такой же непринужденностью, как если бы она взяла веер или букет, поданный ей мужем. Бедняга поднялся такой же пунцовый, как и капор, вытащенный им из-под стульев, с риском умереть от апоплексического удара. Честное слово, удаляясь, я подумал, что он лучше бы сделал, если б оставил этот капор для собственного употребления: он мог бы прикрыть им то, что в это мгновение выросло на его голове!

– Ваша история интересна, – холодно сказал виконт де Брассар, – в другой момент она, может быть, показалась бы мне еще занимательней, но теперь я прошу позволения кончить то, что я начал рассказывать. Я признаюсь, что ни на одно мгновение не тревожился за участь своей записки, уверенный в ловкости молодой девушки. Если бы ее пришили к платью матери, она все же ухитрилась бы прочесть записку и ответила мне. Я надеялся переписываться с ней, передавая под столом записки, как это только что было сделано. На следующий день я вошел в столовую с приятной уверенностью немедленно же получить категорический ответ на мое послание. Я не поверил своим глазам, когда увидел, что мадемуазель Альберта сидела на своем прежнем месте рядом с родителями. Почему она там села?.. Не случилось ли чего-нибудь?.. Может быть, отец или мать догадались? Я пристально смотрел на мадемуазель Альберту, сидевшую против меня, спрашивая ее взглядом. В моем взгляде блестело двадцать пять вопросительных знаков. Ее глаза были, как всегда, спокойны, безучастны и равнодушны. Она, казалось, даже не замечала меня. Ничто так не раздражает, как равнодушный взгляд, устремленный на вас с таким же безразличием, как на какую-нибудь вещь. Я еле сдерживал свои досаду, любопытство, тревогу. Я был разочарован и обеспокоен. Я не понимал, почему эта девушка, так владевшая собой, – казалось, что под ее тонкой кожей совсем не было нервов, а только мускулы, по силе равные моим, – почему она не осмеливалась предупредить меня каким-нибудь знаком. В ту же минуту я понял бы, что все идет на лад, что мы – сообщники, соучастники в таинственном приключении, была или не была замешана в нем любовь… Я не мог поверить, что это была та самая девушка, так дерзко прикасавшаяся ко мне то рукой, то ногой, взявшая вчера записку и в присутствии своих родителей заложившая ее за корсаж с таким же безучастным видом, как если б она приколола цветок. Она была так безрассудно смела, что могла бы без малейшего замешательства ответить мне взглядом. Но нет! Обед кончился. Я так и не дождался нетерпеливо подстерегаемого знака. Мой взгляд не мог вызвать ни одной искры в ее глазах. «Она придумала другой способ ответить мне», – решил я, выходя из столовой и возвращаясь в свою комнату. Мне не могло прийти в голову, что она была способна отступить, выказав такую изумительную предприимчивость. Я был убежден, что она бесстрашно и беспощадно приведет в исполнение все свои желания. И черт возьми! Я был уверен, что ей хотелось сблизиться со мной!

«Если родители ни о чем не догадались, – думал я, – если она благодаря простой случайности сидела на прежнем месте, то завтра ей снова удастся сидеть рядом со мной…» Но ни на другой день, ни во все последующие дни мадемуазель Альберта не сидела рядом со мной. Ее лицо было по-прежнему непроницаемо. Самым равнодушным тоном она произносила незначительные слова, принимая участие в бессодержательном разговоре, – никакой иной разговор не был бы допущен в этой мещанской семье. Вам, конечно, не покажется удивительным, что я не спускал с нее глаз. У нее был невозмутимый вид, в то время как я терзался адскими муками, кипел от гнева, раздиравшего мое сердце; само собою разумеется, что я ничем не выдавал своего ужасного состояния. Ее отдалял от меня не столько разделявший нас стол, сколько ее равнодушие. Я был в таком неописуемом отчаянии, что утратил всякую осторожность, впиваясь в ее холодные, непроницаемые глаза горящим, угрожающим взглядом. Было ли это уловкой с ее стороны? Или просто кокетством? Не было ли это капризом, сменившим другой каприз?.. Или бестолковостью? Позже мне приходилось знавать женщин, которые сначала воспламеняются, потом становятся непонятливыми и тупыми. «Если бы знать минуту!» – говорила Нинон. Не пришла ли она уже, минута Нинон? Я все-таки продолжал ждать… Чего? Слова? Знака? Какого-нибудь пустячка, сказанного шепотом в ту минуту, когда встают из-за стола, стуча стульями?.. Ничего такого не случалось. Я придумывал безумные планы, один нелепей другого. Я вбил себе в голову, что ввиду невозможности передать мне письмо за столом она пошлет его по почте. Выходя из дома в сопровождении своей матери, она как-нибудь ухитрится бросить его в почтовый ящик. Под влиянием этой мысли я ежедневно, за час до звонка почтальона, начинал бесноваться от нетерпения. По десяти раз я спрашивал у старой Оливии прерывающимся голосом: «Для меня нет письма, Оливия?» Она неизменно отвечала: «Нет, барин». Мое раздражение слишком обострилось. Обманутая страсть сменилась ненавистью. Я стал ненавидеть Альберту. Я объяснял ее поведение по отношению ко мне причинами, внушавшими презрение к ней. Ненависть нуждается в презрении. Презрение – нектар ненависти. «Подлая негодяйка боится послать письмо!» – думал я. Как вы видите, я не брезговал даже ругательствами. Я поминутно оскорблял ее в мыслях, и мне ни разу не приходило в голову, что мои оскорбления – не что иное, как клевета. Я решился, наконец, не думать о ней и употреблял самые грубые выражения, говоря о ней с Луи де Нёнгом. Я говорил с ним о ней! Она довела меня до такого состояния, что во мне угасли все рыцарские чувства. Я рассказал со всеми подробностями об этом приключении моему бравому Луи. Покручивая длинные белокурые усы, он выслушал и сказал мне бесцеремонно (мы, офицеры 27-го полка, не были проповедниками морали):

