В Москве есть большие, грязные, обширные здания, в которых учатся тысячи солдатских, рабочих и крестьянских детенышей. Им скверно живется в переполненных общежитиях, и воздух их аудиторий гуще, зловоннее, сырее воздуха, которым дышало старое студенчество, шагавшее по бесконечному и солнечному коридору Петербургского университета, – эти новые люди, которые – «левой», «левой», «левой» – в несколько курьерски быстрых лет должны одолеть всю старую буржуазную культуру, и не только одолеть, но и переплавить ее лучшие, нужнейшие элементы в новые идеологические формы, эти новые люди рабфака – завтрашние судьи, наследники и продолжатели этого десятилетия.

Революция бешено изнашивает своих профессиональных работников… Еще немного лет, и из штурмовых колонн, провозглашавших социальную революцию в Октябре великого года, дравшихся под Петербургом и Казанью, под Ярославлем, Варшавой, на Перекопе и в Прикаспийской пустыне, в Сибири и на Урале, под Архангельском и на Дальнем Востоке, не останется почти никого… И новую пролетарскую культуру, наше пышное Возрождение будут делать не солдаты и полководцы революции, не ее защитники и герои, а совсем новые, совсем молодые, которые сейчас, сидя в грязных, спертых аудиториях рабфаков, переваривают науку, продают последние штаны и всей своей пролетарской кожей всасывают Маркса, Ильича…

Это буйный, непримиримый народец материалистов. Из своей жизни, из своего миросозерцания он со спокойным мужеством выкинул все закономерности и красоты, все сладости и мистические утешения буржуазной науки, эстетики, искусства и мистики. Скажите рабфакам «красота», и они – свищут, как будто их покрыли матом. От «творчества» и «чувства» – ломают стулья и уходят из залы. Правильно.

Но, освистывая и осмеивая буржуазный сантимент, вы, молодые, вы, пролетарские дети, не попадитесь в старую буржуазную ловушку, отлично пережившую эти годы и защелкавшую старыми пружинами. Если нет для вас буржуазно-индивидуалистических любвей, порывов и вдохновений, то есть Бессмертие этих только что отпылавших, в тифозной и голодной горячке отбредивших лет.

Это эстеты из «Аполлона», это утонченные знатоки и любители российской словесности брезгливо морщились от величавой и голой бабы Венеры. Они же зажимают нос от революции. Говорить такие пошлые, первобытные слова, как – «героизм» – «братство народов» – «самоотвержение» – «убит на посту»! Ах, да не только говорить, но и делать все эти грубо-прекрасные вещи, от которых у человека с хорошо воспитанным вкусом сосание под ложечкой начинается! Вот примеры: стайка кораблей, несколько десятков обшитых в железо барж и буксиров, двадцать тысяч кронштадтской и черноморской матросни, составляющей ее команды. Чтобы драться три года, чтобы с огнем пройти тысячи верст от Балтики до персидской границы, чтобы жрать хлеб с соломой, умирать, гнить и трястись в лихорадке на грязных койках, в нищих вошных госпиталях; чтобы победить, наконец победить, сильнейшего своего, втрое сильнейшего противника, при помощи расстрелянных пушек, аэропланов, которые каждый день валились и разбивались вдребезги из-за скверного бензина, и еще получая из тыла голые, голодные, злые письма… Надо было иметь порывы, – как вы думаете? Надо было изобрести слова, которые побеждают прирожденную, неизбежную трусость мяса, своей крови, своей тонкой человечьей кожи, которую легко проткнуть любым ржавым гвоздем?

Красная вода так легко вытекает, и все кончено. Надо было видеть за кровью и грязью, за томительными столами Соцобеза, который даже вот резиновой не даст за свою, оторванную, который по приемным и прихожим измает бабу, если завтра его, матроса миноносца «Карл Либкнехт», имеющего красное знамя, разольет и размажет в кашу на грохнувшей под снарядом палубе. А умирать? Без поповского бога и черта, которые все вывелись от революции, без всей утешительной лжи. Только успеет сказать «мои сапоги – тебе» и перестает быть.

Что это, красота или нет, когда в упор из засады по кораблю бьет батарея, и командир с мостика кричит обезумевшим людям. Так кричит, что они свой живот отклеивают от палубы, встают и бегут к орудиям. «Приказываю вам именем Республики – кормовое, беглый огонь» – и кормовое стреляет.

И творчество тоже есть – наше, а не буржуазное. Вот, надо было подорвать несколько особенно сильных кораблей снабженного англичанами, великолепно вооруженного белого флота. И никому не ведомый инженер-коммунист Бржезинский изобретает гениальную вещь: под килем обыкновенной парусной шлюпки устраивает минный аппарат, вооружает таким образом целую серию парусников. Конечно, находятся люди, готовые взять на себя это отчаянное дело. Покушение не удается только благодаря предательству мальчика-рыбака. Тов. Попов (очень старый коммунист) погиб. Больше не видали его длинного сюртука, светлых обмоток и белого веселого шпица – собаки, бегавшей за ним и в ЧК и в штаб флота, – погиб изумительно, под пыткой ничего не сказал. Революционная психология или нет?

Эту книгу посвящаю рабфакам. Пусть ругаются, пусть у них поперек горла застрянет иное еретическое слово.

– «Любили».

– «Прекрасно умер».

– «Психологизм».

Но пусть дочтут до конца о том, как это было, от Казани до Энзели. Как шумели победы, как кровью истекали поражения. На Волге, Каме и Каспийском море во время Великой русской революции. Всё.

Город еще не взят, но поражение решено. Хлопают двери покидаемых комнат – везде на полах бумаги, брошенные, разрозненные вещи.

Нет хуже отступления. Изо всех углов появляются лица неприметных соседей, не бывшие в течение многих месяцев.

Какие-то пуговицы с потертым блеском, нечто похожее на кокарду, даже на орденскую ленточку, – но это все еще под спудом, в полумраке опустошенных бегством коридоров, не смеющих крикнуть свое трусливое и бешеное «ату его», «ату»! Перед крыльцом – смутный очерк батареи, пыльные, сжатые и злые лица, резкие окрики, – где-то по мостовой грохочут колеса, стучит конница. Готовится последнее сопротивление. Окна дребезжат от несущихся мимо грузовиков – их шумное бегство убивает последнюю надежду, от них страшно.

У дверей, на которых еще ненужно белеют вывески – «оперативное», «секретариат», – несколько женщин прощаются со своими близкими, а за ними по красным половикам наглые лакеи выметают революционный сор – летит пыль, царапают вызывающе щетки. Вот где горечь и грязь неудач – в лакейской метле, выкидывающей за дверь наши неостывшие следы.

Странное это чувство – идти вдоль незнакомых домов с крепко захлопнутыми дверями и окнами; знать, что там, в этой проклятой гостинице, будут драться до последней крайности.

Кто-то должен быть и будет убит, кто-то спасется, кого-то поймают. В такие минуты забываются все слова, все формулы, помогающие сохранить присутствие духа. Остается только острое, режущее горе – и под ним, едва просвечивая, смутное «во имя чего» нужно бежать или оставаться. Сморщенное, захлебываясь от слез, сердце повторяет: надо уходить спокойно, без паники, без унизительной торопливости.

Но когда снаряд шлепается сперва мимо – в болотистый лужок у Кремля, а потом в самый штаб, – где они, где последние, которые уйдут, – когда уже невозможно будет уйти, – все сдержки летят к черту, неудержимо тянет назад.

На мне навешаны бумаги, печати, еще что-то очень секретное, что велено унести и передать в первом штабе, который удастся встретить. Не оборачиваюсь на свист снарядов, которые все чаще ударяют в белый карниз «Сибирской гостиницы». Стараюсь не думать о лакеях, взметающих клубы пыли; о броневике и ужасной, размытой дороге, которой он пройдет – или не пройдет?

Рядом бежит семейство с детьми, шубами и самоварами; несколько впереди женщина тянет за веревку перепуганную козу. На руках висит младенец. Куда ни взглянешь, вдоль золотых осенних полей – поток бедноты, солдат, повозок, нагруженных домашним скарбом, все теми же шубами, одеялами и посудой. Помню, как много легче стало в этом живом потоке. Кто эти бегущие? коммунисты? Вряд ли. Уж баба с козой наверное не имеет партийного билета. При каждом выстреле, при каждой вспышке панического ужаса, встряхивающего толпу, она крестится на все колокольни. Она просто – народ, масса, спасающаяся от старых врагов. Целая Россия, схватив узел на плечи, по вязкой дороге пошла прочь от чехословацких освободителей.

За городом русло беглецов стало мелеть. Женщины, дети, подводы продолжали идти все прямо, не озираясь, не разбирая пути, гонимые могучим социальным инстинктом. Одиночки, шагающие под проливным дождем без пальто и без шляпы, некоторые с портфелем, судорожно зажатым под мышкой, свернули на боковые тропинки или прямо по липкой целине, спотыкаясь, падая, подымаясь опять, вышли ночью к отдаленным деревням.

Летний дождик превратился в ливень, поля почернели и стали нескончаемо тяжелыми. Набухшая синяя туча повисла над Казанью, теперь уже взятой. Орудийный гром притих, и в грозовом небе бесшумно запылали зарева пожаров и далекие зарницы. Вороны скучной стаей потянулись в предместья.

Сколько мы шли и куда – не припомню. Все вспаханными полями, по мокрой глине, задерживающей шаг, в сторону, как мы думали, Свияжска. Во время бегства, особенно в первые его часы, многое зависит от смутного чутья, заставляющего из трех деревень выбрать одну, из нескольких дорог – единственную. Все чувства заостряются – взгляд прохожего, силуэт дерева, лай собаки, – все принимает окраску опасности или спокойного «можно».

Впереди всех шагал с обнаженной головой, в намокшем, нелепо приличном пиджаке ответственный работник товарищ Б.

Этот ничего не понимал в тайных приметах нашей общей дороги – плохо видел, плохо соображал. Ему больше всего хотелось лечь и уснуть после судорожных последних ночей в городе. Вел нас маленький матрос. Своими немного кривыми ногами он крепко обхватывал комья глины, дождь не мешал видеть его единственному, весело синему глазу, и вообще с ним было спокойно. Поспорив с «Портфелем», который несся очертя голову, гонимый ветром и усталостью, он круто взял влево, заставил далеко, чуть не на десять верст обойти первое селение, за которым мы нашли светлевшее в темноте шоссе, и, уже не колеблясь, пришли по нему ко второй деревне. Наш командир скомандовал «швартоваться» и постучал в темную избу. Спали на полу, с восторгом отодрав от ног промокшие тяжелые сапоги. Сено, человеческая духота, лампада в углу. И в полусне, утишившем все отравленные мысли, – еще кусок теплого черного хлеба. Утром оказалось, что вся комната полна беженцев, но в этом никто не сознавался. Начиналась травля, каждый защищался и прятался на свой риск. Наш «ответственный», или, как мы его звали, Портфель, с наивностью истого горожанина и интеллигента решил сгустить свое непроницаемое инкогнито. Его шляпа с проломом куда-то вдруг исчезла и заменилась отчаянного вида кепкой, в которой Портфель сразу стал похож на каторжника.

Хозяином приюта оказался сельский учитель. Ему страшно хотелось взять тон победителя, но побежденных было так много и такого мрачного вида, что он ограничился одними нравоучениями. В общем, добрый был человек, всех накормил даром и честно показал дорогу на Свияжск. Даже до тропинки проводил, размахивая руками и горячась, – мы все-таки немного поспорили об Учредительном собрании. Эта учительская тропинка нас спасла: на большой дороге, которую* выбрало большинство, уже ждали засады.

Свияжск – почему именно Свияжск? Название этой маленькой станции на берегу Волги, сыгравшей впоследствии такую крупную роль в обороне и обратном взятии Казани, ставшей горном, в котором выковалось ядро Красной Армии, возникло, было повторено, запомнилось как-то стихийно, в самый разгар отступления и паники.

Назначил ли штаб местом своего закрепления именно Свияжск, бросил ли это имя в бегущую толпу инстинкт самосохранения, но именно туда стремилась вся волна отступающих.

Гражданская война господствует на больших дорогах. Стоит свернуть на проселок, на тропинку, бегущую по теплым межам, душистым межам, – и опять мир, осень, прозрачная тишина последних летних дней. Идем босиком, сапоги и хлеб на палке через плечо. Матрос где-то подобрал пастушеский длинный кнут и так щелкает им за спиной Портфеля, что тот приседает и готов расплакаться. Нет, надо сознаться, не из храбрых был наш товарищ Б. В деревни мы почти не заходили – и то больше в сектантские: там и чище, и хозяева сочувствуют, и молоко густое, как в царстве небесном, и бабы свежи, как сотовый мед. Ни разу нас сектанты не подвели и не отпустили голодными.

На третий день, впрочем, чуть не попались. Портфель поранил как-то ногу, устал, заныл; два моих товарища моряка до того устали шагать по сухому, глотать пыль и вообще притворяться штатскими, что их объединенное скуление подействовало даже на благоразумие «Мишки» (имя нашего вожака). Он сдался, и после маленькой разведки мы залезли в первую встречную деревню. Сперва все шло хорошо: прохладное крылечко, яйца вкрутую, чай, огурцы и безразличный ко всему хозяин. И вдруг, только мы разблаженствовались, – вынырнул откуда-то господин в синей суконной поддевке, красном кушаке, с бородой «а-ля рюс» – нечто вроде урядника на покое или воинствующего помещика. Наш хозяин только глянул на него боком и стал еще серее и молчаливее. А тот все бегает любопытными глазками от Портфеля к его портфелю, от Мишки, покойно пьющего чай, к очень благопристойно и даже благожелательно настроенным морякам. И начался у нас самый невинный, самый тихий разговор.

«Вы из Казани, беженцы?»

Отвечает за всех предводитель: «Нет, дачники. Ищем домик с хорошим видом на реку и вообще с удобствами. Не порекомендуете ли?» У нашего «старшего» рожа небритая и зверская – он чистокровный южанин, черный, веселый и отчаянный.

Поддевка хихикает: «Ну, господа, не притворяйтесь! Выгнали вас из Казани, здорово выгнали? Вот товарищ даже портфель захватил второпях; да вы, верно, из наших?» – и подмигивает глазом – шариком масла.

Мишка делает вольт. Начинает расписывать подкрепления, полученные Красной Армией: «Помилуйте, двадцатидюймовые орудия из Кронштадта, бомбы, начиненные лунином, – через два-три дня…» – и вдруг пристально глянул на хозяина, повернул голову куда-то в сторону, к открытой степи. Очень далеко маячат тени верховых, как черные иголочки их пики. Поддевка всполошился, но тут Миша так весело опустил руку в карман, а все мы (Портфель, конечно, впереди) так быстро смылись через сад в ближнее поле, что ему не пришлось ничего сделать.

Весь остаток дня проспали в золотых душных снопах, недалеко от дороги. Несколько раз проезжали мимо казаки, и тогда тов. Иподи будил Портфеля, чтобы тот не храпел слишком громко.

Какая-то деревня – в темную, бурную ночь. Бесконечные, в полнеба, зарницы, скрип повозок, тревожное ржание лошадей.

Бегающие ручные фонарики во мраке. Измученные, сбившиеся с пути, мы подходим к обозу за несколько минут до его ухода. Куда – в Свияжск. Застаем часть штаба, уцелевшую воинскую часть, работников из Политотдела. Нас узнают. Кто-то подошел, посмотрел на нас беглым светом фонаря, и трудно-трудно, точно во рту песок или вата, спрашиваю его: «Раскольников с вами?» – «Нет». Быстро опускает фонарь, прячет в темноту выражение своего лица.

Всю ночь повозки тянутся по размытой дороге, под ливнем, при непрерывных вспышках голубого огня. Кто-нибудь застрял, приказание передается от возницы к вознице, весь поезд останавливается. Бегут фонарики, слышно тяжелое дыхание лошади, увязшей в вязком болоте, шлепанье шагов, и опять двигаемся дальше. Хлещет дождь, от ветра скрипит глухой сосновый лес, и при каждом пылании зарниц видно крестьянина, поддерживающего дымный, трепещущий от усталости бок своей лошади, и чье-нибудь белое сонное лицо, мокрое от грозы. И оно тухнет.

Не стоит описывать подробно утро следующего дня: оно как и все дни отступления. Случайный сон под стогом отсырелого сена, боль в стертых ногах, неугомонные шуточки солдат, особенно когда они острят, сидя на задке походной кухни – место отдыха, занимаемое всеми по очереди. Прямая, сосредоточенно шагающая, молчаливая жена товарища Шеймана. Не видит, не слышит, ни с кем не говорит. Голова в белом платочке, не оборачиваясь, плывет на фоне мертвых осенних полей. Она еще не знает наверное, жив или убит, но предчувствие сильнее с каждой минутой – видно, как оно овладевает ею все крепче и жесточе. Чужим делается тяжело от ее затаенной, проклятой уверенности. Наконец – Волга, переправа, станция, сон на полу холодной, продувной теплушки. Еще сутки, потерянные на мокрых пустых дорогах. Утром – толчок, скрип колес, долгожданное, милое дергание – и через час мы в настоящем Свияжске. И в Свияжске их нет. В комендатуре толчея, разговоры, расспросы…

И вдруг какой-то лихой комендант озлобленно плюет на открытую рану. «Ну ваш-то наверное цел – напрасно беспокоитесь. До Парижа успел добежать». Через минуту он стоит, облитый горячим чаем, красный, удивленный и злой, но это ничего не меняет. Все окрашивается в черный цвет, во всяком вопросе чудится обидный намек. Наконец приходит телеграмма, что Ф. Ф. взят в плен белогвардейцами. Мелькает еще раз каменное бескровное лицо Шейман. Ее муж действительно убит.

Тут мы с Мишей и решаем идти обратно в Казань. Товарищ Бакинский пишет на крохотной папиросной бумаге пропуск через все наши линии. И, лукаво подмигнув голубым глазом: «Пойдете, – говорит, – к командиру Латышского полка, он вам, наверное, даст двух лошадей до передовой линии. А оттуда уж пойдете пешком…» И правда, латыши помогли… Помогла и маленькая ложь: пришлось сочинить, что Раскольников тоже латыш, не совсем, но по матери. Достали мне шинель, штаны, сапоги, вывели кавалеристы двух лошадей, но, боже мой, как на нее сесть, на эту буйную тварь? Справа или слева, – и что делать потом с ногами, к которым не без умысла привинчены гр омаднейшие шпоры? Поехали шагом – ничего. Потом рысью – мучение и страх. А проехать надо все сорок верст.

В первый же день знакомства с рыжим «Красавчиком» началась наша с ним нежная дружба, длившаяся три года. Далеко за Волгой, у самого полотна железной дороги, на опушке, конь вдруг заволновался. Я его – хлыстом, а у него дрожат нервные уши, блестит скошенный на меня, горячий глаз – и ни с места. Сопровождающие кавалеристы тоже остановились и смеются. И вдруг перед самым нашим носом один за другим три столба, три пыльных и красных грохота, три смерти. Пришлось свернуть в лес.

Много тут было пораненных деревьев – и с каким-то ломающим, продирающимся визгом падали снаряды в этой чаще.

Деревья стоят тихо, как приговоренные, – удивительно тихо и прямо. И так же тихо лежат люди на маленькой поляне, среди рыжих пахучих сосен. Солдаты и два командира возле своей притихшей, притаившейся батареи. Они как раз обедали. В мягкой от жара траве дымились суповые чашки, из них хлебали по два-три человека вместе. Почему-то шепотом, точно боясь выдать свою прогалину, опросили нас, проверили документы, потом предложили вместе пообедать. Смешно пахло от этого их супа: крутой разбухшей в кипятке, одутловатой бледно-зеленой капустой и лесной земляникой, которая повсюду краснела среди тонких, сухих трав – копий. В затишье, когда где-то там, за лесом, потный, черный и оглохший артиллерист при помощи нескольких чисел и своего мудрого звериного инстинкта отыскивал наше смутно-чаемое убежище, – в минуту перерыва, когда прикованные к месту сосны переводили дух, где-то рядом начинала нерешительно пощелкивать лесная птица, вернее всего – синичка. Щелкнет, щелкнет, помолчит. Солдаты перестают есть и внимательно слушают. Один подобрал на ложку занятого суетливого муравья и в застывшем, тяжелом внимании наблюдает его беготню. И всем нам легче, когда над головой опять провоет невидимый снаряд и в чаще затрещит и брызнет белыми, смолистыми щепами пораженная сосна. Не нашли, мимо, и все ложки опять в щах.

Опять мы едем завороженным, мертвым лесом, пока на опушке не начинают попадаться большие пустые дачи. За дачами Полотно – какое-то странное. Стоят отдельные вагоны, по два, по одному, на больших расстояниях друг от друга. Кажется, что они играют в «колдуна». Стоит отвернуться, и они подбегут ближе; взглянешь – опять остановятся в своих застигнутых врасплох нелепых позах. Кое-где мертвые лошади, и на все это пустое, обрыдлое место от времени до времени шлепают снаряды. Штаб совсем рядом, в ближайшей от станции даче. Что-то через час после нашего ухода и в него попала далекая, косноязычная, за несколько верст отыскивающая батарея. Был убит один из лучших наших командиров, товарищ Юдин. Но тогда он еще был жив, сам нас принял, и в последних часах его повышенно пульсирующей жизни, напряженной, как налитая и готовая лопнуть вена, мы заняли несколько быстрых, острых, громко отщелканных минут. Посмотрел документы, оставил их перед собой на столе, велел накормить и дать постель. И пока мы отдыхали и пили чай, в соседней комнате (через дачную стену все слышно) телефон вызвал Свияжск, Реввоенсовет. «Вы знаете такую-то, Лейзнер… да, Лейзнер? Давали пропуск? Да? Хорошо. А мы думали… Ну, ну, будьте здоровы».

Человек, по какому-нибудь делу попавший в банк, всегда начинает себя чувствовать вором. Решетки, несгораемые кассы, всеведущие счетные книги, самое безупречное сияние паркета – вся эта оградительно-щелкающая замками вежливость предполагает в каждом посетителе взломщика и мошенника. И на минуту, когда телефон расспрашивал Свияжск о некоей Р., я вдруг почувствовала, что мое поведение должно казаться страшно неправдоподобным, наружность – подозрительной. Черт возьми, а голос? Я сказала громко: «Иду в Казань по секретному делу». До чего чужой, лживый голос. Ну, ясно – шпионка.

Уже в сумерки товарищ Юдин зашел к нам в комнату. Его лица почти не было видно, но вся фигура – шершавые большие галифе, шпоры, руки, спокойно засунутые в карманы, показались дружественными. И, расспросив еще немного, куда мы и как, посоветовал сейчас же идти дальше, раз уж решились на такую отчаянную глупость. «Ну, прощайте, надеюсь, увидимся». И крепко пожал руку, подумав про себя, что мы-то вряд ли выйдем живыми из этого леса. Смерть, стоявшая за его спиной, цинично улыбнулась в темноту.

Уныло оглядывая свои исполинские сапоги и брюки, я заметила, что и красноармеец-хохол, приносивший чай, заинтересован ими не меньше меня. «Товарищ мадам, давай-ка поменяемся, ты мне муницию, а я тебе настоящую дамскую одежу – с оборами и перами». И принес откуда-то с чердака шикарный парижский корсет, камергерские брюки и, на мое счастье, темный дамский костюм. Камергерское золото вскоре заблистало на поджаром заде мальчишки-рассыльного, один из красноармейцев примерил розовый корсет, а мы с Мишей вышли из маскарада настолько приличными буржуями, что первый же передовой пост нас снова арестовал, несмотря на все пароли, бумажки и пропуска. Бешеный Иподи Миша под конвоем отправился обратно в штаб, и, пока он вернулся, окончательно стемнело. На прощанье часовой дал добрый совет – как можно дальше уйти от железнодорожного полотна и пробираться лесом. «А тут, – в темноте неприятно яснели рельсы, – вас мигом хлопнут».

Несколько часов тихой лесной дороги. Встретили двух разведчиков-кавалеристов. В темноте они испугались нас, а мы их.

Немного поговорили, согрелись о человеческий разговор – и дальше.

Лес ополаскивает усталость, как большое черное озеро – измученные ходьбой ноги. Помню еще звезды, страх темноты, страх быть без дома, без постели, без завтра. Вообще неприятное чувство горожан, отвыкших от большой дороги. На какой-то тропинке, в какой-то деревне, возле какого-то дома, отчаянные женские крики: в бане, на полу, молодая киргизка третьи сутки рожала и никак не могла родить.

Стук двери, новые лица, прикосновение незнакомых рук, вероятно, помогли ее нервам, ее желанию жить – страшной судорогой она выкинула ребенка. И сразу почти успокоившись, держа меня за руку, бормотала среди своих мокрых от пота волос какие-то картавые, засыпающие слова. Так и уснула, не разжимая своих сухих и горячих, как у птицы, пальцев.

Одним словом, на крестины киргизенка ушла нижняя юбка, а в шелковом носовом платке поехал в церковь младенец и какие-то, на всякий случай прихваченные, языческие божества. От посещения церкви мы воздержались. Поп, терпимый к старому Яриле, мог учуять более опасную бесовскою силу в новоявленных крестных.

После крестин счастливый отец предложил в знак благодарности провезти нас на собственной лошади в Казань.

– Уж я вижу, вы люди хорошие, порядочные. Не первый день живу на свете, слава богу, понимаю, кто к кому относится.

– А если нас остановят, что вы скажете?

– Скажу, что дачники, домой едут господа. Меня ведь знают, поверят.

И правда, теплым росистым утром телега киргиза повезла нас тихими проселочными дорогами. Колеи, заросшие яркой лесной травой, стук дятлов, запах смолы и земляники. И от времени до времени, спотыкаясь о чистый утренний воздух, визгливые кегельные шары над головой. Через лес бьет тяжелая артиллерия.

Русская провинция вообще ободрана, безобразна и скучна. Все ее города и городишки похожи друг на друга, как черствые калачи. Но среди них все-таки особенным уродством блещет Казань. Единственное, что в ней вообще имеет стиль и архитектурный характер, – это башня Сумбеки. Остальное, по сравнению с этим чисто татарским памятником, носит более чем монгольский характер. Арбузы, пыль, дощатые заборы, дома, в которых нет ничего, кроме вывесок и витрин. И мостовая из каменных желваков, мозолей, гранитных флюсов…

Ни один патруль не остановил нашу телегу, и в Адмиралтейскую слободу мы въехали, едва веря своей удаче, хотя непреложное уродство улиц и домов со все х сторон спешило нас уверить, что это уже не сон, а сама кривобокая, скуластая, охваченная белогвардейским бредом Казань.

– А куда же вы нас везете, кум, у кого устроите?

Киргиз обернул веселое, лукаво улыбающееся лицо:

– Вам ведь надо, где поспокойнее. Так уж лучше не найдете – к приставу слободскому вас отвезу. Человек свой, то есть надежный и положительный. Мы с ним старые друзья. – И радостно щелкнул вожжами по круглой спине лошади.

Мы с Мишей только переглянулись. Угодил нам кум, нечего сказать. Пристав!

Телега въехала в пыльную широкую слободскую улицу. Деревянный тротуар, во всех его щелях простодушная трава; одноэтажные деревянные домики, ворота с петухами и скрипом, зеленые и белые, всегда сонные ставни. Словом, сплошная голубизна купеческого неба, облачка, как пар от послеобеденного самовара, городок Окуров в шелковых, ярких и жирных красках Кустодиева. Догадливый кум остановил повозку перед самым нарядным и сдобным домиком, поцеловался с нами на прощанье и отечественно сдал на руки вышедшему на крылечко куму – приставу.

Собственно, мы с Мишей сразу попали в «театр для себя». В верхних комнатах приставского дома, на чисто вымытых, натертых воском и устланных половичками полах, разыгрывалась с виду вовсе безобидная мещанская комедия в постановке художественного театра, с геранями на окнах, с иконами в углу и с фотографиями местного окружного суда над письменным столом. Среди старинных сюртуков, высоких и тугих воротничков легко было узнать выпученные глаза, скулы и плоский, засиженный мухами лоб нашего хозяина. Как и полагается, у неторопливого, негромкого, равномерно наседающего на людей пристава была сухая, с облизанным злым черепом, скрипучая жена. Дочь их, Паша, розовая, полная, «вся в лапках и глазках, глазках и лапках», проводила время, положив на низкий подоконник свою пышную грудь и сплевывая семечки на редких прохожих. Как беззаботная наследница, она в политику не вмешивалась и только в разгар острых, истерических, грубых скандалов, затеваемых ее матерью с жильцами нижнего этажа, недовольно морщила розовую пуговку и говорила: «Мамаша, какая вы необразованная, нельзя же так громко». Внизу, под приставом, его вощеным полом и геранями жили, снимая углы, несколько рабочих с семьями. Революция на время прервала простые и ясные отношения, существовавшие между нижним и верхними этажами. И даже Пашино приданое грозило остаться неполным. Приставские корешки, равномерно, благодушно и даже патриархально тянувшие живой сок из подвала, вдруг остались без пищи и даже ощутили там, в углах, несколько явных укусов и повреждений. Дошло до того, что один из жильцов, рабочий, реквизировал для своих детей пушистую и белую приставскую козу.

Но затем, в июле, бог вмешался в грязные человеческие дела. Справедливость и суд, выскочив из рамки, потрясли мертвыми листами законов, и пышная Пашенька нисколько не встревожилась и не удивилась, когда мимо нее провели по улице буйного жильца, который больше никогда уже не возвращался. Тут все вошло в норму, и по мере того как новая власть на телегах свозила к Волге голые трупы рабочих, на домик пристава слетали идиллические тени. С мирным и счастливым чавканьем все семейство принялось сосать свой притихший подвал, где боялись плакать и шуметь. В это-то время, когда суд божий, а также и чехословацкий, находился в полном разгаре, мы и поселились у пристава. Сперва он несколько стеснялся, как еж, которому неудобно кушать живую лягушку среди белого дня, да еще по старой ежовой привычке начиная это лакомое блюдо с дрыгающих задних лапок. Но затем, попивши с гостями чаю, поругав жидов и коммунистов, убедился в нашей политической благонадежности и совершенно успокоился. Растягивая удовольствие, не чаще чем один раз в три дня, он ехал в город, причем вся улица и «подвальные» отлично знали, что «сам» опять отправился в штаб с доносом на кого-нибудь из них. Вечером полиция чинно забирала очередного жильца; наверху пили чай, мамаша чутко прислушивалась к возне внизу, папаша невинно, бесконечно долго и радостно толковал о том, что ему и самому жаль, но как христианин и офицер он не имеет права укрывать и пр. Если бы пристав мог видеть черный яд, который его рассуждения разливали по нашим нервам.

Паша, вся в розовом ситце и душой в безоблачном небе, где порхают бумажные голубки и незабудки, тихонько наливала шестую чашку чая соседу-учителю, которого в подвале звали просто «жених», вкладывая в это евангельское имя невыразимую ненависть к его дрянной бороденке, очкам и вообще интеллигентности. И когда внизу начинался долго сдерживаемый вой, мамаша смеялась, как масло на сковородке, папаша величественно изумлялся поверх очков и листа «Нового времени» за 1911 год. Паша немного морщилась, и учитель нежно объяснял ей, что такое значит Учредительное собрание.

На следующее утро Миша, взяв деньги и бумаги, ушел в город на разведку. Пристав отправился в обход отыскивать и отнимать оружие у рабочих, мамаша опустилась в сладчайший ад, в подвал, снимать пену с горького и едкого горя, как с молока, свернувшегося в гнилой темноте этого дома. Паша уселась за роман с неизбежным Раулем, я за газету, в которой среди имен казненных не было упомянуто единственного имени, меня интересовавшего. Таким образом, все обитатели приставского дома занялись своими делами, довольно разнородными.

Толстые черные мухи жужжали на стекле, все потихоньку погружалось в дремоту. Однако часам к двум глухие раскаты, звучавшие накануне очень отдаленно, значительно придвинулись к городу. В купеческом сатиновом небе стали вспыхивать и рассыпаться молочными плерезами дымки шрапнелей. Безлюдная наша улица опустела окончательно, обычный ее сон сгустился до грозовой тишины. Внизу уже не плакали и не шептались: там ждали. Пристав вернулся домой взволнованный, и как раз за обедом, когда он только что пустился в подробное описание обыска, над самой его крышей треснул первый железный орех. Семейство испугалось, но затем непобедимое словоизвержение превратило разрыв снаряда в простую случайность. Все прижатые было страхом чертополохи опять оправились и высоко подняли свои колючие шишки. Я, как «жена офицера», должна была еще раз успокоить своих собеседников насчет полной несостоятельности Красной Армии:

– Конечно, разве это войска? Банда, сброд, шайка, которая побежит от одного выстрела.

– Сударыня, совершенно верно!

Бац! В это время над нашей головой снова разорвался снаряд. У меня сердце задрожало от сумасшедшего пляса красных веселых чертей, а пристав, оставив высшие стратегические рассуждения до другого раза, надел на себя вторую пару теплых брюк и со всеми домочадцами спрятался в баню. Вот тут-то мы и познакомились с подвальными соседями.

Я их застала на верхней ступеньке лестницы. Приподняв голову над низким порогом, женщины и дети с каким-то одеревеневшим ожиданием посматривали то в небо на кудрявые разрывы, то на дверь бани, из-за которой тревожно блеяла запертая коза. Поняли мы друг друга с полуслова. Жена последнего, только этой ночью арестованного рабочего подвинулась ближе, шепотом спросила фамилию и, подумав:

– Нет, этот убежал, в газетах писали, что убежал, зря вы пришли сюда.

Поправила ребенка, который никак не мог поймать ртом широкий и коричневый сосок ее худой груди, и опять стала молча слушать артиллерийские раскаты.

– А как думаете, моего уже расстреляли? Если сегодня войдут красные – ослобонят или уже поздно? – И, не ожидая ответа (ответ уже был в ней самой, плоский, деревянный, темный, как потолок подвала), погрузилась в симфонию наступления, от которой дрожал весь дом.

Сперва громы в се приближались. Они разражались долгими залпами, уверенно покрывая более мелкие и частые волны ответного огня. Потом откуда-то с другого берега вступили новые, отрыгающие железо, железные глотки. Сперва они били как бы наугад, потом с ужасающей правильностью. Свои или чужие? Увы, мы слышали только специфический гром залпа, в котором нельзя ошибиться. Разрывы их приходились не на Казань, значит… значит, над нашими. Еще около часу бушевала гроза в голубом солнечном небе – потом как будто отодвинулась. Все реже и реже рвались над городом снаряды, потом затихли совсем. И только издали, уже не уходя, по и не приближаясь, как черта бурунов, пенилась далекая стрельба. Час, два, а может быть, и дольше, пролежала моя соседка, положив голову на порог, не шевелясь, не говоря ни слова. Теперь она подняла лицо. На нем были следы слез, размазанная грязь и наше поражение. Взяв со ступенек уснувшего ребенка, каменная, прямая, она спустилась обратно в подвал.

Нужно ли говорить, что два слова на ухо приставу могли спасти эти семьи от белого террора и что никто из семнадцати подвальных жителей не пожелал воспользоваться этим средством.

Ни вечером, ни утром следующего дня не вернулся мой спутник. Я осталась одна, без денег и без документов.

Пристав заволновался, но затем решил, что моего «мужа» как офицера-добровольца могли просто мобилизовать в штабе, куда он явился, – и посоветовал съездить в город, навести справки.

Знакомые улицы, знакомые дома, и все-таки их трудно узнать. Точно десять лет прошло со дня нашего отступления. Все другое и по-другому. Офицеры, гимназисты, барышни из интеллигентных семейств в косынках сестер милосердия, открытые магазины и разухабистая, почти истерическая яркость кафе – словом, вся та минутная и мишурная сыпь, которая мгновенно выступает на теле убитой революции.

В предместье трамвай остановился, чтобы пропустить подводу, груженную все теми же голыми, торчащими, как дерево, трупами расстрелянных рабочих. Она медленно, с грохотом, тащилась вдоль забора, обклеенного плакатами: «Вся власть Учредительному собранию». Вероятно, люди, налепившие это конституционное вранье, не думали, что их картинки станут частью такого циничного, общепонятного революционного плаката.

Белый штаб помещался на Грузинской улице. В общем, без особого труда удалось получить пропуск в канцелярию; мимо меня пробежали штабные офицеры, всего несколько дней тому назад служившие в Реввоенсовете. У всех дверей часовые – гимназисты, мальчики пятнадцати-шестнадцати лет. Вообще вся провинциальная интеллигенция встрепенулась, бросилась в разливанное море суетливой деловитости, вооружилась и занялась государственными делами в масштабе любительского Красного Креста, любительского шпионажа и самопожертвования на алтарь отечества, декорированного лихими галифе, поручичьими шпорами и усами.

Боже, как хорош белый режим на третий день от своего сотворения! Как бойко стучат машинистки, какие милые, интеллигентные женские лица над ремингтонами. У дверей кабинета два лихача-солдата, вроде тех, что каменели в старину у царской ложи, и из этих дверей порою выплывает в свежей рубашке, в распахнутом кителе и душистых усах, о, какой если не генерал, то вроде него – полковник или капитан, и как нежно, одухотворенно и скромно плавают на чиновничьей и военной поверхности жирные, хотя и редкие, пятна истинного просвещения; как кокетливо выглядывают из-за обшлага наши университетские значки.

О, alma mater, гнездилище российской казенной учености, и твой тусклый луч позлащает сии эполеты, аксельбанты и шпоры. В одно из посещений штаба мне даже довелось видеть в приемной поручика Иванова, этого Мадемуазель Фифи белогвардейской Казани, настоящего профессора, в крылатке, в скромной шляпе с мягкими полями, с теми пышными и чистыми сединами, какие после Тургенева носили все ученые-народолюбцы, кумиры «чуткой передовой молодежи», который вполголоса быстро-быстро сообщал лениво и пренебрежительно слушавшему его юнкеру всякие особые секреты по части неблагонадежных элементов, спрятавшихся в его квартале…

Дня два продолжались мои визиты на Грузинскую; от нескольких секретарей и дежурных удалось окончательно узнать список расстрелянных и бежавших друзей. Пора было подумать об обратном исходе.

Пристав, тщетно прождав моего без вести пропавшего «мужа», начал проявлять признаки беспокойства; денег не было ни гроша, и мои подвальные соседи настойчиво советовали уходить, пока не поздно. Да и жизнь в постоянной лжи, в ежедневном разговоре на тему о жидах, коммунистах и грядущих победах святого православного оружия становилась невыносимой. Однажды утром я тихонько оделась, ощупала в кармане засохшую корку хлеба, в которой окаменел запрятанный в мякиш пропуск, и решила уйти из дому, чтобы уж не возвращаться в него никогда. Жена рабочего успела всунуть мне в руну трехрублевую бумажку. Но у ворот меня остановил пристав:

– Вы куда, сударыня, в такое раннее время?

– В штаб, сегодня обещали дать точную справку.

