Запахи появились до того, как я открыл глаза: гниль, соль, мокрая древесина. От пола тянуло кислятиной, неотделимой от первых трёх запахов. Я лежал на жёстком настиле. Чувствовал, что затылок гудел (как после удара). Попробовал сесть — темя уткнулось в… балку? Лёг обратно.

Верхний ряд амфитеатра, вечер, море вдали — это последнее, что помнил. Потом вспыхнула боль в груди, и… всё. А потом появились эти запахи. Ещё… меня сейчас качало: ровно и ритмично. Соль, дерево, гниль и качка. Корабль? Запах соли. Значит, море? Значит, я не на полу гостиничного номера в Севастополе.

Что происходит?

Три версии происходящего. Быстро.

Первая версия: сон. Верёвка давила на запястья: онемение левой кисти было совершенно реальным — эта версия отпала сразу. Потому что сны так не работают.

Вторая: кома. Галлюцинация, которую разыгрывает мозг, пока в больнице врачи делают своё дело. Версия красивая; она объясняет запахи, объясняет качку. Но галлюцинации не выдерживают логические цепочки. Где-нибудь последовательность событий обязательно сломается. Или пропадёт их реалистичность: верёвка исчезнет, балка над головой окажется мягкой. Я проверил: верёвка на запястьях осталась верёвкой — пока.

Третья версия: всё по-настоящему. Это неудобная версия, и самая похожая на правду. В галлюцинацию я не поверил сразу. Поэтому третью версию принял за рабочую и начал разбираться.

Проверил: левая рука слегка онемела — её передавила верёвка. При нажатии на запястье оно отзывалось лёгкой болью. У правой руки работоспособность была лучше. Пальцы двигались. Я пересчитал их: пять — всё правильно. Способность считать осталась со мной, хотя тело было явно чужим — это я уже понял.

Я пощупал подушечками пальцев костяшки на кулаках: ни мозолей от ударов, ни стёсанной кожи не почувствовал. Это тело в кулачных боях не участвовало. На подушечках пальцев кожа огрубела — раньше владелец тела работал руками, и много. Я потрогал губами запястье левой руки — нашёл шрам: ровный, твёрдый, старый.

Я сжал левую руку в кулак — мышцы под кожей выступили отчётливо. Мощные, рельефные. Сжал правую — случилось то же самое. Эти руки раньше работали много, без сомнения. Я не знал, чьим было это тело. Но оно меня слушалось — и это пока главное. Сейчас оно моё.

Сел: медленно. Голова не закружилась. Попробовал встать; с первой попытки не вышло: ноги затекли. Со второй — получилось. Когда вставал, сразу почувствовал, что мой рост стал другим, выше прежнего. Я машинально оценил расстояние до балки и ошибся. Потому что снова приложился о балку темечком. Не сильно, но достаточно, чтобы понять: я ещё помнил свои прежние пропорции — это тело было длиннее.

Встал, поднял связанные руки к лицу. Факел у лестницы давал немного света, но того хватило, чтобы я различил: у меня теперь длинные пальцы, а ладони уже, чем были у меня раньше.

Я вдохнул трюмный смрад и не закашлялся. Сердце билось спокойно. Колени не скрипели — ни намёка на хруст, который у меня появился лет в тридцать пять. Голова после удара о балку гудела умеренно — и гул уже стихал. Горло пересохло, но не критично — значит, меня поили. Мышцы ног затекли сильно — лежал долго. Тело уже двигалось, молодое. Я немного постоял, пока онемение в ногах не прошло, потом сделал несколько шагов. Пошатнулся.

Я ощупал лицо: скулы острые и выступающие, нос прямой и без горбинки, щетина на щеках жёсткая (три дня не брился, может четыре), лоб высокий. Осязание — плохой способ себя изучить, но другого пока не было. Потом себя увижу; сейчас важны не детали, а сам факт того, что это не моё прошлое тело. Вновь промелькнули мысли о сновидении и галлюцинации — я отогнал их.

Сейчас меня интересовали только факты.

Уже сейчас понятно: у меня молодое тело, физически крепкое. И (это важно) принадлежало левше. Я поднял связанные руки и вытянул их перед собой. В левом плечевом суставе угадывалась привычная уверенность, которой у меня в левой руке никогда не было. Моя рабочая — правая. Его рабочая — левая. Придётся переучиваться?

Вес этого тела тоже был другим, непривычным. Когда вставал — почувствовал: оно явно легче, чем то, к которому я привык. Молодое тело, без лишнего жира. Центр тяжести чуть выше — придётся это учитывать. Колени без хруста, восстановление быстрое. Тело лёгкое, рефлексы явно опережают мышление. Ему… лет двадцать? Может и меньше.

Ещё одна деталь, которую я заметил не сразу: человек у лестницы пошевелился, и моё… новое тело напряглось раньше, чем я успел решить, опасно это движение человека или нет. Рефлекс. Раньше у меня такого не было — у того меня, которому было за сорок.

— Пффф…

Я выдохнул и огляделся. Трюм. Небольшой. Лестница в дальнем конце трюма (до неё на глаз метров пять), а дальше темнота. Низкий потолок с похожими на рёбра балками. Светил факел у лестницы, да шёл слабый свет из щели в настиле. Рядом со мной лежали тюки. Бочки и… амфоры вдоль правого борта обвязаны верёвками. Товар?

Я приподнял брови. Снова проверил крепость верёвок на запястьях. Связали меня (моё нынешнее тело) умело. Зачем?

Вдоль левого борта сидели и лежали человек шесть-семь — тоже связанные, как я. Один не двигался совсем, сидел лицом к борту — давно уже, судя по позе. Двое лежали на боку. Один спал — это я понял по его дыханию, нечастому и глубокому. Отметил, что спать в таких условиях — это или привычка, или полное изнеможение. Ещё двоих-троих человек я угадал по редким шорохам в дальнем углу, хорошо разглядеть их не смог.

Никто не разговаривал.

Человек у лестницы держал факел, меч висел у него на бедре. Меч? Охранник?

Запах пленников смешивался с морским — пот, грязная одежда и страх. Страх тоже пахнет. Это я знал по боксёрским раздевалкам. Здесь был почти тот же запах, только куда насыщеннее.

Пленник у борта зашевелился. Повернул голову в мою сторону. Молодое лицо, упрямый взгляд, который в моём представлении не вязался со связанными руками. Смотрел он спокойно, словно оценивал меня. Молчал. Мы смотрели друг на друга несколько секунд и одновременно отвернулись.

Я снова сосредоточил внимание на звуках.

За бортом плескалась вода. Корабль покачивался и поскрипывал. Мачта скрипела не так, как корпус — её голос звучал выше, тоньше. Такелаж гудел на ветру. Я отметил, что дерево скрипело иначе, чем металл. Оно издавало будто бы живой звук, меняющийся с каждой волной, с каждым порывом ветра.

Я помнил, что металл гудит иначе: монотонно. Я знал этот звук по двадцатилетнему опыту строительства. В основном я строил мосты и промышленные объекты. Голос металла слышал не однажды. У металла всегда один и тот же тон, пока нагрузка на него не менялась.

Я прижал ладонь к борту и почувствовал вибрацию: слабую, безостановочную. Принцип надёжности корабля тот же: его конструкция выдерживает нагрузки, пока каждый элемент чётко делает свою работу. Здесь каждый работал исправно. Корабль построил грамотный инженер.

Но о канализации он не позаботился: наверное, не имел такой цели.

В щелях обшивки — смола. Я пощупал её пальцем: конопатка плотная, профессиональная — пенька набита без зазоров, смола поверх застыла ровным слоем. Я потрогал паз между досками. Твёрдо, без люфта. Сделано профессионально.

Не похоже на галлюцинацию.

Я почувствовал, что смола имела горьковатый запах. Пенька пахла пылью и травой. Снизу, из-под настила, тянуло рыбой и гнилью — давней, въевшейся в доски, неотмываемой. Соль была везде, она пропитала дерево насквозь. Морская соль пахла резче поваренной. Я однажды строил на побережье — там так же пахло после шторма. Здесь было то же самое, только запах не выветривался.

Я прислушался. На верхней палубе топали, перекликались. Латынь? Я такие фразы слышал от студентов медиков. Только сейчас звучала живая речь: короткие слова, резкие окончания. После каждой фразы случалось движение: шаги, скрипели снасти.

Слов я не понимал, только слышал ритм: приказ — пауза — ответ. Людей наверху было человек восемь, может девять. Я сосчитал их по шагам и по голосам. Одно слово повторилось трижды с одинаковой интонацией: каждый раз перед тем, как корабль кренился влево. Команда поворота, скорее всего.

У лестницы стоял охранник с факелом. Открытый огонь. Пенька в щелях борта — в полуметре от него. Прогорклое масло горело в плошке у ног охранника. Дерево вокруг сухое там, где соль не успела пропитать его насквозь. Понятие пожарной безопасности здесь, существовало только в теоретическом виде? Один неловкий шаг — и всё закончится одновременно для всех, включая меня.

Охранник смотрел не в мою сторону. Он слушал команды с палубы, чуть приподняв голову. Кожаный панцирь — выглядел подстать мечу: будто на исторической иллюстрации. Факел охранник держал спокойно и привычно, без напряжения — как человек, для которого открытый огонь в деревянном трюме давно стал привычным фоном.

Не мой корабль. Здешний правил я не знал. Но пока не причалили, у меня было время, чтобы их выяснить.

Я начал с того, что точно знал. Латынь слышу. Значит… Италия? Нас везут как груз, связанных, в трюме. Есть охрана. Куда везут и зачем, неизвестно. Это не начало истории — это продолжение.

До трюма были события. Какие именно — этого я не знал. Был человек, который жил в этом теле до меня: наверняка был. Тело молодое, хорошо физически развитое. Человек — левша с хорошими рефлексами. Пленник. Теперь все эти определения, похоже, относились ко мне.

Из щели у настила потянуло свежим воздухом: прохладным, с запахом моря поверх трюмной вони. Через ту же щель пробивалась полоска света. День. Это тоже важно.

Я подсчитал: новое молодое тело, корабль в море, Италия. Три факта — это уже не полная неизвестность.

Пока не причалили, у меня было время, чтобы разобраться в происходящем.

Я огляделся.

Пленник у левого борта (тот, что сидел лицом к доскам) оказался ближайшим ко мне. Ему лет двадцать пять на вид. Светлые волосы, острые скулы. Потёртый плащ, сандалии с оборванной подвязкой. Его правая рука лежала на колене, и большой палец двигался сам по себе: тёр ноготь указательного пальца — суетливо, но едва заметно. Привычка, которую хозяин давно перестал замечать?

Он не смотрел на меня. Следил за охранником. Когда охранник отвернулся, а латынь с палубы стала громче, пленник подполз ко мне.

— Как тебя зовут? — спросил он тихо.

Говорил по-немецки? Неужели я так хорошо помнил немецкий язык, который учил ещё в школе?

Ответил автоматически:

— Арн.

Сам не понял, откуда появился этот ответ.

— А я — Рудольф.

Рудольф разглядывал меня.

— Три дня, — сказал он. — Ты три дня был без сознания. Не двигался. Я думал…

Рудольф не закончил.

Посмотрел на меня и сообщил:

— Ты крепкий парень, Арн. Мы, германцы, все такие.

Рудольф снова потёр ноготь указательного пальца.

— Знаешь куда нас везут? — спросил он.

Я покачал головой.

Рудольф опустил взгляд и заговорил — тихо, по-немецки. Капуя. Он слышал в порту — нас везут туда. Говорил Рудольф спокойно, краем глаза смотрел на меня, будто проверял мою реакцию.

«Капуя». Я повторил про себя это слово. Капуя — город в Италии. Латынь, парусный корабль, охранник с факелом и с мечом.

Я пробежался взглядом по наряду своего собеседника. Промелькнувшая в голове мысль показалась мне фантастической. Но я тут же напомнил себе: а чужое тело — это не фантастика?

Сказал:

— Рудольф. Какой сейчас год?

Я договорил — лишь после этого сообразил: спросил по-немецки. Причём, произнёс я вопрос с тем же акцентом, с каким говорил Рудольф. В школе мне преподавали иной немецкий.

Я кашлянул. Подумал: «Что ещё я получил в наследство от прошлого владельца тела?»

Рудольф поднял взгляд.

— Сейчас год консулов Глабриона и Пизона, — сообщил он. — Так говорили в порту.

Как? Год Глабриона? Я снова посмотрел по сторонам: на одежду других пленников, на охранника. Историческая реконструкция? Прошлое? Рим?

Историческую хронологию я примерно помнил по событиям. Но имена чиновников в голове не держал — я историк-любитель.

Пришлось считать от другого конца: Помпей получил командование против пиратов в 67-м — в год Глабриона. Помпей воюет… сейчас? Значит… сейчас шестьдесят седьмой год до рождества Христова?

«Капуя».

Я огляделся. Все пленники в трюме — мужчины. Молодые. Ни женщин, ни стариков. «Людус» — это слово, которым римляне называли свои гладиаторские школы, пришло само, словно вывод. Молодые мужчины, их везут в Капую. Они будущие гладиаторы? То есть… мы.

История Древнего Рима была моим давним увлечением — ещё со студенческих лет, задолго до работы в Херсонесе. Капуя — крупнейший центр гладиаторских школ в Древнем Риме, это я знал наизусть.

Я снова взглянул на своих спутников. Целевой отбор?

Хорошая новость в плохой упаковке. Хорошая: люди гладиаторы иногда доживали до свободы. Плохая: доживали они до свободы лишь иногда.

Пленник? Гладиатор? Древний Рим?

Снова огляделся.

— Сколько нас? — спросил я.

Собственный вопрос мне показался не уместным. Уместнее было бы спросить: что здесь происходит?

— Шестеро, может семеро, — ответил Рудольф. — Плюс двое там, в темноте. Но я не слышу их с полуночи.

Я дёрнул руками — снова почувствовал верёвки на запястьях.

Посмотрел на Рудольфа и спросил:

— Как ты попал в плен?

Понял, что снова спросил не то. На самом деле меня интересовало: как я здесь очутился? Или… как здесь очутился тот, кто был в этом теле до меня?

— Попал в засаду. На переправе через Рейн.

Рудольф потёр ноготь.

— Торговый обоз. Нас было восемь человек. Мы не ожидали нападения.

— Восемь человек?

Я бросил взгляд на наших спутников.

Рудольф покачал головой.

— Нет. Остался один. Были ещё двое. Раненые. Умерли.

Рудольф произнёс это спокойно.

Я мысленно повторил: «Шестьдесят седьмой год до рождества Христова».

Прислушался к своим эмоциям. Спокоен. Даже слишком спокоен. Словно всё ещё не поверил, что очнулся в чужом теле, в чужой стране, в другом времени.

«Цезарь живой», — промелькнула в голове мысль.

Гай Юлий, ему сейчас… тридцать три года? Рубикон (река, через которую он перейдёт и начнёт гражданскую войну) — через восемнадцать лет. Мартовские иды (праздник в честь бога Юпитера, когда Цезаря убьют) — через двадцать три. Когда я читал про него в университетских учебниках — Гай Юлий был бронзовой статуей на постаменте, текстом в учебнике с датами рождения и гибели.

Я посмотрел вверх — туда, где звучали команды на латыни.

Сейчас Цезарь ходил по Риму, строил планы, делал карьерные ошибки и исправлял их. Занимал деньги у Красса. Устраивал попойки, на которые не мог себе позволить тратиться. Был относительно молодым и честолюбивым. Ещё не знал… чем всё закончится. Живой человек с неоконченной биографией.

Совершенно бесполезное знание. Или нет? Если выйду из этого трюма — возможно, пригодится.

Я снова попробовал верёвки на разрыв. Сам себя мысленно успокоил. Бежать? Куда?

Я вздохнул.

«Капуя».

— Рудольф. Сколько стоит выкупить гладиатора?

Рудольф посмотрел на меня.

— Цена зависит от репутации бойца, — ответил он. — Говорят, что за хорошего иногда и четыре тысячи сестерциев просят. Иногда больше.

Капуя. Людус. Арена. Потом длинная серия побед и четыре тысячи сестерциев.

Пока это всё звучало… неправдоподобно.

Я усмехнулся — у меня это получилось.

Еду нам принёс охранник: под вечер. Он спустился в трюм с двумя корзинами и деревянной миской. Мы ели хлеб: тёмный, плоский, без соли — во рту он казался горьковатым от масла, которым смазали форму. Жевали маслины, твёрдые и кислые. Кашу из ячменя. Всё это не походило ни на привычную для меня еду. Да и выглядело… не очень (это ещё мягко говоря).

Я поначалу брезгливо скривился. Но руки взяли хлеб, словно жили сами по себе. Я начал есть хлеб раньше, чем успел передумать. Ел быстро. Не рассматривал еду. Запоздало осознал: три дня без еды — этот факт тело запомнило это лучше меня. Я жевал маслины и хлеб, наблюдал за охранником.

Тот обратился к пленнику напротив.

Пленник ответил, коротко.

Охранник показал на корзину:

— Edite.

Интонация предложения, которое не обсуждают. Еда, есть, ешьте. Первое слово «живой» латыни с контекстом.

Охранник добавил фразу. Пленник ответил: «Noli». Охранник пожал плечами и отвернулся. Noli — запрет, отказ. Вот и второе слово.

Два слова за три дня (которые я сейчас не помнил). Через неделю — двадцать. Через месяц — достаточно, чтобы понимать, когда тебя предупреждают, а когда угрожают. Такой метод обучения работал медленно: звук плюс контекст плюс повторение.

Рудольф сидел рядом со мной, ел маленькими кусками. Экономил?

Я дожевал хлеб. Тело успокоилось — три дня без еды, организм не думал о стратегии, он думал о хлебе. Теперь хлеб был. Можно было думать о другом.

Я прокрутил в уме слова, которые узнал: Edite — ешьте, Noli — нельзя, Арн — имя, которое пришло мне на ум, как собственное; и Капуя — куда меня везут. Ещё одна команда охранника, которую я услышал дважды, — её значение пока не понял.

Начало обучению положено.

К ночи нас вывели на палубу. Охранник открыл люк, махнул: вставать, подниматься. Поднимались по одному — верёвку на запястьях охранник не снял. Погнал нас вдоль правого борта.

С правого борта был виден берег. Холмы, серые в сумерках. Потом прямая линия вдоль берега — слишком правильная для рельефа. Я угадал дорогу по линии — с борта покрытие не разглядел: базальт там или земля. Но такие прямые линии в рельефе не бывают случайными. Инженер-строитель в моём лице это точно знал.

Потом появился запах. Он пришёл раньше, чем я понял его природу. Сладковатый, тяжёлый. Гниль органическая — её я уже знал по трюму. Этот запах был другим: слаще и тяжелее одновременно.

Потом я увидел кресты. Через равные промежутки вдоль дороги — один, три, потом их стало много, и я перестал считать. На некоторых крестах ещё были фигуры. На других — только силуэты того, что осталось после фигур. Мухи то серыми облаками поднимались над крестами, то оседали обратно — на тела и силуэты.

Рудольф оказался рядом.

— Спартак, — сказал он тихо. — Всё ещё продолжается.

Шестьдесят седьмой год до рождества Христова. Шесть тысяч человек. Аппиева дорога (от Капуи до Рима). Крест через каждые тридцать метров. Я знал эту информацию со школы — одну из многих, лежавших в моей памяти без применения. Три года гражданской войны, сто двадцать тысяч рабов под знамёнами Спартака в лучшие дни. Финальный разгром у реки Силар четыре года назад.

Красс приказал распять шесть тысяч человек (бывших восставших рабов) на крестах вдоль Аппиевой дороги. Чтобы помнили. Чтобы следующий бунтарь увидел, чем бунты заканчиваются.

Я стоял у борта, повторял в уме цифру «шесть тысяч» и чувствовал запах.

Цифра — это одно, запах — совсем другое. Расстояние между известной мне цифрой, и запахом, который я чувствовал прямо сейчас — два тысячелетия.

Рудольф молчал. Тёр ноготь.

Над крестами кружили птицы и мухи.

Запах всё не исчезал.

«Это не Аппиева дорога, — подумал я. — Увидеть Аппиеву дорогу с берега нельзя. Да и восстание Спартака подавили четыре года назад. А эти кресты поставили недавно: запах гниющей плоти ещё не выветрился».

Не шесть тысяч крестов. Но тоже много: не меньше сотни распятых. Кто они? Последователи Спартака? Или эти рабы провинились иначе? Корабль двигался вдоль берега, но кресты на берегу всё не заканчивались.

Слишком круто для исторической реконструкции. Настоящая история. Только теперь она была для меня не прошлым, а настоящим.

На палубе мы пробыли до заката. Затем нас загнали обратно в трюм. Охранник задраил люк. Темнота тут же вернулась: непроницаемая, пропитанная запахом смолы и гнили. Горел только один факел: около лестницы. Пленники улеглись. Двое, которые находились в дальнем углу, легли даже раньше, чем люк закрылся. По привычке или из безразличия?

Трюм был небольшой: шагов десять в длину, меньше пяти шагов в ширину. Вдоль бортов находился балласт — уложенные горизонтально амфоры, перевязанные верёвками. Между амфорами и настилом оставалось ровно столько места, чтобы человек лёг на бок, поджав колени. Мы, пленники, это уже выяснили: было время.

Под настилом плескалась вода. Её плеск звучал тихо, ритмично. Он убаюкивал. Но сонливость отгонял запах. Он шёл снизу, застоявшийся. Пахло смолой, гнилью и кислятиной. Корабль пропитался этим запахом. Этот запах стал частью корабля.

Я не лёг. Сел у борта, прислонился спиной к доскам. Корабль тихо покачивался на волнах. Качка сегодня изменилась: стала ровнее. Приближалось мелководье. Значит, плыть до Путеола оставалось недолго.

Пару минут я прислушивался к плеску волн.

Задумался. Прикинул свои активы.

Представил, что у меня есть. Мысленно всё это перечислил: быстро, по порядку.

Немецкий язык… его современный вариант, который достался мне по наследству от бывшего владельца тела. Слова на немецком я произносил раньше, чем успевал их придумать. Сегодня разговаривал с Рудольфом — предложения шли сами. Говорил я с тем же акцентом, что и Рудольф, с немного иной интонацией. Пригодится ли мне этот немецкий в Капуе? А вот с Рудольфом на этом языке разговаривать можно, а Рудольф мне пока полезен. Сейчас он мой единственный источник информации. И это, безусловно, тоже актив.

Я потёр подбородок костяшками пальцев. Бокс. Первый разряд, восемь лет тренировок: занимался до поступления в институт. Тренер Кравцов ставил меня в спарринги и говорил: «Голова у тебя работает лучше кулаков, Савельев». Тогда меня его слова расстраивали. Теперь это актив. Именно это сочетание мне сейчас и нужно. Мозги — мои. Плюс то, что умеет это тело. А тело умело многое — я это уже почувствовал. Двигалось оно быстро, резко. Молодое, сильное. Возможно даже чему-то обученное — это я выясню позже. На арене?

Я покачал головой. Арена. Рим. История. Моя работа — строительство. При этом на столе частенько лежали издания Моммзена и Светония. Капуя — центр гладиаторских школ. Там находился бывший людус Батиата — тот самый, откуда вспыхнуло восстание Спартака. Случилось это… четыре года назад, в семьдесят первом. Я видел сегодня кресты. Сто двадцать тысяч рабов было в армии Спартака в лучшие дни. Потом шесть тысяч рабов повисли на крестах вдоль Аппиевой дороги.

Сейчас шестьдесят седьмой год — людус Батиат работает, вот только теперь под другим названием. Принцип везде один: тренируют, кормят, выставляют на игры, иногда дают свободу — за выкуп. Редко. Но дают. Это мой шанс. Не просто на свободу — на легализацию в этом мире.

Для этой легализации понадобится и ещё один актив. Латынь. Сейчас у меня с ней… почти никак. Это сейчас самая опасная дыра. Я слышал звуки, слышал ритм разговоров. О смысле слов тех же охранников только догадывался. Без латыни я будто бы глухой и в римском городе, и в этом пока ещё чужом мире.

Что ещё у меня есть?

Молодое сильное тело. Без хруста в коленях, с рефлексами лучшими, чем те, к которым я привык. Колени и поясница у меня к сорока годам часто ныли и скрипели. Здесь они молчали. Странно, но приятно.

Ещё… левша — это и сложность, и преимущество одновременно. В сражениях, где чаще работают правши, левша выбивает их из привычного ритма. Кравцов намеренно ставил меня в спарринг с левшой. «Запомни угол атаки», — говорил он. Я запомнил: как можно победить левшу. Теперь надо было понять, как побеждать, будучи левшой.

Дальше. Рудольф. Союзник? Пока — да. Как минимум, ценный источник информации. Пока единственный. И притом, единственный мне понятный. Бывший торговец, знавший немецкий язык. Держится рядом. Потому что и я ему пока полезен. Я сильный, молодой. Внимательно его слушаю. Вежливый. Других союзников у него пока тут нет.

Дальше.

Что будет дальше? Маршрут известен: Путеол, Капуя и… скорее всего, людус. Это не полная неизвестность. Это отправные точки.

Я запрокинул голову и взглянул на потолок. Сверху доносились звуки. Шаги вахтенного — размеренные, они перемещались от кормы к носу и обратно. Гудел такелаж — ветер в нём давал низкий, гулкий звук. Иногда звучала команда — короткий выкрик, без знания латыни слова не разобрать. Потом наступала тишина.

Потом снова шаги. Я слушал и считал промежутки: примерно двести ударов сердца на круг. Будто бы вновь и вновь мысленно повторял: «Латынь — ноль. Рим — есть». Охранник у лестницы задремал — его голова склонилась на грудь. Пленники тоже спали. Рудольф не спал. Сидел в полутора шагах от меня: колени согнуты, смотрел на факел у лестницы. Большим пальцем потирал ноготь указательного — привычно, монотонно, без остановки.

— Рудольф, — сказал я тихо.

Он поднял взгляд.

— А?

— Сколько в людусе платят за победу?

Рудольф пожал плечами.

— За тирона — мало. Двести, может, триста сестерциев. Вряд ли больше. Ветеранам с именем положено больше — тысяча, а то и две. Зависит от игр, от города, от того, кто организатор. В провинции одни цены. В Риме — другие.

Рудольф помолчал.

— Из того, что платят ланисте, — сказал он, — бойцу достаётся малая часть. Пекулий — личные деньги раба. По закону раб не владеет ничем. На практике — ланисте выгодно, чтобы боец дрался за свои деньги. Это мотивация.

— Малая часть — это какая?

— Пятая. Иногда, четвёртая. Зависит от хозяина.

Я прикинул. Двести за победу. Пятая часть — сорок сестерциев. Рудольф говорил, что гладиатор стоит примерно четыре тысячи. Сто побед. Эта цифра плохо повлияла на моё настроение.

Рудольф это почувствовал.

— Бои проходят не каждый месяц, — продолжил он. — Мунусы устраивают магистраты — во время выборов, на праздниках, в честь знатных покойников. В Капуе бывает четыре-пять мунусов в год. Иногда шесть. Бывают годы, когда только три.

— Три мунуса, — сказал я, — это три боя в год?

— Не обязательно. Ланиста может выставить бойца на нескольких мунусах в разных городах. Капуя, Нола, Кумы, Путеолы — все эти города рядом: дневной переход. Хороший боец дерётся четыре-шесть раз в год. Иногда и больше.

Рудольф посмотрел на меня.

— Но эти бои ещё нужно пережить, — сказал он.

Вопросы у меня не закончились.

— Аукцион состоится в Путеоле или в Капуе? — спросил я.

— В Капуе. Путеол — перевалочный пункт.

Рудольф помолчал.

— Если ты облажаешься на помосте, — сказал он, — нас продадут в разные места. А мне нужен человек внутри, которому я смогу доверять. Других… таких там не будет. Первое время так уж точно. Поэтому слушай внимательно. На аукционе тебя поставят на помост. Осмотрят. Покупатель подойдёт — смотри мимо него. Не ему в глаза, не в пол — смотри мимо. Глаза в пол — посчитают трусом. Глаза в глаза — слишком непокорный. Левее уха смотри. Правее плеча.

Рудольф чуть наклонил голову, показал.

— Вот так. Смотри на стену за его спиной. Спокойно. Руки держи расслабленными, не сжимай кулаки. Покупатель проверит твои пальцы — разжимай их сразу. Кто не разжимает — тот подозрительный. Подозрительный — это возможные проблемы. Покупателям нужны сильные молодые и смелые. Но не проблемные. Если будут щупать твои мышцы — не напрягай их. Пусть себе щупают. Напряжённое тело — это значит, что ты боишься. Боишься — значит, плохой боец, ненужный.

Я усмехнулся.

Сказал:

— Рудольф, научи меня латыни.

Он поднял взгляд. Помолчал секунду.

— Сейчас?

Я пожал плечами.

— Что ещё делать? Спать не хочу. До Путеола далеко.

Рудольф посмотрел на факел. Потом на меня.

— Ладно, — сказал он. — Десять слов. Потом вздремну.

— Десять, так десять, — согласился я.

Факел у лестницы задрожал — словно рядом с ним приоткрыли дверь, и оттуда потянуло сквозняком. Я посмотрел вверх. Люк был по-прежнему прикрыт.

— Ite. — произнёс Рудольф. — Идите. Это когда охранник показывает рукой вперёд.

— Ite, — повторил я.

— State. Стоять. Когда поднимает руку вверх.

— State.

— Sta-te.

— State, — повторил я.

— Surge. Встать. Это ты уже слышал.

Слышал. Surgite — утром. Surge — одному. Разница в окончании.

Я кивнул.

— Да и нет?

— Ita. Non.

— Ita. Non. Назови числа.

Рудольф задумался.

— Unus. Duo. Tres.

— Unus, duo, tres.

— Цены считают иначе. Но это потом.

Рудольф потёр ноготь указательного пальца.

— Noli. Не делай. Noli tangere — не трогай. Скажут тебе — стой. Скажешь сам — не поможет. Хотя тебя поймут.

— Noli tangere.

— И последнее.

Рудольф посмотрел на факел. Смотрел на него больше минуты.

— Mitte me, — сказал он. — Отпусти меня.

Охранник у лестницы поднял голову — услышал голоса, посмотрел в нашу сторону. Мы замолчали. Охранник вздохнул и уронил голову на грудь.

Рудольф лёг, отвернулся.

Я тоже прикрыл глаза.

Новый запах появился в трюме перед рассветом: запах извести. Путеол жёг известь на верфях круглые сутки (об этом я читал): смола для конопатки сохла здесь везде, на каждом причале. Потом пришёл запах рыбы — тяжёлый, портовый. Потом дым. Город просыпался раньше, чем вставало солнце.

Снаружи светало. Сначала щель в настиле из серой полосы превратилась в белую. Потом белая полоса стала слепящей. Качка изменилась раньше, чем пришёл свет: большие волны сменились маленькими, беспорядочными. Мелководье. Защищённая бухта. Скрип корпуса тоже стал другим: с короткими паузами.

На палубе зашумели. Я прислушался. Голоса — громкие, команды — частые. В новой тональности заскрипели снасти. Раздался тяжёлый удар по воде. Сбросили якорь? Зазвучали новые голоса — уже со стороны берега. Незнакомые голоса, с другим акцентом. Тоже латынь.

Корабль замедлился.

Остановился.

Охранник у лестницы поднял голову и посмотрел наверх. Сверху его окликнули — он ответил: резко. Поднялся по ступеням, открыл люк.

Я зажмурился: дневной свет ударил в трюм.

— Surgite.

Пленники поднимались один за другим. Рудольф встал, поправил одежду. Я поднялся после него.

С палубы дохнуло резким солёный воздухом — немного иным, чем раньше: пропитанным тяжёлым рыбным смрадом. «Гарум», — промелькнула у меня в голове мысль. Портовый город. Там готовят гарум: рыбный соус, который здесь добавляли почти во всю пищу. Запах гарума въедался в доски, в одежду, в воздух — навсегда.

Рудольф оказался рядом со мной — я не заметил, когда он подошёл.

— Путеол, — сказал Рудольф.

Вонь гарума перебивала всё: и смрад трюмной гнили, и запах морской соли. Запашок гарума ещё на пристани заявлял о себе, как о главном аромате города Путеол.

Нас вывели через люк в носовой части корабля. Я отметил: охранник стоял у борта, охранник — на сходне. Мы шли по одному, неторопливо.

Я огляделся. Путеол. Большой город по меркам нынешнего времени.

Причал тянулся на сотни шагов в обе стороны. Суда разных размеров стояли вдоль свай, борт к борту. Люди сновали по пристани — деловито. Грузчики тащили амфоры: по двое, по трое — шли согнувшись, спины широкие, движения нартенированные. Верёвка через лоб — она держала груз на спине; голова наклонена, взгляд в настил. Плечи у грузчиков крепкие — натруженные тысячами перенесённых амфор.

Рядом с кораблями торговцы — орут, машут руками.

Никто никуда не торопился, но все двигались.

Я повертел головой. Рассматривал не красоты, не диковины — особенности нынешнего времени: ворот у колодца с наклонной осью, складские стены из известняка с ровной кладкой, настил причала из толстых одинаковых досок.

На причальных тумбах увидел надписи, сделанные белой известью на красной штукатурке. На доске у сходни — похожие надписи (известь там ещё не потемнела). Крупные буквы, без пробелов: слитно. Ни слова не разобрать.

Хотя нет — одно слово я узнал. PVTEOLI. Название города. Остальное — сплошной поток латинских букв. Мой мозг не понимал, где заканчивалось одно слово и начиналось следующее. Я уже знал, что это не безграмотность составителей надписей. Это не лень писцов. Так работало нынешнее латинское письмо: пробелов нет, знаков препинания почти нет. Читать латынь — всё равно, что расшифровывать. Для меня.

Я взглянул на уходившие от пристани вглубь города улочки. Узкие, тесные. Подумал о том, что в прошлом (в будущем?) строил мосты шире, чем эти улицы.

Вздохнул. Тут же отметил: к рыбному запаху теперь примешивался запашок смолы. Это у причальных свай смолили паклю — деловито, непрерывно.

Чуть дальше по улице находилась кузница — я угадал её по звукам раньше, чем увидел. Ритмичный удар металла по металлу. Кузнец работал у открытого очага. Мальчишка-подмастерье качал мехи: вверх-вниз, вверх-вниз, не останавливаясь. Кузнец работал весело, напевал. Я присмотрелся.

Мехи. Кожаные, с деревянными ручками. Простое нагнетание воздуха в очаг. КПД процентов двадцать, не больше. Я бы сделал иначе: вращающийся барабан с лопастями, постоянный поток вместо пульсирующего. Производительность будет втрое выше. Уголь горел бы ровнее. Железо получалось бы лучше…

Я отогнал эту мысль, как несвоевременную.

Брёл по деревянному настилу.

Колонну остановили в десяти шагах от сходни. Я посмотрел на причал — на суда, на людей. Когда обернулся, Рудольф уже стоял около охранника. Я не заметил, когда он отошёл. Увидел: говорили оба. Поначалу.

Потом заговорил охранник. На латыни. Говорил быстро, деловым тоном.

Рудольф выслушал.

Я наблюдал за его лицом. Рудольф умел слушать с каменным лицом, я это уже заметил. Потому и удивился, когда в одно мгновение лицо Рудольфа стало белее причальной известки.

Охранник замолчал. Застыл. Выжидающе.

Рудольф ему ответил: коротко — две фразы, спокойным голосом.

Охранник кивнул и отошёл.

Я нахмурился. Потому что услышал каждое произнесённое ими слово. Но не понял ни одного.

Латынь. Учить латынь! Обязательно. Не потом. Срочно.

Рудольф вернулся. Всё ещё бледный. Словно ему поплохело от смеси запахов гарума и извести.

— Рудольф, — сказал я. — Что он тебе сказал?

Рудольф посмотрел на причал. Большим пальцем потёр ноготь указательного.

Взглянул мне в лицо и будто бы нехотя ответил:

— Торговец изменился. Тот, кто примет партию пленников в Капуе. Нашу партию.

Я подождал.

— Что это значит?

Рудольф покачал головой. Поднял на меня глаза. Пару секунд он выдерживал паузу, точно раздумывал: стоило ли со мной откровенничать.

— Флавий работал с одними и теми же покупателями.

Рудольф посмотрел на причал.

— Постоянный клиент платит меньше за голову, — сказал он. — Зато берёт каждую партию. Флавию это выгодно. Он не ищет покупателя каждый раз. У него есть постоянные клиенты. Им тоже выгодны долгосрочные отношения. А вот Марцелл работает иначе. Каждую партию выставляет на открытые торги. Кто больше даст, тот нас и заберёт.

Рудольф помолчал.

Сказал:

— Это неопределённость. Для нас. Не все людусы одинаково хороши.

Рудольф покачал головой.

Охранник выкрикнул команду. На латыни. Я снова не понял, что конкретно он сказал.

Колонна двинулась вдоль причала. Неторопливо. Затем мы свернули влево — к складскому ряду. Там, у длинной стены, в тени, нас остановили снова. Охранники велели нам ждать. Я снова не понял их команду дословно. Её мне перевёл Рудольф.

Я присел на корточки, прислонился к стене. Взглянул на каменную кладку у её основания. Тёмно-серая, плотная. Потрогал шов между камнями пальцем — он не крошился. Я хмыкнул. Обычный известковый раствор через двадцать лет у воды рассыпался бы в труху. Этот выглядел будто монолит.

Пуццолана, определил я. Вулканический пепел из-под Путеола. Читал о нём. Минерал назван по городу, не наоборот. Флегрейские поля, вся эта местность — один большой вулкан. Пуццолану здесь добывали прямо из земли, смешивали с известью.

Эта смесь схватывалась под водой. В книгах писали, что римляне открыли это случайно. Но я не сомневался: инженер, который сделал конкретно этот шов, в подобные случайности не верил. Как и я.

Охранники принесли хлеб и… кислятину (иначе и не скажешь) в деревянном ведре. На вкус — уксус.

Пленники её пили. Я тоже выпил — желудок не возразил. Я заметил, как Рудольф жевал хлеб: маленькими кусками, методично. Будто совершал отработанный ритуал. Не спешил. Посматривал на охранников, на причал.

Я окликнул его.

— Рудольф. Куда мы пойдём дальше?

Он не ответил сразу. Дожевал. Проглотил.

— До Капуи, — сказал Рудольф. — День пути. Пойдём пешком. Колонной. Охранники по бокам и один впереди. Придём к вечеру.

— Что в Капуе?

— Там аукцион.

— А после аукциона?

Рудольф повёл плечом.

— Зависит от того кто нас купит, — ответил он. — У каждого людуса свои правила. Но кормят там точно получше, чем здесь. Ячмень, бобы, масло. Негусто, но регулярно. Гладиаторы дорогой товар. Морить их голодом невыгодно. Живут они по двое, по трое. В комнатах, которые на ночь запирают. Так и будем жить. Пока не выкупим свои жизни сами. Или пока нас не убьют.

Рудольф замолчал. Отвернулся. Его взгляд устремился в море. По воде мимо нас медленно плыла по течению щепка. Течение в бухте было слабое. Щепка зашла за корму ближайшего судна и пропала.

Рудольф молчал.

Я тоже молчал.

Охранники сидели у стены — тоже не разговаривали.

Плеск воды. Он будто бы успокаивал. Не помню, когда после пробуждения в этом мире… или времени я чувствовал себя таким спокойным.

Я будто бы дал слабину: нахлынули воспоминания. Субботний рынок. Артём нашёл монету между прилавками — та упала под доску. Мой сын достал её, поднял к свету. Посмотрел на герб.

— Пап, это настоящий орёл?

— Это герб.

— А у орлов тоже есть свой герб?

Он озвучил этот вопрос совершенно серьёзным тоном. Я усмехнулся тогда. Сын смотрел на меня и ждал ответа…

Стоп.

Я отогнал воспоминания.

Правило, которое я придумал ещё в трюме: одна картинка — и избавляйся от неё. Сразу. Немедленно. Иначе начнёшь думать про Артёма — следующая мысль будет про Марину. Потом про то, что никто не знает, где я сейчас нахожусь. Потом про то, что меня нет: вообще нет, ни в каком реестре, ни в чьей памяти, ни в каком месте того мира, где я привык существовать.

С верёвками на руках такие воспоминания — это дорога в одну сторону. Туда мне идти нельзя.

Лучше…

Латынь. Десять слов. Повторить.

Ite — идти.

State — стоять.

Surge — встать.

Ita. Non.

Unus. Duo. Tres.

Noli tangere. Mitte me.

Десять слов за ночь. Через неделю их будет сорок. Через месяц — достаточно, чтобы понимать, хотя бы суть услышанных разговоров.

Я повторил все десять слов второй раз. Потом ещё. И ещё…

Охранник поднялся со ступени у складской стены и свистнул. Пленники зашевелились.

Нас выстроили по двое. Рудольф встал рядом со мной. Охранник обошёл колонну, пересчитал нас — на латыни, негромко, тыкал в нас пальцем. Второй охранник встал в голове колонны.

— Ite, — сказал он.

«Идти».

Колонна двинулась по дороге.

Путеол выпускал нас через узкую улицу между складами. Стены там были сырые, будто находились в вечной тени. В воздухе там стоял запах извести примешавшийся к рыбному смраду. Мы прошли по мокрой мостовой, скользкой рядом со сточной канавой. На углу мальчишка продавал хлеб с лотка — кричал без умолку. На нас он даже не взглянул: для него мы не выглядели потенциальными покупателями.

Улица вывела нас к городским воротам. Там было светлее, просторнее. У ворот стояли стражники с копьями в руках. Они взглянули на нас равнодушно. Колонны пленников они, наверняка, видели каждый день. Путеол был перевалочным пунктом: сюда приходили суда, здесь разгружали товар — живой и неживой — и отправляли его дальше. Сегодня у стражников был обычный рабочий день.

Мы вышли за ворота.

Запах гарума остался позади. Впереди нас было небо: без мачт и крыш складов. Дорога уходила через поля: ровная, выложенная камнем. Дальше виднелись серые и жёлтые холмы.

На холме справа я заметил арки. Не сразу понял, что это. Потом дошло: акведук. Невысокий, в три яруса. Он тянулся от холмов к городу. Камень на нём подогнан плотно, швы между кладкой почти незаметны. Я прикинул уклон на глаз: градуса полтора, не больше. Но и не меньше. Иначе вода по нему не пойдёт. Подумал, что инженер, который это строил, очень точно посчитал высотные отметки даже без привычных для меня инструментов: без нивелира, без лазерного дальномера, имея только воду в трубке, да отвес.

За воротами начиналась Via Campana — так назвал эту дорогу Рудольф.

До Капуи, как говорил Рудольф, день пути.

Дорога шла в холмы. Путеол тут уже не было слышно. Звучали шаги колонны пленников, скрипели сандалии, слышалось тяжёлое дыхание. Всё это звучало под аккомпанемент из птичьих голосов. Я шёл и чувствовал, как тело постепенно переключалось с шагов по качавшемуся полу трюма на ходьбу по «твёрдой» дороге. Смотрел под ноги.

Отметил, что туфовые плиты подогнаны плотно, швы между ними тонкие. Поперечный уклон к краям — дождевая вода уйдёт сама, без участия смотрителя. Сделано правильно. Я тоже строил дороги, доводилось. Асфальт, щебёночное основание. Нивелир, лазерный дальномер — вот мой инструментарий. Принцип один и тот же: отвести воду, не дать ей подмыть основание.

В Нижнем Тагиле у нас через три зимы на дорогах уже появились бы ямы. Эта дорога простоит ещё две тысячи лет. Я это точно знал.

Рудольф шёл рядом. То и дело потирал ноготь.

Местность менялась постепенно. Сначала были предместья: небольшие постройки у дороги, огороды за низкими стенами, пара мастерских с открытыми дверями. Я почувствовал запахи дыма, влажной глины и жареного лука из какого-то двора.

Потом начались поля. Жёлто-серые склоны, оливковые деревья выстроились стройным рядом вдоль дороги. Виднелись виноградники на пологих откосах. Лозы уже потемнели — конец лета, начало осени, скоро сбор урожая. Участки разделяли каменные стены, сделанные без раствора, на сухую: только подбор и укладка. Я рассматривал издали эти стены и прикидывал: лет пятьсот простоят. Может, больше — если местные жители не разберут их на строительные материалы.

Между полями тянулись оросительные канавы. Они шли поперёк склонов, с уклоном. Вода по ним текла туда, куда нужно, а не куда хотела. Кто-то давно это рассчитал — без помощи теодолита.

Дорога поднималась на холм. Колонна пленников замедлила ход. Охранник впереди шёл не торопясь. На гребне холма я оглянулся: Путеол уже не было видно. Только холмы, дорога и небо.

На дороге была жизнь. Навстречу нам проехала телега с амфорами, запряжённая парой волов. Потом ещё одна: с сеном. Потом появился торговец с мулом, навьюченным тюками. Мул шёл медленно, торговец брёл рядом с ним и бормотал себе под нос. На нас он даже не взглянул. Я сделал вывод, что колонна пленников здесь — обычное дело.

Рудольф посмотрел вперёд — туда, где дорога уходила за холм, — и сказал вполголоса:

— Миль восемнадцать топать осталось. К вечеру дойдём.

Восемнадцать римских миль, прикинул я — это около двадцати шести километров.

Спросил:

— Ты ходил этой дорогой раньше?

— Дважды, — ответил Рудольф. — С торговым обозом. До Капуи и обратно. Семь лет назад.

Я представил, как семь лет назад Рудольф шагал по этой дороге свободным человеком, с товаром. Сейчас он брёл тут с верёвкой через пояс, в партии пленников для аукциона рабов. Большая разница — особенно для него.

Двадцать шесть километров пешком — это шесть, может семь часов ходьбы. Удобство местных сандалий за неделю в трюме я не оценил. Примерно через час левая сандалия начала натирать. Пока терпимо. Верёвка через пояс — то же самое: мешает, но не слишком. Моё новое молодое тело адаптировалось к проблемам быстрее, чем я успевал это замечать.

Когда перевалили очередной холм, Рудольф заговорил.

— В Капуе три крупных людуса, — сказал он. — Людус Требония — третий по размеру. Средний по репутации. Флавий всегда вёз пленников к нему — Требоний брал пленников партиями, регулярно, без торга.

— Это хорошо или плохо?

— Хорошо.

Рудольф помолчал.

— Людус Требония не лучший, не самый богатый. Но в лучший людус нас и не возьмут. Туда обычно берут тех, кто уже умеет сражаться: опытных бойцов, иногда бывших солдат. Мы с тобой — простой товар с рынка, пока только заготовки бойцов. Людус Требония был бы для нас хорошим местом. Я слышал: там неплохой лекарь. И кормят там неплохо.

Рудольф покачал головой.

— При Флавии мы бы точно попали к Требонию, — сказал он. — Было бы хорошо. Но Флавий тут больше ни при чём. Требоний у Флавия был постоянным клиентом. Это я точно знаю: рассказывали. Марцелл…

Он покачал головой.

— Марцелл продаёт пленников туда, где платят больше прямо сейчас. Кому мы сейчас нужны больше? Такие, как мы…

Рудольф замолчал.

Я смахнул со лба капли пота. Шагал в ногу с другими пленниками. Верёвка через пояс. Солнце. Капуя впереди. Аукцион.

Четыре тысячи восемьсот сестерциев. Это примерная сумма выкупа, если верить словам Рудольфа. Двести-триста сестерциев за победу. Из них гладиатор получит пятую часть. Чтобы обрести свободу, понадобится от ста до ста двадцати боёв. В Капуе игры устраивали два-три раза в год — так говорил Рудольф. Он же говорил: бывало и шесть мунусов. Значит, на выкуп уйдёт… не меньше шестнадцати лет. В лучшем случае — вдвое меньше, если повезёт с людусом и с репутацией в первых боях. И если не умру раньше.

Долго? Очень долго! Но меньше, чем никогда.

Есть ещё вариант с побегом. Но нет пока варианта, куда бежать.

Я переступил через трещину в плите. Зашагал дальше.

В середине дня мы остановились у развилки.

Охранник поднял руку.

— State, — сказал он.

Я остановился раньше остальных. Среагировал быстрее, чем успел сообразить: это слово я уже знал. Оно было среди тех десяти слов из трюма, которым меня научил Рудольф, ночью, пока охранник дремал у лестницы. State — значит: стоять. Команда прозвучала, я среагировал. Раньше, чем остальные пленники начали замедляться.

Охранник посмотрел на меня. Будто бы удивился.

Пауза. Прошла секунда. Может, две.

Охранник отвернулся.

Рудольф шагнул ко мне и тихо сказал:

— Не реагируй так быстро. Угадал команду — подожди. Пусть кто-то из остальных отреагирует первым. Только потом ты.

— Почему? — спросил я.

Рудольф усмехнулся.

— Варвар, который понимает латынь — это необычно. Откуда знает, почему. Такие вопросы на аукционе лишние. Будь простым и понятным товаром. Это будет лучше для тебя. Уж можешь мне поверить.

— Почему?

Рудольф не ответил, отвернулся.

Я посмотрел на других пленников. Они стояли, смотрели в землю или в сторону — кто куда. Ни один не реагировал на команды раньше времени. Ни один не пытался понять, что говорит охранник. Просто ждали, когда тронутся остальные, и шли следом. Простые и понятные пленники, как сказал бы Рудольф.

Я пожал плечами.

Нам разрешили присесть. Принесли воду в деревянном ведре, выдали кружку: одну на всех. Мы пили по очереди. Рудольф в свою очередь взял кружку, отпил, протянул мне. Я сделал три жадных глотка. Вода кисловатая, чуть тёплая, с запахом тины. Передал кружку дальше.

Рудольф покосился на охранника у стены — тот смотрел в другую сторону.

Рудольф снова заговорил:

— Перед продажей тебя запишут.

Рудольф помолчал.

— Спросят имя. Скажи своё, настоящее. Не выдумывай. Выдумаешь — сам запутаешься потом. Станешь подозрительным. А подозрительных не любят. Они сулят проблемы. Проблемы никому не нужны. Особенно за деньги.

— Арн, — произнёс я. — Так меня зовут.

Про себя уточнил: «Так меня зовут теперь».

Рудольф повторил:

— Арн. Арнульф. Хорошо звучит. Для арены. Такое имя зрители запомнят.

— Сам как назовёшься? — спросил я.

— Рудольф. Меня уже записывали… однажды.

Он потёр ноготь.

— В первый день в людусе нам дадут постель и еду. Больше ничего не получим. Ни оружия, ни объяснений. Веди себя спокойно. Молчи.

Последнее слово он сказал будто бы для себя.

Охранник свистнул.

Мы поднялись на ноги.

Колонна двинулась дальше.

Дорога шла вниз, в долину. Акведук давно пропал за горизонтом. Впереди — поля; дальше — холмы: низкие пологие. Капуя там, за ними.

Я шёл и считал шаги. Каждую тысячу — сохранял в памяти. Переводил шаги в привычные единицы измерения. До привала прошёл двенадцать тысяч метров.

После привала — снова начну подсчёт с нуля. Так проще.

Левая сандалия натирала. Верёвка через пояс тянула при каждом шаге. Солнце грело затылок. Я шагал в составе колонны пленников, оглядывался по сторонам, рассматривал новый мир.

Хорошая дорога. Я посмотрел на плиты под ногами и подумал о том, что каждую из них укладывали руками, без помощи техники. Выравнивали, проверяли её уклон, подбирали следующую плиту. Такая работа долгая: от Путеола до Капуи, двадцать шесть километров. Потом дальше — от Капуи до Рима, ещё почти двести. Один человек принял решение эту дорогу построить. Его дело продолжили другие. Потом ещё.

История — это решения людей.

Мысль пришла. Я отложил её в память и пошёл дальше.

Солнце спряталось за холмы, и сразу стало легче идти. Жара ещё держалась, но уже терпимая. Дорога перевалила через гребень и пошла вниз, в широкую долину. Перед нами с холма открылась Кампания: поля до горизонта, виноградники шли полосами по пологим склонам, оливковые рощи, которые были темнее всего остального.

Прямо по курсу, за полями, размытой серой линией лежал город. Капуя.

Рудольф посмотрел в сторону города.

Я тоже посмотрел. Прикинул расстояние: километров восемь, может десять. Часа три ходьбы при нашем темпе. До заката дойдём.

Я заметил стоявший на обочине мильный камень — невысокий столб. Рудольф взглянул на камень мимоходом.

— Через Via Campana войдём в Капую, — сказал он. — Аппиева оттуда уходит на Рим. Аукцион находится у южных ворот — я там уже бывал.

Рудольф замолчал. Дорога пошла в лёгкий спуск. Шагалось легче. Но охранник впереди не ускорился, его шаг стал даже короче. Пленники двигались в прежнем темпе. Я тоже не спешил: шёл, как все.

Навстречу прошёл торговец с гружённым тюками мулом. Брёл пешком, смотрел под ноги. Потом проехал всадник. На нас они внимания не обратили. Колонна пленников на Via Campana в сентябре, как я уже понял, — обычное дело.

Впереди шла ещё одна колонна: человек десять, с одним охранником, с повозкой. Шли медленнее нас.

На полях по обе стороны от дороги работали люди. Собирали виноград. Корзины, деревянные ящики. Переговаривались. Несколько человек убирали просо серпами — медленно, слаженно. Работали только руками и ручным инструментом.

— Урожай в этом году будет хороший, — сказал Рудольф, глядя на виноградники. — Оливок тоже будет много. Это по рощам видно. Деревья ломятся. Масло подешевеет осенью.

Справа, в ложбине между двумя склонами, стояла усадьба — вилла рустика (я читал про такие). Каменный амбар, навес с прессом для оливок, загон для скота. Колодезный ворот с наклонной осью — у него тот же принцип, что и у ворота в Путеоле на причале.

— В Капуе осенью цены на масло упадут, — сказал Рудольф. — Кто узнает это раньше других — купит дешевле, повезёт на север, заработает больше.

Рудольф вздохнул.

Я шёл рядом с ним и думал о том, что моё тело устало, ноги гудели, верёвка через пояс давила при каждом шаге. Но голова работала спокойно, примечала: дорогу, расстояния, охранников. В хорошем поединке — Кравцов об этом часто говорил — думаешь только о том, что происходит сейчас. Прошлого нет. Будущего нет. Только настоящее.

Правая сандалия хлопала на ходу — ремешок растянулся. Это и есть настоящее. Я поправил сандалию на ходу. Охранник не обернулся.

Дорога вывела нас на перекрёсток. Я заметил у поворота ларарий. Небольшой — из камня и дерева. Ниша. Внутри неё бронзовая фигурка, сантиметров двадцать. Позеленевшая. Рука, поднятая ладонью вперёд. Перед ней — три монеты, засохший венок из листьев.

Охранник, проходя мимо, бросил на эту фигурку взгляд — быстро, привычно — и не замедлил шаг. Ни остановился, не бросил монету, не обронил ни слова.

Рудольф негромко сказал:

— Лары. Духи места. Здесь у каждого перекрёстка есть свой.

— Охранник даже не остановился, — сказал я. — Это нормально?

Рудольф повёл плечом.

— Он тут каждый день ходит. Бросил взгляд — и того достаточно.

— А монеты тогда зачем? — спросил я. — Там три монеты лежали.

— Монета — это просьба, — ответил Рудольф. — Взгляд — это проявленное уважение. Разные вещи, разные цели.

Я приподнял брови.

Спросил:

— Какой бог принимает просьбы на этой дороге?

— Компитальный лар, — ответил Рудольф. — Страж перекрёстка. В людусе тоже будет ларарий во дворе. Увидишь. Там каждое утро совершают жертвоприношение. Такой порядок. Имей ввиду. Так надо.

— Гладиаторы в этом тоже участвуют? — спросил я.

Рудольф кивнул.

— Конечно. Все участвуют. Хозяин, охранники, рабы, гладиаторы. Каждое утро. Все вместе. Это не про веру. Про порядок в доме.

«Здесь…»

— Ты сказал «здесь», — произнёс я. — У тебя дома боги другие?

— Наши боги злее, — сказал Рудольф. — Они требуют жертв, а не просто взглядов.

Он помолчал и добавил:

— Мне здешние боги ближе.

Я посмотрел на дорогу. Мысленно повторил: «Порядок в доме». Хорошее выражение.

Прошли ещё несколько десятков шагов. Ларарий остался позади.

Дорога нас повела вперёд — та самая дорога, которая останется здесь ещё на тысячу лет.

Прошли ещё полмили, прежде чем я заметил у дороги небольшой дом: приземистый, с низкой крышей. Увидел под навесом у входа стол со скамьями. Заметил несколько мулов у коновязи, навьюченных. Из распахнутой двери запахло жареным луком и кислым вином.

Наша колонна прошла мимо этого дома без остановки.

Рудольф посмотрел на навес. На стол. На мулов. Замедлил шаг. Потёр ноготь.

— Таверна, — сказал он. — Я ночевал в такой. Когда в первый раз был в Италии. Один, без обоза. Четырнадцать лет мне тогда было. Думал — хуже, чем тогда, уже не будет. Одеяло чужое, клопов полная солома, платить нечем. Хозяин тогда взял плату старой бронзовой пряжкой вместо денег.

Рудольф помолчал.

— Потом я понял: нет, это ещё не худшее. Хуже — когда тебя нет в реестре торговцев у Капенских ворот. Когда тебя нет в списке ни у одного купца. Тогда ты — никто. И любая дорога ведёт в никуда. Потому что некому доверить груз, некому дать задаток. Когда у тебя есть имя — есть и дело.

Рудольф вздохнул.

Таверна осталась позади. Запах лука истаял.

Солнце зашло, когда мы ещё шли. Небо потемнело быстро — без долгих сумерек. Охранник свистнул, поднял руку.

— State.

Колонна остановилась у обочины. До Капуи оставалось меньше двух миль. Были видны огни у ворот: несколько огоньков-факелов, слабые, далёкие. Охранники разожгли небольшой костёр у края дороги. Принесли воду и хлеб — одну лепёшку на двоих. Пленники расселись по обочине.

Верёвка осталась на месте.

Я сел, прислонился спиной к придорожному камню. Рудольф устроился рядом. Мы оба взяли хлеб. Рудольф жевал не спеша, смотрел на огонь. Я свою долю съел быстро. Запил водой.

Костёр был маленький. Я привык, что темнота за городом — темнота неполная: фонари на трассе, зарево от ближайшего посёлка, рыжее марево над городом в ночном небе. Здесь ничего такого не было. Ни одного огня сзади. Ни одного огня ни справа, ни слева. Только огни Капуи далеко впереди.

Я поднял голову. Млечный путь лежал поперёк неба: широкая белёсая полоса. Плотная слоистая дымка с тёмными прогалинами внутри и отдельными скоплениями звёзд, которые при желании можно было пересчитать. В прошлый раз я видел такое небо лет десять назад, на рыбалке с отцом, за Тагилом…

Стоп. Одна картинка — и уходи.

Я убрал из головы образ отца и реку. Остался с небом. Подумал о том, что здесь по этим звёздам ориентировались капитаны на Средиземном море. Жрецы по звёздам выбирали дни для жертвоприношений. Пастухи узнавали по ним погоду. По этому небу работали — не любовались им.

По другую сторону костра пленники устроились кто как: кто лежал, кто сидел. Устали все.

Я опустил голову. Рудольф сидел рядом, смотрел в огонь. Молчал. У костра заговорили охранники.

Их было трое: один говорил, второй сидел неподвижно и слушал, третий слушал и подбрасывал в огонь ветки. Молодой — с выбритыми щеками — говорил негромко и живо.

Рудольф повернул голову. Прислушался.

Сказал тихо:

— Помпей.

Я повернулся к нему.

— Что?

— Он говорит: море теперь чистое. Благодаря Помпею. Ни одного пирата от Испании до Сирии. Два месяца — и всё. Следующим летом, говорит, снова поплывём нормально.

Молодой охранник засмеялся. Над собственным словом «нормально»? Удивился, что такое «нормально» бывает? Он поднял руку, и будто бы показал, куда разбегались пираты. Второй охранник тоже захохотал. Старший охранник лишь скупо усмехнулся.

Я посмотрел в огонь. Помпей. Гней Помпей Великий. Я прикинул: в этом году Помпею тридцать девять лет. Сенат дал ему чрезвычайные полномочия — поскрипел зубами, но дал: слишком уж популярен сейчас Помпей. Сорок три дня — и западное Средиземноморье очищено. Народ теперь Помпея боготворит.

Но через девятнадцать лет Помпей проиграет Цезарю при Фарсале. Потом, ещё через три месяца, египтяне зарежут его в лодке у берега. Отрежут голову. Отнесут её победителю как подарок. Это знание сейчас лежало в моей голове: конкретное, с именами и датами. Будто строительный чертёж, где все точки обозначены, все нагрузки просчитаны. Помпей. Я знал, чем закончится история этого человека. Знал имя его победителя. Знал причину его смерти.

И это мне ничем не помогало: не избавило от верёвки, не изменило то, что будет со мной завтра. История — это решения людей. Помпей получит своё будущее, уже известное мне. Охранник сейчас гордится его поступком. Но я знаю финал. Сижу в трёх метрах от костра, молчу. Это знание мне ещё пригодится. Не сейчас — потом. Сначала надо избавиться от верёвки. И обрести имя.

Рудольф сидел рядом со мной. Выражение лица у него было такое же, какое я часто видел там, в трюме: спокойное, будто бы задумчивое. Костёр потрескивал. Старший охранник подбросил в него ветку. Пламя дёрнулось, выбросило искры. Искры поднялись высоко вверх — и погасли. Я лёг на спину и закрыл глаза. Сам себе мысленно напомнил: «Завтра — Капуя».

Аппиева уходила вправо от нашей дороги — там, где Via Campana делала поворот к западным воротам. И вдоль неё, по обе стороны через равные промежутки стояли кресты. Я знал, что они здесь будут. Видел похожие кресты с борта корабля. Тогда на крестах ещё были тела.