– Бери пример с меня! Клин клином выбивают. Возьми себе в любовницы какую-нибудь девчонку и не думай об этой чертовой дочери!

Я не послушался совета Луи. Я был слишком затронут. Если бы она могла узнать, что у меня есть любовница, я бы, пожалуй, взял себе кого-нибудь для того, чтобы терзать ее сердце или тщеславие ревностью. Но она об этом не узнает. Каким образом может она об этом узнать? Если я приведу к себе любовницу, как это делал Луи, живший в гостинице, я этим самым порву всякие отношения со своими почтенными хозяевами: они немедленно попросят меня искать себе другое помещение. На это я не мог согласиться, даже если бы мне ничего не представлялось, кроме надежды прикоснуться еще раз к руке или ноге проклятой Альберты. После своего дерзкого поступка она по-прежнему хранила вид величавой Принцессы Бесстрастной!

– Скорей недоступной! – издевался Луи.

Прошел еще месяц. Несмотря на мое решение казаться таким же беспечным и равнодушным, как Альберта, таким же бесстрастным, как она, похожая на мраморное изваяние, таким же бесчувственным, меня все время не покидало напряженное состояние, а я не выношу его даже тогда, когда подстерегаю зверя на охоте. Да, милостивый государь, меня ни на минуту не покидало напряженное состояние! И тогда, когда я спускался к обеду, надеясь встретить ее одну, как это случилось в первый раз, когда я увидел ее! И за обедом, когда я не спускал с нее глаз и она тоже глядела на меня – глядела ясным, дьявольски спокойным взглядом, не отворачиваясь, бесстрастно! И после обеда – теперь я оставался после обеда в столовой на несколько минут, пока дамы усаживались возле рабочего стола в оконной нише, – подстерегая, не уронит ли наперсток, ножницы или лоскут: я мог бы поднять их и, возвращая ей, коснуться ее руки, воспоминание о прикосновении которой до сих пор жгло меня, как огонь! И в своей комнате, когда я надеялся услышать в коридоре ее шаги, погруженный в воспоминания о тех минутах, когда одна из ее ног прикасалась к моей так деспотически! И на лестнице – в ожидании встречи с ней; старая Оливия однажды ужасно смутила меня, увидев меня в позе часового! И у моего окна – того самого окна, на которое вы смотрите: я стоял возле него, когда знал, что она выйдет из дома вместе с матерью, и дожидался ее возвращения, не двигаясь с места. Все было напрасно! Проходя мимо моего окна, закутанная в шаль, как подобало молодой девушке, в шаль с красными и белыми полосками (я ничего не забыл!), усеянную черными и желтыми цветами, она никогда не оборачивалась! Возвращаясь домой, она всегда шла рядом со своей матерью, не поднимая глаз к окну, возле которого я дожидался ее взгляда. Она присудила меня к этому позорному существованию. Я, понятно, знал, что женщины всегда стараются унизить нас, но не в такой же степени! Мое былое тщеславие бунтует во мне до сих пор! Наслаждение мундиром не удовлетворяло меня больше. Кончив дневную службу, я поспешно возвращался домой, но не за тем, конечно, чтоб погружаться в чтение мемуаров и романов – в то время я еще не читал других книг… Я не ходил больше к Луи де Нёнгу. Я не притрагивался к рапирам. Я не мог даже прибегнуть к помощи табака, усыпляющего тяжелые мысли. Вам, людям следующего за моим поколения, это средство доступно, но мы, офицеры 27-го полка, тогда еще не курили! Табаком развлекались только солдаты в казармах, играя в бриск на барабане. Ничего не делая, я погружался в мучительные размышления… Диван, к которому я раньше относился с такой любовью, больше не освежал меня. Я метался по своей комнате, как львенок в клетке, когда он чувствует возле себя запах свежего мяса.