– Позвольте вас проводить, я помогу, окажу, так сказать, протекцию.

– Да не беспокойтесь, я отлично доеду сама…

– Какое тут беспокойство? Нет уж, разрешите старику поухаживать за дамой.

Как я ни отговаривалась, пристав стоял на своем, и мои слова прилипали к его сладкой настойчивости, как мухи к сахарной бумаге.

В штабе точно из-под земли вынырнул расторопный секретарь, а пока мы с ним проходили через общую залу, за спинами просителей и барышень, с любопытством провожавших нас глазами, блеснул уже белесый холодок штыка.

Кабинет поручика Иванова помещался наверху, в трех маленьких комнатах. Первая из них, приемная, была густо набита просителями, арестованными, родственниками всякого рода и часовыми. Пока мой почетный конвоир бегал докладывать Иванову, тому самому, который «за революцию» бил по пяткам казанских железнодорожных рабочих, я успела оглядеться.

И вот в двух шагах, лицом ко мне, группа знакомых матросов из нашей флотилии. Матросы, как все матросы восемнадцатого года, придавшие Великой русской революции ее романтический блеск. Сильные голые шеи, загорелые лица, фуражки «Андрея», «Севастополя» и просто «Красный флот». Боцман смотрит знакомыми глазами, пристально, так, что видно его голую душу, которая через двадцать минут станет к стенке, – его рослую душу, широкую в плечах, с крестиком, который болтается на сапожном шнурке, – не для бога, а так, на счастье.

Стучит, стучит пульс: секунда, две, три, не знаю сколько. И глаза, громко зовущие к себе на помощь, уже не смотрят. Они, как орудия в сырую погоду, покрылись чем-то серым. Стукнули приклады – матросов уводят. В дверях боцман осторожно оборачивается. «Ну, – говорят глаза, – прощай». Комната вертится, как сумасшедшая; откуда в ней этот блеск воды, блеск моря в ветреный день, с такой короткой, сердитой, серебряной рябью.

Зеленый стол, за ним три офицера. Конечно, этот слева и есть Иванов. Бледная лысая голова, до того белая, что кажется мягкой, как яйцо, сваренное вкрутую. Светлые глаза без бровей, белый китель, белые чистенькие руки на столе. Второй – француз; его лица не помню. Так, нечто любопытно-брезгливое и бесконечно холодное. Смотрит кругом, стараясь все запомнить связно, так, чтобы потом можно было остроумно рассказать у себя дома. Третий – протокол. Перо, прямой пробор, заглавная буква вверху листа с размашистым, нафиксатуаренным хвостиком.

– Ваша фамилия? Возраст? Общественное положение?

На мои ответы Иванов улыбается широкой, почти добродушной улыбкой.

– А Раскольникова вы знаете? – На моем лице отражается невинная и беззаботная веселость прокурора.

– Рас-коль-ни-ко-ва? Нет, а кто это?

– Один крупный прохвост.

– Господин поручик, нельзя же знать всех прохвостов, их так много. – Француз смотрит на нас, как на водевиль.

– Всех не всех, а одного вам все-таки придется вспомнить.

Я молчу.

И вдруг этот человек, только что выдержавший такие художественные паузы, жеманившийся, как сытый кот с ненужной ему мышью, подмигивавший офицеру-иностранцу на белье, снятое с меня во время предварительного обыска и аккуратно сложенное перед чернильницей Иванова, – вдруг этот изящный, небрежный, остроумный прокурор треснул кулаком по столу и заорал по-русски, вскочив с места от истерического бешенства: «Я тебе покажу, так твою мать, ты у меня запоешь, мерзавка». И грубо офицеру-иностранцу, имевшему бестактность засидеться на отеческом допросе: «Идите вниз, когда можно будет, позову». Француз прошел мимо легкими шагами, полоснув меня и своего коллегу и союзника презрительными, равнодушными, почти злорадными глазами.

И опять Иванов заговорил спокойно, со всей прежней мягкой, двусмысленной, неверной улыбкой: «Одну минуту, нам не обойтись без следователя».

В комнате было три двери. Направо та, через которую вышел Иванов; посредине – зимняя, заколоченная войлоком, запертая. И третья, крайняя слева, – в приемную. Возле нее – часовой.

Бывают в жизни минуты сказочного, безумного, божественного счастья. Вот в это серое утро, которое я видела через окно, перекрещенное безнадежным крестом решетки, случилось со мною чудо. Как только Иванов вышел, часовой, очевидно доведенный до полного одурения нервной игрой поручика, его захватывающими дух переходами от вкрадчивой и насмешливой учтивости к животному крику в упор, – часовой наполовину высунулся за дверь «прикурить». В комнате остались только растопыренные фалды его шинели и тяжелая деревянная нога винтовки. Сколько секунд он прикуривал? Я успела подбежать к заколоченной средней двери, дернуть ее несколько раз – из последних сил – она открылась, пропустила меня, бесшумно опять захлопнулась. Я оказалась на лестнице, успела снять бинт, которым было завязано лицо, и выбежать на улицу. У окна общей канцелярии, спиной ко мне, стоял пристав и в ожидании давил мух на стекле.

Мимо штаба неспешной рысцой проезжал извозчик. Он обернулся, когда я вскочила в пролетку.

– Вам куда?

Не могу ему ничего ответить. Хочу и никак не могу. Он посмотрел на мой полупрозрачный костюм, на лицо, на штаб, стал на облучке во весь рост и бешено хлестнул лошадь. С грохотом неслись мы по ужасной казанской мостовой, все задворками и переулками, пока сивка-бурка, вспотев до пены и задрав кверху редкий хвост, не влетела в ворота извозного двора. У моего извозчика сын служил в Красной Армии, а кроме того, он был мужем чудесной Авдотьи Марковны – белой, красной, в три обхвата, теплой, как печь, доброй, как красное солнце деревенских платков и сказок. Она меня обняла, я ревела как поросенок на ее необъятной материнской груди, она тоже плакала и приговаривала особые нежные слова, теплые и утешные, как булочки только что с жару. Потом прикрыла мне голые плечи платком, и тут же на крыльце, выслушав всю историю с самого начала, таким матом покрыла яснейшего поручика Иванова, что пышные петухи, крепкой лапой разрывавшие теплые от солнца навозные кучи, загорланили от восторга.

– Идем, мать, чаек покушаем.

Через часа два, завернутая в платок с розанами, имея при себе фунт хлеба и три рубля деньгами, я уже выходила за казанскую заставу. Занятый осмотром проезжавшего воза, дозорный пост меня легко пропустил; мимо другого я пробралась кустами.

Попутчик-крестьянин, который согласился меня подвезти до первой деревни, еще раз милостиво даровал мне жизнь в этот счастливейший день моей жизни. Протрусив рысцой верст шесть, он сказал голосом, который был голосом моей подвальной соседки, и рыжебородого извозчика, и Авдотьи Марковны, и всей российской бедноты, которая в те дни первоначальной революционной неурядицы, поражений и отходов, безусловно, была на нашей стороне и нашу победу спасла так же просто и крепко, как меня, как тысячи других товарищей, разбросанных по ее большим дорогам:

– Ну, слезай, девка. Полно врать, я вижу, кто ты есть за птица, иди в село налево – там твои. А направо вон ходит облачко, будто черное; это чехи, кавалерия.

Пробежав полем версты две, я действительно встретила нашу передовую цепь. Один из красноармейцев, очевидно узнавший меня по штабу товарища Юдина, сел рядом на ком вспаханной земли и деликатно, делая вид, что не замечает моих расстроенных чувств, сказал, скручивая цигарку:

– Ну, что, нашла ты своего мужика?

Каждое утро боцман флагманского судна «Межень», довольный и улыбающийся, доносит о падении температуры в Каме.

Сегодня термометр остановился на ½ градуса, в воздухе – ноль. По течению плывут одинокие льдины, вода стала густой и медленной, над поверхностью дымится постоянный туман, верный предвестник мороза. Команды судов, совершивших всю трудную кампанию от Казани до Сарапуля, готовятся к зимовке, команды веселеют, предвкушая отдых. Еще день-два, и флотилия уйдет из Камы до следующей весны.

И только теперь, когда близок час невольного отступления, все вдруг начинают чувствовать, как дороги и незабываемы стали эти берега, отбитые у неприятеля, каждый поворот реки, каждая мохнатая ель над крутыми обрывами.

Сколько трудных часов ожидания, сколько надежд и страхов, – не за себя, конечно, но за великий восемнадцатый год, судьбы которого иногда зависели от меткости выстрела, от мужества разведчика! Сколько радостных часов победы останется здесь на Каме! Лед затянет суровые воды, избитые снарядами, исчерченные высокими бортами, лед навсегда скроет от нас омуты, ставшие могилами наших лучших товарищей и ожесточеннейших врагов.

Кто знает, против кого и в каких водах придется начать борьбу через год, какие товарищи взойдут на бронированные мостики судов, таких знакомых и дорогих каждому из нас.

Тяжело стуча колесами и высоко в темноте покачивая сигнальный фонарь на мачте, уходит в Нижний кто-то из «транспортов».

Оставшиеся суда провожают удаляющегося товарища прерывистым ревом сирен, который долго не умолкает: каждый из них знаком, как голос друга. Вот резкий крик «Рошаля», вот пронзительный и короткий свисток «Володарского», вот «Товарищ Маркин» со своей грудной, оглушительной трубой.

Самые тяжелые воспоминания связаны для нас с этим прощальным приветом моряков. К нему прибегают суда, находящиеся в крайней опасности.

Так звал к себе на помощь несчастный «Ваня-коммунист», зажженный неприятельским снарядом, пылающий среди ледяных вод реки, окруженный всплесками, со сломанным рулем и оборванным телеграфом. Как долго, как непрерывно кричала его сирена.

Все чаще подымались вокруг фонтаны воды, уже на поверхности реки замелькали черные точки – люди, бросившиеся вплавь к берегу, и течением понесло вниз обгорелые щепы, какие-то ведра и табуретки, а она все не умолкала – окутанная паром, опаленная огнем, обезумевшая, страшная сирена смерти. Странно и неожиданно подошло это несчастье.

Еще накануне военная флотилия одержала значительную победу над белогвардейской флотилией: после двухдневного боя у села Битки последняя должна была бежать выше, и наши суда прорвались в тыл белым, расположенным на обоих берегах. Преследование продолжалось еще целые сутки, и только наутро третьего дня флотилия стала на якорь в чудесном плесе Камы, голубом, бирюзовом и янтарном под ясным солнцем ноября.

Решено было на время остановиться, подождать прихода десанта, так как разведчики принесли тревожные известия о сильных береговых укреплениях в селе Пьяный Бор, которые нельзя было взять с реки без поддержки нашей пехоты; к тому же запас снарядов совершенно истощился, на кораблях и барже оставалось по восемнадцать – пятьдесят выстрелов. В ожидании пехоты, которая всегда сильно опаздывала, моторные катера пошли на разведку, и матросы с удовольствием издали наблюдали неуловимо быстрые, стремительные тела, едва заметные в облаке пены, по которым белые открыли совершенно бесполезный ураганный огонь.

В высоких столбах воды, поднятых снарядами, играла огнистая дуга, и на реке ежеминутно вздымались и таяли пушистые, белоснежные и радужные фонтаны. С отмели поднялась стая испуганных лебедей, мимо нее разбежался и прогудел гидроплан, и воздух наполнился лебединым криком, трепетом белых крыльев и пчелиным гудением винта.

И Маркин не выдержал. Маркин, командовавший лучшим пароходом «Ваня-коммунист», привыкший к опасности, влюбленный в нее как мальчик, не мог со стороны наблюдать воинственную игру этого утра. Его дразнил и привлекал высокий песчаный обрыв, и Пьяный Бор, таинственно-молчаливый, и притаившаяся опушка, и эта батарея на берегу, где-то спрятанная, терпеливо ожидающая.

Как выбрали якорь, как скользнули вдоль запретного берега, как успели отойти далеко от своей стоянки, никто хорошо не помнит. И вдруг недалеко, почти перед собой, заметил Маркин прикрытие и за ним неподвижные, на него направленные дула.

Один корабль не может сражаться с береговой батареей, но это утро после победы было так хмельно, так безрассудно, что «Коммунист» не отступил, не скрылся, но вызывающе приблизился к берегу, пулеметом отгоняя прислугу от орудий. Безумству храбрых поем мы славу. Но на этот раз гибель Маркина была предрешена.

На помощь «Коммунисту», ушедшему далеко вперед, подошел миноносец «Прыткий». Можно не верить в предчувствия, но каким томительным волнением были охвачены все бывшие тогда на мостике «Прыткого». Это не страх – этой гнусной болезни никто не был подвержен, – но особое, единственное, какое-то щемящее ожидание, которое я лично тоже испытала, когда миноносец, ничего не подозревая, приближался к «Коммунисту».

Краткий разговор с корабля на корабль был последним для Маркина. Комфлот спросил по мегафону:

– Маркин, в кого вы стреляете?

– Мы стреляем по батарее.

– По какой батарее?

– Вон за дровами, видите, блестит дуло.

– Немедленно дайте полный ход назад.

Но было уже поздно. Едва машина миноносца сделала бешеный скачок назад, едва «Коммунист» последовал за ним, – белые на берегу, чувствуя, что добыча от них ускользает, открыли истребительный огонь. Снаряды валились градом. За кормой, по бортам, перед носом, – кругом. Через мостик они проносились с «сосущим» воем, как кегельные шары катясь и разрывая воздух. И через несколько минут «Коммунист» окутался облаком пара, из которого, танцуя, прыгал золотой язык, и заметался от берега к берегу со сломанным рулем. Тогда сирена закричала о помощи.

Несмотря на страшный артиллерийский огонь, мы вернулись к погибающему, надеясь его взять на буксир, как было под Казанью при гибели «Ташкента», который удалось взять на буксир и вывести из огня.

Но бывают условия, при которых самое высокое мужество бессильно: у «Вани-коммуниста» первым же снарядом разбило штуртрос и телеграф. Судно, ничем не управляемое, закружилось на месте, и миноносцу, с величайшим риском подошедшему к нему, не удалось принять на буксир умирающий корабль.

«Прыткий», сделав крутой оборот, должен был отойти. Как белые нас тогда упустили, просто непонятно. Стреляли в упор. Только поразительная скорость миноносца и огонь его орудий вывели его из западни. И странно, две большие чайки, не боясь огня, долго летели перед самым его носом, исчезая ежеминутно за всплесками упавших в воду снарядов.

Среди тех, кого удалось спасти, был и товарищ Поплевин, помощник Маркина. Человек молчаливый, необычайно скромный и мужественный, один из лучших на флотилии, он надолго сохранил синеватую бледность лица; и особенно ясно выступали на нем следы смерти, когда безоблачно сияло осеннее небо и невозмутимо журчала вода под золотистым камским берегом.

Он отплатил за своего друга и за гибель своего корабля. Ночью, когда самые сильные уставали, Поплевин бесшумно подымался на мостик и одни под темным звездным небом смотрел, прислушивался, угадывал малейшее движение ночи, и никогда не уставала и не ослабевала его священная месть.

Маркина ждали всю ночь – Маркин не вернулся, и о нем грустили, стоя у руля, молчаливые штурвальные, и наводчики у орудий, и наблюдатели у своих стекол, которые вдруг казались мутно-водянистыми от непролитых слез.

Погиб Маркин с его огненным темпераментом, нервным, почти звериным угадыванием врага, с его жестокой волей и гордостью, синими глазами, крепкой руганью, добротой и героизмом.

Погиб «Ваня-коммунист»; на миноносцах расстрелянные пушки остались почти без снарядов, а обещанный десант все не приходил. Тогда в сумерки на моторном катере сняли брезент с четырех темных продолговатых предметов, сложенных рядами.

Минеры, флагманский штурман и командующий долго совещались, склоненные над картой, и, когда выходили из кабинета, были молчаливы и пожали руки уходящих особенно крепко. Комфлот проводил четырех матросов и офицера на палубу, и через несколько минут истребитель, груженный минами типа «рыбка», скрылся за островом.

Вернулся он под утро, на корме уже не видно было черных, длинных, похожих на усатые ведра, мин. Теперь оставалось одно: спокойно ждать. И действительно, на второй день белые, отпраздновав всеобщим пьянством гибель «Коммуниста», перешли в наступление.

Шли в кильватерной колонне, торжественно, как на парад. Сам адмирал Старк, командующий белогвардейской флотилией, впервые лично принял участие в походе. Его флаг был поднят на «Орле». Но, едва поравнявшись с «Зеленым островом», торжественное шествие должно было остановиться. Пароход «Труд», шедший головным, вдруг стал, и нос его буквально оторвало от корпуса: мины сделали свое дело.

Теперь на обледенелых берегах Камы, почти рядом, лежат разрушенные и обгорелые остовы двух кораблей: «Вани-коммуниста» и белогвардейского «Труда». И кто знает, быть может, под непроницаемой поверхностью реки, на темном дне, прибило течением друг к другу Маркина и тех презренных, которые из пулеметов добивали его утопающую команду.

Покидая Каму, быть может, навсегда, моряки долго и неохотно прощались. Ничто не сближает людей так прочно, как вместе пережитые опасности, бессонные ночи на мостике и те долгие, со стороны незаметные, но мучительнейшие усилия воли и духа, которые подготовляют и делают возможной победу.

Никакая история не сумеет заметить и по достоинству оценить большие и малые подвиги, ежедневно совершавшиеся моряками Волжской военной флотилии; вряд ли даже известны имена тех, кто своей добровольной дисциплиной, своей, неустрашимостью и скромностью помогли созданию нового флота.

Конечно, отдельные лица не делают истории, но у нас в России вообще так мало было лиц и характеров, и с таким трудом они выбивались сквозь толщу старого и нового чиновничества, так редко находили себя в настоящей, трудной, а не словесной и бумажной борьбе. И раз у революции оказались такие люди, люди в высоком смысле этого слова, значит Россия выздоравливает и собирается.

И их немало. В среде, которую пришлось мне наблюдать, их было много. В решительные минуты они сами собой выступали из общей массы, и вес их оказывался полным, неподдельным весом, они знали свое геройское ремесло и подымали до себя колеблющуюся и податливую массу.

Вот спокойный, немногословный Елисеев, чудесный наводчик, Подбивавший лодчонку на двенадцативерстной дистанции из дальнобойного орудия, со своими синими, без ресниц, глазами, опаленными при разрыве орудия, всегда устремленными куда-то далеко вперед.

Вот Бабкин, больной, всегда в жару и с пьяными глазами, которому осталось недолго жить и который по-царски расточает сокровища своего беззаботного, доброго и непостижимо стойкого духа.

Это он приготовил белым минное поле, на котором подорвался их сильнейший пароход «Труд».

Вот Николай Николаевич Струйский, флагманский штурман и наопер[1] флотилии во вторую половину Камского похода. Один из лучших специалистов и образованных моряков, служивших безукоризненно Советской власти в течение всей гражданской войны. Между тем его вместе с несколькими младшими офицерами насильно мобилизовали и чуть не под конвоем привезли на фронт. На «Межень» они прибыли, ненавидя революцию, искренне считая большевиков немецкими шпионами, честно веря каждому слову «Речи» или «Биржевки».

На следующее же утро по прибытии они участвовали в бою. Сперва сумрачное недоверие, холодная корректность людей, по принуждению вовлеченных и чужое, неправое, ненавистное дело. Но под первыми выстрелами все изменилось: нельзя делать наполовину, когда от одного слова команды зависит жизнь десятков людей, слепо исполняющих всякое приказание, и жизнь миноносца, этой прекраснейшей боевой машины. От каждого матроса – стальная нить к капитанскому мостику, к голосу, повелевающему машиной, скоростью, огнем и колесом штурвала, вращающемуся в дрожащих руках рулевого. Хороший моряк не может саботировать в бою. Забыв о всякой политике, он отвечает огнем на огонь, будет упорно нападать и сопротивляться, блестяще и невозмутимо исполнять свой профессиональный долг. А потом, конечно, он уже не свободен. Его связывает с комиссаром, с командой, с красным флагом на мачте – гордость победителя, самолюбивое сознание своей нужности, той абсолютной власти, которой именно его, офицера, интеллигента, облекают в минуту опасности.

После десяти дней походной жизни, которая вообще очень сближает, после первой победы, после первой торжественной встречи, во время которой рабочие какого-нибудь освобожденного от белых городка с музыкой выходят на пристань и одинаково крепко пожимают и руку матроса, первым соскочившего на берег, и избалованные, аристократические пальцы «красного офицера», который сходит на «чужой» берег, нерешительно озираясь, не смея еще поверить, что он тоже товарищ, тоже член «единой армии труда», о которой так взволнованно, неуклюже и радостно трубит хриплая труба провинциального «Интернационала».

И вдруг этот спец, этот императорский службы капитан первого ранга с ужасом чувствует, что у него глаза на мокром месте, что вокруг него не «шайка немецких шпионов», а вся Россия, которой бесконечно нужен его опыт, его академические знания, его годами усидчивого труда воспитанный мозг. Кто-то произносит речь – ах, эту речь, задиристую, малограмотную, грубую речь, которая еще неделю тому назад не вызвала бы ничего, кроме кривой усмешки, – а капитан первого ранга слушает ее с сердцебиением, с трясущимися руками, боясь себе сознаться в том, что Россия этих баб, дезертиров и мальчишек, агитатора товарища Абрама, мужиков и Советов – его Россия, за которую он дрался и до конца будет драться, не стыдясь ее вшей, голода и ошибок, еще не зная, но чувствуя, что только за ней право, жизнь и будущее.

Еще через неделю, надев чистый воротничок, смыв с головы и лица угольную и пороховую копоть, застегнув на все золотые, с орлами, пуговицы китель, на котором не успели выгореть темные следы эполет и нашивок, товарищ Струйский идет объясняться со своим большевистским начальством. Он говорит и крепко, обеими руками, держится за ручки кресла, как во время большой качки.

– Во-первых, я не верю, что вы, и Ленин, и остальные из запломбированного вагона брали деньги от немцев.

Раз – передышка, как после залпа. Где-то вдали, где морской корпус, обеды на «Штандарте» и золотое оружие за мировую войну, – взрывы и крушение. Запоздалый Октябрь.

– Второе: с вами Россия, и мы тоже с вами. Всем младшим товарищам, которые пожелают узнать мое мнение, я скажу то же самое. И третье: вчера мы взяли Елабугу. На берегу, как вы знаете, найдено до ста крестьянских шапок. Весь яр обрызган был мозгами. Вы сами видели – лапти, обмотки, кровь. Мы опоздали на полчаса. Больше это не должно повториться. Можно идти ночью. Конечно, опасный фарватер, возможна засада в виде батареи… но…

Из кармана достается залистанный томик «Действия речных флотилий во время войны Северных и Южных штатов».

Вернуться в Петербург после трех лет революционной войны почти страшно: ч то с ним сталось, с этим городом революции и единственной в России духовной культуры?

На военные окраины Республики доходили печальные слухи: холод, голод, Питер вымер, Питер обнищал, это мертвый город, оживающий только для отпора белым, ползущим к нему то от форта Красная Горка, то от Нарвы и Ревеля, то со стороны Польши. И что же? Он не только не умер, Петербург, но к строгости своих проспектов, к роскоши соразмерных пространств, охваченных гранитом, зеленью садов и поясами каналов, прибавил еще спартанскую скромность, пустынность, простоту – тысячи неуловимых примет, свидетельствующих об отдыхе и перерождении города.

Отдыхают камни мостовой, опушенные робкою зеленью, освобожденные от гнета снующих толп, отдыхают когда-то смрадные кварталы, забывшие теперь о копоти и чаде, о гнусном запахе прелых торцов и облаках душной автомобильной гари.

Сады, не стесненные людьми, безумно и счастливо зарастают, глохнут, роскошно и праздно наверстывая свои былые искалеченные весны. Синеет Нева. Острова превратились в зеленый рай, где вместе отдыхают деревья, травы, старинные, наконец растворенные решетки оград, и тысячи больных детей, и тысячи измученных илотов труда.

Что же это в самом деле? Запустение, смерть? Эта молодая свежесть северного лета среди домов, сломанных на топливо? Эти развалины на людных когда-то улицах, два-три случайных пешехода на пустынных площадях и каналы, затянутые плесенью и ленью, и осевшие на илистое дно баржи? Неужели Петербургу действительно суждено превратиться в тихий русский Брюгге, город XVIII века, очаровательный и бездыханный? Неужели смерть? Нет.

Есть последняя слабость, есть головокружительное изнеможение выздоравливающего, есть молчаливый отдых огромной гранитной сцены, с которой только что, рушась и громыхая, ушла целая эпоха и куда еще робко и неуверенно вступает новая мировая сила.

Тишина Петербурга – это тишина больничной палаты в первые теплые дни, тишина Марсова поля после тяжелых боев, вместе с трудной победой узнавшего безмолвие братских могил.

Петербург не мертвый – в нем сохранилось то невыразимое, то лучшее, верно и крепко храпящее от гибели некоторые гениальные человеческие порывы, некоторые эпохи и памятники.

Последний красноармеец, дерущийся на одном из наших десяти фронтов, отлично это понимает: вот почему всякая попытка взять Петербург так невыносимо, так дико больно сказывалась там, где-то на берегах Каспийского моря, в малярийных болотах и мертвых, золотых песках Астрахани. Вот почему за Петербург молились, молились в пустоту, в отчаяние, в лицо смерти, как за самое дорогое и единственное.

Перерезанная по суставам Волга, парализованная Сибирь, охваченная гангренозным огнем Украина, отпадавшая от России гнилыми кусками, никогда не вызывали такого гнева и бешеного энтузиазма, как угрожаемый Петербург, – да, этот безлюдный и дичающий, но осененный знаком вечности, – пролетарский Петербург.

Восстание проходит бесследно в больших городах. Революция должна быть великой и победоносной, чтобы на камне и железе хотя бы в течение нескольких лет сохранились следы разрушений, ее героические царапины, белые воронки пуль на стенах, изрытых оспой пулеметного огня.

Через два-три дня, через две-три недели, вместе с обрывками газет, вместе с лохмотьями плакатов, оторванных от стен острием штыка, отмытых грязными дождями, уходит короткая память об уличной борьбе, о взрытой мостовой, о деревьях, мостами перекинутых через реки улиц, через ручьи переулков.

За виновными захлопываются двери тюрем, соучастники, выброшенные из фабрик, принуждены искать работы в другом городе, в отдаленном квартале; безработные после поражения забиваются в самые глухие, самые безыменные щели; женщины молчат, дети отрицают, опасаясь слащавых расспросов охранника, и легенда о днях Восстания глохнет, забывается, заглушенная шумом восстановленного движения, возобновленных работ. Новый фабричный слой, став у опустелых станков, еще повторяет по углам мастерских кое-какие имена, пересчитывает особенно меткие выстрелы, – но и это уходит.

Для рабочего в пределах буржуазного государства нет истории; список его героев ведут военно-полевой суд и фабричный педель из меньшевистского профсоюза. Побив оружием, буржуазия душит забвением ненавистную память о недавно пережитой опасности.

Со времени гамбургского Восстания прошло уже несколько месяцев. Но, как это ни странно, его память упорно не хочет исчезать, хотя следы баррикад тщательно срыты и поезда мирно бегут вдоль насыпей и виадуков, служивших брустверами для обороны или наступления, – чайки отдыхают на них.

Три военно-полевых мясорубки спешно засовывают в тюрьмы участников уличных боев; врачи и тюремные инспектора давно возвратили родственникам последние трупы, до неузнаваемости исковерканные побоями. Но память о дерзком Октябре упорно держится. Нет кабачка, нет рабочего собрания, нет пролетарской семьи в старом вольном городе Гамбурге, где бы не пересказывали с гордостью соучастников или, во всяком случае, с невольным уважением зрителей об удивительных сценах, разыгравшихся на улицах предместий.

Объяснение этого упорства, с которым пролетариат прибрежной полосы хранит и поддерживает живучую память об октябрьских днях, в том, что гамбургское Восстание не было сломлено ни в военном, ни в политическом, ни в моральном отношении. В массах не осталось глубокой горечи поражения.

Длительный революционный процесс, бросивший их на баррикады в октябре, не оборвался ни 24-го, когда мобилизована была вся полиция и отборная черносотенная часть морской дивизии и рейхсвера, ни 26-го, когда компактные кадры полиции, многотысячные отряды кавалерии и пехоты, целые взводы броневиков наконец ворвались в революционные предместья, уже за несколько часов до этого добровольно покинутые рабочими сотнями. Наоборот, движение, прорвавшееся наружу в октябрьские дни, господствовавшее над городом в течение шестидесяти часов, разбившее противника наголову во всех пунктах, где он осмеливался перейти в атаки против искусно расположенных баррикад; движение, стоившее рабочим всего десять убитых, а полиции и войскам десятков и сотен убитыми и ранеными, спокойно вывело из огня своих бойцов, спасло и скрыло оружие, доставило в надежные убежища раненых, словом, планомерно отступило, вернулось в подполье, чтобы снова из него подняться по первому зову общегерманской революции.

Начало революционного движения надо считать не с октября, а с августа предшествовавшего года, когда Гамбург сделался ареной последовательных и ожесточенных боев за заработную плату, за восьмичасовой рабочий день, за расчет в золотой валюте, за целый ряд не только экономических, но и чисто политических требований – рабочее правительство, контроль над производством и т. п. Эти профессиональные бои сопровождались все усиливающейся судорогой забастовок и бурными вспышками нарастающей революционной ненависти, – разгромом продовольственных складов, избиением полиции и штрейкбрехеров. Особенно в эти месяцы отличились гамбургские работницы, как и все женщины большого портового города, гораздо более самостоятельные и политически зрелые, чем их товарищи в большинстве промышленных центров Германии. Это они в августе того года преградили своим мужьям и товарищам доступ к бастующим верфям. Их живую цепь не могли отбросить от Эльбского туннеля ни полицейские штыки, ни малодушные толпы рабочих, готовых пойти на какие угодно условия работодателей. Одна из таких стычек закончилась разоружением и избиением полицейского отряда, в особенности лейтенанта, его возглавлявшего и за то выкупанного в грязной и холодной воде Эльбы.

Начавшись в августе, это движение могло закончиться не проигрышем, как кричит буржуазия, и не просто блестящей военной демонстрацией 23–26 октября, но только поражением или победой всего рабочего класса Германии. В этой преемственности, в этом постоянном и длительном нарастании, которым отмечена работа гамбургских товарищей, лежит коренное отличие вооруженного восстания от так называемого политического «путча».

У «путча» нет ни прошлого, ни будущего; только окончательная победа или такое же непоправимое, безнадежное поражение. Революция, если она сильна и руководима эластичной, сильной, боеспособной партией, может спружинить, отступить, свернуться после самой отчаянной вылазки. Пролетариат же слабый, политически не тренированный, не закаленный, живет надеждой на короткий удар, на вспышку, на очень острое, кровавое, но не длительное напряжение. Пусть этот короткий удар стоит огромных жертв, величайшего напряжения, рыхлые, плохо сколоченные массы на все пойдут, если за этой моментальной атакой брезжит Надежда па эфемерный, но непременно полный и окончательный успех. Если за такой попыткой захвата власти по тем или иным причинам следует неудача, эти массы разваливаются, выпадают из всякой организации, усиливают свое поражение озлобленной самокритикой. И, наоборот, регулярные кадры политически зрелых масс от штурма возвращаются в свои старые окопы, способны к долгой, скучной, медленной осаде, к саперным работам подполья, к ежедневным мелочным вылазкам. Гамбургское Восстание и по длительному политическому процессу, ему предшествовавшему, и еще более по совершенно блестящей работе, проделанной в ближайшие же дни и недели по его ликвидации, является классическим примером настоящего революционного восстания, выработавшего интереснейшую стратегию уличных боев, и единственного в своем роде безукоризненного отступления, оставившего в массах чувство несомненного превосходства над врагом, сознание моральной победы.

Ее результаты неоспоримы: никогда еще развал старых профессиональных организаций не достигал таких стихийных размеров, как именно после октябрьских дней. С 25 октября по 1 января из рядов меньшевистских профсоюзов выпало более чем тридцать тысяч старых многолетних членов. Ниже мы подробно остановимся на гнусной роли, которую профсоюзная бюрократия и правое ее крыло сыграли в октябрьские дни. В качестве лейб-гвардии меньшевизма союзы «Объединенных республиканцев» и «Отечественной обороны» открыто сменяли полицию в наиболее спокойных районах, давая ей, таким образом, сосредоточиться на усмирении Хамма и Шифбэка. Об этом ниже, здесь заметим, что все эти воинственные подвиги социал-демократии привели к тому, что у дверей ее регистрационных бюро грудами были свалены изорванные партбилеты.

Они кучами лежали у порога, и сотни рабочих, рискуя быть арестованными или подстреленными патрулями рейхсвера, пробирались к Дому союзов, чтобы бросить свой билет в лицо запятнанной предательством бюрократии. Целый ряд крупнейших профсоюзов приморской полосы, например Объединенный союз строительных рабочих, после октябрьского Восстания расползается по всем швам. Его членов физически невозможно удержать от массового демонстративного выхода из союза. Мне пришлось присутствовать на собраниях одной из веток строителей, решившей выйти из него в числе восьмисот человек и организовать свое собственное объединение. Среди присутствовавших были пожилые, частью беспартийные рабочие, мастера своего дела, не нуждающиеся в заработке, люди, десятилетиями платившие свои взносы.

На этом собрании старики, задыхаясь от бешенства, требовали полного и немедленного разрыва с «бонзами». Ни один коммунист не мог бы сильнее ненавидеть, глубже ощущать безмерное падение старой партии. Напрасно члены КПД[4] пробовали отговорить собравшихся от образования «отдельной лавочки», настаивали на разложении изнутри, на образовании мощной оппозиции, все более распространяющей свое влияние…

Рабочие открещиваются от союза как от чего-то бесконечно грязного, не достойного ни одной трудовой копейки, внесенной в его кассу. У них глубочайшее убеждение, что рабочий, хоть один день остающийся в меньшевистском профсоюзе, питается своей пролетарской чести, принимает на себя ложь, убийства и измены СПД[5]. После октября даже для беспартийного пожилого рабочего пребывание в союзе стало равносильно службе в Зиппо (полиции) или Eins А (охранном отделении).

Не только внутренне, но и внешне компартия и стоящие за ней массы бесконечно окрепли. Их активность не ослабела, несмотря на многочисленные аресты (кстати сказать, большинство товарищей было схвачено не во время Восстания, а уже после него, на основании добровольных доносов, сделанных рабочими и обывателями, членами СПД). Наоборот, все стены Гамбурга украшены несмываемыми надписями. На каждом перекрестке, на углу каждого казенного здания непременно красуется надпись: «Коммунистическая партия жива, Ее нельзя запретить».

Пусть парламент голосовал за «Ermächtigungs Gesetz»[6]; пусть Сект пользуется полнотой власти, пусть белая диктатура опрокидывает последние пережитки, маленькие вольности рабочего законодательства – все стены бараков, где регистрируются безработные, сплошь, как обоями, оклеены свежими маленькими плакатами коммунистов. Они засыпают, как снегом, все собрания СПД сыплются с галерей, прилипают к стенам кабачков, к стеклам трамваев и подземных дорог. Женщины отдаленных кварталов, где все мужское население состоит в бегах или сидит по тюрьмам, требуют присылки плакатов и листовок, и если на что-нибудь жалуются, то на отсутствие дешевой коммунистической газеты. Все это так мало похоже на поражение, что судьи военно-полевого суда, под давлением молчаливой угрозы масс, стараются смягчить обвинительные приговоры. Обвиняемые идут в крепость и на каторгу с гордостью и спокойствием победителей, с несокрушимой уверенностью, что революция никогда не позволит истечь пяти, семи, десяти годам их одиночного заключения, с глубочайшим, насмешливым пренебрежением к законам буржуазного государства, к трусливой брутальности[7] ее полиции и торжествующей толще ее тюремных стен. Эта вера не может обмануть.

Но почему же вся страна не поддержала гамбургское Восстание?

В октябрьские дни вся Германия была разделена на два лагеря, стояла друг против друга и ждала сигнала к наступлению. Но Саксония уже наводнена была полицией и рейхсвером. Таким образом, один из важнейших плацдармов революции ко времени гамбургского Восстания фактически перестал существовать. Многочисленные группы безработных еще наполняли ночные улицы Дрездена, но в затылок и рядом с ними и впереди гранили асфальт отряды рейхсвера – вооруженные, наглые и вызывающие. В этот момент сигнал к бою, данный в Саксонии, вероятно, стал бы сигналом к массовому избиению саксонских рабочих. В Гамбурге в эти же дни конференция рабочих, занятых на грандиозных верфях Гамбурга, Любека, Штеттина, Бремена и Вильгельмсгавена, требовала немедленного объявления всеобщей забастовки; ее руководителям едва удалось добиться от этой решающей конференции отсрочки всеобщей забастовки на несколько дней, – рабочая конференция в Хемнице (Дрезден) генеральную забастовку отвергла. Саксония была уже под водой, и пролетариат, в последнюю минуту преданный левыми социал-демократами, инстинктивно уклонился от невыгодного, может быть, рокового для революции столкновения.

Берлин! Кто видел Берлин в октябрьские дни, наверное, помнит чувство удивительной двойственности, хочется сказать – двусмысленности, составлявшей основную черту его революционного волнения. Окраску улице давали женщины и безработные. Бойкие мальчишки в хлебных очередях, у витрин мясных лавок, пробираясь между кучками отчаявшихся женщин, насвистывали «Интернационал». Падение марки, издевательские пособия, выдаваемые безработным, инвалидам и вдовам войны, ростовщическая оплата труда, головокружительные цены на все продукты первой необходимости, разорение мелкой буржуазии, совершенное бесстыдство большой коалиции, кровососная банка Рура, репрессии французов, тихие шалости немецких капиталистов, извлеченные печатью на свет божий и затенившие все газетные полотнища призраком Рура, окровавленного и покрытого угольной пылью, – таковы были несомненные признаки близкой революции. Автомобили богатых уже избегали предместий, полиция смотрела сквозь пальцы на разгромы хлебных лавок. На окраинах каменными пустырями погромыхивала артиллерия, пробираясь поближе к бастующим заводам; грохот грузовых автомобилей, груженных двумя рядами аккуратно нанизанной полиции, не умерял, а только разжигал бешенство толпы, осаждающей рынки и витрины газет.

И в то же время огромные и совершенно пассивные массы рабочих, все еще числящихся за социал-демократией; притаившиеся за спиной безработных и коммунистов широчайшие слои обмещанившегося пролетариата, жадно цепляющегося за кусок хлеба, за свой домашний уют, за фунт маргарина, сколько бы часов ни пришлось все это отрабатывать. Трусливое, крикливое, озлобленное большинство, готовое у себя дома, у камелька, за чашкой постного кофе и за свежей страничкой «Форвертса» обождать два-три дня, пока на улицах не уляжется стрельба, пока не унесут убитых и раненых, не разберут баррикады и победитель, кто бы он ни был, большевик, Людендорф или Сект, запрятав в тюрьмы побежденных, не водрузится на сиденье законного правительства. При чрезвычайно активном авангарде – растянутый, гнилой выжидающий тыл, в случае неудачи готовый донести на соседа-коммуниста, пролежавшего в окопе под самым окном у какого-нибудь почтенного чиновника от социализма, притаившегося за занавесочкой.