Прошло два дня. Теперь я видел кресты днём, вблизи. Вот только эти столбы потемнели за четыре года от дождей и от солнца. Некоторые накренились: грунт под их основанием размыло, столбы уходили в сторону градусов на двадцать. На перекладинах сидели вороны. Ничего съедобного для птиц на крестах уже четыре года как не было. Но насест был удобный: высокий, с хорошим обзором.

Я заметил: на одном кресте болтался кусок верёвки, которым четыре года назад привязывали руки беглого раба перед казнью, — кожаный, задубевший, почти чёрный. В пыли под крестом — белое пятно: кость стопы. Маленькая. Упала и лежит у основания столба. До сих пор никто не убрал.

Охранник впереди нашей колонны шёл спокойно. При виде крестов не замедлил шаг. Местные жители — те, что шли в сторону города с корзинами, — на кресты не смотрели. Для них кресты давно стали частью дороги. Как мильные камни, как ларарии у перекрёстков.

Я помнил, что Красс так и не отдал приказа снять с крестов тела. Чтобы помнили.

Вот что значит помнить.

Помпей победил пиратов за сорок три дня. Охранник у костра этим гордился.

Красс выставил шесть тысяч крестов — и через четыре года эти кресты стали просто пейзажем. Их видели. Но о них словно позабыли. Память у людей работала избирательно.

Рудольф шёл рядом со мной. Помалкивал. Я считал столбы машинально, потом поймал себя на этом и перестал. Помнил цифру — шесть тысяч.

Поправлял на поясе верёвку. Болел волдырь на левой ноге.

Капуя — вот она: за поворотом.

У западных ворот колонну остановили: охранник поднял руку — пленники встали. Я огляделся. Увидел двоих стражников у арки ворот с копьями — между ними человек в тёмной тунике с деревянной табличкой и стилом в руке. Он сидел, наклонив голову; что-то записывал. Писец.

Ворота за спиной писца были массивные: каменная арка в два человеческих роста — по бокам выступы крепостной стены. Я заметил, что кладку у основания этих выступов недавно ремонтировали. Камень там выглядел светлее, чем камень в кладке на уровне моего лица. Его уложили поверх старого лет двадцать назад, не больше: известь ещё не успела потемнеть до цвета основной кладки.

Колонна пленников замерла. Только Рудольф не остановился. Он пошёл дальше: уверенно, хоть и слегка торопливо. Охранник взглянул на него… но не остановил. Я пошёл рядом с Рудольфом — туда же двинулись и другие пленники: нас связывала общая верёвка. Мы замерли только около писца.

Я удивлённо вскинул брови. Наблюдал за тем, как Рудольф склонился к голове писца и заговорил: на латыни, спокойно. Ни суетливых жестов, ни спешки. Писец поднял голову, посмотрел на Рудольфа, ответил. Я снова ничего не понял: латынь. Понял только одно словно: Рудольф назвал своё имя. Писец задал Рудольфу вопрос. Рудольф ответил несколькими словами.

Потом писец отошёл к стене, где на крюке висел свиток. Развернул его — длинный, по краям замусоленный, в нескольких местах надорванный и подклеенный. Песец поводил пальцем по строкам. Сверху вниз, неторопливо.

Молчание длилось пару минут. Охранник рядом со мной переступил с ноги на ногу. Один из пленников сзади меня присел прямо на дорогу — ноги его не держали. Стражники у арки смотрели на дорогу за нашими спинами: на встречных путников. На нас они внимания не обращали.

Писец ткнул пальцем в свиток, произнёс несколько слов. Рудольф встрепенулся, кивнул. Писец указал в сторону, назвал Рудольфа по имени. Возникла пауза — на десяток секунд: я не понял её причину. Потом из-за угловой стены вышел ещё один человек: плотный, в добротной тунике, с кожаной сумкой на плече. Он посмотрел на Рудольфа. Посмотрел на свиток, который ему протянул писец. Сказал одно слово. Вынул из сумки табличку, сделал на ней запись — неспешно, будто совершил рутинное дело. Ушёл обратно за угловую стену.

Охранник рядом с Рудольфом достал нож.

Я невольно нахмурился — заметил, как Рудольф… улыбнулся.

Охранник махнул ножом: одним движением разрезал соединявшую меня и Рудольфа верёвку. Рудольф распрямил спину. Без спешки, будто бы даже горделиво. Он кивнул писцу. Писец его кивок проигнорировал — зевнул и посмотрел на небо поверх моей головы.

Охранник выкрикнул команду. Колонна двинулась к воротам. Я пошёл вместе с пленниками. Рудольф задержался на месте. Он будто бы подчеркнул этим, что пленником больше не является. Затем он всё же шагнул следом за колонной — сам, без команды. Догнал меня. Шёл рядом, но чуть в стороне: шёл не с нами, а будто бы параллельным курсом: без верёвки у пояса, руки свободны. Держался горделиво — точно свободный человек.

За аркой мостовая стала другой: булыжник мельче, уложен плотнее, почти без щелей — прекрасная работа, отметил я, аккуратная. Запахло хлебом: справа у стены стояла пекарня, из открытой двери которой потянуло жаром и подгоревшей хлебной коркой.

Я встретился взглядом с глазами Рудольфа.

Спросил:

— Что случилось?

Рудольф потёр ноготь. Улыбнулся.

— Реестр, — сказал он. — Я же говорил: семь лет назад я шёл здесь с обозом. Заплатил пошлину у этих ворот. За каждый тюк. Городской писец записал: имя продавца, откуда и какой товар, сколько заплачено за проход. Тот свиток сохранился. Такие свитки обычно не выбрасывают: они доказательство уплаченных денег.

Рудольф повёл плечом — степенно, как свободный человек.

— Ты знал, что тут есть такая запись? — спросил я.

— Знал, что она должна тут быть, — ответил Рудольф.

Он посмотрел вперёд, на улицу, и добавил:

— Надеялся, что её не потеряли.

Я переступил через камень у края мостовой.

— Кто был тот человек с сумкой?

— Помощник Марцелла, — ответил Рудольф. — Сам Марцелл сюда не придёт. Нет необходимости.

— Он мог не согласиться с той записью?

Рудольф усмехнулся.

— Он торговец. Умный торговец. Если продаст свободного человека, то любой претор вправе будет открыть дело. Штраф, возврат цены, ущерб репутации. Потеряет больше, чем заработал бы на моей продаже.

Я кивнул.

Догадался:

— Ты ещё в Путеоле понял, что так случится?

— Когда услышал про аукцион, — сказал Рудольф. — Флавий вёз нас к покупателю напрямую. Мимо ворот. Марцелл повёз на аукцион — через город. А это значит: ворота, значит писец, значит запись в реестре.

Рудольф чуть заметно улыбнулся.

— Что теперь? — спросил я. — Куда направишься?

Рудольф сощурился.

— Аукцион состоится у южных ворот, — сказал он. — Там будет Требоний. Флавий с ним работал — этого хватит, чтобы начать разговор. Мне нужна работа. Предложу первый месяц работы за стол и крышу. Покажу себя.

— А если не возьмёт?

— Возьмёт, — заверил Рудольф. — Германец со знанием латыни и с пониманием северных торговых маршрутов может быть полезен. Даже очень полезен. Такого не наймёшь за деньги на обычном рынке. Я и сам бы к Требонию не пошёл, если бы только…

Рудольф замолчал, провёл ладонью по своему поясу, где не было даже пустого кошеля. Развёл руками.

Капуя пахла навозом, дымом и хлебом. Три запаха разом. К ним примешивался аромат оливкового масла: он появлялся из приоткрытых дверей лавок и из жаровен таверн.

Улица была узкая. Я мог бы разом дотянуться до стен, что находились по обеим её сторонам. Стены каменные, в нижней части — с облупившейся штукатуркой. На них я заметил надписи, сделанные красной краской на белом фоне: строки с крупными буквами, с мелкими буквами и целые столбцы текста.

Рудольф перехватил мой взгляд.

— Вот там — объявление о продаже мулов, — сказал он тихо, по-немецки. — Та мелкая надпись — имя кандидата. Скоро выборы. Красная диагональная надпись — это ответ от его противника.

— Что противник пишет? — поинтересовался я.

Рудольф хмыкнул и ответил:

— Я не разглядел.

Охранник свернул в переулок. Колонна потянулась за ним следом. Переулок оказался уже предыдущей улочки, тесным. Он вывел нас на улицу пошире. Слева раздавался звук: ритмичный удар молота, методичный, неторопливый. Я не сразу увидел кузницу — поначалу только услышал. Потом разглядел: у открытого очага работал мастер. Рядом с ним стоял подросток лет пятнадцати, держал клещами раскалённую заготовку. Стоял прямо, уверенно — опытный ученик.

Справа я увидел термополий. Я сам удивился тому, что вспомнил это слово — встречал его в книгах. Но одно дело знать, другое — увидеть. Каменный прилавок, встроенный в стену фасада. В прилавке находились круглые углубления, в них — глиняные горшки. Под горшками — жар. Из горшков шёл пар. У прилавка находились четверо: ели, переговаривались. Один держал миску двумя руками. Другой макал хлеб прямо в горшок.

Термополий работал по принципу: горячее, быстро, у прилавка. Как любая забегаловка у метро в будущем. Две тысячи лет — и ничего нового.

Мы повернули за угол. Улица сузилась. Запахло кровью и мокрой шерстью — Рудольф сообщил, что за стеной находится бойня. Я не увидел её, но почувствовал источаемые ею запахи.

На следующем перекрёстке я заметил ларарий. Такой же, какой я видел у дороги: бронзовая фигурка в нише, рука поднята ладонью вперёд. Перед этой фигуркой тоже лежала монета и засохший венок. Рядом с нишей стоял старик: невысокий, в сером плаще, с корзиной у ног. Смотрел на фигурку, шевелил губами. Старик достал из корзины маленькую лепёшку — разломил её пополам и положил у основания ниши. Постоял секунду. Пошёл своей дорогой.

Охранник на лараний даже не взглянул. Я тоже прошёл мимо. Подумал: город живёт своими богами, своими долгами, своими выборами. Каждый занят своим делом. До нас никому дела нет.

Я чуть сбился с шага. Потому что за перекрёстком открылся вид на площадь. Небольшую: шагов тридцать в поперечнике. С трёх сторон площади находились лавки, портики, навесы. С четвёртой — храм на невысоком подиуме, шесть колонн и фронтон с облупившейся краской. Перед храмом я заметил алтарь. На алтаре разглядел следы жертвоприношения: тёмное кровавое пятно и три сухих лавровых листа.

Я посмотрел на храм. Отметил, что фронтон давным-давно покрасили в яркие цвета: следы красного и жёлтого цветов ещё держались в углублениях резьбы. Сейчас краска почти облезла и выцвела.

Охранник остановился у края площади, пересчитал пленников в нашей колонне. Сказал несколько слов (на латыни — я снова ничего не понял, а Рудольф не пояснил). Мы двинулись дальше — мимо храма, мимо алтаря. На алтаре я увидел горсть зёрен и чашу из обожжённой глины с остатками… вероятно, вина. Подумал о том, что боги в Капуе были будто бы обыденностью. Как пошлина у ворот. Как кузнец у очага.

Аукцион находился у южных ворот — Рудольф рассказал об этом ещё в трюме. Пока мы шли к нему через весь город, я считал переулки: восемь. Повороты: пять. По ходу движения у меня в голове сложилась схема — примерная, без масштаба, но с направлениями. Западные ворота — это точка А. Южные ворота — точка Б. Между ними примерно километр.

Перед следующим поворотом я услышал шум. Голоса — много голосов, слитых в общий гул. Один голос звучал поверх остальных: высокий, ровный. Аукцион?

Охранник ускорился. Колонна потянулась за ним следом. Мы вновь повернули за угол — эта площадь была больше предыдущей. Многолюдная. Покупатели, зеваки, торговцы, мальчишки, рабы. У южной стены возвышался деревянный помост в человеческий рост. Катаста. Рудольф озвучил этот термин ещё в трюме. На помосте замер раб с табличкой на шее, ждал. Рядом с помостом стоял человек и говорил в толпу ровным деловитым голосом: праэко (глашатай).

Рядом с помостом отдельной группой замерли люди. Покупатели. Охранник подвёл нас к загону за помостом. Огороженное жердями и верёвками пространство. Там уже стояли несколько человек — пленники из другой партии. Нас загнали внутрь.

Запахло мелом. Охранник прошёл вдоль загона с деревянным ведёрком и кистью в руках. Мазнул по ступням каждому из нас. Известь. Побелили — значит свежий товар (как объяснял Рудольф): ещё не перепродавался, продавец несёт за него полную ответственность.

Я взглянул на то, как охранник покрасил мне ноги. Подумал о том, что любая система маркировки — это способ убрать лишние вопросы при сделке. Логичный ход.

Потом нам раздали таблички. Деревянные, которые вешались на шею. Я попытался прочесть надписи на своей. Буквы разобрал: GERMANVSANNORVM FEREXVIIISANVS. Предположил: германец, молодой, здоров? Теперь это про меня: про меня нового — про Арна.

Я покачал головой. Заметил, что Рудольф стоял у ограды снаружи. Без верёвки, без таблички на шее. Он посматривал на толпу у помоста — методично, переводя взгляд с одного лица на другое. Чуть изменился в лице.

Я проследил за его взглядом. Рудольф заметил человека в хорошем плаще, широкоплечего, который стоял отдельно от других покупателей. Знакомый? Рудольф рассматривал человека в плаще секунд пять. Потом он двинулся вдоль ограды к проходу на площадь.

Стражник у загона в его сторону даже повернул голову. А вот я Рудольфу вслед посмотрел. Отметил: Рудольф пошёл именно к человеку в плаще. Шёл спокойно, не торопясь, не осторожничая. Рудольфу до мужчины в плаще оставалось пройти с десяток шагов, когда меня позвали к помосту.

Помост был невысокий: мне по грудь. Охранник подтолкнул меня к лестнице. Я поднялся по ней. Там тоже ощущался запах мела — так пахло в том числе и от моих ног. Известь осыпалась с моих ступней при каждом шаге. Но побелка на подошвах держалась: показывала, что я «свежий» товар, соответственно промаркированный.

С высоты помоста я оглядел площадь и собравшихся там людей. У ближнего края катасты стояли трое: немолодые, в добротных туниках. Смотрели вверх. Один из них разглядывал мои плечи. Затем он взглянул на мои руки. Посмотрел ниже. Снова поднял глаза на руки. Моё лицо его будто бы не заинтересовало.

Слева от меня на помост взобрался ещё один пленник из нашего загона. Молодой, лет семнадцати.

Праэко тут же встал перед помостом. Заговорил. Голос у него был размеренный, хорошо поставленный. Профессиональный. Праэко произнёс несколько фраз. Неспешно, на латыни. Я не понял ни слова. Лишь уловил по интонации: праэко перечислял. Зачитывал характеристики товаров? Говорил он выразительно, но словно с безразличием: как диктор на вокзале объявил бы о прибытии поезда.

Люди на площади выслушали его слова. Некоторые обменялись фразами. Другие будто бы задумались. Взглянули на мои руки и ноги. Один кашлянул в кулак. Другой наклонился к соседу и сказал тому пару слов — они оба усмехнулись. Третий вообще не посмотрел в мою сторону — посматривал туда, где за навесом велась другая торговля.

Помост поднял меня над толпой метра на полтора. Необычное ощущение: меня рассматривали снизу — я при этом словно и не участвовал в общем развлечении. От меня явно не ждали ни действий, ни речей — как от товара на магазинной полке. Я скрипнул доской помоста. С удивлением отметил, что товаром себя не ощущал. Хотя и понимал, что именно сейчас произойдёт.

Я почувствовал себя артистом на сцене, в котором обычно не видят человека — лишь источник развлечений.

Спокойно огляделся. Отметил: рынок находился около городской стены. Площадь открытая, два выхода с неё: в переулок слева и на улицу прямо. Колодец у западной стены. Камень вокруг него позеленел от сырости. Я подсчитал головы зрителей в первом ряду: девять. Во втором ряду насчитал больше человеческих голов, но сбился со счёта: плохо видно. Рудольфа я в толпе не заметил.

Праэко снова заговорил: громко — привлёк к себе внимание стоявших около помоста людей. Вскинул руку, показал им раскрытую ладонь. «Началось», — сообразил я.

В топе прозвучали голоса — люди задавали вопросы. Праэко отвечал. Я следил за его руками — он указывал то на одного человека в толпе, то на другого. Кивал и снова показывал рукой в толпу.

Аукцион. Торговля: кто предложит большую цену — за меня.

Двое мужчин в первом ряду переглянулись. Один из них (тот, что изучал мои руки) наклонился к соседу, бросил пару слов — тот пожал плечами. Первый поднял руку. Праэко указал на него. Торговля продолжилась.

Парень рядом со мной переступил с ноги на ногу. Я взглянул на него: губы сжаты, взгляд опущен. Взволнован и даже напуган. Я прислушался к своим эмоциям. Пришёл к выводу, что страха во мне сейчас не было. Только лёгкая нервозность, словно перед выходом на ринг.

«Будет тебе ринг, — подумал я. — Арена. Если доживёшь».

Аукцион продолжался. Я наблюдал за ним с интересом и будто бы со стороны. Словно меня он не касался, словно я был на этой площади лишь сторонним наблюдателем. При этом отмечал, что молодые мужчины на этом аукционе явно были востребованным товаром.

Торги шли уже минут пять, если не больше. Мужчины перекрикивали друг друга. Праэко успевал за всеми: он вертел головой, кивал, выкрикивал фразы на латыни. Я считал ставки по его интонации: семь, восемь, девять раз подняли цену… На десятом возникла пауза. Праэко выждал. Повторил. Ещё раз.

Потом замолчал. Посмотрел вправо.

Я проследил за направлением его взгляда. Увидел, что праэко посмотрел на широкоплечего мужчину в плаще — того самого, которого я видел из загона. Рядом с этим мужчиной сейчас стоял Рудольф (чуть позади него). Широкоплечий посмотрел на меня. Я встретился взглядом с его глазами.

Мы смотрели друг на друга примерно три секунды. Затем широкоплечий кивнул: не мне — будто бы согласился с собственными выводами. Он сжал три пальца на правой руке в кулак: указательный, средний, безымянный. Большой палец и мизинец оставил оттопыренными.

Праэко явно понял этот знак. Он кивнул. Сделал короткое объявление — пробежался взглядом по лицам собравшихся около помоста людей.

«Всё, — сообразил я. — Меня купили».

Вновь прислушался к своим эмоциям: лёгкое раздражение — нервозность. Я удержал покерфейс, сошёл с помоста. Охранник подхватил висевшую у меня на поясе верёвку — повёл меня в сторону, словно…

«Поздравляю… Арн, — подумал я. — Больше ты не товар. Теперь ты собственность другого человека. Законная».

Начались торги за оставшегося на помосте парня. Меня привели к широкоплечему мужчине — тому самому, рядом с которым стоял Рудольф. Широкоплечий взглянул на меня лишь мельком, произнёс несколько слов охраннику. Охранник достал нож и срезал верёвку с моего пояса.

Рудольф шагнул ко мне.

— Это Требоний, — сказал он по-немецки, тихо. — Тот самый. Он купил тебя. Я посоветовал.

Я потёр запястье там, где верёвка натёрла кожу.

Пробормотал:

— Это я уже понял.

Мы пошли через площадь. Требоний шагал впереди, рядом с охранником. Мы с Рудольфом — за ними.

— Уже поговорил с ним? — спросил я. — С Требонием. О работе.

Рудольф кивнул.

— Поговорил.

Он пару секунд помолчал.

— Предложил ему себя в снабженцы. Объяснил всё то, о чём рассказывал тебе. Торговец со знанием северных маршрутов и со связями среди германцев — это полезный ресурс. За который, к тому же, не надо платить сразу.

Я покосился на него.

— И?

— Взял… кажется.

Рудольф потёр ноготь.

— Только… я предлагал, что поработаю бесплатно один месяц. Он сказал: два. Предложил стол, крышу. Это уже хорошо. Я согласился. А какие у меня сейчас другие варианты? Это лучше, чем ничего. А деньги… деньги будут позже.

Он повёл плечом, сказал:

— Через два месяца польза от меня точно уже будет видна. Тогда и обсудим новый договор. Пока он задал только три вопроса: откуда я знаю маршруты, есть ли у меня долги, свободный ли я человек. Я ответил на все три. Договорились.

— Устный договор?

Рудольф кивнул.

— При охраннике. Этого вполне достаточно.

Тут же добавил:

— Людусу нужно зерно, масло, кожа, металл, дерево для палусов. Всё это Требоний сейчас покупает через перекупщиков, втридорога. Я знаю прямые маршруты. Знаю, что и у кого купить дешевле.

Мы свернули в переулок следом за Требонием. Камни под ногами здесь лежали плотнее, чем на рыночной площади. Дорожное покрытие явно недавно ремонтировали — светлый раствор в швах ещё не затёрся.

Требоний шёл молча. С самой площади он не проронил ни слова. Вышагивал, словно на марше.

— Бывший военный? — спросил я.

Рудольф ответил с задержкой:

— Бывший примипил, думаю. Или выше. Серьёзный человек.

Я посмотрел на широкую спину Требония. Прямая. Армейская выправка.

— Получил выходное пособие, скорее всего, — сказал Рудольф, словно ответил на мой вопрос. — После легиона заплатили. Я слышал, сумма там немаленькая. Требоний вложил эти деньги в то, что умеет: в муштру бойцов. При хорошем управлении, людус приносит неплохую прибыль. Если держать всё под контролем. Требоний контролировать людей умеет.

Рудольф оглянулся — туда, откуда мы пришли. Я тоже обернулся: на площади у южных ворот стояли ещё двое из тех, кто крутился рядом с Требонием. Покупатели. Конкуренты?

— Рассчитываешь хорошо заработать? — спросил я.

— Рассчитываю выжить, — ответил Рудольф, потёр ноготь. — Всё остальное — потом.

Мы прошли ещё через один квартал: молча. Улица сузилась, стало тише. Тут было меньше лавок и больше глухих стен. Запахи тоже изменились. На этой улице витал кисловатый запашок: будто бы пахло впитавшийся в камень человеческим потом.

Справа от нас появилась стена: высокая — метра четыре, не меньше. Туф, тот же местный камень. Кладка плотная, без щелей. Наружная поверхность гладкая. Сверху — ни кольев, ни черепков.

Я шёл вдоль стены и подсчитывал шаги (будто бы заглушал таким образом появлявшиеся в голове мысли — не слишком весёлые). Тридцать восемь шагов до поворота. Ещё двадцать два шага мы прошли вдоль стены до ворот.

Окинул ворота взглядом. Деревянные, усиленные железными полосами крест-накрест. Петли кованые, толстые — такие ударом руки или ноги не собьёшь. Снаружи — скоба, но без замка. Я прикинул толщину досок: сантиметров восемь, не меньше. Чтоб разбить такую доску, понадобится таран.

Я прислушался. Потому что из-за ворот доносились звуки ритмичных ударов — дерево о дерево: частые, потом возникала пауза, и снова быстрые удары. Вновь тишина. Потом снова звуки ударов, только теперь в ином ритме: чуть медленнее.

Требоний остановился около ворот. Охранник постучал по воротам кулаком. Отстучал ритм: три удара — пауза — ещё два. Условный стук?

Я замер у края ворот. Там, где ворота встречались со стеной, заметил щель. Заглянул в неё. Увидел двор. Справа от стены во дворе заметил деревянные столбы (восемь штук, в ряд), покрытые зазубринами. Щель давала узкий угол обзора. Я увидел только малую часть двора.

Секунд через пять после ударов охранника деревянный брус в пазах задвижки скрипнул — этот звук донёсся со двора.

Ворота открылись.

Требоний шагнул во двор. Молча прошёл мимо встретившего нас мужчины. Охранник двинулся за ним следом. Рудольф вошёл раньше меня, словно продемонстрировал свой статус. Я прошёл во двор последним.

Снова окинул взглядом двор: шагов тридцать пять в длину и примерно двадцать в ширину. Земля тут была утоптана плотно, местами посыпана песком. Пахло сильнее, чем снаружи: потом и древесиной.

Требоний остановился посреди двора. Обернулся. Оглядел меня с ног до головы, неспешно. Отдал распоряжение охраннику. Охранник кивнул. Требоний ушёл в дом. Охранник указал мне на ту же дверь, через которую вошёл в дом Требоний и скомандовал на латыни.

Чётко я слово не разобрал. Но смысл команды понял. «Заходи».

Встретивший нас мужчина закрыл ворота и громыхнул засовом.

У входа в дом уже стоял Рудольф. Он ждал меня, прислонившись к дверному косяку. Охранник повторил команду и снова махнул рукой: потребовал, чтобы мы оба вошли внутрь. Показал нам пример: перешагнул порог. Рудольф оттолкнулся от стены и пошёл следом за охранником.

Я тоже вошёл в дом и тут же огляделся. Коридор в доме оказался низким и узким. Земляной пол. Потолок я почувствовал даже раньше, чем его увидел: затылком задел балку и тут же пригнулся. Рудольф шёл на полшага впереди меня, рядом с охранником. Держался спокойно и уверенно: словно бывал здесь раньше.

Масляная плошка, что горела в стенной нише, давала тусклый рыжий свет и запах прогорклого масла. По обе стороны коридора тянулись деревянные двери с пазами для засовов снаружи — ни одной ручки с внутренней стороны. Я насчитал семь дверей, пока мы шли до поворота: привычка дурацкая, но мозг хватался за цифры, когда всё остальное ускользало из-под моего контроля.

За поворотом коридор стал шире, потолок поднялся на ладонь, в стене появилось узкое окно, через которое я увидел полоску вечернего неба. Здесь нас ждал второй охранник. Он кивнул Рудольфу и указал на проход слева. Рудольф остановился, обернулся и посмотрел на меня. Кивнул: то ли попрощался, то ли пожелал мне удачи. Рудольф пошёл за вторым охранником — его спина исчезла за поворотом.

Оставшийся рядом со мной охранник повернул направо — бросил взгляд через плечо: убедился, что я последовал за ним.

Я пришел вслед за охранником до двери в конце коридора. Там почувствовал запахи: уксус, мёд, сушёные травы. Охранник толкнул дверь и шагнул в сторону. Я вошёл в небольшую комнату и тут же огляделся. Помещение примерно пять шагов на четыре. Стол у стены, полки с глиняными амфорами, пучки сухих трав под потолком. Из окна, выходившего во двор, лился в комнату тусклый вечерний свет.

Всё это я отметил до того, как посмотрел на стоявшую за столом женщину. Молодая: лет двадцати пяти, может и моложе (мне редко удавалось угадать возраст симпатичных женщин). Тёмные волосы убраны назад, лицо спокойное. Она подняла голову и посмотрела на меня. Взгляд — внимательный, изучающий. Примерно два секунды мы смотрели друг на друга. Потом женщина указала на стол: жестом предложила мне сесть.

Я присел на стул. Запоздало заметил на столешнице полотенце, глиняную чашу с прозрачной жидкостью и металлический инструмент, похожий на медицинский. Снова поднял глаза на женщину. Та вышла из-за стола и остановилась передо мной: на расстоянии вытянутой руки. Я тут же почувствовал: от неё пахло теми же травами, что сушились под потолком.

Женщина уверенно положила пальцы мне на челюсть и повернула мою голову влево, потом вправо. Руки у неё были сухие и прохладные, пальцы тонкие, хватка уверенная. Двумя пальцами она раскрыла мне рот и осмотрела зубы. Ладонью провела по шее — вдоль мышц, с обеих сторон (по моей спине пробежали приятные мурашки). Женщина нащупала уплотнение на мышце, остановилась и надавила. Проследила за моей реакцией — я не пошевелился.

Женщина продолжила осмотр: перешла к плечам.

Я понял, кто она, по её движениям: точным, экономным, уверенным. Врач. Настоящий врач. «Лекарь», — подумал я. Тот самый лекарь, о котором говорил Рудольф, когда утверждал: «Там хороший лекарь».

Каждое прикосновение — по делу, без лишнего нажима. Женщина прощупала мне плечевые суставы, развернула руки ладонями вверх, осмотрела пальцы — согнула и разогнула каждый. Тёмная прядь выбилась из-за её уха и качнулась, когда женщина наклонилась ближе к моей правой руке. Я уловил запах её волос — всё те же травы… с лёгким медовым ароматом.

Женщина выпрямилась, отступила на шаг и снова посмотрела мне в глаза. Я невольно приподнял брови. Потому что этот её второй взгляд отличался от первого.

Зубы проверены, суставы в порядке, мышцы прощупаны — казалось бы, осмотр закончен. Зачем снова глаза? Она будто бы искала ответ на непонятный для меня вопрос, который явно не имел отношения к суставам и зубам.

Я посмотрел на неё в ответ, уверенно и спокойно. Ждал. Женщина чуть сжала губы… и отвернулась.

Сказала охраннику несколько слов на латыни, которые я не разобрал. Охранник кивнул мне — направил меня к выходу.

Я встал со стула. На пороге обернулся.

Женщина замерла ко мне спиной, словно задумалась. Я провёл взглядом по линиям её шеи, по плечам, по рукам. Невольно подумал о том, что это лучшее зрелище, которое я увидел за время пребывания в этом… прошлом. Улыбнулся — женщина мою улыбку не увидела. Шагнул к выходу, и охранник закрыл за мной дверь.

После осмотра у лекаря охранник привёл меня в скудно освещённую крохотную комнату без окон. Там я увидел каменные стены и лавку; в углу заметил стопку ткани. Охранник показал пальцем на мою тунику. Скомандовал на латыни. Словно оказалось незнакомым. Но жест не потребовал перевода: снимай.

Я стянул тунику через голову. Охранник забрал её и небрежно бросил в угол на пол. Ткнул пальцем в стопку ткани. Одежда? Я взял верхнюю… тунику. Сразу отметил: грубая шерсть, небелёная, серо-бурого цвета. Натянул тунику через голову. Ткань царапнула мне плечи и шею. Туника повисла балахоном. «Стиль оверсайз», — подумал я. Почувствовал: туника пахла чужим потом и пылью.

«Новая одежда и новая клетка — для меня, для Виктора Савельева, инженера из Нижнего Тагила». Я усмехнулся. Хотя веселье не ощутил. Снова заметил повелительный жест и последовал за охранником, которому вид инженера из Нижнего Тагила в неновой, потёртой и плохо выстиранной одежде не показался удивительным зрелищем. Охранник повёл меня дальше по коридору.

Около очередной двери мы снова остановились. Охранник отодвинул засов и указал рукой внутрь комнаты. Я в очередной раз за сегодняшний день переступил через порог. Взглянул по сторонам.

Комната… скорее, камера: три шага в длину, два с половиной шага в ширину. Два тюфяка у противоположных стен. Правый заметно продавлен, с вмятиной от тела; над ним на железном крюке висел обрывок ткани. Левый… похоже, мой: солома в нём будто бы свежая, не примятая. Над тюфяком такой же крюк, но пустой.

Охранник задвинул засов: снаружи. Я замер посреди камеры и прислушался — брус лёг в пазы плотно, без люфта. Я покачал головой. Вдохнул застоявшийся запах чужого человеческого пота. Поднял глаза. Окно нашёл взглядом под самым потолком: узкое, в ладонь шириной. Стены из туфа: шероховатые. Раствор между блоками положен аккуратно.

Я сел на свой тюфяк, прислонился спиной к стене. Почувствовал сквозь ткань туники холодный камень. Закрыл глаза. Задумался. Прошло четыре дня с того момента, когда я очнулся в трюме корабля. Между тем ударом головой о балку и этим стуком засова уместились корабль, порт, дорога, аукцион — и теперь камера с двумя тюфяками. Много событий за короткое время.

Живот тоскливо заурчал. Я сообразил, что со вчерашнего дня съел лишь горсть ячменя и выпил кружку воды на дороге. Моему новому молодому телу этого явно было недостаточно. Я почувствовал: через окно тянуло остывающей землёй и горелым маслом с кухни. Мысли о кухне тут же перешли в мысли об ужине. Желудок поприветствовал их печальным стоном.

Живот с десяток минут развлекал меня тоскливым пением. Прежде чем снаружи снова лязгнул засов. Охранник открыл дверь и махнул рукой: потребовал, чтобы я последовал за ним. Я охотно поднялся на ноги. Потому что запах подгоревшего масла усилился и будто бы поманил на кухню.

Мы снова прошлись по тесному коридору. Охранник привёл меня в длинное помещение с низким потолком. Там я увидел деревянные столы, скамьи, очаг в дальнем конце и котёл над ним. Вдохнул чудесный запах: ячмень, горячее масло, дым. У котла стоял мужчина с черпаком и раздавал кашу в подставленные миски. Худой, наряженный в короткую засаленную тунику. Стоял босой на каменном полу.

Первый восторг от запаха ячменя прошёл — только теперь я взглянул на разместившихся за столами людей. Двенадцать человек. Я подсчитал их за пару секунд. Люди ели. Молча. Даже не стучали ложками по мискам. Тишина была неестественной для такого количества собравшихся в комнате мужчин: будто установленная некими пока неведомыми мне правилами.

Охранник подтолкнул меня в спину и указал на стоявшую у стены стопку глиняных мисок. Я взял верхнюю, подошёл к котлу и протянул её в сторону босого мужчины. Мужчина с черпаком поднял на меня глаза, задержал на моём лице взгляд (примерно на секунду). Затем склонил голову и плеснул в мою миску кашу: густую, серую, тут же покрывшуюся маслянистой плёнкой.

Мой желудок радостным возгласом поприветствовал появление в миске каши. Я заметил на столе рядом с котлом куски плоского хлеба, взял один и повернулся к столам. Взглянул на обстановку в комнате уже под новым углом: с точки зрения не инженера, а новичка в коллективе.

Отметил, что у дальней стены, спиной к камню, сидели те, кто занимал за столами больше места, чем следовало бы: ели, широко расставив локти. Мозолистые руки, уверенные движения: ветераны. Они жевали неторопливо, не глядя в миски. Не смотрели и в мою сторону — будто меня в этой комнате и не было.

Я чуть усмехнулся — беззвучно (уже принял правила игры). Увидел, что ближе к проходу мужчины расположились за столами теснее. Ели они словно чуть суетливо. Не отводили взгляды от содержимого мисок. Новички? Я присел рядом с ними на край скамьи. Ближайший ко мне парень — худой, узкоплечий — молча подвинулся, не подняв головы. Я поставил на стол миску, принялся за еду.

Каша была горячая. Пресная, жестковатая: ячмень разварен не до конца, зёрна хрустели на зубах. Приправлена оливковым маслом: мутноватым, с горчинкой. У неё был странный привкус — резкий, рыбный, незнакомый. В каше я почувствовал приправу, от которой рот наполнился солёной горечью. Я проглотил. Привкус остался.

Попробовал хлеб — плотный, не солёный. Пришёл к выводу, что пища невкусная. Но тут же поймал себя на том, что быстро заработал ложкой. Будто недоваренная каша и несоленый хлеб показались мне деликатесами. Заставил себя замедлиться. Усмехнулся. Выдохнул. Продолжил есть, но уже спокойнее. Желудок замолчал — он получил желаемое.

Я оторвал взгляд от каши и пробежался взглядом по лицам.

Увидел, что через два стола от меня сидел мужчина с заметным шрамом: от уха до подбородка. Взглянул на его светлые волосы, на широкие плечи, на грубоватое лицо. Мужчина жевал медленно, глядел перед собой. Я задержал на нём взгляд — не поворачивая головы, он перевёл глаза на меня. Осмотрел меня сверху вниз: плечи, руки, грудь. Оценивал меня три секунды. Затем он посмотрел мне в глаза.

Я встретил его взгляд. Равнодушный, высокомерный. Мы боролись взглядами секунд пять. Затем он отвернулся — будто бы равнодушно. Но я почувствовал промелькнувшее в его глазах недовольство. Вернулся к еде. Сам не заметил, как подобрал с миски все крупинки. Улыбнулся: от чувства сытости. Отметил, что мужчины один за другим поднимались, ставили миски в стопку у стены и уходили.

Я поставил свою: туда же. Пошёл к выходу.

Охранник встретил меня у двери.

Охранник отвёл меня камеру. Там, на втором тюфяке, сидел человек. Молодой: на вид лет семнадцати. Худой, узкоплечий, с тёмными засаленными волосами до ушей. Он сидел спиной к стене, подтянув колени к груди. Я заметил, что из его правого кулака свисал кожаный шнурок.

Он поднял голову, когда я шагнул в комнату. Посмотрел на меня — настороженно, внимательно. Я не почувствовал в его взгляде угрозу. Скорее, ощутил в нём тревогу. Я сел на тюфяк. Охранник задвинул засов.

Я посмотрел парню в глаза и чётко произнёс:

— Арн.

Прикоснулся ладонью к своей груди.

Парень кивнул.

Ответил мне тихо, коротко, на выдохе:

— Дакс.

Он тут же улёгся, повернулся лицом к стене — будто во избежание дальнейшего разговора. Принял позу зародыша. Я увидел, как он прижал к груди кулак, из которого по-прежнему выглядывал кожаный шнурок.

Я подумал, что минут через десять таких подробностей уже не рассмотрел бы: небо за окном посерело. Я лёг на спину. Слома под спиной пружинила, стена холодила плечо. Уставился на тёмный потолок.

Мысли поспешили покинуть тесную комнатушку и устремились туда, где находились сейчас мои жена и сын. Я невольно сжал кулаки и скомандовал себе: «Стоп». Сосредоточился на реальности.

Серая полоска за окном постепенно темнела. Камера становилась тёмной — я перестал видеть стены. Лежал и слушал.

Дакс дышал ровно, неглубоко. Он уснул далеко не сразу: кожаный шнурок то и дело тихо поскрипывал в его кулаке.

Небо за окном стало чёрным.

Дыхание Дакса замедлилось. Уснул.

За дверью время от времени раздавались шаги охранника. Пять шагов в одну сторону, пять в другую. Через минуту — снова. За окном — тонкий монотонный треск насекомых. За стеной людуса жил своей жизнью город: громыхали по камням колёса телег, звучали окрики погонщиков. Капуя не спала.

А вот меня уже клонило ко сну. Мышцы гудели, веки тяжелели. Тепло каши давно уже дошло до живота, и узел, стягивавший его весь день, ослаб. Но голова пока работала. Я считал и рассчитывал — как и всегда, когда не мог сразу уснуть.

Тридцать лет я решал задачи с различными параметрами. Нагрузка на балку. Несущая способность грунта. Допустимый прогиб. Сейчас параметры были другие, а привычка — та же. Я раскладывал свою клетку на составные части, считал толщину стен и расстояния.

Перед глазами мелькнула столовая на стройке в Нефтеюганске. Жестяные подносы, суп с перловкой, радио на подоконнике, которое никто никогда не выключал. Круглое лицо кассирши, очередь, запах хлорки из коридора. Стоп. Картинка продержалась ещё секунду — и погасла.

Я снова вернулся к реальности.

Ворота — заперты, засов изнутри, охранник у ворот. Три выхода из двора. Дверь камеры — засов снаружи, доски в четыре пальца шириной, брус лежит плотно в пазах. Окно — шириной в ладонь, взрослый человек в него не пролезет. Охранников я за вечер насчитал четверых. Периметр двора — глухая стена, без лестниц, без выступов.

Четверо охранников на тридцать пленников — не многовато ли для тюрьмы? Я зевнул. Хотя… после восстания Спартака такие предосторожности понятны: кресты с останками беглых рабов вдоль дороги я видел три дня назад. Значит, рабы ещё бегут; и оказываются на крестах.

Мышцы сдались первыми: расслабились. За ними потянулись мысли — они путались, теряли нить логики, расплывались. В комнате воцарилась почти абсолютная тьма. Последнее, что я сегодня услышал: снова скрипнул кожаный шнурок. Это Дакс опять сжал кулак — на этот раз во сне.

Проснулся я от толчка в плечо. Открыл глаза. Увидел стоявшего рядом с моим тюфяком охранника. Отметил, что полоска окна горела рыжим: рассвет. Второй тюфяк был пуст — Дакс ушёл. Я не слышал, когда он встал, и когда охранник открыл дверь. Четыре дня без нормального сна сделали своё: я спал мертвецки.

«Это надо исправить, — промелькнула в голове мысль. — Человек, который не слышит, как отпирают его дверь, долго не живёт».

Охранник ждал. Нетерпеливо переминался с ноги на ногу. Я встал и одёрнул тунику (не дожидаясь очередного удара). Мышцы ныли: спина, ноги, шея. Тюфяк был сделан из соломы (не из сена) — жёсткий. Моё тело за ночь задеревенело. Я потянулся, размял плечи. Зевнул и вышел из камеры.

Зажмурился от яркого солнечного света. Заслонился от солнца рукой и на секунду замер. Услышал, что из-за стены доносился ритмичный звон — кузница, рядом, через улицу. Почувствовал запах свежего хлеба поверх запаха пота и песка: пекарня по соседству уже работала.

Глаза привыкли к яркому свету. Я заметил, что во дворе уже стояли люди. Двадцать с лишним человек собрались полукругом у дальней стены, около каменной плиты с выемкой. Плита была чёрной от копоти, рядом с ней стоял охранник с глиняным кувшином.

Алтарь — Рудольф рассказывал: каждое утро жертва. Пропускать этот ритуал нельзя. Охранник у двери подтолкнул меня в спину. Я подошёл к собравшимся около алтаря людям. Дакс стоял через три человека от меня. Он заметил моё появление, отвёл глаза.

Рядом — бойцы, которых я ещё не видел при солнечном свете. Я пробежался взглядом по их лицам. Мужчина со шрамом от уха до подбородка стоял в первом ряду, скрестив руки на груди. С другого края полукруга замер худой парень (единственный, кто смотрел не на алтарь, а на ворота).

Охранник у алтаря плеснул из кувшина на плиту — красная жидкость. Я почувствовал её запах — вино. Охранник произнёс три слова на латыни. Говорил он спокойно, деловито. Вино растеклось по камню. Охранник отступил. Всё действо заняло примерно двадцать секунд. Ни жестов, ни поклонов. Никто не задержался у алтаря. Мужчины развернулись и пошли к столовой: неспешно, молча.

Я направился к столовой вместе с ними. Вчера я видел этот двор в сумерках — мельком, по дороге на ужин и обратно. Теперь, при утреннем свете, я рассмотрел двор внимательно: прямоугольник утоптанной земли, палусы у дальней стены, каменный сруб колодца в углу. Рыжий песок лежал на глине тонким слоем. Там, где его утрамбовали, поверхность блестела — отполированная сотнями подошв.

В столовой я уже ориентировался. Взял миску из стопки, получил порцию каши из общего котла, прихватил со стола хлеб. Сел на вчерашнее место — на край скамьи у прохода. Парень, который вчера подвинулся, сидел на том же месте. Он не поднял головы. Ел: торопливо и жадно. Я зачерпнул из миски немного каши. Отметил, что ячмень разварен сильнее, чем вчера. Попробовал кашу на вкус. Не почувствовал вчерашней горчинки.

Я ел неторопливо, словно растягивал удовольствие. Посматривал через дверной проём во двор. У палусов уже тренировались. Пятеро — у ближних столбов. Удары шли ритмично, мощно. Выдох, пауза, снова удар. Пыль висела над утоптанным грунтом. Я опустил взгляд в миску, набрал полную ложку каши. Заметил краем глаза Дакса — тот сидел через два стола от меня. Дакс выглядел напряжённым, настороженным. В мою сторону он не смотрел.

После завтрака я вслед за другими бойцами вышел во двор. Солнце уже поднялось над стеной на ладонь. Песок под ногами был холодный — не прогрелся. Я подошёл ко входу в своё крыло и остановился. Задумался. Вчера меня водил охранник: от двери к двери, от комнаты к комнате. Сейчас охранник стоял у ворот со скрещёнными руками и на меня не смотрел. Второй охранник сидел на скамье у крыла с кухней. Бойцы тренировались. Я бездельничал.

Старик появился справа — неожиданно: я не услышал его шагов. Невысокий, жилистый. На вид ему было лет шестьдесят — не старый, на мой взгляд. Но рядом с молодыми бойцами он выглядел именно стариком. Его коротко остриженные седые волосы блестели на солнце, лицо расчерчено глубокими морщинами.

Старик остановился в двух шагах от меня. Осмотрел меня с ног до головы. Так мастер смотрит на заготовку: на материал, с которым ему предстояло поработать. Протянул мне деревянный меч. Тяжёлый. Моя рука просела под весом тренировочного оружия. Я взглянул на меч. Грубо обработанная древесина, рукоять обмотана кожей, потемневшей от чужих ладоней.

Я взвесил меч в руке. Тренировочный перегруз: логика та же, что и в боксёрских утяжелителях. Кравцов, мой тренер, обычно тоже давал утяжелённые перчатки — новичкам, в первый год тренировок.

Старик пошёл к крайнему свободному палусу. Я пошёл за ним (с деревянным мечом в руке). Старик остановился перед столбом, принял стойку — левая нога впереди, правая рука у плеча — и обозначил удар пустой рукой. Одно движение, скупое и точное. Он посмотрел на меня и указал на палус. Я встал перед столбом, расставил ноги. Поднял меч к плечу — к правому, как он показал. Ударил.

Меч врезался в столб. Удар пришёлся криво — рукоять провернулась в моей ладони, и отдача прошла по руке от запястья до локтя. Я стиснул зубы, снова перехватил рукоять. Ударил по палусу: уже увереннее, но рукоять меча всё равно пока ёрзала. Мои ладони были в старых мозолях (от топора или от копья?). Рукоять меча ложилась на них «неправильно»: натирала кожу в других местах, между старыми мозолями.

Третий удар. Кожу на правой ладони будто обожгло огнём — это лопнула свежая мозоль. Я стиснул челюсти, скрипнул зубами.

Ударил.

Отдача.

Снова удар.

Старик стоял у меня за спиной, наблюдал. Я чувствовал его взгляд на своём затылке. Седьмой удар. Восьмой. Перед девятым ударом старик шагнул вперёд и прикоснулся к моему локтю: повернул его под другим углом. Сделал только одно движение. Затем он убрал руку и отошёл.

Я ударил. На этот раз точнее. Почти не ощутил отдачу. Обернулся — старика уже не было рядом. Он ушёл к другому палусу, к другому бойцу. Я остался перед столбом в одиночестве.

Сжал рукоять. Снова ударил. И ещё. Нахмурился. Потому что ритм ударов явно не складывался. Я чувствовал, что удары шли неровно, с разной силой, под разными углами. Не так, как у других. Вокруг меня деревянные мечи стучали по столбам ровно и уверенно. Палусы стойко принимали удары. Бойцы дышали в такт движениям, работали уверенно и сосредоточенно.

Песок скрипел под их ногами. За стеной звенела кузница. Два ритма, и оба не мои. Я сейчас был худшим бойцом во дворе. Хотя мышцы слушались, руки двигались быстро. Но между намерением и ударом вклинивалась пауза — доля секунды, в которую разум перехватывал управление и вносил поправку. Каждая поправка делала движения только хуже. Привычка думать перед действием сейчас только мешала моим рукам.

Я сделал паузу, опустил меч, огляделся.

Рядом со мной (у соседнего палуса) работал темнокожий боец — молодой, сухощавый, жилистый. Я проследил за его действиями. Отметил: его правая рука двигалась заметно быстрее левой. Удар правой — резкий, точный, перехват — и левая рука выходила с задержкой в долю секунды. Несимметричность. Темнокожий боец закончил серию и посмотрел на меня. Без особого интереса. Тут же отвернулся, продолжил тренировку.

У крайнего палуса (того, что стоял ниже остальных и был вкопан глубже других) работал ветеран. Он бил мощною. Наносил удар в две секунды. Тогда как другие стучали по столбу каждую секунду. Каждый его удар ложился в одну точку. Дерево в месте контакта посветлело — сотни ударов обнажили свежую древесину под потемневшей коркой. Ветеран завершил очередную серию, опустил меч и замер. Он постоял неподвижно секунду, две, три. Будто выполнял ритуал.

Резко развернулся и пошёл к дому.

Я продолжил тренировку.

Ладони горели. Я отпустил меч, поставил его на землю, прислонил к столбу. С трудом разогнул пальцы.

Пошёл к колодцу.

Ведро стояло на краю каменного сруба, деревянное, отполированное по краям руками. Я опустил его в колодец. Взглянул на выложенную камнем яму с тёмной водой — та находилась рядом с колодцем. У края ямы заметил крупную рыбу. Она замерла на месте, будто тоже устала после работы у палуса. Я усмехнулся. Поставил наполненное водой ведро на каменный край колодца.

Снова огляделся. Мазнул взглядом по деревянной скамье, по утрамбованной множеством ног земле. Нашёл деревянный ковш. Я зачерпнул воды и сделал три больших жадных глотка. Вода холодная, с привкусом камня. Первая нормальная вода за два дня: свежая, не тёплая. Я пил долго. Вода стекала по подбородку на тунику. Одежда на солнце высохнет быстро.

Я вздохнул, вернул ковш на скамью. Посмотрел вниз. Ведро было заполнено почти до краёв (выпил я относительно немного). На поверхность воды сбоку светило солнце. На тёмной зеркальной поверхности я увидел… лицо.

Чужое.

Узкий подбородок, скулы резче, чем привычно. Волосы светло-русые, спутанные, падали на лоб. Нос прямой, тонкий. Чётко очерченные брови. У Виктора Савельева глаза были карими — из ведра на меня смотрели светлые.

Я наклонился. Присмотрелся. Разглядел шрам на правом виске — тонкий, белый, старый. Ещё тогда, в трюме, в первую ночь, я нащупал его пальцами. Теперь увидел его в отражении.

Молодой мужчина. Из воды на меня смотрел мужчина лет двадцати. Лицо без морщин, кожа обветренная, загорелая — лицо человека, который много времени проводил на воздухе и не знал ни кабинета, ни бессонницы.

Уже четыре дня моё сознание находилось в этом теле. Я трогал руки, щупал мышцы, натыкался на шрамы. Знал, что тело молодое. Но лицо увидел только сейчас. Ветер всколыхнул поверхность воды. Чуть исказил отражение… моё.

Я выпрямился и отвернулся от ведра.

Вздохнул, тряхнул головой.

Вернулся к палусу, подобрал меч.

К полудню воздух загустел от жары, пот заливал мне глаза, туника прилипла к спине. Тени сжались до чёрных пятен под ногами. Тренировка остановилась. Бойцы уходили в тень. Отдых.

Мне принесли миску с кашей и кусок хлеба прямо к палусу. Я ел, сидя на земле, прислонившись спиной к столбу. Под солнечными лучами. Ладони пульсировали от боли. Ел и размышлял.

Выстраивал в уме план дальнейшей тренировки.

Всё больше понимал, что нуждаюсь в помощи тренера.

После обеденного перерыва я бил по столбу заметно лучше: три удара подряд легли в одну точку. Я не понял, что именно изменил.

Может быть… перестал думать?

На четвёртом ударе я вернулся к мыслям — и ритм сбился. Я снова наносил удары. Ещё и ещё.

Тень от столба снова становилась длиннее.

Требоний появился после полудня. Он вышел из крыла с камерами, прошёл через двор. Охранник следовал на полшага позади него. Требоний остановился передо мной. Я выпрямился, опустил меч.

Требоний взглянул на меня так же, как и тогда, на аукционе: будто прикинул мою стоимость и срок окупаемости. Я выпрямил спину, расправил плечи. Ладони горели в местах лопнувших мозолей.

Я сжал рукоять крепче — руки не дрожали.

Требоний произнёс одно слово. На латыни. Незнакомое. Охранник кивнул. Требоний развернулся и ушёл. Спокойно, будто на смотре перед строем. Пошёл к другим бойцам.

К вечеру стало прохладнее. Тренировка закончилась, и двор пустел: бойцы уходили в дом — спешили к ужину, к воде, к тюфякам. Песок уже не обжигал босые ноги. Тени палусов расчертили двор длинными прямыми линиями.

Я подошёл к колодцу, полил водой ладони. Кожа на правой лопнула в двух местах — два белых разрыва, из которых сочилась сукровица. Я согнул пальцы, разогнул. Работают. Значит, завтра удержу рукоять меча.

Услышал звуки шагов: заскрипел песок у меня за спиной — приближавшийся ко мне человек не скрывался. Я обернулся. Увидел знакомое лицо. Мужчина со шрамом, идущим от уха до подбородка. Светлые волосы, рубленое лицо, широкие плечи. Тот самый, с которым я бодался взглядами вчера во время ужина.

Вблизи он оказался крупнее, чем выглядел тогда, за столом: толстая шея, мощные руки, предплечья исчерчены тёмными венами. Шрам на лице — старый, грубо сросшийся, выделялся светлой полосой на загорелой коже. Он разделял щёку светловолосого мужчины на две неравные части.

Мужчина подошёл к колодцу и встал рядом со мной, плечом к плечу. Он зачерпнул ковшом воду из ведра. Пил медленно, не глядя на меня. Каждый глоток делал спокойно и неторопливо. Светловолосый фыркнул, поставил ковш на край сруба. Вытер губы тыльной стороной ладони.

Я почувствовал тепло его тела. Светловолосый застыл. Его правое плечо, будто бы невзначай, прижалось к моему левому плечу. Надавило на него: сперва едва заметно. Но давление на моё плечо нарастало с каждой секундой.

Я почувствовал, как мои ноги поехали по песку. Светловолосый сдвинул меня на сантиметр, ещё на один… Он весил больше меня килограммов на пятнадцать, если не на все двадцать. Всем своим весом светловолосый навалился на моё плечо. Сдвигал меня в сторону — упорно и уверенно.

Я понял в первую же секунду: это проверка. Светловолосый проверял меня на вшивость. Отступлю — покажу себя слабаком, проиграю. Толкну в ответ — стану виновником конфликта… и тоже потерплю поражение. Я упёрся левой ногой в землю, перенёс вес тела на носок, стиснул челюсти.

Давление на плечо не прекращалось. Мышцы на спине и ногах напряглись. Я почувствовал: стопа снова поехала. Я вдавил в песок пятку, нашёл опору. Удержался на месте. Дышал ровно, через нос, считал выдохи. Смотрел прямо перед собой: на стену двора, на песок под ногами, на тень от колодца.

Прошла секунда, две, три.

Я удержался на месте.

Светловолосый увеличил давление.

Я вновь сдвинулся — на сантиметр, не больше. Но тут же замер. Пяткой упёрся в землю.

Четыре. Пять. Шесть.

Мышцы на спине и на ногах гудели. Я сжал в кулаки влажные от воды и от сукровицы ладони. Его дыхание стало тяжёлым, но осталось ровным. Семь. Восемь.

Девять.

Давление ушло: резко, в один момент. Плечо светловолосого отодвинулось, и воздух хлынул в промежуток между нашими телами — свежий вечерний воздух. Я удержался на месте — не качнулся ему вслед, не повернул в его сторону лицо.

Светловолосый боец с приметным шрамом неспешно пошёл к крылу с камерами. Шагал спокойный, словно прогуливался. Его широкая спина удалялась через двор — я проследил за ней краем глаза.

Разжал кулаки. Пальцы дрожали — мелко, едва заметно. Адреналин. Я сжал кулаки снова и подождал, пока дрожь уйдёт. Три секунды. Пять. Ушла. Быстрее, чем я ожидал. Я ухмыльнулся и вдохнул полной грудью.

Теперь уже открыто огляделся.

Заметил: слева от меня у палуса, стоял темнокожий боец. Смотрел на меня. Взгляд спокойный, изучающий. Я сообразил, что темнокожий стоял там давно. С «самого начала». Мы посмотрели друг другу в глаза.

Секунда. Две.

Темнокожий отвернулся, закинул деревянный меч на плечо и пошёл к крылу, где находилась кухня.

Я остался у колодца один. Посмотрел на палусы. Сам себе пообещал, что завтра я выйду на тренировку пораньше.

Вечером я увидел толкавшего меня в плечо бойца во время ужина. Боец со шрамом сидел на своём месте у стены. Ел он неспешно, на меня во время ужина ни разу не взглянул. Пару раз к нему обращались другие ветераны. Произносили незнакомое мне слово. На которое светловолосый откликался. Уже на выходе из столовой его окликнул охранник. Он произнёс то же слово, которое я слышал от бойцов. Я решил, что это имя светловолосого: Спикул.

В камере я обнаружил Дакса. Тот уже лежал лицом к стене. На моё возвращение он не отреагировал. Словно и не заметил меня. Охранник задвинул засов. Я улёгся на тюфяк, прислушался. Город за стеной жил своей жизнью: громыхали по камням колёса, перекликались человеческие голоса, со стороны таверны доносились звуки флейты и бубна — там веселились люди. В десяти метрах от моего окна была свобода. Между мной и ней — каменная стена и засов на двери.

Я закрыл глаза. Подумал о том, что ещё неделю назад я жил в мире, где из крана текла горячая вода, новости приходили на смартфон, а свет включался нажатием кнопки. Там были будильник, кофе, телефон, машина, офис. Я принимал шестьдесят решений до обеда: каким будет мост, какой использую раствор, какой получу допуск. Вечером меня ждали бутылка рома с колой и сериал о работе российской полиции. А утром всё по новой: будильник, кофе, офис…

Здесь, в этом новом для меня мире я принимал гораздо меньше решений. Когда я проснусь, решали охранники. Чем позавтракаю (и будет ли у меня вообще завтрак) — тоже решал не я. В этой новой жизни я пока принял лишь одно решение, важное: нужно ли жить дальше. Такое решение было необходимо. Потому что нынешняя жизнь сильно отличалась от прежней. Вряд ли я теперь досмотрю тот сериал о полицейских. И точно не прочту новости на экране смартфона.

Инженер Савельев раньше выполнял множество задач ежедневно. Здесь задача у меня пока была одна: тренировки. Столб. Деревянный меч. Правильный удар. Снова и снова. С перерывами на еду и сон. Утром меня ждала каша и тренировка у столба. А впереди маячила перспектива прославиться: не в качестве российского инженера — на гладиаторской арене. Я представил шум многоголосой толпы и множество взглядов, которые скрестились на моём лице. Вздохнул.

Шнурок в кулаке Дакса снова скрипнул.

На следующее утро я вышел к палусу до завтрака (охранник открыл дверь в нашу камеру на рассвете). Окинул взглядом безлюдный двор. Вдохнул запахи прятавшейся за стенами Капуи и витавшие на территории людуса ароматы. Отметил, что песок ещё холодный: солнце пока не поднялось над стеной.

Я взял деревянный меч. Сегодня он лёг в руку уже будто бы привычно. Только побаливали не зажившие после вчерашней тренировки раны на ладонях. Первый удар я нанёс неохотно. Бил мечом по столбу в одиночестве. Отстукивал ровный ритм. Двигался увереннее, потому что мозг ещё дремал и не препятствовал работе тела.

Дальше мой новый день покатился по уже разведанному пути: алтарь, каша, снова палус, вновь каша, камера, сон. С соседом по камере я пока почти не общался. Лишь выяснил, что доступным мне вариантом немецкого языка тот не владел: мои вопросы он не понял, как и я не понял его ответы.

За стеной звенела кузница: утром и после полудня. Я привык: этот звон вписался в ритм моего дня. Запах хлеба из пекарни перебивал запах ячменной каши — каждое утро. По вечерам тянуло дымом из таверн, пахло жареным мясом и дешёвым вином. Капуя ела, пила и веселилась в десяти шагах от людей, запертых за каменной стеной.

На стройке в Нефтеюганске душ ломался раз в неделю — и бригада рабочих устраивала бунт. Здесь, в людусе, горячего душа не было в принципе. Мы мылись у колодца: холодной водой, с привкусом камня. После первого опрокинутого на тело ведра мои зубы стучали, точно изображали барабанную дробь. После пятого — к помывке холодной водой я почти привык.

На моих ладонях (там, где рукоять меча тёрла голую кожу между старыми мозолями) то и дело набухли и лопались водянистые волдыри. Кожа под ними саднила при каждом ударе. Я прикинул, что пройдут недели, пока обзаведусь «нужными» мозолями. Пока перематывал ладони полосками ткани, которые нашёл у своего тюфяка. Их мне подарил сосед по камере, Дакс.

Три дня тренировок. Удары стали увереннее и точнее. До мастерских ударом мне было ещё далеко: за три дня подобные навыки не отработаешь. Пока я лишь находил общий язык со своим нынешним телом. Разум по-прежнему скорее мешал, нежели помогал. Я научился отключать его — пока ненадолго: на три-четыре удара подряд. На пятом или шестом ударе он снова «помогал».

Тренировками у палуса я не ограничился. Взялся и за латынь (пусть и не очень активно): за два дня я выучил семь слов. Surge — встань. Sede — сядь. Aqua — вода. Panis — хлеб. Dextra — правая. Sinistra — левая. Tace — молчи. Последнее слово я слышал чаще других, хотя чаще всего оно относилось не ко мне (лишнюю разговорчивость в людусе не приветствовали, особенно в столовой).

Спикул ко мне больше не подходил. Словно уже выяснил обо мне всё, что его интересовало. Во время ужина светловолосый сидел у стены; неспешно ел, не глядя в мою сторону. Рудольфа я за эти два дня видел дважды: тот мелькал у ворот — шёл рядом с охранником. Рудольф оба раза меня замечал — поприветствовал меня наклоном головы. Я кивнул ему в ответ.

Лекарь мелькнула перед моими глазами только однажды: пересекала двор, остановилась у стены, обработала ссадину на плече одного из ветеранов. Сделала она это быстро, деловито: промыла рану, наложила на неё повязку, ушла. Во время процедуры её подопечный даже не прервал разговора с соседом, словно давно уже привык к подобным процедурам.