Я был в таком состоянии не только днем, но и ночью. Я почти не спал. Проклятая Альберта не давала мне спать. Она зажгла мою кровь и удалилась, подобно поджигателю, даже не оглядывающемуся на дело рук своих. Я задергивал занавесь – теперь она задернута таким же образом (виконт протер перчаткой запотевшее окно кареты), – тогда окно тоже не было снабжено ставнями, задергивая занавесь, я защищался от назойливых взглядов соседей: в провинции они любопытней, чем где-либо в другом месте. Это была комната в стиле Империи, выстланная венгерскими плитками, без ковра. Бронза изобильно украшала черешневое дерево. Она блестела на головах сфинксов, прикрепленных к углам кровати, и на львиных лапах, заменявших у нее ножки. Ею были украшены ящики комода и письменного стола. Она украшала львиные морды, державшие медные кольца в зеленоватых пастях; сквозь эти кольца были продеты шнурки, при помощи которых занавесь раздвигалась. Против кровати находился квадратный стол черешневого дерева, более розоватого, чем остальная мебель, с серой мраморной доской, окаймленной медью; он помещался между окном и дверью уборной. Против камина стоял большой диван, обитый голубым сафьяном, о котором я уже говорил вам… Во всех углах высокой, обширной комнаты находились наугольники в китайском вкусе. На одном из них возвышался, таинственный и белый на черном фоне угла, бюст Ниобеи, слепок с античного оригинала; его присутствие в этом буржуазном жилище внушало изумление. Но не удивляло ли еще больше присутствие в нем недостижимой Альберты? На стенах, выкрашенных желтой масляной краской, не висело ни картин, ни гравюр. Я повесил на них оружие на фоне из позолоченной меди… Когда я нанял эту «тыкву», по изысканному выражению поручика Луи де Нёнга, не склонного к лиризму, я поставил посредине большой круглый стол и покрыл его военными картами, книгами и бумагами: это был мой письменный стол. На нем я писал… И вот однажды вечером, или, скорее, ночью, я, придвинув диван к этому столу, стал рисовать при свете лампы. Это не значило, что этим я хотел избавиться от угнетавших меня мыслей; наоборот, я еще глубже хотел погрузиться в них. Я рисовал загадочную голову Альберты, демонический лик этой девушки, завладевшей мной, как, по словам верующих, дьявол завладевает людьми. Было поздно. Улица была безмолвна, как дно колодца; по ней, как и теперь, каждую ночь проезжали в разных направлениях два дилижанса: один в три четверти первого, другой в половине третьего, и останавливались у гостиницы. Я услышал бы, если б пролетела муха. Но если б муха и была в моей комнате, она спала бы крепким сном в углу окна или на желобчатых складках занавеси из толстой шелковой ткани, спадавшей с розетки прямолинейным, неподвижным покрывалом. Глубокое молчание нарушал только я, шурша карандашом и растушевкой. Да, да, я рисовал ее, и Богу известно, сколько я вкладывал в эту работу волнения и нежности!

Вдруг дверь полуоткрылась, я не слышал стука ключа. Она раскрылась со скрипом, потому что ее петли были заржавлены. И потом застыла в этом положении, словно испугавшись своего резкого скрипа. Я поднял глаза, думая, что плохо притворил ее и она сама распахнулась с жалобным стоном, способным внушить страх бодрствующим и разбудить спящих. Я встал, чтоб закрыть ее. Но в эту минуту я заметил, что она продолжала медленно отворяться, сопровождая свое движение резким визгом, звучавшим как стон в молчании дома. Когда она раскрылась настежь, я увидел Альберту! Несмотря на все предосторожности, внушаемые ей безграничным страхом, она не могла помешать скрипу… этой проклятой двери!

Тысяча чертей! Они говорят о призраках, те, кто в них верит! Но самое сверхъестественное явление не поразило бы меня в такой степени, не ввергло бы меня в такой ужас, как неожиданное появление Альберты, приближавшейся ко мне. Она была сильно напугана визгом двери, и ведь если затворить ее, он повторится! Помните все же, что мне еще не было восемнадцати лет! Она заметила мой ужас и энергичным жестом приказала мне молчать; если б не этот жест, я, наверное, не сдержал бы крика, готового сорваться. Потом она быстро захлопнула дверь, желая избежать скрипа. Это не помогло. Скрип прозвучал еще явственнее, громче, визгливее. Затворив дверь, она приложила к ней ухо, боясь услышать какой-нибудь шум, еще более тревожащий и ужасный, чем этот скрип. Мне показалось, что она пошатнулась… Я подбежал и быстро сжал ее в своих объятиях.

– Она решительная девица, ваша Альберта! – сказал я капитану.

– Вы подумаете, может быть, – продолжал он, словно не расслышав моего насмешливого замечания, – что она упала в моя объятия, устрашенная, трепещущая страстью, растерявшаяся, словно девушка, которую преследуют или могут преследовать, впавшая в отчаяние, совершая последнее из безумий, отдаваясь дьяволу, всегда, как говорят, обитающему в теле женщины и являющемуся ее повелителем, разделяя свою власть над ней с низостью и стыдом. Нет, это было не то! Если вы так думаете, вы ошибаетесь… Ей не был свойствен банальный и бравирующий страх… Это скорее она сжала меня в своих объятиях, чем я ее. Первым ее движением было желание спрятать лицо на моей груди. Но она подняла голову и посмотрела на меня своими большими глазами – необъятными глазами! – словно желая убедиться, что тот, кого она обнимала, был действительно я. Она была ужасно бледна; я никогда не видел ее такой бледной! Но царственное лицо ее не было взволнованно. Оно сохраняло неподвижность камня. И только на губах ее, слегка вздутых, скользило подобие безумной усмешки. Это не было опьянением любви. В этой усмешке таилось что-то настолько мрачное для такой минуты, что я, не желая видеть ее, прижался к прекрасным губам горячим поцелуем торжествующей страсти! Губы полуоткрылись… но черные глаза, бездонно-черные глаза, почти касавшиеся длинными ресницами моих ресниц, не закрылись, даже не мигнули. В глубине этих глаз – подобно пробежавшей на губах усмешке – тоже блеснуло безумие. Прижав ее к себе огненным поцелуем, вонзившимся в ее губы, смешав свое дыхание с ее дыханием, я положил ее на диван, обтянутый голубым сафьяном, – мое ложе святого Лаврентия, на котором я корчился весь этот месяц, думая о ней. Сафьян сладострастно подался под ее обнаженной спиной. Она была почти голая. Для того чтоб прийти ко мне – вы поверите? – она должна была… пройти через комнату, где спали ее родители, ощупью, вытянув руки, чтобы не натолкнуться в темноте на что-нибудь и не разбудить их стуком.