В Берлине, так же как и в Гамбурге (исключение составляют только некоторые кварталы со сплошным рабочим населением), пролетариату пришлось бы противостоять жандармерии и войскам генерала Секта совершенно изолированным, без активной помощи широких масс, без надежды на подкрепление в самые тяжелые моменты и, может быть, так же как в Гамбурге, почти без оружия. Тем не менее восстание Гамбурга, предпринятое в таких же или почти таких же неблагоприятных условиях, не только не привело к поражению, но и дало совершенно изумительные результаты. Правда, за его спиной стояла целая рабочая Германия, не разбитая контрреволюцией в открытом бою, а потому и материально и морально прикрывшая героическое отступление своего гамбургского застрельщика.

Во всяком случае, работа партии-победительницы состоит не только в лихорадочном подкарауливании исторической минуты, так называемого «12-го часа буржуазии», когда стрелка исторических часов, помедлив мгновение, механически отсчитывает первые секунды коммунистической эры.

Есть такая старая немецкая сказка: о храбром рыцаре, который всю жизнь провел в зачарованной пещере, ожидая, когда медленно набухающая капля воды, блеснув на конце сталактита, наконец скатится ему в рот. И всегда, в последнюю минуту, какая-нибудь нелепость мешала ему перехватить томительно ожидаемую каплю, бесполезно падавшую на песок. Ужаснее всего, конечно, не самый момент неудачи, а мертвая, пустая пауза разочарованного ожидания между одним приливом и другим.

В Гамбурге не ждали небесной росы. То, что здесь так прекрасно и коротко называют Die Aktion (действие), включено в крепкую цепь непрерывной борьбы, спаяно с предшествующим и опирается на будущее, в котором каждый день – все равно, успеха или поражения – стоит под знаком победы, ломающей мир, как кулак парового молота.

Кроме того, Восстание произошло не в провинции Бранденбург, не в Пруссии, не в Берлине парламента, Аллеи Побед и Секта, а в округе Wasserkante, по-нашему – прибрежной полосы.

На берегу Северного моря Гамбург лежит как крупная, мокрая, еще трепещущая рыба, только что вынутая из воды.

Венные туманы оседают на заостренные чешуйчатые крыши его домов. Ни один день не остается верным своему капризному, бледному, ветреному утру. С приливом и отливом чередуется влажное тепло, солнце, серый холод открытого моря и бесконечный, неуемный, шумный дождь, обливающий блестящие асфальты так, точно кто-то, стоя у взморья, из старого корабельного ведра, каким вычерпывают дырявые лодки, захлебывающиеся во время сильной качки, подымает из моря и выливает ползалива на непромокаемый, как лоцманский плащ, дымящийся от сырости, вонючий, как матросская трубка, согретый огнями портовых кабаков, веселый Гамбург, который стоит под проливным дождем крепко, как на палубе, с широко расставленными ногами, упертыми в правый и левый берег Эльбы.

Природа, как предрассудок, как нечто забытое в нашей жизни XVIII веком, повсеместно истреблена на берегах великолепного промышленного залива. Ни пяди оголенной земли. На протяжении десятков верст два дерева, больше похожих на мачты после корабельного пожара, чем на бесполезно живое: одно на молу, согнутое в три погибели, как старуха, идущая против ветра, которой на толстые шерстяные чулки и дрожащие ноги ветер бросает клочья разгневанной пены; второе – у конторы величайшей из гамбургских верфей, возле Блюм и Фосс.

Это стоит только из страха: под ним отвратительный черный канал, в который по разинутым трубам, как чернильная рвота, стекают фабричные отбросы. Мост, будка часового, и на другом берегу, в бледном свете пятого часа утра, только одни блестящие окна невидимых корпусов, ряд над рядом, без стен и крыш, выше всей гавани, стоят, дотрагиваясь электричеством до самого рассвета.

Из чудес – величайшее чудо; в царстве стройного металла самое стройное – гнутся над гаванью темные легкие ворота величайших в мире подъемных кранов. У их подножья, как игрушки, лежат трансатлантические корабли, совсем достроенные, с освещенными рядами иллюминаторов и безобразные ниже ватерлинии, как вынутые из воды лебеди, у которых тоже такая некрасивая подводная часть.

Здесь работают в три смены, судорожно, безжалостно.

Здесь немецкая буржуазия, выкручивая рабочих, как мокрое белье, делает последние безнадежные попытки превозмочь парализующий ее кризис: строит, творит новые ценности, населяет океан своими белыми чернотрубными кораблями, на корме которых развевается старое императорское черно-бело-красное знамя, с едва заметной республиканской оспинкой на одном из полотнищ.

Все, что называется небом, здесь, в Гамбурге, – дым фабричных труб, хоботы подъемных кранов, при помощи которых железные мамонты опустошают трюмы и наполняют каменные хранилища; легкие, легконаклонные мосты, перекрывающие влажную постель новорожденных кораблей, вой сирен, ругань гудков, прилив и отлив океана, играющего отбросами, чайками, усевшимися на воду, как поплавки, и равномерные кубы темно-красных кирпичных корпусов складов, контор, заводов, рынков и таможен, прямолинейно построенных, похожих на только что сложенные грузчиками прямоугольники клади.

Армии, легионы рабочих заняты на этих верфях при погрузке и разгрузке кораблей, на бесчисленных металлургических, нефтеобрабатывающих, химических заводах, в нескольких крупнейших мануфактурах и на обширных постройках, непрерывно покрывающих тыл Гамбурга, его болотистые и песчаные хинтерланды, корой бетона и стали.

Эльба, этот старинный грязный и тепловодный постоялый двор морских бродяг, непрерывно отстраивает и расширяет свои мощенные бетоном задние дворы.

Здесь морские лошади сбрасывают поклажу, жрут нефть и уголь, чистятся и моются, пока капитаны дают взятки таможне, подправляют счета и бреются, чтобы ехать к семье на берег, а команды дружно засыпаются в Сант-Паули – квартал кабаков, лавочек, готового платья, ломбардов, где это платье, чрезвычайно яркое, скверное и дорогое, закладывается за полцены, и, наконец, изумительнейших публичных домов. Еще со времен Средневековья переулки предместья Св. Павла отгорожены от города крепкими железными воротами, открывающимися только на ночь. Они хорошей работы, со всевозможными ухищрениями и забавными подробностями, какими цеховая гордость любила украшать эмблемы и почетные знаки своего ремесла. Вечером в каждой двери, выходящей в переулок, открывается освещенное оконце, и в нем, улыбаясь в вечную дождливую темноту, выставлены королевы этих матросских парадизов. Они, в глубоко вырезанных, в талию стянутых, блестками и перьями обшитых платьях, в которых моды конца прошлого века, дожившие до наших дней на бумажках карамелей и в воображении изголодавшихся по женщине матросов, всегда видели воплощение высшей жизненной радости.

Этот ряд живого мяса продается с совершенной простотой. Посетители переходят от витрины к витрине, осматривают выставки и исчезают, чтобы через некоторое время с грохотом и бранью вылететь на мостовую: привратники Св. Павла славятся своей мощью.

В маленьких кабачках этого предместья звучат все языки и смешиваются все нации. Они славятся своим зверским остроумием, яичным грогом, совершенной неприкосновенностью со стороны полиции – словом, удивительной смесью отваги, алкоголя, революционной горючести, табачного дыма, последнего поблекшего, безнадежно павшего греха, который, покачиваясь на краю залитого горьким пивом стола, за кусок хлеба с маслом наспех повторяет пьяному Адаму без лица и без имени божественнейшую из лжей – о любви.

Язык, на котором здесь говорят вообще, – язык Гамбурга.

Он насквозь пропитан морем; солон, как треска; кругл и сочен, как голландский сыр; груб, пахуч и весел, как английская водка; скользок, богат и легок, как чешуя глубоководной редкой рыбины, медленно задыхающейся среди карпов и жирных угрей, трепещущих влажной радугой в корзине рыбной торговки. И только буква S, острая, как веретено, изящная, как мачта, свидетельствует о старой готике Гамбурга, о временах основания Ганзы и архиепископского пиратства.

Не только люмпен-пролетариат – весь город пронизан живым и подвижным духом гавани. Она со всех концов плотным кольцом облегает буржуазные кварталы, расположенные вокруг Альстера, проточного озера, в котором пульсирует все тот же Балтийский прилив и отлив. Виллы прижаты к самому берегу, у них едва хватает места, чтобы разбежаться к берегу нарядным садом, одетым в цветы, как в купальный костюм, теннисной площадкой, потоком лестниц.

Домам патрициев везде дышит в затылок нечистое, возбужденное дыхание предместий. Кольцо электрических поездов плотно набито на окраины, оно, как обруч, прижимает их к нарядным кварталам; по ним, наполняя вагоны запахом пота, дегтя и винного перегара, два раза в день проносится мутная струя рабочих, пересекающих весь город по дороге к докам.

Таким образом, весь Гамбург так же послушен обеденному гудку верфей, боцманской дудке и утренней и вечерней перекличке на берегу Эльбы, как малейшая лужа, ничтожнейший лягушечий пруд, переполненный мальчишками, послушны отдаленным содроганиям океана, посылающего Гамбургу его богатства и ветры, упругие, как паруса.

Буржуа, почтенный бюргер, так же мало застрахован от прикосновения и соседства пролетариев, как и его жилище. Дама, едущая в театр, зажата между двумя докерами, непринужденно положившими свои просаленные мешки на мягкие скамьи.

Девчонка из Сант-Паули спокойно помещается рядом с супругой чиновника, подмигивает соседям и выгружается на остановке уж е под руку с кем-нибудь из них; рабочий обнимает свою жену или подругу; грузчик обкуривает окружающих немыслимым табаком, приятели везут домой загулявшего матроса, и весь вагон потешается вместе с ними, думает, говорит и смеется на чистейшем гамбургском «платт», способном всякое место обратить в веселый корабельный бак.

С нашей точки зрения, все это не очень важно. Но после Берлина, где рабочий со своими инструментами имеет право ехать только в специально грязном и скверном вагоне; где преимущество второго и первого классов защищается чуть ли не полицией; где безработный, оттирая свои лиловые от холода уши, не смеет присесть на одну из бесчисленных и всегда пустующих скамеек Тиргартена; после торжествующего буржуазного Берлина – самый воздух Гамбурга, с его вольностью и простотой, пахнет революцией.

В четыре часа ночи, в пять, люмпен-пролетариат спит, все равно где, или препровождается в участки.

Без четверти шесть, еще при электричестве, начинается первый рабочий прилив.

Над трамваем в темноте висит железная дорога, над ней – короткие светящиеся ленты электрических поездов, и все они выбрасывают на мостовую армию докеров, сотни тысяч рабочих, еще другие сотни тысяч безработных, осаждающих пристани в надежде на случайный заработок. Каждый отряд собирается возле своего мастера; в черноте просмоленных курток, из-за спин, горбатых мешками с инструментами, как у штейгера, светит масленый огонек. После переклички полки рабочих распределяются на сотни пароходов, развозящих их по верфям и заводам. Четырьмя мостами вливаются они в промышленный город. Войска и полиция зорко следят за тем, чтобы ни один «штатский» не проник на промышленные острова. Но и этих мостов и сотен пароходов, играющих на реке своими фонарями и прожекторами в какой-то неслыханный карнавал – в черную промасленную Венецию, – не хватает для густого прилива утренней смены. Глубоко под водами Эльбы проложена сухая и светлая труба, утром и вечером перекачивающая с берега на берег легионы рабочих.

Слоновые лифты на обоих концах туннеля подымают и опускают человеческий поток к бетонным выходам.

Они двигаются, эти два лифта, в своих скрежещущих железом, винтообразных башнях, как две лопаты, безостановочно подбрасывающие живое топливо в сотни фабричных топок. Из их горна вышло гамбургское Восстание.

Гамбургские рабочие живут далеко от своих фабрик и верфей, в части города, именуемой Бамбэк. Это одна громадная рабочая казарма, где дома похожи друг на друга, как общие спальни наемных казарм, соединенные нечистыми, голыми и сырыми коридорами улиц. В конце их открываются просветы унылых площадей, скорее похожие на общественные кухни или уборные со своим унылым фонтаном и оловянным небом. Через это предместье, в достаточной мере гнусное и грязное, ползет, описывая стальной полукруг, исполинская гусеница железнодорожного моста. Ее слегка изогнутые ноги держатся за асфальт бетонными присосками. Голова гремучего червя, сжатая двумя домами, исчезает в расщелинах задних дворов, слепых стен и пропастей, заполненных гроздьями головокружительных маленьких балконов, на которых развевается белье для просушки и концы вялого плюща, объевшегося дыма и сырости. На хвост дороги плоской и широкой ногой наступило здание вокзала, оставив щель, через которую выливается струя прохожих.

Как раз напротив вокзала один из участков с мутными окнами, похожими на дымчатые очки филера, с колючей изгородью, на которой болтаются лохмотья старых прокламаций. Часовой, рябое однообразие участка, томительная чиновничья скука и ненависть, изжеванная, как подобранная с полу дважды докуренная папироса.

Гавань открыта для рабочих только в определенные часы. Всосав в себя на рассвете армии трудящихся, она выплевывает их вечером до последнего человека. У опустелой промышленной крепости остаются войска, оберегающие ее подъемные мосты, турникеты и подземные туннели, по которым сгущенный поток рабочих выливается на пристань. Ни один рабочий не живет в самой гавани. Этой привилегией пользуются только испытанные, старые слуги промышленных синьоров; редкие искательно-мигающие огоньки их жилищ боязливо жмутся в исполинской тени потухших корпусов, медленно выдыхающих в ночь и туман поглощенную за день человеческую теплоту. Часовые шагают взад и вперед вдоль опустелых набережных, штыком преграждая путь к веркам всякому постороннему, поднося фонарь к самому его лицу.

– Кто, куда, зачем, пароль?

В Бамбэке волнения начались за неделю до Восстания. В среду, 17 октября, работницы и жены мелких служащих захватывают в свои руки рынки и принуждают торговать саботирующих торговцев.

В четверг и пятницу они образуют цепь перед верфями и возвращают домой пристыженных мужей. В этот же день пятнадцать тысяч безработных и женщин демонстрируют на «Поле Св. Духа». В субботу грандиозное собрание в Доме союзов, откуда тысячи двигаются к ратуше, прорывая неприкосновенную зону вокруг нее.

Вечером на улице десятки тысяч рабочих без конца, упорно, сосредоточенно, бешено шагающих вдоль тротуаров. Полиция арестует более ста человек, но сумрачные прогулки не прекращаются. Распространяются лихорадочные известия о нападении рейхсвера на рабочих Саксонии. Массами овладевает страшное возбуждение. Это канун революции.

В воскресенье, 21 октября, собирается конференция докеров всего Балтийского побережья – Бремена, Киля, Ростока, Штеттина, Свинемюнде, Любека и Гамбурга. Большинство делегатов СПД, но многие из них присланы заводами, бастующими уже в течение нескольких дней. Они успели возвратить профсоюзу металлистов, объявившему эти забастовки «дикими», свои членские билеты. Жестокая схватка между старым СПД Mann'ом, делегатом Штеттина, человеком, за двадцать восемь лет социал-чиновничества успевшим покрыться мохом и плесенью, и Т., квадратным, костистым, лобастым, стиснутым в кулак, бухающим, как оглоблей, рабочим, схватившим в свои железные руки вожжи гамбургского Восстания.

Здесь, на этой конференции, ему приходилось торопить и останавливать одновременно. Старый кучер, привыкший подымать на крутые обледенелые скаты мостов свои тяжело нагруженные фуры, Т. на этой конференции разжигал и осаживал, едва удерживаясь на козлах, в то же время звонким щелканьем бича отгоняя социал-чиновников, всей тяжестью своего авторитета повисших на вспененных удилах и тянувших к земле вздыбленное, уже не рассуждающее, ослепшее от ярости движение.

Конференция едва позволила отсрочить всеобщую забастовку на несколько дней. Только благодаря ее резолюции удается убедить и призвать к спокойствию бурное собрание фонксионеров (ответственных работников).

В воскресенье ночью курьер привозит известие (ложное) о взрыве в Саксонии. В районы немедленно передается приказ о генеральной забастовке. Десятки крупнейших предприятий присоединяются к Немецкой верфи, запертой (abgesperrt) еще с субботы.

Вторая рабочая смена покидает мастерские и, прорвав кордоны полиции, возвращается в центр. К четырем часам гавань парализована. Стотысячная толпа гуляет по улицам Гамбурга, придавая ему вид города, уже охваченного Восстанием.

Второй курьер: он выступает на собраниях Альтоны и Нойштата с совершенно фантастическими известиями о мобилизации русской армии, о походе наших подводных лодок на помощь Гамбургу.

Глубокой ночью заседание «головы»; руководители военной организации получают боевые приказы, которые принимаются с чувством глубочайшего внутреннего удовлетворения. Т., в течение нескольких часов боровшийся за отсрочку, буквально затыкавший собой все пробоины, через которые движение грозило преждевременно хлынуть на улицы, теперь отпускает повода, поднимает все плотины, отвертывает все краны, еще удерживавшие клокочущий поток Восстания.

И К. радовался. Несколько слов о нем.

Рабочий. На войне фельдфебель, всеми силами ненавидевший то, что в окопах называли «der preussische Drill»[8]. За храбрость произведен в офицеры. Затем в одном из городов занятой Галиции громкий скандал, едва не стоивший ему свеженьких эполет. Четыре недели тюрьмы за пощечину, публично данную майору. В восемнадцатом году К. уже член Совета рабочих депутатов Гамбурга. Участвует в мартовском восстании. Незадолго до него, после объединенного Партейтага, примыкает к КПД. Один из активнейших членов гамбургской организации. Все вместе – военная подготовка, мужество, грубость, веселость портового рабочего, точная, крутая быстрота старого фельдфебеля, уменье «вставить фитиль», – все эти несравненные качества снискали К. популярность в массах и осторожное, чуть брезгливое отношение «der Intellektuellen» (интеллигенции). Еще бы, филистеры не любят улыбающихся людей, с неизбежным запахом «Кöm'а» и крепкой портовой бранью.

Радость, грубость и легкий хмель в крови считаются несовместимыми с званием партийной европейской чинуши.

После августовских волнений партию буквально наводнили шпионы. Один из них, по старой провокационной привычке, предложил доставить ящик с оружием, при получении которого должны были провалиться члены военной организации. К. было поручено разоблачение этой полицейской штуки. Вместе с филером он едет получать оружие. На одном из мостов спокойно берет человека за воротник и вывешивает его за борт.

– Сознавайся, мерзавец.

Сознался, получил свою порцию и исчез.

В моменты затишья дикие силы товарища К. делают из него трактирного драчуна и диктатора, грозу и гордость целого околотка.

Он встречает в кабачке пачку СПД; роскошный гамбургский «Кот», пополам с превосходным пивом, чрезвычайно обостряет диалектику К. В конце концов меньшевики, доведенные до исступления тихим издевательством этого гиганта с прижмуренными добродушнейшими и хитрейшими глазами, с ревом бросаются в схватку. Нацелившись на вожака, К. выхватывает его из середины единомышленников и швыряет на рояль – вклеивает почтенного меньшевика в потрясенный рояль. Скандал, полиция, разбитые носы и неслыханные аккорды несчастного инструмента. Бездействие страшно опасно для таких людей, как К. Но в активной борьбе они выдвигаются в первые ряды.

Во время Восстания именно К. и офицер-коммунист Кб. спасли Бамбэк от разгрома сетью изумительных баррикад. Об этом ниже.

В полночь руководители расходятся, чтобы уведомить и собрать членов рабочих сотен. Партия в целом, так же как и широкие слои беспартийных рабочих, должна была узнать о Восстании наутро, уже после захвата всех полицейских участков ударными группами военной организации. Штурм полицией бюро предполагался 23 октября на рассвете, одновременно во всех частях города в ¾ пятого утра, и уже по захвате участков взятие и разоружение казармы «Вансбэк». До этого момента военные руководители, мобилизовав своих людей, должны были провести остаток ночи вместе с ними, никого не отпуская домой, не зажигая света, не позволяя ни под каким видом уходить «для прощания с семьей». Только благодаря этим предосторожностям полиция действительно была захвачена врасплох и разоружена голыми руками. Надо отдать справедливость Т. и другим товарищам, вместе с ним выработавшим этот план борьбы. Они наполовину выиграли дело, предпослав массовому Восстанию этот молчаливый, никем не предвиденный удар военной организации, который: 1) лишил противника опорных пунктов, какими являлись участки, 2) вооружил рабочих за счет полиции, 3) вызвал в массах сознание уже одержанной победы и тем легче вовлек в едва начавшуюся борьбу. Правительство по заслугам оценило дислокацию Восстания. Вот что пишет о нем гамбургский Polizeisenator Хензе (социал-демократ): «Самое худшее в этом Восстании вовсе не малочисленность и не недостаточность войск, находящихся в нашем распоряжении. Нет, ужасно (schreklich) то, что на этот раз, в отличие от всех предыдущих путчей, коммунисты сумели все свои длительные и серьезные приготовления произвести в такой тайне, что ни единый звук не достиг до нашего сведения. Обычно мы до мельчайших подробностей бывали осведомлены обо всем, происходящем в лагере коммунистов. Не то чтобы приходилось содержать в их рядах специальных шпионов. Нет, порядколюбивая публика, к которой я причисляю и рабочих, состоящих членами социал-демократическом партии, обычно без всякого понукания осведомляла нас обо всем, происходящем среди коммунистов».

На этот раз «порядколюбивым меньшевикам» не пришлось предупредить власти о готовящемся Восстании. Они сами о нем ничего не знали, настолько не знали, что осадное положение, в течение последней недели державшее полицию в состоянии напряженной готовности, было отменено правительством в ночь с воскресенья на понедельник, то есть накануне Восстания.

Но вернемся назад на несколько часов. Вот мелочи, рисующие настроение партии в момент ее мобилизации, когда людей брали врасплох, срочно вытряхивали из постели и за шиворот уводили неизвестно куда. Это сумерки, когда спросонок нестерпимо холодно, хочется спать и все окрашено в безрадостный болотный цвет – словом, время, когда не очень-то встанешь в героическую позу. Все, что говорится, правдиво и грубо.

Один из руководителей Восстания обходит своих Bezirksleiter'oв[9], чтобы передать им приказ об утреннем выступлении.

Безлюдная улица, спящий дом, сонная, душная, храпящая квартира. Семья беднейшего рабочего. Он встал и оделся, не спросив зачем, не промедлив ни минуты. Спокойное рукопожатие и медленно удаляющийся уголек папиросы в темноте.

Другая щель – в одном из рабочих кварталов. Дверь открывает жена, помогает мужу собрать вещи, держит огарок свечи над кухонным столом, на котором разложена карта. Долго крепится и затем из глубины души, с чувством глубочайшего облегчения:

– Endlich geht es los… (наконец-то начинается).

В третьей норе – жена мужу, замешкавшемуся со сборами:

– Nu mock di man fertig (приготовляйся-ка поскорее).

Наконец предместье св. Георгия. Здесь не спят. В задней комнате зажжена лампа, подергивающаяся в паутине табачного дыма. Хозяйка отвечает уклончиво – и дома, и нет, и ничего она не знает. На лестнице осторожные шаги, и вдруг в дверях появляется товарищ Р., с лицом, вымазанным сажей, босиком, с пачкой винтовок под мышкой и с карманами, набитыми всякой амуницией. В тени радостно улыбающаяся физиономия того типа, который в портовых кабачках более всего известен под именем Рауди (взломщик). Что? Они вынесли целый оружейный магазин. Этот Genosse[10], конечно, не совсем Genosse, а только сочувствующий. Но быстрота и проворство, с которым он подцепил затвор и поднял витрину… Рауди кланяется с гордой простотой великого артиста.

Между тем товарищ, получив пароль и план захвата соседнего участка, со всем находящимся в нем оружием, говорит тоном глубокого сожаления:

– Mensch, den har ich dat jo nicht mehr neudig hat![11]

Вся борьба Бамбэка, продолжавшаяся три дня, в первой своей фазе велась за железнодорожный позвоночник предместья, сломать который рабочие не могли благодаря недостатку оружия и, главное, отсутствию взрывчатых веществ. Положение их осложнилось тем, что один из самых трудных участков (von Essen Str.), расположенный в тылу инсургентов, ими захвачен не был, все время отвлекая и удерживая возле себя значительные силы восставших. Уцелел этот участок благодаря совершенной случайности. В то время как X., огромного роста рабочий, отличающийся каким-то особенным, как свежий асфальт, непроницаемым и укатанным спокойствием, с двумя товарищами уже ворвался через главный вход участка и, стуча палкой по столу, требовал немедленной сдачи, а синие и зеленые уже начали нерешительно отстегивать толстые пряжки своих поясов, вторая часть отряда, обошедшая здание с тыла, проникла во двор и, озадаченная полной тишиной, воцарившейся в занятой уже мышеловке, открыла стрельбу по окнам участка. Зиппо и рейхсверисты пришли в себя, увидели перед собой трех безоружных рабочих, двоих бросили в пыль, X. контузили и, заперевшись затем в погребе, забросали нападающих ручными гранатами. Рабочий отряд отступил. На первом же перекрестке он был остановлен Кб., уже подымавшим навстречу войскам упрямую сеть своих баррикад.

Один офицер на все гамбургское Восстание, но как много он для него сделал! Не было улицы в Бамбэке, не было переулка, щели, лазейки, которой не преградили бы двумя-тремя заторами. Они вырастали как из-под земли, размножались с невероятной быстротой. Нет пил и лопат – их достали. Обыватели были привлечены к земельным работам, потея, таскали камни, ломали мостовые и самоотверженно пилили священные деревья общественных садов; готовы были самих себя взорвать да воздух – только бы уберечь от этого бурного строительства свои шкафы и комоды, кровати и сундуки.

Одна только старая женщина, тронув за рукав товарища Кб., позвала его за собою наверх, чтобы взять чрезвычайно удобную для баррикады, прочную и широкую доску от умывальника – гордость всего хозяйства. Доска была пущена в оборот – стойко держалась до конца, – но это ведь исключение. А в общем – старая романтическая баррикада давно отжила свой век. Девушка в фригийском колпаке не держит над ней продырявленного знамени, версальцы в белых гамашах не расстреливают больше мужественного гамэна, здесь нет больше студента из Quartier Latin, кружевным платком зажимающего смертельную рану, в то время как рабочий выпускает последнюю пулю из длинного старомодного дула последнего пистолета. Увы! Военная техника весь этот милый романтический хлам оттеснила на страницы хрестоматий, где он еще продолжает жить, обвеянный легендами и пороховым дымом сорок восьмого года. Теперь дерутся иначе. Баррикада как крепостная стена между винтовками революции и пушками правительства давно стала призраком. Она никому больше не служит защитой, но исключительно препятствием. Это легкая стена, сложенная из деревьев, камней, сваленных повозок, заслоняющая собой глубокую канаву, яму, окоп, преграждающий путь броневикам, этим опаснейшим врагам восстания. Именно в окопе лежит смысл существования современной баррикады. Но старинная баррикада, после вытесненная траншеей, перекочевавшей в города с мертвых полей большой войны, продолжает верой и правдой служить инсургентам, хоть и в несколько иной форме, чем это делала ее героическая прабабушка девяносто третьего и сорок восьмого годов[12].

Наваленная поперек улицы, не позволяя хорошенько разглядеть, что, собственно, происходит за ее лохматыми угрожающими кулисами, она сосредоточивает на себе внимание противника, служит ему единственной видимой мишенью. Баррикада мужественно принимает на свою пустую грудь весь яростный, слепой огонь, который войска обрушивают на своего невидимого противника. Да, вот еще новая черта, совершенно изменившая пейзаж гражданской войны, всю ее стратегию и тактику. Рабочие стали невидимыми, неуловимыми, почти неуязвимыми. Новый метод борьбы придумал для них шапку-невидимку, которую не берет никакое скорострельное оружие. Рабочие не дерутся, почти не дерутся больше на улицах, которые они всецело предоставили полиции и войскам. Их новой баррикадой, огромной, каменной, с миллионами тайных проходов и лазеек, с миллионами надежнейших лазеек, является весь рабочий город в целом, со всеми своими подвалами, чердаками и жилищами, каждое окно первого этажа – бойница этой неприступной крепости. Каждый чердак – батарея и наблюдательный пункт. Каждая постель рабочего – койка, на которую инсургент может рассчитывать в случае ранения. Только этим объясняются совершенно ни с чем несообразные потери правительства, в то время как рабочие в Бамбэке едва насчитывают десяток раненых и два – пять убитых.

Войска принуждены наступать по открытым улицам. Рабочие принимают бой у себя дома. Все попытки регулярных войск захватить Бамбэк во вторник разбились именно о разбросанный, невидимый, неуловимый строй стрелков, спокойно выбиравших себе мишень откуда-нибудь из окна второго этажа, в то время как внизу беспомощная, оголенная толпа полиции буквально заливала огнем пустые баррикады.

Кб., предвидя атаку броневых автомобилей, без динамита и пороха ухитрился взорвать бетонный мост, считавшийся вечным. Рабочие прощупали его уязвимую артерию – газовую трубу, – вскрыли ее и подожгли.

Одна из машин сослепу ворвалась в тихую безлюдную улицу. Остановилась, чтобы исправить что-то в механизме. Перед ней выросла баррикада. Обернулась – спиленные деревья уже скрестили на мостовой свои упавшие верхушки.

Машина М-14 осторожно пробирается под железнодорожным мостом. На ней шофер и пять человек Зиппо. Из-за кабачка, из-за угла, неизвестно откуда, но совсем близко – выстрел и еще выстрел. Рулевой убит, убит один из солдат. Машину на клочки, на щепы разнесли комсомольцы.

Настоящие регулярные бои продолжаются весь вторник. Первые серьезные атаки можно отнести часам к одиннадцати. Ожесточеннее всего они ведутся вокруг участка von der Essen Str. и по всей линии баррикад, с двух сторон, обращенных лицом к железнодорожной насыпи. Полиция бурно захватывает вокзал. Ее отряды бегут по полотну, стараясь сверху выбить бойцов. Их спокойно пропускают мимо первых двух засад. Над третьим пролетом разражается убийственный залп. Бьют не только из-за прикрытий, но и со всех соседних чердаков. Стрелки рассыпаны по крышам, держат под огнем целые улицы, важнейшие перекрестки и площади.

Внизу окоп и баррикада. Она держится уже несколько часов. Отряд Зиппо наступает все жесточе. Положение становится невыносимым. Но сверху крик: «Die Barrikade frei»[13]. Люди не понимают, в чем дело. К ним спускается стрелок – молодой еще рабочий лет двадцати трех, по-видимому раненый – его плечо в крови, шея и пояс тоже. Приказывает очистить баррикаду, так как отряд, залегший на крыше, боится попасть в своих. Рабочий исчезает в подъезде, через несколько минут огонь с крыш заставляет полицию отступить.

Еще баррикада, часами оказывающая упорное сопротивление. Сверху с чердака, спускаются четверо одиночных стрелков. Со своей наблюдательной вышки они еще издали заметили приближение броневика и решили, что им удобнее встретить его внизу. Одному из них счастливым выстрелом удается пробить холодильник; машина парализована. Стрелки снова возвращаются на свою голубятню.

Между тем у вокзала бои все более разгораются. Рабочим не только удается сбить с насыпи несколько белых колонн подряд, они пытаются сами перейти в наступление. Но открытое пространство перед виадуком обстреливается броневиками. Его невозможно преодолеть. Что же, рабочие идут на огонь под прикрытием огромных бревен, взятых на соседнем дровяном дворе. Целый мачтовый лес встает и двигается, образуя отличный блокгауз, за которым стрелки продолжают свою неспешную методическую работу.

В это же время внизу разворачивается первая массовая атака. Два броневика прикрывают шесть грузовых машин, выбросивших на мостовую целую тучу зеленых. Этой группе удается отрезать товарища X. от Кб. и его людей, двигавшихся по другую сторону виадука. Даже больше. Кб., опередивший своих бойцов метров на двести, попадает в плен. Его обыскивают и запирают в здание вокзала. Если бы полиция знала, что в лице этого тщедушного человека, с такими безобидными глазами молодого учителя, неосторожно вышедшего погулять среди баррикад, она держала в своих руках душу возмущенного Бамбэка. Сидя тихонько у окна, Кб. произвел генеральный смотр силам противника. Он пропустил мимо себя возбужденные толпы полицейских, подгоняемых немногими мужественными офицерами. Этих злосчастных наемников, подбадривавших себя стрельбой и криками, бросавшихся на живот через каждые четыре шага с отчаянным жестом в сторону флегматичного броневика, на несколько метров отставших от своего «авангарда». И из этого же окна Кб. наблюдал холодное самообладание нескольких рабочих, особенно маленького Д., руку которого он узнал по испуганным лицам санитаров, восемь раз подряд выходивших из огня со своими тяжело покачивающимися носилками. Наконец последний взвод зеленых с судорожными криками и пальбой исчез в пустых улицах восставшего предместья, – странных, совершенно пустых улицах, лишенных всякого признака жизни, как бы покинутых своими обитателями и защитниками. Четыре мучительных, бесконечных часа длится ожидание. Около пяти часов пополудни волна войск и полиции шумно откатывается назад. Их потери огромны.

Штаб, который должен был руководить Восстанием в самом Бамбэке (с тремя коммунистами-интеллигентами – членами муниципалитета во главе), увы, отсутствует. В течение двух дней его никто и нигде не может найти. Боями руководят Кб., X. и, конечно, Т., устроившийся со своим аппаратом летучей связи прямо под открытым небом, в одном из общественных парков.

Около шести часов вечера Бамбэк стоит, оглушенный тишиной; передышка. Кб. пробирается в дружественный трактирчик, где Д. – маленький стрелок – уже лежит на диване, отпаиваемый горячим кофе. Дивный стрелок X. и В. приходят сюда же – перевести дух. И неистовый К. – горячий и веселый, как будто играл в кегли в добрый послеобеденный час или, таща за собой ворчливую, утомленную супругу, только что совершил одну из своих тридцативерстных прогулок, выбирая место для ученья своих рабочих сотен.

Словом, все, что было мужественного в Бамбэкском мешке, пришло обменяться рукопожатиями, обмыть кровь и решить – что же дальше? Что значит эта тишина, изредка нарушаемая стуком окопной рамы, из-за которой на улицу выбрасывается белый флаг – призыв раненого или умирающего?

Между тем молчаливый Бамбэк, на который сумерки опускаются, как простыня тумана на носилки израненных улиц, тихонько разрезан на две половины. Полторы тысячи войск отделяют Бамбэк Северный от Южного. Опорные пункты – Wagner St., участок № 46, вокзал Friedrichstrasse, Pfennisbusch бесшумно протягивают друг другу руки в темноте, как цепь полиции, оттесняющей какую-нибудь безобидную уличную демонстрацию.

И вдруг круг замыкается – мускулистый, эластичный круг, в который, как тусклые камни в браслет, вставлены глыбы броневых автомобилей, опять вплотную пододвинувшихся к баррикадам. Плотный ком подкатывается к горлу Бамбэка. Правда, наши посты все еще на местах. Но время против них. Противник выигрывает с каждой каплей темноты, которую ночь насильственно вливает в темную, бешено стиснутую пасть предместья.

Наконец, белые так же невидимы – а значит, и неуязвимы, – как и восставшие. И их больше.

Вдоль одной из улиц, по обе ее стороны, ползет гуськом двойная цепь патрулей. У каких-то ворот ведущий ее офицер схватывает тонкого безобидно-интеллигентного человека, наводит револьвер на его грудь. И не видит второго, в темноте отшатнувшегося, с винтовкой в руках, неподвижного, как камень. И во второй раз в этот день, подержав в руках пружину неистового Бамбэка, ландскнехты дали ей ускользнуть между пальцев. Через полчаса Кб. дал своим стрелкам приказ испариться, исчезнуть из Бамбэка, окруженного, полузадушенного, наполовину залитого потоками невидимых врагов.

Каждый самостоятельно проложил себе путь к отступлению; один шел этой горной тропинкой – через скалистые хребты крыш, над пропастями этих искусственных городских Альп. Ни один не сорвался, ни один не был схвачен.

На следующее утро все тридцать пять встретились уже в Бамбэке Северном, решив опереться на широкий полукруг железнодорожной насыпи. Снова в течение долгих часов – бои, бешеная стрельба, преграждение соседних улиц, баррикады и много, много сброшенных врагов. Пятьдесят свежих винтовок вступает в дело – увы, игрушечных, взятых в соседнем охотничьем клубе. И перед этим Восстанием, прижатым обоими крыльями к насыпи, три побитых атаки, три своры, принужденные уйти с раздробленной головой: красным этот день стоил четырех человек. Четырех превосходных товарищей; кроме того, старик Левин заплатил за него тяжелой, мучительной кровью. В его саду были найдены эти трещотки, эти охотничьи ружья из клуба. Старушке Левин, в ее домик с старинными комодами, котом, белой козой, портретом старого Либкнехта и почти столетней традицией мужественного атеизма и старой партии времен «закона о социалистах», вернули сперва пальто старика в кровяных пятнах, а затем совершенно обескровленное тело. И старший сын, филистер и СПД, пришел копаться в ящиках, продавать имущество и требовать от старушки Левин ее подписи на каких-то бумагах. А она помнит только одно – как старик стоял на грузовике, один в толпе зеленых, и был бледен.

Здесь, вечером 24-го, товарищи почти одновременно узнали о падении Шифбэка и о спокойствии, царившем в остальной Германии.

В среду, 24-го, руководящая группа, не получив известия о начале германской революции, принуждена дать сигнал к отступлению. Не потому чтобы рабочие были разбиты, но какой смысл продолжать борьбу в одном Гамбурге, одиноко вспыхнувшем на фоне всеобщего развала?!

Однако не так легко дать приказ об отступлении в городе, опьяненном победой, где с минуты на минуту оборона готова перейти в наступление, где сотни баррикад, десятки тысяч рабочих готовятся ко всеобщему штурму, к последнему грозному акту Гражданской войны – победоносному захвату власти. Первого курьера, принесшего на баррикады приказ об отступлении, сбили с ног бешеной пощечиной. Это был честный старый рабочий, в течение всего Восстания вместе со своей семьей несший опасную курьерскую службу. Товарищ П. едва не покончил с собой, наливался кровью, как его избитая щека, вспоминая этот ужасный удар, так незаслуженно полученный от товарищей. Весь рабочий Гамбург точно так же схватился за щеку и ослеп от боли, получив приказ ликвидировать Восстание.