Моё четвёртое утро в людусе. Сентябрьское солнце поднялось над стеной, и воздух уже густел от жары. Песок под моими ногами прогрелся — я чувствовал его жар подошвами. Тироны — пятеро, включая Дакса и меня — отрабатывали удары в своём ряду: у ближних к стене палусов. Ветераны работали у центральных столбов. Между этими рядами прохаживался старик.

Я упорно молотил мечом палус, уже помеченный моими свежими зарубками поверх старых чужих. Нанёс удар — выдох. Ещё удар на выдохе. И снова. Пот стекал по лбу и вискам, влажная от пота туника прилипла к спине. Рядом со мной дубасил мечом палус Дакс. Он наносил удары сосредоточенно. Каждый раз перед ударом двигал ногой, точно заново нащупывал опору.

Старик появился справа от меня. Подошёл бесшумно — я вновь не услышал звуки его шагов. Узнал о его появлении, только когда увидел на песке тень от его тела. Два дня назад он показал мне правильную стойку и поправил мой локоть перед очередным ударом. С того случая он за мной только наблюдал. Как и сейчас: он следил за моей тренировкой, но пока не вмешивался в неё.

Я нанёс очередную серию ударов. Затем ещё одну. Старик шагнул вперёд и прикоснулся к моей ноге — чуть сдвинул её с места. Я взглянул на его левую руку. Увидел, что на тыльной стороне его ладони тянулся белый шрам (от запястья до костяшек) — широкий, неровный, старый. Будто давний след от врезавшейся глубоко верёвки, превратившийся в полосу шрама.

Старик взял меня за плечо, слегка развернул мой корпус. Отступил. Замер в ожидании. Я снова ударил. Меч врезался в палус. Удар получился плотнее, резче. Отдача прошла по руке в плечо, через мышцы спины и будто бы заземлилась в песок у моих ног. Вибрация не задержалась в локте. Я ударил ещё раз — снова резко. Отдача повторила тот же путь.

Через десять ударов старик снова внёс в мои действия корректировку. Он прижал ладонь к моему локтю: опустил его ниже. Через двадцать ударов внёс третью. Ребром ладони он ударил по внутренней стороне моего бедра: чтобы я сделал стойку шире. Я послушно переставил ногу. Взглянул на исчерченное морщинами лицо. Старик мне кивнул — в первый раз за это утро — и снова пошёл между рядами.

Я ударил мечом по столбу. Между делом отметил: сегодня старик сделал три правки моих действий за тренировку. В прошлый раз (в первый тренировочный день) была только одна. Это хорошо или плохо?

Я посмотрел по сторонам. Темнокожий боец у соседнего палуса работал спокойно, мощно, с ритмом, который я пока не смог бы повторить. Старик не внёс корректировки в его действия. Лишь посмотрел на его действия пару секунд и двинулся дальше. Дакса старик даже не удостоил взглядом, будто того и не было у палуса. Ветеранам во втором ряду он раздал по одной коррекции каждому.

В мои же действия он внёс три правки. Хотя я работал хуже темнокожего; наносил удары слабее, чем те два ветерана; атаковал палус даже неувереннее Дакса. И всё-таки — получил три корректировки. Старик потратил на меня своё время. Не на Дакса, не на ветеранов — на меня. Я был настолько плох? Или он пометил меня вниманием, как перспективную заготовку?

Удар.

Ещё один.

К концу первого часа утренней тренировки мышцы предплечий налились тяжестью, пальцы с трудом сжимали рукоять.

На второй час тренировки старик разделил ветеранов на группы. Одних отправил к дальним палусам — там они работали со щитами, обшитыми кожей. У дальней стены двое ветеранов тренировались с сетью и трезубцем — ретиарии (раньше я видел такое оружие только на книжных иллюстрациях). Других старик поставил в пары: ветераны отрабатывали удары, контроль дистанции, ответы на атаки противника.

Тироны продолжали бить палусы. Я следил за парными работами краем глаза, пока молотил деревянным мечом столб. Бойцы двигались неспешно, будто бы лениво. Старик переходил от пары к паре, то и дело останавливался и давал указания. Я заметил, что по песку он двигался легко и уверенно. Увереннее, чем занимавшиеся сейчас в парах ветераны.

После полуденного перерыва старик вернулся к моему палусу. Я сидел на земле спиной к столбу, доедал кашу. Солнце замерло в зените. Тени стали короткими, почти исчезли. Я торопливо забросил в рот остатки каши, поставил миску на землю и взялся за меч. Старик выждал, пока я поднимусь с земли. Посмотрел на меня оценивающе. Потом он отвернулся к палусу.

Показал серию ударов воображаемым мечом. Три удара: справа-слева-справа. Переход — шаг вперёд с переносом веса на переднюю ногу. Добивающий удар сверху. Четыре движения, одно за другим, без пауз. Руки и ноги старика двигались, словно при замедленном воспроизведении видеозаписи. Я рассмотрел каждую фазу его атаки: замах, контакт с противником, возврат.

Старик бросил на меня выразительный взгляд и повторил серию. Те же движения, тот же ритм, та же замедленная скорость. В третий раз он провёл атаку чуть быстрее. Но я всё равно рассмотрел каждое его движение. Старик опустил воображаемый меч, повернулся ко мне. Указал на палус. Я кивнул и встал в стойку. Поднял деревянный меч к правому плечу.

Первый удар — справа. Он лёг нормально, рукоять лежала в ладони плотно. Второй удар… Я сразу почувствовал: рука пошла не туда. Левая рука рванулась вперёд раньше, чем я перехватил меч для обратного удара. Мышцы предплечья сократились раньше, чем я отдал команду. Я ударил вправо. Третий удар. Шаг. Добивание получилось с запозданием.

Старик чуть сощурился. Показал серию снова. Те же движения. Медленно. Повернулся, указал мне на палус. Кивнул. Я встал в стойку и ударил. Первый — справа. Получилось сносно. Второй удар… и снова левая рука дёрнулась вперёд. Мышцы левого предплечья напряглись раньше, чем мышцы на правом. Удар получился нечётким. Рукоять провернулась в мокрой ладони.

Старик замер. Три секунды он будто бы раздумывал: ни жеста, ни слова. Затем внимательно посмотрел на мои руки — на правую, стиснувшую рукоять меча, и на левую. Стучали деревянные мечи по палусам, скрипел под ногами бойцов песок. Старик заговорил: тихо, резко, глотая окончания — на германском наречии. Я понял каждое слово. Он сказал: «Ты бьёшь не той рукой».

Старик не дождался моего ответа. Он развернулся и пошёл между рядами. Я замер перед палусом с мечом в правой руке. Левая повисла вдоль тела — словно ненужная. Солнце припекало затылок. Во дворе грохотали удары. За стеной размеренно позвякивали в кузнице. Я посмотрел на левую руку. Сжал пальцы. Разжал. Отметил, что левой рукой я действовал увереннее, чем правой.

Я посмотрел по сторонам. Бойцы держали мечи в правой руке — все… кроме одного. У крайнего палуса — того, что был вкопан в землю чуть глубже остальных, — работал ветеран. Тёмные волосы: короткие, почти чёрные. Худощавый — суше и уже в плечах, чем Спикул; с длинными руками. Я не увидел на его лице ни единого шрама. За годы сражений на арене — и ни одной отметины на лице?

Я снова понаблюдал за его работой. Удар в две секунды. Каждый удар — точно в одну точку. Я посмотрел на палус Спикула. Его столб был исполосован зарубками по всей высоте: удары размашистые, рваные, тяжёлые — со всех сторон. Ветеран у крайнего палуса бил иначе: серия ударов в одно место. Спикул делал ставку на силу. Этот ветеран отрабатывал точность.

Левша завершил серию. Опустил меч, замер. Но не сошёл с места сразу, а пристально посмотрел на палус. Смотрел на него одну секунду, две, три.

Через три секунды ветеран ожил. Он будто выполнил некий ритуал, которым завершил схватку с воображаемым противником. Развернулся и пошёл через двор. Движения скупые, чёткие — ни одного лишнего жеста. Он повернул к дому: резко, быстро, уверенно. Я проводил его взглядом до двери. Левша перешагнул порог и исчез в доме. Стук ударов по столбам, скрип песка под ногами, звуки кузницы.

Я снова повернулся лицом к столбу и продолжил тренировку.

После ужина я вышел во двор. Свободное время у меня теперь было от ужина до темноты. В это время бойцы обычно сидели у стен, разговаривали вполголоса, пили воду у колодца. Охранники стояли у ворот и у входа в крыло с кухней. Они не вмешивались в наши дела. Вечер теперь единственное время, когда обитатели людуса дышали почти вольно.

Я сел на землю около стены, прислонился спиной к ещё не остывшим после дневного зноя камням. Вытянул ноги. Положил руки на колени: ладонями вверх. Посмотрел сперва на правую ладонь, затем на левую. Увидел на правой ладони побелевшие старые мозоли и содранную кожу (в некоторых местах рукоять меча стёрла кожу почти до мяса). Я шесть дней тренировал именно эту руку.

На левой руке тоже были мозоли, но только старые. Никакой содранной и натёртой кожи. Эта рука отдыхала, пока правая работала. И при этом — моя левая рука двигалась быстрее. Старик увидел то, что я пропустил. «Не той рукой», — сказал он. Я сжал левый кулак. Разжал. Сжал. Пальцы двигались резко.

Правая отвечала с задержкой — усталость?

«Или так было с самого начала?»

Решение нашёл не сразу. Сначала возникло ощущение того, что я сейчас рассматривал стоявшую передо мной задачу под неверным углом.

Потом я подумал: «Что, если ничего не менять?»

Сорок один год я прожил правшой. Ел, писал, чертил — всё это делал правой рукой. Праворукость стала въевшейся в мой разум привычкой. Но тело, в котором я оказался, принадлежало левше. Мышечная память тянула влево. Разум — вправо. Шесть дней я подавлял леворукость тела, тренировал «привычную» правую.

«А если сделаю иначе?» Если не бороться с навыками тела, а использовать их? Я тут же представил: правая рука показывала, что главный удар пойдёт справа. Стойка, замах. Противник видит во мне правшу. Привыкает. Ждёт продолжение праворукой серии ударов. А финишный удар придёт слева: оттуда, откуда его никто не ждал.

«Двурукий» боец. Правая рука — отвлекает. Левая — решает исход поединка. Задача для настоящего инженера. В ней присутствовала привычная для меня логика: использовать особенность конструкции, а не исправлять её. Мост с нестандартным пролётом — не ломать пролёт под стандарт, а подобрать под пролёт подходящую опору.

Двор почти опустел. Охранники у ворот разговаривали между собой, не обращая на меня внимания. Я встал, подошёл к стене и встал в боксёрскую стойку: правая нога впереди. Ударил правой рукой по воздуху. Потом левой. Отметил: левая быстрее. Снова ударил левой. Затем правой. Разница в скорости: доля секунды. Но я её почувствовал.

Попробовал серию: правой-левой-правой. Стойка не показалась мне «неправильной». Я усмехнулся и подумал: «Шесть дней ломал леворукость. А нужно было её использовать». Нужно было переложить меч в другую руку. Отрабатывать левой основные удары. Правой — только подготовительные, обманные, лёгкие.

Придётся переучить себя. Сорок один год привычки разума правши — это долго. Но навыки левши у тела уже были. Сколько понадобится времени, чтобы приучить к ним разум? Несколько недель? Месяц? Два месяца? Первый бой случится не завтра. Важно только не терять время, правильно тренироваться.

Я откинул голову к стене и закрыл глаза. Улыбнулся. Подумал: «Инженер нашёл решение. Осталось только выполнить».

— Арн.

Я открыл глаза. Увидел стоявшего надо мной Рудольфа. В руках тот держал глиняная кружка. Рудольф присел рядом со мной, прислонился к стене.

Протянул кружку, сказал:

— Вода. Пей.

Я почувствовал жажду. Поэтому принял его предложение. Вода в кружке была тёплая, со знакомым привкусом — из колодца. Рудольф выждал, пока я допью.

Двор пустел: бойцы ушли в дом. Небо над стеной поменяло цвет: рыжие оттенки сменялись на серые. Из-за стены доносилось пение флейта — в таверна на соседней улице уже началось веселье.

Рудольф заговорил. По-немецки — тихо, спокойно, будто продолжал разговор, который мы прервали ещё там, на дороге.

— Бранд сегодня стоял у твоего палуса. Долго. Я видел.

Бранд. Имя того старика — Бранд?

Я взглянул на Рудольфа.

— Бранд? — спросил я. — Кто он такой?

— Doctore. Главный тренер этого людуса. Бывший гладиатор. Дрался на арене лет двадцать, может, больше. Получил рудис — деревянный меч, символ свободы. Он здесь с того дня, когда Требоний открыл этот людус. Дольше всех.

— Откуда ты это знаешь?

— Охранники разговаривают, — сказал Рудольф. — Повар тоже разговаривает. Люди говорят при торговце то, что не скажут при хозяине. Торговец для них — будто мебель. Мебель не слушает. И не проболтается. Они так думают.

Он чуть усмехнулся. Первый раз я увидел у Рудольфа на лице выражение, похожее на гордость.

— Бранд из северян, — добавил Рудольф. — Поэтому говорит на нашем языке. Выучил за годы и другие языки: тренировал германцев, фракийцев, галлов. С каждым говорит на его языке. Слов знает немного, но достаточно.

Рудольф повернул голову и посмотрел мне в глаза.

— Что он от тебя хотел?

— Поправил мою стойку, — сказал я. — Три раза за сегодняшнюю тренировку.

Рудольф подождал.

Пауза затянулась секунд на пять.

Я посмотрел на двор — больше не безлюдный. Двое бойцов появились из дома и уселись у дальней стены, разговаривали вполголоса. Появился во дворе и темнокожий — тот, с несимметричными руками. Он подошёл к колодцу, зачерпнул из ведра ковш воды.

— Видишь его?

Рудольф кивнул в сторону темнокожего.

— Это Нумид. Нумидиец — из Северной Африки. Он здесь уже почти год. Тренируется всегда один. Ест тоже один. Ни с кем не разговаривает.

— Откуда ты знаешь его имя?

— Спросил у повара. Повар много чего знают.

Рудольф потёр ноготь.

— Я семь лет возил товар по Via Campana. Знал людусы снаружи, как клиент. Знаю, как устроена система. Первые три месяца — самые трудные. Те, кто проходит эти три месяца, обычно доживают до арены. Те, кто разговаривает меньше, чем слушает, — выживают чаще.

Я усмехнулся.

Спросил:

— А сам ты, Рудольф? Тоже слушаешь больше, чем говоришь?

Рудольф улыбнулся.

— Я — другое. Я не боец. Я бываю и по ту сторону.

Он указал на ворота.

Выдержал паузу.

— Арн, есть и ещё кое-что, что тебе стоило бы…

Рудольф замолчал. Посреди фразы — будто подошёл к некому краю, взглянул вниз… и отступил. Я заметил: его большой палец замер на ногте указательного. Рудольф словно решал: продолжить рассказ или нет.

— Ладно, — сказал он. — Это пока неважно. У тебя сейчас одна задача: дожить до первого боя и победить в нём.

Я посмотрел на Рудольфа. Отметил: взгляд у него спокойный. Его глаза смотрели на меня внимательно и будто бы задумчиво. О прерванном на полуслове рассказе он точно уже позабыл.

Я кивнул.

Рудольф встал, отряхнул тунику. Посмотрел на меня сверху вниз.

— Тренируйся, Арн, — сказал он. — Всё остальное — потом.

Рудольф развернулся и пошёл к воротам. Охранник пропустил его — Рудольф жил в другом крыле. Вольный агент.

Я посмотрел ему вслед.

Флейта за стеной замолчала. Небо над Капуей уже стало тёмно-серым.

В камере я встретил Дакса. Тот сидел на тюфяке и перематывал обмотку на запястье: тонкую полоску ткани, стёртую местами до толщины отдельных нитей. Когда я вошёл — Дакс поднял глаза. Кивнул. Снова опустил взгляд.

Я уселся на свой тюфяк.

Охранник задвинул засов. Привычный звук: брус чиркнул по пазам.

— Aqua? — спросил Дакс.

Не поднял голову. Но указал рукой на стоявший у стены ковш.

Я взял ковш, сделал глоток.

Ответил:

— Gratias.

Не уверен, что правильно произнёс это слово. Услышал его вчера: один из ветеранов сказал так повару у котла. «Спасибо» — контекст я понял.

Дакс чуть кивнул. Лёг. Тут же повернулся лицом к стене. Прижал к груди кулак со шнурком.

Я тоже улёгся. Отметил, что серая полоска окна потускнела. Прислушался: за стеной шумела Капуя — скрипели колёса повозок, голосили торговцы, смеялись прохожие. Город засыпал позже, чем людус.

Мышцы привычно постанывали. Это была тупая боль, к которой я уже почти адаптировался: усталость после тренировки. Знакомое чувство — такое со мной случалось и раньше: на боксе.

Дакс задышал ровнее. Уснул? Шнурок в его руке уже не скрипел.

Я закрыл глаза. Считал вдохи.

Один. Два. Три.

Ворота людуса — уже заперты. Четыре. Охранник сделал пять шагов по двору — потом повернул обратно. Пять. Треск насекомых за окном. Шесть. Тридцать лет до свободы… или меньше? Семь.

Правая рука слабее. Восемь. Левая работает лучше правой, но неуверенно. Девять. Старик меня заметил. Десять. Флейта замолчала. Одиннадцать.

Двенадцать.

Я сжал левый кулак, разжал. Пальцы слушались.

«Завтра начну тренировать левую».

За десять дней я без помощи часов научился определять время, когда охранники открывали на нашей камере засов. Они делали это в одно и то же время, на рассвете. Хозяин людуса Требоний — бывший легионер. Поэтому он привил своим подчинённым армейскую точность. Теперь я просыпался примерно за четверть часа до того, как отодвигали засов. Лежал в полумраке. Ждал.

Дакс в это время обычно ещё спал. Как и сегодня. Я посмотрел в его сторону — Дакс лежал на боку лицом к стене, левый кулак прижимал к груди. По ночам его пальцы сжимали кожаный шнурок, которым Дакс часто скрипел в темноте. Сегодня Дакс разжал руку во сне. Я впервые увидел то, что Дакс всегда прятал ночью в кулаке: маленькую фигурку из кости на кожаном ремешке. Мне показалось, что у неё женский силуэт.

Дакс дёрнулся во сне. Его пальцы сжались и снова спрятали фигурку от моего взгляда. Тут же скрипнул брус по пазам — снаружи, на двери. Это отодвинули засов. Пора. Я встал и вышел во двор. Поступал так четвёртое утро подряд: брал деревянный меч из стойки и сжимал его в левой руке. Левая рука у моего нового тела была ведущей, поэтому держала рукоять уверенно и будто бы привычно.

Охранников я больше не интересовал — на четвёртый день они привыкли к моему чудачествую. Другие бойцы на тренировку пока не спешили. Поэтому я спокойно бил палус ещё в полутьме. Находился во дворе в полном одиночестве. Тренировал левую руку. Мышечная память проснулась быстро. Но ей мешали мои привычки: сбивали с ритма, отвлекали — полностью убрать их из головы никак не получалось.

Я усмехнулся и подумал о том, что избавиться от привычек правши сложнее, чем построить мост через Исеть. Вчера, на третий день тренировок своей нынешней ведущей руки я сбивался после восьмого удара: разум перехватывал управление телом и локоть уходил по неудобной траектории. Сегодня я продержался до девятого удара в сери — левая рука работала увереннее, чем вчера, рукоять сидела в ладони плотнее.

Линейная прогрессия. Через неделю выйду на пятнадцать «чистых» ударов… Девятый, десятый, одиннадцатый удар. На двенадцатом ударе локоть левой руки вновь дёрнулся вправо — мой разум снова вмешался в работу тела. Рукоять меча провернулась, удар ушёл вкось. Я замер, выдохнул. Услышал, как за спиной скрипнул песок. Я переложил меч в правую руку. Развернулся к палусу и ударил по нему правой.

Всё, тренировка леворукого на сегодня тела завершена.

Через двор прошёл ветеран — с тёмными волосами: тот самый левша, за тренировками которого я наблюдал уже не первый день. Он пошёл к крайнему палусу — к тому, который был вкопан в землю глубже остальных. Прошёл в шести шагах от меня. В мою сторону не взглянул. Ветеран остановился перед палусом, опустил меч, замер и посмотрел на столб (спокойно, точно настраивался на работу).

Он выждал ровно три секунды (как и всегда перед началом или окончанием тренировки) — это был его обычный ритуал. Затем нанёс удар: быстрый, точный, уверенный. Деревянный меч ударил в ту же точку палусе, где на древесине давно уже красовалась глубокая вмятина. Следующий удар нанёс туда же. Бил в своём обычном ритме: удар в две секунды — левой рукой.

Я усмехнулся. Два левши приступили к тренировкам раньше других бойцов, перед рассветом. За эти четыре утра, когда выходил пораньше на тренировки, я засёк: леворукий ветеран с тёмными волосами приходил к своему палусу через двадцать — двадцать пять минут после того, как отпирали камеры. Время я подсчитывал ударами по столбу: удар в секунду. С поправками на короткие паузы.

Поэтому я тренировал левую руку примерно двадцать минут, до появления черноволосого. Сегодня я закончил леворукую серию перед самым его появлением: увлёкся, обрадованный достигнутым прогрессом. Едва не облажался. Но вовремя сделал паузу — повезло. Удары левой рукой — мой шанс на победу. Первые бои уже скоро, а боец из меня по-прежнему весьма посредственный.

Я продолжил бить палус правой рукой. Наносил удар в секунду, монотонно. Приучал тело к непривычной ему праворукости, потакал привычкам своего разума. Удар, удар, удар. На два удара моего меча черноволосый левша отвечал стуком по своему палусу. Небо за восточной стеной уже посветлело. Из-за стены потянуло дымом и запахом свежеиспечённого хлеба: заработала пекарня.

Мои дни в людусе проходили по единому расписанию: на рассвете скрипел засов — я проводил раннюю тренировку — сборы у алтаря — ужин — снова работа у палуса — дневная каша — послеобеденная тренировка — ужин — возвращение в камеру — тюфяк — снова скрип засова — ночь — и… всё по новой.

За четыре дня я выучил сорок латинских слов. С семью словами (с теми, что запомнил за первую неделю новой жизни) — я слышал только непонятный шум. Вокруг разговаривали, но я слышал лишь лишённые смысла звуки. С багажом в двадцать слов я всё ещё лишь по интонациям отличал приказ от вопроса, угрозу от шутки.

С сорока словами я уже выхватывал из потока предложений отдельные понятия: «палус», «вода», «иди», «быстрее». Каждое новое слово расширяло моё понимание окружающего мира. Ускоряло мою интеграцию в этот мир. Нужно было «расширить и ускорить» быстрее. Потому что вокруг говорили и обо мне.

Я видел это: замечал взгляды охранников, улавливал брошенные у меня за спиной слова (то с насмешливой интонацией, то сказанные пренебрежительно). Изредка ко мне обращались другие бойцы — я не понимал, что они мне говорили. Меня не покидало ощущение, что в этом мире и времени я по-прежнему был чужаком.

С изучением языка мне помогал Дакс. Каждый вечер он направлял указательный палец на предмет и произносил слово — на латыни. Так я узнал слова: тюфяк, стена, дверь, крюк, окно. Дакс поправлял моё произношение. Я повторял слова вслед за ним, пока Дакс не поощрял мои успехи наклоном головы.

Рудольф обычно появлялся ближе к ужину. Он подсаживался ко мне (когда я располагался на отдых во дворе у стены) жевал хлеб. Обычно пару минут молчал. Потом одаривал меня той или иной информацией.

Сегодня он сообщил:

— Масло пока не подешевело.

— Что с того? — спросил я.

— Ничего. Просто не подешевело.

Рудольф потёр ноготь указательного пальца.

— Не подешевело, но Требоний сегодня купил три амфоры, — добавил он. — Больше, чем обычно.

Я тут же построил в голове цепочку: Требоний покупает больше масла — масло используют для факелов, для массажа, для смазки доспехов — больше масла используют во время мунуса (церемонии, в рамках которой проходили гладиаторские поединки). Началась подготовка к минусу?

— Скоро бои? — спросил я.

Рудольф откусил кусок хлеба, посмотрел на меня. В его глазах мелькнуло удовольствие. Или одобрение.

— Через месяц, — сказал он. — Большой мунус. Эдитор уже заплатил аванс.

Рудольф замолчал. Снова потёр ноготь.

— Ложись спать, Арн, — сказал он. — Завтра Бранд будет злой. Требоний ждал с рынка пополнение: двоих новых бойцов. Продавец их не привёз. Бранд злится, когда нарушаются его планы.

Рудольф встал, отряхнул тунику и направился к дому.

На пятый день Бранд остановился у моего палуса и показал новое упражнение. Замах от правого плеча — удар по диагонали — доворот корпуса — обратный удар снизу. Четыре движения в одной серии. Показывал он сперва медленно, потом немного быстрее. Третий раз продемонстрировал движения в нормальном темпе: рукой, без меча. Кивнул на палус — мол, действуй.

Я встал в стойку. Замахнулся. Ударил по диагонали — получилось неплохо. Выполнил доворот корпуса и обратный удар (снизу). При довороте левая рука дёрнулась, словно рванула в бой. Доворот развернул корпус влево, точно я намеревался завершить серию пустой левой рукой. Я подавил этот рывок. Закончил серию правой: коряво. Рукоять меча скользнула в мокрой ладони.

Бранд следил за моими действиями со спины. Я повторил серию. На довороте корпуса левая вновь дёрнулась. Я снова утихомирил её рвение — как и всегда, когда приступал к новым упражнениям. Бранд шагнул вперёд, взял мою левую руку, повернул ладонью вверх. Взглянул на свежие мозоли: на подушечках пальцев и там, где рукоять меча натирала ладонь при каждом новом ударе.

Мозоли на правой руке я заработал на глазах у всех: утром, днём и вечером — на общих тренировках. Левую руку тренировал тайком, до рассвета. Мозоли на ней тоже появились, свежие. Бранд явно это увидел. Он взглянул на мою левую ладонь, потом — на меня. На три секунды задержал взгляд на моём лице. Отпустил мою руку, развернулся и пошёл к соседнему палусу.

Я снова атаковал палус — мечом, зажатым в правой руке.

На десятый день моего пребывания в людусе нас повели в термы (в общественные бани). Охранник объявил об этом походе после полуденной каши — произнёс три фразы на латыни, в которых я выделил слово «balneum» (чуть позже Дакс мне его пояснил: «баня»). Бойцы радостно зашевелились, встали со своих мест и выстроились у ворот. Четверо охранников, шестнадцать бойцов. Ветераны стали впереди строя, тироны — сзади. Я занял место почти в конце колонны.

Я шёл, посматривал по сторонам. Увидел лавку кожевника на углу, фонтан-колонку у поворота. Отметил, что Капуя пахла навозом, дымом и свежим хлебом. Люди расступались перед нашей колонной. Шагавший впереди охранник покрикивал на нас — больше для порядка, чем из реальной необходимости. Женщина с корзиной замерла у стены. Стоявший около пекарни старик прищурился. Мальчишка бежал рядом с нами, пока охранники его не прогнали.

Мы прошли четыре квартала — всё это время были под пристальными любопытными взглядами горожан, словно артисты или именитые спортсмены. Термы стояли на перекрёстке: приземистое здание со стенами из серого туфа и с черепичной крышей. Над ним поднимался дым — внутри топили печь. Я отметил, что кладка на стенах здания аккуратная, швы ровные. Вошёл внутрь.

Внутри термы пахло сыростью, дымом и раскалённым камнем. Нас провели в раздевалку — в длинную комнату с каменными нишами в стенах. Бойцы сняли туники. Охранники выстроились у дверей. Я заметил, что камень под моими босыми ногами тёплый. Пошёл на поводу у любопытства (и у профессионального интереса) — задержался в коридоре; присел и положил ладонь на каменную плиту.

Прикинул: температура пола примерно градусов тридцать пять. Каменная поверхность нагрета равномерно. Тепло шло снизу. Под полом явно находилась воздушная камера. Горячий воздух двигался по ней под плитами от печи, которая находилась за стеной. Я подошёл к стене, прикинул её конструкцию. Нашёл в её нижней части ряд прямоугольных кирпичей, выступавших из кладки. Провёл пальцем по шву между ними: тёплый.

Сообразил: внутри стен тоже есть пустоты. Горячий воздух из-под пола поднимался в стенах по этим пустотам и нагревал помещение. Замкнутая система. Печь внизу — горячий воздух от неё идёт под полом и нагревает плиты. Поднимается по каналам в стенах — нагревает сами стены и выходит наружу через вытяжку на крыше. Тяга осуществляется за счёт разницы температур. Никаких насосов — только физика.

Я хмыкну и подумал: «Двадцать веков до центрального отопления…» Заставил себя отойти от стены, прошёл в горячую комнату. В воздухе там стоял пар. Я увидел бассейн (четыре на три метра) с мутной от минеральных отложений водой. Ветераны заходили туда первыми. Спикул остановился у дальнего края бассейна. Шрам на его лице заблестел от влаги. Рядом с ним замер ветеран с тёмными волосами (левша).

Я тоже зашёл в бассейн. Горячая вода обожгла кожу — я стиснул зубы, но через полминуты привык к жару. Услышал, как Спикул заговорил: не со мной — с черноволосым ветераном. Говорил он на латыни, бегло и негромко. Я уловил лишь обрывки фраз: «novus» — новый. Потом услышал слово, прозвучавшее, как моё имя — «Arnulfus». Или мне это только показалось? Потом прозвучала новая фраза, из которой я разобрал лишь слово «palus».

Спикул говорил обо мне?

Он повернулся к темноволосому и произнёс:

— Корв.

Ветеран с тёмными волосами откликнулся — ответил: произнёс два слова — оба мне незнакомые. Голову в мою сторону он не повернул. Его глаза по-прежнему были полуприкрыты.

Спикул хмыкнул, пожал плечами.

Черноволосого снова окликнули (один из ветеранов):

— Корв!

Левша откликнулся, произнёс ещё одну непонятную для меня фразу — будто бы нехотя.

«Корв?» — мысленно повторил я. Это было имя верерана-левши?

Я закрыл глаза и прислушался к своим ощущениям. Горячая вода расслабила мышцы и будто бы растворяла скопившуюся в моём теле за дни тренировок усталость. Ветераны продолжили разговор — я следил за их общением вполуха: знакомых слов не различил, как и не услышал больше своё имя. Тироны тоже общались (едва слышно). Я в их общении не участвовал: пока не имел такой возможности.

Вздохнул, открыл глаза и посмотрел вверх, на потолок — полуцилиндрический свод. Во мне снова пробудился соскучившийся по работе инженер. Я прикинул, что конденсат стекал по его каменной поверхности к краям: наклон рассчитан так, чтобы вода с потолка уходила по стенам. В двадцать первом веке проблему лишней влаги решали при помощи техники. Здесь — выручала обычная геометрия.

Я перешёл в холодную комнату. Там находился бассейн поменьше с холодной водой, которая мне показалась ледяной. Я погрузился в воду по шею, досчитал до семи и выбрался из бассейна. Почувствовал, что моё тело словно наполнилось энергией. Понаблюдал за тем, как плюхнулся в бассейн Дакс — он поскользнулся и ушёл под воду с головой. Тут же вынырнул и помотал головой, разбрасывая с волос брызги.

На обратном пути я задержался в тёплой комнате. Согревался после холодного купания, присел у стены. Любопытство инженера сработал снова: я нашёл в стене отверстие подачи горячего воздуха из топки: прямоугольное, оно находилось у самого пола. Я провёл пальцем по его краю — отметил, что камень на краях гладкий. Зазор между блоками стены не больше двух миллиметров — точная подгонка.

Я услышал шаги, обернулся. Охранник остановился в шаге от меня. Посмотрел на меня сверху вниз. Заговорил: торопливо, отрывисто. Я уловил только: «novus», «quid facis» — фраза с этими словами прозвучала вопросительно. Ещё я понял слово «manus» — рука. Охранник посмотрел на мои пальцы, грязные от каменной пыли. Словно поинтересовался, зачем дикарь-германец трогал в бане стены.

Потом он повернулся к напарнику, дежурившему у дальней двери и бросил фразу. Я разобрал в ней три слова из десяти: «novus» и «barbarus». И слово, которое (как сейчас оказалось) запомнил ещё из прошлой жизни: «audit» — слушать. Напарник равнодушно, словно мои действия его не заинтересовали. Первый охранник махнул в мою сторону рукой — жестом показал: уходи. Я ушёл. Оделся.

На обратном пути я смотрел прямо перед собой (на спину ветерана) и размышлял. «Audit» — это сорок первое слово, которое я выучил в бане. Инженер Савельев двадцать лет конструировал всевозможные сооружения и изучал чужие конструкции. Профессиональная наблюдательность. Раньше мне за неё перепадали премии. Здесь она выглядела подозрительно, и делала меня подозрительным.

Варвар, который изучает устройство римской термы. Странный? Очень странный. А странные пленники вызывали у охранников подозрения. Так утверждал Рудольф. Я понимал правильность этих его утверждений. Странный пленник сейчас, после восстания Спартака — это возможная угроза. Жители Рима ещё помнили, к чему приводят такие угрозы. Помнил и я — уже несколько раз видел у дорог кресты.

«Будь осторожнее, Савельев, — мысленно сказал я сам себе. — Не выделяйся».

Вечером ко мне во дворе снова подсел Рудольф. Он грыз сухую хлебную корку — неторопливо и будто задумчиво. На этот раз я заговорил первый.

— Корв, — сказал я. — Что это значит? Имя?

Рудольф перестал жевать. Посмотрел на меня.

— Где его услышал?

— В термах. Спикул так обратился к темноволосому ветерану. Тому, который левша.

— Corvus, — сказал Рудольф. — Это ворон. Чёрная птица. Это не имя — прозвище. На арене все получают прозвища. Спикул — это «острие». Корв — это «ворон».

Рудольф откусил край хлебной корки, прожевал его.

— Ворон здесь уже семь лет, — добавил он. — Может, и больше. Повар болтает: его здесь боятся. Или уважают. По-моему, здесь это одно и то же.

Рудольф откусил корку снова. Долго жевал.

Потом сказал — тихо:

— Спикулу ты не нравишься. Повар об этом болтал.

Он замолчал.

— А Корву? — спросил я.

— Корву на всех плевать, — сказал Рудольф. — Корва интересует только Корв и победы на арене. Остальное его не волнует.

Рудольф потёр ноготь.

Повторил моё утверждение:

— Корв левша.

Рудольф посмотрел мне в глаза.

— Арн, в трюме ты брал хлеб левой рукой, — сказал он. — Ковш с водой берёшь левой. Ты тоже левша.

Он замолчал.

Не дождался моих пояснений, сказал:

— Здесь ты уже десять дней бьёшь палус, как правша. Каждый день. Я наблюдал. Почему?

Он посмотрел мне в глаза.

— Правая нуждается в тренировке, — сказал я. — Левая уже натренирована.

Рудольф сощурился.

— Если это то, о чём я думаю… — сказал Рудольф. — Умно. Бранд знает?

— Скорее всего.

Рудольф посмотрел в сторону ворот. Встал, отряхнул руки. Посмотрел на меня сверху вниз.

— Информация — это товар, Арн. Запомни это. Ни с кем не делись информацией… бесплатно.

Он развернулся и пошёл к дому.

Рудольф ушёл — я остался у стены. Из-за стены тянуло дымом: в таверне через улицу готовили ужин для тех, кто ужинал на свободе. Я прислонился затылком к тёплому камню и закрыл глаза. «Ни с кем не делись бесплатно». Рудольф дал мне дельный совет. Похоже, о том, что я левша, он узнал ещё на корабле. Видел, как я ел хлеб в трюме, какой рукой брал ковш с водой — я чаще использовал левую руку: с первого дня этой новой жизни.

Рудольф это заметил. Он — торговец, привык замечать чужие привычки. Охранник, который следит за мной каждый день, тоже заметит. Как и ветеран за ужином. Увидит и повар, который много болтает. Левша-сюрприз сработает один раз. В первом бою мой противник выйдет против правши. Будет ждать от меня удар справа. Получит слева. Во втором бою такая хитрость не факт что сработает.

Через двадцать четыре дня будет мунус. Рудольф сообщил об этом ещё шесть дней назад. Мой первый бой скоро, а боец из меня… Многому ли я научился за десять дней тренировок? Сырая стойка, рваная серия, ни одного спарринга. Выйду против человека, который уже дрался на арене. Единственное моё возможное преимущество — это неожиданная атака слева. Надежда в первом бою только на неё.

Потом мои навыки бойца подрастут. Потом можно будет побеждать леворукой техникой. Как это делает тот же Корв (Ворон). Но первый бой уже через двадцать четыре дня. Отработанной техники к тому времени ещё не будет. А сюрприз с левой рукой сработает, только если останется в секрете до моего первого выхода на арену. Его мало только натренировать. Его необходимо ещё и прятать.

Надо ложку и ковш брать правой рукой. Хлеб есть — правой. Выглядеть для всех правшой. Я открыл глаза. Уставился на полосу заката и прикинул: сегодня утром я бил левой девять ударов подряд, прежде чем разум дёрнул руку вправо. Девять. В бою это секунд пятнадцать, может, двадцать. Если за двадцать секунд я не закончу бой, то противник увидит рывок, поймёт, откуда пришёл удар, и подстроится.

Секрет будет потрачен.

Второго шанса он мне не даст.

За пятнадцать секунд бой не закончишь. Серия должна быть гораздо длиннее. Насколько — покажут спарринги. Пока моя задача проста: каждое утро прибавлять к вчерашнему хотя бы один чистый удар левой рукой. И следить за руками весь день. Двадцать минут до рассвета — всё, что у меня есть. Потому что днём я тренируюсь правой на глазах у всех. Добавить время нельзя. Можно убрать то, что занятия тормозит.

Тормозил мои тренировки доворот. Бранд показал мне серию ударов пять дней назад: замах, диагональ, доворот корпуса, обратный удар снизу. С тех пор я отрабатывал её ежедневно. Правой рукой бил при всех — эта серия шла относительно нормально. Левой рукой я работал только по утрам — та серия ломалась на третьем движении. Замах и диагональ проходили чисто: рука вела вдоль одной оси, разум при этом молчал.

На довороте корпус разворачивался, и на долю секунды тело зависало между двумя положениями. Нейтральная точка. Именно здесь привычки правши брали верх: разум тянул руку вправо, пытался закончить серию с привычной стороны. Поэтому левая рука запаздывала. Удар уходил вкось. Девять чистых ударов утром — это две полные серии и один замах третьей. На третьем довороте левая пока сбивалась с ритма.

Каждое утро — на третьем. Если смогу проходить эту точку без рывка — серия удлинится. Если…

Я покачал головой. Отметил, что полоса заката на небе уже угасала. Я встал, отряхнул тунику и пошёл в камеру.

Камера встретила меня теплом: её стены за день нагрелись и отдавали его медленно, экономно. Пахло соломой и тёплым камнем.

Дакс уже лежал на тюфяке. Отвернулся лицом к стене, прижимал кулак к груди. Не спал: дыхание частое, неглубокое.

Я сел на тюфяк, стянул сандалии, лёг.

Полоска окна под потолком ещё светилась. Закат рисовал на противоположной от окна стене тусклый красноватый прямоугольник.

Я следил за этим прямоугольником с тюфяка. Прямоугольник темнел, сужался. Со двора всё реже доносились голоса: бойцы расходились по камерам.

Охранник прошёл по коридору — я узнал его шаги. Услышал скрежет засова на соседней камере. Потом дерево чиркнуло по пазу и на нашей двери.

Прямоугольник света погас. Дыхание Дакса замедлилось. Оно стало спокойным, глубоким. Шнурок скрипнул — пальцы Дакса разжались во сне.

Я подсчитал его вдохи. На двенадцатом убедился: спит.

Встал.

Упёрся ладонями в стену и начал доворот: без меча — поворот корпуса, как при ударе. Левое плечо вперёд, правое назад. Поворот, фиксация.

Без рукояти в ладони движение шло будто бы проще. На довороте тело легко проходило нейтральную точку — ту, на которой утром левая рука каждый раз дёргалась.

Здесь рука вела себя послушно. Разуму нечего было перехватывать: в ладони пустота. Рефлекс правши срабатывал на рукоять меча — без рукояти он молчал.

Я отметил это на шестом повторении и продолжил считать. Десять. Двадцать. Корпус проходил нейтральную точку чисто, раз за разом. Тридцать.

На тридцать первом Дакс шевельнулся. Я замер. Дакс вздохнул, повернулся на другой бок. Шнурок в его руке снова скрипнул. Дыхание Дакса выровнялось.

Я продолжил, медленнее. Сорок. Пятьдесят.

Всё. Лёг.

Завтра утром — та же серия, но уже с мечом. Траектория движений прежняя. Переменная одна: рукоять меча — остальное сегодня отработано.

Из-за стены людуса доносился смех — таверна ещё гуляла. Мне эти звуки не мешали. В прошлой жизни я часто засыпал под звуки полицейских сериалов.

Закрыл глаза.

На рассвете я вышел во двор сразу, как только охранник отодвинул на двери нашей камеры засов. Небо за восточной стеной едва посветлело. Песок под ногами холодный: остыл за ночь. Из пекарни за углом тянуло запахом свежего хлеба — пекарь начинал работу раньше, чем просыпался людус. Тихо. Ни шагов, ни голосов — только далёкий и едва различимый скрип колеса повозки за воротами.

Я снял со стойки деревянный меч. Сжал его рукоять в левой руке. Рукоять легла в ладонь плотно: мозоли за десять дней притёрлись к её форме. Древесина рукояти поначалу была холодной, но ладонь согрела его за десяток секунд. Рукоять. Вчера ночью мои руки были пустыми, и пятьдесят доворотов прошли без единого рывка. Сейчас в ладони снова рукоять меча. Переменная вернулась. Пора проверить мои успехи.

Палус. Удар. Доворот корпуса — первый в серии. Левая рука прошла нейтральную точку чисто. Четвёртый удар, пятый, шестой. Седьмой — и второй доворот. Тоже чисто. Получилось легче, чем вчера: корпус проходил разворот по траектории, выученной ночью в камере у стены. Восьмой удар. Над восточной стеной полоса рассвета стала шире. Девятый — мой вчерашний потолок. Я стиснул зубы. Десятый… чисто.

Одиннадцатый — за ним сразу третий доворот. Плечи развернулись, рука пошла по дуге. Разум всё же дёрнул тело вправо, пусть и едва ощутимо. Доворот тела завершился. Двенадцатый удар — снизу. Чисто. На тринадцатом ударе локоть ушёл вправо. Удар получился корявым и неуверенным. Я опустил меч. Выдохнул. Двенадцать чистых ударов. Это три полные серии. Вчера было только девять ударов. Позавчера — восемь.

Прибавка по одному удару в день — это линейная прогрессия. Три дополнительных удара за ночь — это уже резкий скачок умения. В чём разница? Я сегодня проделал ещё одну серию, целиком, потому что вчера ночью отработал в ней слабое звено. Вчера в моей руке не было рукояти меча — она не отвлекала при довороте. Утром рукоять вернулась — и доворот прошёл чище: мышцы за ночь запомнили правильную траекторию.

Рефлекс правши ещё срабатывал — на третьем довороте я его почувствовал, но он был слабее. Завтра ночью сделаю ещё пятьдесят доворотов. Послезавтра утром привычки правши ещё немного ослабнут. Я перекинул меч в правую руку. Ударил по палусу — сильно, резко. Со стороны крайнего палуса уже раздались звуки ударов. Это во дворе у палусов появился Ворон. Отработка моих леворуких ударов на сегодня завершена.

Задача на день: ковш беру только правой рукой. Хлеб и ложку — тоже правой. Мечом по палусу бью справа.

Ничем не выделяясь в ряду праворуких тиронов.

После завтрака — снова занятия у палуса. Отрабатывал показанную Брандом серию ударов правой рукой: замах, диагональ, доворот, обратный удар снизу. Десять дней отработки одной и той же серии. Но она по-прежнему шла с ошибками. Бранд вчера поправил мне локоть дважды за тренировку.

Перерыв на воду. Я пил у колодца и смотрел на двор. Наблюдал за тем, как Дакс бил палус через два столба от моего. Он наносил удары размашисто — делал ставку на силу. Удары ложились в ладонь от центра: то влево, то вправо. Двадцать ударов — перерыв, опустил руки на колени, тяжело дышит. Снова двадцать ударов.

Я смотрел на Дакса и видел в нём себя. Десять дней тренировок — это ничтожный срок. За такое время из неумёхи даже средним бойцом не станешь. Я двигался сейчас примерно так же, как Дакс: те же неуклюжие замахи, тот же расход сил впустую. Со стороны это хорошо видно. Это я помнил ещё по занятиям боксом.

Дакс заводил в сторону правое плечо задолго до удара. На ринге тренер Кравцов называл это «телеграфировать» — показывать противнику, куда пойдёт удар, раньше, чем ударишь. Боксёр, который телеграфировал — почти всегда проигрывал: противник его намерения прочитывал, проводил встречный удар.

Дакс телеграфировал каждый замах. Я, скорее всего, делал то же самое. Сам такое не поймёшь. Тут нужен тренер или зеркало. Сегодня Дакс был моим зеркалом. Я поставил ковш на камень и отметил для себя: следи за плечом на замахе. Если оно уходит раньше руки — значит, я тоже телеграфирую.

Бранд, возможно, уже это видел, ног молчал. Значит, я пока не дорос до этой поправки. Бранд. Я проследил за ним взглядом: он шёл вдоль палусов. Его шагов на песке не слышно — Бранд появлялся рядом неслышно. Бранд остановился у столба Дакса, замер. Наблюдал за ударами Дакса секунду, вторую…

Развернулся и пошёл к следующему бойцу. Не обронил ни слова, не дал указание Даксу даже жестом. Мне его поведение показалось странным. Мне Бранд давал по несколько поправок за тренировку. Подходил, показывал, ждал — и уходил только тогда, когда видел, что я понял его указания.

Я вернулся к палусу. Поднял меч, начал серию. Всё ещё представлял плечо Дакса, которое буквально кричало о замахе. Если я телеграфирую так же — противник прочитает каждый мой удар. Это значило: мало ударить левой. Надо ударить левой рукой так, чтобы этот удар стал для противника неожиданным.

Получается, что скрытая левая удваивала преимущество: противник будет следить за правым плечом, ждать замах справа. На левое плечо он почти не смотрит — оно для него щитовое. Удар оттуда — без телеграммы. На ринге меня восемь лет учили: «Читай чужие телеграммы». Здесь я мог сделать так, чтобы мою телеграмму читать было незачем.

В скрытой левой два преимущества: я читаю намерения противника, а он не читает мои — настоящие.

Удар, доворот. Я снова взглянул на Дакса. Замах, диагональ…

Ладонь проскользнула по рукояти. Деревянное ребро проскользнуло у основания большого пальца — именно туда, где между старыми мозолями тянулась полоска непокрытой мозолями кожи. После вчерашних терм кожа там размягчилась. Десять серий — десять доворотов, десять ударов ребром в одну точку…

Пока следил за хватом, кожа не страдала от трения. Стоило отвлечься — хватка ослабла, рукоять провернулась в мокрой ладони, и ребро рассекло размягчённую кожу наискось. Кровь потекла по рукояти. По пальцам. Закапала на песок. Бранд уже стоял рядом. Посмотрел на кровь. Выдернул у меня из руки меч.

Произнёс:

— Valetudinarium.

Я уже знал это слово. Лазарет. Бранд кивнул в сторону восточного крыла и понёс окровавленный меч к стойке. Я пошёл через двор. Кровь капала с моих пальцев на утоптанную землю. В моём времени — ладонь можно было лишь промыть, залить перекисью и забыть о ране через день.

Грязная рукоять меча: чужой пот, въевшийся в древесину. Песок. Во всём этом бессчётное количество микробов. Перекиси водорода в моём распоряжении не будет ещё примерно две тысячи лет. Заражение крови в мире без антибиотиков — это не просто осложнение, это почти смертельный приговор.

Я ускорил шаг. Прошёл мимо Дакса. Тот остановился, посмотрел на мою руку, на кровь на песке. Открыл, было, рот, будто захотел меня о чём-то спросить. Но передумал. Нахмурился, сжал в руке рукоять деревянного меча. Дакс повернулся лицом к палусу и замахнулся — продолжил тренировку.

В лазарете ещё у порога я почувствовал запахи уксуса и мёда. После сухого жара во дворе прохлада каменных стен лазарета мне показалась особенно приятной. Я скользнул взглядом по висевшим под потолком пучкам трав по глиняные амфоркам на полках. Посмотрел на стоявшую у стола женщину. Хлоя. Это имя я узнал от Рудольфа. Хлоя почувствовала мой взгляд или услышала мои шаги — обернулась. Увидела кровь. Кивнула на стул: садись.

Я сел. Хлоя взяла мою правую ладонь, развернула ладонью вверх. Её пальцы сухие, тёплые. Хлоя нахмурилась. Я тоже взглянул на рану — та шла от основания большого пальца наискось к центру ладони — длинная, с рваными краями. Хлоя плеснула на неё уксусом. В ране защипало. Я стиснул зубы, вцепился свободной рукой в край скамьи. Хлоя нанесла мёд на полоску льна, прижала её к ране и обмотала ладонь.

Я следил за её руками. Ни перчаток, ни пинцета, ни шовного материала. Уксус вместо антисептика, мёд вместо мази, лён вместо бинта. Вся совремнная фармацевтика помещалась у Хлои на одной полке. Движения рук Хлои уверенные, отработанные на сотнях обработанных ран. Я невольно подумал, что там, в будущем, у Хлои наверняка был бы канал в интернете, где она рассказывала бы о перевязках и травяных отварах.

— Dolet?

Тёмная прядь выбилась у Хлои из-за уха, качнулась. Мне показалось, что от волос Хлои пахло теми же травами, что сушились сейчас под потолком. Я поймал себя на том, что задержал дыхание.

— Tolero.

Три дня назад Хлоя пересекла двор и остановилась у стены, чтобы обработать ветерану ссадину на плече. Тогда она задала этот же вопрос. Ветеран ответил ей коротко, прервав разговор с соседом. Я стоял тогда у соседнего палуса и запомнил: и вопрос, и ответ — всё это на латыни. Ветеран сказал что-то вроде «терпимо» или «выдержу». Хотя в точности перевода я по-прежнему сомневался.

Хлоя завершила обработку правой руки — потянулась к левой. Развернула руку ладонью вверх. Увидела: раны нет. Провела пальцем по мозолям — деловито, анимательно. Нашла едва заметную трещину на коже у основания пальцев, мазнула её мёдом. Она тут же отвернулась к полке. Я посмотрел на её спину. Тонкая талия, прямая осанка. Встал. Кивнул. Хлоя не обернулась.

Я вышел из лазарета и вернулся к палусам. Бранд стоял у крайнего палуса, разговаривал с Требонием. Я подошёл, продемонстрировал забинтованную руку. Бранд посмотрел на повязку. Потом на меня. Покачал головой. Взглянул на повязку и Требоний. Он повернулся к охраннику и произнёс одно слово — незнакомое, с ударением на второй слог. Охранник подошёл, жестом велел мне следовать за ним.

Здание оружейной я узнал ещё на подходе — единственное здание во дворе, где не было окон. Толстая дубовая дверь, обитая по краю широкими железными полосами. За ней хранили то, что здесь и сейчас ценилось дороже человеческой жизни. Сталь и бронза, которые находились в оружейной, ценились дороже людей не в последняя очередь потому, не гнили, не болели и не моги взбунтоваться.

Охранник дважды стукнул кулаком по двери, подождал. Изнутри заскрежетал засов — тяжёлый, судя по звуку. Дверь приоткрылась на ширину ладони. Из щели пахнуло запахами металла, кожи и масла — будто из кузницы, что находилась через две улицы от людуса. В проёме стоял старик — невысокий, ссутуленный, с непропорционально мощными для такого роста предплечьями.

Он посмотрел на охранника. На меня. На мои забинтованные руки. Пару секунд он размышлял, словно прикидывал, стоило ли нас впустить. Затем отступил от двери и указал мне рукой внутрь: заходи. Не произнёс ни слова. Отошёл в сторону. Я перешагну через порог. Старик закрыл дверь за моей спиной, задвинул засов (тяжёлый деревянный брус лежавший в железных скобах). Охранник остался снаружи.

Я обвёл комнату взглядом. Помещение без окон. Не такое большое, каким я его представлял, когда смотрел на оружейную со двора. Узкая жаровня с раскалёнными угольями у стены давала больше дыма, чем света. Масляная лампа на верстаке светила тоже не особенно ярко. На верстаке у стены комнаты лежал короткий нож и точильный брусок — старик, похоже, отложил их, когда услышал стук.

Вдоль трёх стен я увидел полки от пола до потолка. На них: расставленные под наклоном щиты, связки уже хорошо мне знакомых деревянных тренировочных мечей; дальше, на колышках — шлемы разных форм, поножи, наплечники. Заметил, что у дальней стены на крюках висели клинки — какие именно, я не понял: разглядел в полумраке лишь тусклый отблеск металла.

В музее моего времени такая комната находилась бы за стеклом с подсветкой — и экскурсовод рассказывал бы группе скучающих школьников о жизни римских гладиаторов. Артём не скучал бы. Он бы прижался носом к витрине и спросил, какой меч у ретиария, а какой у мирмиллона. Я бы ему отвечал. По субботам мы ходили в краеведческий — и он каждый раз тащил меня к витрине с оружием.

Стоп. Не сейчас. Стекла в этом музее нет.

Старик вернулся к верстаку, но не к ножу. Он взял с полки глиняную плошку с маслом (оливковым, судя по запаху) и тряпку. Подвёл меня к ряду щитов, прислонённых на полке к стене: семь или восемь, обтянутых кожей, потемневшей от старости и от частых прикосновений рук. Он окунул в масло тряпку, провёл ею по одному из щитов: круговым движением от края к центру.

Кожа под тряпкой потемнела на глазах: впитала масло за секунды. Сложил тряпку мне в правую руку. Вернулся к верстаку, поднял нож и брусок, продолжил прерванную работу. Я взялся за первый щит. Забинтованные пальцы правой плохо гнулись — тряпка выскальзывала. Левая справилась бы лучше. Но я не сменил руку. Потому что помнил: привычка держится на постоянстве.

Первые два щита я промаслил неровно. На одном щите масла оказалось слишком много, кожа на нём лоснилась и скользила под моими пальцами. На другой щит я нанёс мало масла: тряпка по нему шла с сухим скрипом. Только после обработки третьего щита я вычислил правильный подход к работе: наносил масло на кожу тонким слоем, втирал его круговыми движениями.

Я проверил качество своей работы: потёр кожу на щите большим пальцем. Кожа легко примялась — теперь не треснет. Обратил внимание, что щит обтянут кожей в два слоя: кожа поверх деревянной основы была схвачена по краю бронзовым ободом, приклёпанным к древесине через равные промежутки. Я провёл тряпкой по ободу. Заметил на нём царапины: глубокие. Присмотрелся.

Представил, как лезвие (меча?) скользнуло в этом месте по бронзе и оставило борозду. Отметил: край борозды неровный. Будто след остался после парирования сильного удара. Следующие три щита были исчерчены царапинами ещё сильнее. Один был с вмятиной на деревянной основе, словно удар прошёл сквозь обод и промял дерево на полпальца вглубь. Кожа поверх вмятины была стёрта до самой древесины.

Я отнёс два готовых щита на полку у противоположной стены. По дороге прошёлся вдоль стеллажа. Увидел деревянные мечи, связанные по три (такие же, какими мы каждое утро били палус). Рядом с ними лежали тренировочные мечи потяжелее, обмотанные полосками свинца. Дальше — иной арсенал: трезубец с потемневшим древком и аккуратно сложенная сеть со свинцовыми грузилами по краю.

За сетью я увидел на полке поножи — бронзовые, без рисунков. Там же нашёл наплечник из толстой кожи с бронзовой пластиной — он лежал на полке один, без пары. Левый. Для руки, которая держит сеть?

На верхней полке я обнаружил расставленные в ряд шлемы: четыре штуки. Первый шлем — лёгкий с решёткой на лице, открытый сверху. Второй — с широкими полями и гребнем, потяжелее первого. Третий шлем — с рыбьим плавником на макушке: он назывался мирмиллон (я видел такой на мозаике в Помпеях — тогда, в другой жизни).

Четвёртый шлем — закрытый: ни забрала, ни решётки. Гладкий бронзовый купол с двумя узкими прорезями для глаз. Ни гребня, ни перьев — ничего, за что могла бы зацепиться чужая сеть. Его форма выдавала расчёт изготовителей: за гладкую поверхность ничто не цепляется. Я взял четвёртый шлем обеими руками — он был тяжелее, чем казался. Я поднёс его к лицу, заглянул в прорези.

Внутри — темнота. Узкая полоска света, и больше ничего. Я почувствовал запах старой бронзы и чужого пота. Подумал о том, что мир за прорезями сжался для бойца до двух узких щелей. Периферийного зрения в таком шлеме нет. Звук для его носителя приглушён. Сомнительные достоинства. Я вернул шлем на полку.

Повертел головой. Увидел, что на дальней стене висели настоящие мечи: короткие, обоюдоострые, в грубых ножнах. Насчитал двенадцать штук. Сталь клинков под слоем масла почти не блестела. Я взглянул на мечи ближе. Один клинок короче остальных на палец, сточен многократной правкой. Я потянул его из ножен — наполовину, осторожно. Лезвие вышло беззвучно. Край заточен до матового блеска.

Я подержал меч в руке. Заметил стоявший у стены в трёх шагах от меня щит. На нём — вмятина в полпальца глубиной. Я представил, как появилась эта вмятина. На ринге я бил соперников в перчатках. Перчатка смягчала удар. Здесь у меня в руке будет сталь. Уже через двадцать три дня — мунус. Два человека встретятся на песке арены. У одного в руках меч и щит. У другого — тоже меч и щит. Один побеждает. Другой проигрывает.

Жив он будет или нет — решит толпа. Или тот человек, который заплатил за зрелище. Гонга не будет. Рефери не остановит бой. Угла с помощниками тоже не будет. Одним из тех двоих буду я. Восемь лет на ринге: перчатки, капа и понятные правила — ниже пояса нельзя, в затылок бить нельзя, лежачего трогать запрещено. Здесь — сталь в горло, сталь под рёбра, сталь в бедро, пока противник не упадёт.

Здесь я буду бить мечом по живому телу — и принимать парировать чужие удары… если сумею.

Я задвинул клинок в ножны: медленно.

На ринге я тренировался, чтобы просто побеждать. Здесь тренировки нужны, чтобы выживать.

Я вернулся к щитам. Не обработанными оставалось два. Я окунул тряпку в масло, отжал лишнее. Руки делали работу. Но мысли были далеко от этой оружейной. Я думал о том, что на ринге я никогда не думал о последствиях удара. Удар — это очки, это выигранный раунд, это шаг к победе. Здесь удар — это рана. Или даже сразу смерть. Чужая смерть или моя — это зависело от подготовки и от удачи.

Рассмотрел восьмой щит. Царапины на ободе: три борозды, параллельные, оставленные на примерно одном расстоянии друг от друга. Нанесли серию ударов? Последний щит, девятый, оказался почти без царапин — старый, но ухоженный. Масло на его кожу легло ровно. Я провёл большим пальцем: оценил качество проделанной мною работы. Кожа на щите продавилась мягко. Готово.

За верстаком по-прежнему мерно шоркал по стали брусок. Старик давно отложил нож — теперь он правил камнем поножь, зажав её в громоздких деревянных тисках. Лампа на верстаке коптила: масло почти выгорело, фитиль чадил. Я не заметил, сколько прошло времени. Я работал в оружейной час, может, два? Мышцы правой руки ныли — бинт потемнел от пота и масла, но кровь на нём не проступила. Хлоя перевязала хорошо.

Я составил последние щиты к стене, отнёс тряпку и плошку на полку. Вытер руки о тунику. Старик отложил напильник, встал, подошёл к щитам. Он провёл ладонью по коже одного из обработанных мною щитов — оценил мою работу. Кивнул. Указал мне на дверь. Тут же отвернулся и вернулся к верстаку. Чиркну камнем по клинку, ещё и ещё. Я подошёл к двери и отодвинул засов.

Дверь приоткрылась. Охранник заглянул в оружейную. За его спиной небо над двором уже окрасилось красками заката. Я подумал о том, что снаружи время шло быстрее, чем в комнате без окон. Охранник взглянул на старика. Пару секунд помедлил, потом всё же скомандовал мне: выходи. Двор встретил меня длинными тенями от палусов. И аппетитными запахами, которые шли с кухни.

У стены курился дымок — тлеющая трава, комаров разгоняли каждый вечер. Тироны сидели вдоль стены, разговаривали вполголоса — они уже отужинали. Я прошёл на кухню. Повар бросил на меня безразличный взгляд, зачерпнул из котла остывшую кашу, положил на край стола хлеб. Я торопливо поел: стоя, одной рукой (держал ложку в правой). Каша загустела и горчила — осталась с обеда.

Доел последним. Вышел во двор. Снова взглянул на яркие цвета заката, похожие на отблески пожара. Опустил взгляд, заметил сидевшего у стены Дакса. Дакс тоже любовался закатом. Выглядел уставшим. Я посмотрел на его руки — представил мозоли на его ладонях, оставленные рукоятями тренировочный мечей. Подумал, что через двадцать три дня Дакс возьмёт в руку уже настоящий меч. Как и я.

Утро началось с тренировки левой руки. Я вышел во двор, едва только охранник отодвинул на двери нашей камеры засов. Небо за восточной стеной едва посерело. Песок ещё удерживал ночной холод. Но из пекарни, что за стеной уже потянуло запахом свежего хлеба: пекарь стабильно начинал работу раньше, чем просыпались обитатели людуса.