– О! – сказал я. – Только в траншеях обнаруживают подобную смелость. Она была достойна стать любовницей солдата!

– Она оказалась достойной этого с первой же ночи, – продолжал виконт. – Она была страстней меня, хотя я одарен – клянусь вам в этом! – безумным темпераментом. Но дело не в этом… Как бы мы ни наслаждались, мы все же не могли забыть об ужасных условиях нашего счастья. Среди порывов страсти, которую она зажгла во мне, воспламенившись сама, она поражалась дерзостью своего поступка, совершенного ею с таким бесстрашием и непреклонностью. Я был тоже поражен! Я старался не выдать ей ужасающей тревоги, наполнявшей мое сердце в ту минуту, когда она бешено прижималась ко мне. Ее вздохи и поцелуи не ускользали от моего внимания: я вслушивался в грозное молчание, тяготевшее над доверчиво спавшим домом. А вдруг ее мать или отец проснутся! Она не вынула ключ, боясь стукнуть. Подняв голову над ее плечом, я всматривался в дверь, ожидая, что она снова растворится и на пороге ее появятся бледные и негодующие старики, обманутые нами так преступно и дерзко, подобные символам опозоренного гостеприимства и справедливости. Сладострастный шорох голубого сафьяна, возвестивший мне зарю любви, заставлял меня содрогаться от ужаса… Мое сердце билось возле ее сердца, казалось, отражавшего его удары. Это опьяняло и в то же время ужасало! Позже я свыкся с этим. Безнаказанно совершая этот неслыханный по своей дерзости поступок, я успокоился. Постоянно рискуя быть захваченным на месте преступления, я стал относиться к этому равнодушно. Я думал только о своем счастье. После чудовищной первой ночи, которая должна была бы устрашить всякую другую, Альберта решила приходить ко мне каждые две ночи. Я не мог приходить к ней, потому что единственная дверь ее девичьей комнатки выходила в спальню ее родителей. Она аккуратно приходила каждые две ночи. Но она не утратила ощущения ужаса, поразившего ее в первую ночь. Она не успокоилась, подобно мне. Она не окаменела, привыкнув к опасности, сопровождавшей каждое свидание. Прижавшись ко мне, она всегда молчала и только изредка произносила несколько слов. Впрочем, вы, вероятно, сомневаетесь в ее способности к красноречию… Успокоившись, ввиду удачного исхода наших свиданий, я стал говорить с ней – как говорят со своей любовницей – о соединявшем нас прошлом, о сменившей ее первый смелый поступок необъяснимой и притворной холодности, притворной, потому что все же она была теперь в моих объятиях. На все задаваемые ей мной бесконечные вопросы влюбленного, имеющие, может быть, своей основой простое любопытство, она отвечала длительными объятьями. Ее печальные губы оставались немыми и только целовали… Иные женщины говорят вам: «Я гублю себя ради вас!» Другие говорят: «Ты, наверное, презираешь меня!» Это различные способы выражать фатальность любви. Но она – нет! Она не говорила ни слова… Она была очень странным существом! Она казалась мне твердым мраморным изваянием, сожигающим, потому что внутри его горел огонь… Мне всегда казалось, что наступит момент – и мрамор распадется, накаленный скрытым в нем жаром. Этот момент не наступал, и мрамор не терял своей твердой упругости. Она всегда была молчаливой и страстной, и я позволю себе употребить по отношению к ней выражение из Экклезиаста: она была такой же неразгаданной, как и в первую ночь. Мои усилия оставались напрасными. Только изредка какое-нибудь односложное слово срывалось с ее прекрасных губ, обожаемых мной еще больше ввиду того, что днем я видел их такими холодными и равнодушными. Односложные слова ее совсем не разъясняли сущности ее души. Она казалась мне загадочней, чем все сфинксы, окружавшие меня в этой комнате стиля Империи.

– Но, капитан, – прервал я его еще раз, – это все же кончилось чем-нибудь? Вы – человек рассудительный, а все сфинксы – бредни. Они не существуют, и вы, в конце концов, должно быть, узнали всю подноготную этой девицы!..