Нужно было пользоваться таким доверием масс, каким пользовался Т., выросший вместе со своими организациями, неразрывно связанный с их пролетарской сердцевиной, чтобы безнаказанно сделать такой крутой поворот руля, каким была демобилизация.

Что же, они отступили. С досадой, с ропотом, на прощанье в последний раз и притом на много часов отбросив противника от своих баррикад. Пользуясь этим замешательством, стрелки бесшумно покинули окопы, баррикады, охранительные посты. Ушли с оружием, унося раненых и убитых, заметая за собой все следы, постепенно распыляясь в затихших предместьях. Это планомерное отступление совершилось под прикрытием стрелков, рассыпанных по крышам. Никто из них не покинул своих воздушных баррикад, пока там, внизу, на глубине пяти этажей, последний боец не ушел из своего окопа, пока последний раненый, поддерживаемый под руки товарищами, не скрылся в воротах безопасного дома. Весь день они продержались, все еще задерживая белых, перебегая из одного квартала в другой по скользким карнизам, висящим над пропастями, мимо черных лестниц, зияющих, как траншеи, мимо колодцев – слуховых окон, через которые все настойчивее пробивалась наверх полиция, почуявшая, наконец, пустоту и поражение за безлюдными, примолкнувшими баррикадами. Борьба превратилась в погоню. Все население прятало и спасало героический арьергард Гамбургского Октября, этих раненых, обугленных, затравленных одиночек, все еще стрелявших где-то над городом и вдруг врывавшихся в незнакомые рабочие семьи с окровавленными руками, в лохмотьях, с черным высохшим ртом и сворой охотников, с грохотом и руганью проносившихся мимо едва захлопнутой двери.

Одним из последних отступил старый рабочий товарищ В., растерзанный, шатающийся от усталости, пьяный от желания лечь и заснуть, не цепляясь больше за скользкую черепицу, за острый угол дымовой трубы. Уже внизу, в тени глухих ворот, открывавших ему выход на свободу, он еще раз остановился, вскинул свою винтовку, чтобы с наслаждением и злостью расстрелять последние патроны. Весь угол, к которому он прислонился, был избит пулями. Благодаря шальной случайности, ни одна из них не задела его головы, как тенью обведенной на камне царапинами и дырами. Его едва удалось увезти. Вокруг шеи, поверх расстегнутой рубахи и лохматой вспотелой груди был повязан ослепительно нарядный галстук.

– Человек, зачем тебе этот шлипс?

– Ich wollte festlich sterben…[14]

Несколько поодаль от Гамбурга, там, где скучная линия телеграфных столбов марширует в сторону плоской, оголенной, песчаной Пруссии, лежит рабочий городок по имени Шифбэк. Растянут он между речкой Билле, мутной, гладкой, как олово, и холмами, на которых растут редкие деревья, выбежавшие на ветер простоволосыми и растрепанными, и двухэтажные, разрозненные домики рабочего поселка.

Посредине, как ржавый зонтик, воткнутый в землю для просушки после дождя и так навсегда забытый, пустует евангелическая церковь. Интернациональное население рабочего городка ее не посещает, так как в бога не верит. Теперь, после боев, она стоит с подбитым глазом, без стекол и дверей, как поп, заблудившийся и попавший в чужую драку.

На островке, но ту сторону Билле, помещается большая химическая фабрика – холодная, ядовитая, полная кристаллов, отлагающихся в черной ледяной воде, нафталина и зеленых ядов, застилающих ее пол как будто бы свежим купоросным мохом. На ней занято около тысячи рабочих.

В топках, которые никогда не остывают, льется огонь, густой, как расплавленные планеты. За ним наблюдают через маленькие оконца. Иногда белый жар застилается легкой угольной дымкой, но чаще он бел и неподвижен, как слепота. Из пылающей топки рабочие, до пояса голые, выбрасываются на мороз, на снег, под дождь, чтобы избежать этого воздуха, в котором могли бы расти и нежиться гигантские хвощи и теплые болота, сваленные теперь по углам грудами угля.

По обе стороны узкого каменного коридора лежит паровая мельница и огромный железопрокатный завод. Его труба, которая выше всех других, в рождественскую ночь похожа на угрюмого курильщика, вдруг оставшегося без табака.

«Оловянные хижины» расположены на краю пустырей, теперь белых и студеных. У этого завода одно длинное безногое тело, припавшее животом к самой земле, и семь ровных труб, в ряд поставленных, как минареты, с которых каждое утро звучит пронзительный муэдзин труда.

Работа на этой фабрике чрезвычайно вредна для легких. Самые сильные не выдерживают более четырех лет. И надо быть С., героем октябрьского Восстания, чтобы, проработав в этом аду несколько лет, выйти из него невредимым. Но ведь на то он и С., исполин, ростом которого гордится весь Шифбэк.

Спросите любого мальчишку, он вам расскажет, что С. подымает на плечо шесть человек, уцепившихся за железную перекладину, что его руки гораздо больше и поместительнее кошелок, с которыми добрые шифбэкские хозяйки ходят на базар, и что утром, когда он свешивает с постели свои чрезвычайные ноги, весь дом так скрипит и трясется, что соседки без часов знают, что пора будить мужей на работу. Но ведь это, как сказано, С., гигант, храбрец, большевик, вообще дьявол – ему-то «Оловянные хижины» большого вреда не причинили. Зато маленький X. ушел из них с обваренной ногой, голой до кости; К. – с красными плевками, завернутыми в грязный носовой платок.

Еще выше по течению Билле стоят дымные башни «Ютэ», одной из крупнейших мануфактур Гамбурга. Работают на ней преимущественно женщины, плохо оплачиваемые, плохо организованные, из-за которых партия из года в год ведет ожесточенную борьбу с меньшевистскими профсоюзами и с удивительно крикливой, вспыльчивой и легко пугающейся бабьей косностью, предпринимателем и попом.

Женщины «Ютэ» упорно сопротивлялись всякой твердой, устойчивой организации. Где только было возможно, цеплялись за заработок, после первых дней забастовки с воем шли мириться к директору, били стекла в конторе – и потом выдавали зачинщиков. Однако в процессе нормального капиталистического хозяйства фабрика сама вычесывает из этой спутанной, непритязательной, удобной для эксплуатации женской массы первые нити крепкой пролетарской солидарности. Как ни уступчивы были женщины, заработок их съезжал все ниже и ниже. То одно, то другое отделение подвергалось бешеной скачке спекулятивных тарифов. А в пределах своего дома, своего хозяйства, своей собственной фабрики женщины так же солидарны, как они безразличны к политическим движениям, выходящим за его пределы. Они могут не обратить внимания на всеобщую забастовку, но никогда не предадут своих товарок из соседнего отделения. Таким образом, миролюбивая по существу «Ютэ» вот уже, слава богу, больше года из шести дней в неделю работает не более трех, остальное время она совместно с очередным бастующим отделением – сидит на мостовой.

«О, ха!» (это любимое выражение каждого истого гамбуржца).

«О, ха!» – говорят рабочие, в течение месяцев и лет ведущие на «Ютэ» пропаганду, – голод сделает из них хороших коммунистов.

Вот одна из удивительных женщин, вышедших из «Ютэ». Назовем ее Фрида, и пусть она будет дочерью ночного сторожа в Шифбэке. Отец был известен в городе как правоверный меньшевик и обладатель отличного карабина, при помощи которого соблюдал порядок и тишину вверенных ему пустырей и домов, именуемых рабочими, «Hundebuden», что значит «собачьи дома». Так.

Но если сторож и его карабин честно поддерживали право частной собственности, то Эльфрида при помощи своей изумительной красоты всячески опрокидывала и попирала эти священные устои.

Эльфрида не только отличная коммунистка, превосходный товарищ, геройская девушка, дравшаяся на баррикадах, поднявшая на ноги все женское население Шифбэка для устройства походной кухни – под огнем носившая стрелкам в окопы горячий кофе и свежие патроны, обвязанные вокруг ее тонкой талии, – собственноручно посадившая под замок своего старика и пополнившая скудные боезапасы партии его старомодным ружьем, взятая наконец полицией в разгар своей преступной деятельности, то есть за чисткой картофеля для инсургентов, среди груды свежей шелухи и с засученными рукавами, – мужественная, деятельная, навсегда преданная партии женщина, но, может быть, один из первых людей того нового и смелого типа, который так неудачно подделывают страницы новопролетарского романа и проповеди альковных революционеров.

В нищенский квартал Шифбэка с нею пришел дух разрушения и свободы. Эльфрида отказалась стать чьей бы то ни было женой. Ее имя вызывало боязливое уважение и бурную ненависть законных жен, у которых она на день, на год, на жизнь отнимала мужей, отцов, возлюбленных. Завоевывала того, кого выбирала, любила, пока в любви не было лжи, и затем высокомерно возвращала свободу своим пленникам. Но зато для себя и своего ребенка ни у кого не просила имени, щита, помощи. Никогда не пыталась в слабости и болезни опереться на закон, которым всю жизнь пренебрегала.

От станка она пошла в тюрьму.

Но прежде об одной сцене, об изумительной сцене, действительно имевшей место в коридоре гамбургской ратуши, с балкона которой в восемнадцатом году осторожно извергался доктор Лауфенберг и куда в октябре 23-го свозили арестованных коммунистов.

Это было в тот страшный день, когда у подъезда шифбэкского участка стали грузовики в три, четыре, пять рядов, нагруженные пленными рабочими, пластом наваленными друг на друга.

Повстанцы! Они бились в открытом бою, по всем правилам честной войны, ставя жизнь за жизнь, против врага, во сто крат более сильного, и, тем не менее, щадя пленных и отпуская раненых. С ними после поражения, конечно, поступили как с пойманной сволочью, как с отщепенцами, стоящими вне закона. Полиция топтала ногами эти ряды сваленных друг на друга, окровавленных, задыхающихся тел. Внизу люди, прижатые лицом к доскам, перепачканным углем, умирали, раздавленные тяжестью товарищей, лежащих на них, в то время как наверху вахмистры рейхсвера вырывали волосы, ломали прикладами затылки скованных людей, впавших в беспамятство.

Там раздавили троих. Там С., этот дуб среди людей, С., сверхчеловек по своей изумительной физической силе, блевал кровью и лишался сознания. Там умирал К., там маленький подвижный Л. под сапогом усмирителя готов был выскочить из своего раздавленного существования, как вытекает глаз из орбиты, полной огня и слез. Обо всем этом позже – мне не хочется начинать Шифбэк с эпохи полицейских зверств. Они – только грязный кровавый эпилог трех дней Восстания, которых солдатским сапогом не вытоптать из истории нового рабочего человечества. И на какой недосягаемой освященной высоте стоит борьба рабочего Гамбурга над окровавленной грязью полицейских полов, над плахами подлых судейских бюро, на которых писали протоколы и пороли, пороли и снова писали, над вонючей духотой уборных, этой ныне прославленной ратуши, где арестованных заставляли мыться и даже принимать душ, чтобы у членов местного правительства, господ социалистических депутатов, пришедших убедиться в хорошем и человечном обращении полиции с ее военнопленными, не сделалась морская болезнь при виде размазанной крови или от запаха одежды какого-нибудь подростка, члена гамбургского комсомола, избитого до того, что он потерял власть над своими физиологическими отправлениями.

Так вот, в этом длинном белом коридоре, где пьяная солдатня гоняла сквозь строй попавший в ее руки живой кусок революции, где люди под плетьми лезли на стены, где пахло резиной и кровью, в этом коридоре Эльфриду, оберегавшую так тщательно, с таким трудом оберегавшую достоинство своей одинокой жизни, лишенной подпорок всякой официальной морали и все-таки чистой и прямой, как стрелка, в этом коридоре ее поливали самой вонючей грязью ругательств и насмешек.

Каждые четверть часа в зал врывалась новая толпа рейхсвера, подымала с пола уже свалившихся, заново била уже избитых, приводила в себя обморочных, чтобы опять опрокинуть их, и каждая из этих шаек заново принималась за нее, стоящую среди зверья, как будто бы она была голой.

Ей кричали: «Коммунистическая шлюха».

Ей кричали: «Продажная».

Ей кричали: «Ты не немецкая женщина, а тварь».

И в этом ужасе, в этом бесконечном застенке, длившемся день, ночь, день, эта девушка вспомнила: ведь была великая немецкая женщина, большая, как мрамор, и ничто после ее ужасающей смерти не было так прекрасно и мудро в немецкой революции.

И дальше: она оставила маленькую книгу писем. Белая обложка и красные буквы. Письма из тюрьмы.

Роза Люксембург.

Эльфрида стояла в осатанелом коридоре и кричала о Розе Люксембург, пока ее не услышали. Когда девушка вооружается Розиным именем, она сильна, опасна, как вооруженный, – она воин, и никто не смеет ее тронуть.

Невозможно добиться, как и что было сказано, какие были слова.

Но какой-то унтер извинился.

Одна из шаек ушла, подобрав хвост, говоря, что «они не знали». Может быть, одного из раненых, пользуясь этой передышкой, отняли у солдат и под руки вытащили из свалки.

Это – об Эльфриде из Шифбэка.

Участок Шифбэк, его мэрия, почта, все вообще учреждения и присутственные места, олицетворяющие государственную власть в этом рабочем городке с интернациональным населением, были захвачены коммунистами на рассвете 23 октября при помощи одного карабина и одного охотничьего ножа с зазубренным лезвием и роговой ручкой.

В Шифбэке, как во всем Гамбурге, полицейский участок, набитый вооруженными Зиппо, был взят врасплох, голыми руками, быстро и бесшумно. Во главе всего Восстания и военной организации, разработавшей его план и приведшей его в исполнение, стоял С. Гигант, смелый человек, один из тех настоящих рабочих-революционеров, которыми может гордиться современная Германия. Может быть, именно огромная физическая сила, сознание, что одним движением металлических своих мускулов он может раздавить любого противника, выработали в нем очень ценное для вождя чувство осторожности, уменье точно рассчитать последствие каждого силового разряда. Он, как паровой молот, может опуститься на наковальню, осторожно расколов скорлупу ореха и не повредив его зерна, и через минуту расплющить железную штангу.

Его вооруженный отряд, составленный из отборных членов местной организации, стоял и дрался так, как дрался бы сам С., со всех сторон окруженный нападающей шайкой, прислонявшись к стене и одного за другим сбивая с ног эту мелюзгу, не рассчитавшую неслыханного размаха и крепости его кулаков-молотов.

Заняв свой участок, шифбэкские инсургенты не оставались в нем, но, захватив шестнадцать ружей и столько же револьверов, покинули здание, которое могло стать для них такой же ловушкой, как для только что захваченной и разоруженной полиции.

Скрываясь за кустарником, за беседками и углами рабочих казарм, разбросанных вдоль всей линии холмов по левую сторону центрального шоссе, соединяющего Шифбэк с Гамбургом, один хороший стрелок часами мог держать и держал под огнем шоссе, мост, железнодорожную насыпь, останавливая на почтительном расстоянии противника в десять, сто и наконец, как во время последних атак, продолжавшихся все утро 26-го, в тысячу раз более сильного. Оставаясь неуязвимым за своим прикрытием, стрелок, или как здесь говорят Scharfschütze, стреляя с большими паузами, каждые пять, десять, пятнадцать минут, одной пулей старался снять не менее одного, а часто и двух человек. Полиция отвечала ураганным огнем на эти одинокие, всегда смертельные выстрелы, выметала пулеметами целые кварталы – перебила множество женщин и детей, случайно попавших в поле зрения ее бессильной ярости. Тем не менее после короткого перерыва опять раздавался холодный, обдуманный, зоркий выстрел, подкарауливший шофера броневого автомобиля, едва успевшего выглянуть из-под стальной крышки, снять меховую рукавицу и с наслаждением закурить, зеленого, выскочившего из-за угла и присевшего за почтовым ящиком солдата рейхсвера, как раз остановившего посреди улицы жену трамвайного кондуктора, лицо которой и спрятанный под платком хлеб ему показались подозрительными.

Солдаты рейхсвера навербованы из неуклюжих деревенских парней. Это младшие сыновья богатых крестьян, поколение, возмужавшее после войны и революции. В деревне отцы ими тяготятся, как слишком прожорливыми, ленивыми и избалованными батраками, которые, не рассчитывая в будущем на наследство, не вкладывают в землю достаточного количества лошадиных сил. Эти парни, политически совершенно четвероногие, охотно идут в ландскнехты и на гражданскую войну смотрят как на погром, во время которого без риска можно многое приобрести. Но вместо безоружных женщин и детей, погромляемых в хлебных очередях, вместо трусливой городской черни, о которой с таким пафосом рассказывал им дома пастор, упираясь наливным подбородком в белый свой воротничок, сытые мужички, выкормленные на домашних кровяных колбасах и молочных клецках, наткнулись на рабочие сотни, на хладнокровный, безошибочный огонь старых солдат, вышедших из мировой войны со всеми знаками отличия за меткую стрельбу и саперные работы под неприятельскими пулеметами.

Роли переменились. Революция в Германии располагает кадрами старых солдат, защищающих свои баррикады по всем правилам военной науки, а правительство – многочисленными, но совершенно неопытными и необстрелянными частями, трусливыми в бою и брутальными, когда перед ними пленный со скрученными за спину руками. Недаром один из офицеров, которому с револьвером в руках пришлось гнать в атаку свой отряд новобранцев, чтобы выкурить одинокого стрелка, засевшего на чердаке своего дома и на пари, без промаха снимавшего одного солдата за другим, лейтенант, подгоняя свою пушечную говядину, ругался на весь городок:

– Вы сволочь, вы трусы… С двадцатью такими, как они (жест в сторону слухового окна), я бы справился с тысячами таких, как вы.

Но и без помощи офицера, под командой своего С. и его наопера а начштаба, несравненного Фрица, рабочие Шифбэка (всего тридцать пять винтовок) противостояли натиску регулярных войск. Приспособляясь к условиям местности, они неизменно меняли и свою тактику. Там, где над городом господствуют холмы, где дома стоят оазисами среди открытых пустырей, они разбили свои силы на мелкие боевые единицы, из которых каждая за свой страх и риск защищалась, нападала, пряталась, меняла одну засаду на другую. Но там, где пустые белые поля вливаются в узкие берега городских улиц, они прибегли к старой испытанной технике уличных баррикад, преградив уличные русла крепкими плотинами, вырыли окопы, помешав таким образом броневикам ворваться в центральные кварталы.

В половине двенадцатого полиция, овладев пустым участком, начала свои первые наступления на Шифбэк. Отряд в пятьдесят человек самоуверенно двинулся по главной улице; свалив несколько случайных прохожих, он приблизился к белому дому, один из выступов которого выдвинут далеко вперед. Мимо солдат прошла красавица Минна, коричневоглазая, показав свои блестящие зубы и хорошенько посчитав наступающих. Они даже не заметили красного значка на ее роскошной груди. Ее связанный за спиной платок мирно исчез в боковой улице. Мальчик, ученик городской школы, бежавший рядом с ней, обернулся и, икнув, сел на тротуар. Пуля попала ему между бровей.

В лагере инсургентов все еще полнейшая тишина, и только на расстоянии двадцати шагов они несколькими выстрелами вынули из наступавшего отряда фельдфебеля и половину солдат.

Через час полиция двигалась уже в числе двухсот человек и не в одном направлении, но одновременно с нескольких сторон. Рабочие отогнали ее от своих баррикад и окопов; накрыли наступающих беглым огнем из-за всех прикрытий, разбросанных по холмам. Фриц-стрелок бил по полицейским из-за угла своей казармы, окруженный женщинами, державшими запасы патронов в рваных передниках. Классическая фигура: кепка с большим козырьком, привязанная шарфом к подбородку, куртка в клочьях, под ней толстая серая фуфайка докера. Волосы, о которых красавица Минна до сих пор не может вспомнить без смеха, волосы как у разбойника, и после пяти минут ожидания – один, всего один выстрел. Которым-то из них Фриц снял четырех человек.

Надо сказать, Шифбэк богат и славен своими Фрицами. Второй руководил обороной баррикад и окопов. Рядом с С. он почти маленького роста. Но если С. вырос как угодно – ветками во все стороны, а добродушной могучей шумной вершиной прямо в небо, то Фриц – приземистый куст, крепко ухватившийся за землю где-то между камней на сильном приморском ветру. Пятни вместе, грудь барабаном, руки в карманы, одно плечо несколько вперед – и при этом плечо тренированного боксера и атлета. И свист, и наглые шутки, и уменье женщину и полицейского одним – снизу вверх и сверху вниз – вогнать в краску; при этом смелость, доставившая ему непереводимое прозвище «Didlein» – пренебрежительное и лестное, что значит молодец, шельма, нахал, храбрец, лгун, пистолет, жук, кондитер – вообще хороший человек. Этот Фриц в мирные времена несколько шокировал уравновешенных партийных чиновников своим острым портовым запахом, вызывающим, непокорным духом, но во время боев наворотил чудес. Бросался от окопа к окопу, гнал вперед, удерживал, перебрасывал, ругал, командовал, был тем нервным комком, который спокойную силу С. связал со всеми блуждающими горсточками повстанцев.

В половине второго правительство полезло на Шифбэк пятьюстами человек плюс отряд бронеавтомобилей. Свалка продолжалась до шести часов вечера. В конце концов, два отличных стрелка могут продержаться долго, но есть же предел мужеству и выносливости. Желая выиграть время, бойцы потихоньку покидали окоп, ныряли в ближайшую подворотню, и через полчаса стальные носы их винтовок выставлялись над краем другой баррикады, по очереди принимая бой в самых угрожаемых районах.

Между тем озадаченный противник все еще поливал огнем примолкнувшую засаду. От времени до времени их пыл остывал; слепая пальба прерывается, и разведчик на четвереньках ползет вдоль тротуара. Но откуда-нибудь с соседнего чердака крякает одинокий выстрел, и канонада по пустой яме, полной пустых гильз, щепов и обугленной земли, возобновляется с новой силой. Так, в одном из переулков отряд полиции в течение двух часов штурмовал пустой окоп. Наконец лейтенант, выхватив револьвер и потрясая им героически, повел своих мушкетеров в атаку. Они свалились, слепо стреляя на воздух и издавая воинственные крики, в пустую канаву.

Начало вечереть. Закат, как часовой, уронил на все улицы свои удлиненные тени, заостренные, как байонеты. На заборах Шифбэка успел появиться плакат, провозглашавший всеобщую забастовку и приветствовавший Советское правительство. Тридцать пять коммунистов, обложенных тысячами солдат, были уверены, что за их спиной подымается вся Германия. Впрочем, и без воззваний все население единодушно поддерживало коммунистов. Восемь тысяч человек вышло на улицу, и если они не приняли участия в борьбе, то только из-за полного отсутствия оружия.

Но святая интеллигенция! Следует отметить, что в маленьком Шифбэке, как у нас, как везде, где социальная революция берется наконец за оружие, интеллигенты стреляли вместе с полицией и солдатами. Не профессор – какие уж в Шифбэке профессора! – не учитель – учителя благомыслящи, но боязливы; не акушерка – в Шифбэке жены рожают сами по себе, без намека на врачебную помощь, – нет, всего только престарелый школьный сторож постоял за плоды европейского просвещения. Один, покинутый в своем пустынном здании, старый, жалкий шестидесятилетний человек, с головой, объевшейся школьной мудрости, рабочий, научившийся презирать мозоль, запах бедности и молодое мускулистое невежество так же сильно, как презирают его неумолимые аспидные доски, учительские мундиры и гипсовые мудрецы на книжном шкафу в директорской, – старый сторож… схватив пистолет, решил стрелять в свой класс, в этих учеников, вместо чистописания и закона божьего занявшихся уличными беспорядками.

Стук у дверей. Сторож притаился. Постучали еще раз, затем ворота выехали из петель на сердитом плече С. Тогда, подняв одну руку, как на памятнике Шиллеру, смешно и грозно, со всклокоченными волосами, старик выстрелил в широкую грудь рабочего и промахнулся. Тут величавое прекратилось. Сторож – на лестницу, С. за ним. Он лез вверх, несмотря на поднятый пистолет, и рычал на все заведение.

– Старый сумасшедший кролик (каникель). Выносишь ночные горшки за их наукой!

– Кому ты нужен! – И отнял у деда Паулюса револьвер.

Старик горчайше плакал, ибо годы, в течение которых он вытирал белую алгебру и хронологию с досок, сделали его настоящим интеллигентом: это значит отчаянное и оголтелое мученичество и затем бессильная слеза.

С. дал по шее и простил. Было даже так: С., смеясь и страшно ругаясь, держа старика и его несчастное оружие в одной руке, вытирал копоть с обожженного выстрелом лица. Паульхен в слезах принужден был изорвать в клочки свой старый, поруганный партийный билет.

Вокруг мальчишки, стрельба, смерть и смех.

К вечеру бои утихли. Рабочие принуждены были отступить, С. до сих пор говорит об этом с величайшим стыдом и детским сокрушением, – отступить на пятьсот шагов от своих старых позиций. Это со стороны Гамбурга. Но и в тылу войскам удалось продвинуться до главной площади, где богатые жители их засыпали сосисками, маргарином и поздравлениями. Кольцо осады сдвинулось, грозя превратиться в ошейник. Отряд инсургентов, шедших на выручку из разбитого Бамбэка, не смог прорвать полицейской блокады. В Гамбурге по улицам в это время уже летали автомобили военного командования: офицеры генерального штаба спешили осмотреть сеть баррикад, расположение которых они нашли превосходным.

На рассвете рабочие снова лежали в окопах, на чердаках, за всеми возможными прикрытиями. Но противник, разбитый накануне в трех атаках, не показался. Кое-где на заводах бесполезно и продолжительно завыли гудки. В конце каждого из переулков, выходящих устьем в поля, правильно сменяя друг друга, расхаживали патрули. Издали они сторожили баррикады, как заключенного в тюрьму. Затем – угрожающая тишина. Сперва ей радовались. Потом смутились. Затем почувствовали огромную опасность, ползущую на Шифбэк с этих молчаливых пустырей, и приготовились ее встретить.

Тридцать пять против пяти тысяч.

Около часу дня со стороны Горна показался отряд из четырех броневых и шести грузовых автомобилей, выбросивших на шоссе многочисленный отряд Зиппо. С севера, из Улендфельда – двадцать шесть грузовиков с зелеными. Со стороны Эмсбютеля – кавалерия. Аэро, опустившись очень низко, пролетел над Шифбэком, поливая его изрешеченные стены серым занавесом пуль.

Немецкая армия, битая союзниками, доблестно воюет со своими пролетами[16]. Но, очевидно, пример заразителен, ибо теперь и пролеты колотят правительственные войска. Кавалерия, пехота, броневики, аэропланы, даже целый военный флот на загаженной речке Билле – в составе пяти баркасов с водяной полицией, – и, насмехаясь над этой техникой, над гнилым и раздутым остовом наемной армии, живущей жирными чаевыми работодателей, горсточка рабочих продолжает держаться до четырех часов пополудни. Наконец, отбросив войска на растянутых, ничем не защищенных фронтах, осажденный Шифбэк, подгоняя перед собой смятые и поломанные колонны синих, зеленых, вообще доблестных цветных солдат, прорывает кольцо засады и с оружием в руках выходит через эту кровавую брешь на волю. Смешно сказать: три стрелка образуют арьергард этой крохотной рабочей армии. Они держат на почтительном расстоянии «морские силы республики, пока С. со своими пробивается в поля через узкую щель между рекой и шоссе.

Затем торжество победителей. Свистопляска доносов, обысков, избиений, арестов и богослужений. Все это длится без малого два месяца. Десятки рабочих переходят на нелегальное положение. Многие арестованы и ждут суда. Их семьи продолжают ютиться в промозглых рабочих казармах: жен инсургентов одну за другой выбрасывают из фабрик на мостовую. От времени до времени в их жилищах появляется разговорчивый член правления профсоюза: опухший, желтый от йода, с головой, упакованной в белое. Он в дни восстания был схвачен возле «Оловянных хижин» и по ошибке избит полицией на котлеты. Теперь вставляет выбитые зубы, соглядатайствует и посредничает.

Голод, снега, ледяные грязные постели, квартирная плата, окрики дворника и зима, бьющая белыми розгами на пути между собственным логовом, пахнущим газом, уборной и подмерзлой грязью и бюро безработных. Это бюро – серый дом, ставший навытяжку и отдающий честь в пустое поле. Вся спина заснувшего на посту шуцмана оклеена нашими прокламациями.

От времени до времени к женщинам, отданным во власть всякого насилия и всяческих лишений, является отряд полиции для обыска или чернильный жандарм для допроса. Тогда вся эта беспомощнейшая нищета подымает свои колючки, оказывает власти гражданской и военной, бряцающей звонкими палашами по лестницам, скользким от замерзших помоев, самое мужественное и суровое сопротивление.

Уперев руки в бока, с лицом, красным от гнева, плиты или прачечной лохани, покрикивая на ревущих детей и лохматого пса, бешено лающего из-под продавленного дивана, возвысив голос до пронзительной и едкой высоты, жена шифбэкского инсургента отстраняет протянутые бумаги, как отмахивают со лба вспотевшие назойливые волосы; она с яростью отрицает, уклоняется, нигде и ни на чем не расписывается. На головы уходящих чинов ее брань летит, неотразимая, как горшок с нечистотами. Эти женщины, которым нечего есть, которые завтра будут выброшены из своих нор, мальтретируют[17] полицию, пренебрегают ею, преследуют ее своими прилипчивыми насмешками.

Накануне рождества они собираются вместе, чтобы сшить десяток кукол для детей коммунистов, находящихся в бегах. X. мастерит кукольные дома из старых ящиков, оклеивает их газетами и затрепанными королями и дамами давно растерянных мастей.

Голодные соседи приходят с подарками – куском мыла, куклой, парой теплых чулок.

Наконец, ночью, из Гамбурга отряд рабочих с тачкой муки и маргарина – от американских товарищей. 50 кило жира и 25 фунтов сахара на 70 семей, из которых каждая насчитывает не меньше трех – пяти ртов.

За несколько дней до рождества голод достигает своего апогея. По предложению голландской группы межрабпома, Шифбэк отправляет пятьдесят своих детей в Голландию для интернирования среди иностранных товарищей.

Стук у дверей – приходят рабочие с неловкими лицами и, ни на кого не глядя, разве только на белье, развешанное над холодной плитой, или на стену, зеленую, как сифилис, спрашивают о погоде, о здоровье, о пустяках.

Мать с отсутствующими глазами осведомляется – кого же они возьмут, мальчика или девочку, и какого возраста? На сборы четверть часа. Багажа – никакого. Несколько минут ожесточенного воя в трясущихся материнских коленях. Но чулки уже туго подвязаны веревочками, застегнуты деловито все пуговицы, и мать резкими, безапелляционными и все-таки замедленными, исподтишка растянутыми движениями причесывает дочке лохматую косу. Так, в четверть часа, ребенок навсегда отдирается от своего корешка и от разгромленного Шифбэка.

Две матери не пожелали отдать своих детей.

Одна, нагруженная четырьмя мальчиками и двумя девочками (муж арестован, фабрика выкинула, окно с газетой вместо стекла), путем каких-то непостижимых экономий держит шесть ртов над водой. Другая – верх грязи, беззаботности, веселья и физического разрушения. Дети всех цветов от многих пылко, но недолго любимых отцов. Девочки, непрошено и пышно явившиеся на свет, как замечательный золото-желтый подсолнух где-нибудь над помойкой из случайно упавшего на замусоренную землю зерна. Мальчишки – здоровые, веселые и предоставленные самим себе, похожие на крепкие зеленые рогатки клена, ухватившиеся приземистой ножкой за плесень и мякоть старой фабричной стены. Среди слез, брани, проклятий своему непрошеному плодородию, среди детского рева, раздавая подзатыльники и стоя на сквозняке, с худой юбкой, облипшей вокруг колен, с младенцем, сосущим не то хвост грязной кофты, не то истощенную голую грудь, эта мать отказалась послать в изгнание хотя бы одного из своей жизнерадостной и голодной шайки.

Среди этих семей, агонизирующих в усмиренном Шифбэке, есть одна до того счастливая, что соседки ходят вечерами послушать ее необычайную тишину. Маленькая черная женщина, рано состарившаяся, но с самыми черными глазами, с самым смуглым цветом лица, с потрескиванием чего-то южного в голосе, как будто под углями хрустят завернутые в пепел и тепло испеченные на морозе каштаны. Дети ее – четверо детей, – как по сговору, или совсем белые с синим, или оливковые с черным. По очереди – маленькие чехи и немцы. Муж, товарищ Р., старый коммунист, битый в армии за польскую фамилию и опасную молчаливость, за которой фельдфебель угадывал пацифиста. Участник группы «Спартак», один из старейших борцов КПД, раненный во время Капповского путча.

В жизни каждого человека бывают периоды, когда скопляется и зреет гной. Каждая царапина: болезнь ребенка, неприятный разговор с мастером, встреча со шпиком как раз по выходе с нелегального собрания – принимает злокачественный, скверный оборот. Товарищ Р., иностранец, обремененный семьей, половину недели безработный, давно известный как коммунист, ясно чувствовал, что каждую минуту со своими четырьмя может слететь под колесо. Они все очень устали, страшно изголодались и остыли.

Бои. Но октябрь не дал победы, в которую так фанатически верил Шифбэк, – этот Верден гамбургского Восстания. Полиции не удалось схватить Р., принимавшего самое деятельное участие в движении.

Из-за границы он прислал своей жене письмо и визу. Одно из редких чудес, которые все-таки бывают.

Все в квартире Р. оттаяло, сдало, перевело дух, заговорило вполголоса.

Письмо из-за границы – как стук отдаленной лопаты, откапывающей этих пять человек из-под рухнувшего на крышу обвала.

Квартал Хамм. По строю своих прямых и широких улиц это предместье чрезвычайно неудобно для уличных боев.

Пустынные его проспекты трудно стянуть кушаком баррикад. Гладкие голые фасады рабочих казарм отвесно обрываются в скользкие асфальты. Стены не дают никакого прикрытия одиночным стрелкам, которые предпочитают выступы, ниши и приподнятые крылечки старинных домов. Лопата и лом сломают себе зубы, пытаясь взрыть укатанную лаву. Чтобы запереть такую улицу, нужно свалить несколько взрослых деревьев. А деревья не растут в кварталах нищеты. Кроме того, улицы Хамма, прямые, пустые и гладкие, похожие на каменную трубу, легко защитить одним пулеметом, поставленным на перекрестке: обнаженные пространства открыты на много километров и безжалостно выдают биноклю всякую скрюченную фигуру, тщетно ищущую прикрытия и защиты в скупой тени этих бесчеловечных фасадов, – фигуру в кепке, сдвинутой на глаза, в шерстяном шарфе, обмотанном вокруг подбородка, и с винтовкой в руках.

Все эти неблагоприятные особенности не помешали Хамму стать ареной коротких, но очень напряженных боев. Ослабить их не мог даже смешанный, мелкобуржуазный характер населения: студенты, составляющие значительную его часть, дружно предложили услуги полиции, но не у себя дома, а улизнув в более благонадежные части города.

Вооруженное восстание подразумевает наличие людей, обладающих оружием. Гамбургское Восстание было восстанием безоружных рабочих, которым прежде всего предстояло вооружиться за счет противника.

В округе Хамм пять участков, которые постоянно заняты отрядами Зиппо; кроме оружия, находившегося на руках у полисменов, военная организация надеялась в каждом из них захватить небольшие арсеналы.

Итак, в Хамме, как и в других частях города, борьба началась с захвата безоружными рабочими маленьких полицейских крепостей, охраняемых часовыми, переполненных военной командой и амуницией всякого рода.

Один из наиболее трудных участков был захвачен двенадцатью рабочими при одном старомодном пистолете.

Уже у самых дверей полицейбюро отряд как будто заколебался. Тогда один из товарищей, имя которого с гордостью можно назвать – за ним уже захлопнулась дверь каторжной тюрьмы, – Рольфсхаген, бросил своим людям: «Noman Ios!» (ну, вперед!) – и, не глядя, следует ли за ним кто-нибудь или нет, перелетая через три ступеньки своими огромными ногами, ворвался в участок. За ним друг, молодой рабочий-наборщик, – больше никого. Единственный, и притом незаряженный, револьвер уперся в толпу Зиппо. Рольфсхаген, видя их нерешительность, заорал не своим голосом и многообещающе треснул кулаком по столу. Бумаги полетели, расплескалась священная влага чернильниц, государственная власть пошатнулась в своих устоях.

«Man los, hier wird nicht lang tackelt!» (Нечего тут долго болтать!)

Полиция сдалась, подняв руки вверх, была обезоружена и заперта подоспевшими товарищами. Что делать дальше? Держаться в захваченном ревьере[18] или выйти на улицу, окопаться, броситься на помощь Бамбэку, откуда доносилась неумолчная стрельба? Между тем связи с центром не было никакой.

Сидя в своем углу на партийных собраниях, посасывая трубку, молча топорщась в тени своей непромокаемой, нахохленной, горбатой одежды грузчиков, Рольфсхаген никогда не болтал, не любил фраз с быстрыми серебряными, как у велосипеда, спицами и призывов к борьбе, коим так предана партийная интеллигенция. Он представлял себе восстание чем-то простым, неуклонным и линейным, без отступлений, без малейшего колебания и отклонения в сторону, как взмах подъемного крана, схватывающего добычу, как прямизну компасной стрелки и неукоснительный бег корабля. И поэтому, не получая никаких указаний, Рольфсхаген теперь зарядил свое ружье, сложил удобными кучками патроны и приготовился драться и умереть возле окна, выступ которого ему доставлял некоторое прикрытие.

Напрасно товарищи пытались его увлечь за собой, доказывая всю опасность позиции, которая легко могла быть окружена и отрезана. Рольф решил остаться.

– Dat is Befehl ick blieb (таков приказ, я остаюсь). – И остался.

Через час начался поединок этого человека с полицией, наводнившей квартал. Расстреляв последний патрон, он наконец упал, раненный в голову, грудь и живот, лишившись сознания от страшного удара сапогом в ребра.

Рольфсхаген не умер в больнице, где из его тела вынули шесть кусков свинца. Уверенный в скорой победе революции, он отказался от побега и с усмешкой принял десять лет каторги, на которые его «помиловала Шейдеман. Уже в дверях суда он обернулся к толпе и крикнул друзьям, вкрапленным в толстый ком буржуазных слушателей:

– Не забудьте начистить мой револьвер, я скоро за ним приду!

Таков был захват участка в Крепостной улице.

Вот Mittelstrasse (Серединная улица). Во-первых, Чарли Сеттер, член провинциального парламента, которому было поручено руководство боевым отрядом, который не явился и в течение всей схватки, до самого конца, проявлял постыдную нерешительность, робость и малодушие.