Я снял со стойки деревянный меч, взял его в левую руку. Приступил к тренировке. Бил по столбу в полутьме, пока другие бойцы спали — примерно двадцать минут, которые я подсчитывал по количеству нанесённых ударов. Сегодня я насчитал тринадцать «чистых» ударов подряд, и лишь на четырнадцатом почувствовал знакомый рывок вправо.

Заметный прогресс. Я отметил его за пару минут до того, как во дворе появился Корв. Меч к тому времени уже перекочевал в мою правую руку, а две праворукие серии ударов одна за другой уже обрушились на деревянный столб. Всё, как и вчера, как и позавчера. Завтрак, и снова тренировка. Ничего этим утром не предвещало перемен. Изменения в утренний сценарий привнёс Бранд.

Он вышел во двор, когда тот уже наполнился бойцами. Прошёл мимо стойки с мечами, остановился в десяти шагах от меня. Обвёл нас взглядом — неспешно, будто пересчитал нас поголовно. Хлопнул в ладоши. Звук от его хлопка прозвучал подобно взрыву хлопушки. Бойцы обернулись. Бранд жестом поманил к себе нас: пятерых новичков.

Я, Дакс и ещё трое (двое молчаливых парней, купленных неделей раньше меня, и жилистый южанин, чьё имя я так и не запомнил) подошли к нему. Построились в неровную шеренгу. Бранд ткнул пальцем сначала в двоих молчаливых, свёл два указательных пальца вместе. Потом показал на меня и на Дакса, свёл пальцы снова. Разбил по парам?

Южанин остался пятым, лишним. Бранд мотнул головой в сторону крайнего столба, словно сказал: для тебя сегодня напарник — палус. Южанин поплёлся к столбу и застучал мечом по дереву, как стучали мы все эти дни. Две пары остались рядом с Брандом. Бранд отступил на середину двора, окнинул нас взглядом: оценивающе, задумчиво.

Затем объяснил нам правила: показал их на первой паре.

Подошёл к молчаливым парням, забрал у одного меч, встал против второго.

Обронил:

— Unus. Dextra.

«Один. Справа». Оба эти слова я уже знал: цифры и стороны Дакс пояснил мне пару вечеров назад, тыкая пальцем то вправо, то влево.

Парень перед Брандом вскинул щит, закрылся. Меч Бранда стукнул в подставленную деревянную поверхность — вполсилы.

— Tres. Supra.

«Три. Сверху». В этот раз парень немного запоздал с парированием. Меч Бранда ткнул его в плечо — несильно, но наверняка чувствительно.

Трёх ударов для пояснения хватило. Один обозначает удары: количество и направление. Второй боец их парирует. Темп задаёт нападающий; второй боец защищается. Кто бьёт, кто держит оборону — это решает Бранд. Бранд вернул меч парню, показал на меня, рубанул ладонью в сторону Дакса. Понятно: я бью, а Дакс защищается.

Дакс взял в руки лёгкий сплетённый из ивняка щит. Шагнул вперёд левую ногу, с секундной задержкой перенёс на неё вес тела. Такое я за ним уже замечал. Ногу Дакс всегда выставлял вперёд осторожно, будто проверял под ней устойчивость пола. Дакс поймал мой взгляд и улыбнулся: широко, открыто. Я кивнул в ответ.

Сказал:

— Duo. Dextra.

Два удара справа.

Дакс закрылся щитом. Вовремя.

— Quattuor. Supra.

Щит снова пошёл вверх. Мой меч врезался в его верхний край.

Пять ударов, восемь, десять. Я задавал темп атак, а Дакс защищался. По его вискам катился пот, туника на груди потемнела, но рука со щитом по-прежнему не запаздывала.

Бранд поднял руку, показал нам ладонь — скомандовал поменяться ролями. Теперь нападал Дакс.

Дакс озвучил: один удар, сверху. Щит в моей левой руке взлетел вверх. Дакс снова выкрикнул на латыни. Я с лёгкостью парировал его удары. Третья, четвёртая атака: мой щит появлялся на пути меча раньше, чем мозг переводил с латыни слова Дакса. Будто моя рука реагировала не на команды.

Кравцов на тренировках твердил одно и то же: смотри не на кулак, смотри на плечо, на локоть, на бедро противника — его тело обозначит удар раньше, чем тот случится. Этот навык я усвоил твёрдо. Считывал движения противника, как в молодости на тренировках.

Новое тело реагировало резво, старое (сорокалетнее) вряд ли бы справилось лучше. Дакс нападал всё резче и поспешнее, точно злился на свою видимую медлительность. Я легко закрывался щитом. Будто заранее договорился с Даксом о направлении каждого удара.

Бранд наблюдал за нами минут десять. Затем скомандовал паузу. Снова поменял нас ролями. Показал мне: бей. На этот раз он направление и количество ударов не озвучил.

Шагнул вперёд, встал перед Даксом вполоборота и медленно, пустой рукой, отработал в воздухе всю связку — ту, что показал шесть дней назад: замах от плеча, удар сверху вниз наискосок, разворот корпуса в пояснице, когда плечи проворачиваются и меняют линию удара — доворот. И снова удар снизу. Четыре движения слитно, одно за другим.

Показал серию дважды. Ткнул пальцем в Дакса, кивнул мне: бей по нему. Всю серию. Знакомая связка. По столбу я отрабатывал её каждый день. Она уже шла неплохо. Но столб не двигался и не закрывается щитом. Дакс — другое дело. Замах, диагональ. Дакс качнул щит навстречу — я обвёл щит, меч ушёл выше. Доворот…

Мои плечи провернулись, меч сменил траекторию. Дакс повёл щит за первым ударом и на долю опоздал за вторым. Обратный удар снизу. Меч прошёл под кромкой щита и врезался в бедро Дакса: плашмя — точно туда, куда я и целил. Впервые вся серия прошла по человеку, а не по столбу.

Я опустил меч. Ладонь под большим пальцем будто бы обожгло: со вчерашнего дня там набух волдырь, за эту серию ударов он лопнул, рукоять содрала кожу. На деревянной рукояти появилась мокрая тёмная полоска. Я скривил губы. Заметил, что Бранд кивнул — не похвалил, а словно отметил правильную технику.

Пошёл дальше — к паре молчаливых. Тут же наклонился, поправил одному из парней локоть, второму развернул кисть, показал серию ударов заново. Свернул к южанину, переставил ему ногу. Тренировка продолжалась. Дакс шагнул к колодцу тут же, зачерпнул из ведра ковш воды. Принёс его мне, сунул мне в левую руку. Молча.

Я слил воду на правую ладонь, смыл кровь и налипший на рану песок, счистил грязь с рукояти. Дакс проследил за моими действиями. Выждал, пока я промою рану. Вопросительно приподнял брови. Я кивнул: готов. Дакс решительно сжал губы и выставил вперёд ногу. С секундной задержкой перенёс на неё вес тела. К бою готов.

Рудольф пришёл во двор вечером, как приходил почти каждый день. Я сидел у стены после ужина. Каша сегодня была пожиже вчерашней, зато свежая. Настроение было хорошее. Небо над восточной стеной уже темнело; сама стена из белой сделалась серой, потом чёрной. Из таверны, что находилась через улицу от людуса, потянуло дымом и жареным мясом — там ужинали те, кто ужинал сегодня на свободе.

Рудольф опустился на корточки рядом со мной. В руке держал ломоть хлеба. Отломил половину, протянул мне.

— Держи. Еда с воли. Не людусная размазня.

Хлеб был чёрствый, но пах он прекрасно: тмином — забытый запах, из другой жизни. Я взял.

— Спасибо.

Рудольф кивнул. Посмотрел на палусы, где мы работали утром.

— Сегодня вас тренировали в парах, — произнёс он.

Замолчал — словно дожидался моего ответа.

— Было такое, — сказал я.

— Тренировки в парах на одиннадцатый день.

Рудольф потёр ноготь.

— Быстро гонят, — добавил он.

Рудольф пожевал хлеб.

Добавил:

— Бранд спешит. Или ему велели поторопиться. Мунус большой, эдитор заплатил вперёд. Требонию нужны бойцы на арену — хоть какие.

Рудольф посмотрел на меня.

— После начала тренировок в парах знаешь, что будет?

— Что?

— Начнутся тренировки с оружием.

Рудольф доел хлеб. Стряхнул крошки. Но не поднялся.

Он сидел рядом, смотрел в темноту двора.

— Первый бой — он особый, — сказал он, наконец. — Тебя отправят на арену, для крови. Убить не убьют, скорее всего: ты денег стоишь. Обученный боец кормит хозяина годами — призовыми, ставками, наймом. Разменять такого на один бой — глупость. Требоний не дурак.

Рудольф повёл плечом.

— Но «скорее всего» — это не «точно». Толпа иной раз требует добить проигравшего. Бывает, редактор сознательно ставит бой насмерть — заранее, за отдельную плату. От тебя тут ничего не зависит. Как повезёт. Твоя задача: остаться живым. Тогда у тебя будет шанс… выбраться.

Рудольф встал, отряхнул тунику.

— Отдыхай, — сказал он. — Завтра снова тренировки.

Двор до рассвета звенит: стучат бойцы, перекликается охрана, на кухне позвякивают посудой. Сейчас засовы на дверях камер уже отодвинули (я слышал, как охранник прошёл по крылу, откидывая их один за другим), но во двор пока никто не вышел. Никто, кроме меня. Все досыпали последние минуты. Двор был мой. Пусть ненадолго, всего минут на двадцать — но полностью в моём распоряжении.

Первые удары заменили разминку. Я нанёс их неспешно: не только разминал мышцы, но и проверял, как реагировали на работу ладони. Правая рука вчера пострадала — рана на ладони за ночь едва стянулась коркой. Но левая была цела, её я берёг именно для этих утренних минут. Я сжал в левой рукоять меча и выдал первую серию. Считал вслух. Одними губами. Со счётом рука действовала увереннее.

— Тринадцать.

Замах, дуга, доворот.

— Четырнадцать.

Рукоять чуть вильнула, меч дёрнулся вбок. Касание столба случилось ниже намеченного. Четырнадцать ударов. Вчера было тринадцать. Прибавка по одному чистому удару в сутки. Маловато. Вчера прогресс был лучше. Сегодня он тоже был… но слабоват. Всего один новый удар в непрерывной серии. Лучше, чем ничего. Но я надеялся, что результат будет лучше.

— Пятнадцать.

Печь врезался в столб…

— Криво.

Сердце в груди будто подпрыгнуло — от неожиданности. Голос раздался у меня за спиной. Тихий, спокойный. Слово прозвучало не на латыни — потому что я понял его значение. Меч уже пошёл вниз, рука довела удар сама, автоматически. А следом развернулось тело: левая нога впереди, клинок у левого плеча. Стойка левши. Та, которую я днём не использовал.

Бранд стоял в трёх шагах от меня. Спрятал руки за спиной, смотрел не на моё лицо — на меч в моей… левой руке.

«Криво?» — мысленно повторил я.

Бранд шагнул ко мне, взял мою руку за запястье. Развернула кисть и тут же отступил на шаг. Поднял руку и медленно провёл ею в воздухе: изобразил замах, дугу удара, доворот корпуса. Ту самую связку, которую я только что отрабатывал. Только на довороте его кисть не рванула вправо — продолжила движение по прежней траектории и довела движение одной левой руки: нанесла удар.

Ещё раз — повторил те же движения. Кивнул — указал на столб.

Я сжал рукоять меча (в левой руке), ударил. Замах, дуга, доворот — рука по привычке дёрнулась вправо, но я подавил этот рывок, удержал кисть слева, как показал Бранд (чуть разверну кисть). Клинок врезался в столб ровно — точно в намеченное место. Отдача ушла в плечо, прошла через мышцы спины и ушла в землю, подобно заземлённому разряду электричества.

Бранд вновь подошёл ближе. Взял мою руку и повторил доворот вместе со мной. Кисть прошла ровно. Бранд зафиксировал её, посмотрел мне в лицо. Я заметил в его глазах вопрос — кивнул. Понятно. Бранд выпустил мою руку. Тоже кивнул — будто бы не мне, а себе. Точно отметил свою хорошо проделанную работу. Повернулся и пошёл через двор к дальнему крылу: как и прежде, бесшумно.

Я замер, смотрел ему вслед. Сверлил взглядом затылок Бранда и разбирал смешавшиеся у меня в голове в кучу мысли: разворот кисти и… удары левой рукой. Запоздало переложил рукоять деревянного меча в правую руку. Почувствовал, как среагировала жжением на касание древесины вчерашняя рана. Впрочем, я сменил руку не совсем запоздало: две секунды спустя во дворе появился Корв.

Днём Бранд ничем меня не выделил.

Он прохаживался вдоль палусов и раздавал поправки: Даксу переставил стопу, южанину развернул кисть, молчаливым парням заново показал всю связку. Дойдя до меня, Бранд прижал двумя пальцами мой локоть — тем же движением, каким правил его десять дней кряду, — и пошёл дальше.

Всё утро я гонял в голове мысли об утреннем происшествии. Бранд видел, как я работал левой рукой. Это без вариантов. Я будто всё ещё чувствовал прикосновение его пальцев на моём запястье, мысленно повторял его возглас «криво». Наблюдал за Брандом во время тренировки.

Ничего.

Рудольф пришёл, когда солнце ушло за стену. Принёс глиняный горшочек размером с кулак, закупоренный грязной тряпкой. Присел рядом со мной, откупорил горшок. Запахло мёдом и подгоревшим жиром.

— Дай руку, — сказал Рудольф.

Левая дёрнулась — я удержал её и протянул к Рудольфу правую.

Угадал.

Рудольф взял её у запястья, повернул ладонью вверх. Оглядел уже кровившую во время вечерней тренировки рану под большим пальцем. Зачерпнул из горшочка двумя пальцами жирную жижу, наложил её на рану, растёр.

— Мазь хорошая, — сказал он. — Хлоя сделала. Я попросил. Для тебя.

Он зачерпнул ещё жижи и снова размазал её по моей ладони.

— Спасибо.

— Раненная ладонь не удержит меч, — сказал Рудольф. — Если загниёт, свалишься в горячке. Свалишься — пропустишь тренировки. Пропустишь — не выйдешь на арену. Не выйдешь — Требоний недосчитается денег, а я — своих.

Он глянул на меня, хитро сощурился.

— Я на тебе кое-что поимею, Арн. Самую малость. Но поимею. Дохлый ты мне прибыли не принесёшь.

Рудольф вернул тряпицу на горшок. Сел спиной к стене, лицом к пустеющему двору.

Бойцы уже разбредались по камерам.

— Что сказал Бранд? — спросил Рудольф.

— О чём? — не понял я.

— О твоём секрете.

Рудольф указал на мою руку… левую.

Я сжал её в кулак.

— Ничего.

— Ты говорил: он заметил.

Я кивнул.

— Говорил. Заметил. Пока никакой реакции.

— Странно, — сказал Рудольф.

— Почему?

Рудольф огляделся. Снова посмотрел на меня.

— Повар болтливый, — сказал он. — Пока у котла возится, всякое рассказывает. И ему много чего рассказывали. Интересного.

Рудольф замолчал, большим пальцем потёр ноготь мизинца. Посмотрел на банку с мазью.

— Например? — спросил я.

— Он слышал, что…

Рудольф сощурился, словно всматривался в тень у дальней стены.

Продолжил:

— …Бранд обещал хозяину бойца. Сильного. О котором заговорят в Риме. О бойце, и о людусе Требония. Даже тренировал такого… обоерукого.

Рудольф опустил взгляд на мою левую руку.

— Повар сказал: тот хорошо сражался и левой, и правой рукой.

Со стороны дома послышался смех.

Рудольф замолчал.

— Где сейчас тот боец? — спросил я.

Хлопнула дверь.

Рудольф пожал плечами и ответил:

— Убили.

Посмотрел мне в глаза.

— Береги себя, Арн.

Он поднялся, отряхнул тунику.

Горшок остался на земле у моих ног.

— Мазь втирай на ночь и с утра, — сказал Рудольф. — Горшок вернёшь, когда мазь закончится. Или когда руку вылечишь.

Он развернулся и побрёл к воротам.

Я остался у стены. Видел, как Рудольф прошёл мимо охранника — тот даже не взглянул в его стороны.

Правая ладонь горела. Я опустил на неё взгляд, принюхался. Запах мёда напомнил мне о походе к местной лекарке, о Хлое. Я вспомнил, как выглядела её укутанная в тунику фигура. Улыбнулся.

Заметил движение — поднял глаза.

Увидел Бранда.

Мы секунд пять смотрели друг другу в глаза.

Затем Бранд сказал:

— Завтра встанешь раньше.

Не латынь — Бранд произнёс понятные мне слова: на нынешнем варианте немецкого.

— Насколько раньше? — спросил я.

Бранд развернулся и пошёл к дому. Будто призрак: совершенно бесшумно.

«Насколько раньше?» — повторил я теперь уже мысленно.

Только теперь удивился, что спросил у Бранда именно об этом. Не поинтересовался: зачем.

«Зачем» — это я узнал утром, когда засов на двери моей камеры чиркнул ещё до рассвета. Я не спал, лежал уже одетый, прислушивался: совет Бранда я воспринял серьёзно. Поднялся и подошёл к двери. В проёме — не охранник. Бранд. В руках он держал масляную плошку, огонёк в которой дёргался и облизывал жёлтым языком глиняные стенки. Дакс ещё лежал, посапывал во сне.

Я вышел в коридор. Бранд повёл подбородком: велел идти за ним.

Двор прятался во тьме. Ни ламп, нифакелов. Из дома не доносилось ни звука. За воротами прогромыхала телега — явно гружёная, колёса застучали по камню вразнобой. В траве у стены застонал сверчок, один, упрямо. Но с кухни уже потянуло дымком. Бранд привёл меня к палусам, снял со стойки деревянный меч, подал его мне: вложил в левую руку. Указал на столб.

Я встал в стойку. Начал связку, сразу в полную силу, без раскачки: замах, дуга, доворот… Бранд поймал мой локоть на третьем довороте. Придержал его. Не дал моей руке уйти вправо. Повёл мою кисть дальше сам — влево по дуге, круговым движение, будто огибая появившуюся перед столбом невидимую преграду. Кисть прошла памятную точку и не сорвалась.

— Не назад, — сказал Бранд. — Вокруг. Всегда вокруг.

Отпустил.

Я повторил движение.

На довороте рука снова потянулась вправо — я подавил рывок, повёл кисть влево круговым движением, как показал Бранд. Клинок дошёл до столба чисто, не клюнул вбок. Ещё раз. И ещё. Бранд подобрал с земли щепку — обломок плетёной обшивки щита. Согнул её в дугу перед собой. Подержал согнутой, чтобы я разглядел изгиб. Провёл этой дугой по воздуху — вбок, вокруг, за невидимый край.

— Прямой бьёт, куда смотришь, — сказал он. — Кривой заходит за край. За щит.

Он бросил щепку в песок

— Рука уже учится. Меч — потом.

Я понял не каждое слово. Но главное разобрал: кисть выводить по дуге — проносить меч вокруг столба, под воображаемый щит.

Повторил движение — как и показал Бранд.

— Ещё, — сказал Бранд.

Отступил в темноту, к стене. Я снова провёл связку: замах, прочертил дугу, доворот — меч пошёл влево, вокруг воображаемого щита. Рядом с плошка на земле раскачивались тени. На стене металась чёрная рука с мечом. Она дробилась, расщеплялась на несколько полос, и каждая обходила невидимый край воображаемого щита.

За воротами прошла вторая телега.

На кухне брякнул о котёл черпак.

Шаркнули мои сандалии.

Я проводил связку за связкой. Всё увереннее. Меч раз за разом вычерчивал в воздухе дугу и врезался в деревянный столб — в прятавшегося за воображаемым щитом воображаемого противника.

— Хватит, — сказал Бранд. — Завтра продолжишь. До света.

Он развернулся и ушёл в темноту. Плошка с маслом осталась у палуса.

Я опустил меч. Левая рука гудела от плеча до кончиков пальцев. Я согнул и разогнул кисть. Пальцы двигались легко, уверенно.

Небо за восточной стеной посерело.

Я переложил меч в правую руку и встал к столбу.

После завтрака двор заполнялся по заведённому порядку. Тироны, зевали, кутались в туники. Друг за другом они шли вдоль восточной стены к палусам — неохотно, едва переставляя ноги: ещё не прошла вчерашняя усталость. Ветераны выходили во двор позже, по двое-трое. Они не спешили. Холодный песок скрипел под их сандалиями. Во дворе пахло пылью, с кухни несло подгоревшей кашей и дымом. Солнце ещё не встало над стеной, и тени у палусов лежали длинные: едва ли не пересекали весь двор и почти дотягивались до самых ворот.

Я наблюдал за тем, как Дакс встал к своему столбу, как он помотал головой, прогоняя сонливость. Видел, как он будто бы неохотно поднял деревянный меч, взвесил его в руке. Оглянулся на меня, ухмыльнулся уголком рта. Примерно минуту наблюдал за тем, как я колочу мечом палус. И тоже ударил по деревянному столбу. Дерево гулко отозвалось на его удар. Дакс бил без замаха, словно экономил силы: точно готовился ко многим часам нескончаемой тренировки — как это было вчера, позавчера и наверняка будет завтра и послезавтра.

Бранд появился во дворе, как всегда, бесшумно. Тироны у иалусов при виде него разом смолкли. Я обернулся — Бранд прошёл в трёх шагах от меня. Вышел в центр двора. Остановился на линии между двумя рядами палусов. Хлопнул в ладоши. Звук вышел сухой и резкий, как выстрел. Голоса ветеранов оборвались. Двадцать бойцов повернули лица в сторону Бранда. Бранд повёл взглядом по двору — медленно, слева направо. Раздал указания без слов: жестами. Он снова разбивал нас на пары.

Двое рыжеватых галлов встали ближе к воротам. Двое темнокожих ветеранов рядом с ними. Двое фракийцев с краю… Палец Бранда показывал на бойцов — те становились в пары. Меня Бранд поставил в пару с Даксом.

— Unus, — сказал Бранд.

«Один».

Бранд снял со стойки меч и щит. Подошёл к ближнему бойцу, поставил его перед собой со щитом. Замахнулся.

— Dextra, — сказал Бранд.

«Право». Тоже знакомое слово.

Меч Бранда пришёл справа, ровно в верхнюю треть щита. Плетёный ивняк скрипнул, погасил удар. Державший его в руке боец чуть пошатнулся.

— Tres. Supra, — сказал Бранд.

«Три. Сверху».

Бранд нанёс три коротких удара сверху: один за другим. Боец подставлял щит, чуть приседал после каждого удара. Дерево стучало о дерево — глухо, часто. На третьем ударе боец со щитом зашипел сквозь зубы. Логику этого занятия я уловил ещё вчера.

Бранд опустил меч. Обвёл нас взглядом: взглянул на наши стойки, на оружие в наших руках; в лица нам он не посмотрел. Показал открытой ладонью на меня, потом сжал кулак: бьёт. Показал на Дакса, приложил ладонь к предплечью: защищается.

Я — атакую. Дакс — в защите.

Дакс перестал ухмыляться. Взял щит, продел руку в лямку, плотно её подтянул. Встал в стойку — левую ногу выставил вперёд, щит поднял на уровень груди, опустил подбородок. Готовился всерьёз. Но правое плечо у него дёрнулось. Ушло вверх и назад: на палец, не больше — ещё до того, как щит приподнялся чуть выше. Дакс «телеграфировал», как его движения назвал бы Кравцов.

Плечо Дакса приходило в движение раньше руки. Рычаг тянул за собой всю защитную конструкцию. Передо мной сейчас был не деревянный столб. Теперь передо мной стоял живой человек, готовый среагировать на мои удары. И раздававший подсказки. Плечо выдавало намерения Дакса за долю секунды до движения руки. Дёрнется вверх — следом поднимется щит. Качнётся вбок — туда же сместится защита. Дакс будет делать так каждый раз. Телеграфировать.

Бранд отступил к стене. Скрестил руки на груди. Встал так, чтобы хорошо нас видеть.

— Incipe, — сказал он.

Незнакомое слово.

Бранд качнул подбородком в мою сторону. «Начинай». Тут перевод не нужен: ещё одно слово в мою копилку.

Я ударил справа. Меч пошёл по дуге. Плечо, локоть, кисть — я держал их на одной линии, как и когда отрабатывал этот удар на палусе. Полшага вперёд, сметил центр тяжести. Опёрся на выставленную вперёд ногу.

Дакс поднял щит. Ивняк принял удар, чуть спружинил. Отдача ушла мне в локоть — чувствительная.

Дакс оскалился: мол, ну?

Я ударил снова. Плечо у Дакса дёрнулось за долю секунды до движения щита — я прочёл это заранее, ещё до того, как рука сдвинула щит. Скорректировал угол удара. Ударил в третий раз, ниже: под щит.

Дакс опустил щит вслед за плечом, но успел. Край ивняка всё же чиркнул по моему клинку, увёл его в сторону. Дакс снова улыбнулся — будто бросил мне вызов. Я вызов принял. Удар. Три удара сверху. Меч стучал по щиту: дерево об ивовые прутья. Скрипел песок под ногами. Пыль поднималась от топтавших песок ног, взлетала выше щиколоток.

Бранд задавал темп ударами ладоней. Хлопок — удар. Хлопок — удар. Ровно, как метроном. Дакс держался. Синие круги под глазами, белые костяшки на лямке щита, шорох песка под его правой ногой — он ставил её медленно, на носок, прежде чем перенести на неё вес тела. Задержка на каждом подшаге. Я помнил и это. Хлопки стали чаще: Бранд увеличил темп боя.

Дакс стал запаздывать. Плечом дёрнул раньше, чем я нанёс удар. Я скорректировал движение — щит опоздал. Меч чиркнул по краю щита, соскользнул к предплечью Дакса — я сознательно придержал его, увёл клинок в сторону. Дакс отшатнулся, закрылся щитом, восстановил стойку. Втянул воздух сквозь зубы: резко, с присвистом.

— Sta!

Бранд поднял руку, показал нам открытую ладонь.

Мы замерли.

Почти все бойцы во дворе замерли вместе с нами — соседние пары не завершили удары, все посмотрели на нас.

Дакс тяжело дышал. Его грудь часто вздымалась под туникой, по виску сползала капля влаги. Я дышал ровно. Пока. Я бил вполсилы, гасил инерцию в точке контакта; и после каждого удара возвращался в стойку. Действовал расчётливо. Тело помнило доработку на палусе. Правая рука помнила траекторию движения — следовала по ней чётко.

Ко мне подошёл Бранд. Забрал у меня меч, поднял его к плечу. Показал (медленно), чтобы я запомнил каждую фазу нового движения: замах — от плеча, не кистью. Бранд повёл клинок по диагонали, вниз и вбок — к Даксу. Сделал доворот кистью — короткий, резкий. И снизу пробил вверх: под нижний край сплетённого из ивовых прутьев щита.

Четыре движения: новая связка.

Бранд вернул мне меч, отступил на шаг.

— Fac, — сказал он.

«Делай».

Я посмотрел на Дакса. Дакс сглотнул — его кадык дёрнулся. Дакс поднял щит выше, прижал к нему подбородок, зажмурился на миг и открыл глаза. Правое плечо пари этом жило своей жизнью.

Я замахнулся.

Диагональ — Дакс закрылся сверху, как я и хотел. Доворот — он повёл щит за плечом, вправо, точно за моим финтом, туда, куда я его и вёл. Открылся снизу. И я пустил клинок под щит: снизу вверх, резко.

Клинок прошёл под нижним краем щита. Ударил плашмя — по бедру. В последней фазе движения я расслабил руку. Меч не хлестнул — толкнул. Клинок ударил плашмя — в бедро. Куда я и целил.

Дакса резко выдохнул — сдавленно, всем нутром; воздух из его груди вышел с хрипом. Глаза на секунду остекленели. Щит перекосился, сполз. Нога подломилась. Дакс осел на колено, потом завалился на бок, в песок.

Знакомый мне амулет с кожаным шнурком выскользнул из-под его туники, упал на землю.

Я отшагнул назад, опустил меч. Удар прошёл. Сила погашена в точке контакта. Кость цела — я понял это по звуку. Сломанная кость дала бы сухой треск, я слышал такой на стройке. Сейчас треска не было.

Я вытер ладонь о тунику. Пыль на мозолях смешалась с потом и с остатками мази, скаталась серыми катышками. Я посмотрел на свою правую руку. На Дакса не смотрел — тот лежал на песке, втягивал воздух короткими вдохами.

Подошёл Бранд. Постоял над Даксом секунду — глянул на бедро, на то, как Дакс держится за ногу. Потом перевёл взгляд на меня. Кивнул. Ни слова. Развернулся и пошёл к следующей паре бойцов.

Инженерная система сработала. Замах, диагональ, доворот, укол под щит — всё легло, как в расчёте. Значит, на арене я ударю так же. По той же дуге, теми же четырьмя движениями. Разницы никакой — только меч будет настоящим.

Я сглотнул. Почувствовал тошноту.

Дакс оперся на щит, встал на одно колено, выждал десяток секунд и только потом поднялся на ноги. На меня не смотрел. Растирал бедро ладонью, кривился. Подобрал с песка амулет, сунул его обратно под тунику.

Солнце вышло из-за восточной стены. Тени палусов укоротились, отползли к столбам. Стало видно каждую пылинку. Двор нагревался: камень стены терял накопленную за ночь прохладу.

Я вытер о тунику вторую ладонь. Встал к палусу.

Солнце поднималось всё выше. Утро только начиналось.

За ужином в столовой было тесно и душно. Пахло подгоревшим маслом и человеческим потом. Коптила и пованивала лампа под низким сводом. За столами сидели обитатели людуса и активно стучали деревянными ложки о глиняные миски. Вслух не разговаривали, но изредка перешёптывались — эти шепотки сливались в тихий гул.

Я ел с аппетитом. Рацион сегодня был прежним: каша, ломоть серого хлеба, вода в глиняной кружке. Слева меня сидел ветеран нумидиец. Ел молча, не роняя на столешницу ни крошки: подбирал кашу со стенок миски коркой, дочиста, и эту корку потом с видимым удовольствием отправлял в рот. За весь ужин он не произнёс ни слова.

Справа за стол рядом со мной втиснулся Дакс. Ел он с аппетитом, черпал полной ложкой, дул на кашу. Я отломил горбушку, обмакнул её в кашу. Посмотрел на Дакса. Тот перехватил мой взгляд, хмыкнул с набитым ртом. Мотнул головой на моё бедро, потом ткнул ложкой в своё и скривился: мол, за мной должок, поквитаемся.

Я пожал плечами.

Он ухмыльнулся, дёрнул бровью и вернулся к миске, выскребая из неё остатки каши.

Вечером камни стены отдавали накопленное за день тепло. Я прижимался к ним спиной, вытянув ноги на остывающем песке. Двор пустел. Бойца разбредались по камерам, шаркая сандалиями. За воротами прогромыхала телега — доски колёс, окованные железом, простучали по камню дороги и стихли в стороне города.

Я поставил между колен горшок с мазью, откупорил тряпицу, поддел содержимое горшка двумя пальцами. Жижа шла густо, тянулась нитью. Пахла мёдом и подгоревшим жиром. Я растёр остаток мази по правой ладони, по вздувшимся у основания пальцев мозолям. Мазь холодила, потом впитывалась и стягивала кожу.

Заметил шагавшего ко мне Рудольфа. Тот подошёл неспешно и будто бы нехотя, взглянул на мою руку и на горшок; опустился рядом со мной на корточки, локтем оперся о колено. Пришёл он со стороны ворот, из города. От него тянуло оливковым маслом, вином, дорожной пылью и кислым конским потом.

— На рынке нынче болтают… — сказал Рудольф вполголоса. — И на кухне тоже. Повар от мясников слыхал, мясники — от людей префекта…

Рудольф замолчал, заглянул в горшочек — убедился, что в том ещё осталась мазь.

— О чём болтают? — спросил я.

Зевнул.

— Готовят большой мунус. Эдитор уже внёс Требонию задаток — монетой.

Рудольф помолчал.

— И про тебя, Арн, на кухне поминают. Будто сегодня во дворе Бранд к тебе сам подходил…

Он замолчал, почесал пальцем кадык.

Я закупорил горшок тряпицей.

— Ты мне третьего дня говорил: он твою руку приметил.

Рудольф глянул на мою левую ладонь, потом мне в лицо.

— А теперь с тобой возится. Больше, чем с другими новичками, так сказывают. Ты сам-то, Арн, что об этом думаешь?

Рудольф сощурился.

Я зачерпнул левой рукой горсть песка. Пропустил его сквозь пальцы — тонкой струйкой, выронил на землю всё до последней песчинки. Обтёр ладонь о тунику.

— Ничего пока не думаю.

Рудольф хмыкнул.

Он пожевал губами и зашёл иначе:

— Мунус.

Замолчал, окинул взглядом двор. Снова взглянул на меня.

— Игры. — Рудольф понизил голос на полтона. — Я слышал. Бой в программе. Sine missione.

Слово было новое. Рудольф прочёл это по моему лицу — я не переспросил, но и не кивнул.

— Без пощады, — сказал он. — Проигравшего с арены не уводят. Живым. Добивают. Там же, на песке.

Он замолчал. Повёл глазами в сторону ворот, где у столба стоял охранник. Тот ковырял ногтем в зубах, рассеяно смотрел на дорогу.

Далеко, за стеной, погонщик гнал скотину — я услышал это: глухой топот, ленивый окрик.

Рудольф выждал, пока звук отдалится.

— Эдитору такая смерть в лишний расход, — продолжил он тише. — Убьют бойца по программе — он платит ланисте сверху. Полную цену. Компенсация. Требонию невыгодно отдавать бойца под нож задаром, вот покупатель и покрывает расход.

Я сдал в кулак натёртую пахучей мазью правую ладонь.

Искоса взглянул на Рудольфа и спросил:

— А если боец проиграет, но выживет?

— Заплатят меньше. Раненого залатают, он ещё выйдет на песок, ещё принесёт денег. Только…

Рудольф повёл плечом.

— Sine missione. Мёртвый выходит один раз. За него и берут вдвое.

— Сколько?

Рудольф не ответил сразу. Большим пальцем нашёл ноготь указательного, потёр его: медленно, будто подсчитывал в уме.

— За новичка? Тысяча. Тысяча двести, если ланиста торгуется лениво. Ветеран втрое дороже. Оттого ветеранов в sine missione суют редко: денег жалко.

Скрипнул песок.

Я поднял голову.

Дакс проковылял через двор к колодцу. Правую ногу он ставил осторожно, на носок: мой утренний удар не остался без последствий. У колодца Дакс взялся за ворот обеими руками и потянул. Цепь пошла с натугой, бадья скрежетнула о камень сруба.

Я перевёл взгляд с Дакса на горшок между колен. С горшка — обратно на Дакса у колодца. С Дакса — на Рудольфа.

Спроси:

— Масло сейчас почём? За амфору.

Рудольф моргнул.

— Масло? Сестерциев пять. Шесть, если спрос хороший.

Я прикинул: тысяча двести сестерциев — это двести амфор масла. Или один Дакс, если его выставят по программе Sine missione и добьют на песке. Или один… я. Я сейчас стою столько же, сколько и двести амфор оливкового масла — тысяча двести сестерциев.

Рудольф покосился через плечо — на дверь кухни, палусы. Понизил голос почти до шёпота.

— На такое и ставят чаще всего новичков. Дёшевы, не жалко. Кого… решает Требоний. Но глядит он на слово Бранда: тот скажет, кто расходным материал, а кто выгодное вложение.

Рудольф пожевал губами. Скосил на меня глаза.

— Перспективных берегут, — сказал он. — До поры. Чтобы не продешевить.

Он замолчал.

Я посмотрел на него — он отвёл глаз.

— Тот боец, — сказал я. — О котором ты рассказывал. Обоерукий. Воспитанник Бранда Его тоже берегли?

Рудольф замер. Он оглянулся на ворота, потом на дом. Оттуда не доносились ни голоса — ни смех, ни стук посуды.

Только охранник у столба переступил с ноги на ногу, сандалия скрипнула о камень.

— Берегли, — выговорил он совсем тихо. — Пока о нём не заговорили в Риме. А как заговорили — стали ставить на бои дороже. Раз за разом, против самых сильных. Прибыльно. Престижно. Выгоду с него снимали, как жир с котла.

Рудольф придвинулся ближе. Дохнул мне в лицо луком и кислым вином.

— Земляк он Бранду был. С одного берега, на одном языке говорили. Бранд с ним…

Рудольф замолчал, посмотрел на стоявший у моих ног горшочек.

Я сказал:

— И?

Рудольф начал провёл ладонью по колену, стряхнул с него песок, которого там не было.

— И… был один бой на вершине. Всё.

Он упёрся рукой в бедро, распрямился, охнул под нос.

— Больше повар не сказал. А я не выспрашивал.

Рудольф постоял надо мной. В сумерках лицо его выглядело серым, безжизненным.

— Слава, Арн, она о двух концах. Кого заметили, запомнили — того и продают дороже. Береги себя, Арн.

Рудольф развернулся и побрёл к воротам, чуть загребая сандалиями загребая песок.

Охранник у столба на него взглянул — равнодушно; и отвернулся.

Ночью в камере было тихо.

Тишина была и за окном — непривычно.

Дакс лежал лицом к стене. Дышал ровно, глубоко, спокойно. В кулаке у груди он сжимал амулет — я слышал, как поскрипывал кожаный шнурок под его пальцами. Скрип. Тишина. Скрип…

Я лежал на спине, смотрел в потолок, которого сейчас почти не видел. Считал вдохи Дакса.

Один. Два. Три. На седьмом вздохе шнурок опять скрипнул. Дакс подтянул колено — здоровое — а ушибленную ногу оставил вытянутой, будто берёг бедро даже во сне.

Тысяча двести сестерциев или двести амфор масла — столько сейчас стоили и я, и Дакс.

Завтра снова спарринг. И послезавтра. Выживем в первом бою на арене — прибавим в цене… ещё на несколько амфор с маслом.

Товар. Как масло.

Я закрыл глаза.

Дакс во сне сжал в кулаке амулет. Скрип. Тишина.

Скрип…

Пахло остывшим за ночь песком и дымом с кухни. У ворот громко зевнул охранник. Солнце только поднялось над восточной стеной. Я ударил наотмашь — по нижней зарубке на палусе: туда, где у противника находились бы рёбра. Дерево врезалось в дерево. Столб не пошатнулся — противник бы упал.

Шесть ударов подряд: справа сверху, слева сверху, справа снизу, слева снизу, укол в живот, укол в горло. Я проделал всю связку. Каждый удар лёг туда, куда я целил, — шесть раз из шести. Я отступил, вытер правую ладонь о тунику и снова взял в неё меч. Прошёл связку ещё раз, быстрее. Ни разу не сбился.

Через два столба от меня работал Дакс. Бил он спокойно, без лишнего размаха — берёг силы на долгий день тренировок. Увидел, что я смотрю — показал мне зубы: не то усмешка, не то оскал. Дакс мотнул головой на своё бедро и скривился: мол, за мной должок. Я качнул головой и вернулся к столбу.

Стук мечей по всему двору резко прекратился: во дворе появился Бранд. Он обвёл двор зажатой в руке палкой — от стены к стене, широким полукругом, — и постучал ею о землю. Два раза. Бойцы подошли к нему ближе, встали полукольцом. Бранд поднял палку. Показал ею на одного, затем на другого.

— Bini, — проговорил он вполголоса.

«По двое».

На этот раз он изменил состав пар. Ставил новичков с ветеранами. Указывал концом палки. Ветеран — тирон. Ветеран — тирон. Двое рыжих галлов встали к двоим новичкам. Дакса палка отправила к смуглому ветерану. Бранд глянул на меня, указал на меня палкой. Потом палка указала на столб у пруда: на Спикула.

Бранд ткнул палкой в сторону стойки со щитами.

— Scuta, — сказал он.

«Щиты».

Я пошёл к стойке следом за остальными. Снял щит — плетёный ивняк, обтянутый по кругу сыромятной кожей. Взял его в левую руку, продел предплечье под кожаный ремень, сжал в ладони рукоять. Меч взял в правую. Бранд обвёл двор палкой. Отступил на шаг назад. Рразвёл руки — широко.

— Libere, — сказал он.

«Свободно». Свободный бой.

Двор пришёл в движение. Со всех сторон застучало дерево о дерево — гулко, вразнобой. Слева рыжий галл сразу насел на новичка, погнал его к стене резкими ударами. Справа смуглый ветеран пошёл к Даксу. Спикул шагнул ко мне. Оглядел меня с ног до головы, скривил губы.

Ударил: сверху, справа, от плеча — быстро, резко.

Я подставил по удар щит. Дерево врезалось в дерево, руку ощутимо тряхнуло. Я пошатнулся и попятился.

Спикул шагнул следом. Повторил тот же удар — целил в край щита. Я сбил его меч кромкой, качнулся вправо.

Он не бросился догонять. Стоял на месте. Только поворачивал корпус вслед за моими движениями.

Ударил снова — я отскочил; его клинок просвистел у самого края щита. Я снова сменил позицию.

Порхай, как бабочка…

Спикул не сходил с места.

Удар… меч целил в моё плечо — я нырнул под него. Удар в грудь я принял на щит, отшатнулся. Удар в ногу — я отдёрнул колено, дерево чиркнуло по ивняку.

Капли пота скользнули по спине. Дыхание сбилось.

Я уходил от атак (делал шаг, поворот, уходил с линии атаки) — Спикул вдогонку лишь двигал корпусом.

Спикул зевнул. Прямо посреди боя, не сводя с меня глаз. Лениво повёл плечом. Изобразил скуку на лице.

Я шагнул вперёд, ударил — в первый раз за весь бой: в голову.

Спикул поймал мой меч щитом, будто играючи. Он снова не двинулся с места. Глянул на меня внимательно, собрался.

Он снова атаковал. Удар, ещё удар — быстрее, чем раньше, без пауз. Я закрывался, отходил, снова закрывался.

Дерево лупило по дереву, мои руки немели. Один удар я пропустил — меч приложил меня по плечу жёстко.

Я стиснул зубы.

Справа от меня охнул Дакс. Краем глаза я заметил: он повалится на колено, на левое. Смуглый ветеран опустил меч — не спеша, равнодушно.

Спикул шагнул вперёд. Резко, без удара. Я отступил. Он шагнул снова — я снова попятился. Он теснил меня корпусом, я пятился.

Пятка ткнулась в утоптанную кромку. Песок тренировочной площадки кончился. За спиной будто бы внезапно возник столб.

Спикул занёс меч. Высоко, широко — впервые размахнулся.

Я резко вскинул щит.

И получил удар под рёбра. Кромкой щита.

Дыхание вышибло. Я пошатнулся, сложился пополам. Уронил щит — тот повис на руке. Меч Спикула взлетел… замер в воздухе.

Спикул отступил. На шаг. Опустил меч. Посмотрел на меня. Свёл брови, качнул головой. Отвёл взгляд, буркнул под нос два слова, смысл которых я не разобрал. Бой был окончен.

Я выпрямился через силу, прижал локоть к ушибленному боку. Огляделся. Слева галл прижал своего новичка к столбу, добивал короткими ударами. Дакс уже поднялся с колена, тряс ногой.

Подошёл Бранд. Встал у моего плеча. Поднял раскрытую ладонь — показал мои уходы: провёл ладонью вбок, вбок, вбок — изобразил, как я мотался от каждого удара Спикула. Потом он сжал кулак, поднёс его к груди, застыл.

— Parsimonia, — сказал он.

«Экономия». Я тратил много сил, Спикул — мало. Три моих движения приходились на одно его.

Бранд ткнул пальцем в песок под моими ногами. Провёл черту на песке носком сандалии. Отступил за неё, показывая мой отход. Потом встал прямо, твёрдо, изобразил Спикула — и как тот направлял меня к столбу.

— Spatium, — сказал он.

«Дистанция».

Бран приложил два пальца к моему боку, к тому месту под рёбрами справа, куда ударил щит Спикула. Убрал руку.

— Punctum, — сказал он.

«Точка».

Бранд развернулся и пошёл вдоль ряда — к галлам, к Даксу, к остальным парам. Там он тоже показывал и говорил: махнул одному, кинул слово другому, двинулся дальше, нигде подолгу не задерживаясь.

Спикул посмотрел ему вслед. Потом перевёл взгляд на меня. Мотнул головой в сторону — становись, мол, ещё. Поднял щит, сжал рукоять меча.

Мы начали снова.

Спикул ударил сверху справа, как в самый первый раз. Я не стал уходить всем телом — принял удар на щит, сберёг силы. Он ударил ниже — я не попятился, остался, где стоял, только повернул корпус. Он поддел мой щит снизу, как тогда, у кромки, — я развернул кисть, встретил кромкой кромку, закрыл бок.

Спикул хмыкнул. Ударил снова, чуть быстрее…

Мы отрабатывали то, что показал Бранд. Удар за ударом, несколько раз, с паузами. Спикул бил вполсилы, придерживал руку. Смотрел, поправлю ли я то, что делал не так до этого. Раз за разом — тот же удар сверху, тот же удар снизу под щит.

Я держал щит на предплечье, стоял на месте, берёг силы. Иногда Спикул доставал меня — толкал щитом или стучал мечом по плечу, — и тогда мы начинали заново, с того же удара.

Он показал мне движения ног. Ткнул мечом в песок у своих сандалий, обвёл вокруг себя небольшой круг. Топнул на месте, качнулся с пятки на носок и обратно, не выходя из круга. Ударил — и остался в круге.

Я посмотрел на его стопы. Он почти не двигал ими, только чуть поворачивался всем телом и качался с ноги на ногу. Всё то же, что делал я тремя шагами, он делал одним лёгким раскачиванием.

Я попробовал так же. Очертил себе круг под ногами. Спикул ударил сверху — я не отскочил, повернулся всем телом, принял удар на щит, остался в круге. Он ударил снизу — я качнулся назад, на пятки, закрыл бок, ноги не сдвинул.

Круг держал меня на месте. Экономия энергии. Спикул хмыкнул опять, кивнул. Ударил быстрее, резче — проверил: удержусь ли на месте. Дважды я вышел из круга, дважды вернулся. На третий раз остался на месте.

Потом он показал на свои глаза. Развернул ладонь вниз — к моим ногам. Смотри не на меч. Смотри на ноги.

Он снова пошёл в атаку — и я увидел движение ног раньше, чем двинулся меч. Закрылся вовремя. Спикул провёл удар вполсилы, кивнул: правильно.

Пот заливал мне глаза. Я мотнул головой, стряхнул на песок капли с бровей. Бок под рёбрами ныл при каждом движении.

Галл у соседнего столба гонял своего новичка. Дакс, прихрамывая, снова встал напротив смуглого ветерана, поднял щит. Спикул махнул мечом.

Спикул бил, я закрывался. Песок под сандалиями стал горячим. От нагретой солнцем стены потянуло сухим жаром.

Спикул опустил щит. Кивнул мне. Отёр лоб предплечьем.

— Iterum, — сказал он.

«Снова».

Я поднял щит.

Двор после ужина постепенно пустел. Бойцы расходились по камерам — спать. Я сидел на скамье у восточной стены, вытянув ноги, спиной к остывающему камню. Сидеть было легче, чем стоять: рёбра отзывались на каждый вдох тупой болью. Я то и дело потирал ладонью ушибленный бок, жевал корку хлеба — прихватил её из столовой. Размышлял над теми выводами, которые сделал после сегодняшней тренировки со Спикулом.

В боксе обе руки функционально примерно равны: любая может бить и защищаться. Стойка позволяла менять роли рук местами (джеб-кросс, смена стойки). В бою «меч плюс щит» руки жёстко разделены по функциям: правая только бьёт, левая только держит щит. Это не тактический выбор, а структурное ограничение — рука со щитом почти не участвовала в атаке, зато держала статичную, надёжную защиту, которой в боксе физически нет аналога (разве что глухой блок предплечьями).

В боксе дистанция была короткая и постоянно менялась рывками — боец входил в ближний бой, клинчевал, снова разрывал дистанцию. В бою с оружием дистанция — это буквально вопрос жизни и смерти: клинок доставал дальше кулака, а ранение опаснее синяка. Поэтому у Спикула контроль дистанции сегодня выглядел статично: он почти не сходит с места, отбирал у меня пространство ногами, теснил к столбу шагами без единого удара. В боксе такое давление тоже есть, но там боец обычно продолжал бить в процессе сокращения дистанции — в поединке с оружием куда важнее сначала выстроить геометрию, а потом уже наносить удар, потому что цена ошибки выше.

В боксе "экономия энергии" — это короткий джеб вместо размашистого хука, минимальное движение головой. В вооружённом бою экономия — это по большей части работа корпуса и стоп: не убегать всем телом от удара, а довернуться на месте. Здесь щит брал на себя то, что в боксе делают уклоны и блоки руками — то есть сама механика защиты другая: в боксе уклонялись от удара, в бою со щитом чаще подставляли щит и лишь слегка довoрачивади корпус.

В боксе легальные цели — голова и корпус выше пояса, удар обычно не убивал мгновенно, поэтому можно было вести многораундовый обмен ударами. В бою с мечом любое попадание оружия в незащищённый корпус потенциально смертельно. Отсюда и разное отношение бойцов к риску: боксёр мог себе позволить получить несколько ударов ради занятия выгодной позиции, а в вооружённом поединке одна ошибка — это конец боя. Поэтому вся тактика Спикула была: не спешить, не размениваться ударами, ждать одной гарантированной возможности для победы.

Чтение противника — это то немногое, что реально совпадало и в боксе, и в фехтовании. Опытные бойцы смотрели на корпус и стопы противника, а не на его бьющую конечность. Движение ног и таза при ударе случалось раньше, чем начинался сам удар. Спикул во время тренировочного боя смотрел не на мой меч, а на мои ноги — это универсальный принцип единоборств, не специфичный только для античного боя.

В боксе работа ног предполагала постоянное передвижение по полу. Порхай, как бабочка. В боксе ноги довольно подвижны. Спикул же в бою почти не двигал ногами. Он работал больше поворотом корпуса и перекатом с пятки на носок. Это ближе к принципу устойчивого центра тяжести в борьбе. Или к работе в пехотном строю, где важнее не потерять равновесие и не открыть бок, а не сохранить мобильность.

Оба эти вида боя использовали для достижения победы экономию энергии и чтение намерений противника по движениям ног. Структура защиты бойцов (щит вместо уклонов), асимметрия работы рук и куда более высокая цена ошибки делали поединок вооружённых бойцов гораздо более статичным и позиционным, чем боксёрский обмен ударами.

Я сунул остатки хлебной корки в рот, прожевал. Заметил бредущих по двору ветеранов. Увидел среди них Спикула. Спикул тоже меня заметил. Ветераны шли к западному крылу, к своим камерам, и он двинулся было за ними. Потом вдруг сместился в сторону. Пошёл ко мне. Сел рядом, поставил кружку на колено. Скамья прогнулась под его весом, доска жалобно скрипнула.

Факелы у стены чадили сгоревшим маслом. Пятна света под ними дрожали. Песок у меня под ногами остывал, отдавал дневной жар вверх, в лодыжки. За стеной трещали сверчки. Спикул поднял кружку, глотнул (шрам у него на лице натянулся, побелел). Он опустил кружку, обтёр её край большим пальцем. Глиняный край был в потёках. Спикул поставил кружку на колено и обнял её обеими ладонями.

Правая ладонь у меня саднила. Мозоль, лопнувшая днём под рукоятью, стянулась коркой, корка трескалась при каждом сгибе пальцев, из-под неё сочилась сукровица, липла к коже. Я натёр ладонь мазью, держал руку раскрытой на колене, чтоб не тревожить. Дышал спокойно, чтоб не беспокоить ноющий бок. Левое плечо гудело — левая рука весь день была почти неподвижна под ремнём щита, и теперь ныла после того множества ударом, которые на себя приняла.

Я повернул голову, взглянул на Спикула. Тот заметил мой взгляд. Скривил губы и заговорил. Латынь пошла из него ровным потоком, слова следовали друг за другом, теряли окончания. Спикул не смотрел мне в лицо. Он говорил будто бы в кружку, со двором, сам с собой. Я ловил латинские слова из тех, что уже скопились в моей памяти — их набралось десятков пять — выхватывал их из потока. Между ними было множество незнакомых слов: звуки без смысла.

— Turba, — сказал Спикул.

Он повёл кружкой в сторону ворот, за которыми находился город.

«Толпа». Это слово я уже знал.

Спикул поставил кружку на колено. Развёл пальцы веером, потряс ими в воздухе — много, множество людей. Потом медленно сжал пальцы в кулак.

— Bestia.

«Зверь». Это слово я тоже знал.

Спикул стукнул кулаком себя в грудь.

Много голов — один… кулак? Или одно тело, одно желание?

Дальше слова пошли стремительно. Окончания резкие, лязгающие. Я прислушивался, ждал знакомых. Дождался.

Спикул поднял два пальца, ткнул себя в веки.

— Oculi.

«Глаза».

Он замер с пальцами у лица, дал мне осмыслить слово. Потом опустил ту же руку ниже, вдавил два пальца себе под рёбра, и надавил.

— Venter.

«Живот».

Он подержал руку на животе. Затем качнул ею вверх-вниз, будто взвешивал на ладони невидимую монету.

Повторил всю связку сначала, медленно: пальцы к глазам — пальцы к животу. Глаза. Живот.

Снова заговорил, замахал руками.

Я сам себе переводил все те объяснения, которыми сыпал Спикул.

Толпа смотрит глазами, а раскрывает кошель брюхом — когда сыто, когда зрелище понравилось. Арена — не поединок двоих на песке. Арена — конвейер, рынок зрелищ.

С той стороны стены сидит потребитель, платит монетой за товар. Товар — это мы. Программа боёв — прайс-лист: кого с кем, в каком порядке, по какой цене вывести на песок.

Меч в руке — станок, я — расходник у станка. Спрос диктует брюхо, чужое. Предложение выкатывает ланиста. Всё просчитывается заранее, ещё до того, как открыли ворота на арену.

Как-то так.

Я кивнул.

Спикул глянул не мне в лицо — на мою правую руку, на блестящую от мази корку мозоли поперёк ладони. Хмыкнул под нос. Отпил из кружки.

Он заговорил дальше. В потоке всплыло слово, которое Спикул подал грубым тоном, выделил его голосом:

— Media.

«Середина».

Он поставил кружку на скамью. Поднял руку и показал на западную стену. За ней, в квартале отсюда, находилось кладбище людуса. Жест был резкий. Спикул назвал вещь своим именем и опустил руку.

— Media harena.

«Середина песка»?

Спикул снова заговорил и зажестикулировал.

Я мысленно переводил.

Кто в середине — тот живёт… выживает. По одному её краю — слишком слабые: их ставят «для крови», чтобы разогреть «брюхо» перед главным зрелищем, их отдают первыми, дёшево. По другому краю — слишком яркие: звёзды, любимцы толпы, их гонят против сильных противников, раз за разом, ставят им всё более сложные задачи, пока не сломают на потеху публике.

Выжить помогает не сила удара, не скорость движения клинка. Выжить поможет место в рейтинге: моя категория (как товара), причина, по которой меня выставили на арену. Держись середины, говорил он мне, держись подальше от обеих крайностей. Не будь дешёвым мясом. Не будь дорогой звездой. Будь серым, обычным, стандартным бойцом — тем, кого выставляют на песок снова и снова, потому что он окупается и не погибает.

Это был его совет — для меня.

Спикул допил. Перевернул кружку вверх дном над песком — вытряхнул из неё последние капли. Они темными точками упали на землю у его сандалии. Встал. Скамья пошатнулась, скрипнула. Спикул постоял секунду, глядя на стену, поверх палусов. Потом пошёл к западному крылу, к камерам ветеранов. Не оглянулся. Не сказал ни слова на прощание.

Я остался на скамье в одиночестве.

Со стороны города пахло дымом — из таверны у дороги.

Песок совсем остыл. Сверчки не унимались. Мазь на мозоли на правой ладони подсохла, стянула кожу липкой плёнкой.

У дальнего палуса ещё работал Дакс.

Он бил мечом по столбу, в одиночку. Устало. Каждый его удар был словно слабее предыдущего. Я слышал через двор, как он шумно тянет воздух ртом, с присвистом.

Амулет на кожаном шнурке — тёмный, костяной, фракийской резьбы — болтался у него на груди, ловил свет факелов, вспыхивал тускло при каждом замахе.

Дакс замахнулся ещё раз. Меч выскользнул из потной ладони. Упал на песок. Дерево вошло в песок торцом и завалилось набок. Дакс выругался — на родном языке, не на латыни.

Во дворе появился Ворон. Тёмные короткие волосы, ни одной отметины на лице, будто его за семь лет ни разу не достали на арене мечом. Шёл спокойно и уверенно. Ни одного лишнего движения.

Дакс поднял голову, заметил Ворона. Замер над упавшим мечом, на полусогнутых ногах. Рука протянута к рукояти — так и застыла. Дакс смотрел на Ворона снизу вверх, будто бы хотел поздороваться.

Ворон прошёл в трёх шагах от Дакса. Его взгляд прошёл через тирона насквозь. Ни поворота головы, ни приветственного наклона. Дакса будто бы и не было в его поле зрения.

У двери в дом Ворон остановился. Замер. Я начал считать: «Один. Два. Три». На счёт «три» он поднял руку, тронул дверную ручку, распахнул дверь и вошёл в дом. Дверь захлопнулась с глухим звуком.

Дакс подобрал меч. Отряхнул с него песок — ладонью. К палусу он больше не встал — вернул меч на стойку и направился к своему крылу дома. Я поднялся со скамьи и пошёл за ним следом.

Скрипели сверчки. Рёбра отозвались болью при каждом шаге.

Каша у повара в это утро вышла жиже вчерашней: ячмень он не доварил — крупа скрипела на зубах, масло собралось поверху мутными разводами. Я уже уяснил для себя в этой новой жизни, что вкус пищи — это не главное. Главное, чтобы эта пища вообще была. Поэтому выскреб деревянной ложкой миску до дна.

За столами ели молча: правило Требония, тишина за едой. Утром оно почти не нарушалось. Слышно было только, как стучат ложки о глину, да как у котла кухонный раб скребёт черпаком по дну, снимая пригар.

У дальней стены, широко расставив локти, доедали завтрак ветераны. У прохода теснились тироны. Снаружи, из-за дверного проёма, уже стучало дерево: трое ветеранов позавтракали и приступили к тренировкам. Удар, пауза, удар. Я отнёс миску к стойке у стены, поставил в стопку. Вышел во двор.

Солнце поднялось над восточной стеной на ладонь, но пока не согревало. Роса лежала на камнях каменной кладки мелким бисером, на песке темнели влажные пятна — прошедшая ночь была прохладная. Небо сейчас стояло чистое, без единого облака. Сентябрь здесь держался сухой; дождя не было уже дней десять.

В воздухе пахло мокрой пенькой от вымоченных с вечера ремней (что висели на жердине), сырой глиной, дымом и пригорелым ячменём из кухни, кислым потом вчерашних туник, сохнущих у крыла. От пруда в углу двора тянуло тиной и стоячей водой. Чернела копотью плита алтаря: на неё на рассвете уже плеснули вино (приношение ларам), камень ещё не просох — источал приятный винный запах.

У ворот стоял охранник, скрестив руки. Смотрел не во двор, а на улицу. За воротами скрипнула телега, погонщик хрипло гаркнул на мула. До меня долетел обрывок чужого разговора — двое шли к рынку, один говорил другому на латыни: я разобрал только упоминание масла, моря и Помпея. Другой охранник сидел на скамье у кухонного крыла, жевал корку хлеба, повернулся к тренировавшимся у столбов бойцам спиной. Он чуть заметно улыбался — явно размышлял не о подвигах Помпея.

Я снял со стойки деревянный меч. Встал к своему столбу. Качнулся с пятки на носок и обратно, ударил справа сверху. Дерево стукнуло о дерево, глухо. Довернулся корпусом, качнулся на пятки и ударил снизу, под ребро воображаемому противнику. Не сходил с места, оставаясь в воображаемом круге. Пятка нашла в утоптанной земле старую вмятину (ещё вчерашнюю или утреннюю, оставшуюся тут после утренней тренировки левой руки), я осталась в ней — удерживал дистанцию. Чуть поморщился: бок под правыми рёбрами ещё постанывал после вчерашней встречи со щитом Спикула.

Двор понемногу наполнялся бойцами. Дакс встал к своему палусу, поднял меч, но ударил вполсилы, будто не спешил растрачивать полученнве за завтраком калории. Двое галлов заняли столбы у стены. Краем глаза я заметил, что у ворот задержался прохожий (ворота днём были приоткрыты). Прохожий наблюдал за тем, как разминались ветераны — охранник его не гнал. Такое часто бывало: на нашу тренировку смотрели с улицы. Требоний против зевак не возражал: наверное, считал, что такие подглядывания служили рекламой для его людуса.

Бранд вышел на середину двора, как и всегда бесшумно. Но его заметили. Потому что ждали его появление. Стук деревянных мечей о столбы резко прекратился. Все бойцы (без исключения) повернули головы и посмотрели на Бранда. Я опустил меч. Бранд взмахнул руками. Бойцы двинулись к нему, встали полукольцом. Подошёл и я, замер рядом с темнокожим Нумидом, от которого попахивало кислым потом. Бранд вытянул руку перед собой, показал нам три пальца.

— Tria, — сказал он.

«Три».

Он рубанул рукой по воздуху — раз, два, три. Развёл руки, показал нам ладони, словно он от нас отгородился.

— Sustine, — сказал Бранд.

«Держи». Защищайся.

Один из галлов недовольно скривился. Ветеран у стены хмыкнул в бороду.

Бранд указывал рукой то в одного, то в другого бойца: разводил нас по парам. Указал на меня. Направил к Спикулу.

— Scuta, — бросил Бранд.

«Щиты».