– Конец! Да, это имело свой конец! – сказал виконт де Брассар, быстро опустив окно кареты, словно его могучей груди не хватало воздуха для того, чтоб докончить свою историю. – Когда все кончилось, «подноготная» этой девицы, как вы выражаетесь, осталась для меня неизвестной. Наша любовь, наша связь, наша интрига – называйте как вам угодно – оставила все же в моей душе ощущения, которых я никогда после не испытывал, даже держа в своих объятиях женщин, любимых несравненно больше, чем Альберта; она, может быть, не любила меня, и я тоже, может быть, не любил ее. Я никогда не мог уяснить себе наших взаимных отношений, но эта связь длилась шесть месяцев! В течение этих шести месяцев я переживал счастье, обыкновенно недоступное в юности. Я понял счастье такой любви, когда возлюбленные остаются неведомыми друг другу. Я понял наслаждение, которое испытывают, являясь соучастниками тайны. И даже без надежды на успех эта любовь неотразима! За обедом Альберта казалась, как прежде, Инфантой, так поразившей меня в минуту первой встречи. Ее лоб, подобный лбу Нерона, под синевато-черными волосами, круто завитыми и почти касавшимися бровей, не выдавал ни одной тайны преступной ночи, не оставлявшей на нем ни одного красного пятнышка. Хотя я и старался быть таким же непроницаемым, как она, я бы, наверное, раз десять успел себя выдать, если бы ее родители были людьми наблюдательными. В глубине своей души я горделиво и почти чувственно наслаждался при мысли, что ее великолепное равнодушие было не чем иным, как соблазнительной маской, что она отдавалась мне со всеми унижениями страсти, если только страсть может унижать! Об этом во всем мире никто не знал, кроме нас… Эта мысль казалась мне удивительно привлекательной! Никто… даже мой друг Луи де Нёнг, которому я ни одним словом не обмолвился о моем счастье. Он, вероятно, обо всем догадался, потому что больше ни о чем меня не спрашивал. Без всяких усилий с моей стороны я вернулся к прежнему образу жизни: прогуливался по главной улице, играл в империал, фехтовал, пил пунш! Черт возьми! Уверенность, что счастье явится в виде прекрасной молодой девушки – безумной в любви, аккуратно приходящей на свидания, – очаровательно упрощает жизнь!

– Но они были подобны Семи Спящим, родители вашей Альберты? – сказал я насмешливо, прервав иронией нить размышлений бывшего денди. Я не хотел показаться ему слишком заинтересованным его историей, хотя в действительности она меня заинтересовала. В обществе денди только насмешками можно внушить к себе уважение.

– Вы думаете, что мне хочется блеснуть эффектами? – спросил виконт. – Я рассказываю вам действительную жизнь. Я – не романист. Иногда Альберта не приходила. Моя дверь, петли которой, смазанные маслом, были теперь мягки, как вата, иногда не растворялась. Это случалось тогда, когда мать просыпалась и окликала ее или отец пробуждался, когда она бродила ощупью по комнате. Благодаря своему железному хладнокровию Альберта всякий раз находила какое-нибудь объяснение. Ей нездоровилось… Она искала сахарницу без свечки, боясь разбудить…

– Это железное хладнокровие не так уж редко встречается, как вы, по-видимому, склонны думать, капитан, – прервал я опять. Противоречие доставляло мне удовольствие. – Ваша Альберта, право, не кажется мне более мужественной, чем другая молодая девушка, каждую ночь принимавшая любовника в спальне своей бабушки, спавшей в алькове. Любовник влезал в окно, и они за неимением дивана, обитого голубым сафьяном, укладывались, в простоте сердечной, прямо на ковре… Вы, понятно, знаете эту историю? Однажды слишком громкий вздох молодой девушки, с особенной страстностью предававшейся в эту ночь любовным утехам, разбудил бабушку, закричавшую из алькова: «Что с тобой, крошка?» Чуть не лишившись чувств в объятиях любовника, девушка все же ответила: «Планшетка надавила мне на живот… Я ищу иголку, бабушка. Она упала на ковер, и я никак не могу найти ее!»

– Я знаю эту историю, – сказал виконт де Брассар. Мне показалось, что он оскорбился за Альберту этим сравнением. – Девушка, о которой вы говорите, принадлежала, если я не ошибаюсь, к семье Гизов. Она вела себя во время этой сцены как подобало девице, носящей такое знаменитое имя. Ее любовником, мне помнится, был господин де Нуармутье. Но вы забыли прибавить, что после этой ночи она не отпирала больше своего окна, тогда как Альберта приходила ко мне на другую ночь, несмотря ни на что, еще больше рискуя попасться, не страшась никакой опасности. В то время я был подпоручиком, не сильным в математике… Но для того, кто может хоть кое-как исчислить вероятности, не представлялось бы сомнений, что когда-нибудь… в одну из ночей… пробьет час неизбежной развязки…

– Эта-то развязка и заставила вас, капитан, узнать, что такое страх? – спросил я его, вспомнив слова, которыми он начал свой рассказ.

– Совершенно верно, – ответил он серьезным тоном, уничтожавшим легкомысленную иронию моего замечания. – Вы представляете ее себе явственно, не правда ли? С того момента, когда она сжала под столом мою руку, до того момента, когда она явилась, подобно призраку, на пороге моей растворенной двери, Альберта не щадила меня… Она заставила меня пережить все содрогания и ужасы. Но это было только прелюдией, впечатлениями, внушаемыми свистом пуль и вихрями от пролетающих ядер. От этого дрожат, но все же продолжают идти вперед. Это было не все. Я пережил настоящий страх, самый реальный, чудовищный страх, и не за Альберту, а за себя, только за самого себя! Испытанные мною ощущения были именно таковы, от которых сердце бледнеет, как лицо. Это было паникой, заставляющей полки разбегаться в беспорядочном смятении. Позже я собственными пазами видел, как целый полк обратился в бегство, как отхлынувшая волна, со своим полковником и всеми офицерами. В то время я еще не видел ничего подобного, и я тогда понял… то, что считал невозможным.