Во-вторых, уже немолодой рабочий, чрезвычайно подвижный, то, что называется по-немецки «разбуженный» (aufgeweckt), узкое, бескровное лицо которого, как конверт траурной каймой, обведенное черной бородкой, подергивается легкой судорогой невралгической боли. Он всю войну просидел в окопах и, тяжело раненный в голову, ушел из них калекой, подверженный мучительным болям, эпилептическим припадкам и истерикам. Однако увечье не помешало его израненной голове продумать до конца и пересмотреть свои старые убеждения социал-демократа и партийного Чиновника. Проклиная войну и рабочую партию, служившую поставщиком мяснику, он мужественно порвал с организацией, к которой принадлежал более пятнадцати лет.

Товарищи боялись положиться на К., которого простые партийные дискуссии доводили до исступления. Но во время Aktion он не только оставался в бою, подвергаясь величайшей опасности, но ни разу не дал воли своим разбитым нервам. Его поведение с начала до конца оставалось безукоризненным.

Рядом с К. на штурм участка № 23 шли два замечательных рабочих. Кудрявый великан Рот, по профессии строительный рабочий. Не помню точно названия его бранши[19]. Во всяком случае, короткая профессиональная формула, в состав которой входят железо, бетон и уголь. Она звучит гордо, как девиз некоего трудового герба. В ответ на все мои вопросы этот товарищ только помотал головой Зигфрида и отказался сообщить что бы то ни было о своем личном участии в деле. Так на этом лице, суровом и правильном, осталась лежать глубокая тень: как у кариатиды, безгласно поддерживающей целый дом. Рядом с ним Л. – высококвалифицированный столяр, человек исключительной интеллигентности и мужества. Кажется, в смуглом цвете его лица, в южной живости глаз и ироническом романтизме, при помощи которого он постепенно исцарапал и изрезал все заглаженные и покрытые лаком общие места политической фразеологии (так мастер пробует лезвие своего инструмента на краях рабочего стола), сказывается славянская, а может быть, и еврейская кровь. Пылкий политический темперамент и холодная внутренняя трезвость, благодаря которым Л., будучи одним из лучших, одним из замечательнейших борцов Гамбурга, ни на минуту не забывает там, у себя внутри, что самые пламенные слова революции все-таки написаны грубой масляной краской на дешевом красном коленкоре. Энтузиаст с небольшим, герметически закупоренным, домашним ледником в душе. Его сознательное самопожертвование, свирепость, с которой он в нужные моменты укладывает на лопатки своего холодного, рационального червяка, гораздо более ценны, чем всякая врожденная храбрость.

Рядом с Ротом и Л. дрались три брата-анархиста. Смелые люди, несколько месяцев тому назад ушедшие из партии из-за ее бездействия и ставшие под ружье, как только раздался пароль Восстания. Вся их семья состоит из коммунистов. Шестидесятилетняя мать, сестры, два зятя тоже приняли участие в движении. Словом, семейная ячейка, советский кулачок, каких немало в рабочих низах Германии. Свой участок эта группа (двадцать восемь рабочих при двух револьверах и одной резиновой палке) опрокинула совершенно блестяще, обойдя его с двух сторон, разоружив полицию и воспользовавшись запасами ее оружия.

Между тем около семи часов утра начало светать. Уличное движение приостановилось (в этой части города, правда, только на несколько часов), отряды вооруженных рабочих задерживали и возвращали домой своих товарищей, которые, ни о чем не подозревая, вышли на работу.

– Что случилось?

– Объявлена диктатура пролетариата.

– Dat kun jo sen, ook io nich wi edеr gohn.

– Dat got wi werra, nochus. (Возможно, так дальше не могло продолжаться. – Тогда мы идем домой.)

Не на баррикады, не на помощь рабочим сотням – но домой.

Тоже очень характерно.

Большинство инсургентов, несмотря на отсутствие дальнейших приказаний штаба, бросило опустошенные участки и двинулось в сторону Бамбэка, окутанного дымом и где не прекращалась бешеная стрельба. Инстинктивно была выбрана единственно разумная тактика. Асфальта поднять нечем. Деревьев почти нет. Оружия слишком мало, чтобы двинуть более широкие массы; поэтому вооруженные группы рассыпаются в разные стороны, чтобы поодиночке просочиться в борющиеся кварталы. Отряд – рота, Л., братьев-анархистов (всего девять винтовок и двенадцать револьверов) – двинулся в сторону наиболее сильной перестрелки. В одном из каменных коридоров их накрыл пулеметный огонь грузовика. Стрелки бросились на землю, затем под навесом все более близкого огня нашли прикрытие в боковом переулке. Один из товарищей, встав на колено, поднял винтовку к плечу. Она мгновенно выпала из его рук. Л. помнит, как с тротуара сползла струя крови, унося в сточную трубу брошенную кем-то папиросу. Сбоку раздался грохот второй машины. Не заметив партизан, она широко и самоуверенно встала в конце переулка, повернув к нему свой тяжелый незащищенный борт. Повстанцы буквально его вымели огнем из своих карабинов. Затем маленький отряд принял форму подвижного каре, в течение многих часов переходившего с места на место и наконец давшего настоящий бой на мосту Серединного канала. Это был складной, растягивающийся квадрат, в нужную минуту сматывавшийся и исчезавший, как вода в песке. В середине его – три-четыре первоклассных стрелка. Они занимают перекресток, центральный сустав нескольких крупных улиц. На всех соседних углах, прикрытые газетным киоском, телефонной будкой, стволом дерева, размещаются дозорные, вооруженные револьверами. Они стреляют только на близком расстоянии, только во время рукопашной схватки и предупреждают карабинеров в случае, если им грозит окружение. Перебрасываясь с места на место, защищая и сдавая все новые узлы, летучий отряд стрелков наконец закрепился у моста через Серединный канал, к которому широким веером собираются каменные складки окружающих улиц. Мост слегка горбит широкую спину, чтобы брезгливо перешагнуть через течение фабричного канала, тускло отливающего, как бельмо на глазу. Стрелки ложатся так, что только дула их винтовок выступают над его изгибом. Несколько жалких деревьев, выросших в корсете из железных прутьев, гораздо более толстых, чем их собственные стволы, не сбежавших из этого постылого места только потому, что бетон крепко зажал в кулак их несовершеннолетние корешки, образовали вместе с исхудалым фонарем единственное прикрытие бойцов, расположившихся справа и слева от трех наиболее метких охотников.

Вдоль всего берега нежилые здания сумрачно обрываются в воду. Только изредка в стене, по которой распространилась сырость, открывается окошко подвала. Оно кажется судорожно разинутым ртом, выплывшим на поверхность, чтобы сделать глоток воздуха и снова исчезнуть. Это – рабочая Венеция; но где дворцы хлопка, сала и железа не знают широких мраморных лестниц и набережных; где кирпич и бетон, омытые ядовитой сточной водой, покрыты налетами царственной красоты, плащами бледно-зеленого, серого и розово-ржавого цвета, более причудливым и разнообразным, чем порфир, мрамор и малахит, кровь, жемчуг и пепел высокого Кватроченто. Вместо времени благородство скалистых тупиков подчеркнуто сверкающим углем. От него тени более трагические, чем писала для цветущей Венеции рука Тинторетто. Эта лагуна, омывающая промышленный Гамбург, не знает ни гондол, ни романтических ночей. Она несет в море фабричные нечистоты, сырость, холод и все болезни, проникающие через стены в жизнь, сон, труд и кровь миллионов рабочих. Фабричные трубы, как дожи, смотрятся в мутные зеркала. Дым плывет с их плеч пышными мантиями и, со своим морем, серым, холодным и загрязненным, они обручаются не золотым кольцом Адриатики, но воем корабельных сирен, возвещающих о прибытии драгоценного сырья. В холодной грязи каналов давно перемерли нереиды. Изредка мальчишки вылавливают из воды их белый рыбий труп, плывущий вверх животом с мучительно раздвинутыми жабрами.

На этом канале дрались. И вдруг дозорные донесли: автомобили. Пришлось снова переменить позицию. Опять стрелки в центре каре, разведчики по углам. Грузовик, набитый солдатами, неожиданно выскочил из-за угла. Роту одним метким выстрелом удалось повредить механизм. Зиппо бросили машину, унося своих раненых. Отряд снова делает отчаянный скачок – занимает узел соседнего квартала. На этот раз его атакует бронированная машина, под прикрытием которой рассыпается цепь зеленых. Партизаны сбивают лейтенанта – храброго, но глупого лейтенанта, мужественно выскочившего вперед и громким голосом собиравшего своих людей для атаки. Среди Зиппо паника, которая сменяется мертвящей тишиной – тишиной, вообще свойственной призрачному царству необитаемых каналов, подчеркнутой молчаливо реющими знаменами фабричного дыма и отдаленными залпами усмиряемого Восстания.

По безлюдным улицам, вдоль остановившихся, остекленелых рек, вдоль бездействующих фабрик, запертых, как монастыри, вдоль домов без глаз и с враждебно сжатым ртом, инсургенты продолжают двигаться, разбивая на перекрестках свой строй, легкий и удобный, как кочевая палатка. Наконец по вымершей мостовой, среди оголтелого безлюдья, снова грохот колес. На этот раз только повозка, груженная Газетами. Забыв об опасности, путаясь в плотно увязанных тюках, потом в мягких листах «Фремденблатта», они искали и никак не могли найти единственных слов, которых ждали весь этот день более интенсивно и мучительно, чем своей собственной победы, – вести о всегерманской революции, о новой Республике Советов. Рот скомкал газету и схватил новую. Л. прочел и стал белым. Отто обернул раненую кисть этим грязным листком, отказываясь верить его сообщениям пренебрежительным кивком головы. Она лгала. Она нарочно молчала о победоносном Восстании в Берлине, Саксонии, везде. Иначе быть не могло.

Тогда тюки сбросили на асфальт и зажгли. Ветер подхватывал пылающие листы и уносил их в каналы. Там они Плавали, как горящие птицы, как подожженные лебеди.

В соседних улицах защелкали залпы. Отряд медленно отступал, освещенный заревом огромного костра, который солдаты тщетно пытались растоптать и добить прикладами.

Во время последнего восстания в Гамбурге портовые рабочие, бастовавшие уже несколько дней, не примкнули к борющимся массам. Они бродили по улицам, засунув руки в карманы, и с безобидным любопытством расспрашивали товарищей, возвратившихся из осажденных полицией кварталов, что там и как? Тысячи рабочих, организованных социал-демократами, остались мирными зрителями гамбургских событий. Портовики (за исключением верфей и мастерских, обрабатывающих нефтяные остатки, где заработная плата упала до издевательской цифры) являются аристократами среди остальной массы гамбургского пролетариата.

Они получают больше, чем высшая категория береговых рабочих, например строители, металлисты, железнодорожники, и, конечно, в несколько раз больше, чем парии гамбургского порта, занятые на верфях. Во время войны этот сытый слой усердно работал на военное ведомство, получал отличные оклады, был освобожден от воинской повинности и в революцию вошел реакционной, расхолаживающей струей, отлично совмещавшей свое мелкобуржуазное, рыхлое, теплое и сытое житье с безобидным билетом СПД. В восемнадцатом году эти меньшевистски организованные массы зажиточных рабочих всеми силами боролись с Советом рабочих депутатов, против его и без того водянистой и двойственной политики. На демонстрации безработных, на запрещение буржуазных газет, на разгром эсдековского листка «Гамбургское эхо», поливавшего свои желтые страницы ежедневной клеветой против Совета, эти массы ответили мощной реакционной контрдемонстрацией, арестом председателя Совета, вос становлением буржуазного сената, забастовкой железно дорожников, помешавшей отправке сильных добровольческих отрядов, которые гамбургский пролетариат мобилизовал на помощь городу Бремену, осажденному офицерской дивизией генерала Герстенберга. Словом, грузчики и рабочие, запятые на бесчисленных портовых складах, уже не в первый раз оказывают ценные услуги германской контрреволюции. Еще бы! Со всего мира стекаются торговые суда в удобную гавань Гамбурга. Корабельщикам некогда ждать, некогда торговаться из-за нескольких лишних пфеннигов. За каждый день простоя им приходится платить пеню, сроки поставок не ждут, фрахты и накладные желдорог истекают. Благодаря всем этим условиям грузчики и складчики пользуются неоспоримыми экономическими привилегиями там, где другие категории давно потеряли и восьмичасовой рабочий день, и половину довоенной заработной платы! В течение двух первых лет революции не перестает сказываться реакционное влияние гавани. Она против социализации предприятий, против ограничения частной торговли, против всякой социальной бури, могущей ослабить кредит вольного города за границей, усилить его иностранных конкурентов, обезлюдить гавани, живущие приливом и отливом мирового рынка. Еще в девятнадцатом году гамбургские меньшевики воображали, что Англия пощадит столицу «Uferland'a» (Поморья) за добродетельное подавление коммунизма. Сейчас от этих надежд не осталось ничего. Антанта дружно дожевывает остатки буржуазно-социалистической Германии и пустила по миру не только коммунистов, но и умереннейших меньшевиков. Их благосостояние пошатнулось, их профсоюзы собирают милостыню, их вожди, вышибленные из большой коалиции, голосуют за диктатуру буржуазии; тем не менее старые традиции еще держатся. Гавань обнищала, но среди нищих она все-таки кормится лучше, без мучительных перерывов. Благодарные рабочие-аристократы помогают полиции при разгроме баррикад я дружно посещают заседания и митинги СПД. Вчера у них был праздник. Вольный город Гамбург удостоился посещения знаменитого берлинца, геноссе Штампфера, редактора «Форвертса». Сотни рабочих пришли его послушать. Пожалуй, ни у одного русского рабочего не хватит терпения дочитать до конца статью, этот отчет обо всех извращениях марксистской мысли, с которыми испытанный меньшевик осмеливается выступать перед рабочей аудиторией, да еще в городе, где только что засыпаны окопы, пересекавшие предместья во всех направлениях, где дома рабочих кварталов исцарапаны пулями, где десятками считают убитых полицейских и сотнями – раненых, арестованных и избитых рабочих. Но надо себе ясно представить все гниение, все глубочайшее падение рабочей и мелкобуржуазной Германии, растленной пятидесятилетием выхолощенного, обезвреженного лжесоциализма, чтобы оценить, каким актом величайшего героизма именно в таких условиях является вооруженное Восстание Гамбурга. Подняться в этом болоте, в этой трусливой, глубоко реакционной трясине, было бы в тысячу раз труднее, чем под солдатским сапогом нашего старого царизма, чем против отчетливой и ограниченной, всякому понятной, черной фашистской рубахи.

Доктор Штампфер не старался быть особенно логичным. Он чувствовал себя все-таки в провинции, где хороший игрок, не стесняясь, может передернуть старой, явно меченной картой. Во-первых, все несчастье Германии происходит от бесчисленного множества областных парламентов. Их нужно упразднить и централизовать. Во-вторых, только сильная государственная власть способна защитить рабочий класс от наступающего капитала. Только государство (крики: «Какое? Буржуазное?») может отстоять для рабочих восьмичасовой рабочий день. Даже почтенным, с брюшком и сединой, членам СПД стало как-то неловко, но у немецких меньшевиков есть простодушный и всегда успешный ораторский прием: как только галерея начинает свистеть, а старики с беспокойством оглядывают друг друга и замечают: «О, йе! Вот тебе на!» – оратор вытаскивает на сцену Вильгельма. Живого, с усами, в полной парадной форме. Стоит докладчику щелкнуть его по носу, рассказать пару анекдотов про глупость бывшего императора, стоит ему с неслыханным мужеством обругать Вильгельма дураком, идиотом, маньяком, и обыватель блаженно содрогается при виде такого кощунства, и аудитория побеждена. Поплевав на Вильгельма, эсдек переходит к коммунистам.

Оказывается, что именно они разрушили священный сосуд республики. Они, лишенные всякого почтения к законным формам демократии, к благородным и человеколюбивым методам парламентской борьбы, запятнали подол невинной девы – республики – кровью своих же братьев-пролетариев.

В глубокую тишину обрушивает Штампфер свое обвинение:

– В Пруссии коммунисты зверски замучили двух полицейских чиновников. Разве бедный Шупо не такой же пролетарий, как мы?

Ропот негодования, протесты. «Пфуй, долой коммунистов! – кричат бюргеры-социалисты. – Пфуй, и да здравствует республика!»

Откуда-то сверху громкий, острый, насмешливый вопль, заглушаемый добродетельным хрюканьем:

– Долой Шейдемана! На фонарь Эберта!

– Эберт, редактор «Форвертса», бьет себя в крахмальную грудь, – Эберт, этот сын народа, достигший при помощи своих талантов наивысших должностей в государстве! Немецкий пролетариат может гордиться, что его сын из самых низов проник на такую высоту!

В облаках парламентаризма является папа Эберт. Республика простирает над ним венец победы и указует на избирательную урну: из миллионов один может выиграть двести тысяч или стать президентом. Божественная лотерея демократии.

Штампфер сознается в некоторых ошибках партии с обезоруживающей откровенностью. Партия училась. Ничто не дается без опыта и страданий. «Зачем нам все время ругать только свою собственную партию – это обессиливает. Критиковать нужно келейно, с глазу на глаз. Вот, например, я, доктор Херц и Брайтшайд» – тон доверия, интимной простоты. «Они голосовали против вотума доверия правительству Маркса, я был за него. И что же?.. Разве мы из-за этого поссорились? Ничуть не бывало! Ехали в одном купе, о политике не говорили – она у нас вот где (жест пресыщения) – и вместе кушали сосиски на станции. А ведь как спорили во фракции, чуть не до драки».

Избиратели всегда польщены, когда им через замочную скважину позволяют взглянуть в кухню большой политики. Против почтенного «Форвертса» выступили один за другим десять или двенадцать ораторов. Они доказывали следующие азбучные истины; 1) социал-демократы вручили диктатуру буржуазии, 2) эта диктатура будет направлена исключительно против рабочего класса, 3) СПД несет за нее не только моральную, но и формальную ответственность.

Всем этим ораторам, прерываемым председательским звонком и мучительно пытавшимся в эти десять положенных скоротечных минут обосновать свое глубочайшее разочарование в партии, свое бешенство по поводу ее преступлений, хлопали, кивали, устраивали громкие овации. И затем, с исключительным единодушием, подавляющим большинством, прошла резолюция доверия парламентской фракции СПД. Пожевав своего депутата, ткнув его носом в грехи эсдековской партии, обнаружив полное понимание всех ее шулерских приемов, избиратели утерли Штампферу разбитый нос и отпустили домой с вотумом полного доверия. Шулер не должен надувать своих – за это бьют. Но жульничать на пользу родного мещанства, обыгрывать ненавистную революцию – можно и должно.

Ах, этот парламент! Если что-нибудь в нем еще внушает уважение, так это только огромные мраморные сапоги Вильгельма I, воздвигнутые посередине зала. Старый солдат, у которого с таким трудом в свое время вырвали конституцию, стоит с недовольным видом и ожидает минуты, когда ему позволено будет выгнать из этого дома болтливые стаи депутатов. Члены парламента мирно роятся вокруг его знаменитых ботфорт, гуляют парами и поодиночке, совершенно как девушки на бульваре. От времени до времени их непринужденные толпы раздвигает пожилой служитель, ведя за собой нескольких вспотевших от благоговения юношей в толстых шерстяных чулках и ботинках, подбитых гвоздями, пришедших посмотреть Дом немецкого народа. Комкая свои ученические шляпы, юноши подобострастно и стыдливо озирают дубовых дев с золотыми пупами, подпирающих плафон, потоки сюртуков и этих отменных старых лакеев, которые, будучи похожи на вельмож, пишущих мемуары, являются единственными носителями старых парламентских традиций. Увы, никаких следов, никакой видимости прежнего величия! Ни одной крупной фигуры, сосредоточившей на себе хотя бы почтительную ненависть всех партий. Ни одного человека, знаменитого своей личной честностью, имеющего за собой несколько десятилетий незапятнанной политической игры. Перед стариком Бебелем, когда он проходил через этот зал, вставали враги, матерые прусские юнкеры грузно приподнимались из вязких кресел, чтобы отдать должное его чистому имени; теперь – никого, ни одного лица, ни одного имени. В тумане папиросного дыма незначительный профиль Леви, серое и сдержанное лицо, приученное без краски выносить любопытство людей, осматривающих его с затаенной мыслью о совершенном им предательстве. Впрочем, здесь все с прошлым: члены бывших министерств, сброшенных судорогой общественного отвращения, отрыгнутые государственные деятели, бывшие люди, на всю жизнь сохранившие на фалдах своих депутатских одежд следы несмываемой грязи.

Вообще в толпе легко отличить несколько основных типов парламентской фауны. Во-первых, уже бывшие в употреблении, занимавшие министерские посты, успевшие проставить свое безвестное имя на какой-нибудь международной бумажке, на одной из слезниц, обращенной к Антанте. Здесь социалисты, знаменитые расстрелами рабочих, члены кабинетов, взявших на себя ответственность за ограбление золотого фонда Германской республики, – словом, люди, вышедшие в тираж.

Крап этих меченых карт известен каждому порядочному игроку. Никогда больше при составлении кабинета рука крупного шулера не возьмет их в руки, никогда им больше не лечь на игорный стол великих коалиций. Карта, однажды выбитая из рук игрока и брошенная ему обратно в лицо, битая, шельмованная карта продолжает жить в качестве рядового депутата. Но лучшая ее пора позади. На красном ковре рейхстага разбросано великое множество этих разрозненных, отыгранных колод. Они продолжают голосовать, но к почестям продвигаются более молодые аспиранты, еще не лишенные своей провинциальной политической девственности. За спиной старых бретеров, проходящих мимо, с благоговением и завистью называют цифры взятых ими кушей, их художественные предательства, их блистательные скандалы. Галерея обесчещенных, битых, мятых физиономий, но сумевших и успевших лизнуть от сладкой власти. Голые среди голых, они ходят и не стыдятся. Между этими бывшими толпятся рои более подвижных, глупых и настойчивых – будущих правителей. Целая стайка их жужжит и жмется возле Брайтшайда, окруженного цветником политических попутчиц. Немножко похоже на черную биржу, но в общем благозвучно, благоуханно и изгибисто. Здесь же пасется гордость и украшение рейхстага, чуть не единственная его политическая журналистка – маленький черный выкидыш, завернутый в лист неприличной биржевой газетки. Правые ходят, как на скачках. Белые гамаши, блестки стекла под вздернутой бровью, треугольник носового платка на груди. На свою половину буфета, совершенно отделенную от кормушки демократической партии, они проходят, как в салон, где не рискуют встретить ни одного неблагородного. Впрочем, туда же, рядом с аристократическими, истинно прусскими дамами, жесткими, безобразными и высокомерными, привыкшими пить свою чашку fi ve о'clock tea в чаду политических сплетен, наступая на их меха и волочащиеся сухие, как у старых ящериц, хвосты, вкатываются и жирные банковские и промышленные патриоты, такие крикливые и толстые, что листы черной «Крестовой газеты», торчащие из карманов правых депутатов, должны бы покоробиться, а кресты на них, христианско-фашистские кресты, завертеться волчком. Увы, это денежные мешки, и завтраки, пожираемые ими в антрактах, обильнее, питательнее и дороже тех, которыми подкрепляются чистокровные юнкеры.

За столами СПД – сосиски, кофе и тревога. Все входы и выходы рейхстага оцеплены. Полиция хватает за шиворот всякого проходящего; у дверей – старейшие лакеи, эти евнухи политического гарема, знающие в лицо каждую из его законных жен и каждую из любимых наложниц, собственноручно испытывают и пропускают народных представителей. Внутри, у газетного киоска, стоит веселый рослый малый, полицеймейстер города Берлина, и впивается в лицо каждого депутата своим ясным пытливым взглядом, стараясь распознать преступный элемент. Мимо него господа-делегаты, делая открытое чес тное лицо, бегут по своим надобностям. И все-таки, несмотря на все меры предосторожности, вдруг коммунисты что-нибудь устроят. Совершенно бессмысленный, панический страх – а вдруг Реммеле прорвется, сделает скандал, бросит бомбу с вонючими газами и взорвет весь рейхстаг? Имя Реммеле повторяется, как навязчивая идея. Его появления ждут, как выстрела в театре. Его жуют, проглатывают, опять отрыгают и снова жуют. Появись сейчас этот Реммеле с граммофонной трубой или кашляни каменный унтер на своем мраморном обрубке – и этот парламент позорно разбежится. Генерал Сект это тоже знает и пока не делает классического движения своей коленкой, жеста, с такой чудной живостью описанного в вольтеровском «Кандиде».

К судьбе Германии и к ее революции парламентская игра никакого отношения не имеет. История, подобно огромным статуям, лежащим у фонтана перед рейхстагом, давно повернула к нему свой чугунный зад.

Итак, они интригуют, торгуются и воюют за власть.

За власть. Генерал Сект, вы смеетесь? Не правда ли? В этом высоком доме ее давно нет; но вокруг ее запаха, вокруг жирных следов, оставленных на страницах конституции немытыми руками прежних депутатов, все еще роятся надоедливые, неотступные и неистребимые рои политиканствующих филистеров. Как мухи. Осталась одна бумажка, пустая, скомканная, выброшенная бумажка, но ее облепляют, но ней ползают, вокруг нее жужжат…

Зал заседаний. Кто-то говорит. Взрыв хохота. Ему отвечают справа. Долгий радостный хохот. Крики слева. Циничный утробный хохот. Это премьера германского рейхстага, его великий день.

Берлин голодает. Каждый день на улице, в трамваях и очередях подбирают людей, упавших в обморок от истощения. Голодные кондуктора ведут трамваи, голодные вожатые мчат поезда вдоль кромешных коридоров подземных дорог, голодные работают или без работы дни и ночи скитаются в парках и в пригородных поселках.

Голод висит на автобусах, закрывая глаза на крученой лесенке империала, мимо которой, как пьяные, несутся рекламы, пустота, автомобильные гудки. Голод стоит на страже у царственных прилавков Вертхейма и, получая двадцать миллиардов в неделю (в то время как фунт хлеба стоит ровно десять), суетливо и бережно обслуживает сотни универсальных магазинов, пустующих, но набитых богатством, золотых от света, чистых и респектабельных, как международные банки. Эта барышня, у которой на заостренном треугольнике лица только синеватые вдавлины глаз, немного пудры и заискивающая улыбка, честно делает стойку у десятидолларового сапога, у тридцатидолларового пледа, падает в обмороки от голода, продается за полторы копейки по старому курсу, но с чисто немецкой аккуратностью, с электрической быстротой исчисляет спекулянтские биллионы и триллионы, вносит их в счет восхитительным почерком, которым обладает вся эта нация глубоко грамотных людей, и, дождавшись очередного сокращения штатов, безропотно отвязывает свой передник продавщицы, все еще не смея отклеить от лица искательную голодную улыбку.

На стенах огромных домов, повернувших к окнам летящих мимо поездов свою голую спину, расписанную рекламами, еще кричит и торжествует прежний избыток накопленных сил, лопается от сладкого жира банка конденсированного молока, и дети-гиганты со щеками розовыми и круглыми, как седалище, со счастливой белокурой улыбкой, заносят над городом плитку шоколада, похожую на фонарный столб. Но настоящие, живые дети из-за голода перестают ходить в школы, матери, проводив их туда, просят учительницу отпустить детей домой, если во время занятий им сделается дурно. А как может ребенок выдержать все учебные часы, если в течение утра и всего предыдущего вечера он абсолютно ничего не ел?

За последние месяцы детская смертность сделала высокий острый прыжок на черных диаграммах немецкой статистики. Туберкулезные плевки густо облепили жизнь таких кварталов, как Вединг, Риксдорф и Обершеневейде, столицы AEG, электричества, автомобильных трестов, самых величественных локаутов, протекающих под прикрытием артиллерии, и первых тысячных митингов, на которых в эти ранние октябрьские дни, так непохожие на наши, немецкие рабочие учатся петь «Интернационал». Эта поздняя европейская осень, так медленно идущая на ущерб, так осторожно замораживающая ясные берлинские ночи, унесла тысячи рабочих детей. Никогда еще со времени войны крупозное воспаление легких не съедало столько жизней, по капле выхаркивающих себя в хлебных очередях, выгуливающих часы своего жара, удушья и голода в нескончаемых прогулках безработицы.

Без работы! Не недели, не месяцы – год, больше года. И, конечно, жена и несколько человек детей, и все те тридцать три несчастья, которые вламываются в истощенную до дыр, проношенную, истоптанную человеческую жизнь, болезнь и неработоспособность, и какая-то невольная слабость в решающую минуту, в бешеной свалке за случайно подвернувшийся кусок хлеба. Но, как ни вопиюща нужда, самые широкие слои мелкой буржуазии, разоренные дотла, лишенные всяких средств к существованию, все еще гнутся, все еще пытаются приспособиться и как-нибудь пережить «трудные времена». Они экономят и копят деньги, которые назавтра обращаются в кучу грязи, урезают себя во всем, лишь бы сохранить видимость бедной, но приличной, трудовой жизни. Бедствовать, работать совсем даром, но, ухватившись за решетку кассы, из которой каждые три дня выплевывается новая издевательская сумма, чувствовать между собой и зреющей революцией успокоительное молчание несгораемого шкафа, набитого хозяйскими деньгами. Готовы на все, лишь бы избежать социальной революции. Отсюда эта горячка диктаторов, эти длиннейшие обсуждения в печати настоящих диктаторских примет, эти портреты скуластых и мордастых армейских генералов вильгельминского периода… Мелкий буржуа все еще надеется, это один из мраморных идиотов, стоящих в Зигессаллее с выставленным вперед оружием, придет спасти немецкий народ от анархии слева и экономического разграбления и путча справа. И хотя в застланных асфальтовым ковром прекрасных культурных городах Германии наступило такое отчаяние, от которого душа маленького клерка, служащего и чиновника готова стать на четвереньки и завыть по-звериному, в последнюю минуту он или она идет не на улицу, а в кафе. Да, в кафе, чтобы на денежные обрезки целой недели выпить наперсток кофе, обмануть свой набухший, здоровый гнев влажным, вихляющим вальсом, позолотой кривоногих барокковых стульчиков, иллюзией табачного дыма, сахарина и кокоточных шляпок.

У каждого самого скромного служащего или даже квалифицированного рабочего высшего разряда непременно есть собственная квартирная обстановка, собранная в течение целой жизни ценою жестокой экономии и самоограничения. Несколько мягких кресел, коврики с благочестивыми изречениями, летящий ангел, пучки засушенных трав и непременно вертико – нечто вроде усеченного шкафа, алтарь мещанского уюта, на котором портреты родственников, статуэтка, неприличная, если ее посмотреть снизу, и венчальный букет под стеклянным колпаком. Пока ростовщическая политика буржуазии не снесет вертико и пяти толстозадых бархатных кресел, не снимет с окон портьер, висящих, как огромные бархатные штаны, их обладатель не выйдет на улицу и не откажется от надежды на мирный, бескровный переворот, который в течение пятидесяти лет призывала на голову немецкого пролетариата его социал-демократическая партия.

Но там, где нет вертико, ни денег, ни хлеба… в настоящих рабочих низах, пока муж выгуливает свои безработные часы, мать странствует от одного благотворительного учреждения в другое. Если она к тому же беременна, то врач тщательно осматривает ее тяжелый живот, тоже голодная, но весьма респектабельная сестра милосердия заносит его в регистр нищеты, ставит номер и сообщает, что, может быть, месяца через два младенцу можно будет выхлопотать молоко со скидкой в двадцать пять процентов с его рыночной цены.

Жена безработного, беременная теперь, зимою 1923 года, – это труп.

Она грузно лежит на стуле, и из ее разлагающегося темного голодного тела страшно торчит живот, точно на коленях под платьем зачем-то спрятана круглая детская голова. Даже благотворительной барышне не по себе при виде этой живой женщины, с ее живым, уже видимым ребенком, которых, наверно, не будет через какие-нибудь три месяца, которые не имеют ни малейшего шанса на то, чтобы выдержать эту зиму в стране, где безработный получает шестьдесят миллиардов в неделю, тогда как фунт хлеба третьего дня стоил восемьдесят, вчера – сто шестьдесят, а завтра может взлететь на триста. Ее муж и она – безработные с января прошлого года, то есть десять полных месяцев. В январе, как раз в самое страшное, холодное время, он вовсе перестанет получать вспомоществование. При этом четверо детей.

– Почему ваш муж не работал летом, не копал картошку у крестьян?

– Копал и поранил ногу. Все лето пролежал в больнице с заражением крови.

Несчастья не знают в таких случаях никакой меры, никакого логического предела, валятся на головы ослабевших отчаянной и нелепой кучей. У нее несомненный туберкулез: шумное и трудное дыхание, как во сне.

– Где же вы хотите рожать? Дома или в больнице?

– Дома.

Врач долго и разумно отговаривает, соблазняет чистотой, теплом и пищей.

Наконец с совершенно неожиданной и неотразимой улыбкой:

– Господин доктор, я хочу умереть дома. Хочу, чтобы мой муж увидел ребенка и сам завернул его в полотно.

Другая: две ржаные косы вокруг молодой головы, белая шея и платок, крестом завязанный поверх полного стана.

Веселая женщина, чистая и крепкая, как домотканое полотно, разложенное для просушки под горным солнцем Шварцвальде или Баварии. Без работы год и два месяца. Муж, тоже безработный, проводил ее и ждет у дверей. На ней поразительной чистоты рубаха, выстиранная в холодной воде без мыла; в вишневой, щедрой улыбке часто блестят крупные здоровые зубы.

На вопрос желтой сестры, пересеченной морщинами, как старое письмо на сгибе: «Чем вы будете жить зимой?» – отвечает:

– Не знаю. Или сдохнем, или все будет иначе.

Две девушки. Обе – безработные. Обе – беременные. Одна опухшая от слез, родственных попреков и голода. Младшая – прозрачный, ко всему равнодушный ребенок, которого гневно сопровождает крошечная мать с наколкой и ридикюлем. Сестра, прищемив скупые губы, хочет закрыть дверь в приемную, чтобы не разглашать позор.

– Квач, не надо. Мы делаем рабочих вместо тех, которых они «сживают со свету».

Немецкая работница, самая загнанная, с неслыханной силой защищает от гибели своих детей, свой разоренный, разграбленный дом, свою обнищалую безработную семью.

Вся семья голодает, голодает месяцами. Но ребенок, пока есть хоть малейшая возможность, получает четверть бутылки молока и пятьдесят граммов жидкой каши. В одной комнате живут пять-шесть человек, из них двое туберкулезных, но ребенок, которого мать раз в неделю аккуратнейшим образом носит на осмотр, безукоризненно чист, завернут в чистую тряпочку, и только очень медленно, через полгода, когда семья, которая его держит на вытянутых руках, высоко над своей нищетой, окончательно проваливается в голодную трясину, только тогда уходят краски с его лица, под тонкой, посеревшей кожей яснее выступают ослабевшие кости, и пальцы врача под легкой спутанной шерсткой на голове прощупывают опухший, мягкий, медленно срастающийся череп. В каждой рабочей больнице (а их десятки) безошибочно часы ежедневно отмечают стремительную убыль веса тысячи рабочих детей. На этих весах, пища, трепыхая в воздухе тонкими ножками и поворачивая из стороны в сторону слабый, беззубый рот, лежит целое пролетарское поколение, становится все легче, все бледнее, исходит болезненными детскими слезами, желтой пеной голодного поноса. Рабочий класс Германии не побежден и не будет побежден. Но сейчас, когда силы его только собираются в крепкий коммунистический кулак, а борьба против него ведется самыми презренными средствами и более всего поражает будущее рабочего класса – его детей, немецкая пролетарка во весь свой рост встала на его защиту.

Очень часто мужчина не выдерживает голодного разора – писка некормленых детей, голода и грязи. Тысячи работниц покинуты своими мужьями и любовниками после нескольких месяцев безработицы. По особенному пеплу, покрывающему лицо, по следам судорожного переутомления, по запыленной, бескровной, сжатой в кулак голове легко узнать в толпе других эту женщину, продолжающую на собственный страх и риск бешеную борьбу за существование. По ней, но и только по ней, опытный глаз заметит, давно ли началась безработица или недавно и прерывается ли она случайными двух-, трехдневными, четырех– или шестичасовыми заработками? Но ребенок женщины, только что начавшей голодать, и ребенок, у которого головка от слабости сваливается набок и за ушами, под мышками и между ножек уже выступили зловещие гнойники истощения, одинаково чист, вылизан, уложен на подушечку, накрыт теплым материнским платком. В конце концов, одними советами врачей и тщательным уходом ничего не сделаешь. Надо кормить, надо покупать молоко. Надо заказывать лекарства, когда на одряхлевшем теле ребенка появляются первые болячки. Начинается с пустяков – с золотушного воспаления, с кусочка размокшей кожи, которую нечем продезинфицировать и присыпать. Болезнь разрастается и охватывает весь организм. В пеленках лежит семи-, восьмимесячный старичок с воспаленным ртом, вдавленной переносицей, кривыми ножками и вздутым животом. От его испражнений пахнет гнилью.

Это конец многомесячной героической борьбы. Урод вместо сильного, прямого, веселого ребенка.

Каждая из безработных матерей, неизменно приходящая в больницу каждые восемь дней, знает, что рано или поздно так должно кончиться. Знает и все-таки борется – всеми культурными средствами, которыми наука учит сражаться с голодом и вырождением.

Всеми силами молодости и любви, всей выдержкой и культурностью единственного в мире рабочего класса, в рядах которого нет не только безграмотных мужчин, но и безграмотных матерей.

Окончив осмотр ребенка, врач обращается к матери:

– Покажите вашу грудь.

Под платьем нет даже рубашки. Но при первом прикосновении из высокого переполненного сосца на бумаги, на докторские очки и передник брызжет горячая белая кровь.

Годовщина ноябрьской революции. Полупустая пещер а огромного зала. Несколько сот необычайно угнетенных, молчаливых, неподвижных рабочих – членов социал-демократической партии (СПД).

Над трибуной, с ужасающей ясностью, золотые изречения па красном полотне. Все больше стихами – по образцу благочестивых пословиц, украшающих стены пивных, поздравительные открытки и свадебные подтяжки.

«Да здравствует Интернационал!» – не сказано который.

«Долой тиранию капиталов!»

«Свобода и труд!»

Никто не смотрит, никто не верит. За этими запятнанными хоругвями, за красным коленкором, подделавшим цвет живой крови, за этими выписками из Св. Писания, безобидными и безвредными, ни разу не шедшими в бой во главе революционного пролетариата, стоят пять лет гнусной промотавшейся буржуазной республики, расстреливавшей и высасывавшей рабочих Германии под прикрытием обезвреженных и выхолощенных революционных фраз.

Ни на одном столике не видно круглой, добродушно вздернутой крышки пивного стакана. Редко где-нибудь тают в сером сыром холоде струйки табачного дыма. Рабочий давно перестал курить и пить. Кусок сухого хлеба, украдкой вытащенный из кармана, – вот и весь праздник.