Я снял с жердей стойки плетёный ивняковый щит, продел левое предплечье под ремень. Меч сжал в правой руке. Спикул уже стоял напротив со щитом наготове. Глядел куда-то поверх меня, в стену, ждал команды.

Бранд отступил на шаг назад, развёл руки.

Двор оживился. Со всех сторон застучало дерево мечей об сплетённые из ивняка щиты, вразнобой.

Слева от меня галл погнал новичка к стене: бил резкими злыми ударами — но на третьем остановился: вспомнил про объявленные Брандом ограничения, отступил, закрылся щитом. Справа кто-то уже сцепился щит в щит, кряхтел, толкался. Задание будто сбивало ритм поединков: все считали до трёх, с трудом удерживаясь от четвёртого и пятого ударов.

Спикул ударил первым. Справа сверху, от плеча — стремительно.

Я принял деревянный меч на щит, довернулся корпусом, качнулся на пятки. Руку тряхнуло. Я остался на месте.

Спикул ударил ниже, под щит — я развернул кисть, встретил меч кромкой, закрыл бок. Устоял в воображаемом круге.

Спикул поддел щит снизу — я качнулся назад, но ноги не сдвинул.

Три удара. Всё.

Спикул остановился. Опустил меч. Кивнул: нападай.

Я посмотрел на его стопы, на грудь — как он сам меня учил вчера. Спикул стоял спокойно, дышал ровно. На выдохе он чуть качнулся вперёд — и я ударил. Раз: в плечо. Два: с поворотом корпуса — в бок. Три — укол в живот.

Спикул отразил все удары. Первый — щитом. Второй удар сбил мечом вниз. Укол он принял на кожаную кромку щита, не сходя с места. Но… едва успел. Хмыкнул. Свёл брови. Глянул на меня с пробудившимся интересом.

Дальше пошло веселее.

Спику погнал меня по кругу. Мечом он теперь орудовал зло, не давал мне передышки. Три удара. Я отразил все три. Пот полез в глаза. Я мотнул головой, стряхнул его на песок. Бок заныл при резком повороте — вчерашняя травма отозвалась.

Справа от меня охнул Дакс. Я не обернулся. Слышал только, как темнокожий нумидиец что-то бросил ему ровным голосом — не зло, поучительно. Провёл «свои» три удара — на этот раз Спикул отразил их будто бы играючи.

Снова Спикул. Мы стояли друг напротив друга, и я ловил ритм его дыхания: он делал вдох на замахе и выдох при ударе. Ровный ритм. Я подстроил своё дыхание под его — и по этому ритму увидел его третью атаку на мгновение раньше, чем она случилась.

Спикул чуть опустил меч, одобрительно кивнул.

Мы продолжили обмен ударами. Он выдавал тройку — я закрывался. Я выдавал свою — он ловил мои удары на щит. Счёт тикал где-то на краю сознания, спокойно, сам по себе. Десять серий. Ни одного пропущенного удара.

Бранд поднял руку.

— Satis.

Незнакомое слово.

По реакции бойцов я догадался о его значении: достаточно.

Стук мечей о щиты во дворе стих.

Спикул опустил щит. Обтёр лоб предплечьем. Посмотрел на меня. Ухмыльнулся. Мотнул подбородком в сторону: отдышись, мол.

Я шумно выдохнул. Отступил к стойке для щитов, глотнул из стоявшего там ковша — вода была с привкусом каменной крошки и древесины.

Бранд прошёл вдоль двора, глянул на пары. Кому-то бросил слово, кому-то махнул. Дошёл до середины, поднял руку. Обвёл взглядом двор, развёл руки шире прежнего.

— Libere. Sine numero.

«Свободно. Без числа».

Бей сколько нужно, до чистого касания.

Бранд снова разбил нас на пары. Спикула отправил к смуглому ветерану. Меня поставил в пару к Катуриксу, рыжему бойцу, который в столовой сидел с краю ветеранского стола.

Правша. Ветеран, но из молодых: не по возрасту, а по опыту боёв на арене. Без единого «боевого» шрама на теле. С высокомерной ухмылкой на лице. Прошлой осенью, он вышел на песок в первый раз. Победил.

Про ту победу мне рассказал Рудольф.

«Катурикс, — сказал тогда Рудольф и хмыкнул в кулак. — Здоровый, рыжий. Первый бой взял, да смех один. У его противника на песке ноги разъехались, шлёпнулся сам, а этот сверху и навалился. Толпа хохотала. Победа есть — славы нет».

Рудольф тогда отхлебнул из кружки, вытер губы.

«Оттого он и злой, Арн. Ветеран, а ветераны над ним посмеиваются: победил, мол, случайно. Ему бы вторую победу, чистую. Настоящую. Держись от таких подальше — они при новичках свою спесь выказывают».

Катурикс оглядел меня с ног до головы. Усмехнулся углом рта. Мы стали друг напротив друга. Я качнулся с пятки на носок. Катурикс оскалился. Сразу напал. Ударил справа сверху, от плеча, всем корпусом — древесина моего щита взвыла.

— Хо!.. — выдохнул он, разбросал по сторонам капли слюны.

Мою руку под щитом тряхнуло, травма в боку тут же напомнила о себе тупой болью. Я устоял в круге. Вдавил пятку в песок.

Он тут же ударил снова: с той же стороны. И снова. Три раза подряд, в одну точку: в верхний край моего щита.

Он не считал ударов, не глядел на мои ноги. Он был тяжелее — давил весом.

— Хо!..

Щит снова завибрировал. Пятка зарылась в песок. Я не отступил, погасил его наскок доворотом корпуса. Как показывал вчера Спикул.

Его меч снова прошёл вскользь, с шумом распорол воздух.

— Хо!..

Я глухая стена. Я могу лишь закрываться. Я не опасен.

— Хо!..

Он бил всё размашистее, всё резче, вкладывался по максимуму в каждый удар.

Я стоял в круге, качался с пятки на носок, смотрел на его правое плечо. Оно семафорило мне перед каждым замахом — за долю секунды до взмаха руки.

Катурикс замахнулся снова. Шире прежнего, с потягом всем корпусом. Взмахнул правой рукой — меч взлетел высоко.

Приоткрыл рот для нового «Хо!». Его щит ушёл в сторону: вслед за корпусом. Оголились рёбра. Как у меня вчера.

Я сделал шаг. Навстречу. Резко — под занесённую руку. Сократил дистанцию, встал к его правому боку.

Меч Катурикса пошёл вниз — клинок скользнул вдоль моего плеча: в пустоту.

Я ударил щитом — с поворотом корпуса, навалился всем своим весом. Резко ткнул кромкой снизу вверх: под его рукой — в рёбра. В ту точку, куда вчера меня ударил щит Спикула.

Катурикс ухнул — воздух вышел из него с сиплым шипением. Его качнуло, щит окончательно отвалился в сторону, открыл грудь.

Короткий поворот кистью — я положил меч плашмя ему на ключицу. Дерево легло на кость. Только касание.

Готово.

Я отступил на шаг, опустил щит. Сердце подскакивало к горлу, пот заливал глаза, но руки не тряслись.

Посмотрел своему противнику в лицо. Прежней высокомерной усмешки на его лице не увидел. Катурикс дышал тяжело. Он сплюнул на песок, выругался — я не разобрал слов.

У ворот зевака хмыкнул, качнул головой — то ли одобрил мои действия, то ли посмеялся над моим противником. Соседние пары стучали мечами о щиты. Каждый был при деле, за чужими поединками не следил.

Следил только Бранд.

Он поглядел на мой меч, на ключицу Катурикса. Потом перевёл взгляд на моё лицо. Кивнул. Не похвалил, не сказал ни слова. Кивнул — и пошёл дальше вдоль ряда, разглядывая стучавших мечами о щиты бойцов.

Спикул у дальнего столба опустил меч. Взглянул в нашу сторону. Хмыкнул и погнал своего противника в сторону палуса.

Катурикс махнул мечом.

— Iterum, — сказал он и сплюнул на песок себе под ноги.

Посмотрел на меня исподлобья, но уже без прежнего высокомерия.

«Снова», — перевёл я.

Продолжаем.

Поднял щит и приготовился к бою.

Двор после ужина почти опустел: многие бойцы разбрелись по камерам. Факелы у стены чадили, роняли на землю дрожащие пятна света. За воротами затихал город: всё реже громыхали телеги, всё глуше звучали голоса. Я стоял у стены, разминал левое плечо, которое большую часть утренней и вечерней тренировок принимало на себя удары меча через сплетённый из ивняка щит. Сжимал и разжимал пальцы: гонял по руке кровь.

Тишина во дворе не наступила, даже после того, как большинство бойцов завершили занятия. Во дворе раздавался одинокий стук. Дерево о дерево. Дакс. Он ещё занимался: колотил мечом палус. Он вдыхал воздух, тяжело, с натугой. Туника на его спине потемнела, прилипла к коже между лопаток. Меч в его руке становился тяжелее с каждым замахом — я видел это по тому, как медленно он его поднимал, как проседал локоть. Дакс опустил меч. Постоял, упёршись ладонью в колено и свесив голову. Отдышался.

Дакс выпрямился, поднял меч и ударил снова. Словно посчитывал количество ударов, которые нанесёт своему противнику на арене: ударов, которые принесут ему победу. Словно он рассуждал так же, как ещё недавно рассуждал я: наивно. Будто он тоже мыслил намертво вбитым за восемь лет в боксе алгоритмом: быстрые и длинные серии принесут победу. Обманный джеб левой, уход с линии, стремительная серия из четырёх-пяти ударов (левой-правой), добивающий хук… — всё это годилось лишь для ринга.

Я поначалу решил, что использую эту стратегию в боях на арене. Размечтался о «скрытой левой», которой выдам серию из пятнадцати ударов, пока правша-противник будет в ступоре от неожиданности. Красивая теория, и смертельная: для меня. На ринге мои руки были всегда свободны. Я мог колотить своего противника, хоть бесконечно. Здесь руки держали снаряжение. Концепция «длинного скрытого комбо левой рукой» разбилась в реальности о суровую физику гладиаторского боя.

Скутум (я полюбовался на этот щит в оружейной) — это не боксёрская перчатка, которой можно махать перед глазами противника. Это семь-восемь килограммов дерева, кожи и бронзы. Выписать мечом пятнадцать траекторий вокруг такого щита в чужих руках — не вариант. Противник просто примет их на дерево, выберет момент и ткнёт меня в открывшуюся при очередном ударе зону под рукой.

Я вспомнил утренний спарринг со Спикулом. Parsimonia. Spatium. Punctum. «Экономия». «Дистанция». «Точка». Спикул не бил сериями. Он почти не двигал ногами, рисуя сандалией круг на песке. Он не тратил силы на пять ударов, если первый его удар не достигал цели. Он ждал. Он контролировал геометрию, отбирал пространство, и когда я допускал ошибку — наносил только один удар: точный, экономный, смертельный.

В боксе длинная серия нужна, чтобы оглушить, чтобы сломать защиту противника. Здесь (где цена ошибки — это пробитое лёгкое или размозжённая голова) серия из пятнадцати ударов — это просто трата кислорода в раскалённом шлеме. И подарок для противника. Здесь не нужно бить долго. Здесь можно ударить один раз. Но туда, где нет зашиты из дерева и металла — попадание мечом в такую точку принёсёт тебе победу. И сохранит тебе жизнь.

Правша годами нарабатывал мышечную память в спаррингах с такими же правшами. Он привык, что щит противника заходит справа, что удары мечом идут по привычным, просчитанным траекториям. А мой щит пойдёт слева. Мои углы атаки для него неожиданны. Его привычная дистанция окажется ложной. Если только он не подготовится к бою с левшой заранее.

На арене мне не нужно было прятать левую руку, чтобы нанести «внезапную серию». Мне нужно было спрятать левую руку до боя. Потом — просто встать в стойку и позволить геометрии сделать свою работу. Первый удар слева, под непривычным и неожиданным углом, который мозг правши просто не успеет обработать. Один удар, который сломает чужую «точку» и открывает моему мечу доступ к телу противника.

Если в самом начале поединка мой первый удар не достигнет цели, или он не откроет брешь в защите противника — элемент внезапности будет потерян. И тогда на арене начнётся не боксёрский обмен ударами, а тяжёлая работа двух бойцов щитами и мечами. В которой победит тот, кто лучше экономит силы и лучше держит дистанцию. Победит тот, кто усвоил уроки Банда и Спикула.

Я был не фокусником, прячущим в рукаве длинную серию из ударов левой рукой. Я сейчас был ошибкой в чужом уравнении. О которой мой противник пока не догадывался. И чтобы выжить в первом бою, мне нужен был не шквал ударов. Мне нужен был всего один удар: правильный, нанесённый до того, как мой оппонент к нему подготовится.

Я наблюдал за тем, как Дакс молотил мечом по палусу. Потирал плечо. Подсчитывал количество ударов в каждой его серии.

Со стороны двора подул ветер — мне в лицо. От дома потянуло вином, оливковым маслом и чем-то пряным. Так пахло от стола, за которым ели не только кашу. Я повернул голову и заметил Рудольфа. Тот шёл через двор от той части дома, где жило начальство людуса. Он шёл неспешно, чуть враскачку, отирал губы тыльной стороной ладони.

Рудольф заметил меня, повернул. Подошёл, оглядел меня с ног до головы — привычно, оценивающе. Извлёк будто бы из воздуха и протянул мне горшок — небольшой, глиняный, закупоренный тряпицей.

— Держи. Мазь. Свежая.

Я взял горшок, поддел тряпицу пальцем.

Запахло мёдом и горьким жиром.

— Спасибо, — сказал я. — Прошлая уже закончилась.

— Знаю, — сказал Рудольф.

Он опустился рядом со мной на корточки, оперся спиной о стену, локти положил на колени.

— Оттого и принёс, — сказал он. — Я про такое помню.

Я тоже присел, поставил горшок с мазью у ног.

Рудольфом потёр ноготь указательного пальца.

Через двор до нас долетал стук меча Дакса — теперь он звучал реже и тише.

— Слыхал я про тебя нынче, — сказал Рудольф.

Скосил на меня глаз.

— На кухне болтают. Будто ты сегодня ветерана побил. Рыжего галла.

Я пожал плечами.

— В спарринге с ним постоял, — сказал я. — На песок не валил, голову ему не снёс.

— Всё равно.

Рудольф хмыкнул и добавил:

— Говорят: германец только две недели в людусе, а уже ветеранов побеждает.

Он растянул губы, показал жёлтые зубы.

— Так и ставки на тебя подрастут, Арн. Помяни моё слово. Скоро на тебя целый сестерций поставят. Может, и два.

Он засмеялся — сипло — своей же шутке.

— Какие ставки? — спросил я.

Рудольф перестал смеяться. Глянул на меня — уже без усмешки, внимательно.

— А ты не знал?

Он подобрался, устроился поудобнее, оживился.

— Мунус, Арн. Игры. На бои ставят. Всегда ставят.

Он повёл рукой в сторону ворот, за которыми лежал город.

— Повар мне сегодня напел — а ему люди префекта нашептали, а тем — писцы, что программу пишут. Кого с кем выведут, в каком порядке. Программу ещё лепят, а на рынке уже гудят. Менялы, лавочники, зеваки у таверны — все прикидывают, на кого класть монету.

Он потёр ноготь.

— Ставят промеж себя. По рукам. Сосед соседу, купец купцу — ударили ладонь о ладонь, и всё, уговор. Один говорит: мой боец возьмёт. Другой: врёшь, ляжет твой боец. Сошлись в цене, плюнули, разошлись. После игр сочтутся.

Стук у палуса смолк — и через паузу возобновился, медленнее прежнего.

Рудольф оживился, продолжил:

— Ставят, кто кого побьёт. Это первое. Дальше — долго ли протянется бой: иные любят, чтоб побыстрей, иные — чтоб подольше помучились. Ставят, выживет ли боец или ляжет навсегда. Ставят, кого толпа помилует, кого под нож пустит. На каждую малость — своя монета, свой уговор.

Он поднял палец.

— Главная ценность у игрока — программа. В ней всё расписано: какой боец, откуда, из чьей школы, сколько боёв за плечами, сколько побед. По ней и смотрят, на кого класть. Как купец на товар глядит: этот свежий, этот лежалый. За этого проси дорого, за того — гроши.

Он глянул на меня.

— И на новичков ставят. И на тебя поставят, Арн. Германцем в программу впишут: Germanus, из школы Требония, боёв ноль, побед ноль. И кто-нибудь да прикинет: а не рискнуть ли монетой, не поставить ли на тёмную лошадку?

Рудольф прикоснулся к кошелю, звякнул монетами.

«Тёмная лошадка, — мысленно повторил я. — По рукам ударили и разошлись».

Усмехнулся: вспомнил Гошу Пантелеева.

Секция на Автозаводской, подвал с низким потолком, запах пота и мазей. Мешки на цепях. Гоша не столько боксировал, сколько принимал ставки на тех, кто боксировал. Записывал он всё в затёртую книжицу в клеёнчатой обложке, огрызком карандаша. У него была своя система коэффициентов, которую не понимал никто, включая самого Гошу: он путал, кто фаворит, вечно пересчитывал, зачёркивал, спорил до хрипоты.

Однажды он принял ставки на спарринг, где я выходил против левши, поставил на левшу — а левша поскользнулся на мокром мате и лёг в первом же раунде. Гоша остался должен половине секции. Расплачивался, чем мог: одному отдал свои старые перчатки, другому отдал новые кроссовки прямо в раздевалке и пошёл домой в сменке. Кравцов смотрел на это и качал головой: «Пантелеев, голова у тебя работает хуже, чем у Савельева кулаки. А это, брат, приговор».

— …Арн. Оглох?

Рудольф ткнул меня в плечо.

— Слушаю, — сказал я.

Моргнул.

И тут же спросил:

— Рудольф, ты бы на меня поставил?

Рудольф пожевал губы, потёр ноготь.

— Ставки — забава для дураков, — сказал он. — Один дурак проиграл, другой дурак выиграл. Кому как повезло. Ненадёжное это дело. А я человек торговый. Люблю, чтоб вложил деньги в товар, а он продался да деньгу мне прибавил. Без этого вашего «повезёт — не повезёт».

Он сказал это спокойно, не глядя на меня.

Дакса стукнул мечом о палус, шумно выдохнул.

— Арн, ты вот спросил: поставил бы я на тебя, — сказал вдруг Рудольф. — А я тебе про другое расскажу. Был… один боец, про которого я тебе недавно уже говорил: воспитанник Бранда. Тот самый, который обеими руками хорошо бился.

Он глянул на дом, на тёмные окна.

— Слава о нём гремела на весь город. Как раз перед тем последним боем… ставки на него пошли огромные. Весь город на него ставил. Все ждали, что он обязательно победит. Против него было ставить монету — глупо: всё равно, что деньги в костёр бросать. Никто не верил, что он в том бою проиграет.

Рудольф ещё понизил голос.

— А кто-то поставил против него. Крупно, говорят. Не как все.

Он замолчал. Пошевелил пальцами.

— И тот бой… — Рудольф качнул головой. — Врут по-разному: кто говорит одно, кто другое. Одно верно: воспитанник Бранда с той вершины не спустился. А тот, кто против него поставил, — тот поднялся. Высоко поднялся. Разом.

Рудольф посмотрел на ворота, помолчал.

— Больно уж кстати тот боец проиграл: для того, кто на нём заработал, — обронил Рудольф и осёкся.

Он провёл ладонью по колену, стряхнул с него несуществующую пыль.

Произнёс:

— Хотя… мало ли что болтают. Не моё это дело.

Он поднялся, кряхтя, упёршись рукой в стену.

— Ну. Пойду.

Я тоже встал.

— Погоди, — сказал я. — Горшок.

Я взял свежую мазь, кивнул на стену своего крыла:

— Пустой стоит в камере. Заберёшь?

Рудольф качнул головой: неси.

Я пошёл к дому. Внутри пахло соломой и потом. Дакс ещё не вернулся — тюфяк его пустовал. Во дворе звучали удары — всё реже. Я поставил новый горшок в изголовье, на приступок в стене. Пошарил рукой у своего тюфяка, нашёл старый — лёгкий, пустой, тряпица на нём засохла коркой. Взял его и вышел обратно во двор.

Рудольф ждал у стены.

Я отдал ему пустой горшок. Он сунул его подмышку.

— Береги себя, Арн, — сказал Рудольф и побрёл к воротам.

Я остался у стены.

У дальнего палуса всё ещё стучал меч. Дакс не уходил. В темноте я уже не видел его — только слышал: удар, тяжёлый выдох. Удар, выдох. Всё реже.

Мне снова вспомнился Гоша Пантелеев. И слова Рудольфа.

А я сам… поставил бы на себя?

Я прикинул, что увидит тот, кто раскроет программу боёв и дойдёт до моей строки. Германец. Недавно в людусе. Боёв — ноль. Побед — ноль. Из школы Требония. Ставить тут не на что. Тёмная лошадка, каких в программе будет десяток. На таких ставят по мелочи: для куража или в расчете на большую удачу. Дешёвое мясо для разогрева публики. На такого поставит монету только дурак.

Это с одной стороны.

А с другой — то, чего в программе не будет. Противник против меня выйдет, готовясь к правше. Он тоже прочтёт мою строку в программке и увидит «Germanus, боёв ноль». Новичок, предсказуемый. Выйдет на арену в расчете на простой и понятный бой. Которого, как я надеюсь, не случится.

Да. Я поставил бы на себя. Потому что надеюсь не только на удачу, но и рассчитываю удивить противника.

Дакс снова ударил мечом по столбу. И ещё раз. Я посмотрел в его сторону и подумал: а поставят ли деньги на победу Дакса?

По виску скользнула капля пота. Такая же капля пробежала воль позвоночника. Обманный удар слева, шаг вперёд. Серия ударов: слева, справа, слева — быстро, как учил меня Кравцов. Бранд принял первый удар на щит, второй увёл вниз кромкой. На третьем ударе я снова открыл бок, и Бранд прижал палку к моим рёбрам.

— Мёртв, — сказал он.

Я опустил меч.

Двор серый, ещё сонный: сумерки едва начали выцветать над стеной. Земля под подошвами пока сырая и холодная. Мою камеру Бранд сегодня снова отомкнул раньше других, вышел вместе со мной к столбам, пока людус спал. Сейчас он держал в левой руке ивняковый щит, в правой руке у него была палка в локоть длиной, обструганная добела. У меня тоже были в руках меч и щит, но только держал я их иначе: щит на правом предплечье — рукоять меча в левой ладони. Изо рта у нас шёл пар.

Весь мой расчёт был на один удар. Пока противник не приноровился к бою с левшой. Промахнусь — и пойдёт долгая возня щитами, для которой у меня пока не достаточно ни сил, ни опыта. В этом случае исход поединка решит опыт. Моему опыту сражений с мечом в руке — три недели. Да и меч я пока держал в руках только деревянный, который хоть и тяжелее настоящего, но настоящим оружием всё же не был.

— Работай слева, — сказал Бранд на знакомом мне германской наречии.

Он поднял щит.

Я пошёл на него снова. Сдержался: не ринулся вперёд, нанося град ударов. Обманное движение вправо… — ударил сверху вниз, наотмашь.

Бранд качнул щитом, принял мой меч вскользь. Я провалился под весом меча… и снова оголил правый бок. Бранд ткнул меня палкой под рёбра.

— Мёртв, — повторил он.

Отступил, снова поднял щит.

Я шагнул к нему, качнул плечом — очередная попытка обмана — и ударил слева.

Бранд принял мой меч на щит, шагнул навстречу и ткнул меня палкой в живот. Я согнулся: перехватило дыхание.

— Мёртв.

Я не без труда выпрямился, утёр лоб предплечьем — уже мокрым от росы и от пота: от чего больше, не разобрать.

Вспомнил тренировки со Спикулом (те, на которых тренировался в правосторонней стойке). Вспомнил круг, нарисованный сандалией Спикула на песке. Выдержал дистанцию, поводил деревянным острием меча у нижнего края щита Бранда. Снова задышал ровно, подсчитывал выдохи.

Бранд выжидал. Секунду. Ещё одну. Во дворе тишина, лишь стучало в груди сердце и скрипел под подошвой сандалии песок.

На четвёртом выдохе Бранд качнул щитом вправо — сдвинул его на палец, не больше. Брешь.

Удар слева, резко, снизу вверх. Меч прошёл в брешь, но не встретилось с телом Брада — пробил пустоту в сантиметре от его рёбер. Палка Бранда замерла в воздухе. Далек от моего горла или живота.

Бранд хмыкнул. Опустил щит чуть ниже — будто бы приглашал. Потом двинулся ко мне сам. Шагнул вперёд и устремил палку на меня: в плечо, в бок, в висок. Бил быстро, без остановок.

— Держи, — бросил он.

Я закрылся щитом. Отвёл первый тычок, увёл второй удар кромкой, поднырнул под третий.

Бранд пошёл на меня спокойно, без злобы. Колол и бил палкой — в плечо, под локоть, в колено, снова в плечо.

Я отступал внутри воображаемого круга, черты не переступал. Моё дыхание сбилось, руки потяжелели, плечо под щитом ныло будто бы от ушиба. Пульсировало в висках.

Бранд не сбавлял темп атаки. Он бил всё чаще. Мой щит гудел под каждым его ударом. Нанёс четвёртый удар. Шестой.

От седьмого удара я отмахнулся щитом. Моя рука рванула в контратаку, будто бы без команды. Ушла вперёд и открыла бок.

Бранд ткнул меня палкой под мышку: туда, где настоящий клинок проткнул бы сердце.

— Мёртв.

Я опустил меч, перевёл дыхание.

Бранд посмотрел на мою левую руку — на ту, которая самовольно атаковала. Качнул головой. Опустил щит.

— Завтра продолжим, — сказал он.

Повернулся и неспешно понёс щит к стойке.

Со стороны кухни уже запахло кашей и подгоревшим маслом. Небо посветлело. По спине снова скользнула капля — холодная.

Я посмотрел на спину Брада, сунул по мышку щит, переложил меч в правую руку.

Тренировка левши на сегодня завершена.

«Официальная» утренняя тренировка началась после завтрака с того, что Бранд отвёл в сторону троих: Спикула, Ворона и рыжего Катурикса. Повёл их к дальней стене. Остальные топтались у стойки со щитами, переглядывались. Словно почувствовали себя брошенными. Прошла минута, две. Бранд не вернулся. Мы разошлись к палусам, застучали по ним мечами.

Я бил по столбу, то и дело посматривал на в сторону беседовавшего с троицей ветеранов Бранда. На них посматривали сейчас многие тренировашиеся у столбов бойцы. Если бы палус мог напасть — сейчас бы многие из нас потерпели поражения из-за невнимательности. На своём столбу я изучил каждую зарубку. Сейчас я колотил по этим зарубкам, точно их пересчитывал. Проводил заученные комбинации: обманный удар справа, доворот, укол слева…

Бранд и ветераны пошли к оружейной. Бойцы у палусов посмотрели им вслед, обменялись вопросительными шепотками. Удары мечей по столбам стали реже. Словно палусы всё же пошли в атаку. Мы посматривали на вход в оружейную чаще, чем на столбы. Продолжали тренировку. Даже ветераны сейчас помахивали мечами, будто отгоняли ими назойливых насекомых. Я поймал на себе вопросительный взгляд Дакса — пожал плечами в ответ.

Бран появился из оружейной первым. Следом за ним во двор вышли ветераны. Спикула я бы узнал в любом наряде. Узнал и сейчас. Мурмиллон: большой прямоугольный щит во весь корпус, короткий гладиус в руке, шлем с гребнем и решёткой на лице. Спикул и без железа обычно давил на противника массой (я это хорошо прочувствовал во время спарингов), а в железе он и вовсе превратился едва ли не в ходячую стену.

Ворон нёс в руках сику — короткий кривой меч — и малый щит. Я разглядел поножи на его ногах. Чёрные волосы Ворона спрятались под шлемом с широкими полями. Меч он держал в левой руке: левша. Чуть помахивал сикой, будто бы заново привыкал к её весу.

Последним из оружейной появился Катурикс. Рыжий шагал в облачении секутора: гладкий шлем без полей, с двумя маленькими глазницами, большой щит, короткий клинок в правой руке. Я прикинул: в таком шлеме дышать тяжело, да и по сторонам не посмотришь — зато спасёт лицо от уродливых шрамов… если с тебя его не снимут вместе с головой.

Троица ветеранов вслед за Брандом проследовала всё туда же: к дальней стене, где на пару минут замерла под прицелами любопытных взглядов. Ветераны выслушали наставления Брана — я не услышал ни слова из этого рассказа, поэтому выместил досаду на палусе: осыпал его ударами. Такой же град ударов посыпался и на другие столбы: не только я испытал разочарование. Тем временем Ветераны и Бранд приступили к тренировке.

Спикул сходился с Вороном — щит-стена против кривого меча. Били вполсилы, придерживали удары у самой цели: портить друг друга никто не собирался. Звенело железо о железо: звонко, с весёлой злостью. Этот звон будто насмехался над звуками наших «беззубых» ударов. Я видел: то один боец с деревянным мечом в руке вдруг забывал о тренировке, то другой замирал, глядя на облачённых в доспехи ветеранов.

Я тоже смотрел. При этом ещё и колотил мечом по столбу — проводил серии бездумно, словно на автомате. Видел, как Спикул теснил Ворона к стене, давил на него щитом, а гладиусом бил резко, из-за края. Ворон не упирался — уходил вбок, разрывал дистанцию и резал слева, скупо, без лишнего замаха, в одну точку. На него я смотрел дольше всех. Ворон был тем, кем мне надо стать: левша, которому не мешала память правши.

Я снова провёл серию и сместил своё внимание на другую пару. Бранд гонял Катурикса. Рыжий дрался зло, вкладывал силу в каждый удар, то и дело ухал сквозь зубы. Катурикс будто почувствовал моё внимание. В паузе между ударами он прострелил взглядом через весь двор. Наши взгляды на секунду сошлись — Катурикс оскалился. Я отвернулся к столбу и набросился на него серией ударов, будто снова вспомнил боксёрские навыки.

В полдень нас развели на обед. Ели молча мы: ячмень, масло, хлеб. Мухи вились над мисками, да из-за стены долетал уличный шум. И всё же тишина в столовой была не полной. То с одного края стола, то с другого доносился шёпот: латынь. «Munus». «Mortuus». Я вылавливал знакомые слова по одному. Слова понимал, но общий смысл фраз от меня ускользал. Жевал кашу; слушал чужую речь — доставались мне от неё лишь крохи смыла.

После обеда мы снова пошли к палусам. Теперь бойцы говорили и на тренировке: вполголоса, на латыни, поглядывая на троих у дальней стены. По лицам ветеранов я видел, что они уже разузнали в перерыве между тренировками новости. Я бил по столбу и не понимал ни слова из того, о чём говорили совсем рядом со мной.

Дакс подошёл между подходами, встал рядом. Увидел в моих глазах вопрос — заговорил. Искал слова, помогал себе жестами: тыкал пальцем в сторону троих ветеранов и Бранда, потом в сторону ворот, чертил в воздухе непонятно что. «Mortuus», — повторил он и развёл руками, будто и сам не мог это понять. Я поймал «tres» — три. Услышал «cras» — не то завтра, не то после. Смысл прочих слов от меня ускользнул. Я покачал головой. Дакс разочарованно махнул рукой и вернулся к своему столбу.

Я снова взглянул на облачённых в доспехи ветеранов, прислушался к лязгу железа. Одно стало ясно: сам я тут ничего не разберу. Латыни у меня было — кот наплакал. Мне нужен был человек, который пояснит смысл всей этой суеты на понятном для меня языке: Рудольф. Я снова повертел головой. На этот раз посмотрел в сторону ворот. За ними находился город. И где-то там сейчас был Рудольф. На рынке? В таверне? Я снова ударил по столбу — будто сделал в уме зарубку: смотреть по сторонам, не пропустить возвращение Рудольфа.

Рудольфа я встретил уже на закате. Выглядел он уставшим, но довольным. Он пересекал двор наискось: шёл от ворот к кухонному крылу. Шагал медленно, вперевалку, и на ходу потирал ладонью шею.

Я двинулся ему наперерез.

— Рудольф, привет. Может, ты мне объяснишь? Что здесь сегодня происходит?

Рудольф остановился. Выдохнул. Сандалии в пыли по щиколотку, на висках капли пота. Пахло от него вином и жареным мясом.

— День был долгий, — произнёс он.

Стёр пот с висков и продолжил:

— На рынок ходил дважды. Мясо купил, вино, соль. Выгодно. Повозку сговорил за недорого — железо довезти. К оружейнику наведался, к писцу, к Требонию три раза заходил. С рассвета на ногах.

Он усмехнулся.

— Зато к вечеру всё на местах. Требоний доволен. Платить он мне пока не платит. Зато ценить теперь больше будет.

Рудольф зевнул.

У него за спиной у дальних столбов стучал мечом Дакс — один, в густеющих сумерках. Солнце уже ушло за западную стену, двор наливался синевой; от земли ещё тянуло дневным теплом, но воздух похолодел.

Кроме Дакса во дворе сейчас никто не работал. Свободное время: разговоры, споры, смех.

— С чего вдруг такая суета? — спросил я.

— Так… помер человек, — сказал Рудольф. — Из богатых, здешний. Земля у него тут, дом у форума, имя. Мунус будет. Наследник даёт по нему игры. Я тебе уже говорил: мунус дают и в честь знатных покойников. Вот тебе и повод для очередного.

Рудольф пожал плечами.

— Мунус ведь уже объявляли, — сказал я. — Ты говорил, что программки уже пишут. Дату изменили?

Рудольф покачал головой.

— Это другой мунус. Тот большой, загодя. Этот спешный. Хоронят здесь на девятый день, в тот же день устраивают игры. Помер человек пять дней как. Считай.

— Ещё четыре дня.

— Четыре. За четыре дня игры нужно подготовить. С хозяевами людусов договориться. Наших взяли троих: Спикула, Ворона и рыжего. Против них выставят чужих, из других школ.

Я нахмурился, спросил:

— Наших будет только трое?

— За скольких заплатили, столько и будет.

— Сколько боёв?

— Шесть, может, восемь, — ответил Рудольф. — Для знатного человека в самый раз: не бедно и не по-царски.

— Кого хоронят-то?

— А тебе не всё равно?

Он зевнул, добавил:

— Важный человек. Из городского совета. Тебе его имя ничего не скажет. Наследник сговорился с Требонием на троих. Спикул с Вороном — не первый год на мунусы ходят. Из лучших тут. Зачем только рыжего взяли…

Рудольф дёрнул плечом.

— И… что теперь? — спросил я. — На смерть дерутся? Или как? Какие условия, что говорят?

Рудольф развёл руками.

— Как выйдет, — ответил он. — Наследник платит за зрелище. За труп заплатит вдвое: убьют бойца — возместит его школе полную цену. Заведётся толпа, потребует крови — будет ей кровь. Нет — разведут бойцов, и оба живы останутся. Тут, как получится.

Рудольф зевнул и тряхнул головой, точно отгонял сонливость.

— А я?

Рудольф потёр ноготь. Оглядел меня с ног до головы.

— Что, ты?

— Почему меня не взяли?

Рудольф хмыкнул.

— Ты настоящего меча-то в руках не держал. Разок на скутум поглядел в оружейной — вот и вся твоя подготовка. Да и не нужен ты там: троих просили, троих дали. Ты про большой мунус сейчас думай. Вот в тот тебя уже вписали. Сам видел. Германец, боёв ноль. А это чужие поминки, наспех. Тебе там делать нечего.

— Вот, значит, как.

Я хмыкнул.

Рудольф посмотрел мне в лицо и сказал:

— Успеешь ещё подраться, Арн. Не торопись.

Он усмехнулся.

— Сейчас посмотришь, как дерутся другие. Может, и полезного что узнаешь. Секреты чужие подглядишь. Весь людус погонят на бои смотреть. Всегда так. Повар сказывал. По городу вас проведут, до самой арены. Тут недалеко — через город, к амфитеатру на север. Требонию на руку: пусть весь город глядит, как его товар идёт по улице. Железо на повозке, бойцы — на своих двоих. Так что песок увидишь. Пока со стороны.

Я кивнул.

— Посмотрю.

— Только главное пока пропустишь.

Рудольф ухмыльнулся.

— Главное? — переспросил я.

— Cena libera, «вольный ужин».

Рудольф выговорил латынь медленно, будто учил меня новым словам.

— Бойцам перед боем дают есть и пить вволю, — сказал он. — Так положено. Может, в последний раз поедят. Как получится. Кто наедается впрок, кто куска не проглотит…

Рудольф прервался на полуслове: зевнул.

— Всё, — сказал он. — Пойду. Ноги домой просятся.

Он двинулся к кухонному крылу, неспешно растворяясь в сумерках. Я смотрел ему вслед. Слушал, как всё ещё стучал по палусу деревянным мечом Дакс — при свете факела.

Я слушал этот стук и вспомнил о ринге.

В спортзале всегда стоял запах пота, дешёвой кожи и нашатыря. Я вспомнил, как взвешивался на весах: в одних трусах. Потом наматывал на кисти бинты. Секундант шнуровал перчатки, вбивал кулак в мою ладонь. Капа, шлем, вазелин на скулах. За секунду перед выходом на ринг сердце прыгало до горла, во рту пересыхало. Выходишь на ярко освещённый ринг, прижимаешься спиной к холодным канатам. Звучит гонг. И понеслось: джеб, джеб, размен, клинч, разняли — снова джеб… К концу раунда руки наливались свинцом, лёгкие горели — звук гонга дарил передышку. Три раунда по три минуты. Рефери ходил между бойцами, разнимал, когда мы замирали в клинче. У канатов дежурил врач. За столом разместились судьи. Кравцов орал из угла — слов обычно не разберёшь, но я знал все его «крепкие» выражения наизусть. В перерыве он совал мне загубник, плескал водой в лицо, кричал в самое ухо то, что я обычно пропускал мимо ушей. Зал шумел. Вокруг я замечал знакомые лица: ребята из секции, тренеры, вдоль стен пара десятков болельщиков. Всё это я видел мельком во время боя. Затем звучал финальный гонг. Судья сводил тебя с противником снова: в центр ринга, держал за запястья (словно опасался, что мы продолжим бой). Поднимал руку только одному. Другой — проиграл. Иногда взлетала вверх твоя рука, а иногда чужая. Затея я стягивал перчатки, обнимал соперника, уходил в раздевалку, где пахло мазями и чужим потом. Гоше Пантелееву я как-то продул в финале по очкам — вечером мы с ним уже пили пиво и ржали над воспоминаниями о финальном поединке.

Там, на ринге, мы за поражение платили рассечённой бровью да пораненным самомнением.

Здесь другие расценки.

Я снова посмотрел туда, где исчез в темноте Рудольф. Подумал о том, что уже через четыре дня я сам увижу, чем расплачиваются за поражение здесь. Услышать — это одно. Увидеть — совсем другое.

«Воспитай в себе дух победителя, Савельев!» — требовал Кравцов.

«Зачем?» — отвечал я.

Теперь бы я такой вопрос не задал. Потому что знал на него ответ. Дух победителя мне здесь понадобится, чтобы выжить.

Оружейник затащил на повозку скутум, накрыл его рогожей и кивнул охраннику: готово. Железо везли отдельно — шлемы, поножи, три больших щита, связку мечей под мешковиной, — а мы шли налегке, в одних туниках. Обе створки ворот распахнули до упора, и в проём потянуло холодным осенним утренним воздухом.

Пока строились, я пересчитал колонну по головам — тридцать с лишним человек. Весь людус разом повели в город, а такое случалось нечасто.

Впереди, у повозки, шли Спикул, Ворон и рыжий Катурикс. Их вели драться за чужого покойника — на девятый день, когда хоронили декуриона. Меня повели смотреть посмотреть на бои — пока только посмотреть.

Впереди шёл охранник, позади охранник; колонна вытянулась на улице и двинулась на восток, к форуму.

В первый раз меня провели по Капуе с месяц назад. Тогда мы шли в другую сторону: с юга, к невольничьему рынку. Тогда я шёл туи с верёвкой на поясе — теперь шёл без верёвки, но мой статус остался примерно тем же. Руки и голова были свободны — я смотрел по сторонам. Рассматривал город и людей.

Мужчины нам по пути попадались всё больше в туниках до колена, из некрашеной шерсти, бурой да серой, подпоясанные кто верёвкой, кто ремнём, — рабочий люд. У лавки стоял мужчина в одежде почище: по тунике сверху вниз сбегала узкая пурпурная полоса — это уже был показатель состоятельности. Дальше, через дорогу, не спеша прошёл гражданин в тоге, придерживая у плеча тяжёлые белые складки, — такого все (и мы) обходили стороной.

Мясник рубил свинину: его правое предплечье наискось пересекал старый рубец, от кисти до локтя, а нос мяснику давно своротили набок. Отстоял своё на песке арены, теперь торгует? Бывших бойцов выдавали шрамы. Как и бывших солдат.

Женщины шли с покрытой головой. Матрона в длинной столе, палла на волосах. На её пальцах блеснули кольца, — а мимо неё, прошмыгнула длинноволосая и босая девка. Протащила бадью девчонка в тунике на одно плечо. Одной половиной туники прикрываться на людях положено, другой — нечем.

Рабов на улицах тоже хватало. За матроной, согнувшись под корзиной, семенил мальчишка; двое тащили носилки с тюками, третий подгонял их в спину; у колодца стоял мужик с железным ошейником — на пластине виднелись буквы. Читать я их не умел, но и без того знал, о чём они: чей он и куда вернуть, если сбежит. В этот город меня привели так же — босого, с верёвкой на поясе. Ошейник, правда, надевать не стали: будущему гладиатору хватит и клейма позора, а оно без железа.

Кожа у каждого выдавала его работу. У грузчиков дублёная, тёмная; у менялы под навесом, в тени, белая, непривычная к солнцу; носильщик амфор оказался лицом чернее Нумида. От прилавка с тканями потянуло говором нараспев — греки? — а рядом сирийцы перекидывали через руку крашеный лён и торговались. Старики у стены роняли слова с другими, мягкими звуками, — явно не та латынь, что я сейчас учил по слову.

Босых шло много. Кто обут — уже не из последних.

Мостовая под ногами лежала хорошая: плита к плите, с уклоном к краям, чтобы дождевая вода стекала в лотки сама. У нас в Сибири новые тротуары обычно три зимы пучило от морозов — а эту мостовую клали давно, на совесть.

Пахло осенью, и пахло в каждой части улицы по-разному: навозом от мулов и волов, что тянулись к бойням, дымом кузниц, где мерно били молотом по металлу, свежим хлебом от пекарни у ворот. За углом давили первое масло, и потянуло запашком оливы. У прачечной шибануло аммиаком, резко, до слёз, — я задержал дыхание и прибавил шагу.

Посреди города развернулся форум: базилика, храмы, столы менял. И речь здесь звучала иначе, не как на улицах. На рынке стоял сплошной быстрый лай, из которого я вылавливал одно-два слова из десяти; тут слова ложились раздельно, ровно и веско, каждое на своё место. Смысла я по-прежнему не улавливал — но и глухому слышно, что так говорят те, кому обычно спешить некуда. На нашу колонну поглядывали и сверху, с крыш и из окон. Мальчишка бежал сбоку и тыкал в Ворона пальцем, пока мать не его окликнула; пожилой в тоге плюнул под ноги колонне и отвернулся.

Солнце поднялось выше крыш, тени под ногами укоротились, а за форумом улицы пошли на север и запрудились народом. Народ стекался к арене отовсюду, семьями, с корзинами, с детьми на закорках. Гвалт впереди густел и вставал волной. Нас стиснуло в потоке, колонна сбилась плотнее, и охранник впереди заработал локтями. Рыжий Катурикс водил плечами, разминал шею, Спикул и Ворон шли спокойно.

В голове всплыли воспоминания.

Газпром-Арена. «Зенит» — ЦСКА. По эстакаде я поднимался в реке из шарфов, сине-бело-голубых и красно-синих вперемешку, и наверху, на дальнем ярусе, ровно и тяжело били в барабан. Чаша вспыхнула ярким светом, внизу лёг зелёный прямоугольник поля, подстриженный до нитки; в дальнем углу за оцеплением красно-синим пятном жался гостевой сектор, над ним колыхались флаги, и оттуда через всё поле тянуло сизым дымом фаера. Команды вышли из-под трибуны — и шестьдесят тысяч глоток взяли одну ноту. Одновременно. В один голос. Волна пошла по секторам, докатилась, подхватила и меня; мяч на поле ударил в перекладину, рёв на миг оборвался, ахнул и обрушился обратно, вдвое громче. Я орал вместе со всеми. Гол.

Тогда орали из-за забитого гола. Самое страшное, что могло тогда стрястись на поле, — небольшая травма, красная карточка да нулевая ничья. Домой болельщики расходились охрипшие, но целые и довольные.

Толчок в спину вернул меня в строй.

Тот же людской поток, тот же рёв на подходе, та же каменная чаша впереди — только этот зверь собирался кормиться не голами в ворота.

Амфитеатр встал над крышами сразу, едва только улица вывернула к нему. Каменное кольцо, ряд над рядом на сводах, а понизу — тёмные проёмы входов, и в каждый втекала толпа. Столько тёсаного камня я тут ещё нигде не видел: блок стоял на блоке впритык, арка прижималась к арке. Вся эта махина держала на себе тысяч двадцать человеческих тел. Нагрузку подсчитали грамотно, народ разводили по проходам, чтобы на выходе никого не задавили. Хорошо поработали. Я запрокинул голову, невольно присмотрелся к каменной кладке — и вспомнил, что через несколько дней сам выйду на эту арену, и кладка сразу перестала иметь значение.

У самых стен рёв ударил по нам сверху и накрыл с головой: гул катился по камню под ногами и отдавал в груди. Толпа втягивалась в тёмные проёмы входов, ряд за рядом, и проглатывала входящих в амфитеатр людей одного за другим.

Троих наших ветеранов отвели к боковому проходу, и я успел заглянуть внутрь. Оружейник разложил железо прямо на камне; Спикулу прилаживали большой щит на левую руку, Ворону подали малый щит и кривой меч. У другой стены готовились чужие — наёмные бойцы из соседних людусов: те самые, кого нашим предстояло встретить на песке. Я прошёлся по ним глазами. Отметил, что один сидел спокойно и грузно, локти на коленях; другой в третий раз перетягивал ремень на поножи, и руки у него не находили себе места.

За спинами бойцов чернел вход в арену — короткий каменный туннель. А в дальнем его конце горел белый, режущий глаз песок, залитый солнечным светом. Издали я заметил, что по нему уже прошлись граблями: тёмное пятно у стены заровняли и засыпали. Оттуда несло пылью и потом, тянуло гарью от факелов в туннеле. Над всем этим в тысячу глоток ревела толпа.

В голове вспыхнула мысль: «Через неделю в этот туннель войду я».

Нас погнали на трибуны, в самую гущу зверя. Про здешние обычаи я уже слышал от Рудольфа.

Сейчас увижу, правду ли он мне рассказал.

Нас втолкнули в тёмный проём под трибунами, повели по короткой лестнице вверх — город остался позади, а впереди распахнулась чаша амфитеатра. И сразу на нас обрушились: рёв, жара и вонь. Примерно двадцать тысяч глоток гудели не смолкая. Солнце нагревало камень, и камень дышал зноем мне в спину и в лицо. Несло потом, чесноком, кислым вином, дымом жаровен, а из-под всего этого тянуло снизу, с песка, тёплой сладковатой гнилью — кровью, впитавшейся в жёлтый песок.

Я стоял в проёме и привыкал дышать этими запахами. Каменное кольцо трибун изнутри было битком. Ряды сбегали вниз воронкой, ряд под рядом. На них сидели, стояли, висли друг у друга на плечах — тысяч двадцать зрителей (не меньше). По лестницам ещё подтягивались опоздавшие; толкались, лезли по стёртым ступеням выше, где было посвободнее. А на самом дне воронки лежал ровный жёлтый круг песка, и люди на нём казались маленькими, размером с ладонь.

Нас загнали под самый обод, к солнцу, где сидели такие же: рабы и беднота. Внизу, у песка, тянулся ряд мест получше, отгороженный гладкой каменной стеной в рост человека, чтобы снизу не перелезли к чистой публике. Там, под навесом, в тени, расселись устроитель игр, мужчины-граждане, жрецы, декурионы. Между нами и ними толкалась плечом к плечу вся Капуя. Нам солнце палило в головы, а тем, кто внизу, было и прохладней, и видно лучше.

Кто платит — тот смотрит с лучших мест. Это я уже видел. Ту же воронку, те же ряды над рядами, ту же толпу, разделённую на живые клинья, — только дома, на стадионе. Там внизу лежало зелёное поле, а тут — жёлтый песок. Там по проходам носили пиво и пирожки — и здесь сновали между рядами с корзинами: продавали жареный горох, воду, колбаски на палочке. Это тоже стадион. Примерно те же функции, что и у футбольного: показать зрелище. Только на этом стадионе убивали.

Я провёл рукой по щеке — гладкой как никогда: нас побрили утром, ещё затемно. В угол двора вытащили табурет, и старик-цирюльник, раб при людусе, брил всех по очереди. Ни мыла, ни пены: железная бритва на сухую, потом кусок пемзы по скуле — содрать то, что бритва оставила, — потом мазок масла по ободранной коже. Терпи. Его помощник тем же порядком обошёл нас с ножницами в руке: срезал волосы под мышками и на груди (почти под ноль, чтобы в рану, если дойдёт, не набилось грязи).

Так же нас часто чистили и после тренировок: соскабливали пот и пыль изогнутым скребком и снова мазали маслом, чтобы раны заживали, а не гноились. Головы стригли по-разному — так, какими Рим привык видеть покорённые народы. Меня не тронули: длинные светлые волосы германца ценились, их только мыли и зачёсывали назад. Галлу, что сидел сейчас рядом со мной, волосы вымачивали в извёстке, чтобы стояли колом и белели. Фракийцу оставили на макушке косицу, а лоб выбривали начисто.

Требоний утром перед выходом всех нас внимательно рассмотрел. Грязных бунтарей в город выводить было нельзя (это мне пояснил Рудольф): после восстания Спартака на таких косились «с ножом за пазухой». Требонию нужны были чистые, гладкие, ухоженные бойцы. Товар, который не стыдно было показать и продать. И на который найдётся покупатель. Ухоженный зверь пугал меньше, чем голодный. Такого покупали охотнее.

На песке уже работали. Пока мы лезли наверх, там заканчивали бой: один гладиатор уже лежал, другой стоял над ним с поднятым мечом; толпа ревела. Потом двое в серых туниках подцепили поверженного бойца крючьями за ноги и поволокли к чёрному проёму в стене; по песку за телом потянулась тёмная полоса. Волосы у мёртвого стояли колом, белые от извёстки, — галл, из тех, кого с утра тоже побрили и красиво причесали. Причесали, чтобы он красиво умер.

Один из тащивших тело галла людей был в маске — не в шлеме: в маске, с длинным крючковатым носом. Я не понял, кто он и чем именно занимался при арене. Сообразил, что через чёрный проём в стене, выносили тех, кто уже не встанет. Рядом темнел второй проход, пошире, из которого выходили ещё живые. Выбежали мальчишки-служки, кинули на тёмное пятно свежий песок, разровняли его граблями и умчались. Круг арены снова стал ровным, жёлтым, чистым.

Два человека остались на арене. Это были явно не бойцы: оба в длинных туниках, с палками; они встали посреди арены и ждали. Судьи? На ринге подобный судья лез между бойцами; разнимал нас, удерживал за запястья. У этих в руках были палки: разнимать они бойцов, похоже, собирались не голыми руками. Сбоку, у стены, сидели музыканты с дудками и рогом; они заиграли — и толпа притихла.

Наши бойцы (кто не участвовал в мунусе) разместились все рядом. Ветераны смотрели вниз спокойно. Дакс сидел с краю, бледный. Бранда я нашёл взглядом внизу. Он стоял один, у широкого проёма, откуда выходили бойцы. У того же проёма, за спиной у Бранда, дожидались своей очереди юойцы: Ворон и Катурикс, и чужие — они стояли, поглядывали на песок, куда их совсем скоро выпустят. Рыжий разминал шею, поводя плечами. Ворон стоял неподвижно и глядел в круг арены. Требония я увидел впереди, у самого барьера. Он говорил, кивал, слушал. Ему было не до арены. Он тоже работал.

На арену вышел глашатай, поднял руку — толпа притихла. Глашатай прокричал нараспев длинные фразы на латыни. Из всей его речи я понял только одно слово: имя — Спикул. Толпа отозвалась: кто взревел, кто засвистел; они явно знали тех, чьи имена назвали. Ставки пошли чаще, над головами зрителей замелькали ладони с монетами. Из широкого проёма вышли двое. Спикула я узнал сразу — по походке: он двигался не спеша, вразвалку. Шёл, как на работу — не на праздник. Большой прямоугольный щит, короткий меч. Шлем он нёс в руке. Причёска: короткие седые волосы.

Против него вышел тот самый боец (я видел его у бокового прохода), который нервно размахивал руками. Теперь на нём был другой наряд: малый щит, кривой меч, поножи на обеих ногах, на шлеме — гребень. Этот боец и на песке переступал с ноги на ногу, дёргал плечами, крутил кривым клинком в воздухе. Толпа встретила пару гладиаторов рёвом.

Фракиец топтался на месте, Спикул стоял неподвижно.

Над их головами шёл последний торг: зрители совали друг другу монеты, тыкали то в одного, то в другого бойца.

Оба гладиатора надели шлемы, спрятали лица за решётками. Судья с палкой в руке обошёл обоих, тронул палкой в клинки, словно проверил заточку. Наверху, в тени, устроитель мунуса поднял руку. Дудки заиграли громче, и судья, отступив, рубанул палкой по воздуху.

Начали.

Фракиец сразу пошёл вперёд. Крутанул кривым мечом над головой, поймал на клинок солнечный свет. Выпад. Целил завести острие за верхний край щита. Рубанул сверху вниз, в плечо.

Спикул принял удар на щит.

Фракиец отскочил, зашёл слева, рубанул понизу: под щит, по ноге.

Спикул опустил край щита, прикрыл им голень и снова замер.

Фракиец дёрнулся вперёд. Меч встретился со щитом. Удар, удар, удар. Древесина ухала под ударами, обод щита звенел.

Спикул смещал вес тела, ставил щит перед чужим клинком.

Толпа завыла — в поддержку фракийца. Захлопала в такт его ударам. Голосом погнала фракийца вперёд. Будто бы сама готовилась ринуться вниз, к песку, впрыгнуть в круг, ринуться в бой.

Фракиец не сбавил темп. Удар. Снова. Будто бил по столбу. Кривое жало меча скользнуло за край щита, вскользь лизнуло Спикулу руку — чуть выше локтя. Чиркнуло по железному наручу.

Толпа взревела: не разобрала, что случилось. Вскинулась, зашлась единым воплем, привстала, будто внизу забили гол.

Я и сам привстал. Затаил дыхание.

Спикул довернул щит… и снова замер. Будто стена.

Толпа выдохнула и осела обратно, на свои места.

Я взглянул теперь не на клинки — на ноги бойцов.

Фракиец носился, скакал, менял стойку; топтал песок часто и суетливо.

Спикул за бой сделал едва ли пять шагов. Он не рубил в ответ, не лез вперёд — стоял стеной и ждал, пока его соперник устанет.

Пот проступил на туниках бойцов тёмными пятнами. Солнце раскалило песок. Над ареной повисла мелкая жёлтая пыль.

Я считал удары фракийца. Двадцать. Тридцать.

Один из судей шагнул между бойцами и вскинул палку.

Гладиаторы замерли, опустили клинки. На ринге был бы гонг — тут обошлись взмахом палки.

Фракиец упёр руки в колени, грудь его ходила ходуном, с подбородка капало на песок. Спикул стоял спокойно, дышал ровно, будто пока и не дрался. Толпа загудела недовольно — палка взлетела снова и рубанула воздух: продолжайте.

Фракиец пошёл вперёд, но уже не так резво. Скачки стали короче, круглый щит пополз вниз. Удары посыпались чаще, но будто бы стали слабее.

Я считал их — будто бы по привычке.

На сорок первом ударе его рука у него пошла совсем низко.

Сидевший рядом со мной Нумид хмыкнул.

С верхних рядов зазвучал свист. Поначалу нестройный, потом он стал гулом. Дудки внизу застрекотали быстрее, будто и они поторапливали бойцов.

Спикул стоял. Он выждал удар, и ещё, а потом качнулся вперёд.

Фракиец купился: дёрнулся, открылся.

Спикул шагнул к противнику, толкнул его щитом.

Фракиец качнулся. Короткий меч мелькнул в воздухе, чиркнул по руке, что держала кривой клинок. Кривой клинок упал на песок.

«Habet!» — грохнуло сверху. Это слово зазвучало разом из тысячи глоток. Рёв будто ударил мне в затылок.

Ещё толчок щитом — фракиец сел на песок. Острие уже стояло у его горла. Но не окрасилось кровью: Спикул придержал руку.

Всё замерло, дудки смолкли.

Шлем у фракийца сбился набок; боец стащил его сам — открыло лицо: молодое, мокрое от пота, с прилипшей ко лбу косицей. Фракиец поднял руку. Один палец оттопырил кверху.

Пощады.

Спикул стоял над ним. Меча от горла противника не убрал. Ждал. Ждал не только он — ждали мы все. Ждали и смотрели вниз: на застывшую у барьера тень.

Секунда. Ещё одна. Тишина. Двадцать тысяч человек молчали и ждали движения одной руки.

Побеждённый не отводил глаз от прятавшегося в тени под навесом человека. Именно от того сейчас зависело, встанет ли фракиец с песка или же ляжет на песок и украсит арену своей кровью.

Толпа заработала руками и глотками. Пальцы пошли вверх, вниз, вбок — тысячи пальцев тыкали в стороны одновременно. Из общего рёва вырывались короткие и злые слова; я не разбирал их, но и без перевода читал в них слово «кровь».

В книжках, которые я читал, всё было чётко: палец показал вниз — смерть, палец направили вверх — жизнь. Здесь и сейчас пальцы указывали, в разные направления.

Тень с венком повела рукой — решилось.

Спикул убрал меч от горла фракийца и отступил. Помиловали.

Толпа засвистела. Те самые тысячи глоток, что секунду назад ревели «Habet!», теперь свистели зло и обиженно. Им не дали крови: показали и отняли. Так на привычных для меня стадионах свистели судьям, отменившим гол.

Спикул на свист не среагировал — повернулся к трибунам спиной. Неспешно пошёл к тому проёму, откуда вышел. Проём проглотил его. Живого. Спикул ушёл некрасиво, без поклонов. Но на своих ногах — победителем.

Побеждённого бойца подняли с песка. Повели к широкому проёму, не к чёрному. Он шёл сам, но голову держал опущенной.

Бранд внизу кивнул и повернулся к проёму, куда ушёл Спикул. Нумид дожевал, сплюнул шелуху. «Satis», — сказал он в пустоту и тоже кивнул. Ветераны были довольны — толпа нет.

Я смахнул со лба пот. Посмотрел на Дакса. Тот не отрывал глаз от того места у прохода, где скрылся побеждённый фракиец.

Толпа вокруг нас ещё гудела, недовольная, обманутая. Внизу мальчишки ровняли песок.

Снова затрубили дудки. Толпа, обиженная и голодная, подалась вперёд: ей задолжали смерть, и она ждала следующего боя.

Из широкого проёма показался оружейник — он поднял на плечо щит Спикула и унёс его вдоль стены прочь. Толпа проводила щит низким обиженным гулом: новая пара гладиаторов на бой не вышла — толпе второй раз за короткий промежуток времени недодали. По рядам пошли разговоры. Люди спорили и тыкали пальцами вниз, в круг из песка.

Я поёрзал и встал со скамьи. Утром этот камень остудил бы ладони — к полудню он обжигал даже через тунику. Октябрь здесь работал в две смены: ночью по-нашему, по северному, — днём по-здешнему. Туника у меня на спине уже взмокла.

Понизу пошли разносчики с корзинами. Над корзиной с колбасками вились осы — осенние, сытые и ленивые. От жаровен под трибунами несло горелым жиром. Сосед справа сторговал горсть жареного гороха и захрустел.

Протрубил рог.

Гул на трибунах стих.

На песок вышел глашатай, набрал в грудь воздух и закричал: нараспев, с раскатами, куда более длинными фразами, чем те, которыми он объявлял о начале боя. Слова из него лились почти непрерывно. Из всего этого словесного потока я выуживал только числа: tria… снова tria… bini… Числам Рудольф обучил меня в первую очередь. После каждого числа глашатай замолкал, и трибуны отзывались гулом. С трибунала тянуло сладким дымком: там дымились жаровенки.

Глашатай сделал паузу. Все лица на воронке арены повернулись в одну сторону: двадцать тысяч человек (я сам не понимал, почему у меня в голове вертелась именно такая цифра) повернулись к навесу над трибуналом. Я сделал это вместе со всеми. Рядом с устроителем игр стояло кресло с высокой спинкой: лучшее место на арене. На сиденье лежала подушка. На подушке — восковое лицо: жёлтое, с закрытыми глазами, в свежем зелёном венке. Глашатай прокричал последнюю фразу и вскинул обе руки.

Двадцать тысяч человек закричали, будто бы обращаясь к креслу. Кричали стоя, тянули к креслу пальцы — к пустому креслу, к лежавшему на подушке куску воска. Здравица? Она дважды обошла воронку арены и стихла. Сосед справа кричал вместе со всеми; горох сыпался у него из горсти. У нас на поминках ставили на стол фотографию в чёрной рамке. Здесь — принесли маску, сделанную с лица покойного при помощи воска. И целый город кричал, глядя в её закрытые глаза.

Ряды зрителей опустились на каменные лавки.

Зов рога прозвучал снова.