Слушайте дальше… Это случилось ночью. Иначе и не могло быть, потому что она приходила ко мне только по ночам. Была длинная зимняя ночь… Не скажу, чтоб она была самой спокойной: все наши ночи были спокойными. Мы спали на заряженной пушке. Мы ни о чем не беспокоились, предаваясь любви на острие сабли, перекинутой через пропасть, подобно тонкому мосту, влекущему в магометанский ад. Альберта пришла раньше обыкновенного, чтоб дольше пробыть со мной. Когда она вошла, я прежде всего стал покрывать поцелуями ее ноги. Они не были обуты в башмачки. Альберта носила башмачки зеленые или цвета гортензии, кокетливые башмачки; они мне очень нравились. Она приходила босая для того, чтоб идти бесшумно, и ее ноги оледенели, прикасаясь к кирпичам длинного коридора, соединявшего спальню ее родителей с моей комнатой, расположенной на противоположном конце дома. Я согревал ее ноги, иззябшие ради меня; кто знает, она ведь могла простудиться, проходя по коридору, и заболеть какой-нибудь ужасной легочной болезнью. Я умел согревать ее бледные и холодные ноги и даже превращать их в розовые и пунцовые. На этот раз мне не удалось… Мои губы были бессильны привлечь кровь к ее изогнутым, очаровательным ступням, как это бывало раньше, когда они покрывались пунцовыми пятнами, похожими на розетки… Альберта в эту ночь более, чем когда-либо, была пламенной и безмолвной. Ее объятия, длительные и жестокие, были выразительней слов. Я больше не требовал от нее иного ответа, когда говорил ей о своем опьянении любовью: она отвечала объятиями. Вдруг она перестала сжимать меня. Ее руки разомкнулись… С ней часто бывали обмороки, но когда это случалось, ее судорожно обнимавшие меня руки не разжимались… Мы мужчины – и потому можем говорить откровенно. Я был по опыту знаком со сладострастными спазмами Альберты, доводившими ее до потери сознания и не мешавшими мне ласкать ее. Я сжимал ее в объятиях, дожидаясь, пока она придет в себя, в горделивой уверенности, что она скоро очнется под моими ласками, воскрешенная той самой молнией, которая поразила ее… Мое ожидание не оправдалось. Лежа рядом с ней на голубом диване, я стал смотреть на нее, подстерегая минуту, когда ее глаза, закрытые веками, обнажат свои черные бархатные зрачки, сверкающие, как огонь, когда зубы ее разожмутся и дадут возможность проскользнуть дыханию; они всегда сжимались с такой силой, что могли раздробиться, если я внезапно целовал ее в шею или долгими поцелуями прикасался к плечам. Глаза не раскрывались, зубы не разжимались… Губы Альберты, к которым я прижался своими губами, стали такими же холодными, как ее ноги. Почувствовав этот ужасный холод, я приподнялся, чтоб лучше рассмотреть ее. Я высвободился из ее объятий: одна рука ее упала на диван, другая повисла, коснувшись пола. Я приложил руку к ее сердцу, перепуганный, но еще находясь в полном сознании. Оно не билось. Виски тоже. Сонная артерия тоже… Смерть завладела этим телом, уже оцепеневшим.

Я был убежден, что она умерла… и не мог этому верить. Человеческое сознание бессмысленно противится неоспоримости очевидности и судьбы. Альберта умерла. Отчего?.. Я не знал. Я не доктор. Но все же она умерла. Для меня было ясно как день, что все мои усилия останутся бесплодными… Я, тем не менее, старался воскресить ее, заранее зная, что все напрасно! У меня не было никаких понятий по медицине, никаких инструментов. Я облил ее лоб туалетной водой. Несмотря на то что я вздрагивал от малейшего шороха, я стал бить ее по рукам, рискуя разбудить весь дом. Один из моих дядей, эскадронный командир 4-го драгунского полка, говорил мне, что ему однажды удалось спасти своего друга от апоплексического удара при помощи инструмента, которым пускают кровь лошадям. В моей комнате был целый склад оружия. Я взял кинжал и стал резать руку Альберты. Я изуродовал ее прекрасную руку, но кровь не потекла из ран. Несколько капелек вытекли и сейчас же застыли. Ни поцелуи, ни укусы не могли вернуть к жизни холодное тело. Совсем потеряв голову, я лег на труп: по словам легенд, древние маги воскрешали таким способом мертвых. Я не надеялся оживить ее, но делал все, как если б я не потерял еще надежду! И вдруг, несмотря на смятение, в которое меня повергла неожиданная смерть Альберты, в моем сознании явственно отпечатлелась мысль, сковавшая меня ужасом!