Они пришли на этот невеселый юбилей с женами и детьми. Похожи на каких-то унылых эмигрантов, сидящих на пристани в безнадежном ожидании отплытия. Мужья не разговаривают с женами; дети, пришибленные инстинктивной тоской, молча жмутся к матерям.

Между тем фашисты именно на этот день, 9 ноября, назначили свой переворот. Наутро предполагались обширные демонстрации, быть может, уличные бои, массовые расстрелы рабочих, погромы – словом, белый переворот. Этот жалкий праздник ноябрьской годовщины мог стать последним свиданием правящей соц.-дем. партии с массами, на которые она якобы опирается, интересы которых обязалась защищать, – последняя встреча правящей бюрократической верхушки с пролетариатом, на который белые через двадцать четыре часа обещали спустить своих погромщиков. Что же эта «рабочая партия» сочла нужным сказать рабочим накануне путча? Дала им оружие? Разработанный план борьбы? Сборные пункты, пароли, военное и политическое руководство? Что стоило организовать революционную оборону в городе, наводненном сотнями тысяч безработных, целой армией женщин, выброшенных на мостовую, инвалидами, которым правительство дает издевательские субсидии, наконец толпами организованных рабочих, из числа которых более чем двадцать тысяч человек обречены на голодную смерть. Казалось, с чем, кроме призыва к мобилизации и восстанию, могла явиться на это собрание партия, именующая себя рабочей и социалистической, партия, только что со срамом выброшенная из правительства пинком солдатского сапога.

Собравшиеся с исключительным волнением ждали представителя партии, встретили его абсолютным молчанием, беззвучным вопросом – что же теперь делать?

Он пришел – изящный партийный интеллигент, скептик, насмешник, член группы, составляющей левое крыло СПД (ни один правый с.-д. в этот день все-таки не осмелился выступить ни на одном из многочисленных митингов). Говорил долго и красноречиво, всего около двух часов. О чем? Даже трудно вспомнить. О белых, во всяком случае, ни слова. Ни звука о назначенном на завтра перевороте. О том, чем этот путч угрожает пролетариату, как его предупредить, как организовать оборону, как избежать провокации и резни – ничего. Гладкое, бритое парламентское место.

Несколько плаксивых фраз о том, что праздник сегодня вышел не веселым, что Германии 9 ноября радоваться, собственно, нечему, что хлеб дорожает и безработица растет, злые генералы злоумышляют против республики, а мужики не хотят отдавать свой добрый урожай в обмен на фальшивые бумажки, только с одной стороны вымазанные типографской краской.

В зале какая-то уже совсем кладбищенская тишина. В лицо депутата пахнуло таким враждебным холодом, отчаянием и растерянностью, что он решил посыпать конец своей речи несколькими идеалистическими выводами и затем уже распустить по домам этот обескураженный пролетариат, которому через несколько часов предстояло с голыми руками, без веры в себя и без права на эту веру, встретиться с пулеметами, пушками и штыками рейхсвера.

Ах, этот упоительный философский ветерок, которым, доктор прав, может вдруг повеять в холодном, голодном, насторожившемся собрании! Дешевая, жалкая и все-таки соблазнительная надежда, не способная никого обмануть, никого еще не защитившая, но все-таки надежда, вползающая в пролетарскую душу, как вошь на стол, пока ее не раздавит железный ноготь буржуазной диктатуры. Но зато партии-предательнице, заживо гниющей на плечах пролетариата, отравляющей его своим подсахаренным трупным ядом, дана возможность еще раз увильнуть от ясных и простых боевых лозунгов, от разрыва с буржуазным правительством, от ненавистной социальной революции.

Вот, слушайте.

«Мы побиты, безоружны, безработны, обворованы своей гнусной буржуазией. Наш сегодняшний праздник смело можно назвать поминками революции. Но не волнуйтесь и не сердитесь, дорогие пролетарии. За нас работают время, история, социальный рок. Колесо истории нельзя повернуть вспять, а потому, несмотря на нашу полную небоеспособность, фашисты не победят; идите с миром и не бойтесь Людендорфа. За него пушки, за нас – логика истории. Спокойной ночи… и до свидания – не на баррикадах, а на следующем юбилее, который с помощью социального провидения сойдет веселее сегодняшнего».

Все.

Затем хор, состоящий, по крайней мере, из пятидесяти – шестидесяти человек, в течение полутора часов распевает чувствительные песенки; на сцене добрая рота рабочих, разделенная на два клироса развевающимися фалдами социалистического дьячка, глядя поверх очков в чистенькие нотные тетради, с усердием и ревностью воспевает сельские удовольствия и чистую любовь.

– Ах, ласточка! – выводит здоровый, широкоплечий строительный рабочий, мучительно высовывая крепкий кадык из вспотевшего стоячего воротничка. Голос – точно ему сапоги жмут.

– Ах, эти майские цветки! – нежно откликается взвод столяров и грузчиков на левом клиросе.

От натуги пиджаки трещат на великолепных, выпирающих мускулах. Ни одной заминки, ни единой опечатки. Видно, что люди не меньше двух недель честно упражнялись в совместном исполнении, несмотря на голод, безработицу, вой голодных детей и воинственные приготовления фашистов. Нет, ничто не может отвлечь СПД от мирных культурно-просветительных упражнений.

Дальше настоящий сумасшедший дом. На сцену вытащили детей целого рабочего квартала, толпу подростков, отряд взрослых женщин и детей. И с величайшей тщательностью предались декламации какой-то омерзительной жалостной пьесы.

Голодные рабочие дети, по мановению режиссерской палочки, хором стонут и плачут перед голодной рабочей аудиторией:

– Ма-ма, хлеба!

И все вместе, мужчины, женщины, дети:

– Братья, мы по-ги-ба-ем!

В зале слезы, истерические всхлипывания женщин.

Толпа расходится в расслабленном, раздраженном, беспомощном настроении. Ее здоровый гнев, ее огромное недовольство, составляющее арсенал революции, с шумом спущен в канализационную трубу обессиливающего и развращающего лжеискусства. Хитрые эти эсдеки! Под конец все тот же хор, взявший героически верхнее до, исполняет среди других лирических песенок и «Интернационал». Это чтобы у пролетариата не создавалось такого впечатления, что с этой музыкой неразрывно связано какое-то революционное действие, что его литавры раздаются только на крови и в пороховом дыму.

Нет, надо заранее приручить этот опасный боевой клич, посадить его в общий песенный курятник, чтобы в день войны, перед атакой, он не поразил пролетарского уха, не развернулся над его головой, как свежее, полощущееся по ветру знамя.

Другое собрание СПД. Херц, член рейхстага, пытается говорить. Рабочие по мере сил мешают. За члена рейхстага – колокольчик председателя, статистика, история, политическая экономия и логика. За рабочих – их пронзительный свист, безработица, голод и здоровый социальный инстинкт. Херц считает, что СПД в течение пяти лет совершила некоторые ошибки, о которых теперь все равно не стоит говорить. Аудитория, наоборот, хочет говорить только об этих ошибках и посылает доктору Херцу десятки записок, в которых черным по белому: «СПД – вонючий труп, который пора похоронить». Когда член рейхстага делает вид, что не может прочесть написанное, ему то же самое повторяют устно.

Президиум не хочет дать слово коммунисту для ответа.

Рабочие дружно голосуют, и коммунист говорит сорок минут с разрешения председателя, а еще двадцать минут – несмотря на его прямое запрещение. Тогда, вынырнув кое-как на поверхность шума, топота и выкриков, депутат Херц делает неистовое усилие, вдруг держится, плывет и торжествует.

Он нашел союзников, он называет имена, которые превращают рабочих в соляной столб.

– Всякое сопротивление белым бесполезно. (Свист.) Пять лет c.-д., заседая с ними в правительстве, пытались отстаивать интересы рабочих… (Шум усиливается.) С.-д. делала, что могла, но черносотенные министры изнасиловали Штреземана и Эберта, так что эти несчастные товарищи даже не могли отказать в огромной ежемесячной субсидии белогвардейскому правительству Кара в Баварии. (Оратора поносят.) Ленин… (Глубокая тишина; Херц, переводя дух…) Ленин доказал, что Германия не существует как самостоятельная политическая и экономическая единица. Ее судьбы связаны с революцией или реакцией во Франции, Бельгии, Англии и Италии. Опираясь на мнение Ленина, мы смело можем утверждать, что в данный момент возможность социальной революции в Германии абсолютно исключена…

Видно, что доктор Херц продолжает говорить, ибо рот его движется. Но слов больше не слышно.

Как чайные ложки или наволочки владетельной семьи, так и города Рура, его улицы, заводы и шахт ы помечены именем Круппа. Эссен только вотчина, семейная собственность, переходящая из поколения в поколение. Как у себя дома, семья спокойно ставит памятники своим усопшим членам посреди общественных площадей и садов. Бабушка заказывает один монумент, племянники, или сыновья, или внучки, у которых свой вкус и свое удовольствие, – другой. На каждом перекрестке по бронзовому Фридриху-Альбрехту, Альбрехту-Францу, Францу-Фридриху. И постройки, трамвайные линии, люди и машины безропотно уступают дорогу железным хозяевам. Культ предков царит над величайшим из промышленных центров Европы. Последний мужчина царствующей семьи давно умер, и давно забыт безобразный скандал, проводивший его в могилу. Дочери, никому не ведомые вдовы, по праву крови наследовали миллиарды, стали самодержавными владелицами сотен заводов, шахт, верфей, железных дорог и гаваней. Им дают мужей для продолжения рода, и принцы-регенты из мелких чиновников размножаются, приняв имя своих жен, чтобы великий город Эссен не остался без своих хозяев чистых кровей, чтобы сотни тысяч рабочих, миллионы машин могли спокойно работать на настоящих, чистокровных маленьких Круппов. Жизнь, конечно, давно переросла патриархальные хозяйственные формы, с которых полвека тому назад начинал старик Адольф; вместо хозяина-монарха делами управляет дирекция акционерного общества, и гигант Крупп шагает по раз навсегда данному направлению, управляемый армией искусных чиновников, а не волей такого гениального организатора и строителя, каким был Крупп II.

Тридцать – сорок лет тому назад на месте города Эссена, где сегодня в великой тесноте работают гиганты металлургии; где заводы друг друга задевают локтями и фабричные трубы стоят, вытянув шеи, не упуская друг друга из виду и размежевав черное от копоти небо густыми полосами дыма; где далеко внизу, под ногами городов, шахты грызутся за каждый кусок угля (как канаты протянуты между ними черные ходы; каждая, схватив сотнями рук, тянет их в свою сторону); где никогда не потухают великие плавильные печи, сращивая города Рура в тело одного исполинского завода, на месте этого Эссена лежали пустые поля и редкие крестьянские дворы. Сегодня еще видно: город вырос из прииска. Бетон и асфальт только прикрыли его старинный беспорядок. Улицы узаконили косые и кривые тропинки, протоптанные первыми Шахтерами между кабаком и фабрикой. Город примирился с дикими неуклюжими домами, не желающими знать никакой дисциплины. Как бродяги, в один день ставшие миллионерами, стоят они где попало, с трубкой в зубах, без садика, как без штанов, и ветер свободно обдувает им голую каменную грудь. Подавленный богатством, оглушенный запахом денег, город бежит мимо и делает вид, что ничего особенного тут нет, строит мост, чтобы обойти вытянутые поперек всей улицы ноги в грубых шахтерских сапогах. С этих же времен осталась у Эссена страсть к перестройкам, к большим и бесполезным земляным работам. Он любит сесть и разобрать мешок со всяким старьем, свой старый походный ранец. Вынуть из мостовой пудовые камни, взрыть почву так, что на весь город стоит вонь от голой земли, десятилетиями не снимавшей своей каменной рубахи, потом снова уложить все на место, пустить трамвай, зажечь фонари. Вообще город только там, где нет завода, как перепонка на гусиной лапе. Его жилые кварталы теснятся между фабричных корпусов, жмутся к заборам, не смея первыми, без разрешения угольного синдиката, занять ни одного клочка свободной земли. Только разбежится вперед какой-нибудь многосемейный тесный переулок; в конце его, как часовой, стоит фабричная труба и машет дымным знаменем.

– Назад, здесь «Рейнская сталь». Здесь Рейн – Эльба или Стиннес, «Геркулес», «А. Е. G.».

Потому у самых малых домов такой стиснутый вид и глаза навыкате. Черные, полуслепые, узкие в плечах, с маленькой крышей-кепкой, они цепляются за стены банков, заводов и торговых контор. Это – шахты, полные людей, и они лезут кверху, потому что страшная теснота выдавливает их из земли.

Все заводы города Эссена принадлежат Круппу, все его жилые дома – собственность Стиннеса. Неописуемая нищета последних еще недавно входила как статья дохода в легендарный бюджет этого концерна.

Но даже там, где фабрики принуждены подвинуться, чтобы пропустить через свои ущелья улицы и трамвайные рельсы, они остаются хозяевами; проходы так узки, что женщины могли бы сушить белье на веревке, перекинутой из окна в окно. Вместо них завод сам протянул над тротуарами свои кабели, трубы и мосты. Он шагает через крыши и кварталы, как гигант через домики лилипутов. Он не стесняется, хозяин-завод: выбрасывает прямо на улицу свои нечистоты, сплевывает на голову прохожих пар, пепел, воду и сажу. Каждый прохожий, пробегая вдоль раскрытых окон, может видеть, как он молотом бьет свою вечную жену – гибкую, податливую, но непреклонную сталь. Дети в своих постелях просыпаются от ее скрежета и визга. Прижатые к фабрикам, общежития день и ночь слышат железо, кричащее, как роженица в муках. Всякая вещь в рабочих домах трясется, как наковальня, хотя удары падают далеко, и свое маленькое дыхание приспособляет к вздохам, широким, как ветер. Рабочий бессознательно подгоняет или останавливает сердце и часы – серебряные, шахтерские часы луковицей с указателем черным и толстым, как палец, – чтобы они не отставали от заводского гудка. У всех одно время. Сотни тысяч – армии углекопов и металлистов – ходят, спят, работают, просыпаются, обедают, не сбиваясь с ноги, не выходя из колонны, не переставая маршировать, никогда, и в минуты глубочайшего забвения, не переставая слышать боевую музыку труда, изливающуюся из фабрик на города, на пригороды, на весь заводской люд.

Во всем Эссене есть одно только место, где стоит глубокая, важная тишина. И это вовсе не в так называемых колониях – их завод давно нагнал и проглотил вместе с цветниками и пчелами, пере дохшими от угольной пыли. И не в загородном клубе, где для преданных служащих и их детей специально оставлен кусочек природы с травой, листьями и удочкой (клуб смотрит на все одним глазом, крепко прищурив второй и отвернувшись так, чтобы не видеть фабричных труб, которые и сюда – в рай чиновников шестого класса – тянут свои грязные дымы). Нет, настоящая тишина, такая глубокая, что дна ее не достанет даже лучший лифт, скользящий через все этажи. Тишина, изоляция, нечто отгороженное от внешнего мира стеклянными стенами молчания, – это контора и дирекция завода «Крупп». Собственно говоря, не контора, а министерство. И не дирекция, а правительство. Дуб, кожа, залы, как для коронаций. Портреты царей только между прочим. На гораздо более почетных местах пушки и собственные жены, их крестные матери, образцы стали и дипломы международных выставок. На всем вместе, на этих канцелярских просторах и омутах тайны и солидности, за дверью каждого директорского кабинета – нечто, присущее и «Quai d'Orsay» и «Foreign Offi ce», старой петербургской набережной и сумрачному дому на канале, где сегодня министерство рейхсвера. Просители, глотнув этого воздуха, как неживые лежат в креслах. Почти все, даже инженеры с лучшими рекомендациями, уходят, ничего не добившись. У Круппа кризис, и у Круппа подбор. Внутренняя жизнь предприятия известна очень немногим. Даже свои ошибаются.

– Могу я видеть господина майора фон Р.?

Старый чиновник отвечает усмешкой:

– Полковника, хотите вы сказать?

– Как, значит, с прошлого года?..

– Да, господин консул…

Они продолжают двигаться по лестнице чинов, которой как будто не существует с 9 ноября. Они идут гуськом или обгоняют друг друга в самой медленной скачке производств, и некто в темноте передвигает своих верных слуг со ступеньки на ступеньку. Поручики в свое время становятся лейтенантами, лейтенанты – капитанами, капитаны – майорами. Совсем молодые люди замещают освободившиеся вакансии в этом войске без солдат, в этой армии без нижних чинов.

Свой генеральный штаб, значит, и своя дипломатия. Она сморщилась за последние годы, страшно сократилась. Король пушек давно отозвал своих послов. Теперь они сидят в небольших домиках, построенных старухой Крупп для старой прислуги, получают миниатюрное жалованье, едят хвостик селедки на тончайшем фамильном серебре и в гостиных, где со всех сторон смотрит лошадиное лицо кронпринца с парой пузырей под глазами, вспоминают времена, когда одно слово агента фирмы «Крупп» в Пекине значило больше, чем все заверения официальных послов. Юань Шикай ездил в маленький китайский домик вдали от ненавистного европейского квартала и покупал советы и заказывал пушки. Потом пришла война – все погибло. Но до сих пор какая осведомленность, какие связи! Маленькие заметки в эссенской газете по иностранной политике, и особенно политике восточной, указывают на громадную, в тиши совершающуюся работу. Пока министерство иностранных дел ощупью отыскивает дорогу для немецкого экспорта, здесь, в Эссене, давно поняли, чем может стать китайский рынок для немецкой промышленности. С величайшим вниманием следят за его революционной борьбой, прицениваются, возобновляют сношения, наблюдают и ждут…

Четырехугольная башня на крыше главного управления переросла на пути к небу все здания завода, обогнала острые верхушки старого монастыря, с трудом подымающего к раю свой колокольный звон и жалобы на машины, которые своим вечным движением расшатывают церковные стены: «Господи! Кто пойдет смотреть моего Христа IV века с каплями на лбу, когда рядом дымит домна в двадцать пять тысяч тонн. Господи, сделай, чтобы этого не было». Но небо Эссена изменилось. Это только мутный вокзальный купол, потолок необозримой фабрики. Там, где случайно разбилось стекло, видно кусок синего. Но так высоко и так быстро опять захлопывается небесная форточка.

Как бритва, разрезает лифт толстый ломоть крупповского дома. Сперва отстают просители, отваливаются нижние этажи, наконец – в голове здания – коридоры серы и тихи, как извилины мозга. Молодая девушка желтого цвета, которая десять часов в сутки падает вверх и вниз со своим ящиком, толкает дверь. Странно. Здесь устроена столовая на десять человек, светлая, как маяк, вокруг которого свищет ветер, бросая брызги дождя и сажу на его стеклянные стены. «Здесь, – шепотом говорит провожатый – бывший офицер со ртом как рубец, и черной перчаткой на деревянной руке, – здесь обедают полубоги».

Сидя за столом, можно видеть Эссен, все царство Круппа. Это – история немецкого империализма, написанная строками фабричных корпусов, с трубами вместо знаков препинания. Горизонт кругом измаран ими, как поля бухгалтерской книги заметками. Ветер, биржевой маклер, ежеминутно стирает их с доски неба, моет ее губкой дождевой, чтобы написать новые знаки и числа. Дымы ползут длинными рядами, длинные и изменчивые, как цифры ежегодных крупповских дивидендов. Небо играет на бирже, небо покупает и продает.

Вон, внизу, среди бетона и гранита, деревянный домик в два окна, где сто лет тому назад начинал работать первый Крупп. Он хотел воспользоваться ослаблением английской промышленности во время американской войны за независимость, чтобы выковать ей сильную соперницу на немецких наковальнях, но потерял все свое состояние, разорился и умер в этом доме, так и не победив английской стали, господствовавшей на мировом рынке. Кризис окончился слишком рано, немецкая буржуазия была в пеленках, ее пророк, не имевший ни кредита, ни денег, был раздавлен со своими опытами и единственной доменной печью. Сын начал сначала. Он проработал двадцать пять лет, подготовляя победу стали над железом. Победу стальной пушки, литой из одного куска, над старым бронзовым орудием. На лондонскую выставку в 1851 году он послал слиток стали лучшего качества, весом в две тысячи кило. Эта глыба, получившая золотую медаль, была предостережением, которого никто не понял. Ей суждено было через тридцать лет раздавить французскую военную промышленность. Внутри слитка, перед которым с восхищением стояли тысячи зрителей, был Седан.

Накануне франко-германской войны модель современного стального орудия уже была готова. Имя Круппа стало мировым. Короткое, из одного куска, как его сталь, оно громыхало то в Европе, то в Азии. Его произносили там, где собирались грозовые тучи. «Крупп» – значило «война». Новая война, ужасы которой еще не были известны человечеству, с новой смертью, новой стратегией, не похожими на прежние. Далеко на юге Германии, на Руре, день и ночь дымили заводы, пылали печи, лился и плавился металл, изготовляя пушки, ружья, мортиры, гаубицы, взрывчатые вещества для всякого, кто за них мог заплатить. Это был арсенал мира.

Крупп родился немцем и патриотом, поскольку торговец вообще может быть патриотом одной страны. Это значит, немецкий император бывал принят в крупповском дворце чаще и интимнее, чем другие, искавшие его дружбы. Ему первому предлагалось всякое новое изобретение. Отечество – первый среди покупателей. Но если отечество не могло платить или просило отсрочки, товар переходил в руки его врагов. «Во времена, когда Крупп впервые выбросил на рынок дула своих орудий, с их совершенной конструкцией, никто не мучился угрызениями совести и предрассудками политического характера. Каждый, не раздумывая, продавал свои инструменты убийства врагам и друзьям. Войны Бисмарка были для Круппа простой проверкой, огненным испытанием его пушек», – говорит Пиннер.

Если бы французское министерство оценило преимущество крупповских орудий и поторопилось с перевооружением своей армии, может быть, война семидесятого года окончилась бы иначе.

Следующие сорок лет были периодом возмужания германской промышленности и ее империализма. Крупп превратился в целое государство. Он был одним из первых, перестроивших все свое производство по типу вертикального треста. Все – от угольной шахты до машиностроительного завода, от рудника до электрической станции. Все – из первых рук, все – своего изделия. Он обеспечил свои тылы, повел войну с посредниками и целыми союзами этих посредников за независимость сырья: руды, топлива, химических продуктов. Его домны, заводы и мастерские получили свои собственные иностранные колонии. Крупп завоевал для них черные материки и моря нефти. Как кур передушил слабых соседей, проглотив или насильственно слив их владения со своими в форме акционерных компаний.

Совсем накануне войны, кажется в 1913 году, Крупп произнес на банкете журналистов гениальную фразу, которой не заметили так же, как стальной глыбы сорок лет тому назад.

«Фабрика должна сама создавать свой спрос».

Крупп делал пушки, его покупателем была война. В 1914 году она разразилась.

Никогда завод не цвел так, как в первые годы войны. 130 000 рабочих были заняты изготовлением оружия. По 40 000 сразу садились за накрытый стол на фабриках горячей пищи. Достраивались старые, с небывалой быстротой возникали новые корпуса. В первый же год войны доходы фирмы с 33,9 миллиона в 1913 году поднялись до 86,4 миллиона золотом в 1914 году. Наконец на окраине, где сегодня французские солдаты упражняются в стрельбе и поют свои легкие песни, вырос ящер с плоской крышей, темно-красный сарай, под которым день и ночь тряслась земля. Самая большая пушечная мастерская Европы. Завод Гинденбурга, возникший благодаря знаменитому плану милитаризации промышленности, отцом которого считается фельдмаршал. Он был прост, этот план: залить золотом тяжелую промышленность, засунуть ей в пасть последние ресурсы страны, но заставить выделывать больше пушек, чем все заводы союзников, вместе взятые. В этой игре Крупп был бит. «Армстронг и Виккерс» и «Бетлеем Стил Корпорейшн» оказались сильнее. День осуществления программы Гинденбурга сегодня считают днем окончательного падения немецкой марки, началом гибели, началом инфляционных лет.

Никого война не обогатила так, как Круппа. Никому Версальский мир не нанес такого удара, как ему. Машины, изготовлявшие оружие, были взорваны. Станки снарядных мастерских разбиты или увезены. Целые кварталы умолкли, десятки труб перестали дымить. Большая часть шахт и рудников в Эльзасе, в Люксембурге, на Зааре перешла в руки французских промышленников, поступивших с ними так же, как он поступил бы с ними в случае победы. На месте уничтоженных и парализованных частей оказалась зияющая дыра. Надо было найти за границей новые запасы сырья, навсегда потерянные у себя дома и по ту сторону Рейна.

Крупп попробовал перейти на мирные рельсы. Никогда прежде он не делал вещей в обычном смысле этого слова. В главном он сейчас идет прежним путем: из его фабрикатов не сваришь супа и не сошьешь платья. Его заводы выпускают на рынок не предметы потребления, а орудия производства. Крупп – это питомник племенных лошадиных сил, рассадник машин-родоначальниц, которые сами дадут жизнь бесчисленным поколениям двигателей. Его ткацкие станки, как пчелиные матки, в которых заложена жизнь целых ульев. Их худое, стальное тело выбросит миллионы аршин пряжи, грузовики и подъемные краны перенесут миллионы пудов. Железнодорожные колеса – просто катушки, на которые намотано пространство. Саморазгружающиеся вагоны, дизеля, мачты воздушных дорог, жнейки, машины для посадки картофеля и разбрасывания удобрений. Грабли и косилки, лопаты и паровозные котлы, нефтяные резервуары и трубы – это зародыши заводов, сперма новых воздушных линий и городов, тоннаж флотов, которые повезут урожаи следующих десятилетий.

Но сегодня для Круппа нет мелочей, Крупп ничем не пренебрегает. Это – всеядное. Ему запретили делать пушки. Отлично. Он делает искусственные зубы, легкие, прочные, нержавеющие, без запаха и вкуса стальные челюсти. В десять раз дешевле платины и не хуже ее. Он набросился на молочниц и отобрал у них тряпку и ситечко, сквозь которые они наливали молоко в бутылки, и за двадцать марок дал им прекрасные сепараторы. Великий Крупп завел дружбу с самыми малыми, темными кино, где хозяйская дочь играет на рояле. Они уже покупают свои аппараты только у него. Он соблазнил жен портье и мелких почтовых чиновников, старых дев, учительниц и аптекарей на покупку своего волшебного фонаря. Поставил тысячам торговцев колониальными товарами свои счетные кассы. Но все это мелочь, всего этого недостаточно, чтобы заткнуть пробоины. Крупп пошатнулся. Нужно сделать новый шаг вперед, произвести техническую революцию, чтобы без пушек и штыков побить иностранного конкурента.

Но вот они, с башни их видно. Обедая, директора каждый день считают глазами мертвые корпуса: длинные плоские крыши Гинденбургверка; посредине завода они лежат и пахнут и, кажется, каждый день становятся толще, как тело гниющего кита. Тихий полигон, похожий на кладбище. Мертвый дом под куполом, уснувшее черное адмиралтейство – это фабрики, работавшие на военный флот. Вытянутые, как дуло, запертые снаружи, пустые внутри, с лесенками, просвечивающими сквозь стеклянные стены, как кости сквозь кожу, бесконечные мастерские орудийного завода. Кое-где стучит молот, вместо пушек, гидравлический пресс обжимает цистерны и котлы химических заводов. Но и эта работа скоро станет. Сегодня котлы, завтра опять пушки. Нет, уж лучше взорвать. Контрольная комиссия неумолима.

Сильно пострадавший, только наполовину загруженный работой машиностроительный завод – самый большой в Европе – сорок семь тысяч квадратных метров площадью. Его последним крупным заказом были паровозы для России. Но с тех пор прошло уже много месяцев – Россия сама делает свои паровозы.

На западе – мартеновские печи со своими чистыми дворами, серый квадрат озера подземных вод, башни с бегающими колесами подъемников – немногие из работающих еще шахт, – газовые резервуары, гаражи для сотен и тысяч машин, дом-горбач – лаборатория, где в этом году найдено нержавеющее железо, сталелитейные заводы, снова мартены, домны, химические молоты, фабрики текстильных машин, разложенные веером. Одни потушены, другие пусты наполовину, третьи работают в три смены с полным напряжением всех сил, ставя мировые скорости производительности при самой малой зарплате, при возможно долгом рабочем дне.

Так ясно видно с этой высоты: все эти заводы, фабрики и мастерские вовсе не стоят на месте. Они двигаются, и их перемещения согласованы друг с другом, как на шахматной доске или военной карте. Обходя своих мертвецов, шагая через их пустые дворы и строения, одни части снова переходят в наступление, другие, ослабленные, не успевшие стать на ноги, отводятся в тыл, перевооружаются, пополняются новыми силами. Вся тяжесть с их плеч перекладывается на более сильные. Они несут вдвойне, и, как знамена армий, стоят дымы над лагерем Круппа.

Кризис. Да. Вовне, для печати, для кредиторов, для рабочих, за счет которых подготовляется тихая техническая революция, – дворцовый переворот машин. Для них только острый угольный кризис. Немецкий уголь якобы не может больше конкурировать с английским. Все газеты Рура полны известиями о том, что русский уголь, которого вообще не принимали всерьез, бьет немецкий и английский на Балканах, на всем Ближнем Востоке. Себестоимость должна быть снижена, иначе погибнет хозяйство, – вот пароль всей правой, демократической и социал-демократической прессы. А потому долой пенсии углекопов, долой отпуска и праздничные дни, социальное страхование и законодательство о безопасности шахт, долой все права пролетариата, добытые в пятидесятилетнем бою. Чтобы показать рабочим всю серьезность этого кризиса, семейство Круппа решилось на крайние меры. Оно уволило целых сорок лакеев в своем замке, из дворца, безобразного и большого, как рынок, перебралось в комфортабельный городской дом. Великодушные господа честно делят невзгоды со своими рабочими. Сэкономив жалованье пары конюхов, Крупп спокойно может выбросить на улицу еще несколько десятков тысяч рабочих. Пораненное тело тяжелой промышленности судорожно сжимается. Оно концентрирует свое производство, отбрасывает все лишнее, все невыгодное или маловыгодное. За последние месяцы в одном только Эссене и окрестностях выброшено на улицу около сорока тысяч человек. Крупп не считает нужным скрывать, что зимой будет уволено еще сто тысяч. Государство – оно же плательщик налогов, оно же рабочий – будет за свой счет кормить эти армии безработных и их семьи, чтобы дать возможность Круппам и Стиннесам приготовить без всяких потерь свой заговор – восстание обрабатывающей промышленности. Уголь – вот против кого направлено восстание. Уголь – черный хлеб заводов, сто с лишним лет державший мир в зависимости от своих цен и своего качества. Чтобы не быть свергнутым совсем, он должен принять конституцию, пойти на уступки, раствориться, стать жидким, сравняться в правах с бурым углем, бывшим до сих пор в пренебрежении.

Версальский договор взорвал и остановил половину завода Круппа. Но он оставил в руках немецкой буржуазии великий, неиссякаемый источник обогащения: черную спину рурского углекопа, и металлиста. Опираясь на нее, Крупп делает сегодня судорожные усилия, чтобы вылезти из кризиса. Не только заштопать дыры, но сделать новый шаг вперед. Немецкая социал-демократия и ее профсоюзы помогают стабилизации Круппа так же самоотверженно, как они помогали ему во время войны. Только под их прикрытием может совершиться восстание машин, 9 термидора металлургии.

Никто не бегает за ними на телеграф: вести приходят сами. Дикие ласточки – перед самым столом редактора они ударяются об пол и ложатся перед ним уже готовыми, переведенными на человеческий язык, отпечатанными машинкой на узкой ленте бумаги. Десять небольших аппаратов непрерывно принимают и выстукивают. Темный монастырь с сотней келий. Сто телефонных камер. В каждой по отшельнику, который диким голосом взывает к богу сенсаций.

– Здесь Берлин, Б. Ц. Здесь Ульштейн. Халло! Громче!

Как безработные на бульварной скамейке, дремлют курьеры. Как пассажиры, ожидающие поезда, который приходит всегда, уходит ежеминутно, не стоит никогда. Поезд новостей, опоясывающий мир. Многие ждут со вчерашнего вечера. Они уже приняли экстренные из Америки, экспресс Антанты, набитый капризными биржевыми бюллетенями, этими очаровательными авантюристками, пытающимися проскользнуть через границу незаметно, с легоньким багажом из фальшивых новостей, с этой драгоценной контрабандой, за которой охотятся газетчики.

О, дом Ульштейна достаточно велик, чтобы разместить всех прибывающих. 4500 комнат, 6 этажей, лестницы, как рукава элеваторов, десяток собственных типографий – лучшие в Германии мельницы, перемалывающие ежедневный урожай лжи и правды, шесть газет, которые пекут хлеб насущный для многомиллионного Берлина, для всех слоев его населения, всех полов и возрастов, для целой Германии и каждого из ее городов в отдельности. Кельн не ест того, что Берлин любимое кушанье Дрездена не найдет потребителя во Франкфурте. Портовику Гамбургу – кнаквюрсте с портером, Дрездену – айсбейн с капустой, а южанам – что-нибудь легкое, питательное, изящное.

Никто не ходит пешком в доме Ульштейна. Ползать по лестницам могут бездельники. Здесь люди летают лифтом. Через все этажи бегут его открытые клетки. Дверь уничтожена, портье отошел к ихтиозаврам. Он нигде не останавливается, этот лифт, никого не ждет. Люди на ходу вскакивают на одну из площадок, на ходу с нее сбрасываются. Корректуры, рукописи, телеграммы прошли курс практической гимнастики. Передовицы, тяжелые подвалы, грузные политические обозрения с животом и одышкой, которые не знали, что такое время, стали акробатами, циркачами. Они бегают из здания в здание через двор по проволоке, они летают вверх и вниз с головокружительной быстротой, едва уцепившись за проволочную коробку электрического почтальона. С тех пор как старый Ульштейн выстроил на Кохштрассе свою первую буду – маленькую типографию, – его дело непрерывно растет. Достигнув известной степени совершенства, оно останавливается и пожирает свое прежнее тело. В тот день, когда всегда обновляющий себя дух производства не посмеет или не сможет сам себя ударить дубиной по черепу и переварить устаревшие формы организации, техники и торгового аппарата в своем собственном желудке, он пойдет на завтрак более гибкому и сильному конкуренту. Старая «Берлинер Моргенпост»: она тоже выросла на кладбище, но не собственных устарелых форм, а всей социал-демократической печати, уничтоженной Бисмарком. Ульштейн сумел тогда бросить на опустелый газетный рынок, в пробитую законом о социалистах брешь, сотни тысяч экземпляров своего умеренного уличного листка. Это была газета, рассчитанная на широчайшие массы мелкой буржуазии.

Сколько раз с тех пор менялись методы работы! От ручного набора – к механическому, от рисунка – к фотографии, от бескровной, бесцветной, смазанной фотографии – опять к художественному монтажу. После каждой технической революции – короткая болезнь всего предприятия, как после прививки. Затем бешеный скачок вперед, добыча: сотни тысяч новых подписчиков, новые строения, мастерские, служащие, ломовики, грузовики, телефоны. За последние послевоенные годы в теле газетного завода опять успел образоваться аппендицит: это – старые машины для литья матриц, английские машины, работающие на газе, которые приходится держать полными жидкого олова, иначе они вообще не годятся. Вместо них сейчас введены немецкие: жрут простой уголь, могут быть долиты когда угодно, – с одного картонного отлива дают тридцать металлических.

Завод не знает благодарности, не помнит прежних заслуг. Жизнь ушла из старого отделения. Оно пусто, холодно, в его мертвых стеклах отражается ленивый огонь, зажженный в топке соперниц. Как стук тарелок и ножей, долетает до него, выгнанного, веселый лязг матриц и напильников, обчищающих их горячие края.

Когда-то делали одну газету и боялись выпустить даже вечернюю, чтобы не уменьшить ее тираж. Сегодня Ульштейн, как ловкая хозяйка, посылает на улицу десятки газет, различно одетых, говорящих на разных языках, попадающих на тротуар в разное время и друг другу не мешающих. Как проститутки, они разделили между собой улицу и не ссорятся. У каждой свой потребитель. Утром – «Фоссише Цейтунг», рассчитанная на биржу и банки. Она пристает к дельцам, когда они стоят у Ашингера с бутербродом за щекой, с кружкой пива в руках. Она садится с ними в авто, успевает сделать свое дело в пять минут между рестораном и биржей, вокзалом и конторой. Это – умная, осторожная и очень осведомленная газета, руководимая одним из лучших немецких журналистов. Каждый спекулянт за свои пятнадцать пфеннигов надеется выспросить у нее что-нибудь для себя полезное.

Пока мужья в городе, к их женам стучится «Практическая хозяйкам Ульштейна, «Дама» или «Вестник дешевых покупок». Это – шедевр техники. Для того чтобы эта коммивояжерка могла бегать из дома в дом, разжигая аппетиты, нашептывая хозяйке о самом дешевом кофейнике, о капоте за шестьдесят пфеннигов, о двуспальной кровати и средстве от беременности, типографская техника сделала настоящее чудо, человеческий гений поднялся на новую ступень. Машина сразу, одним взмахом, печатает не только девяносто шесть страниц текста и обложку, но разрезает, складывает и переворачивает лист к листу, выбрасывая на прилавок совершенно готовый номер. В течение часа таким образом изготовляется 3500 экземпляров. Что сказать об отделе вышивок, об узорах для ночных колпаков, которыми «Хозяйка» бесплатно снабжает своих подписчиц? Прежде чем в мозгу женщины, инстинктивно откладывающей деньги на будущую покупку, как птица собирает солому для гнезда, успеет что-нибудь оформиться, ее мечты уже предугаданы и вырезаны из папиросной бумаги закройщицами Ульштейна. Души будущих пальто, души блузок и панталон кивают покупательнице из тумана будущего, из серебристого небытия свежих клише.

Есть лошади, которые решают задачи, собаки, знающие географию, но какой неслыханной интеллигентности может достигнуть машина, этого никто не знает. Олимпия Гофмана пела романсы и приседала – пустяки. У Ульштейна рабочий сидит перед станком и пишет рисунок на машинке. Он нажал какую-нибудь букву. Она немедленно срывается с места и ложится в начале строки. Это первый крестик. Рядом с ним второй, третий, затем вся линейка в течение двух секунд отливается из олова и соскакивает на стол. Что делают буквы после того, как слово, в состав которого они входили, больше не нужно? Они демобилизуются. Они сами уходят по домам. Машина опускает длинную свою черную руку, хватает использованный набор и ставит его на особую дорожку, по которой каждая буква бежит, пока не провалится, как ключ в свою замочную скважину.