Из боковых проходов на трибуны поднялись рабы в одинаковых серых туниках, по двое на каждый клин, с корзинами на плечах. Передние ряды встали им навстречу, за передними — все остальные.

Рабы шли вдоль рядов и кидали в толпу ломти хлеба и куски варёного мяса — через головы, в самую гущу толпы. За каждым куском одновременно взлетал десяток рук. Мальчонка перед нами поймал хлеб в прыжке, двумя руками, и нырнул с добычей под скамью. Старику через два ряда от меня локтем разбили губу; он утёрся, вытащил свой хлеб из-под ног, сел и жевал его, глядя вниз, на песок. Осы взлетели с колбасок и направились вслед за мясом.

Глашатай вышел на арену и снова прокричал: на этот раз всего пару фраз. Из чёрного проёма — из того, куда утаскивали крюками трупы, — вывели четверых мужчин. Без шлемов, без щитов, в одних серых туниках. Служитель вложил одному из мужчин меч в руку и отступил. Толпа подалась вперёд и загудела — сыто, по-хозяйски.

Я повернул голову к нашим. Ветераны смотрели вниз спокойно и будто бы равнодушно. Дакс сидел, упёршись локтями в колени — словно о чём-то задумался.

Внизу прозвучал крик, предсмертный. Толпа ахнула и загудела. Я повернулся лицом к арене — один из мужчин уже лежал, уткнувшись лицом в песок. К нему подошли двое в крючконосых масках. Первый присел и прижал к голой ноге лежащего железный прут. Конец прута чуть светился.

Мне показалось: я услышал, как под раскалённым прутом зашипела кожа. Лежавший на песке человек не шевельнулся. К мужчине с мечом подошёл служитель. Убийца отдал ему меч. Служитель обтёр клинок о серую тунику лежавшего на песке и понёс меч дальше — к тем двоим, которые ждали посреди круга.

Трибуны разобрались в происходящем раньше меня. На нашем клине завопили и затыкали пальцами вниз.

Служитель снова протянул меч — теперь уже другому.

Я сжал кулаки, на этот раз не отвернулся. Под мокрой туникой, вдоль позвоночника, пробежал холодок. Я поймал себя на том, что дышу через рот, и сжал губы. Спину выпрямил. Смотрел вниз, на арену. Туда, где люди убивали друг друга. Происходящее казалось дикостью и бредом.

Казнь?

Внизу заработали крюки. К чёрному проёму на песке легли тёмные полосы, одна возле другой. Следом выбегали мальчишки и сыпали на них свежий песок. Сидевший двумя рядами ниже меня мужчина окликнул разносчика и купил колбаску на палочке.

У меня в голе будто бы застрял ком — я сглотнул.

Песок ещё ровняли, а из бокового прохода уже появились двое: толстый здоровяк с плетью в руке и тощий мужичок с кривой палкой. Железа на них не было. Толстый погнался за тощим по кругу и захлестал его плетью по заду. Тощий взвизгивал, подпрыгивал и удирал, высоко вскидывая колени. У самого барьера тощий споткнулся и зарылся носом в песок.

Арена грохнула хохотом.

Хохотал и наш ряд: Нумид похлопал себя ладонью по колену и вытер с глаз слёзы. Оскалился даже охранник в проходе.

Дакс не рассмеялся.

Мне тоже было не до смеха.

Но я сообразил, что происходит. У нас в перерывах между хоккейными таймами, пока машина ровняла лёд, выпускали ростовых кукол — веселить трибуны. Тут до похожего номера додумались на две тысячи лет раньше. Толстый с тощим кувыркались как раз там, где недавно прошлись крюки: по только что разглаженному песку.

Ухнул рог.

Клоуны убрались с арены, и по рядам пошла сытая, ленивая возня: зрители перекликались, дожёвывали купленную и принесённую с собой еду, пересаживались с места на место. Над ободом амфитеатра пролетела стая скворцов — птицы растянулась чёрной сетью, которая вдруг сжалась в ком и умчалась на юг, к морю. По песку пробежала рябь её тени.

Рог ударил в полную силу, дудки подхватили.

Глашатай выбросил руку вверх и выкрикнул имена.

Арена взорвалась.

В рёве колотилось одно слово — резкое и будто бы каркающее. Звук я узнал: так окликали Ворона у нас во дворе. Целый клин зрителей слева от трибунала встретил это имя шипением, дружным, в сотни глоток; двое в хороших туниках бросили передние места и полезли к выходу, наступая соседям на колени.

Глашатай прокричал второе имя. Трибуны отбили его ладонями — хлоп-хлоп, все разом, и ещё раз: хлоп-хлоп. Само слово утонуло в этом громе. Второго бойца здесь тоже знали.

Появился судья.

Из широкого проёма вслед за ним вышли бойцы.

Ворона я узнал по сике в левой руке — он покачивал ею у бедра. Второго бойца я рассматривал внимательно. Гребень с высоким пером. Круглый щит — маленький, размером со сковороду. Голые грудь и живот. Две поножи чуть выше колен. И копьё — на голову выше своего носителя.

С трибунала на песок сошёл человек в тоге. Бойцы подняли к нему оружие. Человек провёл большим пальцем по кромке сики, по жалу копья. На этом движении примолкли все двадцать тысяч зрителей. Человек кивнул.

Рёв поднялся такой, что заложило уши.

Я приставил к бровям ладонь козырьком: солнце било теперь со стороны навеса. Копейщик внизу перехватил древко, попробовал песок ступнёй. Перо на гребне его шлема шевельнулось на ветру.

Я прикинул. Копьё длиннее сики шага на два: столько Ворону идти под прицелом его острия. Щит у копейщика маленький — получалось, что стратегия боя у копейщика держалась именно на этом выставленном вперёд острие. Шея, правая рука выше наруча и ноги под коленом — всё это не прикрыто доспехами. Мой палец сам прошёлся по колену: там точка для входа после выпада, пока остриё идёт назад. Я накрыл это место ладонью. Ладонь была мокрая; я вытер её о тунику.

Судья отступил и махнул палкой.

Дудки сорвались в частый перебор звуков.

Ворон пошёл на копьё. Боком, короткими шагами, нарезая круг влево от себя.

Копейщик поворачивался за ним, переставлял ноги. Острие копья смотрело Ворону в грудь.

Над песком задрожало марево. Трибуны отбивали ритм ладонями; ритм ломался всякий раз, как только Ворон замирал.

Раз: Ворон хлестнул сикой по древку, сбоку. Копьё вздрогнуло.

Два: сика коснулась пальцев на древке. Копейщик отдёрнул руку и перехватил его выше.

Три: удар сики сверху, через круглый щит — по плечу над наручем. Копейщик мотнул рукой; по локтю поползла тёмная полоса.

Трибуны взвыли.

Копейщик ударил. Выпад от плеча, длинный, всем корпусом — я вскочил. Сосед слева дёрнул меня за подол и усадил назад, на камень.

Четыре: Ворон шагнул на копьё — остриё прошло вдоль его рёбер, впритирку, — и рубанул сверху по запястью.

Копьё упало в песок.

Пять: копейщик метнулся ладонью к поясу, к короткому клинку.

Ворон громыхнул малым щитом в его щит — копейщика развернуло вполоборота. Дудки давно не поспевали за темпом боя.

Шестой и седьмой удар пришлись в один вдох, слева: один по предплечью — и второй, по дуге, в обход щита, лёг плашмя на плечо.

Короткий прямой клинок уткнулся жалом в песок.

Копейщик рухнул на колени.

Семь… — сика замерла в воздухе.

Дудки замолчали.

Копейщик стоял на коленях посреди арены, его шлем съехал набок. Копейщик вскинул руку с вытянутым пальцем и повернулся лицом к навесу.

Ворон на него уже не смотрел.

Он вскинул сику над головой. Для смертельного удара.

Я посчитал про себя.

Раз.

Два.

Три.

Ворон повернулся к стоящему на коленях спиной и пошёл вдоль трибун. Трибуны взревели. Ворон вскинул сику над головой, и воронка из зрительских тел будто бы сошла с ума: передние вскакивали, задние лезли на скамьи, женщина через проход от нас била в ладоши и кричала одно и то же слово, зажмурившись.

Кричали теперь и там, где час назад шипели. Через ряд от меня уже расплачивались — молча, передавали монеты из ладони в ладонь. Мальчишка впереди поколотил соседа по спине; обоих трясло от возбуждения.

Копейщик стоял на коленях. С вытянутым вверх пальцем, повернувшись лицом к навесу. Стоял, пока Ворон делал свой круг почёта. Стоял, пока рёв прокатывался по зрительским рядам.

Ворон завершил круг.

Лишь после этого под навесом шевельнулась рука: устроитель едва повёл ладонью. Судья коснулся палкой плеча копейщика.

Помиловали.

Я выдохнул.

Копейщик встал на ноги сам и пошёл к широкому проёму, придерживая правую руку левой.

Дакс сидел рядом со мной бледный: белее собственной туники. Он вцепился руками в кромку скамьи так, что побелели и костяшки.

С трибунала сбежал мальчишка с пальмовой ветвью. Ворон её взял. Поднял над головой — рёв пошёл по трибунам снова. Второй мальчишка нёс поднос. На подносе блеснули монеты.

Я повернул голову к проёму, куда не так давно ушёл Спикул. Увидел его — Спикула. Он стоял у стены, держал в руке такую же ветку. Опустил её вниз: держал оливковую ветвь не как награду — как метлу. Я вспомнил: поднос с монетами ему не выносили.

Озадаченно вскинул брови. Тут же снова прикрылся ладонью от солнца.

С трибуны на песок швырнули кость: белую, обглоданную; она подскочила и легла в трёх шагах от Ворона. Ворон не повернул головы. Судья ногой отбросил кость с его пути.

Бранд внизу стоял на прежнем месте и смотрел мимо Ворона — на песок, на оставшиеся там следы боя. Требоний всё так же замер лицом к чужим плащам. Я увидел, как ему протянули руку. Он пожал её.

Ниже всех, у самого барьера, среди людей со столиками и кошелями, мелькнула пыльная спина Рудольфа — мелькнула и вклинилась между чужими плечами.

Ворон ушёл в широкий проём с оливковой ветвью победителя на плече. Сику и щит из его руки принял оружейник — тот самый, который уносил щит Спикула.

Я тыльной стороной ладони стряхнул с бровей каплю пота. Рёв на трибунах стих вслед за уходом Ворона. На песок опять высыпали мальчишки с граблями.

Тень от западного обода амфитеатра легла на песок и отрезала от его круга большой ломоть. Ветер гонял по нашему ярусу гороховую шелуху. Ветераны лениво переговаривались, зевали. Камень скамьи ещё держал тепло, но заметно поостыл.

Рог внизу промычал и смолк. Глашатай прокричал два имени и опустил руку раньше, чем стихли звуки его голоса. На нижних рядах недружно хлопнули в ладоши. Хлопки утонули в общем гуле голосов. В этом многоголосом гуле утонуло и второе названное глашатаем имя.

Ряд под нами поднялся целиком и потянулся вниз к проходу, за водой. Разносчик тряхнул мехом — в мехе плескалось на донышке — и пошёл навстречу очереди. Второй разносчик сел на ступень, поставил пустую корзину между колен и устало вытянул ноги.

Через проход от меня мужик в бурой тунике спал сидя, уронив подбородок на грудь. У девчонки впереди выскользнула из ладони монета и запрыгала по ступеням вниз; за ней кинулись сразу трое мальчишек.

Я подался вперёд, упёр локти в колени. Внизу, в глубине широкого проёма, замаячила рыжая голова. Она подскакивала и уходила вбок: Катурикс там прыгал на месте и водил плечами — разминался.

Вчера вечером будущих участников мунуса покормили отдельно, за столом на козлах, под факелом. Факел трещал и плевался. Троице ветеранов выставили гору мяса, хлеб и неразбавленное водой вино.

Спикул ел неспешно, до блеска подчистил миску хлебом. Ворон отломил от лепёшки маленький кусок, прожевал его, отодвинул миску в сторону. Катурикс ел за троих: рвал мясо руками и зубами, хлестал вино, смеялся.

Судья прошёл на центр арены, замер, устало огляделся. Потоптался на месте. Будто бы нехотя взмахнул палкой.

Катурикс вышел из проёма первым, обгоняя служителя. Судья упёр ему палку в грудь и завернул назад, к метке. Служитель догнал его и подал щит; Катурикс рванул щит на себя и вскинул на руку. Встал. Покрутил шеей. Стукнул клинком по кромке щита — раз, другой.

Ряды зрителей гудели: там делили воду, пересчитывали сдачу, подзывали детей. По нижнему ярусу, прошёл торговец горохом — спиной к песку. Катурикс развернулся к трибунам и вскинул щит над головой. Подержал его с минуту и опустил. Ярусы гудели в прежнем ритме.

Шлем на Катуриксе был гладкий, без полей и без гребня — голое железо с двумя узкими прорезями. Он скрыл и рыжие волосы, и лицо. Остались на виду щит в человеческий рост и клинок в локоть длинной. Метку Катурикс то и дело переступал, песок рядом с ним был истоптан уже в радиусе двух шагов.

Второй гладиатор вышел следом за Катуриксом. Шлем он нёс на сгибе руки. Лет тридцати пяти, массивный, с шеей борца, с сединой в щетине на голове. На гребне его шлема красовалась рыба — металлическая, с приподнятым хвостом.

Седовласый боец посмотрел себе под ноги. Прошёлся по своему пятачку, попробовал плотность песка подошвами сандалий. Носком сандалии провёл на песке черту. Подвигал плечом, дважды присел на левой ноге, проверяя поножу. Посмотрел на Катурикса — и опустил взгляд на песок.

Я окинул взглядом его вооружение. Щит — от подбородка до голени. Короткий клинок в три пальца шириной. Металлический наруч справа, от кисти до плеча. Поножа на левой ноге. Правая голень — в тряпичной обмотке. Большой щит и короткий меч — Спикулов набор, я знал его наизусть.

Человек в тоге сошёл на песок и провёл большим пальцем по обоим клинкам. Кивнул и ушёл к лестнице. Перед боем Ворона на этом движении замолчала вся чаша. Сейчас наверху всё так же делили воду и звали детей.

Заиграли дудки — вяло. Мурмиллон надел шлем; рыба на его гребне поймала последние солнечные лучи, ярко блеснула. Судья развёл бойцов палкой — показал каждому его метку — и отступил. Дудки замолчали. Палка рубанула воздух. Я чуть подался вперёд.

Катурикс бросился в бой. Ударил сверху, от плеча, вложился в удар всей массой, с уханьем. Похожими ударами он бил по моему щиту на тренировке.

Мурмиллон поднял щит — громыхнуло — и шагнул вперёд. Толкнул щитом в щит Катурикса, окованной шишкой, которая торчала в центре. Щит Катурикса загудел.

Снова шаг. Толчок.

Катурикс ударил от другого плеча — мурмиллон встретил меч углом щита и шагнул снова. Громыхнуло.

Третий замах Катурикс оборвал сам: чужой щит уже стоял у самой его груди. Он отскочил вбок — для замаха. Рубанул по верхней кромке — от щита брызнули щепки. Тут же присел и рубанул понизу, под щит.

Мурмиллон опустил кромку, поймал удар в древесину, толкнул щитом опять. Бил он без замаха, в одно и то же место — в середину чужого щита. Под нашей скамьёй мерно отдалось: бух.

Бух.

Катурикс замахнулся… попытался замахнуться.

Мурмиллон лишил его пространства для замаха — бух. Катурикс попятился. Пятками пропахал в песке две борозды.

Мурмиллон прошёл вперёд.

Бух.

Катурикс отступил.

На седьмом шаге оба пересекли тень от обода амфитеатра — сначала один (спиной), за ним второй. Зрители подо мной захлопали было в такт их шагам. Но бросили это занятие на пятом хлопке.

Моя пятка уехала под скамью. Я вдавил её в камень.

Катурикс размахнулся — занёс клинок себе за спину. Мурмиллон шагнул внутрь замаха и ударил щитом — в грудь противника.

Катурикс будто бы сломался, сел на песок. Тут же сдвинулся назад: сидя. Резво засучил по песку ногами.

Секунду чаша молчала. Потом высокий голос хохотнул. Хохот подхватили рядом с ним, затем через ряд. На третьем вдохе засмеялась вся воронка амфитеатра — с раскатом, со всхлипами.

Смех прокатился по ярусам. Он то стихал, то усиливался, едва Катурикс снова шевелил ногами. Рядом ниже меня старик с разбитой губой смеялся, придерживая губу пальцем. Мальчишка впереди повалился от хохота на плечо соседа.

Я взглянул на наших ветеранов. Нумид задумчиво глядел поверх круга арены, на дальний клин зрителей. Ветеран за ним изучал собственные колени. Молодой галл рядом со мной хмурился, смотрел в небо.

Внизу Катурикс поднялся — рывком, через перекат. И пошёл по кругу. По широкому радиусу, вдоль барьера. Махнул клинком по воздуху — до мурмиллона оставалось шага три недолёта.

Мурмиллон стоял, опустив щит на землю. Поворачивался на месте.

Остриё меча Катурикса ходило вверх-вниз. Катурис словно дирижировал. Но к мурмиллону не приближался — грозил издали.

Судья догнал его и стукнул палкой по щиту: работай. Катурикс шагнул к мурмиллону — и опять отступил в сторону, пошёл по дуге.

Судья пристроился сзади него и повёл его палкой, подталкивая под кромку щита. Катурикс прибавил шагу — по кругу, не приближался к противнику.

Пошёл на второй круг. Мурмиллон поворачивался на месте. Судья оглянулся на навес. У бокового прохода зашевелились.

С верхних рядов заулюлюкали. Начали мальчишки: тонко и наперебой. Взрослые глотки подхватили ниже и гуще.

Улюлюканье пошло по чаше волной и будто бы догоняло бродившего по кругу Катурикса. Кричали ему со всех сторон — каждый своё; слова звучали разные, тон у них был один.

Из бокового прохода вышли двое в масках с клювами. Первый на ходу разматывал с кулака плеть. Второй человек нёс железный прут. Конец прута светился. Мне показалось: я уловил запах горелой плоти.

Трибуны увидели людей в масках раньше Катурикса. Сначала один клин зрителей, а следом и вся чаша амфитеатра заголосила.

Зрители повторяли, в такт, снова и снова:

— Verbera! Ure! Verbera! Ure! Verbera! Ure!

Кричали и сверху, с нашего яруса, и снизу, из тени под навесом. Незнакомые мне слова. Но примерный их смысл я уловил.

Человек в маске с клювом щёлкнул плетью — у Катурикса за спиной. Второй человек поднёс прут к самой лопатке Катурикса: к голой коже.

Плеть щёлкнула ещё раз, ближе.

Катурикс прыгнул вперёд.

Чаша взвыла от хохота. Ряд перед нами колотил ладонями по коленям. Мужика, спавшего через проход от меня, растолкали и развернули лицом к песку: гляди.

Я сжал пальцы на своём колене. Дакс встал. Охранник дотянулся него с места, положил ему ладонь на плечо и усадил обратно, на камень.

Катурикс врезался в мурмиллона: вслепую, с поднятым клинком, с грозным рёвом. Мурмиллон принял удар на щит. Повернул свой щит наискосок и кромкой продавил щит противника книзу.

Руки Катурикса ушли вниз вместе со щитом. Мурмиллон шагнул к нему вплотную. Ткнул клинком снизу, из-под сцепленных щитов — в правое бедро. Вогнал клинок в ногу Катурикса, повернул кисть.

Отступил на шаг, за свою черту. Клинок он держал остриём книзу; с клинка срывались и падали на песок тёмные капли.

Катурикс шагнул за ним — его нога подломилась, колено врезалось в песок. Кровь из бедра потекла толчками.

Тёмные пятна на жёлтом песке.

Катурикс отшвырнул щит и вскинул руку к навесу. С вытянутым пальцем. Стоял на одном колене; вторую ладонь прижимал к бедру, но ладонь соскальзывала.

Он закричал. Сквозь прорези шлема. Второй раз — громче и тоньше, чем в первый раз. Палец его ходил из стороны в сторону, словно рука Катурикса устала.

Чаша всё ещё хохотала. Двадцать тысяч человек смотрели, как человек с дырой в ноге кричал, глядя в небо. Хохотали до слёз, толкали соседей локтями. В передних рядах тыкали вверх пальцами — передразнивали.

Я перевёл взгляд на мурмиллона. Тот стоял за своей чертой: щит у ноги, клинок направлен острием вниз. Мурмиллон смотрел на навес.

Судья встал над Катуриксом, поднял палку и повернулся лицом к навесу.

У барьера, между чужих плащей, открылся просвет: я увидел, что Требоний уходил вдоль стены к выходу, спиной к песку арены.

Сидевший под навесом эдитор махнул зажатой в руке чашей — и продолжил разговор с соседом.

Помиловали.

Хохот притих и тут же поднялся заново: с трибун в Катурикса полетели корки. Огрызок яблока лёг в песок у самого его колена. Кость стукнула Катурикса по шлему и отскочила.

Катурикс всё тянул вверх руку с оттопыренным пальцем.

Двое служек подхватили его под мышки и поволокли к широкому проёму — развернули лицом к трибунам. Правая нога Катурикса тащилась за ними по песку. У самого проёма служки перехватили раненного под локти.

За ногой по песку тянулась тёмная полоса — шириной в ступню.

Выбежали мальчишки с корзинами, засыпали полосу свежим песком, прошлись по нему граблями. Свежий песок выглядел светлее старого — казался заплатой. Я досчитал до тридцати — круг внизу стал целым, жёлтым, нетронутым.

Мурмиллону вынесли пальмовую ветвь. Похлопали ему только с двух клиньев — неуверенно, вразнобой; хлопки закончились раньше, чем мальчишка добежал обратно.

По ярусам вновь замелькали корзины разносчиков. Служители пронесли вдоль барьера охапку факелов — на вечер. Голуби взлетели с карниза и умчались за обод амфитеатра. Глашатай внизу уже готовил новое объявление.

Просвет у барьера, где с утра стоял Требоний, так и остался пустым. Нумид поднялся, одёрнул тунику и развернулся лицом к выходу. Дакс сидел и смотрел на свои руки: на ладони (будто видел на них то, чего не замечали другие).

Стоявший внизу Бранд смотрел он на мурмиллона. Тот стянул шлем, сунул его под мышку и вытер клинок о тряпичную обмотку на своей голени. Оружейник у проёма принял его щит и провёл ладонью по нижней кромке. Служитель тронул мурмиллона за плечо; тот кивнул и пошёл к проёму, устало.

Я довёл его глазами до самой темноты.

В проходах под нами зажигали факелы — потянуло горелым маслом. Ветер дотянулся до огня факелов — пламя легло набок. Тень от обода дошла до середины круга арены. Через проход от меня опять уснул мужик в бурой тунике. Камень скамьи под ладонью совсем остыл.

Охранник махнул нашему ряду: подъём. Внизу глашатай уже объявлял новую пару, последнюю. Мы пошли к проходу друг за другом. На нагретый нашими телами камень сидений тут же полезли сверху — зрители, прежде стоявшие у нас за спинами.

В туннеле под трибунами теперь горели факелы, и наши тени вереницей двинулись по стене. Под ногами захрустела шелуха. Улицы после пребывания в чаше амфитеатра показались мне тихими и будто бы вымершими.

Площадь перед амфитеатром была покрыта мусором: корки, кости, раздавленный виноград, сандалий без пары. Под трибунами заливали водой жаровни, и над ними вставал пар. Торговцы складывали лотки.

Двое подметальщиков сгоняли мусор к стене мётлами из прутьев. Камень мостовой отдавал ступням дневной жар, а воздух уже стоял холодный, вечерний. Из проулка потянуло конским потом: там находились чужие повозки.

Наша повозка ждала за углом; мулы стояли, опустив головы. Оружейник сдвинул щиты к бортам, освободил середину. Двое служителей принесли Катурикса и уложили его прямо на доски.

Накрыли его той самой рогожей, которой утром накрывали скутум. Его шлем охранник принёс отдельно, продев ремень в кулак. Ближний мул дёрнул ухом. Возница оглянулся на груз и подобрал вожжи.

Повозка тронулась. Рядом с ней пошёл Дакс. Один, у заднего борта. Колесо подпрыгнуло на камне, громыхнуло по доскам. Дакс положил ладонь на борт. Шёл он, склонив голову, не глядя на раненого.

Спикул шагал, как и утром: неспешно, вразвалку. Жевал хлеб. На левом предплечье появился синяк — там, где кривой клинок прошёлся по наручу. Спикул разминал это место большим пальцем.

Пальмовая ветка торчала у него из-за пояса и моталась при каждом шаге; один лист уже обломился. Спикул повернулся к охраннику и задал вопрос. Я поймал знакомое слово: puls. Каша. Охранник пожал плечами.

Ворон шёл впереди всех, в одиночестве. Пальмовую ветвь он нёс на весу, перехватив за середину. Пояс ему оттягивал туго набитый кошель. На прохожих он не смотрел — те шарахались от него к краям дороги.

Город готовился к ночи. Лавочники ставили в пазы деревянные ставни и стучали по ним ладонью. Пекарня у перекрёстка стояла уже без света, из неё пахло остывшей золой. Из верхних окон пахло чечевицей и луком.

Пробежали двое мальчишек с пустой корзиной. У перекрёстка раб с фонарём дожидался хозяина — огонь в окошке фонаря дрожал от ветра. На нашу колонну смотрели из дверей — провожали глазами повозку.

Стоявший на пороге дома мальчишка показал на Ворона пальцем; мать сгребла его в охапку и утянула внутрь.

Рудольф пристроился ко мне ещё около амфитеатра. Поначалу шагал, молча — будто размышлял.

Теперь заговорил вполголоса, глядя перед собой:

— Наших сегодня никого не убили. Заметил, Арн? Наследник считать умеет. Он заплатил за зрелище, не за трупы.

Мы прошли лавку горшечника; хозяин загонял внутрь мальчишку-подручного. Из-за забора тявкнул пёс.

Рудольф сказал:

— Спикул сделал свою работу. Только его никто не запомнит. Народу он не понравился — получил только ветку.

Впереди, над головами ветеранов, покачивалась пальма Ворона.

— Ворон бой сегодня не просто выиграл. Он его ещё и продал. Оттого и получил подношение.

Рудольф потёр ноготь указательного пальца.

Махнул рукой и сказал:

— Шипели на него зря. Просто… ставили на местного. Здешний боец свой, капуанский. Не из варваров. Я стоял у столов. Слышал.

Повозка впереди переехала водосток, и железо под рогожей звякнуло. Катурикс застонал. Дакс перехватил ладонь ближе к задней части борта.

Рудольф взглянул на повозку.

— Рыжему не повезло, — сказал он. — Некрасивый бой. Двух больших щитов не хочет никто. Обычно половина трибун болеет бойца с малым щитом, а половина за того, что с большим. А там вышли два одинаковых. Не бой, а возня. Такое никто не любит. Никакого интереса. Скукота.

Рудольф сплюнул под ноги.

— Я говорил: зачем рыжего взяли? Хотя… наши не виноваты. Это устроители просчитались. Не тех бойцов купили. Вот и поставили в конце щитовиков. Две пары подряд. Позор. Хотели, чтоб все уснули от скуки.

Рудольф покачал головой, повторил:

— Скукота.

Улица пошла под уклон: мы шли к городским воротам.

Под аркой водовода наши шаги отдавались эхом. Мулы упёрлись, возница натянул вожжи. Повозка покатилась медленнее, вперевалку с камня на камень. Катурикс заскрежетал зубами.

Рудольф качнул головой.

— За убитого бойца наследник заплатил бы школе полную цену, — сказал он. — Мёртвый рыжий принёс бы Требонию деньги.

Рудольф прошёл несколько шагов молча.

Затем добавил:

— Живой рыжий не стоит ничего. За смех не платят.

Впереди возница причмокнул мулам.

У ворот перекликалась стража. Нас пропускали по одному, пересчитывали по головам, и колонна стянулась в нитку.

Факел в руке стражника зашипел. Стражник тыкал в нас пальцем, шевелил губами.

Указал он и на повозку.

— Подешевеет теперь не только рыжий, — сказал Рудольф. — Подешевеет весь людус. Требоний придёт торговать бойцов — а ему припомнят того, рыжего, которого гнали по песку плетью. Цену собьют на всех.

Он посмотрел на меня.

— Проиграть здесь можно, Арн. Проигравших покупают снова. Смешным быть нельзя. Смешного больше не покупает никто. Требоний сейчас считает. И у него выходит, что мёртвый рыжий был бы выгоднее живого.

Я посмотрел на повозку.

Дакс шагал у её борта.

— Теперь ещё лечить его будут, — сказал Рудольф в сторону, тем же голосом, каким называл цену на ячмень. — Лекарства денег стоят. А кто потратит деньги на ненужный товар? Деньги вкладывают в рост.

Повозка перевалила черту тени от надвратной башни и вышла из города. По сторонам пошли тёмные сады, запахло прелой листвой.

За воротами повозка встала: возница поправил упряжь. Оружейник откинул задний борт, вытянул из-под рогожи связку клинков и разложил их на досках в ряд, остриями в одну сторону. Последний он протёр ветошью, прежде чем положить обратно.

Вытертые, клинки тускло блеснули в свете факела. Мимо, к городу, прогромыхала пустая телега. Оружейник потрогал каждый клинок пальцем — будто проверил сохранность и количество вверенного ему имущества.

Я невольно усмехнулся.

Вспомнил.

Краеведческий музей, суббота. Витрина, стекло тёплое от света ламп. На выцветшем сукне — наконечники копий и клинки. У каждого лежит бумажка с номером; номерки написаны от руки, чернила порыжели от времени.

Под потолком гудит лампа.

Артём упёрся лбом в стекло и дышит на него.

— Пап, а этот настоящий?

Пахнет мастикой и пылью…

Стоп.

Я потряс головой. Не сейчас.

Мулы потянулись к поилке; возница удержал их вожжами.

У поилки задержался Бранд. Он шёл замыкающим от самой арены. Сейчас он поравнялся со мной и с Рудольфом.

Бранд нагнулся к каменному корыту — вода в нём стояла тёмная, с сенной трухой по краю, — зачерпнул её ладонями и выпил. Зачерпнул ещё раз.

Я заметил, что ладони у него дрожали — едва заметно, но безостановочно; и вода вытекала сквозь пальцы на камень. Он вытер их о тунику. Дрожь пропала. Бранд выпрямился и пошёл рядом с нами за повозкой.

Рудольф произнёс:

— Вот Ворон однажды…

Он оборвал сам себя. Посмотрел на Бранда, опустил глаза.

У ворот людуса в кольце света горел факел, и под ним стояли двое: Требоний и Хлоя с лампой в руке. Ворон подошёл первым, сунул пальму под мышку, снял с пояса кошель и подал — сам. Требоний взвесил кошель на ладони, достал восковую табличку и черкнул зарубку. Глаза его при этом взглянули на повозку.

Повозка встала у самых ворот.

Хлоя поставила лампу на тумбу; огонь дёрнулся от её движения и замер. Она откинула рогожу и посмотрела на ногу Катурикса. Открыла свой ларец. Потянуло уксусом.

Требоний сказал два слова. Оба мне незнакомые.

Хлоя нахмурилась. Будто бы неохотно закрыла ларец и понесла его обратно, к валетудинарию. Лампу она подхватила другой рукой, и свет двинулся по двору вместе с ней, вдоль стены.

Требоний повернулся к оружейнику и заговорил о железе. Принимал оружие и доспехи по счёту, загибал пальцы. Оружейник кивал в ответ на каждый согнутый палец. Двое рабов перехватили Катурикса под колени и под спину, сняли с повозки и понесли через двор.

Дакс отошёл от борта последним, когда повозку уже откатывали.

Во дворе оружейник разгрузил повозку при свете факела: щиты к стене, шлемы на колышки, клинки на стол. Сика Ворона, вытертая насухо, легла отдельно от связки: с краю. Сам Ворон прошёл в дом; пальму он оставил у стены оружейной, прислонив её черенком в угол.

Из валетудинария донёсся вопль — громкий, с надрывом. Он звучал, пока я шёл в свою камеру.

Стал глуше. Ещё глуше. Стих.

Сердце у меня в груди будто отсчитывало секунды.

«Семь дней, — подумал я. — До боя осталось семь дней».

Я вышел из столовой после завтрака во двор и услышал:

— Ad me!

Мысленно перевёл: «Ко мне!»

Бранд.

Он стоял около оружейной, дверь в которую была распахнута настежь. Из дверного проёма во двор падал свет, лежал на земле длинной полосой. Я прошёл по этой полосе и вслед за Браном вошёл в оружейную. Вдохнул запахи масла и пыли. Увидел сидевшего за столом старика-оружейника: перед ним лежали на столешнице восковая табличка и костяная палочка.

Бранд отошёл к стене, сложил руки на груди. Посмотрел на оружейника. Я почувствовал, что сердце у меня в груди забилось чаще. Бранд произнёс вслух незнакомое мне слово на латыни. Оружейник кивнул и палкой провёл на воске дощечки черту. Выбрался из-за стола, прошёлся вдоль стеллажей.

Первыми он принёс обмотки: стёганые, тёмные от впитавшегося в них чужого пота. Старик сунул их мне в руки. Указал пальцем на мои ноги. Я принялся наматывать на голени грязную льняную ткань. Никакой брезгливости. В голове заметались мысли не о микробах и антисанитарии — о том, что я сейчас получу оружие.

Старик снял с полки поножи. Две. Обе высокие: будут мне выше колена. Тяжёлые. Я примостил бронзу поверх обмоток. Старик затянул ремни под моими икрами. Я сделал шаг. Ноги стали словно чужие. Я прошёлся до двери и обратно. Килограмма полтора каждая. Терпимо. Могло быть и хуже.

Маника (наплечник) легла на правую руку. Внизу на ней были полотняные валики, они витками шли от кисти к плечу — поверх них мелкая чешуя, нашитая на кожу внахлёст. Старик стянул ремешки на моём предплечье и под мышкой, правая рука перестала быть рукой — она стала будто бы манипулятором робота. Я приподнял её. Пальцы двигались, локоть сгибался. Чешуя собиралась складками в локтевом сгибе. Левая рука осталось неприкрытой.

«Мой» шлем стоял на полке отдельно от других шлемов, тульёй вниз. Сделан из бронзы. Высокая тулья, гребень загнут вперёд, надо лбом козырёк, по бокам на ремешках два длинных нащёчника. Старик поднял его и подал мне. Я надел. Темя заныло сразу. Старик подтянул ремешок под подбородком, и я сглотнул — проверил, что сглатывать ремешок не мешал.

Щит оружейник мне подал двумя руками. Щит — небольшой, выпуклый, обтянутый кожей, окантованный исчерченной царапинами бронзовой полосой, с умброном посередине — чашей размером с мой кулак. Я перевернул его. За чашей поперёк щита шла скоба. Кулак вошёл под неё впритык, костяшки пальцев прижались к бронзе. Я поднял щит перед собой. Верхним краем он прикрыл мой подбородок, а нижний оказался чуть ниже пояса.

Оружейник кивнул, вытер ладони о фартук. Вручил мне клинок: короткий — длиной от локтя до кончиков пальцев и ещё примерно пять сантиметров сверху. От рукояти клинок изгибался плавной дугой. Острие смотрело внутрь дуги: туда, куда сгибались пальцы. Заточка была только по внутренней, вогнутой стороне; снаружи шёл обух — тупой, толстый, в палец шириной, и вдоль него тянулся желобок.

Я провёл по обуху большим пальцем. Холодный, шершавый от старых царапин. Кромку трогать не стал. С клинком в руке я повернулся к двери. Полоса света прошла по вогнутой стороне клинка, легла на неё тонкой белой нитью — от рукояти до самого острия. На обухе свет не задержался. Сама кромка была матовая, серая, без блеска. Её точили много раз, и клинок от этого сточился внутрь: линия лезвия ушла уже явно глубже, чем задумал кузнец.

Рукоять деревянная, покрытая кожей; кожа на ней с одной стороны была отполирована — под чужой большой палец. Я поднял руку. Меч потянул кисть вперёд. Центр тяжести находился далеко от рукояти: за изгибом; и он тянул, словно поворачивал кисть по дуге — клинок будто бы сам знал, что ему нужно делать. Я сделал пробный замах. Рука ушла дальше, чем я планировал: деревянный тренировочный меч был раза в два тяжелее.

Финальный штрих: старик снял с крюка нож в кожаных ножнах и передал его мне рукоятью вперёд; я продел петлю от ножен в пояс сдвинул его на бок.

Шесть предметов: поножи (две штуки), маника, шлем, щит, меч, нож.

Бранд взял у меня из рук сику (кривой клинок) и заговорил на германском наречии.

— Железо дают, перед боем, — сказал он. — В первый раз: за месяц. Чтобы рука привыкла к весу.

Он вложил рукоять мне обратно в ладонь и подождал, пока я сожму на ней пальцы.

Произнёс:

— Тебе дали за пять дней. Работай больше.

В оружейную заглянул Дакс. Оружейник подманил его к себе рукой. Даксу сперва выдали то же, что и мне: обмотки, поножи, манику. Потом шлем: у него был с полями и с двумя перьями на гребне — перья оружейник вставил сам, послюнив пальцы. Щит Даксу подали круглый: бронзовый, выпуклый, размером с миску для каши. Дакс взял его за скобу. Поискал глазами меч. Меч ему подали — прямой, в простых ножнах, короткий: в две ладони длиной. Дакс подвесил ножны с мечом у пояса.

Старик снял со стены копьё.

Бран у меня за спиной сказал:

— Hasta.

Копьё было выше Дакса на две головы, наконечник — узкий длинный лист, и на нём виднелись зазубрины, оставленные чужим оружием. Дакс взял древко двумя руками: у середины и у самого края, словно жердь, которой толкали по реке плот. Бранд подошёл к нему и сдвинул его ладони, молча.

Дакс кивнул, подержал копьё перед собой — и подтянул круглый щит к подбородку, будто спрятаться ша ним. Вот только прятаться ему было особо не за чем. Дакс понял это. Опустил щит. Вздохнул. Тронул висевший на шее амулет и вышел во двор. Меч, драться которым его обучали уже два месяца, болтался у него на бедре — теперь он стал лишь вспомогательным оружием.

Я снова взвесил в руке сику и последовал за Даксом — на тренировку.

Днём я отрабатывал праворукий бой.

Бранд повесил на палус передо мной старый щит — плетёнку, покрытую посечённой кожей — и показал пальцем за её край.

Бей сюда: моя нынешняя цель находилась за краем щита.

Я ударил. Клинок обошёл кромку, острие нырнуло в пустоту: прошло в пяти сантиметрах от столба. Мимо.

Ещё удар. Теперь острие сики клюнуло воздух уже ближе. Но столба она не коснулась.

При четвёртом ударе жало зашло за кромку и воткнулось в дерево. Я повернулся излишне резко — шлем увлёк меня в сторону: высокий гребень поймал воздух и потащил голову, словно парус.

Бранд подошёл, положил ладонь мне под подбородок, приподнял его вверх. Отпустил. Отошёл.

Я снова ударил.

За следующие десять ударов я только пять раз воткнул сику в столб.

Заметил: за моей тренировкой наблюдали другие новички. Вспомнил, как сегодня жилистый паренёк (Дакс называл его южанином) шагнул было вслед за Даксом в оружейную. Бранд жестом прогнал его во двор: к деревянному оружию. Южанин сейчас бил деревяшкой по палусу; как и два других новичка.

Бранд поставил Дакса через два палуса от меня. Я изредка посматривал на то, как мой сосед по комнате орудовал полученным от оружейника копьём. Вот и сейчас: Дакс поднял копьё, ударил. Острие клюнуло дерево. Дакс сменил стойку, ударил снова — древко ушло вбок и стукнуло о столб плашмя.

Бранд подошёл к Даксу: взял древко за середину, поставил Дакса против столба. Отмерил расстояние — показал зарубку на столбе. Подвёл острие к этой зарубке. Подвёл конец древка Даксу под рёбра. Ударил в зарубку. Подвёл. Ударил. Отступил. Теперь ударил уже Дакс: наконечник вошёл в столб — точно в зарубку.

Бранд кивнул и пошёл к следующему бойцу.

Дакс снова ударил.

Я выпустил его из виду: клевал спикой прятавшийся за щитом столб.

Ближе к концу тренировки я заметил, как из валетудинария вышла Хлоя с тазом. Выплеснула его содержимое в сток. Вода из таза была розовая и мутная — к ней тут же слетелись мухи.

Хлоя вернулась в лазарет.

За дверью валетудинария вскрикнули — пронзительно. Катурикс.

Бойцы во дворе замерли, повернули лица в сторону лазарета. Мы с Даксом переглянулись. Дакс нахмурился и снова ткнул копьём в столб, словно с удвоенной силой. Я поднял щит, встал в стойку.

На пару секунд задумался. Свёл шит и меч вместе, переложил сику из правой руки в левую, щит перехватил правой. Кулак с зажатой рукоятью меча в скобу не пошёл: слишком мало было пространства под скобой — дерево рукояти упёрлось в бронзу. Я потянул… меч не пролез.

Разжал пальцы, взмахнул рукой — рукоять не поймал. Меч чиркнул меня по пальцу — клинок свалился мне под ноги, лязгнул о камень. Я замер со щитом на левой руке, с безоружной правой. Поднял меч и попробовал ещё раз. Тот же результат: в скобу щита сика не проходила — перехватить падающий меч я не успевал.

Идея хорошая, но… Факир был пьян и фокус не удался. Быстрая смена стойки не получилась.

Я заметил на песке справа от себя тень, повернул голову.

Бранд. Он посмотрел на мои руки, на лежавший у моих ног меч.

В валетудинарии снова закричал Катурикс. Сердце в моей груди пропустило удар. Я поднял меч, обтёр рукоять о тунику и вернулся к столбу.

Краем глаза заметил, что Бранд пошёл к северному крылу дома.

Снаряжение я стащил с себя у палуса и понёс в оружейную сам, все шесть предметов: поножи и манику сложил в щит, шлем повесил на локоть, меч и нож сунул подмышку, щит понёс в руках.

Во дворе встретил Рудольфа. Тот шёл от крыла начальства. Увидел меня, помахал мне рукой.

— Стой, Арн. Дай-ка погляжу.

Он взял у меня шлем, повертел его в руках, стукнул ногтем по тулье и послушал.

— Бронза добрая. Старая, но добрая.

Он замер у бортика пруда.

Из окна валетудинария во двор падал жёлтый свет. В окне двигались тени, и оттуда, из-за ставня, донёсся голос Катурикса. Торопливый, обрывистый. Катурикс говорил на незнакомом мне языке.

Рудольф покосился на окно.

— Живой ещё, — обронил он.

Я тоже посмотрел на окно и спросил:

— Что такое satis illi?

Рудольф повернулся ко мне.

— Где такое услышал?

— У ворот. Когда вернулись с арены.

— А-а.

Рудольф потёр ноготь указательного пальца.

— Satis — «довольно». Illi — «ему».

Я повторил вслух:

— С него хватит.

— Про лекарства это было сказано, — пояснил Рудольф. — И про рыжего. Лекарства, Арн, дорогие. Иные дороже коня. Хозяин их считает и попусту тратить не велит.

— Что значит, попусту? — сказал я.

— Попусту.

Рудольф хмыкнул.

— Наш хозяин человек расчётливый. Понапрасну не тратится. Кого поднять можно — на того лекарства и потратят: он после отработает, и на песке, и в кассе.

Рудольф повёл рукой в сторону валетудинария.

— А рыжий четвёртый день лежит с дыркой в бедре. Встанет — так не раньше, чем к весне, всю зиму жрать будет.

Он сплюнул себе под ноги.

— С него уже не вернётся. Напрасные траты.

— А если бы он выиграл?

— Тогда лечили бы!

Мне показалось: Рудольф удивился моему вопросу.

— Победителя лечат, Арн. Победитель — товар. Товар денежку несёт, в товар и вкладывают. Ты вот победи — над тобой всю ночь просидят и лекарств не пожалеют.

Он растянул губы: показал мне жёлтые зубы.

— Ты, Арн… живи, — сказал он.

Хлопнул меня по плечу и пошёл к воротам.

Я поднял железо и понёс его к оружейной.

Идти пришлось мимо валетудинария; дверь была приоткрыта, и оттуда потянуло уксусом. Под запашком уксуса ощущался и другой запах: сладковатый запах гнили. Я с таким уже сталкивался: под Каширой.

Монтажник Толик тогда замотал руку грязной тряпкой: пропорол ладонь арматурой. «До медпункта два километра. До свадьбы заживёт». Он смеялся, показывал руку мастеру. Через восемь дней у проходной висел лист с чёрной рамкой, и мастер обходил цеха — собирал деньги на венок.

Я дошёл до оружейной и сгрузил железо там на стол. Оружейник принимал все шесть предметов по очереди. Меч я положил перед ним последним, будто расставался с ним неохотно.

Ночью я отрабатывал движения в камере, в темноте.

Правая рука шла к груди, левая — ей навстречу. Ладонь ложилась на ладонь (в них не было сейчас ни рукояти сики, ни скобы щита). Перехват.

Раз. Два…

На «двух» вся конструкция перехвата оружия из руки в руку рассыпалась: кулак не проходил в скобу, если в нём зажата рукоять меча. Бронза упиралась в дерево, дерево упирается в бронзу… — даже в моём воображении.

Я начинал заново.

Поначалу Дакс наблюдал за моими стараниями (словно пытался понять, что за странные пасы руками я делал) — потом отвернулся лицом к стене.

По двору прошёл охранник — привычные звуки шагов, лязг железа у крайней двери, тишина. За стеной закашляли, долго, с паузами, и затихли.

Раз. Два…

«Три» никак не получалось.

Пальцы в темноте сходились и расходились — в моём воображении раз за разом встречались бронза и дерево.

Раз. Два…

Бранд снова отодвинул засов ещё до рассвета. Я уже не спал — дожидался начала утренней тренировки. Камень порога был мокрым и скользким. Двор окутан темнотой, воздух холодный, от стены соседнего дома потянуло конским потом.

Бранд привёл меня к палусу. Там на колоде лежала кривая деревянная болванка — грубо выструганный меч с изгибом по образцу сики: тяжелее боевой сики примерно вдвое. У столба стояли два щита. Один был мой, вчерашний. Второй я видел впервые.

Бранд подал мне второй. Я взял его за скобу — и скоба легла в кулак иначе: была вдвое шире, обмотана кожей, и между бронзой и пальцами места было заметно больше, чем в первом щите. Я переложил щит в левую — он сел удобно. Взял в правую — сидит так же неплохо.

Бранд показал мне на деревянную имитацию сики. Я поднял болванку левой рукой и встал в левостороннюю стойку. Бранд рубанул ладонью воздух. Он показал пальцем на ворота, развёл руки широко. Затем свёл их у моих глаз и снова медленно развёл в стороны.

Бранд поднял свой щит и ударил кромкой снизу вверх — по моему щиту. Я вскинул щит, спасая лицо, и увидел перед собой свою же руку и внутреннюю поверхность щита. Двор пропал. Полсекунды я не видел почти ничего вокруг себя. Бран опустил щит. Призвал меня повторить удар.

Я выполнил его распоряжение: удар кромкой мы ставили в паре днём — он «открывал» противника.

Бранд кивнул, забрал у меня деревянную имитацию сики и щит, встал ко мне боком.

Велел мне смотреть внимательно.

Показал. Медленно.

Раз.

Сразу после удара кромкой щита левая рука со щитом идёт к груди, правая с клинком — ей навстречу, замирает поперёк тела, рукоятью влево. Обухом к себе: тупая сторона ложится к рёбрам и к пальцам. Руки скрещиваются под подбородком за плоскостью щита. Снаружи видно только щит.

Два.

Правая ладонь ложится на скобу поверх левой. Не выпуская рукояти. Вот зачем нужна широкая скоба! Одно мгновение правая рука держит оба предмета: и щит, и меч. Левая рука берёт рукоять меча под скобой. Меч принят. Щит остаётся в правой руке.

Три.

Левая уходит со скобы, забирает рукоять из-под пальцев правой и тянет на себя — вдоль обуха, тупой стороной по ладони. Клинок выходит в левую сторону. Под скобой. Щит остаётся в правой руке. Щит ни на миг не повис в воздухе. Меч ни разу не остался вне руки.

Стойку править не нужно: после удара кромкой щита левое плечо уже находится впереди!

Перекрёст завершён — Бран уже держал оружие, как левша.

Я хмыкнул, взял у Брана имитацию сики и щит — повторил.

Раз. Два…

Деревяшка выпала на «двух»: правая ладонь накрыла скобу и разжалась не вовремя.

Раз. Два…

Выпала снова.

Бранд постучал палкой по палусу — задал темп.

Я подогнал счёт под этот стук.

Четыре раза из десяти деревяшка падала на землю. Я поднимал её, вытирал ладонь о тунику и снова приступал к упражнению.

За следующие десять повторений она упала лишь трижды.

Мои губы шевелились: «Раз, два, три». Потом счёт будто бы слился с движениями. Я подсчитал вдохи: перекрёст укладывался в один, который случался между ударом щитом и первым крюком левой — уколом спрятавшегося за щитом противника.

Один раз я сделал его без удара кромкой — Бранд покачал головой. Я кивнул, признав его правоту: рискованно и слишком заметно для противника.

Я свёл руки под подбородком…

Раз. Два. Три.

Быстрее.

Бранд наблюдал за моими стараниями. Он не двигался, и будто бы считал вместе со мной: раз, два, три.

По моим вискам скользнули капли пота.

Раз. Два. Три.

За стеной прогромыхали по камням колёса телеги. Со стороны кухни запахло кашей.

Бран кивнул.

Произнёс:

— Хватит.

Отобрал у меня деревянный вариант сики и щит.

Ушёл.

Я проводил его взглядом, смахнул с лица пот.

Продолжил тренировку у палуса — теперь отрабатывал удары правой (обычным деревянным мечом). Минуты три я тренировался в одиночестве. Затем к своему столбу подошёл Дакс. Я отметил, что сегодня он явился раньше Ворона. В руках у Дакса была жердь, которой подпирали навес над бадьями с водой, — длинная, кривая, с обломанным концом. Он держал её двумя руками. Как копьё.

Дакс ударил концом жерди в столб.

Бух.

Вернулся в стойку и ударил снова — бух.

Я отвернулся к своему палусу.

До моего первого выхода на арену осталось пять дней. Шансов на победу у меня стало больше — с новым щитом. Так мне сейчас казалось.

Бух…

Раннее утро. Двор пока освещали только звёзды и факелы. За стеной, в городе, покрикивал погонщик — гнал мулов с утра пораньше. Бранд поднял щит к подбородку и встал против меня. Большой щит (не обычный, сплетённый из лозы) он держал на левой руке — изображавшую клинок палку сжал в правой.

— Всё вместе, — сказал он по-германски.

Повторяем всю связку.

Я замахнулся правой рукой. Показательно: от плеча. Бранд повёл щит навстречу — я ударил кромкой снизу вверх: в нижний край его щита. Дерево хлопнуло о дерево. Бранд вскинул щит, спасая лицо, и закрылся до бровей. Полсекунды он меня не видел.

Губы шевельнулись на «раз» — дальше руки пошли сами. Правая ладонь накрыла скобу щита, левая забрала из неё рукоять, просунула её под скобу. Деревянный клинок вышел из-за щита слева. Левое плечо уже стояло впереди: поворачивать не пришлось.

Я повёл деревянную сику по дуге.

Жало зашло за край щита и уткнулось Бранду под мышку.

Бранд опустил щит.

— Ещё, — скомандовал он.

Замах. Хлопок. Щит вверх. Перекрёст. Крюк.

Из первых десяти повторений я достал Бранда восемь раз. Дважды рука ушла дальше, чем надо, и болванка прошла над плечом.

На одиннадцатом повторении Бранд шагнул ко мне.

Он врезался в меня плечом в тот самый миг, когда мои руки сошлись у груди. Я сел в песок, приложился копчиком. Сплюнул.

Бранд ждал.

Я поднялся, обтёр ладонь о тунику и снова поднял меч.

Теперь Бард шагал вперёд при каждом повторении.

Я вставал: снова, и снова, и снова.

Потом решал другую проблему: руки успевали, но жало приходило туда, где Бранда уже не было. Он шагал ко мне, я уходил вбок, и мы меч не находил цель. Пока я ни двинулся ему навстречу сам. Влево и вперёд, за правое плечо. Бранд повернулся за ко мне…

Жало зашло за край его щита и кольнуло в лопатку.

— Ещё, — сказал Бранд.

Новая серия.

Из десяти — три.

Я стер со лба пот плечом. Пар изо рта пропал: не то потеплело, не то я перестал его замечать.

Из следующих десяти я достал Бранда пять раз.

Раз кромка его щита рубанула меня по предплечью. Рука до локтя онемела, и две серии я отработал ею, словно чужой.

Пять раз попал — из десяти.

Рукоять скользила в мокрой ладони. Я обтирал её через раз.

Факел у ворот догорал и коптил.

Шесть.

Ещё серия…

Со стороны кухни брякнуло ведро.

Бранд опустил щит и протянул руку.

Я отдал ему деревянную сику и щит.

Бранд сунул их под мышку. Помахивая палкой, пошёл к северному крылу. Шагал беззвучно — как обычно.

Я остался во дворе в одиночестве. Прогулялся к стойке, взял тренировочный меч и щит из лозы. Продолжил тренировку — в правосторонней стойке.

Первым на утреннюю тренировку вышел Ворон. Прошёл в трёх шагах от меня и головы не повернул. Тиронов Ворон не замечал.

Левша. Официально.

Ударил по столбу. Ещё раз. Всегда с одной стороны.

Я бил по своему столбу от плеча, как все остальные бойцы людуса: правой.

Вышел Дакс — с жердью от навеса. Взял её двумя руками, встал к своему палусу.

Бух.

Дакс перехватил жердь и ударил снова.

Бух.

Застучали и у других столбов — те, кто тренировался до завтрака.

Я снова ударил. Вспомнил совет, который мне дал вчера Банд. Работай больше — так он сказал.

Работаю.

Над котлом поднимался пар. Я взял миску, получил порцию каши, прихватил хлеб и втиснулся на свободное место с краю стола.

Сразу заметил: сегодня в столовой было непривычно шумно. Вслух не разговаривали. Но я то и дело слышал шуршание шепотков.

Ветераны переглядывались, обменивались едва слышными фразами — будто им не терпелось поделиться информацией.

Какой информацией?

Я различал некоторые слова. На латыни. Незнакомые.

Я снова посмотрел в направлении ветеранов.

На краю их стола пустовало место. Уже пятый день.

Ветераны снова зашептались.

После ужина я вышел во двор — заметил Рудольфа, шагавшего от дома начальства.

Рудольф заметил меня, пошёл мне наперерез.

— Арн, — окликнул он.

Я остановился.

Рудольф подошёл ко мне и едва слышно сообщил:

— Пары объявили. Я вечером был у столов, писцы дописали программу. Ставки уже идут. Со вчерашнего вечера. Твой — Квинт. Мурмиллон, большой щит. Восемь боёв. Из первого людуса, из здешних.

Восемь.

Рудольф потёр ноготь указательного пальца.

— Тот самый, — добавил он. — Который рыжего проткнул.

Посмотрел мне в лицо.

— На него берут не глядя, — сказал Рудольф. — Восемь боёв. Ветеран. Против новичка. Верная монета.

Я кивнул.

Вспомнил, как уносили с арены Катурикса. Красная полоса на песке…

Спросил:

— А на меня? Ставят?

Рудольф улыбнулся.

— Редко. Тирон, три недели у столба. Никто тебя пока не видал. Такие ставки — для дураков и для тех, кто любит риск.

Он шагнул в сторону ворот.

— А Даксу — кто? — сказал я.

— Что?

Рудольф замер.

— Дакса, моего соседа по камере, с кем на арене в пару поставят?

— Фракийцу твоему новичка дали, — ответил Рудольф. — Боёв ноль, тоже из первого людуса. Повезло ему… этому твоему Даксу.

Вечером после ужина бойцы отдыхали. Стук у палусов почти стих. Почти — потому что рядом с одним столбом тренировка продолжалась. Дакс. Он стоял у своего палуса с жердью в руках (копьё он уже сдал в оружейную). Бил её концом по дереву.

Бух.

Я подошёл к нему.

— Дакс.

Бух.

Дакс опустил жердь, обернулся.

Я присел на корточки у столба, разгладил ладонью ещё тёплый песок. Ткнул пальцем в Дакса. Провёл черту. Рядом с ней нарисовал ещё одну. Это в моём представлении был противник Дакса на предстоящем мунусе.

Дакс посмотрел на мой рисунок. Я тоже взглянул на своё художество и вздохнул. Дорисовал одной из чёрточек ноги, руки и кружок-голову. Секунду подумал и в порыве вдохновения обозначил в руках у человека копьё.

Ткнул пальцем сперва в человечка — затем в Дакса и сказал:

— Дакс.

Дакс растерянно моргнул.

Я не растерялся. Во мне проснулся художник: я превратил и вторую палку на песке в человечка, прикрыл его прямоугольником, который (по моей версии) обозначал ростовой щит.

Я ткнул пальцем в человечка.

— Novus, — сказал я. — Твой… novus. Nihil…

Я пощёлкал пальцем: судорожно рылся в своём запасе латинских слов. При этом посматривал на Дакса — тот рассматривал меня и мои художества.

Я начал заново. Палец в Дакса — в человека с копьём. Палец в нарисованный на песке щит… — на кого указать после этого я не придумал.

Снова ткнул в человечка со щитом и повторил:

— Novus.

Латинских слов катастрофически не хватало. Я знал их уже немало, но среди них не находил правильных: пригодных для того, чтобы сообщить Даксу о его будущем противнике. Всего и нужно было сказать: будешь драться с новичком.

— Munus, — сказал я. — Дакс. Hasta. Дакс и… novus.

Дакс снова взглянул мне в лицо, затем мазнул взглядом по моему рисунку. Показал на копьё в руках у человечка на песке, затем потряс жердью. Засмеялся. Тихо, весело, сквозь зубы.

— Scio, — сказал он.

Хлопнул ладонью по колену.

— Scio, Arn.

Такое слово уже было в моём словаре: «знаю».

— Novus.

Он ткнул себя в грудь указательным пальцем.

Затем указал на человечка со щитом и сказал:

— Ut ego.

«Новичок», «как я».

Дакс мотнул головой в сторону дальней стены — указал туда, где сидели ветераны.

— Numid dixit.

Дакс прикоснулся пальцем к своему уху.

«Нумид сказал», — перевёл я его слова, пополнил свой словарь. Выпрямился, стряхнул с ладоней песок.

Дакс посмотрел мне в глаза и снова засмеялся, толкнул меня плечом в плечо. И заговорил. Быстро, вполголоса, мешая латынь со своим родным наречием. Я ловил одно слово из пяти. Hasta — копьё. Longa — длинное. Вода. Река. Он поднял жердь, показал, как отводит её назад. Ткнул торцом жерди в песок: в то место, где я нарисовал человечков. Хлопнул себя по груди, потом махнул в сторону невидимого противника и свёл ладони вместе: он и тот — оба новички.

Я опустил руку и слушал, как Дакс говорил.

Он рассказывал долго. Воткнул жердь в песок — теперь говорил на латыни и махал руками. Одно и то же слово повторял чаще других. Говорил его с особым удовольствием, словно рассказывал мне об очень приятном и родном. Свёл ладони — изобразил чашу, поднёс их ко рту — показал, что пьёт. Опустил руку вниз, почти к своему колену: будто показал мне чей-то рост. Снова улыбнулся. Дакс говорил и говорил — я стоял рядом с ним и слушал.

Подумал о том, что так долго Дакс не болтал ни разу за всё время нашего знакомства.

Мы ушли в камеру, когда небо стало почти чёрным — его черноту нарушали только звёзды, похожие на проколы иглой в чёрной ткани.

Дакс сразу лёг лицом к стене. Я завалился на спину, уставился в потолок. Слушал привычные звуки: шаги охранника, кашель за стеной и голоса Капуи.

Дакс пару минут поскрипел шнурком от амулета и уснул.

«Четыре дня», — напомнил я сам себе. Встал и приступил к тренировкам: к отработке движений без оружия. Высплюсь в другой день — если выживу.

Как сказал великий Брюс Ли, лучше отработать один удар десять тысяч раз, чем десять тысяч ударов по одному разу. На отработку десяти тысяч ударов у меня времени точно не осталось. Мне бы один удар отработать… хотя бы тысячу раз.

Утро. Бранд уже ушёл. Небо над стеной слегка порозовело: рассвет. У ворот зевал охранник. Я колотил по столбу — правой, бил в обход воображаемого щита. Дакс явился с жердью в руках: с той же — от навеса. Я заметил: древесина на жерди уже блестела там, где он по утрам и по вечерам натирал её ладонями.

Дакс встал к своему столбу. Упёр жердь в землю, перехватил древко обеими руками, отвёл назад.

Бух.

Шагнул вперёд.

Я опустил меч, наблюдал.

Бух. Бух. Бух.

Дакс сделал хват уже — на ладонь. Ударил ещё три раза. Шагнул к столбу.

Ещё три удара. Шаг.

На четвёртой серии он едва не упёрся животом в столб. Отступил. Глубоко вдохнул. Отсчитал назад пять шагов — встал туда, откуда начал. Выпрямился.

Бух. Бух. Бух.

Шаг.

Я хмыкнул, дёрнул головой. Поднял меч и тоже нанёс удар — чиркнул деревянным клинком по кромке щита… который сейчас прикрывал столб лишь в моём воображении.

Бух.

После завтрака я получил оружие. Натянул поножи, затянул манику, надел шлем. Взял щит и сику.

Бранд повесил передо мной на палус всё ту же плетёнку — ивняк под посечённой кожей — и показал пальцем за её край.

Я ударил. Жало сики обошло кромку и вошло в дерево на палец ниже зарубки.