О!.. Этот страх… безграничный страх! Альбер та умерла в моей комнате, и ее смерть выдавала все. Что со мной теперь будет? Что нужно делать?.. При этой мысли я почувствовал, что у меня волосы встали дыбом и их коснулась рука – материальная рука! – омерзительного страха. Мой позвоночник стал подобен оледеневшей слизи, и я тщетно боролся против этого чувства, такого позорного… Я убеждал себя, что необходимо овладеть собой… потому что я мужчина… и офицер… Охватив голову руками, я старался рассуждать логически, в то время как мысли в страшном смятении трепетали в моем мозгу. Я хотел остановить их беспорядочную пляску и разобраться в них. Они кружились, беспощадно бичуя мое сознание, вертясь вокруг трупа, неподвижного трупа Альберты: она уже не могла вернуться в свою комнату, и завтра утром мать увидит ее, мертвую и обесчещенную, в комнате офицера. Мысль об этой матери, дочь которой я, может быть, убил, лишив ее чести, угнетала меня больше, чем мысль о смерти Альберты… Я не мог скрыть смерть Альберты. Я не мог скрыть ее бесчестие, раз труп найдут в моей комнате… Эта мысль была главным пунктом, на котором сосредоточилось мое сознание. Я все больше убеждался в безвыходности моего положения. Чудовищная галлюцинация! По временам мне казалось, что труп Альберты разрастался во всю комнату и не мог из нее выйти… Если бы спальня ее родителей не преграждала вход в ее комнату, я перенес бы туда труп, рискуя быть застигнутым, и положил бы на постель… Но не мог же я, держа труп в объятиях, пройти через спальню, по которой Альберта проходила с таким бесстрашием. Я совсем не знал этой комнаты, я никогда не входил туда. Притом в ней чутко спали старики, родители покойницы!.. Но я был так взволнован, я так боялся наступления завтрашнего дня, трупа, лежавшего в моей комнате, что эта мысль – дерзкая до безумия! – мысль отнести Альберту на ее постель, все неотвязней овладевала мной. Это казалось мне единственным средством спасти честь бедной девушки и избавить себя от стыда выслушивать упреки ее родителей. Это казалось мне единственным средством выпутаться из позорной истории. Вы мне, может быть, не поверите? Вспоминая об этом, я не верю самому себе. У меня хватило силы воли поднять с дивана труп Альберты и, поддерживая его за руки, взвалить себе на плечи. Мучительная ноша, еще более тяжелая, чем ноша осужденных в аду Данте! Чтоб понять ужас этой сцены, нужно, подобно мне, почувствовать прикосновение тела, еще час тому назад возбуждавшего во мне безумную страсть и теперь леденившего кровь в моих жилах… Чтоб понять этот ужас, нужно самому пережить его. Я отворил дверь и босыми ногами – чтоб, по примеру Альберты, идти бесшумно – пошел по коридору, ведущему в спальню ее родителей, дверь которой находилась в самом конце его. Я шел, пошатываясь, поминутно останавливаясь, вслушиваясь в молчание спящего дома и ничего не слыша, потому что сердце мое билось слишком громко. Путь показался мне очень длинным. Кругом все было спокойно. Шаг за шагом… Но когда я дошел до ужасной двери, ведущей в спальню, – ее нужно было растворить и оставить полуоткрытой для того, чтоб, пройдя вторично через спальню, найти ее, – когда я услышал безмятежное дыхание доверчиво заснувших стариков, я не осмелился!.. Я не осмелился войти в черную бездну, зиявшую во мраке. Я отступил. Я почти побежал, придерживая на плечах свою ношу, и вернулся к себе, еще более потрясенный. Положив труп Альберты на диван, я опустился возле него на колени и, совершенно растерявшись, снова стал размышлять: «Что делать? Что делать?» И вдруг в моем сознании промелькнула мысль – безумная, страшная мысль! – выбросить в окно тело этой прекрасной девушки, бывшей моей любовницей в течение шести месяцев. Презирайте меня, если хотите! Я растворил окно, раздвинул занавесь – вы видите ее! – и заглянул в мрачную бездну… Ночь была безлунная. Мостовой не было видно. «Подумают, что это – самоубийство», – сказал я себе. Подойдя к дивану, я опять поднял тело Альберты, поднес его к окну и хотел бросить. Остаток здравого смысла образумил меня. «Но если ее завтра найдут на мостовой, что подумают? Из какого окна она могла выброситься?» Я поразился нелепости своего плана, который чуть было не привел в исполнение. Я затворил окно. Оно захлопнулось с визгом. Задернул занавесь. Каждый стук, производимый мной, повергал меня в ужас. Кроме того, куда бы я ни бросил труп – в окно, на лестницу, на плиты коридора, – это кощунство не могло меня спасти. Осмотр трупа все выдаст, беспощадно зоркий глаз матери не будет обманут даже в том случае, если судья и доктор захотят скрыть от нее правду… То, что я переживал, было нестерпимо. Мне пришла в голову мысль прекратить эти мучения выстрелом из пистолета. Моя униженная душа (после я понял эти слова, произнесенные императором!) в эти минуты была слишком подчинена низкому чувству страха. Я поглядел на оружие, блестевшее на стене. Но как вам будет угодно!.. Я буду искренним: мне было семнадцать лет… я гордился своим офицерским званием… Я стал солдатом по призванию и по традиции: все мои предки были военными… Я еще не был на войне и жаждал принять участие в сражении. Я преклонялся перед честью офицера. В нашем полку издевались над Вертером, героем того времени, внушавшим офицерам презрительную жалость. Эта мысль, помешавшая мне подчиниться омерзительной власти страха и покончить с собой, натолкнула меня на другую мысль, показавшуюся мне спасительной и способной вывести из лабиринта, в котором я терзался. «Не пойти ли мне к полковнику?» – подумал я. Полковник заменяет отца! Я оделся с такой поспешностью, с какой одеваются, когда бьют сбор во время неожиданного нападения. Я взял с собой пистолеты, так как солдат всегда должен быть наготове. Я ведь не знал, что меня ждет! Поцеловав в последний раз, с нежностью семнадцатилетнего юноши – в семнадцать лет очень чувствительны! – немые губы прекрасной Альберты, бывшие всегда немыми в течение шести месяцев, опьянявшие меня ласками, я осторожно спустился по лестнице, оставляя за собой смерть. Тяжело дыша, как преследуемый человек, я целый час отпирал дверь подъезда, ворочая тяжелый ключ в огромной замочной скважине (мне показалось, что я употребил на это целый час!). Закрыв ее бесшумно, подобно вору, я, как беглец, помчался к полковнику.