В полдень на улицы выходит младшая дочь старого Ульштейна. Это – газета-ящерица, газета-муха, самая быстрая, навязчивая и доступная из своих сестер. Каждый ее может иметь почти даром, на лету. У нее нет своего мнения, нет своего голоса. Это – лужица, в которой отражается весь свет. Она в две минуты языком, который каждому понятен, в самой простой, короткой и грубой форме перескажет то, что сегодня говорит и думает большая пресса. Не жуй эти известия: они уже пережеваны, смочены слюной, совершенно приготовлены Бецеткой. Одно глотательное движение, – и ты информирован. Человек, которому некогда думать и самому собирать свои сведения, не может жить без этого последнего посредника, самого низкого и самого полезного, без этого эха больших городов, летучего граммофона улицы. Она рождается из сточной канавы всех газет, она живет полчаса. Ее выхода ждут с жадностью. Миллионы людей смотрят на часы, ожидая свидания с Бецеткой. Но никого так быстро не забывают, никого с таким пренебрежением не оставляют на сиденьях автобусов, на столиках кафе, на полу, под ногами. Каждый день из уличной пены снова выходит эта королева объедков, маленькая тварь с миллионом потребителей.

12 ч. 10 м. На бирже вывешен первый бюллетень. 12 ч. 12 м. Последняя телеграмма принята в наборной. 12 ч. 15 м. редакция прекращает прием материала. 12 ч. 16 м. ротационная машина надевает свой панцирь из блестящих матриц. 12 ч. 17 м. дежурный инженер включает ток. Величайшие ротационные машины континента начинают свою утреннюю работу.

Страницы льются, как вода на мельничное колесо. Слово не больше, чем микроб, в их потоке. Первые готовые, сложенные номера выползают наружу. И вот они уже бегут в мир мелкими шагами, с дробным стуком пулеметов. Это утренняя атака, это перекрестный огонь печати, стрельба без промаха и осечки. Каждый листок кем-нибудь будет прочитан. Всякий заряд в кого-нибудь попадет. Гул наступления стоит над стенами. Они дымятся, как водопады, как края горы во время извержения. Бумага, белый кит на вертеле, медленно вращается в огне этой скорости. Свертки ее покрывают весь пол, гигантские коконы лжи, из которых вылетают миллионы бабочек-однодневок.

Фабрика – как крепость. Ее глубокие дворы похожи на тюремные. Она отделена от города горами гранита. Крепость на случай осады должна иметь запас воды и хлеба. Ульштейн имеет независимый от города источник энергии, который в течение недели может прокормить электричеством его осажденные машины. Забастовка, восстание. Бронированные двери закрываются, и через три минуты после тревожного сигнала станция посылает к машинам тысячи лошадиных сил своих электрических штрейкбрехеров. Никто из служащих не войдет и не выйдет незамеченным из ворот. Швейцары дрессированы на людей и на вещи. Но в 12 ч. 18 мин., то есть через восемь минут после приема последней экстренной телеграммы, все плотины подымаются, все двери настежь. Газетный завод изливается на улицу. Трубы трансформаторов блюют тюками прямо на грузовики. Легкие мотоциклы трясутся на месте, ожидая очереди. Велосипедисты держат открытыми свои сумки. Курьеры, которые едут вместе с газетой на вокзал и в провинцию; бросают неоконченный завтрак. В субботу грузят 4000 центнеров, двадцать почтовых поездов одной обеденной газетой. Считая другие издания – 75 почтовых вагонов в ¾ часа.

Газета опережает время. Газета обгоняет часовую стрелку. Человек спит половину своей жизни. Сам у себя крадет ночные часы. Взяв последний барьер скорости, газета натыкается на непреодолимое препятствие: она не может одолеть баррикады из храпящих ночных колпаков. Но в городах, на асфальте, блестящем, как лед, все относительно. Пусть заря наденет пижаму вместо своих вышедших из моды утренних облаков: Европа отныне – как Гренландия, как Ледовитый океан. Непрерывен ее электрический день. В половине девятого перед Ашингером (а Ашингер везде) разносчики газет идут делать утро. Провинциальное издание «Фоссише Цейтунг» без последних телеграмм, которые печатают и рассылают ночью, в Берлине поступает в продажу в 8 часов 40 минут вечера. Кусок завтра, кусок будущего, с результатом футбольных состязаний, с фамилиями попавших под автомобиль зевак и прениями английской палаты, можно купить за пятнадцать пфеннигов.

Ульштейн – одна из великих держав, которые взимают пошлину со всякой пошлости, ввозимой в человеческое сознание. Его дом – это пристань, пограничный пункт, где разгружаются океанские пароходы фраз, прилегающих к сознанию, как резиновый каблук к стоптанному сапогу острот, плоских, как ступня, вонючих анекдотов, свежих политических лозунгов. Шедевр в этом роде, нечто ни с чем не сравнимое, – это, конечно, «Берлинская иллюстрированная газета», самый распространенный журнал современной Германии. 1 600 000 читателей. Продолжает расти. Через полгода, вероятно, дойдет до двух миллионов. Фундамент, на котором сегодня стоит Ульштейн, агитпроп пошлости. По существу, это – ноль, ничего, минус. Тридцать две страницы слабительной легкости. Дырка, просверленная в будуар знаменитой артистки, щелка, через которую всякий может подсмотреть, как купаются красивые женщины от Шпицбергена до мыса Доброй Надежды. Обрывок романа такой выпуклости и быстроты, чтобы его можно было прочесть в уборной. Рекламы. Свадьба принца. Еще реклама. Десять страниц рекламы.

«Иллюстрированная» никогда не была врагом Советской России. Может быть, ни от кого другого немецкие рабочие не узнали так много о настоящем, реальном лице СССР, как от нее. Она дает все, что ново, интересно, неожиданно. Россия – сенсация. «Иллюстрированная» дает Россию. Ее улицы, демонстрации, толпу, вождей, мостовые, армию и детдома.

Практический, трезвый торговец охотнее верит в прочность правительства, которое уже существует, чем в такое, которое пока только в голове обитателей Курфюрстендам и Тауенциенштрассе. Если большевики продержатся еще пять лет, Ульштейн будет относиться к белым эмигрантам совершенно так же, как его прежнее правительство относилось к русским студентам после 1905 года: всякий подкапывающийся под законную власть, хотя бы под Советскую, есть революционер, бомбист и мошенник. Но пока, страхуя себя на все стороны, в общем дружественный СССР, Ульштейн в одном из укромных уголков своего дома мирно печатает белогвардейский «Руль».

Дружба дружбой, но когда вся пресса единодушно поднимает крик против большевиков, Ульштейн не может молчать. Давая целый год дружественную нам информацию, он вдруг ухает изо всех своих тяжелых орудий, и его слово, повторенное 1 600 000 раз, разносится громче, чем заповеди Моисея со старой еврейской горы. «Новое преступление большевистского правосудия». «Три немецких студента, приговоренные к смертной казни». И не «три студента», а трижды миллион шестьсот тысяч «Киндерманов», трижды миллион шестьсот тысяч «большевистских убийц». Это уже не минус, а социальный двигатель такой силы и грузоподъемности, каких мало в Европе.

«Иллюстрированная» дает свои короткие, въедчивые, клейкие политические формулы не столбиками и кривыми статистики, – она татуирует их на бархатной коже шансонетной певицы, на белье знаменитой балерины, на флаконе духов, уничтожающих дурной запах подмышек. Вот где выжжена, вышита, написана несмываемыми буквами «Война большевизму», «Война мировой революции», «Война убийцам невинного, белокурого, близорукого Киндермана с его походной аптечкой». Какой бы лозунг ни бросил Ульштейн – за или против России, за или против китайской революции, за пакт или против пакта, – футбольные мячи летят с этими лозунгами к небу. Моторные лодки и яхты Бецет бороздят моря, скаковые лошади скачут через колючие барьеры, фаворит Бецет разбивает нос знаменитому американскому боксеру, и мотоцикл Бецет ставит во имя любого политического пароля новый рекорд скорости. Собачья выставка, теннис, плавание, приз за лучшего племенного быка. Европа с величайшим вниманием следит за этими вещами. Каждая настоящая газета ежедневно дает страницу спорта. Его чемпионы гораздо более известны, чем самые крупные политические деятели. Ульштейн был едва ли не первым, открывшим это золотое дно. Он завел у себя специальный отдел, когда у других пожарный репортер еще давал отчеты о гонках и состязаниях. Нанял особого редактора, разослал полпредов по всем тотализаторам Европы, ко всем знаменитым конюшням приставил специальных корреспондентов.

В искусстве Ульштейн ничего не понимает. Для этих тонкостей, для редакции журнала «Квершнитт» – эстетического журнала, выходящего на веленевой бумаге для нескольких сот подписчиков, – он нанимает себе барина, знатока старого фарфора и всех табакерок XVIII века, какие только есть на свете. Этот журнал – лилия, которая как бы совершенно не связана с кучей навоза, из которого растут такие вульгарные злаки, как Бецет и «Иллюстрированная». Она плавает на поверхности ульштейновских миллионов, благоухает о негрской пластике, о блеске ботфортов старого Фридриха на картинах Менцеля. Дает очень художественные и очень голые, на знатока рассчитанные картинки. Когда старик Ульштейн видит все эти утонченности, то фыркает и ругается. Но прочим редакторам, изготовителям страшной макулатуры, строго запрещено вмешиваться в дела эстетов. Пусть себе Аполлоны роятся, они не приносят доходов, но зато привлекают в дом людей состоятельных и со вкусом. В прихожей хорошо иметь классическую Венеру.

Зато при изготовлении таких товаров, как «Веселый Фридолин», старому Ульштейну не нужны никакие помощники. Здесь он сам мастер и специалист. Никто лучше его не знает, сколько сала, маргарина и сахара нужно всыпать в эти маленькие десятипфеннинговые книжечки, с собакой-велосипедистом на обложке, специально предназначенные для загрязнения, засорения и опошления детской фантазии. Они расходятся в количестве 350 000 экземпляров; 700 000 в месяц. Это смесь Пинкертона, цирка, хроники преступлений и слащавости. Ее герой – полицейская собака с душой читателя воскресных приложений «Фоссише Цейтунг». Кстати, об этих романах.

До войны книжечка в 250 страниц, со свадьбой или благородным самоубийством, стоила марку. Сегодня две. Никогда никакой «бессмертный» не будет читаем, как эти анонимы. Что Толстой, что Гёте по сравнению с г-ном Вебером, написавшим «Да, да, любовь». Старый добрый Ульштейн поступает с литературой, как верблюд с фиником. Своего читателя он заставляет отрыгнуть и пережевать снова. Все романы Ульштейна немедленно по выходе инсценируются крупнейшими кинофирмами Германии. Продавщице, учительнице, почтовому служащему необходима вера в счастье. Мелкий буржуа должен знать, что без кровопролития, без насилия, без борьбы честный человек может достигнуть всего – виллы, автомобиля, собственной лавки. Прочесть – это мило. Нужно увидеть. И Ульштейн показывает. Каждый может пойти и убедиться, как честная Алиса аккуратностью, бухгалтерией и немного хорошенькой мордочкой пробивает себе дорогу в мире финансистов. На ней женится Стиннес. Только Стиннес молодой и такой же красивый, как приказчик конфекционного отделения у Вертхейма. Старые люди, проработав сто лет, умирают богачами. Вот их похоронные процессии. Разве не стоит быть послушным целую жизнь, чтобы ехать «спать» с такими помпонами, с такими белыми цилиндрами? Не говоря уже о рабочих и мелких служащих, которые все сплошь выигрывают двести тысяч и женятся на хозяйских дочерях: Зачем революция? К чему политика? Миллионы европейских рабочих живут мечтой о России. Миллионы рабочих СПД втайне держатся надеждой на нее… Рабочие посылают своих делегатов в Россию. Мелкий буржуа, читатель Ульштейна, идет в кино увидеть свою обетованную землю.

Конечно, Ульштейн не один. С ним конкурируют и, пожалуй, его перерастают такие газетные фабриканты, как бывший Шерль (Scherl Verlag), создавший, собственно в Германии, тип «беспартийной» газеты, теперь находящейся в руках Хугенберга, прежнего директора фирмы Крупп. Захватив то, что принадлежало королю газет, Хугенберг превратил эти старинные «беспартийные» газеты, к которым привык всякий средний немецкий обыватель, в рупор самой активной и озлобленной контрреволюции. За ними идут Моссе и много других, все больше и больше монополизирующих газетный и книжный рынок. Ульштейнов много…

Нельзя переоценить услуг, которые эти фабрики буржуазной идеологии оказали правительству во время войны! Нет поры в общественном организме, нет клетки в его мозгу, через которую бы они не проникли, для которой не выработали бы специального яда. Не один гвоздь вбили Ульштейн, Моссе и Хугенберг в великого деревянного Гинденбурга, стоявшего тогда возле парламента, против столба победы. Армии людей дали себя зарезать под кокаином их литературы. И никогда без помощи газетных трестов не удалось бы правительству выкачать из масс мелкой буржуазии все те миллионы, которые оно выкачало на военный заем.

Несмотря на измену Трубецкого, восстание, с чисто военной точки зрения, имело много шансов на победу. И если оно было подавлено с такой легкостью, если уже вечером 14 декабря, то есть в самый день революции, вожди ее сидели в Петропавловской крепости, без всякой необходимости выдавая друг друга, марая нумерованные листы теми страшными, беспомощными и подлыми признаниями, которые истории угодно было сохранить как великий урок для последующих революционных поколений; если через 6 ½ часов карательные отряды Бенкендорфа уже спускали мертвых и раненых под лед на Неве и при свете бесчисленных костров отскабливали кровь на Сенатской площади, то случилось это, конечно, не по вине масс, принявших участие в восстании.

Заговор был для правительства неожиданностью. Расследование по доносам Майбороды и Шервуда хотя и велось, но медленно и ощупью. Власти не подозревали серьезности дела, по следу которого уже бежали ищейки. Потом розыск заслонили смерть Александра и неурядица с престолонаследием. Только 14 декабря успел Чернышев доскакать до Тульчина и схватить там Пестеля. Восстание в Петербурге в это время было уже в полном ходу. Если Николай Павлович ничего или почти ничего не знал о декабристах, они о нем знали все, что только можно было знать, имея свободный доступ ко дворцу, неся караульную службу в его внутренних покоях, имея агентов в свите Дибича, секретном отделении Милорадовича и в канцеляриях Сперанского. Общество задолго до выступления было предупреждено о каждом шаге правительства. Оно могло ждать спокойно, собирая силы, и начать действовать в самый благоприятный момент.

Восстание началось блестяще. Братья Бестужевы и поручик Щепин-Ростовский утром 14 декабря проникли в казармы лейб-гвардии Московского полка и, подняв по очереди шестую, третью, пятую и вторую роты, меньше чем в полчаса вывели весь полк. Характерно, что за два дня до революции князь Щепин-Ростовский ничего не знал о существовании тайного общества. Уже надев кандалы и давая свои показания перед сооруженной Михаилом Михайловичем Сперанским следственной комиссией, Щепин имел такое же смутное понятие о политических целях декабристов, как и в самый день восстания.

Полное политическое невежество не помешало, однако, князю блестяще порубить всех старших офицеров своего полка, пытавшихся отговорить солдат от бунта, и со знаменами и барабанным боем привести свою часть на Сенатскую площадь. Дрался он решительно и метко, как делали его предки, удельные князья, стаскивая со стола какого-нибудь Изяслава или Ярослава, вполне уверенный, что достаточно проткнуть насквозь Фредерикса и превратить в решето генерала Шеншина, чтобы в стране водворился совершенный порядок. Порядок же в переводе на язык бравого Щепина означал: восстановление гвардии во всех правах. Если Щепин, первый офицер, поднявший знамя восстания, за 48 часов до выступления в первый раз в жизни услышал слово «конституция», то каков же был политический уровень солдат, которые так единодушно поддерживали восстание и так густо полили своей кровью историческую страницу 14 декабря. Надо помнить, чем была казарма тех времен, с ее командирами, которые во время учения ложились животом на землю, чтобы лучше следить «игру носков» у марширующих солдат. Не то что повода – намека на повод было достаточно, чтобы на каждой солдатской спине обозначились старые рубцы, чтобы сразу зашевелилась и, как гной из раны, хлынула тяжкая, застарелая, сквозь строй и палки бегавшая, солдатская злоба. В Петербурге не забыли еще двадцатого года и трех тысяч солдат, запоротых «Ангелом». Не все ли равно, какою ребяческой ложью, какими выдумками о несчастном цесаревиче Константине, нарушенной присяге и гонце, перехваченном где-то между Питером и Варшавой, привлекли декабристы на свою сторону солдат Московского полка. Бунт вспыхнул сразу и разгорелся так, что в нем исчезли и сами декабристы, и нелепая путаница с присягами, и растрепанные фигуры смятых и сброшенных с дороги офицеров. По Гороховой масса восставших проплыла уже такой огненной рекой, что, оглядываясь на нее 20 лет спустя, вспоминая события сквозь охлаждающую дымку сибирских метелей, Штейнгель говорил, что «в крике Московского полка неслась по Гороховому проспекту буря – и площадь обагрилась кровью». По дороге Щепин зорко следил за тем, чтобы идущие солдаты не разговаривали с прохожими и не привлекали их на свою сторону. Переворот ни в коем случае не должен был превратиться в революцию. Как сами декабристы скрывали настоящие мотивы восстания от солдат, так солдаты, в свою очередь, должны были оберегать восстание от вмешательства всякой не лейб-гвардейской черни. Недаром говорил умнейший из декабристов, что «в России гражданства нет. Внезапная свобода подаст повод к безначалию и неотвратимым бедствиям. В одной Москве 10 000 дворовых, готовых взяться за ножи».

А в Петербурге их было, наверно, не меньше.

Без боя заняли москвичи такой важный пункт, как Сенатская площадь – этот проходной двор, с десятком запасных выходов, прекрасную позицию, в двух шагах от Зимнего дворца, откуда можно было обстреливать здание генерального штаба, мосты, сенат. Только самоубийцы или люди, не имеющие ни малейшего представления о военном деле, могли дать себя запереть и задушить в этом дырявом мешке. Николай и его генералы прекрасно понимали опасность положения. Царь велел готовить кареты для своей семьи, растерялся до того, что перед дворцом, на площади, запруженной экипажами знати, съехавшейся для поздравления и совершенно неожиданно угодившей на бунт, среди крика кучеров, столпотворения саней и всеобщего смятения, решил «выиграть время», кому-то что-то объяснить – словом, стал читать народу свой манифест. «Но сердце замирало», – признается Николай Павлович в своих записках. И было от чего замирать: в передней почти никого, кроме генерала Воинова «в совершенном расстройстве», которого силком пришлось гнать назад, к возмутившимся войскам. Сил никаких – одна рота Финляндского полка, только что пришедшая на гауптвахту. Ею царь кое-как занял главные ворота дворца. Прикрытие жалкое. Наконец, после томительного ожидания набежала еще какая-то случайная, рота, и даже не рота, а один батальон преображенцев. С нею Николай боевым порядком двинулся к Адмиралтейскому бульвару. Но по дороге оказалось, что ружья у людей не заряжены. Пришлось остановиться еще раз. Войска саботировали. Артиллерия явилась без зарядов. Часы ползли, пока ездили за ними в лабораторию, пока дозвались конной гвардии, за которой скакал один генерал за другим, пока забили первые пробки в примыкающие к площади улицы и переулки, пока попробовали отрезать Исаакиевский мост. Правительственным войскам пришлось перестраиваться на тесном пространстве между памятником Петру и грудами камней, приготовленных для постройки Исаакиевского собора, в нескольких десятках шагов от каре. Восставшие одним-двумя залпами могли запереть эти ворота, через которые преображенцы медленно, всего по 6 человек в ряд, просачивались на площадь. Этого сделано не было, царский полк без всяких затруднений выстроился в две линии перед густой и неправильной колонной, стоявшей спиной к старому сенату. Положение Николая еще раз неожиданно и резко изменилось к худшему, стало почти катастрофическим. Пришло известие, что в Измайловском полку «происходит беспорядок и нерешительность к присяге». В тылу как будто появился новый противник, который в любой момент мог разнести жидкие цепи конной гвардии и семеновцев или, оставшись в городе, занять дворец и крепость. Николай велел генералу Левашеву скакать обратно в полк и, «буде какая-либо возможность, двинуть его хотя бы против меня, но из казармы вывести во что бы то ни стало». Он верно рассчитывал, что измайловцы ему гораздо менее опасны здесь, на площади, в нелепом каре, которое спокойно позволяет себя окружать, теряя время в крике и стрельбе по воздуху, чем где-то в тылу, среди волнующихся казарм и взбудораженного населения. Спрятавшись за забором, рабочие Исаакиевского собора дружно забрасывали камнями его войска – по этой бомбардировке царь мог судить о настроении очень широких масс. Граф Милорадович, один из самых энергичных царских генералов, был убит Каховским при попытке уговорить мятежников. Митрополита с крестом они тоже прогнали. Пока царь метался между площадью и главным штабом, поджидая артиллерию, которой все еще не было, из соседних улиц хлынула вдруг вся масса лейб-гренадерского полна, со знаменами и без офицеров шедшая на Сенатскую площадь. Николай не сразу разглядел врагов, подлетел к ним вплотную и фактически оказался во власти восставших. Им стоило протянуть руку, чтобы схватить его за воротник. Но князь Трубецкой недаром шесть лет заседал в думе тайного общества: он не терял времени по-пустому и так сумел подготовить эту революцию, что ни один человек не знал, что ему делать в день 14 декабря, как защищаться и на кого нападать.

– Мы за конституцию, – кричали обступившие Николая войска, подразумевая при этом супругу цесаревича Константина.

Есть, между прочим, какое-то неслыханное издевательство в том, что солдат повели на смерть с именем этого подлеца в качестве боевого знамени.

– В таком случае вот вам дорога. – И царь указал рукой на площадь.

Вся масса восставших ринулась в эту мышеловку, где в течение пяти часов уже мерзли приросшие к месту москвичи. Войска Николая услужливо расступились и молча заперли за ними барьер своих штыков.

«К счастью, что сие так было, ибо иначе началось бы кровопролитие под окнами дворца, и участь бы наша была более чем сомнительная» (из записок Николая I). Между тем со стороны Галерной декабристы получили новое подкрепление: гвардейский экипаж под командой Арбузова прорвался на площадь со стороны Галерной и стал рядом с москвичами и гренадерами. Николай двинул артиллерию – артиллерия оказалась без зарядов. Конная гвардия два раза бросалась в атаку, но ничего не могла произвести в темноте и от гололедицы, а главное, не имея отпущенных палашей.

А каре все топталось на месте, не делая ни малейшей попытки вырваться из круга, не используя ни одного из своих преимуществ. Начало смеркаться, усилился мороз, с невских льдов пахнуло стужей; голодные, усталые, промерзшие до костей солдаты плохо стали видеть своих противников. Целый день прождали они Трубецкого, не смея ничего начать без диктатора. Рылеев бросился его искать по городу и сам больше не возвратился. Выбранный начальником Оболенский велел прекратить бесполезную стрельбу. Каховский, утомленный убийством Милорадовича и Стюрлера, бросил бесполезный пистолет. А каре все стояло, «ноги инсургентов, так сказать, приковались к занимаемому месту», «в каре было разногласие». «Дурное распоряжение дало всему предприятию вид безумия и нахалу». Старая лиса Михаил Михайлович Сперанский уже отошел от окна, у которого простоял с неподвижным лицом долгие часы, мысленно поставил большой крест на померещившейся ему в сумерках этого дня конституции и прикинул в уме до последней степени изящный черновичок смертного приговора декабристам.

Прискакал кто-то из иностранцев, посмотрел-посмотрел на замерзающее каре и отошел прочь с пренебрежительной усмешкой.

– Que diable! Si on a voulu faire une révolution ce n'est pas comme cela qi'il fallait s'y prendre![20]

А они все стояли, как велено было, с окаменелыми ружьями в руках.

Уже в совершенной темноте получил Николай артиллерийские заряды, которых дожидался целый день. Три пушки были выкачены перед Преображенским полком. Впереди смутно виднелась черная беспомощная громада, подставлявшая под дуло свой неправильный, смятенный и растянутый фронт.

Николай сам подал команду, и первый выстрел ударил высоко в сенатское здание.

Жизнь и злоключения барона Штейнгеля продолжались, собственно говоря, 129 лет. Неправильно отделять их друг от друга, 53 года отца и 76 сына. Они сливаются вместе и лежат перед нами, пересекая историю целого века длинной печальной чертой, похожей на Великий Сибирский тракт. Жизнь поразительная и печальная, какой не было никогда до сих пор. Обрывки ее записаны в некоторых сочинениях самого Штейнгеля – «О кнуте», например, или об устройстве мещанского сословия в России. Но большая часть рассеялась по судебным книгам захолустных судов, утонула в неразобранных делах правительствующего сената, обратилась в прах вместе со всею бумажной рухлядью того времени. Давно сгинули имена крючкотворов, через руки коих проходили безнадежные тяжбы Штейнгеля, несправедливые против него приговоры и никого не достигавшие жалобы.

Вообразите себе придворный театр маленького маркграфства – Аншпах-Байретского. На сцене представляют «Эмилию Галотти» или другую бюргерскую пьесу, главное лицо которой – бедный, но честный чиновник. В особенно значительных местах зрители тихонько поглядывают, кто на местного аптекаря, кто на самого князя, ища подобие выведенного господином Лессингом притеснителя в своем ближайшем начальнике. Атмосфера насыщена гражданской добродетелью. Представители третьего сословия занимают задние скамейки. На них сюртуки табачного, темно-зеленого и песочного цвета. Они с важностью посматривают на молодых дворян, мешающих представлению своей болтовней.

Они еще молчат, еще полвека будут молчать, но выпрямленные спины, но сознание своей безукоризненной чиновничьей порядочности, чистота нравов и ученость уже оскорбительны для крошечного двора и крошечной аристократии этого малейшего из малых немецких княжеств. И вдруг герой «Минны фон Барнхельм», человек, послуживший моделью для «Натана Мудрого» или Тельгейма, попадает в Россию XVIII века. Он заеден сибирскими клопами, поражен черной оспой. Камчатский капрал Угренин (он же Козлов) против Фридриха Иоганна Штейнгеля. Жена унтер-офицера Сенерина, матроска и потаскуха, скачущая по камчатским снегам в превеличайшей повозке со своим любовником, растаптывает ногами честное семейство, неподкупность и трудолюбие немецкого чиновника.

Решение Штейнгеля поступить на русскую службу с самого начала не предвещало ничего хорошего. В Петербурге Фридрих Иоганн, не знавший русского языка, не решился вступить ни в один порядочный полк, но выбрал какой-то сборный астраханский, под началом графа Строганова. А кто же в Петербурге не знал, что Строганов в немилости, что имя Строганова противно Румянцеву, что ни один из офицеров Строганова не дождется награды. И не получил Штейнгель награды, хоть служил с отличием и храбростью против турок, таскался по песочному прикаспийскому краю и украинским степям и с реляциями о победах летал в Петербург.

О, скучная армейская лямка, солнцепек и непогода, гамаши в проселочной грязи и курные избы, и щи с капустой, шлагбаумы дремлющих от скуки провинциальных городов, пыльные площади, где производится учение. И походы, походы, походы. По окраинам, по диким местам, где псковскому мужику страшно, а не то что Штейнгелю из игрушечного городка Байрета.

Но есть в сыром куске, в этой неразбуженной, нетронутой России что-то страшно притягательное для таких людей, как Штейнгель. Она возбуждает в них какое-то вожделение, какую-то дикую охоту рыть, строить, перестраивать, управлять. Снега казались этому истинному, в лучшем смысле слова, чиновнику огромными неисписанными листами. Боже, он видел во сне перо – большое, как столетние сосны где-то на уральских кряжах, ползающее по этим белым пеленам, выводящее гигантские всероссийские буквы каких-то самых разумных, самых порядочных приказов. Чернильница в сорок сороков и вокруг нее армия чиновников, макающих туда свои перья.

Все, о чем мечтали Штейнгель-сын и Рылеев на балконе трактира «Лондон», называя оный балкон «Америкой», – обновление государства при помощи корпуса честной и интеллигентной бюрократии, набранной по способностям из низших слоев, – все это уже смутно предчувствовал Штейнгель-отец. Удивительные ощущения волновали его во время полковых экзекуций, когда кнут палача наносил багровые полосы на послушно склоненную, широкую и белую крестьянскую спину. Он видел этот кнут вырванным из рук нелепого самодура и врученным не ему, но тому просвещенному, трезвому, не берущему взяток чиновнику, идеал которого так томился в сердце Штейнгеля, так беспомощно искал себе применения в павловской и екатерининской России. Бог с ним, с мундиром. На восток отправлялись первые ученые экспедиции, восходила слава сибирских руд, гремела Камчатка. Штейнгелю померещились широкие возможности. Соблазненный генералом Кашкиным, двинулся он в Пермскую провинцию, вместо того чтобы возвратиться к себе на родину. В Екатеринбурге барон встретился с дочерью богатого купца Разумова и погиб безвозвратно, применив к этой рослой и веселой российской девице, мазавшей косу коровьим маслом и лущившей каленое семя, дух великой просветительной литературы и принципы Натана Мудрого о равенстве сословий. Ему представилось, что Варенька есть то дитя природы, воспитанная в простоте, свойственной времени и месту своего рождения и своего звания, о котором мечтал сентиментальный век. За неравный брак Штейнгелю пришлось идти в капитан-исправники, ехать в город Обву, но в любви он не ошибся. Варвара Марковна очень скоро научила детей ругать отца проклятым немцем, где только могла хватала и бросала в печку его любимые книги, ненавидела и гнала немецкий дух, отличавший несчастного Штейнгеля от русских чиновников, сделавший его помелом и посмешищем того людоедского круга, но любила нежнейше до последнего дня. Честно валялась за мужа в ногах у разных начальников, вырывала, бесчувственного, из рук пьяных солдат, не позволяла раздражаться, цеплялась за ноги и за руки, когда доведенный насмешками до ярости старик, ничего уже не разбирая, кидался на мучителей. Стирала его рубахи в остроге и с верным плачем и криком шла за мужем до дверей сумасшедшего дома, куда его наконец запрятали.

Почему же такой нелепой, такой безобразной вышла жизнь? Скатываясь все ниже и ниже, все дальше забираясь в Сибирь, Штейнгель руководился не одной случайностью. Его толкал на восток особенный инстинкт торговой предприимчивости, еще слепой и неосмысленной. Четверть века спустя Штейнгель-сын прошел тот же путь, но уже с открытыми глазами. Он пересек Сибирь, чтобы встретиться с представителем первой Русско-американской торговой компании в Охотске, и идти ему было легче. Стоило протянуть руку, чтобы ухватиться за крепкую нить деловых отношений, протянутых от Петербурга до Камчатки. Но в 1786 году через тайгу только прорубалась торговая дорога; поколение, которое этой дорогой должно было воспользоваться, даже еще не родилось. Штейнгель был его преждевременным, совершенно одиноким предшественником. Он тащился по Сибири в обозе колонизаторов. А эти колонизаторы набирались из последних отбросов. Проворовавшиеся офицеры, бывшие камер-лакеи, полицейские, просто проходимцы – один другого грубее, жаднее и невежественнее. Совершенно безнаказанные, эти наместники один после другого вытаптывали край своими солдатскими сапогами, строили остроги, заводи ли российские суды, драли и брили рекрутов. Населен ие терпело, нищало и постепенно истреблялось. В тундры ехали не для того, чтобы зевать. Рвали все, взяточничали все, все вместе. Система грабежа и вымогательства держалась круговой порукой. Притом у каждого наместника была своя особенность. Один сжег камчадалку-старуху, живую, за колдовство, в коем ее подозревали. Другой путешествовал вверх по реке Камчатке на нарочно устроенной яхте, которую тянули на себе камчадалы от зари до зари в поте лица своего, между тем как сей камчатский капрал пьянствовал и веселился со своей любезной. Мог ли Иоганн Штейнгель смотреть на это равнодушно? И может ли быть положение мучительнее того, в котором он очутился? Вернуться назад невозможно, связи с остальным миром порваны, впереди ледяное поле, которое на несколько месяцев оттаивает, и тогда в пустынную гавань входит английский или американский корабль. Но Штейнгелю запретили встречаться с иностранцами. Из своего угла он должен был видеть качавшийся на волнах корабль Кантонской торговой компании, слышать, как невежественный пьяный урядник ведет переговоры с англичанами и закоснелым языком лопочет то, к чему сам Штейнгель готовился целую жизнь. Наконец корабли подымают паруса и уходят. Уж он под судом, уж его таскают по острожкам и крепостям, давно отрешили от всех должностей. Штейнгель без мундира, без косы, с кучей детей и длинным хвостом недоказуемых, но и неопровержимых обвинений. Штейнгель идет пешком через какие-то дебри, комары жалят его лицо, ночью нельзя развести огонь на болотистой земле. Ребенок умирает от оспы, умирает единственный друг – кормилица-камчадалка. Наконец большой город. Но в Иркутске уже ждут новые бумажки, приговор верховного вместилища правосудия, в силу которого заочно осужденный немец лишается чинов, приговаривается к телесному наказанию и заключению в дом умалишенных. Тюрьма, смирительные рубашки. И вдруг смерть Павла Петровича, помилование, собственная изба у заставы, где Штейнгели живут, стряпая для продажи очень вкусные сдобные пирожки. Маленький Штейнгель уезжает учиться в Петербург в кадетский корпус. Варвара Марковна утирает старику нос. Старик стоит на крыльце и плачет. Но в промежутке между печением пирожков и продажей кваса он все еще пишет и отсылает в Петербург неведомо кому проекты наилучшего устройства Камчатки (на немецком языке). Эта склонность к преобразованиям и составлению проектов погубила в последнем счете и Владимира Ивановича.

Как не верить в переселение душ? После смерти Иоганна Фридриха дух его целиком переселился в сына. Новый выдумщик вступил на жизненное поприще. Провидение определило его в морской кадетский корпус как бы для того, чтобы еще лучше показать необходимость всяких перемен. Первый пласт жизненного опыта у Штейнгеля: сибирские капралы, отец, прыгающий по снегу, а за ним стражники, мальчишки и любопытные. Второй пласт: кадеты, оборванные и босые. Взявши их за руки и за ноги, двое дюжих барабанщиков растягивают учеников на скамейке и со стороны так бьют розгами, что тело раздирается в куски. Училищный повар Михайлыч и краденые белые булки. Учитель Балаболкин с вечной каплей на носу, пьяный и развратный в наказаниях. Пятая книга Эвклида, зазубренная наизусть без смысла и понимания. Побои, унизительная служба у старших гардемарин, по ночам поручения с записочками. Короче, первая школа, как, служа, наживаться, кривить душой и грабить, из которой мальчики выходили невеждами, без жалости к младшим, с низостью перед вышестоящими. Так Иоганн Фридрих, он же Владимир Иванович, прибавил к прежнему опыту мерзость российских школ. Этот честный немец родился Агасфером. Он блуждает по разным ступеням различных ведомств, меняет службу, переодевает мундиры. Какой-то неутомимый следователь путешествует по России, собирая огромный обвинительный материал против всего ее государственного строя. Он видел окраины – Сибирь и Астрахань, – прожил там долгие годы под видом старика Штейнгеля, вместе с колодниками и ворами прошел весь крестный путь ее неправых судов и грязных острогов. Потом, обернувшись маленьким мальчиком, разведал невежество и запущенность училищ, пошел в армию, где видел несправедливое производство, протекцию и сословную исключительность.

Наконец, с очками на носу, шагает Штейнгель вслед за своим генералом, неся за ним бумаги, чернила и походный письменный прибор. Он на службе московского главнокомандующего Тормасова. Никто не признает теперь в этом почтенном чиновнике оборотня, обрыскавшего уже всю страну от Кронштадта до Берингова моря в поисках все новых злоупотреблений, зол и обид. Он строит. Москва после пожара лежит в развалинах. Как некогда отцом, сыном овладевает лихорадка деятельности. Штейнгель счастлив со своими планами, лазает по лесам новых домов, заводит чистоту, пожарную команду, трезвых будочников. Аракчеев обращает свое внимание на этого умницу, который не хуже его самого умеет вставать в 6 часов, у которого бумажки в таком порядке. Аракчеев сидит с ним за маленьким ломберным столом, покрытым бумагами, напротив дремлет генерал – слушает звонкий голос Штейнгеля, вдохновенно летающий вверх и вниз по кривым лестницам самых запутанных дел, – и дает себя провести этой безобидной внешностью, этим усердием. Не так Александр. Всего несколько раз видел он Штейнгеля. Знал о нем мало, и то по доносам вельмож, взятки которых не были им приняты и дрянные родственники не определены на службу. Может быть, пробежал бегло какой-нибудь проект. Этого достаточно. Царь узнал Штейнгеля, как будто видел собственными глазами весь его сорокалетний бунт, там, в Сибири, и всю жажду ломки, преобразования, да, да, революции, милостивый государь, которая скрывалась за всеми этими, повергаемыми к стопам, самыми верноподданническими проектами. И, не задумываясь, поставил точку на Штейнгелевой карьере. Аракчеев брал его к себе, Новосильцев выпрашивал для министерства иностранных дел – Александр отказывал резко. И письменно и устно, и в будние дни и даже под пасху. Владимиру Ивановичу пришлось уйти со службы и после некоторых блужданий поступить в должность к богатейшему московскому военному поставщику. Частный капитал узнал своего человека, и оценил, и обласкал. Но Иоганн Фридрих все еще переворачивался в гробу, по ночам Штейнгель слышал, как старик кашляет и кряхтит и не хочет идти в рай, пока все остается по-старому. Не мог Штейнгель отказаться от борьбы.

Что он не хотел брать взяток, что спасал от разорения и ссылки каких-то невинно осужденных – это еще ничего. Но у Штейнгеля была другая черта, гибельная. Он должен был додумывать до конца свои мысли. Голова его была устроена, как чудные часы, которые можно завести только один раз. Заведены, ключ вынут, и часы идут, пока не кончился весь завод. Ни остановить, ни вернуть стрелки обратно нельзя. Чтобы устроиться снова на государственную службу, Штейнгель написал и передал Аракчееву докладную записку «Нечто о кнуте». Знал, кому пишет. Но золотые пружинки логики пошли в ход. Защелкали колесики, кружки потянули за петельки, граненые зерна хрусталей разошлись по своим местам: и высказались с неудержимой правотой все тайные мысли, продуманные гораздо раньше. Батоги, которыми били отца, розги камчадал, линьки морского училища. Все палки и плетки собрались в огромный пучок и выскочили прямо на письменный стол к Аракчееву. То же самое с проектом о городских мещанах. Чик, чик, – и вышел план реформы, от которого затряслись стены. Уж после гибели Штейнгеля резали, резали его мысль чиновничьи ножницы, и то хватило на целое царствование.

Человеком 42 лет, довольно полным и даже обрюзгшим, имея в Москве квартиру и оклад, приехал Штейнгель в Петербург по делам своего Варгина, когда в удивительный аппарат его мышления попала новая, ему самому неприятная идея: никакими бумажками, никакими чернилами не остановить этого бешеного российского произвола. Нет легальных способов борьбы. Следовательно, протикал логический хронометр, нужно изыскать методы нелегальные? Это выскочило само собой, как кукушка из часов. Рылеев взволнованно встал со своего места, схватил Штейнгеля за руку:

– Хотите быть членом нашего тайного общества?