Ещё удар. В зарубку.

Ещё.

Бранд двинулся вдоль ряда.

Галл хакнул, переставил ногу и обернулся — Бранд уже стоял у его столба. Бранд поднял галлу локоть, пошёл дальше.

Постоял около южанина. Тот молотил деревяшкой размашисто, от плеча. Бранд поймал его запястье на замахе, довернул кисть, отпустил.

Подошёл к Даксу.

Дакс работал копьём. Три укола — шаг. Три укола — шаг. Смена хвата. Три укола — шаг. Сблизился со столбом и ударил его почти без замаха. Наконечник копья лишь чиркнул по дереву.

Бранд наблюдал.

Я ударил. В зарубку. Ещё раз — в зарубку.

Краем глаза я смотрел на то, как Дакс сделал новый заход к столбу: увеличил дистанцию.

Бранд не сошёл с места.

Я опустил щит.

Перед третьим заходом Дакса, Бранд взялся рукой за древко капья. Дакс замер от неожиданности. Бранд снял его правую ладонь с середины древка и переставил к ближе торцу. Левую он отвёл вперёд. Накрыл обе руки Дакса своими ладонями. Подержал — словно припечатал их к древку навечно. Отпустил.

Дакс растерянно моргнул. Кивнул. Поднял копьё и снова шагнул к столбу.

Бранд обошёл его со спины, взял древко у торца — и потянул.

Дакс попятился. Шаг. Ещё шаг. На третьем шаге он придержал древко — Бранд потянул сильнее, и Дакс отошёл ещё.

Бранд отпустил.

Дакс качнул копьё вперёд. Жало достало до зарубки. Едва-едва.

Бранд прочертил носком сандалии борозду на песке. За пятками Дакса, перпендикулярно той линии, по какой Дакс сближался с палусом. Поднял руку, показал Даксу палец.

— Parsimonia, — сказал он.

«Экономь силы», — мысленно перевёл я.

Бранд ткнул носком в борозду.

— Spatium.

«Соблюдай дистанцию».

Бранд прошёл к столбу, приложил к зарубке два пальца.

— Punctum.

«Бей точно в цель».

Бранд отошёл, встал сбоку от Дакса.

Скомандовал:

— Incipias.

«Приступай».

Дакс ударил. Наконечник копья вошёл в зарубку. Дакс шагнул вперёд. Бранд положил ему ладонь на грудь и оттолкнул. Дакс вернулся к черте, поставил за неё пятки.

— Iterum.

«Снова».

Дакс ударил. Отдёрнул копьё, вернул пятку за черту. Подновил борозду сандалией.

— Iterum, — повторил Бранд.

Укол — Дакс вернулся за черту.

— Iterum.

Ещё укол.

Я продолжил занятие — но подсчитывал не свои удары, а уколы Дакса. Досчитал до сорока. Бранд всё ещё стоял у палуса Дакса.

До восьмидесяти.

Бранд стоял.

До ста.

У кухни загремели черпаком по краю котла.

Бранд отошёл от Дакса и двинулся вдоль ряда. На моём палусе он перевесил плетёнку на ладонь ниже. Показал пальцем за её край.

Я ударил. Жало вошло под кромку.

Бранд кивнул, ушёл.

Я снова нанёс удар — точно в цель. Невольно подумал о том, что правая рука работала всё лучше. Не обгонит ли она в своём развитии левую?

В полдень я пил у колодца — у меня за спиной металлический наконечник копья врезался в древесину палуса.

Ко мне подошёл Рудольф — набирал воду в бурдюк. Он посмотрел через двор на открытую настежь дверь лазарета.

— Кончился рыжий, — сказал Рудольф.

Затянул горло бурдюка узлом.

Добавил:

— Под утро.

Он поднял бурдюк, и будто бы прикинул его вес.

— Считай сам, Арн. Рана на мунусе. Восемь дней в лазарете — лежал, ел, гнил. Травы на него перевели, лён, уксус — всё впустую. И ни единой монеты назад.

Рудольф потёр ноготь.

— За убитого на мунусе платят школе полную цену. А этот не убит на песке. Рыжий сдох на соломе, задаром.

Он глянул на открытую дверь.

— Лучше бы на песке. Куда как выгоднее.

Рудольф закинул бурдюк на плечо и пошёл к воротам.

Я снова приложился губами к ковшу с водой. Услышал у себя за спиной голос Дакса.

Дакс повторял вслух, точно заклинания:

— Parsimonia.

Шорох подошв по песку.

— Spatium.

Тишина.

— Punctum.

Вода потекла у меня по подбородку, за ворот туники.

— Iterum.

Стук. Шорох.

Я повесил ковш на сруб, вернулся к столбу, поднял щит. И только тогда посмотрел через двор.

Бранд стоял посреди двора и… наблюдал за Даксом.

— Parsimonia.

Шорох…

Вечером оружейник пересчитал разложенные мною на его столе предметы: поножи (две), маника, шлем, щит, меч, нож. Провёл палочкой по воску (отметил приёмку оружия), выпроводил меня во двор и запер дверь.

Ветераны сидели у стены, вытянув ноги; у ворот скучал охранник. За стеной, через две улицы от людуса, стучал молотком кузнец — тот работал допоздна. От алтаря потянуло золой: вечернее приношение уже догорело.

Я пошёл к дому и услышал: бух, шорох подошв по песку.

Бух. Шорох.

Я свернул к палусам.

Дакс стоял у своего столба с жердью в руках. Ударил. Отдёрнул. Отступил.

На песке при свете факела ещё виднелась черта.

Дакс поставил за неё пятки. Отвёл жердь назад, вытянул руки, достал концом до столба. Шагнул вперёд — конец жерди ушёл за столб на локоть. Дакс вернулся к черте. Повторил.

Потом увидел меня.

Ткнул торцом жерди в свежую борозду.

— Spatium, — сказал он.

Улыбнулся.

Ударил. Отдёрнул жердь, вернул пятки на место.

— Spatium!

«Дистанция».

Дакс засмеялся. И заговорил — быстро, вполголоса. Произносил вперемешку латинские слова и фразы на своём наречии. Показал жердью на столб, на черту, ткнул себя пальцем в грудь. Потом он махнул рукой через двор, показал на северное крыло.

— Бранд, — сказал он.

Помолчал.

Снова выдал длинную фразу — из неё я не выловил ни одного знакомого слова.

— Бранд.

Это имя я насчитал в его речи четыре раза.

Я кивнул.

Дакс отвернулся к столбу. Отступил за черту.

Бух.

Шорох подошв.

Я немного подумал… и взял в руку деревянный меч. В правую. Встал к своему палусу.

Бух.

Солнце уже припекало. Обычно к этому времени по столбам стучали два десятка мечей. Эхо от перестука носилось от стены до стены. Сейчас раздавались лишь одиночные удары.

После завтрака я направился в оружейную — оружейник жестом мне показал: сегодня оружия не будет. Я озадаченно хмыкнул, понаблюдал за тем, как получил доспехи и копьё Дакс.

Вместе с Даксом я пришёл к столбам. Вооружился деревянным мечом, подвесил перед палусом сплетённый из лозы щит. Приступил без разминки: размялся на рассвете, когда отрабатывал удары левой рукой.

Подошёл Бранд, остановился в пяти шагах от меня, скрестил на груди руки. Я ударил за кромку — деревянное жало врезалось в столб под зарубкой.

— Iterum, — сказал Бранд.

«Ещё».

Ещё, так ещё.

Я переставил ноги. Десять ударов.

Три секунды — перерыв.

Десять ударов.

Перерыв.

Десять…

Пот пропитал тунику между лопаток, но дыхание почти не сбилось.

Один удар — десять тысяч раз. До десяти тысяч повторений ещё…

Вот только сейчас я бил правой рукой. Это считается?

Десять ударов…

Я отвёл глаза от плетёнки. Бранд смотрел вниз — на мои ноги: куда я ставил стопу, как переносил на неё вес. Удар… пятка поехала по песку — Бранд остановил меня ладонью, притоптал песок носком у моей ноги, дал переставить ногу и только тогда махнул: дальше.

— Satis, — произнёс Бранд.

Он кивнул и направился к столбу Дакса.

«Неплохо, так неплохо», — мысленно повторил я.

Ударил.

Ещё десять раз.

Ещё…

Солнце поднималось всё выше. Жара. Я бил по плетёнке. Неподалёку от меня колотил свой столб Дакс. Бух — и шаг назад, за свою черту. Бух — и назад. Раз за разом, не сбиваясь. То, чему учил его Бранд. Бранд наблюдал за его ударами, задумчиво потирал подбородок.

После обеда, я вышел из столовой во двор. Зажмурился от яркого солнечного света. От нагретого песка несло сухим жаром, и воздух над двором чуть заметно дрожал. Тени под навесами сжались в узкие чёрные пятна.

Бойцы побрели к столбам — те, кому не нужно было выходить завтра на арену. Дакс среди них: с копьём на плече. Остальные уселись в тени под навесами. Я присоединился к отдыхающим: издали наблюдал за тренировками.

Ветераны под навесом будто бы нехотя переговаривались, в основном — на латыни. Я слушал эти разговоры вполуха, изредка ловил знакомые слова. Фракиец говорил с забавным акцентом; галл отвечал ему — слегка картавил.

Бойцы разбавляли латынь словами на родных языках — там, где не хватало латыни. Я отметил, что они понимали друг друга. Это были люди из разных земель, а беседовали они сейчас на одном языке, раньше чужом для каждого из них.

Я слушал их; и снова и думал о том, что мне досталось в этом времени не самая плохая локация. Римская республика сейчас процветала (Спартак отвоевался, Помпей гонял пиратов). Где бы я сейчас нашёл похожие бытовые условия?

Воду в термы, где я мылся, вели по акведукам за десятки километров — самотёком, с таким выверенным уклоном, что она нигде не застаивалась и не уходила через край; я тридцать лет считал такие уклоны и знал им цену.

Дорогу, по которой меня пригнали в Капую, отсыпали слоями и подняли таким образом, чтобы с неё стекала вода. Эта дорога переживёт не одну империю. Уж точно просуществует дольше, чем построенные мной дороги.

Раствор здесь мешали с вулканическим пеплом, и он твердел прямо под водой; над этим бились и в моё время. Арки держали своды зданий, римская монета ходила и в Азии, хлеб в римские города везли морем со всего Средиземноморья.

Для комфортного быта не хватало разве что электричества. И интернета. И телефонной связи. Хотя, кому бы я сейчас позвонил? Домой, в своё время — даже в известном мне будущем сотовая связь не связывала абонентов сквозь время.

А у меня на родине сейчас, в этот самый год, кочевали сарматы: железо, кони, курганы с похороненными в них вождями племён — и ни городов, ни письменности, ни каменных строений. А ещё там холодновато.

Я прикрыл ладонью глаза: спрятал их в тени от слепящего солнца. Увидел, как Дакс всадил копьё в столб. В столб, а не в… Я нахмурился. Вытер о тунику вспотевшие ладони. Заметил, что из северного крыла вышел Бранд.

Бранд вышел на середину двора и скомандовал:

— Ad me!

«Ко мне!»

Стук у столбов стих. Отдыхавшие под навесами бойцы поднялись со своих мест, отряхнули с туник пыль и двинулись к Бранду — кто дожёвывал на ходу, кто подтягивал пояс. Дакс подошёл последним, так и не выпустив из рук копьё.

Мы встали полукругом. Снова смешались в одну группу: те, кто сегодня отдыхал и кто тренировался. Бранд обвёл нас взглядом, заложил руки за спину. Молчал. Ждали и мы — молча, под жгущим затылки солнцем.

Из своего крыла показался Требоний. Серьёзное выражение на лице, в руке — восковая табличка. Подошёл к нам, прошёлся вдоль нашего полукруга, стал рядом с Брандом. Опустил взгляд на табличку и приступил к чтению.

Уже через десяток секунд я понял: Требоний зачитывал имена. Называл имя за именем. Двор притих; остался только голос Требония да голоса Капуи, которые звучали за воротами людуса: будто бы в другом мире.

Я пропускал мимо ушей незнакомые слова — заострял внимание только на именах. Требоний называл пары бойцов, которые сразятся завтра на арене: знакомые мне имена звучали вперемешку с незнакомыми.

Ветераны встречали свои имена спокойно — за плечами у каждого пять, десять, пятнадцать боёв. Один, услышав своё имя, усмехнулся и качнул головой; стоявший рядом со мной ветеран переступил с ноги на ногу и сжал губы.

Потом сквозь череду имён пробилось знакомое слово:

— …Germanus…

Рудольф говорил: меня внесли в список просто «германцем по крови» — а ветеранов звали прозвищами, «взятыми на песке». Требоний назвал имя моего соперника. Вот только я его не разобрал.

Дакс толкнул меня локтем.

— Квинт, — шепнул он. — Квинт.

Я кивнул Даксу.

Справа от меня стоял жилистый новичок южанин. На одном из имён он застыл — плечи новичка поднялись, дыхание сбилось. Я посмотрел на него. Заметил, как южанин сжал кулаки — спрятал внутри них большие пальцы.

Он не шевелился и глядел перед собой, на Требония; только кадык дёрнулся, когда южанин судорожно сглотнул. Требоний перевернул табличку и стал читать пары на послезавтра. Снова латынь, снова чужие имена.

Требоний читал дальше.

Ближе к концу списка в череде имён прозвучали два слова:

— …sine missione.

Головы бойцов повернулись к Даксу. Посмотрел на Дакса и Бранд. Эти два слова я понял. Рудольф растолковал мне их ещё на прошлой неделе, у колодца: с такого боя одного из двоих бойцов уносят мёртвым — обязательно.

Ветераны поняли эти слова без перевода. Кто постарше, задержал взгляд на Даксе и тут же опустил глаза; новичок южанин переступил с ноги на ногу; Ворон равнодушно вздохнул; Спикул сплюнул на песок.

Дакс кивнул, будто услышал то, чего давно ждал; переложил копьё из руки в руку. Требоний опустил табличку, и полукруг качнулся, начал распадаться. Бойцы отходили к навесам и к столбам, вполголоса переговаривались.

Я должен был почувствовать облегчение? Я оглянулся на лазарет. Дверь там была открытой настежь. Ещё недавно оттуда на весь двор кричал рыжий. Теперь там было пусто и тихо. Надолго ли?

Бойцы разошлись, но не все: Бранд поднял руку, и жилистый южанин остался стоять рядом с ним. Южанин не двигался с той минуты, как Требоний прочёл его имя, — плечи неподвижные, глаза смотрели в песок.

Бранд кивнул в сторону оружейной, и южанин пошёл туда — на прямых ногах. Дакс остался рядом со мной. Оперся на копьё, воткнув его торцом в песок, и заговорил: торопливо, без умолку.

Говорил он вполголоса, мешая латынь с родным наречием. Я разбирал одно слово из пяти: копьё, новичок, снова копьё. Дакс показывал руками: отводил ладонь за плечо, будто держал древко, и тыкал перед собой.

Метка и дистанция? То, чему учил его Бранд? Я кивнул. Хотя понимал едва ли половину слов Дакса; но Дакс порадовался и этому кивку. Он заговорил снова, ещё быстрее; помогал себе в рассказе жестами.

Он воткнул копьё в песок, отступил от него и разыграл воображаемый бой. Одной рукой поднял перед собой невидимый щит — до груди, почти до подбородка. Показал, как будет защищаться соперник?

Другой рукой Дакс ткнул поверх этого щита, раз и другой. Словно говорил мне: полезет — не подпущу. Он засмеялся, ударил себя по колену. Руки у него не находили покоя — то тянулись к древку, то взлетали в воздухе.

От компании беседовавших под навесом ветеранов отделился Нумид. Он подошёл к нам, обронил пару слов на латыни и хлопнул Дакса по плечу. Дакс улыбнулся — нервно; его губы улыбнулись, а руки всё не унимались.

Нумид выдернул копьё из песка и отступил на шаг. Выставил перед собой левую руку — обозначил жестом край большого щита: от подбородка до колена. Правой качнул копьё: наконечник пошёл поверх этой руки.

Показал бей: не в щит, а туда, за воображаемый край — в плечо, в лицо, в кисть. Нумид ткнул копьём в невидимого противника, потом опустил ладонь к бедру и снова уколол. Будто показал: доставать поверх кромки.

Он вернул копьё Даксу и кивнул: попробуй. Дакс отвёл древко и ударил. Нумид опустил ему локоть пониже, довернул кисть. Дакс уколол снова, и на этот раз жало прошло над воображаемым щитом увереннее.

Нумид хмыкнул, похлопал Двкаса по плечу и вернулся к ветеранам. Дакс проводил его взглядом и кивнул сам себе. Тут же вздрогнул и резко повернул голову: стукнула о стену дверь оружейной. Повернулся и я.

Из оружейной вышел новичок-южанин. С оружием, в доспехах. На подоле его стёганки я заметил бурые пятна, въевшиеся в ткань. Поножа, шлем, короткий меч, большой щит (от подбородка до голени).

Этот комплект я узнал. В нём рыжий Катурикс дрался на прошлом мунусе, в нём его и унесли с арены. Стёганку постирали. Но полностью кровь не оттёрли. Комплект нашёл нового хозяина.

Южанин продел руку в скобу щита, качнул им (примерился к весу), поправил шлем. На нас он не посмотрел. Пальцы у него бегали по краю щита, снова и снова проверяли ремень скобы и словно подсчитывали вмятины.

Я постоял между ними — справа Дакс с копьём, слева южанин в доспехах и с оружием мертвеца. Южанин переминался с ноги на ногу. Я поднял руки к лицу, посмотрел на свои пальцы, сжал их в кулаки. Они не дрожали.

Подумал о том, что мой первый бой в качестве гладиатора состоится уже завтра. Меньше месяца на подготовку. Хватит ли того, чему я научился за три недели, чтобы выжить? Сам себя поправил: не выжить — победить.

Вечером из столовой вытащили столы и составили их в один длинный ряд поперёк двора, торец к торцу, словно готовились к свадьбе. У кухонной двери, в десяти шагах от валетудинария, развели огонь прямо на земле. Повар ворочал на прутьях куски мяса, отдёргивал пальцы и ругался, когда жир капал в угли и вспыхивал. Дым стелился по двору. Солнце ушло за крышу, тень накрыла двор до самого кухонного крыла. Факелы вдоль стен зажгли заранее; они трещали и роняли на землю искры.

Ворота распахнули настежь. В проёме ворот толклись люди с ближайших улиц: задние напирали на спины тех, кто стоял впереди, и вытягивали шеи. Свет наших факелов освещал их лица. Люди разглядывали нас в открытую, показывали на нас пальцами и говорили в полный голос. Парень в заляпанной тунике жевал свой хлеб и хохотал с набитым ртом. Женщина подняла ребёнка повыше и показала ему на наш стол. Двое спорили, загибая пальцы: один держал другого за плечо, не позволяя уйти.

Мальчишки пролезали у взрослых под локтями к самому порогу. Охранник отогнал их древком, но через минуту они пролезали снова. Один из мальчишек показывал приятелям, как бьют мечом. Приятели его поддержали: устроили в воротах людуса потешный бой. Я понаблюдал за их сражением. Видел, как за спинами толпы ходила старуха с корзиной, она совала людям в руки солёные бобы; ей платили, не отрывая любопытных и будто бы завистливых взглядов от нашего стола.

За столом во дворе собрались те, кто выйдет завтра на песок арены. Ветераны уселись ближе к жаровне, где на углях источало приятный аппетитный аромат мясо. Свободные места остались с другого края — я примостился там, напротив жилистого новичка южанина. Дакс остался в столовой (там ели бойцы, не участвовавшие в завтрашних боях). Пару минут назад мы обменялись с ним парой фраз — мне не показалось, что он мне завидовал. Я взял со стола кусок хлеба, придвинул к себе чашу.

Ветераны стучали локтями о доски стола, звуки их голосов разносились по двору. Один рвал мясо зубами и говорил с полным ртом. Второй разливал вино по чашам соседям и себе, не дожидаясь просьб. Третий тыкал пальцем в сторону ворот и будто бы вызывающе хохотал. Смеялись ветераны явно громче, чем стоило бы смеяться над шутками; хлопали друг друга по плечам. Пили торопливо, кувшин опустел быстро — с кухни (по сигналу из-за стола) принесли ещё один.

Сидевший напротив меня южанин положил кулаки по обе стороны миски и смотрел в неё, точно сканировал состав её содержимого. Когда ветераны за столом хохотали, он опускал руки и вытирал ладони о тунику. Спикул бросил себе в миску мясо. Бранд устроился у самого края (будто бы отдельно от нас): придвинул кружку и ел медленно, поглядывая то на ворота, то на нас — в беседе ветеранов не участвовал, а те его словно не замечали. Перед нами лежали мясо и хлеб. Вино подали неразбавленным.

Я сунул в рот кусок хлеба. Корка была ещё тёплая, мякиш прилипал к пальцам. Мясо оказалось жилистым, подгоревшим; жевать его пришлось долго. Со стороны углей несло жаром и дымом. Я ел, и посматривал на ветеранов. Не выпускал из поля зрения и ворота. Краем глаза заметил, как через порог с улицы в мою сторону показал пальцем мужчина в бурой тунике; он сказал соседу два слова, и оба засмеялись. Я услышал, как Спикул разговорился со своим соседом по столу.

Увидел: Спикул поднял левую руку и согнул её в локте — будто бы изобразил щит размером от подбородка до бедра. Сосед кивнул. Тогда Спикул поднялся из-за стола, занёс правую руку в широком замахе. Тут же сместился в сторону — точно занял место своего противника — шагнул под собственный замах (напомнил о нём жестом): левым плечом подался вперёд, вплотную к тому месту, где стоял бы нападающий. Он замер, взглянул на собеседников и развёл руками.

Ветераны захохотали. Ветеран (галл) хлопнул ладонью по столешнице так, что подскочили миски, и крикнул Спикулу через весь стол четыре слова на латыни — они прозвучали для меня, как лишённые смысла звуки. Сосед поколотил его кулаком по спине и всё повторял неразборчивую фразу, тыча пальцем в землю. Зрители в воротах вытянули шеи: там тоже смотрели на Спикула. Спикул отмахнулся и сел. Южанин напротив меня катал между пальцами хлебный мякиш.

Я посмотрел на то место, где только что стоял Спикул. Вспомнил, ту сценку, которую он разыграл. Сообразил: этот шаг под удар я уже видел — на арене. Или мне показалось? Я сунул в рот новую порцию хлебной корки. Нет, действительно видел — в том бою, где ранили Катурикса. Мурмиллон с рыбой на гребне шлема тогда толкал рыжего окованной шишкой щита — бил в одну точку. А под конец, когда рыжий занёс клинок за спину, мурмиллон шагнул ему навстречу и вбил шишку щита в его грудь.

Я положил на доску так и не доеденный кусок хлеба и вытер пальцы о тунику. Сосед сказал Спикулу несколько слов на латыни — я не разобрал ни одного — и кивнул в мою сторону. Спикул обернулся, посмотрел на меня, перелез через скамью и пересел ближе. Спикул заговорил вполголоса: длинная фраза, за ней фраза покороче, потом ещё одна. Я выхватывал отдельные слова — scutum, pedes — но смысл его монолога не уловил. Спикул замолчал — выжидающе посмотрел мне в глаза.

Я покачал головой. Спикул секунд десять подумал, взял свою миску и поставил её на край стола. Рядом поставил вторую, пустую; сдвинул их край к краю. Толкнул одну рукой — вторая миска проехала по столешнице. Толкнул ещё раз, и ещё: тот же эффект. Потом он убрал вторую миску, а на её место положил ложку. Толкнул — миска съехала по черенку и остановилась, ложка осталась лежать. Спикул сдвинул на край стола почти всё: миску, ложку, хлебные корки. Осталась одна миска.

Он показал её мне и поднял палец: один. Махнул правой рукой, размашисто. Левой рукой будто бы показал движение прямо на этот замах и остановил её на полпути. Снова поднял палец: один. И покачал головой. Потом он ткнул пальцем в меня, а следом — в пустое место рядом со мной. Я покачал головой. Спикул выдохнул через нос, потёр щетину на подбородке и постучал пальцем по доске рядом с миской.

На том конце, где сидели ветераны, зашумели. Я невольно взглянул туда. Двое ветеранов кричали друг на друга через стол, будто бы спорили и не желали друг другу уступать. Тогда один пустил по доскам монету. Она прокатилась между мисок и легла кверху чеканным профилем. Тот, кто бросил, захохотал и хлопнул ладонью по столу, а второй махнул рукой, поднялся и, ворча, пошёл к кухне.

Я посмотрел на монету. Голова — мужской профиль. «Орёл».

Я поднял глаза на ворота. Встретился взглядом с глазами стоявшего там мальчишки лет восьми: тот держался за створку и смотрел на нас, разинув рот.

— Пап, ты скоро домой?

Артём замер в дверном проёме. Портфель брошен на пол, куртка нараспашку, снег на плечах ещё не растаял.

Из кухни пахло жареной картошкой…

Стоп.

Я тряхнул головой, прогнал воспоминания, вернул свой взгляд на лицо Спикула.

В груди громко колотилось сердце.

От дальней стены, где стояли палусы, доносился стук: дерево ударялось о дерево. Бух. Бух. Бух.

Дакс?

Бранд повернул голову в ту сторону: пару секунд прислушивался, затем хмыкнул и снова поднёс ко рту кружку.

Спикул тем временем продолжал наставления. Он ткнул пальцем вниз, себе под ноги, и сказал несколько слов; я разобрал одно — pedes. Потом он поднял передо мной раскрытые ладони: вот руки. И притопнул ногой под столом. Я посмотрел на его ноги, потом на руки.

Нога идёт раньше руки?

Южанин напротив меня по-прежнему смотрел в миску. Мясо перед ним лежало нетронутым.

Спикул поднял кувшин и налил мне доверху. Кивнул на мою кружку.

Я взял кружку обеими руками и отпил немного. Вино было кислое, терпкое и крепче того, что давали к каше. Я поставил кружку на стол и отодвинул её от себя. На дальнем конце стола закричали, чтобы принесли третий кувшин.

На «раз» левая пошла к груди, правая — ей навстречу, и ладонь легла на ладонь под подбородком. На «два» правая рука накрыла левую сверху и придержалась к ней. На «три» левая выходила из-под правой и тянула воображаемую сику на себя, и пальцы смыкались на пустоте.

Дальше пошёл удар: замах, диагональ, доворот. Рука прошла вдоль чёткой линии, бедро довёрнулось, за ним потянулось плечо, и кисть дошла до конца дуги без рывка.

Я вытер о тунику вспотевшие ладони и начал заново. На очередном повторе поймал себя на том, что не дышу: выдохнул, отсчитал два вдоха и прогнал связку ещё дважды.

Дакс спал на соломе в двух шагах от меня. Перед тем как заперли дверь камеры, он долго не давал мне начать тренировку: сидел на тюфяке, размахивал руками, тыкал себя в грудь, потом показывал на меня.

Говорил он на своём, гортанном, наречии (не на латыни). Из всей его речи я не выловил ни одного знакомого слова.

Дакс разводил ладони, словно показывая длину древка копья, сводил их снова и смеялся. Под конец он поймал меня за запястье, сжал их и кивнул на дверь камеры — на ту, через которую я утром пойду к воротам.

Потом он лёг лицом к стене, сжал в кулаке амулет.

Я посмотрел на него сверху вниз.

Удар, перехват…

Завтра проделаю те же движения на арене.

Завтра, или уже сегодня?

Мне было одиннадцать. Тогда, в ночь перед первым официальным боем на ринге, я долго лежал поверх одеяла с открытыми глазами. Сумка уже стояла у двери, собранная с вечера, и я поднимался к ней трижды: проверял, на месте ли кеды, на месте ли капа.

Я считал тогда трещины на потолке, сбивался на третьем десятке и начинал сначала. За стеной шумели соседи, потрескивала под напором ветра оконная рама. Под утро я задремал, и меня почти сразу растолкали: в восемь часов я должен бы сесть в автобус.

В раздевалке перед соревнованиями пахло мятными конфетами — я чётко запомнил тот запах. Пацан, с которым меня свели, был на голову ниже, но шире в плечах; бил только правой. Три раунда, гонг, ведро в углу.

Проиграть тогда значило… просто проиграть: домой мы поехали в одном автобусе — и те, кто выиграл, и те, кому не повезло.

Дакс всхрапнул и повернулся на другой бок; солома под ним зашуршала.

Я продолжил: замах, диагональ, доворот. Рука снова прошла чисто.

В кулаке у Дакса скрипнул шнурок амулета: пальцы разжались во сне. После этого в камере стало тихо.

Левое плечо чуть побаливало. Я потёр его: размял мышцу пальцами. Хватит, надо спать.

Я лёг. Солома в тюфяке свалялась, колола сквозь ткань. На языке ещё держался привкус вина. Пальцы пахли горелым жиром и дымом от углей.

За дверью прошёл охранник. Я привычно подсчитал его шаги: один, два, три, четыре — поворот. Охранник пошёл обратно — один, два, три, четыре.

Я посмотрел на тёмный прямоугольник окна.

Уверенно подумал: бой не завтра — он будет сегодня.

Утром во дворе все обитатели людуса встали полукругом у алтаря. Тридцать с лишним человек молчали. От плиты тянуло старой копотью. Впереди стояли ветераны, за ними тироны; все смотрели на выемку в камне.

Кувшин держал сам Требоний; охранник, который лил вино на алтарь каждое утро, замер за его плечом и сцепил руки за спиной.

Требоний плеснул на плиту. Тёмная струйка сбежала по камню и собралась в выемке. Требоний сказал несколько слов на латыни, опустив глаза. Строй рядом со мной переминался с ноги на ногу и сопел.

В столовой ели быстро. Я протянул миску к котлу, повар зачерпнул кашу и подержал черпак над миской, пока с него стекало. Я взял хлеб и вернулся к столу. Миска грела ладони.

Ложки стучали о глину чаще обычного. Хлеб был вчерашний, корка царапнула нёбо. Я проглотил три ложки каши, четвёртую стряхнул обратно в миску и встал. Одёрнул тунику.

За соседним столом торопливо дожёвывал свою кашу Дакс: работал челюстями, уткнувшись в миску, и не выпускал хлеб из руки. Рядом с ним сидел южанин. К каше он так и не притронулся — грыз ноготь на большом пальце, и ноги у него под скамьёй вздрагивали.

Во дворе бойцы людуса разделились на две группы. Одни потянулись к воротам, другие остались у столбов.

У ворот уже стояла повозка. Два раба под присмотром оружейника укладывали в неё железо. От повозки тянуло железом и старым маслом. Рабы уложили поножи одну к одной, шлемы повернули гребнями внутрь. Мелькнула кромка большого щита, и её тут же накрыли мешковиной. В связке глухо звякнуло железо. На оси повозки блестел свежий жир: раб провернул колесо — оно прокрутилось без визга.

Оружейник подсчитывал вооружение: дотрагивался до каждой вещи и загибал пальцы на руке.

Я шагнул к повозке и остановился. Мелькнула мысль: забудут сику — драться будет нечем, и бой не состоится. Дурацкая мысль. Я отошёл на два шага от повозки и разжал кулаки: на ладонях остались вмятины от ногтей.

Я оглядел двор. Нумид стоял у своего столба, опустив деревянный меч, и смотрел, как загружали повозку. Ворон тренировался: удар — шаг назад — удар. Я насчитал шесть ударов, все пришли с одной стороны, легли в одну зарубку.

Последним из дома появился Бранд. Он прошёл вдоль строя и пересчитал нас, шевеля губами, а после черкнул стилем по восковой табличке.

— Ad portas, — сказал он.

«К воротам» — это выражение я уже слышал.

Мы двинулись к воротам.

Охранники развели створки, петли взвизгнули. Бранд шагнул со двора первым, за ним попарно потянулись ветераны. Следом покатилась повозка — мулы тянули её медленно, оружейник шёл рядом и прижимал ладонь к борту. Я пристроился рядом с южанином позади повозки.

За воротами дорожная пыль сразу же осела мне на щиколотки. Колонна шла шумно: на всю улицу шаркали сандалии, топали ноги, цокали копыта мулов. Молчали.

Ставни в домах были закрыты, у стены с вечера осталась прислонённая лестница. На перекрёстке мальчишка гнал прутом двух коз, он прижался вместе с ними к стене, пропустил нас. Над крышами уже светлело.

Я вспомнил. Так же молчали и пассажиры автобуса, который вёз меня на первые соревнования по боксу. Раннее утро, запотевшее стекло. Сумка с перчатками стояла у меня на коленях, ремень от неё я намотал на кулак. Впереди сидели наши, четверо, и все смотрели в окна. Первые «настоящие» соревнования.

Над головой хлопнули ставни.

Я моргнул — отогнал воспоминания.

Улица пошла под уклон. Оружейник с рабом придержали повозку за борт, колонна сбилась плотнее.

Я обернулся, увидел Хлою. В прошлый раз, когда бойцов водили на арену, она осталась в людусе. Сегодня пошла с нами.

Я невольно представил, как сейчас там, во дворе бойцы расходились к своим столбам. Дакс, наверное, уже бил по палусу жердью (копьё ему не выдали) — по двору разносились звуки: бум, бум, бум.

Бой Дакса состоится завтра.

Мой — уже через несколько часов.

Народ шёл к амфитеатру отовсюду — из переулков, из подворотен, от рынка, — и наша колонна увязла в этом потоке, как телега в грязи. Охранник впереди толкался локтями. Перед нами расступались заранее, шагов за пять. Толпа смыкалась за нашими спинами, будто вода позади корабля. Мужчина с двумя жердями на плече протолкался мимо, едва не задел жердью мою макушку (я вовремя уклонился) и даже не обернулся.

Шум арены я услышал раньше, чем увидел толпу. Он не смолкал ни на секунду — только менял тональность: то становился глуше, то усиливался. В прошлый раз я задирал голову и разглядывал кладку на стенах. Сегодня архитектура меня не интересовала. Я смотрел под ноги: на пятки идущего впереди ветерана (чтобы не распластаться на дороге). Выдерживать дистанцию в такой толпе — задача не из лёгких.

Бранд поднял руку. Впереди меня ветераны сбились с шага, и я сбавил темп вместе со всеми. Остановились. Охранник с оружейником взялись за телегу. Щиты они снимали охапками, по три и по четыре разом, шлемы брали за ремешки, поднимали гроздьями. Оружейник выкладывал нашу амуницию на расстеленную у стены тряпку и после каждой переложенной из телеги охапки проводил палочкой по восковой дощечке.

К повозке подошёл человек в нарядной тунике. Здороваться он не стал — взял с тряпки клинок и повёл по его лезвию большим пальцем от рукояти к острию. Положил обратно. Взял второй. Третий он отложил в сторону (перед этим он стукнул по нему ногтем и подержал его у уха). Я шагнул ближе и взглянул на отложенный клинок (не «моя» сика) — ничего примечательного в нём не заметил.

Человек в нарядной тунике сказал Бранду несколько слов на латыни. Бранд кивнул. Оружейник унёс отложенный клинок к повозке и принёс взамен другой.

Спикул перехватил мой взгляд.

— Editoris homo, — сказал он, провёл большим пальцем по воздуху и покачал головой.

Из всей фразы я понял только одно слово: homo. Человек.

Охранник махнул рукой, и наша колонна свернула к боковому входу в амфитеатр.

С жары я шагнул в тень, и пот на спине сразу же стал холодным. После яркого солнечного света, здесь, в тоннеле, мои глаза словно ослепли. Первые шаги я сделал, ориентируясь на шуршание чужих подошв. Стены вокруг себя рассмотрел только кода прошёл с десяток метров.

Коридор оказался узким: двое в доспехах разминулись бы здесь разве что боком. Свет падал с дальнего конца: оттуда, где проход выходил на песок. Ещё две полосы света легли поперёк пола — они пробивались сверху, из щелей между плитами лестницы. В освещенном этими полосами пространстве кружила пыль.

Подошвы вытоптали здесь пол до блеска. Строители продолбили посередине пола ложбину глубиной в палец — для стока воды. Стены оказались холодными, словно в подземном бункере. В воздухе витал коктейль из запахов пыли, плесени и гнили (словно неподалеку лежало протухшее мясо).

Ветераны остановились. Расселись вдоль стены на скамью. Один привалился затылком к камню и прикрыл глаза. Другой вынул из кармана лепёшку — отщипывал от неё по кусочку, совал их в рот и стряхивал крошки с колен. Третий вытряхивал песок из сандалии, стучал ею об пол, надевал, снимал и вытряхивал снова.

Я тоже присел. Посмотрел, как оружейник разложил железо вдоль стены: щиты рядком, шлемы, клинки на тряпке. Хлоя заняла место слева от меня. Сумку она раскрыла и поставила на скамью, рядом выставила два ведра — с водой и пустое. Время от времени она поднимала голову и посматривала в сторону арены.

Бранд прошёл коридор насквозь и встал в устье прохода. К нам он повернулся спиной. Я услышал: за правой стеной поволокли по камню железо, переговаривались. Голоса оттуда звучали глухо, слов я не различил. Один раз там засмеялись — двое или трое сразу, но смех тут же оборвался, словно по приказу.

Камень у входа потемнел от влаги: пол там окатили недавно водой, она ещё бежала по ложбине. Из бокового прохода потянуло запахами соломы, навоза и мокрой шерсти. Оттуда донёсся рык — глухой. Следом — визг, тонкий, почти щенячий. За стеной чиркнули по камню когти, по полу поволокли цепь — она звякнула о порог.

Я повернул голову к проходу.

Спикул это заметил.

— Venatio, — сказал он.

Ткнул пальцем в проход, повёл палец к выходу на песок и снова указал им на нас.

— Ante nos.

Слов я не разобрал, но жест Спикула сказал больше слов: сперва туда выходят они, после — мы.

Шум с трибун шёл в коридор через свод. Камень гасил высокие звуки, поэтому до нас добирался только гул. Он создавал вибрацию, от которой дрожали подошвы, и дрожь отдавалась в костях. Камень сливал звуки в общий шум. Но ближе ко входу на арену всё менялось: там раздавались и свисты, и отдельные голоса — я передвинулся на два шага ближе к проёму и услышал эту разницу.

Наверху ударила труба — протяжный звук. Гул стих. Зазвучал голос. Человек говорил нараспев, с растягиванием концовок слов. Говорил он долго, мнут пять. Дважды толпа отвечала ему хором, в два слова, и оба раза камень пола отдавал этот ответ толпы вибрацией мне в пятки.

Я поднял глаза к своду, затем перевёл взгляд на Спикула.

— Editor, — сказал Спикул. — Vinum. Iovi.

Я понял только слово «вино».

Голос наверху смолк.

По камню ударило дерево. Следом раздался звук льющейся жидкости.

И стало тихо.

Тишина держалась примерно десять секунд.

Затем заполненная людьми чаша амфитеатра взревела будто бы единым голосом — этот звук придавил сверху так, что я упёрся затылком в стену.

Спикул стукнул костяшкой пальца себе в грудь и отвернулся.

Труба зазвучала снова.

Заговорил другой голос — размеренно, с затянутыми паузами между фразами. После каждой паузы трибуны отзывались: то жиденько, то в полную силу. Я вылавливал из речи человека знакомые числа: duo, quinque, decem. Между числами наверху случалась возня: будто там разом вставали и садились зрители, и их подошвы шаркали по камню над нашими головами.

На середине речи (мне показалось — зачитывали список) голос человека сорвался. Будто человек заторопился: он зачастил, фразы стали вдвое короче.

Трибуны ответили ему смехом.

Похожий смех катился по чаше амфитеатра в прошлый раз, когда по песку носились двое ряженых: толстый тогда гнал по арене тощего плетью, а тощий взвизгивал и удирал, вскидывая колени.

Спикул повёл углом рта.

Смех оборвался. Голос наверху выправился и снова продолжил — с паузами.

В боковом проходе загремело. По камням за стеной проволокли цепь, и к запаху соломы примешался резкий запашок амиака. Голоса служителей поднялись до крика и стали удаляться: их звуки вместе со звоном цепей уносило в сторону песка.

Сверху раздался рёв толпы. Это был не привычный крик во время боя, а непрерывный, волнообразный вой, в котором я даже различил женские голоса. Вслед за ним начался нечеловеческий визг.

Южанин в испуге посмотрел на потолок, а затем опустил глаза. Темноволосый ветеран, сидевший рядом с ним, даже не отреагировал на эти звуки и продолжил спокойно жевать лепёшку.

Всё это продолжалось долго: я перестал считать удары своего сердца, дойдя до двухсот, и потом просто смотрел на полосу света на полу — за это время она успела сдвинуться к стене на ширину ладони.

Наконец, сверху раздался последний громкий удар, и шум начал стихать. Послышалось шарканье сотен ног: толпа вставала и расходилась.

Когда наверху стало тихо, в нашем коридоре я отчётливо услышал, как в сток у бокового прохода капала вода. Ветеран, дремавший у стены, проснулся. Он вытер лицо рукой, поправил ремешок у пояса.

Оружейник встал, прошёл вдоль разложенного на полу снаряжения и перевернул щиты кожаной стороной вверх — лучи солнца из ведущего на арену проёма уже дотягивались до первого из них.

Световая полоса на полу тоже сдвинулась и теперь освещала сточную канавку. Наверху снова послышалось шарканье ног: зрители возвращались на свои места. Затем раздался звук трубы, возвещая о начале следующего выхода.

Спикул встал и развёл руки в стороны, глядя при этом не на оружейника, а поверх его головы в стену.

Оружейник принялся его снаряжать. Он трижды обмотал голени повязками, затем рывком затянул ремни на поножах. Просунул под них пальцы и потянул, чтобы проверить, не слишком ли туго они сидят. После этого надел на Спикула стёганый доспех и застегнул защитный наруч на правой руке.

Хлопнул Спикула по плечу — дал понять, что экипировка готова.

Спикул от этого только зевнул.

Оружейник двумя руками поднял щит с пола. Спикул продёл руку в скобу, пару раз качнул щитом, проверяя его вес и баланс, и поставил его нижним краем себе на ногу. Шлем он взял в правую руку, но надевать не стал. Седые волосы на его макушке торчали, примятые с одного бока.

К выходу он пошёл своей обычной неторопливой, слегка переваливающейся походкой. Бранд, не оборачиваясь, выставил руку и упёр ладонь ему в грудь. Спикул замер.

Раздался второй сигнал трубы.

Бранд опустил руку, и Спикул шагнул из полумрака на свет арены.

В туннеле осталось семеро бойцов.

Чтобы не смотреть на выход, я отвёл от него взгляд и начал считать удары сердца, разглядывая коридор.

Потолок над нами был не плоским, а ступенчатым — уступы поднимались вверх, уходя с наклоном в сторону арены. Я не сразу понял, на что именно смотрю. Потом сообразил: это изнанка трибун. Это те самые скамьи, на которых сверху сидели двадцать тысяч зрителей. Они снизу выглядели как гигантская перевёрнутая лестница.

Каменную кладку здесь никто не отделывал. Раствор выдавило из швов, и ему так и позволили застыть неровными наплывами. На одном из таких сгустков даже отпечатались пальцы древнего каменщика. Сам камень тоже не выравнивали — на нём виднелись косые борозды от зубила.

Снаружи, со стороны площади, стена выглядела совсем иначе: там камни тщательно подогнали и зачистили. Точно как на моих современных объектах: парадный фасад возводили строго по проекту, а в подвалах, куда заглядывали лишь слесари, клали как попало.

На восьмидесятом ударе моего сердца гул толпы наверху заметно усилился.

Взгляд зацепился за стену напротив: там чернел заложенный проём — старый проход, заполненный мелким камнем. Его закрыли позже, чем строили саму стену. Раствор в этом месте казался свежее, а рисунок швов не совпадал с основной кладкой.

Над каменной скамьёй в стену вбили железные кольца. Причём вбили аккуратно, прямо в швы между камнями, а не в сами блоки — мастер понимал, что если бить в цельный камень, то он треснет. Выше колец темнели следы копоти: здесь когда-то горели факелы. Я насчитал шесть таких мест.

Протяжно, на одной ноте заиграли дудки и тут же замолчали.

Сразу после этого послышался лязг металла. Толстые стены его глушили, но через арку доносились чёткие звуки: сухой стук металла о дерево, звон стали о сталь, и снова — более глухой удар.

В этот момент толпа у барьера над нашим выходом взревела. Люди закричали одновременно, их голоса слились в неразборчивый гул. Я не смог понять ни единого слова.

Я сжал зубы, сильно — заболела челюсть. Правая рука сама собой начала повторять: обманный удар сверху, поворот кисти, укол слева. Я остановил руку и прижал ладонь к холодному камню, но пальцы предательски зашевелились снова.

Я встал, сделал пару шагов к выходу. Бранд, даже не глядя на меня, поднял руку и показал мне ладонь. Я остановился и снова начал разглядывать стену.

Камень вокруг скамьи оказался весь в царапинах. Его царапали гвоздём или кончиком ножа. Там были непонятные мне буквы, а рядом — зарубки. Короткие вертикальные чёрточки, сгруппированные по пять штук (четыре прямые и одна косая черта поверх них).

В одной такой группе набралось больше тридцати зарубок. Вторая обрывалась на четвёртой черте, а третья — уже на первой. Я отвёл взгляд и снова вернулся к подсчёту ударов сердца.

Из арки в коридор потянуло песчаной пылью с арены. Она оседала на щитах, шлемах и мечах, и металл под слоем пыли сразу потускнел. Я провёл пальцем по бронзе на ближайшем щите — оставил там чистую борозду.

Сто.

Сто двадцать.

На счёте «сто семьдесят» гул толпы вверху внезапно стих. В этой относительной тишине я отчётливо услышал собственное дыхание.

Стиснул зубы.

На счёте «двести четырнадцать» в проёме появился Спикул. Он вошёл своей обычной, неторопливой походкой. В правой руке нёс пальмовую ветвь — знак победы; её стебель волочился по каменному полу и тихо шуршал.

Оружейник забрал у шагавшего за Спикулом служителя щит и приставил к стене. Спикул опустился на скамью и вытянул ноги. Ветеран, жевавший лепёшку, протянул ему флягу. Спикул сделал глоток, вернул ёмкость и вытер мокрые губы предплечьем. Вода потекла по его подбородку на шею, Спикул лениво размазал её по коже ладонью.

На левой голени у него засохла корка из песка и крови. Он подцепил её ногтем и сорвал длинной полосой. Кожа под ней оказалась целой.

Я не сводил глаз с его голени.

— Facilis, — сказал Спикул.

Это слово я знал: «лёгкий».

Лёгкий бой.

Я поднял глаза и заметил, как на его шее, чуть сбоку, дрожала под кожей тонкая жилка. Спикул поймал мой взгляд, отвернулся к стене. Поставил флягу на край скамьи — фляга накренилась и чуть не упала. Он поймал её на лету. Ветеран, жевавший лепёшку, забрал флягу и протянул мне.

Я взял. Вода пахла кожей и была тёплой. Два глотка с трудом прошли в горло, встав неприятным комом под грудиной. Третий глоток я делать не стал и вернул флягу. Ветеран лишь пожал плечами, допил остатки воды и повесил флягу на деревянный колышек в стене.

Наверху, прямо над нашими головами, заскребли по песку. С хрустом тянули несколько грабель сразу — туда и обратно, разравнивая арену. Между гребками служители перекликались, но их голоса, как и раньше, доходили до нас лишь глухим, лишённым слов рокотом.

Раздался сигнал трубы.

Со скамьи поднялся темноволосый ветеран — тот самый, который вчера, услышав своё имя в списке, нервно переступил с ноги на ногу.

Он собрал волосы на затылке и стянул их в тугой узел. Затем провёл ладонью по стене, растёр каменную пыль между пальцами и вытер руки о бедро.

Старик-оружейник снарядил его быстро, всего за четыре движения.

Бранд поднял ладонь, преграждая путь. Раздался второй сигнал трубы, и ветеран шагнул в проём, не оглянувшись.

Теперь в туннеле дожидались своих боёв только шестеро.

Снова просигналила труба.

Оружейник повернулся к южанину и поманил его пальцами. Тот попытался встать, но в первый раз лишь неловко оперся о стену и рухнул обратно на скамью. Поднялся он только со второй попытки.

Оружейник сам намотал ему на ноги обмотки. На левую голень надел и туго затянул металлическую поножу, а правую ногу оставил лишь в тканевой повязке, без защиты.

Стёганый доспех. В нём в прошлый раз выходил на песок рыжий Катурикс.

Южанин схватился за ремешок под мышкой, но из-за дрожи в руках не смог попасть в пряжку. Попытался снова — и опять промахнулся. Оружейник терпеливо отвёл его руку и застегнул доспех сам.

Затем оружейник подал щит — огромный, в рост человека. Южанин продёл руку в ременной держатель.

Верхний край щита чуть заметно задрожал. Бронзовая окантовка ритмично застучала по металлической поноже. Этот стук идеально совпадал с частым, сбивчивым дыханием южанина.

Шлем старик тоже надел на него сам: гладкий, без козырька, с узкими прорезями для глаз. Он затянул ремешок под подбородком и дёрнул его, проверяя надёжность крепления.

Последним южанин взял гладиус — короткий меч.

Взял — и замер.

Старик мягко тронул его за плечо и подтолкнул обратно к скамье. Южанин сел, и его пятка нервно застучала по камню.

Из коридора донёсся резкий крик, который внезапно оборвался. Наверху, на арене, толпа сначала взревела — затем шум начал стихать.

В дверном проёме появились двое. Темноволосый ветеран шёл сам, хромая на левую ногу и прижимая правой рукой левое предплечье. Сквозь пальцы у него сочилась кровь, оставляя на камнях тёмные капли. Я проследил взглядом за этим кровавым следом до самого выхода.

Пальмовой ветви — знака победы — в руках у ветерана я не увидел.

Хлоя поднялась навстречу, не дожидаясь, пока они дойдут. Указала на скамью: туда, где лежала полоса солнечного света.

Раненого ветерана усадили. Хлоя аккуратно отвела его правую руку и подставила предплечье под свет, чтобы лучше рассмотреть рану. По очереди коснулась его пальцев, показала: пошевели ими. Ветеран пошевелил.

Она открутила крышку фляги — по коридору поплыл кислый запах уксуса — и обильно полила из неё рану. Ветеран сквозь зубы втянул воздух и вдавил затылок в стену.

Южанин уставился на его руку. Качнулся вперёд, удержал равновесие и приложился плечом к стене. Щит съехал по камню вниз, металлическая окантовка заскрежетала. Пальцы, сжимающие край щита, побелели от напряжения.

Раздался сигнал трубы.

Старик-оружейник взял южанина под локоть и повёл к выходу.

Бранд, стоявший у проёма, кивнул в сторону арены.

Сказал:

— Vade.

«Иди».

Прозвучал второй сигнал трубы, и южанин двинулся на арену. При каждом движении бронзовый щит глухо стучал по голени. Этот ритмичный стук я слышал до тех пор, пока его не поглотил рёв толпы.

Хлоя аккуратно сводила края раны большим и указательным пальцами, придерживала их и туго наматывала поверх раны полосу ткани. Она работала без остановки, не теряя ни секунды. Брала тряпки, не глядя: рука автоматически тянулась к сложенной здесь же, рядом, стопке и возвращалась с новой полосой ткани.

Я снова начал считать удары сердца.

На двадцатом ударе коротко заиграли дудки и смолкли.

На сороковом сверху послышался частый стук: по щиту били будто бы без системы, лишь бы попасть.

На шестидесятом ударе гул в чаше амфитеатра достиг пика.

На восемьдесят втором толпа наверху разом, на вдохе, ахнула. Каменный свод передал этот вздох мне в спину, и по коже от лопаток до самой поясницы пробежал холод.

После этого рёв трижды нарастал и стихал резкими волнами.

Хлоя замерла, не домотав пол-оборота. Она подняла голову, вслушалась в звуки, доносившиеся из проёма. Посидела так десяток секунд, а затем продолжила бинтовать.

Когда она затянула последний виток, ветеран тяжело выдохнул через нос и опустил плечи — до этого он держал их напряжённо приподнятыми.

Хлоя вытерла руки о подол, тыльной стороной запястья убрала со лба волосы. Стопку грязных, пропитанных кровью тряпок она отодвинула ногой к пустому ведру.

В дверном проёме появились двое служителей, а между ними шёл южанин. Шлем с него сняли ещё на арене, и потные волосы прилипли ко лбу. Он держался на ногах сам. Но правую ногу, сгибая в колене, заносил по дуге, словно она его не слушалась. Руки его были пусты: пальмовую ветвь он не принёс.

Стеганый доспех южанина на правом боку под рёбрами был вдавлен внутрь. Там осталась широкая полоса глубиной в ладонь, с чётким рубчиком по краю от удара оружием. Кровь не проступила наружу, но сквозь ткань уже виднелось багровое пятно — под кожей наливалась большая гематома.

Служители усадили его на скамью и ушли.

Короткий меч (гладиус) южанин всё ещё сжимал в руке. Старик-оружейник подошёл, взялся за лезвие ниже рукояти и потянул. Южанин разжал будто бы окоченевшие пальцы только со второй попытки.

Хлоя подошла, положила ладонь ему на повреждённый бок и резко нажала. Южанин не вскрикнул, но в мгновение ока перехватил её руку за запястье. Хлоя спокойно, но твёрдо высвободила руку, вернула ладонь южанина ему же на колено и, не сказав ни слова, отошла к ведру.

Южанин медленно поднял голову и посмотрел на меня. Наши взгляды встретились. Он не проронил ни слова — только тяжело дышал через рот (со свистом). На каждом вдохе он инстинктивно прижимал ладонь к больному боку, словно боялся, что повреждённые рёбра вот-вот развалятся.

Труба.

Со скамьи поднялся ещё один из наших и отряхнул ладони о тунику.

Оружейник снарядил его: быстро и привычно. Бранд выставил ладонь, дождался второго сигнала и махнул рукой.

Теперь своей очереди дожидались только четверо.

Труба на арене скомандовала начало боя.

Оружейник тронул меня за плечо и кивком указал на доспехи у стены. Я оторвал ладони от камня. На нём остались два мокрых пятна, которые быстро побледнели и высохли, пока я шёл к снаряжению.

Старик присел передо мной и взялся за тканевые обмотки. Полотно отсырело от чужого пота, в нос ударил кислый запах, и я невольно задержал дыхание. Оружейник туго наматывал ткань на мою голень. Я отметил: его пальцы пожелтели от масла, а под ногтями темнела грязь. Но руки оружейника работали будто бы сами, на автомате.

Первая бронзовая поножа коснулась кожи — холодная. Буквально через два вдоха металл нагрелся от моего тела, и холод исчез. За первой поножей — заняла своё место вторая. Старик проверил каждый ремень, просунув под него палец, удовлетворённо кивнул. Я переступил с ноги на ногу. Голени непривычно отяжелели: вес брони сосредоточился у щиколоток, буквально прижав стопы к земле.

На правую руку надели манику, её металлическая чешуя сухо зашуршала. Оружейник двумя резкими рывками стянул ремни под мышкой, и рука сразу стала тяжелее и толще. Я сжал и разжал кулак, согнул локоть — чешуя послушно собралась складками в сгибе. Левая рука, та, что поначалу будет держать щит, осталась незащищённой.

Наверху толпа снова взревела. Затем рёв стих.

Послышался скрежет граблей, ровнявших песок.

У меня за спиной раздались неспешные шаги — кто-то шёл спокойно, не хромая. Я не обернулся.

Оружейник подал щит. Я продёл руку в скобу, костяшки пальцев прижались к бронзе изнутри. Приподнял щит: его верхний край оказался ровно под подбородком, а нижний уходил чуть ниже пояса.

Шлем оружейник поднял обеими руками; дунул внутрь него, выдувая пыль, и натянул его мне на голову.

Мир сразу стал глуше. Рёв амфитеатра отодвинулся куда-то вдаль, а собственное дыхание зазвучало так, словно я задышал в сложенные ладони. Шлем плотно прижал уши, и в них застучала кровь. Лицо осталось открытым, я почувствовал, как щеки и губы обдувает воздух.

Оружейник затянул ремешок под подбородком. Я сглотнул, и жёсткая кожа ремня слегка сдвинулась, пропуская движение кадыка.

Короткий кинжал (пугио) оружейник сунул мне в петлю на поясе и одобрительно хлопнул по нему ладонью. Затем вложил мне в правую ладонь рукоять сики.

Я сжал пальцы на рукояти. Из-за изгиба клинка тяжесть сместилась вперёд и потянула кисть вниз. В ушах застучал пульс: под тяжестью бронзы он ощущался чётче, чем в груди.

На арене снова протрубили.

Старик тронул меня за плечо и указал на выход.

Я сделал шаг. В тяжелых поножах колени сгибались с трудом, поэтому я невольно ставил ноги шире, чем обычно. На третьем шаге щит звякнул бронзой о металлическую защиту голени.

Тот самый стук, какой был при ходьбе у южанина. Я услышал его вибрацию в собственных ногах, на мгновение сбился с ритма; выровнял шаг и пошёл дальше.

Коридор, ведущий к арене, оказался короче, чем мне казалось — всего шагов пятнадцать, и все они вели вверх под небольшим уклоном. Под ногами захрустело. Пол был покрыт слоем песка в палец толщиной — бойцы натаскивали его с арены на подошвах. Чем ближе к выходу, тем толще становился этот слой. Следы на нём вели в обе стороны: две тропы пересекались и накладывались друг на друга.

По правой стене, ровно на высоте плеча, тянулась длинная полоса, где камень был почти отполирован. Штукатурку здесь давно уже содрали плечами. Чуть ниже я разглядел отпечатки ладоней. Их были десятки: одни бурые и старые, другие совсем свежие. Каждый, кто возвращался с арены живым, опирался об эту стену, чтобы не упасть от усталости или боли. Следующий опирался поверх или рядом.

Один отпечаток был совсем свежим: его красные края еще не успели потемнеть. Пальцы на нем разъехались вниз — окровавленная рука просто соскользнула по камню.

В углу, словно его туда отпихнули ногой, валялся обломок бронзовой окантовки щита, скрученный в трубку. Рядом с ним лежал обрывок ремня с почти целой пряжкой. Я прошел мимо, не замедлив шаг.

Из арки бил ослепительный солнечный свет, а от арены потянуло сухим жаром: песок успел раскалиться за день. Звук здесь мгновенно раскрылся, вернулись высокие частоты — свист, выкрики, глухой стук кулаков о деревянный барьер.

Каменный коридор упёрся в ослепительно белый круг арены. Песок на ней выбелило солнцем до рези в глазах. По нему ровными рядами легли свежие борозды, оставленные зубцами граблей.

Бранд повернулся ко мне вполоборота и опустил взгляд. Он посмотрел на мои ноги — оценил, как я ставлю стопу: будто таким образом проверил мою боеготовность. Убедился, что я иду ровно. Отступил на шаг — освободил мне дорогу.

На арене протрубили во второй раз.

Я шагнул на песок арены и невольно зажмурился. Свет резал глаза даже сквозь сомкнутые веки. Я попробовал приоткрыть их, но меня снова ослепило: кругом было только сплошное, белое сияние без единого тёмного пятна. Пришлось снова крепко зажмуриться и постоять ослепшим.

На меня обрушились звуки. В коридоре они пробивались сквозь толщу камня — приглушённые. Там я слушал их сидя, прислонившись спиной к стене. Здесь же звуки ничто не сдерживало. Они навалились на меня со всей огромной чаши амфитеатра, и я невольно втянул голову в плечи.

Тысячи людей шумели одновременно. Этот гул собирался внутри моего шлема, вибрируя в затылке и отдаваясь дрожью в зубах.

Я опустил голову, осторожно приоткрыл глаза и уставился в песок под ногами. Я постоял так, глядя на белый песок, пока резь в глазах не ослабела.

Потом медленно поднял голову.

Люди.

Они сидели вокруг меня со всех сторон: ряд над рядом, голова над головой — вплоть до самого верха амфитеатра, где верхние зрители будто бы упиралась макушками в небо. Я посмотрел вправо — люди. Влево — люди. Обернулся назад, к чёрному проходу, из которого только что вышел, — и даже над ним они сидели, нависая над перилами и свешиваясь вниз.

Куда бы я ни посмотрел, я видел людей — и смотрел на них снизу вверх.

Меня опустили на самое дно.

Арену по кругу окружала гладкая стена высотой в полтора моих роста. Сверху по ней тянулась деревянная планка, стертая чужими локтями до блеска. На эту планку опирались руки зрителей из первого ряда — сплошной стеной, ладонь к ладони. А прямо над этими руками нависали их лица.

Над ближней трибуной, над самым барьером, был натянут парусиновый навес. Под ним царил полумрак, в котором угадывались роскошные кресла и чьи-то колени, прикрытые белоснежными тогами. Семь дней назад из этой тени показалась рука, которая махнула в сторону — и Катурикса, стоявшего на коленях с опущенной головой, отпустили живым.

Чуть левее, на низкой скамье у стены, сидели музыканты: двое с флейтами и один, держащий на коленях тяжелый бронзовый рог.

Ноги меня не слушались.

Наверху ели, пили, обмахивались веерами, переговаривались и сажали детей на колени. Тысячи людей занимались своими повседневными, мелкими делами. Жизнь шла своим обычным чередом, пока я стоял внизу, закованный в тяжелую бронзу, сжимал в руке изогнутый меч.

Я заставил себя: сделал шаг.

Под подошвой захрустело. Песок на арене был крупным, желтым, тщательно разровненным граблями — бороздка к бороздке. Я наступил на него, и ровный узор подо мной смялся.

Дальше по кругу песок был уже не таким ровным — его изрядно перепахали. Я различил на нём глубокие следы подошв, вдавленные пятки и длинные, тянущиеся к черному проему борозды. Там волокли тела: раненых или убитых.