Я позвонил с таким бешенством, как если б дом был в огне. Мой звонок раздавался, подобно звукам рожка в те минуты, когда неприятель готовится овладеть знаменем. Я опрокидывал все на своем пути, даже денщика, не хотевшего допустить меня к полковнику ввиду позднего часа. Когда полковник пробудился от шума взрывов произведенной мною бури, я сказал ему все. Я исповедался ему во всем, торопливо, с решимостью отчаяния, потому что медлить было невозможно, умоляя его спасти меня…

Наш полковник был редкий человек. Он сразу понял ужас моего положения и сжалился над самым младшим из своих детей, как он называл меня. Мне кажется, что в ту минуту я был достоин жалости! Он сказал, прогремев наиболее звучным из французских ругательств, что я немедленно должен покинуть город, а остальное он возьмет на себя… Когда я уеду, он поговорит с родителями девушки, но теперь мне нужно ехать, сесть в дилижанс, который через десять минут остановится возле гостиницы. Он сказал мне, в каком городе остановиться, и обещал написать. Снабдив меня деньгами – я забыл свой кошелек, – он с теплым чувством приложил к моим щекам свои седые усы. Через десять минут я вскарабкался (внизу не было мест) на империал дилижанса и галопом промчался мимо своего окна (можете себе представить, какой взгляд я бросил на него!), мимо комнаты, где лежал труп Альберты. Окно было освещено точно так же, как сегодня…

Виконт де Брассар остановился. Его могучий голос казался несколько утомленным. Мне больше не хотелось шутить. Мы немного помолчали.

– Чем же это кончилось? – спросил я.

– Это ничем не кончилось, – ответил он. – Это долго мучило мое любопытство. Я слепо выполнил приказание полковника и с нетерпением ждал от него письма, страстно желая узнать обо всем, что случилось после моего отъезда. Я прождал целый месяц. Я не получил от него письма: полковник писал только саблей на лице врага. Я получил приказ о переводе в другой полк. Мне было приказано присоединиться к отправляющемуся на войну 35-му полку, и я через двадцать четыре часа должен был прибыть к месту его стоянки. Необъятное счастье первой войны! Сражения, тягости похода и любовные приключения помешали мне написать письмо полковнику и затемнили в моей памяти жестокие воспоминания об Альберте, не уничтожив их совершенно. Они впились в меня, как пуля, которую невозможно извлечь… Я думал, что когда-нибудь встречусь с полковником и он расскажет мне о том, что меня интересовало: полковник был убит в битве при Лейпциге. Луи де Нёнг был убит на месяц раньше, чем он. Это достойно презрения, – прибавил виконт, – даже в самой сильной душе все притупляется… Пожиравшее меня любопытство узнать о том, что произошло после моего отъезда, в конце концов утихло. Я давно бы уж мог вернуться сюда, в этот маленький городок, и, не боясь быть узнанным, расспросить о финале моего трагического приключения. От этого меня удерживала не боязнь общественного мнения: я всю жизнь презирал его. Меня удерживало нечто подобное испытанному мной страху: я не хотел пережить его еще раз.

Он опять замолчал. Этот денди рассказал мне так просто печальную правду действительности. Я задумался под впечатлением его истории и почувствовал, что блестящий виконт де Брассар, представитель не жалких заморышей, но прекрасных гигантов дендизма, великолепный кутила на английский манер, в действительности был совсем иным существом, более загадочным, чем он казался. Я припомнил слова, сказанные им в начале нашего разговора, о черной печати, которая отметила распутства его жизни… В эту минуту, словно желая еще больше поразить меня, он быстро протянул руку:

– Взгляните скорей на окно! – вскрикнул он. На красном фоне занавеси появилась стройная тень женщины.

– Тень Альберты! – промолвил капитан. – Сегодня вечером совпадения слишком уж бесцеремонны, – прибавил он с горечью.

Тень исчезла. Красная занавесь была освещена по-прежнему. Пока виконт говорил, каретный мастер кончил свою работу. Впрягли свежих лошадей; они ржали, выбивая искры копытами. Кондуктор, в нахлобученной на уши барашковой шапке, держа список в зубах, уселся на империале и громко крикнул, резко нарушая молчание ночи: «Трогай!»

Лошади помчались. Таинственное окно исчезло вдали. Но я всегда храню в своей памяти это освещенное окно.