Раскаленный песок жег сквозь тонкие подошвы, жар поднимался до самых колен. Сверху солнце пекло макушку прямо через бронзу шлема. По виску медленно, с остановками поползла капля пота, пока не добралась до челюсти.

С трибун тянуло чесноком, прокисшим вином и мочой — зрители сидели на своих местах с самого рассвета. Снизу, от самой земли, поднимался другой запах: сладковатый.

В шести шагах слева от меня лежал свежий песок. Его присыпали недавно. Служители поленились, и там из-под светлой присыпки проступило бурое пятно: запекшаяся лужа крови. По ней лениво ползали мухи.

Я обошёл её стороной.

От чёрного проёма ко мне двинулись двое в масках: кожаных личинах с длинными, загнутыми клювами и узкими прорезями для глаз. Клювы ритмично покачивались над песком в такт их шагам, делая их похожими на гигантских хищных птиц.

Всё это настолько походило на дурной сон, что я до боли сжал рукоять сики. Рукоять была тёплой и шершавой, ладонь ощущала каждую царапину на кожаной обмотке.

Двое прошли всего в трёх шагах от меня. Первый нёс на плече тяжёлые железные багры, второй тащил ведро, и вода с глухим звуком плескалась через край, падая на песок. Под масками их голоса звучали приглушённо. Они не взглянули на меня — пока я не был их работой.

Но на трибунах люди спокойно жевали. В третьем ряду напротив меня мужчина в бурой тунике машинально отламывал хлеб и передавал куски соседу, даже не глядя вниз. Рядом с ним женщина лениво обмахивалась подолом своей одежды. Чуть выше сидел старик и дремал, уронив подбородок на грудь.

У самого барьера стояли менялы с лотками на ремнях, перекинутых через шею. К ним сверху тянулись руки, сжимающие в руках монеты. Один из менял поднял голову, смерил меня равнодушным взглядом от сандалий до гребня моего шлема, отвернулся и бросил соседу пару коротких слов. Тот хмыкнул и небрежно махнул рукой в сторону чёрного проёма.

Я поискал взглядом вдоль всего барьера Требония, но везде натыкался лишь на чужие плащи и чужие спины. Прежде, на ринге, меня выводили на бой под знакомые голоса. Тренер Кравцов орал из своего угла одни и те же наставления, из раза в раз, из года в год. Парни из нашей секции стояли вдоль стен зала и поднимали кулаки: поддерживали меня.

Здесь надо мной сидели двадцать тысяч абсолютно чужих людей.

Я обернулся к проходу, из которого только что вышел. За мной наблюдал Бранд. Я выдохнул, прошёл ещё десяток шагов и замер в центре арены.

Замер.

Ожидание затянулось.

Служители лениво волочили граблями по дальнему краю арены, мальчишка оттащил корзину к чёрному проёму, а глашатай в стороне объяснял человеку в тоге, тыча пальцем в свиток. Я стоял посреди круга, закованный в железо, и они обходили меня, словно обычный дорожный столб.

Первыми заскучали зрители. Сначала свистнули с верхних рядов, потом свист подхватили ближе. Затем захлопали в ладоши вразнобой, поторапливая тех, кто возился на песке.

Из противоположного проёма вышел мой противник. Шлем он нёс, перехватив на сгибе левой руки. На гребне шлема лежала бронзовая рыба с поднятым хвостом. Она поймала солнечный луч и словно мигнула мне через всю арену.

Эту рыбу я уже видел. Неделю назад я смотрел на неё с верхнего ряда трибун — ещё не знал тогда, чьё имя впишут в программу боёв рядом с моим.

Квинт остановился на своём «пятачке» и опустил взгляд себе под ноги. Дальше началось то же самое, что я уже наблюдал с трибун. Он прошёлся на четыре шага, втаптывая песок сначала одной подошвой, потом другой. Провёл носком сандалии черту. Подвигал плечом и дважды присел на левой ноге, проверяя, как сидит на ней поножа.

Затем он продёл левую руку под скобу щита, качнул им в воздухе и подтянул ремень на предплечье. Упёр нижний край щита в песок и надавил на щит всем весом, проверяя ремни на разрыв.

Я стоял от Квинта в двадцати шагах и смотрел на то, как он готовился меня убить.

Он делал это неспешно.

Он делал это в девятый раз за свою карьеру.

Он снял с пояса тряпку, вытер ладонь и сунул её обратно. Через десять ударов сердца, он достал тряпку снова и вытер её ту же самую ладонь — снова.

Наконец он поднял голову и повернул лицо в мою сторону.

Между лопаток у меня скользнула капля пота.

На середину арены вышел глашатай и поднял руку.

Гул толпы начал стихать: тишина будто бы спускалась волнами с верхних рядов к нижним. Последними замолчали зрители у самого барьера. Стало отчетливо слышно, как на ветру хлопают полотнища тента над верхними ярусами.

Глашатай заговорил нараспев, растягивая окончания фраз. Латинская речь лилась длинными, слитными потоками, без единой паузы и без единого знакомого мне слова.

Нет, одно слово я всё же выделил:

«Germanus».

Так меня называл торговец невольниками — тогда, на помосте. Так меня записали в программу боёв. Такое же слово повторял Рудольф.

На трибунах лениво хлопнули в ладоши — человек десять в одном секторе. В другом секторе свистнули, больше для порядка.

Второе имя глашатай прокричал уже громче — «Квинт!» — и амфитеатр отозвался на него гулким рёвом: слева подхватили, справа засвистели, а на верхнем ярусе даже захохотали.

Над рядами замелькали руки — в руках блеснули монеты. Бронзу передавали через колени, тыча пальцами вниз — то в моего противника, то в меня. Мужчина в первом ряду перегнулся через барьер, что-то крикнул соседу и показал три пальца. Ему ответили с четвёртого ряда, и оба громко захохотали. Над ареной стоял гул, в котором я ясно различал смех. Зрители делали ставки на нашу смерть.

Между лопаток стало холодно — там, где минуту назад струился пот. Я опустил глаза и уставился в жёлтый песок. Заставил себя не слышать этот гул — и он тут же отступил на задний план.

На песок сошёл служитель в чистой тунике — тот, кто проверял оружие. Он взял мой изогнутый меч за клинок и провёл большим пальцем по его вогнутой стороне до самого острия, проверяя заточку. Поднял клинок к глазам, повернул его на свету, одобрительно кивнул и вернул мне.

Потом он перешёл к моему противнику: взвесил его прямой меч на ладони, проверил кромку, стукнул ногтем по клинку и поднёс его к уху, будто прислушиваясь к звону — нет ли в металле скрытых трещин. Кивнул и Квинту, после чего направился к лестнице.

Мы замерли у своих стартовых меток, всего в пяти шагах друг от друга.

С верхнего ряда трибун Квинт казался мне невысоким. Теперь же я смотрел ему в лицо, не задирая головы — мы были одного роста. Плечи у него были шире моих, шея — бычья, борцовская; в короткой щетине на голове блестела седина.

Он поднял меч остриём вверх — я вскинул свою сику в ответном салюте. Квинт едва заметно дёрнул подбородком — кивок был таким скупым, что я не смог бы поклясться, видел ли я его на самом деле.

Квинт надел шлем. Бронзовая рыба на гребне на мгновение поймала солнце и тут же погасла, а лицо Квинта скрылось за массивной решёткой забрала. Я посмотрел туда, где секунду назад были его глаза — теперь там были лишь две узкие, непроглядные щели.

Судей на песке двое — оба в длинных туниках, с жезлами в руках. Первый встал между нами, развёл нас по местам и показал каждому стартовую точку. Отступил к барьеру, демонстративно зевнул и прикрыл рот тыльной стороной ладони.

Второй судья просто встал у чёрного проёма, куда оттаскивали мертвецов, и застыл там, подобно статуе.

Я вытер правую ладонь о бедро. Сердце колотилось почти в горле — его стук отдавался гулким стуком в ушах. Под тяжёлой бронзой шлема оно билось громче, чем в самой груди.

Я переступил с ноги на ногу и почувствовал, как предательски задрожала правая икра. С силой вдавил стопу в песок — дрожь почти исчезла.

Я дышал через рот. Воздух был горячим и отдавал запахом раскалённой бронзы изнутри шлема.

Квинт стоял в пяти шагах от меня. Его плечи поднимались и опускались. Он тоже дышал часто.

«Воспитай в себе дух победителя, Савельев!»

Я вдохнул воздух полной грудью и задержал дыхание.

На трибунах смолкали не сразу. Наконец, остались лишь шорохи подошв по камню и хлопки парусины на ветру. Двадцать тысяч человек замерли в ожидании.

Под почётным навесом лениво шевельнулась рука. Флейтисты взяли частый, дробный ритм. Судья резко рубанул жезлом воздух.

Бой начался.

Я выдохнул. Чаша амфитеатра исчезла. Остался жёлтый песок, синяя тень под большим щитом и рыба на гребне.

Квинт стоял.

Я стоял.

Он ждал.

Я не двигался.

Он пошёл. Боком, влево. Заскрипел песок.

Я шагнул и сделал замах. Широкий. От плеча. Завёл клинок за спину.

Обманка.

Квинт шагнул навстречу. Под удар.

— Ха!

Жало прошло у моего плеча. Я ушёл вбок. Нога зарылась в песок по щиколотку. Я высвободил её.

Вдохнул пыль.

Увидел его правый бок. Открытый. От подмышки до пояса.

В животе потеплело.

Бей!

Я отвёл сику вниз… и отступил.

Пятки пропахали на песке две борозды.

— Sta! — рявкнул Квинт.

Я стиснул зубы.

Квинт двинулся на меня.

Шаг. Шаг. Клинок сверху.

Кромка. Руку тряхнуло.

Ещё раз. Ещё. Громыхнуло.

Он ухал на каждом ударе:

— Ха! Ха! Ха!

Песок в лицо. Я зажмурился. Песок на зубах.

Щит гудел в руке. Пальцы немели.

Квинт давил.

Я упирался.

Меня повело.

Тяжёлый. Сильный. Он надавил всем весом, и я ехал назад.

Я хватанул воздух ртом.

Заорал:

— Куда?!

Вывернулся вбок. Отскочил на два шага.

— Veni! — заорал он.

Горло драло. Пот залил левый глаз. Я моргнул.

Сердце колотило в уши.

Я сблизился. Ударил правой. Вполсилы. Клинок лизнул кромку и соскочил.

Квинт шагнул под удар. Второй раз. Та же нога.

Под рёбрами отпустило. Я оскалился. Сместился вбок. Опустил сику.

Он развернулся.

Я замер.

Правую ногу — в упор.

Сейчас!

Замах.

Полный. От плеча. С доворотом.

Я посмотрел на его ногу.

Нога пошла.

Квинт шагнул под удар. Вплотную. Я услышал, как он дышал — хрипло, у моего лица.

Щит — вверх.

Я оборвал замах и ударил кромкой в его верхний край.

Громыхнуло.

Его щит сместился вверх и ко мне. Встал между его глазами и моими руками. Занавес.

Руки — под подбородок.

Раз. Левая со щитом к груди. Правая навстречу, обухом к рёбрам.

Два. Правая на скобу поверх левой. Левая взяла рукоять снизу.

Три. Левая потянула клинок вдоль обуха.

Вдох.

Сика уже слева.

Он сместил щит вправо.

Я ударил — левой. Жало обошло кромку и вошло ему под мышку. Туго. Потом пошло легче.

Квинт вскрикнул. Тонко.

Я потянул сику на себя. Клинок вышел из тела, и следом брызнула кровь. Я отшатнулся. Кровь оросила мне на запястье, попала на манику.

Квинт шумно втянул воздух через решётку. Сделал удар. Рука пошла вперёд, но локоть не разогнулся. Жало клинка чиркнуло воздух в ладони от моего плеча.

Пальцы Квинта разжались. Клинок упал на песок, плашмя.

Квинт толкнул меня щитом — приложился всем корпусом. Я принял толчок на предплечье и отошёл.

Квинт двинулся за мной… и осел. Стал на правое колено. Песок брызнул из-под него, точно вода. Квинт пошатнулся. Встал на оба колена.

Взглянул на меня — снизу вверх. Отвёл щит от тела и разжал пальцы под скобой. Щит упал плашмя, поднял пыль.

Квинт прижал правую руку к боку. Между пальцами у него выступила кровь и струйками потекла по манике вниз, на песок.

Левую он поднял. Указательный палец взглянул вверх. Квинт отвёл от меня взгляд и повернулся лицом к почётному навесу.

Чаша амфитеатра вернулась.

Она обрушился на меня внезапно, словно всё это время стояла за спиной и ждала: крик, свист, топот тысяч сандалий по камню. Себя я услышал в последнюю очередь. Я хрипел на вдохе, со свистом, и не мог это остановить.

Я стоял в трёх шагах от Квинта, сжимал в левой руке сику. Противник дышал часто, с хрипом, его плечи ходили ходуном. Он держал палец прямо — знак сдачи, — но рука в локте выворачивалась вбок, и ему приходилось выправлять её.

Я наклонил голову и заглянул в прорезь его шлема.

Он смотрел не на меня, а на почётный навес. Я посмотрел ему в глаза. Затем опустил взгляд ниже — на узкую полосу голой кожи между краем шлема и наплечником.

Потом тоже поднял глаза на навес. Сжал рукоять.

Судья подошёл, вскинул палку между нами и повёл ладонью, словно разводя нас в стороны. Потом переступил с ноги на ногу и почесал шею под краем туники.

В тени под навесом сидели трое. Один из них был устроителем. Кто именно, с песка не разобрать. Первый говорил, наклонившись к соседу. Второй слушал и кивал. Третий лениво взял с подноса кубок и сделал глоток.

Они не спешили. А человек передо мной стоял на коленях и ждал, когда они завершат свою беседу.

С моего клинка капнула кровь.

Квинт стоял на коленях и показывал в небо пальцем.

Я тоже ждал.

Судья отошёл к барьеру, облокотился на него спиной и равнодушно разглядывал верхние ряды. Второй судья, стоявший у чёрного проёма, зевнул во весь рот и потянулся, заведя жезл за голову.

Я почувствовал, что рукоять скользит. Вытер ладонь о бедро и взял её снова. От моей стопы до колена Квинта три шага — дистанция для рывка. Я посмотрел на свой клинок. Потом на его шею. Потом опять на навес.

Во рту пересохло.

На трибунах орали. Правый сектор требовал одного, левый — другого. Какой-то мальчишка на четвёртом ряду вскочил на скамью и истошно завопил, но его тут же дёрнули за подол туники, стянули вниз.

Тот, кто сидел под навесом, закончил свою речь и повернул лицо в сторону арены.

Он поднял руку. Повёл её ладонью вбок.

Я не разглядел, куда показал его большой палец: рука прошла через тень.

Судья подошёл к моему противнику и легко, почти небрежно, коснулся жезлом его плеча.

У меня дрогнули колени — я едва устоял, переступив с ноги на ногу.

Вердикт вынесен.

Будет жить.

Квинт опустил руку. Его голова пошла вниз, шлем почти коснулся песка, а плечи затряслись.

Пальцы разжались, и сика чуть не выпала из моей левой ладони. Я судорожно перехватил рукоять, прижав локоть к боку.

К побеждённому подошли двое служителей. Квинт отстранился от них, встал сам; тяжело качнулся и побрёл к широкому проёму, придерживая правую руку левой. Голова опущена. Служитель понёс за ним щит и меч — второй пошёл позади, старательно затирая ногой следы тёмных капель на песке.

Я смотрел Квинту в спину, пока он не растворился в темноте прохода.

Ко мне подошёл третий служитель и стянул щит с моей правой руки. Пальцы под скобой будто бы свело судорогой. Я разогнул их по одному. Служитель унёс щит к барьеру.

По лестнице от почётного навеса сбежал мальчишка с пальмовой ветвью. Он протянул её мне обеими руками, словно святыню; умчался обратно, перепрыгивая через ступени. Я проводил его взглядом. Он добежал до своего места, сел на ступеньку и замер, глядя на песок.

Я сжал ветвь в правой ладони. Листья оказались жёсткими и прохладными. Я поднял пальму над головой.

И тогда на меня обрушился рёв зрителей: он обрушился сверху, всей своей многотысячной массой, и будто физически вошёл мне в тело — через руку, через ветку, через тяжёлую бронзу.

На трибунах вскочили с мест. Встали не все, а лишь клин из пяти рядов слева от навеса — там, где сидела беднота в грубых, дешёвых туниках. Они орали, махали руками над головой, а один из зрителей в экстазе сорвал с себя шапку и швырнул её вверх.

Мужчина в первом ряду — тот самый, что перед боем показывал мне три пальца, — вскочил и запустил в меня чашей. Она не долетела, с глухим стуком ударилась о песок в пяти шагах и покатилась. Мужчина перегнулся через барьер и гневно заорал. Лицо его стало багрово-кирпичным, рот перекосился, а на подбородке заблестела слюна. Проиграл ставку?

Рядом с ним, в тени, уже молча расплачивались. Проигравший отсчитывал монеты из ладони в ладонь, мрачно кивал, пересчитывал их заново. Выигравший ссыпал свою добычу в подол туники и нагло усмехнулся ему в лицо.

Двумя рядами выше мужчины обнялись и потрясли друг друга за плечи. Один ткнул в мою сторону пальцем и заорал. Я разглядел у него во рту дыру на месте двух передних зубов.

Женщина в третьем ряду хлопала в ладоши над головой, исступлённо выкрикивая одно и то же слово. Хлеб выпал у неё из подола и покатился по каменным ступеням вниз — она даже не взглянула на него.

Сверху, из среднего яруса, полетело знакомее слово. Его кричали вразнобой, с четырёх сторон, наперебой.

— Германец!

Я повернул голову и поискал взглядом, кому кричат.

Кричали мне.

Крик толпы слился воедино. Правый сектор подхватил ритм у левого, задние ряды застучали ладонями. И вот, через десяток ударов сердца, весь амфитеатр уже бил в едином такте: ладонями по коленям, пятками по каменным ступеням. Камень загудел, и эта мощная вибрация прошла сквозь песок, отдаваясь в моих ступнях.

— Гер-ма-нец! Гер-ма-нец!

С верхних рядов вниз полетел бурый кусок ткани, туго скрученный жгутом. Он развернулся в полёте и упал на песок в десяти шагах от меня. Тут же полетел второй.

Мужчина в четвёртом ряду перегнулся через плечи соседей и потянул ко мне руку, словно до меня и правда можно было дотянуться.

Я опустил пальмовую ветвь.

Рёв амфитеатра мгновенно стих, оседая невидимой волной.

Я поднял ветвь снова.

Толпа буквально взвыла от восторга.

Я стоял на самом дне этой каменной воронки, сжимая в кулаке ветку. Стоило мне лишь шевельнуть рукой — и двадцать тысяч человек покорно вскакивали или садились на места.

Я вдохнул полной грудью, втянув воздух до самого дна лёгких. Плечи сами собой опустились, и тяжёлая бронза на них вдруг стала вдвое легче. На зубах заскрипел песок, во рту появился солёный вкус пота. Я сплюнул себе под ноги.

Держал ветвь поднятой, пока рука не пошла вниз сама.

Я опустил её и побрёл к проходу.

Ноги я ставил шире обычного, но рыхлый песок плохо держал ступни. Правая икра задрожала снова, и на этот раз дрожь не утихла — я шёл и чувствовал, как мышцу трясло под кожей. Левая рука, на которой почти весь бой висел тяжёлый щит, налилась свинцом, и двигалась с трудом. Я попытался размять её на ходу и невольно сморщился от боли.

Мимо меня протрусили мальчишки с граблями — они бежали туда, где пару минут назад стоял на коленях мой противник. Один из них на бегу подхватил с песка тряпку, брошенную с трибун, и ловко сунул её за пазуху.

Я дошёл до того места, где недавно из-под жёлтого песка проступала бурая лужица крови. Её уже засыпали свежим песком. Граблями прошлись и здесь: новые борозды легли и поперёк моих старых следов.

Арена стирала память о том, что здесь только что произошло.

Я обернулся на ходу.

Сектор, который только что исступлённо мне орал, уже рассаживался по местам. Мужчина из первого ряда ушёл. В третьем ряду женщина искала свой хлеб. Жизнь на этих трибунах возвращалась в обычное русло.

Но другая часть амфитеатра по-прежнему била в едином ритме, не желая меня отпускать: стучали пятками по камню, ладонями по коленям. Моё прозвище, под которым меня вписали в программу боёв, они разбили на слоги и вколачивали их в воздух, как гвозди.

— Гер-ма-нец! Гер-ма-нец!

Я шёл под этот оглушительный стук, и он толкал меня в спину, словно подгонял к выходу.

В устье прохода стоял Бранд. Он посмотрел на мои ноги, оценивая походку. Я поравнялся с ним, и он перевёл взгляд на пальмовую ветвь в моей руке. Потом поднял глаза и взглянул мне в лицо. Кивнул, шагнул в тень прохода. Я последовал за ним: туда, где пахло холодным камнем и чужим потом.

Я бросил пальмовую ветвь на рогожу, к связке клинков; черенок лёг между двух рукоятей. Левая рука ныла: Квинт во время недавнего боя колотил по щиту на ней, и прятавшиеся тогда под скобой пальцы до сих пор не отошли. На правой руке засохла кровь (его кровь) — я потёр её большим пальцем. От сваленных под рогожу стёганок несло кислятиной: за день в них впитался человеческий пот.

Шагавший впереди меня южанин придерживал ладонью бок под рёбрами и шёл чуть покосившись, постоянно отклоняясь вправо. Он будто почувствовал мой взгляд: обернулся, посмотрел мои руки, затем отыскал глазами на повозке пальмовую ветвь. Нахмурился и тут же скривил губы, словно от боли, прибавил шаг.

В трёх шагах впереди меня шла Хлоя, на ходу поправляя сумку на плече. Она обернулась, на секунду встретилась взглядом с моими глазами. Секунду мы смотрели друг на друга. Мне почудилось, что Хлоя улыбнулась (или это так легла на её лицо тень?). Хлоя отвернулась и опустила взгляд себе под ноги — будто бы задумалась.

Справа от меня брёл Спикул, волочил свою наградную ветвь по камням, черенком вниз. Ветка шоркала по камням и поднимала в воздух тонкую полоску пыли. Спикул глазел по сторонам (задерживал взгляд на женских лицах), жевал хлеб.

Черноволосый ветеран шёл с прямой спиной прямо: приподнял вверх подбородок, развёрнул плечи. Я заметил, как его качнуло вправо, к стене. Он выбросил руку, выправился. Покосился на шагавшего у колеса телеги оружейника. Тот придерживал рукой верёвку, которой стянули рогожу (на каждой выбоине та натягивалась, и он поправлял её большим пальцем).

Дорога пошла вниз. Мы двинулись к городским воротам, мимо лавок с закрытыми ставнями. Я заметил на стене под факелом красные буквы. Ниже букв виднелись нацарапанные фигурки: две, с мечами, одна над другой. На перекрёстке в нише ларария горела плошка, блестели отполированные ладонями медяки.

Запахло жаровнями и чесноком. За квартал от нас скрипел ворот колодца. Я услышал, как женщина позвала ребёнка домой — слов не разобрал, но этот зов узнал бы на любом языке. Я шёл и слушал, как шаркали по камню сандалии колонны: один и тот же тяжёлый, безразличный звук от арены до самых ворот.

К нашему шествию присоединился Рудольф, пошёл рядом со мной.

— Арн, — окликнул он.

Хитро сощурился.

— Ты теперь знаменитость. Германец! Весь город только о тебе и говорит.

Я хмыкнул.

Рудольф кивнул.

— Так и есть, — сказал он. — Ты всех удивил. Такое запоминается. Вот и тебя запомнили. На тебя ведь никто не ставил. Почти. Все ставили на Квинта. Ещё бы: ветеран, восемь боёв за плечами. Против такого редкий новичок выстоит — так все и думали.

Он потёр ноготь указательного пальца.

— Вот ты и оказался тем самым редким. Не просто выстоял — победил. О тебе вон, даже у ворот шептались. Тоже спустили деньги. Рассчитывали на надёжную ставку.

За забором тявкнул и осёкся пёс.

Рудольф дёрнул головой, снова посмотрел мне в лицо.

— Кто ставил против тебя, злой теперь ходит, — сказал он. — Кто не ставил — радуется. Это ведь весело, когда другие проигрывают: людям такое нравится. Тирон уложил ветерана, да ещё и быстро. Никто такого не ждал. Половина рядов думала, что Квинт тебя размажет по песку.

Рудольф дёрнул плечом.

— Теперь ты не тирон, — сказал Рудольф. — По другому разряду подбирать противника будут. Тирону — тирона или ветерана послабее. Ты сегодня уработал ветерана с восемью боями. Ума не приложу, чего тебя вообще с ним поставили. Должны были новичка тебе дать. Как этому твоему дружку фракийцу, как его…

— Даксу.

— Против него, как и положено, тирона выставили.

Рудольф замолчал, прошёл несколько шагов.

— Помнишь, Арн, я тебе в трюме считал деньги за выкуп. Тирону за победу дадут двести-триста сестерциев. Ветерану с именем — тысяча перепадёт, а то и две.

Он потёр ноготь.

— Тебя теперь по тирону считать перестанут.

— И что с того? — спросил я.

— Доля твоя вырастет. Пятая часть твоей будет: пекулий. Только уже не от трёхсот — от тысячи.

— Хорошо.

Рудольф хмыкнул.

— Ты только не радуйся наперёд, — сказал он. — Дороже платят на песке — дороже и выкупать будет. А выкуп — это твоя цена и есть.

Рудольф пожал плечами.

— За тебя, заготовку, Требоний отдал тысячу с небольшим. Нынче ты стоишь втрое. Побьёшь ещё ветерана — снова дороже станешь. За такого и все пять тысяч запросят.

По улице потянуло вечерним холодом. Пот у меня на спине уже остыл, но рубаха всё ещё прилипла к лопаткам.

— Ты только помни, Арн, — Рудольф понизил голос и роглядел уже не на меня, а на связку клинков под рогожей. — Кого запомнили, того и берегут. Пока это выгодно. А выгодно ровно до того дня, когда за твою смерть заплатят больше, чем за твою победу.

Он замолчал, пожевал губами, будто прикидывал, договаривать ли. Не договорил.

У городских ворот колонна сбилась с шага, притиснулась к арке. Стражники стояли, опершись на копья; один тыкал древком в грудь каждому, кто протискивался под свод, и вёл счёт. Над аркой в железной скобе чадил факел и ронял на камни искры.

У самых ворот Рудольф придержал шаг и повернулся ко мне.

— Левую твою нынче видела вся Капуя, с верхних рядов — всё, как на ладони было.

Он посмотрел мне в глаза.

— Один раз — это неожиданно, Арн. А во второй раз чем возьмёшь?

Я шагнул в распахнутые ворота людуса — в лицо дохнуло дымом и чадом факелов. Пробежался взглядом по двору. Картина, похожая на вчерашнюю. У прижатых друг к другу торцами столов галдели завтрашние бойцы: один тянул через весь стол миску, другой хохотал, запрокинув голову. Кухонный раб переворачивал на жаровне мясо.

Следом за мной вкатилась повозка. Мулы остановились, устало всхрапнули. Спикул перегнулся через борт, выудил из-под рогожи мою пальму, тряхнул ею — надломленный лист сорвался и лёг на землю.

Спикул оскалился, сунул мне ветвь черенком в грудь; я перехватил. Спикул хлопнул меня по плечу ладонью и пошёл к столам: отломил кусок от общего каравая, втиснулся на лавку между ветеранами, а свою пальму бросил под скамью и придавил её ногой.

Оружейник откинул задний борт и полез разбирать повозку. Я заметил, как он вынул «мою» сику, обтёр её ветошью, сунул в связку к остальному железу и унёс в тёмный проём оружейной. Дверь за ним стукнула.

Заметил, как Хлоя придержала рукой черноволосого ветерана и повела его к валетудинарию. Тот переставлял ноги будто бы через силу, то и дело опирался о плечо Хлои.

Я невольно отыскал взглядом Требония — тот беседовал около западного крыла с Брантом. На раненого он даже не взглянул. Из открытой двери лазарета потянуло уксусом, звякнули амфорки.

Я замер посреди двора с пальмовой веткой в руке. Заметил: в углу, у водостока, валялась чья-то старая пальма: лист облетел, стебель высох до состояния соломы, черенок побурел — будто та победа уже забылась.

За столами потеснились, дали место вернувшимся. Двор загудел с новой силой. Мимо меня раб пронёс бадью с водой, плеснув через край на камни; двое ветеранов потащили от кухни котёл на палке: переваливались под его тяжестью и переругивались, и котёл мотался, расплёскивал варево.

Южанин протолкался к столу, задрал тунику, повернулся к сидящим боком. От его рёбер до пояса тёмнела полоса, шириной в ладонь. Ткнул ткнул пальцем в синяк, загоготал, выдал на своём наречии длинную фразу. Двое новичков привстали, вытянули шеи; один присвистнул и полез было пощупать — южанин отбил ему руку и снова захохотал.

Новички обернулись на меня, оглядели пальму. Переглянулись и притихли: один поскрёб ногтем столешницу, другой уткнулся взглядом в миску. Сидевший за столом Дакс на южанина даже не смотрел — он не сводил глаз с пальмовой ветви в моей руке.

Один из ветеранов поднял в мою сторону чашу и гаркнул одно слово — то самое, что кричала трибуна в амфитеатре: Германец. Стол подхватил, стукнул чашами и тут же вернулся к мискам. Ветераны вернулись к веселью, к спорам и к хвастливым рассказам.

Дакс выбрался из-за стола, едва не своротив скамью. Сосед крикнул ему вслед — Дакс отмахнулся. Он подошёл ко мне, будто бы нерешительно протянул руку ладонью вверх, растопырил пальцы — не сводил глаз с листьев. От него дохнуло вином.

Я вложил ветвь ему в ладонь. Дакес поднёс её к факелу — свет коснулся его лица, показал побелевшие скулы. Дакс провёл пальцем по краю пальмового листа (будто проверил остроту заточки).

Поднял на меня глаза и заговорил: быстро, взахлёб, на своём наречии. Ткнул пальмой себе в грудь, указал головой в тёмный угол двора, на палусы, снова тряхнул пальмой. Губы у Дакса разъехались, оголили зубы. В его глазах задрожал огонь факела. Дакс вскинул мою пальму над головой.

— Cras, — выдохнул он.

Я мысленно перевёл: «Завтра».

Я вошёл в камеру. Со двора ещё доносился гул: грохотали миски и кружки звучал смех. Тюфяк Дакса пустовал: Дакс остался за столом.

Я прилёг. Расслабил мышцы. Гул за стеной то усиливался, то становился тише — я не уловил тот момент, когда он смолк.

Открыл глаза. Словно по команде.

Темно.

Огляделся.

Дакс лежал, повернувшись лицом к стене.

Я присмотрелся — заметил прислонённую к стене около моего тюфяка пальмовую ветвь. Вспомнил, что оставил её вчера во дворе. Листья на ветке за ночь обвисли, край одного листа свернулся в трубку.

Ветка как ветка.

В руке Данса скрипнул шнурок.

Я вздохнул и закрыл глаза.

В людусе оставили только двоих бойцов: тех, кого вчера ранили на арене. Они тоже поначалу направились к воротам. И черноволосый ветеран, и южанин. Бранд загородил им дорогу — встал в проёме ворот. Ткнул пальцем в сторону дома. Черноволосый разочаровано выдохнул, побрёл назад. Южанин потоптался у ворот, сплюнул себе под ноги и поплёлся следом за собратом по несчастью.

Колонна ушла без них.

Улицы выглядели так же, как и вчера. Тот же камень под ногами, те же запертые ставни, та же лужа у водоразборной колонки, не высохшая за ночь. Из дворов потянуло дымом и запахами еды. Народ валил в одну сторону: к амфитеатру. Наша колонна влилась в общий поток.

Прошли мимо той же таверны: под навесом стол со скамьями, у коновязи навьюченные мулы, из двери — ароматы жареного лука и кислого вино. По камню катился тот же тяжёлый, равнодушный звук шарканья подошв, что и вчера. Разница была одна: вчера у меня холодело в животе, сегодня я шёл и спокойно жевал хлеб.

Впереди шёл Бранд. За ним, будто бы отдельно от всех, — Ворон: между ним и колонной оставалось шага три пустоты. Голову он держал прямо, плечи развёрнуты, шаг уверенный, неспешный. Спикул отломил от каравая кусок, кинул в рот. Он брёл вразвалку, глазел на лавки, задерживал взгляд на женских фигурах.

Темнокожий Нумид держался рядом с ним. Обычно он улыбался (часто будто бы без повода), но сейчас плотно сжимал губы, смотрел под ноги. На середине пути он вдруг завёл песню — низкую, тягучую, на своём наречии: три ноты, пауза, снова те же три ноты. Гонял их по кругу, будто в его проигрывателе заело пластинку.

Спикул повернул к нему голову, бросил пару слов. Я выхватил только имя «Нумид» и «mortuus» — мёртвый. Шутка — шагавшие рядом с телегой ветераны улыбнулись, позади меня хохотнули тироны. Нумид не сбился, голову не повернул, продолжил пение. В телеге позвякивало железо.

Дакс с двумя новичками шёл в хвосте. Один тирон вертел головой, разглядывал окна и фасады домов. Другой нервно покусывал ногти — словно тоже собрался сегодня на арену. Дакс шёл между ними, смотрел вперёд, беззвучно шевелил губами — мне показалось, что он бормотал молитву.

У городских ворот возникла пробка — весь город ломился в одни створки. Стражники по бокам арки пропускали поток, не считая. Не сосчитали и нас. За воротами народу будто бы стало больше: люди спешили к амфитеатру из всех переулков. Мы шли плечом к плечу с горожанами.

В меня ткнули пальцем.

— Германец! — крикнул беззубый мужчина с порога лавки.

Он растянул губы до ушей и хлопнул себя ладонями по бёдрам. Его сосед отвернул от меня лицо и харкнул в пыль, себе под ноги. Окликнули меня снова. И ещё. Раз пять я услышал и имя Ворона. Назвали по имени и Спикула: за всю дорогу — один раз. Старик у колодца поднял ладонь, гаркнул его имя. Спикул ему подмигнул и зубами оторвал от зажатой в руке корки кусок.

У входа в амфитеатр наша колонна разделилась. Ворон, Нумид, Дакс и ветераны, кому сегодня выходить на песок, свернули к боковой арке — следом покатила повозка оружейника, железо под рогожей глухо брякнуло на выбоине. Туда же ушли Бранд и Хлоя. Дакс на ходу нашёл меня взглядом, улыбнулся (веселья я в его улыбке не почувствовал) вскинул подбородок и нырнул в тень арки.

Нас охранник погнал к лестнице — наверх, на трибуны. Места нам достались почти те же, что и неделю назад: тот же ярус, тот же наклон ступени под спиной. Я оглядел ряды напротив — и лица показались знакомыми: женщина с ребёнком на коленях, мужчина с перевязанной кистью. Может, те самые. А может, город лепит такие лица тысячами — осунувшиеся от усталости.

Ряды ещё заполнялись: по лестницам подтягивались опоздавшие, они протискивались мимо коленей сидевших на лавках зрителей, лезли выше. Гул: отдельных голосов почти не слышно. Камень арены ещё прохладный, но ветер уже разносил помимо прочих запахов и запашок пота. У дальнего барьера рабы дочищали песок граблями, ровняли борозды для боя первой пары.

Второй день мунуса только начинался. Я сел, зевнул, подтянул колени. Заметил, что Спикул садиться не стал. Он спустился по проходу к охраннику, сказал тому пару фраз на латыни. Охранник кивнул, качнулся вбок: пропустил Спикула дальше — за арку, где под сводом толкались торговцы. Сам он за Спикулом не пошёл — лишь поглядел ему вслед и повернулся к перилам.

На песок арены вывели первую пару.

Одного я узнал — наш ветеран, из людуса. Против него встал худой сутулый боец, в двух поножах. Глашатай объявил оба имени нараспев; трибуны встретили их вяло. Над скамьями замелькали монеты.

Бой я посмотрел вполглаза. Один напирал, другой пятился и отмахивался. Напирал наш. Он загнал чужого к барьеру, ударом сверху сбил ему щит вбок, поддел мечом под колено. Чужой сел в песок, выронил щит; наш придавил его коленом, приставил остриё к горлу.

Судья вскинул жезл.

Проигравшего бойца пощадили — увели с песка.

Вторая пара возилась дольше. Трибуны заскучали — сверху волной пошёл свист. Бойцы взмокли, туники потемнели на спинах, а судья их всё не разнимал. Кончилось тем, что наш боец споткнулся на разрытом песке — проиграл.

К небу снова взлетел палец. Зрители замерли в предвкушении. Пощадили и нашего.

Двоих подряд пощадили — трибуны заворчали: крови им так и не дали.

Под навесом, на возвышении, сидел человек в тоге с широкой каймой. Сверху я различал только светлое пятно тоги да руку на подлокотнике. Эта рука и решала, жить проигравшему или нет. Человек поднимал её, вёл пальцем — служители на песке смотрели не на судью, а на него. Куда указывал палец, с моего яруса было не разглядеть. Я видел только исход: после обоих боёв рука взлетала, и проигравших уводили живыми.

Спикул вернулся до начала следующего боя. Разжал кулак. На ладони лежал горох — тёмный, обваренный, в корке присохшей соли. Резко запахло чесноком. Первую горсть он сунул охраннику — тот принял подношение, кивнул. Дальше Спикул пошёл по кругу: мне сыпнул в ладонь, ветеранам — по горсти. Двоих он новичков обошёл. Уселся. Вытер ладонь о бедро.

Я разгрыз горошину — соль скрипнула на зубах. Труба ударила дважды. Гул трибун слился в одно слово и покатился по рядам. На песок вышел Нумид. Его встретили не так, как прежних: рёв поднялся сразу, ряды подхватили его имя, забили ладонями по коленям, и стук пошёл по ярусам. Наверху опять замелькали монеты — на бой Нумида ставили охотнее, чем на предыдущие.

Против Нумида выставили рослого бойца, прикрывавшего себя большим щитом от подбородка до голеней. Нумид рядом с ним казался хрупким и лёгким: небольшой щит, копьё, ничего лишнего на теле. Сближаться Нумид с противником не стал — пошёл боком, приседая, уходя то влево, то вправо. Нумид был быстр: я едва успевал следить за движением его правой руки.

Нумид и ударил первым — выстрелил копьём, будто жалом, и отскочил. Его противник качнулся, вскинул щит на полдвижения позже, чем следовало. Не успел. Второй удар Нумид положил ему в бедро, ниже края щита, — тот осел на колено, щит пополз вниз. Нумид тут же зашёл сбоку и ударил древком в открытый бок; его противник завалился на песок, выронил меч.

Судья взмахнул жезлом.

Бой длился меньше минуты. Я и не заметил, как вскочил: тряс кулаком над головой и орал вместе со всеми имя Нумида. Рядом орал Спикул, бил кулаком по груди в такт крикам трибун. Камень у нас под ногами вибрировал.

Мне показалось, что Нумид нас заметил — он вскинул голову, блеснул зубами. Потряс копьём, повернулся к поверженному противнику. Рука под навесом снова пришла в движение. Помилован.

Толпа разочаровано загудела.

Сверху на ряды осела мелкая водяная пыль — сладковатая, с запахом шафрана и смолы. Её пускали над трибунами: сбивали жар и заглушали вонь. Капли легли мне на плечи, на волосы. Пахнуло приторным шафраном, и тут же этот запах перебило потом и чесноком. Влага стекла быстро, кожа осталась липкой.

Внизу рабы прошлись по песку граблями.

Труба подала сигнал, и появился Ворон. Он встал посреди арены, развёл в стороны руки с мечом и щитом и медленно повернулся кругом, показывая себя зрителям. Ряды множеством глоток подхватили звуки его имени и покатили их по рядам сверху вниз. Ступил на песок и его соперник, широкоплечий мурмиллон. Он подошёл к метке, замер на ней со щитом в руке и будто бы обратился в статую.

Глашатай выдал длинную предысторию битвы, которая вновь прозвучала для меня набором звучных (но бессмысленных) фраз. Противники на радость трибун обменялись приветствиями — дерзкими и вызывающими. Толпа будто почувствовала запах крови: растеряла сонливость — вопила наперебой имена бойцов (имя Ворона звучало явно громче). Внесли свою лепту и мы: едва не сорвали голоса.

Судья скомандовал: бой.

Щит-стена, против левши с сикой.

Ворон качнулся с ноги на ногу и пошёл мимо противника по дуге — раз, другой, третий.

Трибуны засвистели. Свист покатился по рядам.

Ворон будто бы дождался, пока свист наберёт силу.

Тогда и сорвался.

Он обозначил удар вправо, ушёл влево.

Большой щит качнулся не туда.

Кривой клинок зашёл сбоку, за край щита. Вошёл мурмиллону в открытый бок.

Воль боли.

Он тут же потонул в радостном вздохе толпы.

Мурмиллон согнулся, щит пополз вниз.

Ворон отступил на шаг и дал ему распрямиться.

Трибуны взвыли.

Мурмиллон не сдался — спрятался за щитом.

Второй заход вышел короче. Ворон опять обошёл слева и обрушил на противника связку: первый удар в щит, второй мимо щита — в плечо.

Мурмиллон рухнул на колено, меч выпал из его руки на песок. По плечу от ключицы потекла кровь, тёмная — капала на светлый песок.

Раненый бросил щит, вскинул руку, показал в небо пальцем.

Ворон занёс меч — и замер. Та самая пауза: я считал её на каждой тренировке и за месяц выучил наизусть. Раз. Два. Три.

Судья развёл бойцов.

Амфитеатр в такт скандировал: «Корвус!»

Рука под навесом сообщила: помилован.

Кровь на песке — но голова на плечах. Побеждённого подняли служители. Под негодующий вой трибун повели его к ближнему проёму. Поверженный мурмиллон заметно кренился вправо. Служитель держал его под локоть.

Рабы уже тащили песок к тёмному пятну — спешили засыпать след, пока не вышла следующая пара.

К Ворону подбежал мальчишка с пальмовой ветвью. Следом вышел второй, постарше; он нёс перед собой поднос на вытянутых руках. На подносе блеснул браслет — светлый металл (серебро?)

Ворон передал оружие служителю. Принял ветвь одной рукой, браслет — другой. Надел браслет на запястье, повернул кисть — тот снова блеснул.

Поднял обе руки над головой — показал трофеи трибунам.

Трибуны встали. Весь амфитеатр одновременно. Рёв ударил мне по ушам.

Над рядами пахнуло гарью факелов и потом разгорячённых тел.

Я покосился на Спикула. Тот сидел, привалившись плечом к соседу, смотрел вниз без всякого выражения. Поймал мой взгляд, ухмыльнулся и забросил в рот горошину.

Ворон дошёл до края песка, поклонился навесу и ушёл в ту же арку, откуда вышел. Браслет на запястье прощально блеснул и пропал в тени. Следом за Вороном вошёл в арку служитель с оружием — словно оруженосец за благородным рыцарем.

На песок высыпали рабы с граблями, повели борозды по кругу. Трибуны задвигались, загудели. Зрители вставали размять ноги. Двое ветеранов рядом со мной вполголоса заспорили, тыча пальцами в сторону дальней арки.

Из-под навеса на песок сошли двое судей — в тогах, с жезлами. Они прошли к центру арены, встали; наклонились друг к другу, о чём-то переговорили. Один повёл жезлом по рядам, другой указал в сторону боковой арки.

Глашатай поднял руку — трибуны примолкли.

Я поднялся, повёл затёкшими плечами. Глянул вниз, на дальний край арены, откуда вчера я выходил на бой.

Увидел там Дакса.

Тот стоял с непокрытой головой: гребенчатый шлем гопломаха стоял у его ног. Древко копья Дакс сжимал в руке, круглый щит опустил к бедру.

Дакс смотрел на арену.

Его выход.

Я увидел, как внизу у выхода из-под трибун, Бранд тронул Дакса за локоть и подтолкнул его в спину — в сторону центра арены. Дакс шагнул на песок. Шлем с двумя перьями он уже надел, копьё понёс на плече, круглый щит опустил к бедру. Отсюда, с верхних рядов, Дакс казался мелкой фигуркой, передвигавшейся по жёлтому дну чаши.

Песок под ногами Дакса лежал бороздами (походил на морские волны). Дальше, ближе к дальнему барьеру, борозды были смяты и затоптаны, песок перемешан, а кое-где и темнел, ещё не разбавленный свежим. Солнце перевалило за зенит, светило в лицо и мне, и бойцам внизу. Тень Дакса двинулась за ним по песку. Наконечник копья поймал свет и блеснул.

От дальней арки навстречу Даксу вышел его соперник. Висевший на его руке щит показался мне слишком маленьким. Я чуть подался вперёд, оперся локтями о колени. Наблюдал за тем, как соперник Дакса шёл к центру арены уверенным, хозяйским шагом, оставляя после себя на песке глубокие и заметные даже с моего ряда следы.

Широкие плечи, бычья шея. Гребень на шлеме торчал вызывающе, чуть покачивался при каждом шаге. Одну голень здоровяка прикрывала поножа, другая осталась голой — защищена только загаром. Щит в руке здоровяка неновый: краска на нём почти стёрлась, у нижнего края темнела свежая кожаная заплата — будто метка для удара.

Здоровяк поравнялся с судьёй — судья оказался ему по плечо. Подошёл Дакс, встал рядом — я отметил, что он и судья примерно одного роста. Сообразил, почему щит здоровяка мне изначально показался маленьким: висевший на руке гиганта ростовой щит выглядел на фоне его гигантского тела, как малый. Щит Дакса теперь и вовсе казался крошечным.

Спикул выпрямился и толкнул локтем соседа; покачал головой. Замершие плечом к плечу тироны нахмурились. По нашей скамье пробежался шумок разговоров. Он тут же смолк, едва на арене зашевелились: глашатай сделал короткое объявление. Ветеран рядом со Спикулом наклонился вперёд и упёр подбородок в кулаки. Все снова посмотрели вниз.

Судья развёл руки в стороны, ткнул палкой сначала в сторону одного бойца, затем в строну другого — расставил их по местам. Дакс отошёл вправо, гигант шагнул влево. Между ними прошёл служитель, тронул копьё Дакса, потом проверил меч великана и вернулся к лестнице. У барьера, рядом с навесом, музыканты подняли инструменты.

Дакс вскинул копьё над головой, качнул им в сторону соперника — приветствие. Гигант не ответил. Стоял, повернув спрятанное под шлемом лицо к трибунам. На середину арены снова вышел глашатай и поднял руку. Гул сверху трибун волной пополз вниз: от последних рядов к барьеру. Стих; стало слышно, как хлопали на ветру полотнища тента.

Первое слово я разобрал — «Thraciae» (фракиец). Второе не понял. Третье слово, точнее, фразу я уже слышал раньше: «sine missione».

Без помилования.

По чаше прокатился гул: двадцать тысяч человек подались вперёд, почуяв кровь.

Над скамьями замелькали руки с монетами — их совали друг другу поверх колен и голов, тыкали пальцем то вниз, то в соседа. Двое зрителей в переднем ряду сцепились ладонями: ударили по рукам. Толстяк в измятой тунике перегнулся через плечо соседа, вытянул тонкую шею. Мальчишка на плечах у отца заёрзал, вцепился ему в волосы.

Я сжал кулаки. Камень скамьи подо мной нагрелся на солнце. Во рту пересохло. Я обвёл глазами «наших». Ветераны сидели спокойно, точно для них это был рядовой бой. Спикул закинул в рот горошину и покатал её за щекой. Тироны хмурились, глядя на песок. Судья попятился к барьеру, поднял палку и рубанул ею воздух.

Рог протрубил дважды. Низкий звук прошёл над ареной, вибрацией отдался в каменной скамье подо мной. Чаша амфитеатра притихла.

Бой.

Дакс метнулся вперёд. Удар. Целил копьём гиганту в грудь.

Гигант не сошёл с места. Подставил щит. Копьё чиркнуло по кожаной латке.

Звук удара я не услышал — его будто бы продублировал хруст гороха за щекой у Спикула.

Дакс отскочил. Качнулся влево, поднырнул под кромку. Ударил снизу — в открытый бок.

Остриё чиркнуло у края щита. Гигант качнулся, но устоял.

Есть попадание! По боку здоровяка скользнула тёмная струйка — даже я её разглядел. На песок упали первые капли.

Первая кровь.

Чашу прорвало. Рёв ударил мне в лицо — скамья завибрировала под ладонью.

Справа вскочил Спикул, за ним ещё двое. Тироны усмехнулись. Я вцепился пальцами в край скамьи.

Снова атака Дакса.

Щит встал на пути копья.

Дакс отскочил — за воображаемую линию.

Гигант качнул шлемом, взглянул на свой бок. Поднял лицо и посмотрел на Дакса. Развернул плечи.

Дакс повторил заход. Рванул влево, целил под кромку.

Достал!

Спикул рядом со мной рыкнул и выплюнул горох на головы сидевших под нами зрителей.

Кровь на предплечье: на руке с мечом!

С нашей стороны трибун грянул крик: резкий, торжествующий, в тысячу глоток. Его подхватили на трибунах с другого края.

Дакс качнулся влево в третий раз. Тот же удар, под тем же углом.

Щит не запоздал.

Наконечник проткнул дерево. Застрял.

Дакс рванул древко на себя, выдрал остриё. Пошатнулся.

Гигант шагнул. Песок брызнул из-под его ног.

Дакс снова ткнул — гигант принял укол на щит и шагнул снова.

Ещё укол, ещё шаг. Дакс пятился.

Гигант пошёл на него. Теснил к барьеру. Огромным щитом.

Дакс кольнул на отходе — остриё пробило пустоту. Отошёл — куда позволили отойти.

Гигант не отставал.

Ещё шаг назад, ещё.

Я выругался: на германском — не услышал свой голос.

Сверху я заметил то, чего Дакс пока не понял.

Дакс врезался спиной в барьер. Дёрнулся в сторону — там тут же появился громадный щит.

Трибуну притихли.

Будто в недоумении.

Дакс снова ударил… попытался. Копьё беззубо клюнуло щит.

Гигант поймал копьё рукой, прижал его к ободу щита, крутанул. Дакс не удержал древко. Копьё отлетело в сторону и плюхнулось на песок.

К радости трибун.

По верхним рядам прокатился восторженный вой.

Он заглушил мою ругань.

Дакс рванул из ножен меч. Выхватил с первого раза. Замах не получился — гигант ударил сверху, по руке, кромкой щита.

Вздох толпы заглушил звук удара.

Меч выпал.

Дакс кинулся вперёд, ударил щитом — как в стену.

Гигант отмахнулся — небрежно, щитом. Будто отбросил щенка.

Мне показалось: барьер вздрогнул. Дакс врезался в него спиной, соскользнул. Вспахал плечом песок на арене.

На трибунах вскинули руки.

Я вытянул шею. Снова нашёл взглядом Дакса. Тот уже поднялся. Снова пошёл на гиганта — с одним щитом, с безвольно повисшей рукой.

Ударил — гигант.

Сердце пропустило удар.

Удар щитом опрокинул Дакса навзничь. Будто отбили шар для пинг-понга.

Трибуны хохотнули.

Я скрипнул зубами.

Дакс снова встал. Качнулся.

Удар — щитом. Дакс рухнул, врезался затылком в песок.

Я привстал со скамьи.

Процедил:

— Вставай же. Бей!

Дакс попытался.

Гигант сбил его с ног ударом щита. Будто вколотил гвоздь.

Дакс рухнул на спину.

Оперся на здоровую руку…

Удар. Щитом. Точно молотом.

Дакс замер на песке.

Чаша взвыла. В передних рядах налегли на перила, двое встали. Разносчик застыл с кружкой в руке.

Дакс пошевелился. Повернулся на бок. Встал на одно колено. Круглый щит сполз с руки, лёг на песок.

Дакс поднял руку над головой и указал пальцем в небо. Его рука заметно дрожала.

Внизу, на трибуне, хохотнули.

Судья вскинул руки, развёл их в стороны.

Гигант неспешно снял с руки щит, прислонил его к барьеру. Воткнул в песок меч.

Судья окликнул его — трибуны затаили дыхание.

Даксу дёрнулся… и снова рухнул на колено. Гигант поднял с песка копьё. Провёл ладонью по древку: стряхнул прилипшие песчинки.

Над трибунами хлопал тент.

У меня в висках стучало сердце.

Дакс… опустил руку.

Гигант подбросил в руке копьё — уверенно, умело. Словно дротик. Перехватил древко обеими руками. Шагнул к Даксу. Склонил голову.

Мне показалось: он пару секунд смотрел Даксу в глаза.

Вякнули, но тут же смолкли флейты.

Гигант вдохнул. Качнулся. Вонзил наконечник Даксу под рёбра.

Примерно двадцать тысяч зрителей ахнули.

Гигант поднял копьё. Вместе с телом Дакса. Ещё живого. Ноги засучили в воздухе. Крик — тонкий, пронзительный. Он тут же потонул в рёве трибун.

Гигант поднял копьё над головой. Тело Дакса скользнуло по древку, окрасило его в тёмный цвет. Упёрлось в руки гиганта, выгнулось дугой… и обвисло.

Я не дышал.

Гигант запрокинул голову, расправил плечи, выпятил грудь. Из-под поднятого над головой тела взглянул на трибуны. Раскрыл рот, и над ареной пошёл рёв — его рёв. Низкий, глухой.

— Скееерд!

Я посмотрел на Дакса: на обмякшее тело у гиганта над головой. Между лопаток у меня пробежал холодок.

Чаша замерла на удар сердца — словно у всех зрителей разом отняло голос. И взорвалась. Ряд за рядом, ярус за ярусом люди вскакивали на ноги — передо мной встала стена спин и вскинутых рук. В этой стене я потерял песок из виду.

Рёв трибун ударил в стены, покатился по полу. Камень скамьи задрожал подо мной, вибрация пошла в пятки, в ладони и в локти.

Я встал, вытянул шею.

Увидел, как гигант стянул тело с древка, отбросил копьё и поднял Дакса уже только на руках: придерживал тело под спину, под колени. Понёс его на вытянутых над головой руках вдоль барьера. Неспешно, поворачивал плечи то в одну сторону, то в другую — демонстрировал свою ношу зрителям.

Голова Дакса запрокинулась, тело качалось в такт шагам. С пробитого живота на плечо гиганта и на песок падала кровь, тянулась по песку арены пунктиром.

Рёв катился за гигантом по пятам, и вслед за рёвом поднимались ряды — там, куда он поворачивался лицом, зрители вставали первыми. Полетели вниз ветки, тряпки. Под навесом, в тени, шевельнулась рука на подлокотнике — поднялась, опустилась. Я не понял смысл этого жеста.

Да и кое он теперь имел значение?

Пот заливал мне глаза, я утёрся тыльной стороной ладони.

Гигант дошёл до своей метки, остановился. Развёл руки — тело Дакса рухнуло вниз, глухо ударилось о песок.

Гигант обтёр ладонь о ладонь, носком перевернул тело и поставил ногу Даксу на грудь. Поднял лицо к трибунам.

Из общего рёва проросло слово — сначала с одного края чаши, потом с другого.

— Скерд! Скерд!

Имя?

Я оглянулся на наших. Спикул сидел не шевелясь, глядел вниз, на песок. Он обронил одно слово, себе под нос, но я не расслышал.

Внизу у прохода стоял Бранд; я нашёл его глазами и увидел, что он не отводил взгляда от происходящего на арене.

Внизу, на песке, к телу уже шли двое в кожаных масках, с крючьями. Они подцепили Дакса за ноги и поволокли к дальней арке. Следом высыпали рабы с корзинами, пошли по кровавому следу, забрасывая его песком.

Гигант ещё стоял на своей метке и смотрел на ветви, что летели к нему с трибун. За спиной у него уже разравнивали песок — готовили арену к выходу следующей пары: песок снова становился чистым и ровным.

Появился мальчик с пальмовой веткой.

И мальчик с подносом — на подносе блеснули монеты.

— Скерд! Скерд!

Я разжал кулак. Опустил взгляд. Увидел, что ногти оставили на ладони белые следы.

Вытер ладони о тунику.

— Скерд! Скерд!

Толпа не умолкала.

Я снова взглянул на песок арены и повторил:

— Скерд.

— Скерд! Скерд! Скерд!

Внизу, на арене, где только что лежал Дакс, на песке появился светлый круг: гладкий, борозда к борозде, и к нему уже выводили следующую пару бойцов. Спикул посмотрел вниз, на песок, раздавил горошину и сплюнул шелуху себе под ноги. Двое ветеранов переглянулись; один кивнул на дальнюю арку, куда ушёл убийца Дакса, обронил фразу вполголоса, качнул головой из стороны в сторону и отвернулся.

На арене застучало железо. Я посмотрел туда же, куда и весь ряд, но не увидел ни щитов, ни ударов: всё слилось в одно жёлтое пятно.

Я моргнул.

Будто бы снова услышал:

— Скерд! Скерд! Скерд!

Тряхнул головой.

Крики трибун сменились на удары сердца.

Я посмотрел на арену. Поединок почти завершился. Боец из нашего людуса уже победил. Его противник тянул к небу руку, оттопырил палец.

Пощадили. На этот раз.

Толпа скучающе загудела.

Охранник у прохода свистнул, указал рукой на выход. Ветераны поднялись, я тоже встал. Друг за другом мы пошли по стёртым ступеням лестницы.

Гул трибун остался за спиной.

Повозка тронулась первой. Колонна бойцов людуса пошла за ней вниз, к городским воротам. Рудольф нагнал нас за первым же поворотом, пошёл рядом со мной. Скосил глаза на строй. Будто бы проверил: все ли на месте. Потёр ноготь.

— Из первого людуса тот боец, — сказал он.

Я кивнул.

— Толпе он пришёлся по нраву, — сказал Рудольф, понизил голос. — Такого не забудут, станут звать. Особенно на такие бои. Кому понадобится бой без пощады — тот его и купит. Чтобы угодить толпе. Новичка с ним больше не поставят. Раскошелятся на ветерана. Иначе толпа не поймёт.

Рудольф посмотрел мне в лицо и тут же отвёл взгляд.

Не заметил, как я снова кивнул.

У арки колонна вытянулась в нитку; стражник пропускал нас через ворота по одному. Тыкал древком в грудь, вёл подсчёт. Досчитал, махнул рукой — проходите.

Отвернулся.

В людус мы явились затемно. Сразу же пошли ужинать. В столовой нас встретили раненые. Пристали с расспросами, рассматривали свежие пальмовые ветви. Будто бы и не заметили, что нас сегодня стало на одного меньше.

Я тоже поел — без аппетита.

После ужина пошёл в камеру: устал. Увидел там, у стены, подсохшую пальмовую ветвь. Мазнул по ней взглядом, улёгся на тюфяк. Дверь ещё не заперли, но я уже закрыл глаза. Ни скрипа шнурка, ни шагов охранника — тишина.

Молчала даже Капуя.

Только стучало сердце.

Оно будто бы выкрикивало имя.

Лязгнул засов. Разбудил меня. Я открыл глаза — под потолком, в узком окне, уже посветлело небо. Со двора долетали голоса, плеск воды у колодца, стук деревянного меча о столб.

Я привстал, посмотрел на соседний тюфяк. Сердце будто бы пропустило удар. Я присмотрелся. Не поверил своим глазам — подошёл к тюфяку. Увидел на нём знакомый амулет.

Не вспомнил, лежал ли тот здесь вчера. Не нашёл в памяти ответ: был ли этот амулет на Даксе там, на арене. Я взял амулет в руки — холодный. Вырезанная из кости женская фигурка.

Я провёл по ней пальцем — гладкая. Ощупал шнурок, услышал знакомое поскрипывание. Невольно улыбнулся, вздохнул. На пару секунд замер… надел шнурок на шею, одёрнул подол туники.

Вышел во двор.

Завтрак. Тренировка. Всё, как всегда… почти.

Завтракал я за стол с ветеранами. Вчера утром я тут намеренно не сел: поддержал своим присутствием Дакса. Хотя южанин уже тогда занял место, освободившееся после смерти Катурикса. Теперь я уселся напротив него — южанин скользнул по мне взглядом и снова уставился в миску. За дальним столом, у прохода, остались только два тирона. Жевали кашу, косились в нашу сторону, смущённо опускали глаза.

Я поставил миску перед собой, уже привычно взял ложку правой рукой. И тут же завис. Только сейчас сообразил, что моя вынужденная праворукость завершилась. Или нет? Кто я теперь? Левша, как считал ещё недавно? Или вернул себе привычные по прошлой жизни рефлексы? Руки разобрались без моей подсказки. Пока раздумывал, правая уже махнула ложкой, а левая сунула в рот кусок хлеба. Ну и ладно.

Мысли о ведущей руке вернулись перед утренней тренировкой. Ненадолго. Я направился к своему столбу. Но меня остановил Бранд. Он взял меня за плечо, развернул. Ткнул пальцем в другой палус — тот, у которого прежде стучал мечом рыжий.

Я кивнул. Логично. Новый палус — это новый статус. Как мне говорил Рудольф.

Бранд взял меня за левую руку. Кивнул на столб.

Сказал:

— Mane. Sinistra.

«Утро. Левая».

Отпустил её. Схватил правую.

— Vespere. Dextra.

«Вечер. Правая».

Бранд развернулся и пошёл вдоль ряда — к следующему бойцу.

Понятно.

Я снял со стойки меч, сжал рукоять в левой руке. Ударил по столбу (от моего прежнего этот палус почти ничем не отличался — визуально). Подумал: левой, так левой. Так я тоже умею. Как сказал умный человек: жираф большой, ему видней.

Удар. Ещё один. Серия.

По палусам застучали мечи, зашаркали по песку подошвы.

Всё, как всегда.

Только рядом со столбом Дакса сегодня движения не было. Не удивительно. Я провёл заученную серию.

Снова прислушался.

Знакомого «бух» не услышал.