Тут завод кончился. Штейнгель пришел в себя и кое-как прекратил разговор, который не возобновлялся до 1825 года.

Приехав в Петербург для определения детей своих в школу, Владимир Иванович попадает в самую гущу заговора. Всякие тайные общества – вроде масонов – были глубоко противны его холодному, как ключевая вода, рассудку. Штейнгеля тошнило от шутовских обрядов и клятв. Революция поразила этого рационалиста с иной, необычайной стороны. Он остался членом общества, плененный строгостью и чистотой политических линий, которые так умел воспринимать его мозг. «Не мог не прилепиться мыслью к изящности такого правления, которое обеспечивало бы личную безопасность». Жалкая судьба отца, собственное беспорядочное скитание забыты и отброшены. Из темной личинки этих двух, слитых вместе жизней выходит совершенно готовый социальный тип. Мятежник не по чувству, но по голому расчету, в силу почти математически точных рассуждений, которые можно записать и проверить с карандашом в руках. Штейнгель – революционер, умеющий хранить секрет своей партии, как нотариус – завещание, а банкир – деньги своего доверителя. Недаром Владимир Иванович был связан с Русско-американской компанией.

Чистокровный янки, буржуазный революционер начала XIX века не ответил бы следственной комиссии лучше, чем сделал это Штейнгель. Почему не донес? Потому, что был «депозитором чужой тайны». Это уже третье сословие во весь свой рост.

Другие терялись. Чем ближе к катастрофе, тем студенее голова Штейнгеля, тем ровнее стучит секундомер его мысли. Он не терпит неряшества, российского «авося» в деле заговора, как не терпел его в своей бухгалтерской книге. Штейнгель против цареубийства, но уж если бить, то без промаха. Благочестивый и аккуратный Владимир Иванович был единственным среди своих друзей-атеистов, который предложил схватить августейшую фамилию в церкви за золотой решеткой, всех сразу, как кур в клетке. Ни пасхальные колокола, ни заутреня не помешали ему додумать до конца этот разумный план. Еще 14 декабря ни у кого не был готов манифест. Штейнгель его написал за два часа до восстания.

Для декабристов, попавших в тюрьму, тишина Алексеевского равелина была первой минутой отдыха. «После долгого томительного дня наконец я остался один. Это первое отрадное чувство, которое я испытал в этот долгий мучительный день» (Оболенский). Для одних началась агония – большинство отдыхало, освобожденное наконец от своих революционных обязанностей.

Штейнгель в это время решал последнюю свою алгебраическую задачу: смерть. Его мозг, как машина, схватил за темное крыло эту шмыгавшую из камеры в камеру тень и, как она ни вырывалась, всю ее втащил в жужжащие колеса, переварил, размолол на мельчайшие атомы и выбросил вон, смятую, обезвреженную, уже не опасную.

«На второй или третий день по заключении, ходя из угла в угол каземата с напряженным духом, я испытал себя, в состоянии ли я умереть на эшафоте с полным присутствием духа, и проследил весь процесс. Казнив себя таким образом, я лег и заснул».

Бывали дни, когда следственная комиссия, когда лошадиные копыта Левашова не могли выдержать Штейнгеля. Его спрашивали. Наконец-то! Всю жизнь он говорил, и его никто не хотел слушать. Теперь не только слушали, но ловили на лету и записывали каждое слово. Не давали молчать. В камере была приготовлена стопа наилучшей бумаги и прекрасно очиненное перо. Штейнгель знал – ни один листик не потеряется, не попадет под сукно. К вечеру того же дня, перебеленные лучшим писцом, его бумаги будут отвезены во дворец. Все, что было заброшено, сдавлено в течение стольких лет, вырвалось теперь наружу, обрушилось ливнем блестящих идей, планов, проектов на головы оторопелых судей. Мозг Штейнгеля был в огне, напрягал все свои силы, истекал творческой энергией, жадно утоляя в могильной тишине равелина страшный свой голод. Этот заключенный вцепился в своих слушателей-жандармов, сдавливал их за воротник и не хотел отпускать. Его жизнь и жизнь отца выходили у него через глотку. Штейнгель умер бы, если бы еще раз ему приказали замолчать.

Николай Павлович слушал. Многое потом использовал. Но между тем придумал для Штейнгеля особенную казнь. Этого прилепившегося к революции за изящество ее форм человека, у которого сквозь толстую немецкую кость просвечивали мозговые извилины несравненной тонкости, – но не пугайтесь, ничего страшного, его на несколько лет оставили без бани. Посадили в тюрьму и не позволили мыться.

Когда заключенный в первый раз увидел свою камеру, то встал на колени перед окном и молился свету. Штейнгель понял и принял унизительный вызов, брошенный его ясному человеческому разуму. Старый рационалист не позволил себе разрушиться в одиночке. Из крепости он вынес свой ум неповрежденным. Когда Свартгольм сменили на каторжные работы и вечное поселение, у Владимира Ивановича еще раз достало сил начать сначала. В Нерчинске, в дикой, глухой стороне, Штейнгель сейчас же устроил себе умственную гимнастику, выдумал трапецию духа и влез на нее с ловкостью молодого человека. Работая днем на рудниках, старик по вечерам брал уроки латыни. Мускулы его памяти напряглись, старый материалист уже мог прощупать их железные узлы сквозь грубый рукав арестантского халата. Собравшись с силами, он сел писать письмо графу Орлову. Штейнгель обратился к нему с челобитной, но, как всегда, логика понесла, пока и сам сочинитель, и его бумага, и его смиренная просьба не повисли где-то на краю обрыва. Не то что колодник – никто не смел в России разговаривать подобным языком.

«Есть же бог, вечность, потомство, – писал Штейнгель всесильному временщику. – Страшно посмеваться ими». Это семидесятилетний старик, которому давно простили, как трупу.

Такие люди, как Штейнгель, не уходят из жизни бездетными. Речь не о настоящих, кровных его детях. Но разум этого склада – как бдительный ламповщик. Он не даст угаснуть последнему огарку, пока не увидит, что от его мигающего фитиля тонкий пламень перекинулся на будущее. Слишком немец, рационалист и купец, чтобы не верить в разумную и неизбежную преемственность идей. Декабристы-аристократы умирали безнадежно.

Они шли в пустоту. Штейнгель – единственный, который был совершенно уверен в том, что будущее за ним и его классом. Он никогда но притворялся героем, не становился в позу, не изображал российского Брута. Но от этого спокойного, трезвого и делового немца Николай Павлович услышал вещи, гораздо более для себя страшные, чем все кинжалы Каховского и покушения Якубовича, вместе взятые. И притом высказанные с прозрачной ясностью и простотой. Коротко, как параграф латинской грамматики, и точно, как бухгалтерское вычисление. К прошлому вернуться нельзя, потому что «Россия так уже просвещена, что лавочные сидельцы читают газеты, а в газетах пишут, что говорят в палате депутатов в Париже». Русский лавочник с газетой в руках! Действительно, для старой крепостнической России это оказалось непоправимым.

Уж он вернулся в Петербург, раскаялся, сподличал даже (помолился на могилке императора Николая) – полиция не верила ничему. За семидесятишестилетним наблюдали, как за опасным преступником. И Штейнгель еще раз посмеялся над этим грубым солдатским режимом. Чувствуя приближение смерти, он написал и спрятал от сыщиков свое настоящее политическое завещание.

«Записки».

– Кто осудит страдальца, если бросит наудачу несколько слов в океан времени, с последней надеждою – авось перехватят внуки…

Но и эта надежда обманула. Внуки не перехватили. Они не были Штейнгелями и не посмели поднять руку на империю.

Вот что потребовал Рылеев от Каховского. Он хотел, чтобы этот человек убил царя, а в случае неудачи принял на себя всю вину и не подозревал при этом, что в думе решено его выбросить за границу сейчас же после покушения, а если попадется, то отдать под суд и судить, как последнего преступника. Судить даже после переворота, даже в случае самой полной и блестящей победы. Таким образом, покушавшийся непременно попадал на виселицу – если не на николаевскую, то уже наверное на Трубецкую. В обоих случаях общество отрекалось от своего агента.

Ни одна капелька грешной крови не должна была забрызгать белые княжеские штаны.

Если Трубецкой ставил Рылеева в фальшивое положение, позволив вербовать молодых людей, «готовых на все», за пределами союза, где-то на отлете, с черного хода, то эта фальшь удесятерилась, перенесенная на Каховского.

Весь план князя Сергея Петровича основывался на том, что убивает царя не общество. Значит, и не член общества: авантюрист или наемник. Но на примере Якубовича декабристы попробовали, что значит агент, не связанный с партией ни идейной близостью, ни дисциплиной. Каждый день он выдумывал новый план покушения. Никто не мог поручиться, что этот героический хвастун не начнет действовать без ведома общества, никого не предупредив и ни с чем не считаясь. С величайшим трудом удалось уговорить его подождать. У Якубовича выклянчили сперва месяц, потом год. Рылеев был близок к тому, чтобы пойти и донести на него в полицию. Значит, обществу нечего было делать с авантюристом. Рылеев увидел: нужен верный и послушный товарищ. Каховский принят им в общество, сделался ревностным членом, привлек многих. В день 14 декабря гренадеры, как один человек, прибежали на площадь. И Панов, и Сутгоф, и Кожевников, и Глебов сдержали слово, данное Каховскому.

Провалилась и вторая часть плана Трубецкого. Нельзя было держать этого беспокойного человека вдали от остальной отрасли. Петр Григорьевич был энтузиаст, очень беден, очень несчастлив в любви и ожесточен против общества, не пускавшего таких, как он, дальше передней. Заговор внес свет в эту душу, всеми пыльными окнами выходившую на задворки, на теневую сторону, на черные дворы и мансарды старой Галерной, где прозябают мелкие чиновники. Работа в обществе отняла все унизительное, что было в обидах Каховского, повыдергала длинные, нарывающие занозы, которыми мучилось его самолюбие. Сквозь призму своих букашечных страданий Каховский увидел огромное социальное зло, раздавливавшее его малую поручичью жизнь вместе с целой Россией, и всей душой бросился в движение. К человеку же, который его разбудил и ввел в среду революционеров, к Рылееву привязался горькой любовью титулярного советника, отвергнутого всеми генеральскими дочками.

Раз сделав Каховского членом общества, Рылеев не мог помешать его сближению с остальными товарищами. Ближайшие друзья Кондратия становятся и его друзьями. Он входит в их тесный кружок, делается его равноправным членом. И тут Петр Григорьевич замечается: он единственный бедняк, единственный не светский человек среди этих блестящих офицеров гвардии, являющихся на сходни прямо с придворных балов, из приемной герцога Вюртембергского, из дворца. Он один бежит пешком, куда другие приезжают в собственных каретах. И ему, нищему, человеку без имени, без состояния, эти богатые люди, эти аристократы, поручают самое трудное и славное дело – убийство царя. Они отказываются от известности Зандта, от имени Брута в пользу его, Каховского, владельца жалких 200 душ в крошечном смоленском имении. Польщенный, испуганный, полный благодарности Каховский упивается своей ролью. Звание тираноборца позволяет ему быть на равной ноге с молодыми князьями, даже ставит его на высоту, с которой их аксельбанты и родовые имения ничего не значат. А между тем глаза Каховского невольно смотрят пристальнее других; у него наблюдательность бедняка, зоркость нищего, замечающего всякую мелочь в хоромах, куда его впустили с улицы. Из всех декабристов, может быть, самый наивный, безусловно верный своему слову и верующий – нищета всегда верит в революцию сильнее богатых, – Каховский не мог совсем ослепнуть, не мог лететь к своему подвигу, закрыв глаза, как бы этого хотелось Рылееву, как ему самому хотелось. Не мог не заметить в своих товарищах разницы темпераментов и социальных окрасок, им самим еще не ясных. Глаз постороннего, завистливый, подозрительный, прошедший школу жизни, глаз Каховского раньше всех должен был остановиться на трещинах, на скрытых противоречиях, которые разделяли его друзей-баричей. Он заметил, как Бестужев ходит к Одоевскому, садится у камелька и дразнит его насмешками над немецкой философией. Не было для этого холодного дельца радости большей, чем выманивать романтиков на их любимое поле и выжать им на голову губку уксуса, когда они разболтаются. Тихонько позванивала шпора, и розовые щечки Бентама морщились от кислоты. Каховский узнал: Трубецкой не любит Рылеева, эту смесь и торгашеской» американской компании и пламенных стихов, этого мечтателя, который, однако же, первый заговорил о деньгах и потребовал у князя отчета в 10 000 растраченных им общественных денег. Не могли не быть на разных полюсах тот же Марлинский и Никита Муравьев, идеолог северян, автор Конституции, человек, усовершенствовавший тюремную азбуку перестукивания, составленную и распространенную уже в равелине. От одного повела свое начало романтическая русская повесть, от другого – этот расчерченный квадрат с буквами, тихая речь мельчайших стуков. Заключенные научились ударять в стену косточкой согнутого пальца, встав спиной к окну, не спуская глаз с глазка, слыша войлочные туфли жандарма в коридоре, шорох его рукава у закрытых дверей. Стены тюрем на Петропавловском островке, которые теперь рассыпаются, – памятник величайших человеческих страданий и прилежной мысли, которая сквозь камень прижимало свои тишайшие уста прямо к чужому сердцу, доверяло ему и пополняло освежающим чувством, музыкой своего неуловимого разговора. Каховский не мог не слышать, как зло и несправедливо судили в их кругу о княжне Пестель. Как раздосадован был Рылеев его предложениями, как благонравный Трубецкой стучал кулаком по столу при самом звучании этого имени: «Он бредит. Пестель бредит».

Каховский успел узнать своих друзей по болтовне, за которой никогда не следовало дело. Между ними и им легло столько ночей, когда договаривались до последних предпосылок революции – и сколько трудовых будней, к которым ночное красноречие не имело ни малейшего отношения. Революционная фраза стала хорошим тоном аристократического кружка: как дым табаку, как крепкий горячий чай в третьем часу ночи. После сходки лакей проветривал и подметал комнату, – и страшные слова вылетели все вместе с чадом и окурками. Общество никого не стесняло. Трубецкой мог сделать блестящую карьеру, а Пущин – бросить ее и стать мелким чиновником в суде, чтобы там, на месте, бороться со взятками и злоупотреблениями – это было их частное дело. Встречи друзей даже приобрели особенную прелесть от полной их противоположности. Энтузиазм ни к чему не обязывал, смывая грязь с души. Чем больше расходились, тем больше иронической нежности вносили в эти отношения. Декабристам было не к спеху с революцией, они могли ждать, но Каховский ждать не мог.

Рылеев раз и навсегда запретил им говорить с остальными членами общества об его ближайшей задаче, о цареубийстве. Каховский соглашался: конечно, заговорщик должен скрываться перед посторонними, но почему же все остальные болтали и никто в этом отношении не стеснялся? Возили сплетни из придворных кругов, рассказывали о новых скандальных историях, порочили царя и его правительство вкривь и вкось, и только он один должен был боятся? Каховский ревниво прислушивался к резким выпадам своих друзей против Александра. Нет, не осторожность удерживала их от этой откровенности. Они попросту ничего не знали о его разговоре с Рылеевым. Они ощупью бродили вокруг, почти дотрагиваясь до его тайны, чуть не натыкаясь на нее впотьмах. Еще другое. Принимая его, Рылеев прямо назвал цель общества: истребление всей царствующей фамилии и введения Правления Народного. Каховский же, присоединяя новых членов, ни в коем случае не должен был говорить им об этой цели. Как же? Ведь он втягивал в заговор своих лучших друзей, чувствовал себя ответственным за их будущее. Тревога не оставляла его до конца.

«Господа, не погубите лейб-гренадеров нерешительностью». Каховский думал дальше. Почему же эти люди, рисковавшие жизнью для общества, не должны были знать правду? А он, рисковавший больше всех, – разве он действительно знал эту правду? По разговорам друзей было трудно что-нибудь проверить. У каждого своя точка зрения, свои планы… Разноголосия и спор по всякому вопросу. «Может быть, – успокаивал себя Каховский, – эти рядовые члены такие же пешки, как и я сам? В Петербурге есть высшая отрасль, есть верховная дума. Нужно увидеть, узнать диктаторов, услышать от них самих, какими силами, где и когда будет произведен переворот и что станется с Россией после него…»

Как понятен острый интерес Каховского к этому «потом». Во-первых, желание вырваться из неизвестности. Знать определенно: за что идешь на виселицу? Во-вторых, отстранить от себя призрак какой-то неминуемой гибели, наводимой на Каховского уклончивым разговором Рылеева; когда офицер не хочет сказать солдату утром перед боем, куда ему идти обедать и спать после сражения. Когда на все вопросы о завтрашнем дне начальник отмалчивается или отвечает небрежно, явно не допуская возможности никакого завтра, – он этим разлагает волю своего подчиненного. «Что тебе до вечера? Что до завтрашнего дня? Доживи до них, тогда поговорим». Вместо точных сроков, вместо краткой дислокации, Рылеев старается размягчить чувства. Он умащивает Каховского, ласкает его и нежит, как жертвенного барашка. Вся история, все ее страницы служат для каждодневных иллюстраций. Воображение разожжено, голова кружится от высоких сравнений, душа пухнет от этой сладкой дурманящей пищи. Но Каховский не романтик, не поэт и не артист, хотя и говорит о себе в письме к Николаю: «Мы в молодости больше управляемся сердцем, чем рассудком». Это верно, но чувства его зажигались иначе и другим огнем, чем у его товарищей, людей пушкинской эпохи, с которыми навсегда отгорел, уже перешедший за свою золотую половину, ясный эпический день дворянской культуры. Он шел из разоренного дворянского гнезда, из затоптанного мелкого землевладельца. Целесообразность и польза толкали его на покушение гораздо больше, чем примеры античной доблести.

Каховский пробует даже доторговаться с Рылеевым о политической цене своей жертвы: «Идти убить царя – мудреного ничего нет, и всех зарезать не штука, но, низвергнувши правление, надо иметь возможность поставить другое. Мной хотят воспользоваться как орудием». Эта мысль еще за порогом сознания. А за ней уже ползет другая, тоже пока без лица и прескверная: «Они собираются играть Россией, как играют мной». Кучка князей, захватив власть, начнет хозяйничать по-своему в стране. Вот откуда отвращение Каховского к крупнейшей и единственной революционной мысли, перенятой Рылеевым у Пестеля, – мысли о Временном правлении, вышедшем из восстания и захватившем власть, под защитой которой собирается великий собор от всех сословий. Каховский боялся, что революционная диктатура обернется диктатурой придворной, среди которой он задыхался уже теперь, до переворота.

«Правление может назначить число депутатов, но каких именно, богатых или бедных, оно в сем распоряжаться не может». Вероятно, Каховский сделался бы горячим защитником Временного правления, на сто лет опередившего свое время, если бы слышал, с каким бешенством его благонамеренные друзья нападали за него на якобинца и еретика Пестеля. Стараясь составить собственное мнение, Каховский достает и зачитывает том Лафайета, доводит Рылеева до отчаяния своей косностью: «Он не соглашался… а, напротив, представлял, что Общество все должно сделать для блага отечества, но ничего не брать на себя». Маленький клубок сомнений и разногласий катится дальше, к нему прилипают оброненные слова, недомолвки, взгляды, интонации. Клубок вырастает в гору. Гора эта обрушилась уже в Петропавловской крепости и раздавила Рылеева. Но об этом потом.

Любопытство Каховского начинает мучить его друзей. Он преследует их назойливыми, упрямыми, однообразными вопросами: «Кто члены общества, как их зовут, есть ли среди них люди с именем, в чинах, пользующиеся доверием страны?» Он надоел Рылееву своими вопросами: «Кто тут замечательные люди?» (А. Бестужев.) Декабристы не видели в этих розысках ничего, кроме привкуса тщеславия. Выскочка, которого, как запасное блюдо, постоянно держат в подогретом состоянии, втерся в круг людей вышестоящих и жадно вынюхивает их имена.

Настроение Рылеева все продолжает описывать полные круги между роспуском общества и революцией, между цареубийством и мирной высылкой за границу. Он ведет подготовку на обе стороны, подзадоривает Каховского, «назначая его для нанесения удара», и, кстати, присматривает в Кронштадте корабль для августейших пленников… Каждое из качаний разбивает Каховского. Его нервы лопаются, как стакан, в который по очереди наливают кипяток и ледяную воду. Его уже не приходится уговаривать – он сам рвется вперед, истерически требует быть представленным думе, торопит, настаивает на покушении во что бы то ни стало. Теряя власть над своим партнером, Рылеев увеличивает дозы ревности, которую испытывал Каховский к Якубовичу. Как только Петр Григорьевич ослабевал – а он ослабевал все чаще, – перед ним тотчас рисовалась бравая фигура усатого и ненасытного в своем мщении кавказца. И, почувствовав эти шпоры, Каховский тащился дальше.

От членов общества не укрывалось ни состояние Каховского, ни тревога Рылеева, все больше выпускавшего его из рук. Летом, проходя под окном, князь Одоевский уже слышал голос, с раздражением повторявший, и, видно, не в первый раз: «Для блага моего отечества я бы готов был и отцом моим пожертвовать… только необходимо нужно тому, кто решится пожертвовать собой, знать, для чего он жертвует, чтобы не пасть для тщеславия других». Еще больше встревожился Бестужев. Он был плох насчет немецкой философии, но зато хороший солдат, и решил обрубить постромки. Каховский считал Бестужева своим искренним другом. Он, пожалуй, так и умер бы, не узнав правды и не переменив мнения, если бы не последние очные ставки. Покинутый, оплеванный друзьями, которые дружно, в семь рук тащили его на виселицу, Каховский, как мог, сохранял искру последней благодарности к Бестужеву, единственному, как он думал, пожелавшему его спасти. Между тем на суде никто не говорил о Каховском в тоне такого ледяного равнодушия, как Бестужев. Когда сегодня, через сто лет, читаешь страницы его показаний – гладкие, грамотные, спокойные, – лицо горит от пощечин, и все внутри корчится от нестерпимой обиды. Другие обвиняли Каховского, обременяли его, и без того обремененного насмерть, ложными показаниями. Все это ничто по сравнению с совершенной холодностью Бестужева. В лице многих декабристов соединялись два начала: последняя фронда дворянства и первое революционное движение молодой буржуазии. Этой двойственностью отмечены прекрасные черты Рылеева и Штейнгеля. Но она имеет и обратную сторону. В отношении к Каховскому тоже соприкоснулись идущие друг другу на смену эпохи. Им пренебрегали, как крепостники своей отпущенной на волю душой и как богатые пренебрегают бедным. Вотчинник и растущий кверху делец – оба оставили следы своих грубых пальцев на его искривленном от боли лице. Положим, Бестужев не церемонился и с Рылеевым. Но это только небрежное пожимание плеч насчет человека своего круга. Так можно было посмеяться в хорошей гостиной: он «один из самых ревностных членов общества – человек весь в воображении. Но, кроме либерализма, составляющего, так сказать, точку его помешательства – чистейшей нравственности». Называя имя Каховского, Бестужев не поворачивает даже головы в его сторону, не узнает его, не видит. Между ним и столом Бенкендорфа стоит не живой человек, не товарищ по партии, а воздух, пустое место, ноль. Если бы Каховский служил у Бестужева, ну в лакеях, в поварах, что ли, а потом проворовался и ушел на другое место и прежнему хозяину пришлось бы тащиться в суд и давать показания по этому грязному делу – вот тон Бестужева. Сам в цепях, но против Каховского, Бестужев с Бенкендорфом заодно. Они шушукаются, они оказывают друг другу маленькие услуги по части розыска. Жандармский генерал и адъютант герцога Вюртембергского могли ссориться, и даже очень крупно, но против третьего – стена. Гладкая, ледяная стена солидарности, о которую напрасно колотился Каховский. Смотрите, как это сказано: «Каховский… мне не очень нравился, ибо назначался для нанесения удара. Я хотел удалить его и, видя, что он надоел Рылееву своими вопросами… подстрекнул его и довел до того, что Рылеев отказал ему от общества». Даже слова похожи: «отказал от общества», или «отказал от места».

В один прекрасный день Бестужев повел Каховского гулять. И в Летнем саду, в тихой боковой аллее, где бегали дети и на лавочке скучала какая-то няня, в полчаса просто и деловито раскрыл ему глаза на настоящее его положение в обществе. Этот разговор, в точности сохранившийся в показаниях обоих его участников, похож на быструю операцию. Едва началось – они не успели дойти до ближайшей Дианы, выставлявшей из кустов свое белое колено, – и уж конец. Каховский не почувствовал боли. Он занемог только на следующий день. Такая странная, легкая пустота внутри – и этот голос, мелькающий, как точеное блестящее лезвие.

– Представь, Рылеев воображает, что найдутся люди, которые не только решатся пожертвовать собой для цели общества, но и самую честь принесут для нее в жертву.

– Что ты говоришь?

– Тем, которые решатся истребить фамилию, дадут все средства бежать из России. Но если попадутся, то должны показать, что не были в обществе, потому что оно через сие пострадать может.

– И даже если победим?

– Цареубийство, для какой бы то ни было цели, всегда народу кажется преступлением.

– Если это преступление теперь, и во время свободы будет также видеться, то лучше не приступать?

Теперь уже Каховский хотел знать до конца.

– Наверно, и люди на сие не найдутся?

– А Рылеев, – возразил Бестужев, – все толкует о тебе, что ты на все решился…

Слезы душили Каховского. Честь, которую он, может быть, добровольно и отдал бы во имя «отечества», у него хотели стащить, украсть, как носовой платок из кармана.

– Напрасно, если он разумеет меня кинжалом, то, пожалуйста, скажи ему, чтобы он не укололся. Я давно замечаю, что он тонко меня склоняет, но обманется. Я готов жертвовать собой отечеству, но ступенькой ему или его умникам к возвышению не лягу.

Бестужев засмеялся. Какой же сумасшедший захочет это сделать? – когда и самые товарищи его не признают и на него же изольют хулу и казнь. А прочие будут в славе, в силе и на первых местах.

Бестужев попал прямо пальцем в рану. «Каховского поразил не самый поступок, но наказание за оный – худая за то слава даже в свободном правлении». Пока была вера в партию, Петр Григорьевич не колебался. Во всяком случае, не больше, чем должен был колебаться сто лет тому назад русский дворянин и офицер, в первый раз, на протяжении целой истории, поднимавший руку на царя во имя республики.

Но после этой прогулки все развалилось. Интересы общества и интересы революционной России больше не совпадают – может быть, между ними вообще не было ничего общего?

Тут Каховский вспомнил о своей материальной зависимости от декабристов. Недавно купленный лиловенький фрак вдруг облепил ему грудь, как будто он был сшит не из сукна, а из чугунных листов. А даровые обеды у Гака, устрицы и вино, за которое платили другие? А поездки в Смоленск, а жизнь на чужой счет целыми месяцами? Его прикармливали с хозяйского стола, за него ручались портному, ему совали карманные деньги. Эти господа давали ему на чай, а он, Каховский, брал подачки и ничего не замечал, ничего не понимал. Да как же было не брать?

Ведь он несколько раз порывался уехать из Петербурга, когда «обширные намерения при ничтожных средствах» и вечное дерганье из стороны в сторону подорвали веру Каховского в революционные намерения общества. Да и петербургская жизнь была ему не по карману. Он собрался потихоньку и пошел к Рылееву прощаться. Но Рылеев не отпустил. Если когда-нибудь нежная дружба и чувство глубокой духовной близости связывало этих двух людей, то, наверное, в ту незабываемую ночь.

Рылеев говорил о революции, о том, что она близка, что ей каждый день может понадобиться последняя жертва. «Все почти готово, членов достаточно – остается приготовить солдат». – «Это будет, – и Рылеев взглянул на образа, – непременно будет в двадцать шестом году». Потом о Наташе, маленькой дочке, потом о стихах – и снова о революции. В эту ночь романтики ясно слышали ее легкий шаг и предрассветное дыхание в белом свете белых петербургских ночей. О любви, о революции, о девочке и опять о любви. Конечно, Каховский остался.

А когда выходил и на лестнице уже, глядя сверху вниз, увидел тонкого Рылеева, его хрупкую шею, о которой пел Мицкевич, и руку поэта на подсвечнике, и особенный блеск, который пролила ему на его крутой лоб молодая бессонница, то назвал его братом и совсем не заметил, не придал никакого значения ассигнациям, всунутым в руку дружеской рукой. Он, не считая, опустил их в карман. Общество, которое его держало наготове, давало Каховскому средства к существованию. Чего же проще?..

После прогулки с Бестужевым Каховский написал письмо к членам думы и требовал настоятельно быть оной представленным. Рылеев сжег письмо и отказал. Убедился, что все правда. Возненавидел Рылеева. Ушел из общества.

Но Каховский был глубоко предан движению. Как только разнеслась весть о кончине Александра и общество обновилось новым духом, он «опять соединился в него, не будучи в силах удержаться, не участвовать в деле отечества». Но прежние отношения уже не могли восстановиться. Каховский подозрительно прислушивался к каждому слову, каждое предложение долго рассматривал на свет, как фальшивую бумажку, и потихоньку сличал с тем, что в его смутном политическом понимании представляло интересы беднейших классов, мелкодворянской, канцелярской захудалой Руси, от которой уж рукой было подать и до «Униженных и оскорбленных», и до шубы Акакия Акакиевича и к которой принадлежал сам Каховский. Среди флигель-адъютантов и князей бодрствовал представитель тех безыменных пешеходов, которые утром, в худом пальто и с папкой бумаг под мышкой, бежали через туман и слякоть к своим департаментам между седьмым и девятым часом утра. Он крепко задумал после переворота «в случае злых намерений для отечества от думы восстать против нее». Все эти мысли очень знал Рылеев, удалялся от Каховского и, как мог, старался скрывать свои намерения. А качка все продолжалась. Дня за три до восстания опять едва не распустили общество по домам.

Сборища офицеров, которые приходили за планом, за приказами – это не мирная болтовня у себя в кабинете. Рылеев уже прикоснулся к живой революции, плыл по ее течению. И логика событий, казалось, заставляла его рвать с Трубецким и Бестужевым, с Оболенским, со всем правым большинством как раз по вопросу о цареубийстве. «Если государь император не будет схвачен нами, – рассуждал Рылеев, – непременно последует междоусобная война. Для избежания междоусобия должно принести его на жертву. С истреблением же всей императорской фамилии… поневоле все партии должны будут соединиться или, по крайней мере, их легче будет успокоить». Мысль была верная. Если бы Рылеев позвал К себе Каховского и объяснил ее так же внятно, как он это сделал и крепости для Бенкендорфа, Николай Павлович не сошел бы живым с Сенатской площади, а может быть, и со своего дворцового крыльца. Но Рылеев не посмел сказать. Наоборот. Они еще раз вместе с Бестужевым накинулись на Каховского «дня за два или за три до 14 декабря».

– Теперь же все в недоумении, все общество в брожении, – кричал Каховский. – Достаточно одного удара, чтобы заставить всех обратиться на нашу сторону. Правда ли, что положено обществу разойтись? – И когда оказалось, что правда: – Я говорю вам, господа, что ежели вы не будете действовать, то я донесу на вас правительству.

А его все поливали холодком, умеренностью, старым криводушием: «Цель общества… преобразование правительства заключается не в убийствах, обществу совсем не то нужно» – и одобрение получил самый трусливый план. Царь должен был погибнуть как бы случайно, в суматохе, раздавленный где-то между дверьми во время занятия дворца. Не казнен приговором революционной партии, а затоптан при погроме. Кем, как, когда – неизвестно…

Но после самого беспорядочного из собраний, последнего, 13 декабря, уже в прихожей, когда все расходились, Рылеев не выдержал. Он бросился на шею к Каховскому, обнял его со слезами и просил убить Николая утром, еще до восстания. Каховский чувствовал, как ему царапает щеку накрахмаленный галстук Рылеева, жалкое и Жгучее прикосновение слез и какое-то равнодушное удивление. Его упрашивают – зачем? Разве он когда-нибудь уклонялся? И первое же слово, сказанное Рылеевым, заслонило, отодвинуло его так далеко, что Каховский с трудом мог узнать растрепанную фигуру, которая откуда-то, из бесконечной дали, протягивала к нему свои маленькие, умоляющие руки. «Ты сир на сей земле, ты можешь быть полезнее, чем на площади. Истреби императора». Зачем нужно было еще раз вспоминать про эту сирость? Ведь это значило: ты беден, нищ, гол, тебе нечего терять, пойди и освободи нас от царя.

Каховский не был трусом. Он достаточно доказал свое мужество на другой день в каре. Раз за разом брал он из рук своих друзей их великолепные пистолеты, которых они сами не смели пустить в ход, чтобы согреть себе пальцы… Им был застрелен Милорадович и убит Стюрлер. Он прогнал митрополита так решительно, что старый лис Сперанский полюбовался им из своего окна.

– Полно, батюшка, не прежняя пора обманывать нас, поди на свое место.

Каховский ударил по лицу свитского офицера. Каховский убил бы великого князя Михаила, если бы вокруг не были разор и безначалие, и царя, если бы царь осмелился подъехать к мятежникам. Видя дымящееся оружие в руке Оболенского и генерала, который скакал прочь, прижимая руку к рапе, какой-то солдат вышел из рядов, обнял князя и благодарил его со слезами. И солдатское объятие, и слезы были по нраву Каховскому. Он один, несмотря на все сомнения, по-настоящему дрался за чуждый и враждебный северянам призрак своего народного правления. Но тут его взял страх. Выступать в самый великий день опять на основании своей сирости… Довольно он глотал ее в течение целой жизни. А предложение Рылеева к тому и сводилось: опять остаться одному, отщепенцем, опять идти не со всеми вместе и не в ногу, а где-то сбоку или даже впереди – нет. Каховский не послушался, не пошел во дворец, а прямо на Сенатскую площадь. Думал, что там от него – если и захотят – не смогут отказаться. Каховский ошибся. Все равно отказались. В тот же вечер, в ночь на 15 декабря. Сейчас же после восстания заговорщики съехались на квартиру к Рылееву, и уж тогда дружеская рука Штейнгеля отодвинула от себя почерневший кинжал Каховского, который он так настойчиво навязывал кому-нибудь на память о себе, и тихонько положила его назад на стол. Декабристы были цветом своей эпохи, самыми тонкими, самыми блестящими людьми того времени. Но удивительно, сколько грубости проявили они по отношению к Каховскому. «Он полагал, что очень тонок, а на самом деле груб», – говорит где-то Каховский о Рылееве. Правда, груб. Пусть жест с кинжалом был немного театрален и не у места, но как можно было отказать Каховскому, у которого, чуть не у одного из всех, руки были в крови по самый локоть, в подтверждение общей солидарности. Нужно было одно слово, чтобы успокоить его, разуверить, показать, что товарищи от него не отрекаются. Каховский этого слова не дождался.

Дело его отличается от дел всех остальных декабристов одной характерной чертой: оно состоит почти исключительно из очных ставок. Начавшись в первых числах мая, они продолжаются целый месяц, повторяясь все чаще. Наконец Каховскому дают уже по две в день. Дознания, писанные сухим канцелярским пером, в нескольких местах прерываются криками отчаяния. Иначе нельзя назвать то, что писал Каховский в декабре или 2 и 11 мая:

«Просил и прошу не спрашивать меня ни о чем и делать со мной все, это заблагорассудится».

«Извините меня, я больше в комитет ходить не могу». Но после каждого признания, которым Каховский думал откупиться, следовал новый нажим. Очные ставки каждый день выбивали у него из-под ног ту шаткую опору, на которой он еще держался. Так что после последних двух – с Штейнгелем и Бестужевым – Каховский буквально болтался на перекладине. Не было товарища, который не приложил бы руки к этому повешению, не стянул бы потуже петлю, уж заброшенную ему на шею. Все предавали всех, но ни у Трубецкого, ни у Оболенского, ни у Рылеева не находим сцен, которыми пестрят листы Каховского. Его называли убийцей в присутствии жандармов, «не устрашались оскорблять». Кюхельбекер даже выдумал напраслину. Как будто мало было тех «преступлений», которые в самом деле совершил и которыми мог гордиться Каховский. После очных ставок жандармская ласка казалась ему верхом человечности и великодушия. Генерал Левашов сумел снять пенки с этой благодарности. Каховский рассказал все, что знал. Удар, нанесенный им в спину Рылееву, был для того решающим.

Но главная пружина всех разоблачений Каховского – не месть и не глубокое разочарование в прежних товарищах, но желание во что бы то ни стало, хотя бы собственной кровью, вписать в обвинительный приговор декабристов пестелевский, тульчинский, революционный параграф о цареубийстве, которого так боялись декабристы севера. Каховский ни за что не хотел дать себя повесить из-за Рылеева или Бестужева, Оболенского или Трубецкого. Он твердил – с первого дня и до последнего, от первой очной ставки до последней, с первой страницы своих показаний до той, которая заканчивалась Кронверкским валом, – что и петлю, и смерть, и поругание принимает за свою политическую партию в целом, за революцию, за отечество, пославшее его на цареубийство. Каховский не устрашился казни, но в ужасе отскакивал назад, когда вместо революционера, исполнившего волю своей партии, ему пробовали навязать звание ее агента, наймита, пособника.

Разочарование самого Каховского было полным. По дороге на виселицу он громко молился за царя. Но на спине всех повешенных, на доске, переброшенной им на спину, поверх савана, большими буквами было написано: «Цареубийца». С этой славной надписью и вошли они в историю русской революции.

Князь Трубецкой, глава заговора 14 декабря, избранный диктатором и облеченный всею полнотою революционной власти, проснулся рано, после мучительной ночи, в течение которой «тоска души не давала ему сна».

Сколько раз в продолжение этих часов, предшествовавших перевороту, забывшись минутной дремотой, убаюкивал себя князь последней, до боли радостной надеждой: все мираж, бред, все пустой призрак, который рассеется с первым утренним лучом, проникшим в комнату сквозь задернутый занавес, с первым осторожным стуком чайных ложечек в соседней комнате. Но уже камердинер без шума внес чашку утреннего шоколада, а страшное, от чего метался Сергей Петрович целую ночь, стало давить его еще сильнее своей серой утренней наготой. 14 декабря наступило, и он, полковник князь Трубецкой, дежурный штаб-офицер 4-го гвардейского корпуса, не сегодня завтра флигель-адъютант, счастливейший супруг, краса петербургских салонов, приглашенный сегодня обедать не то у сардинского министра, не то у графа Лебцельтерна, должен сейчас вылезать из теплой постели и ехать куда-то на площадь в холод, ужас, неизвестность, чтобы встать во главе взбунтовавшихся солдат и цареубийц, которых искренне ненавидел.

Князь почувствовал вдруг, что запутался бесповоротно, погиб. Этот заговор, который он с таким старанием и ловкостью отодвигал в неопределенное будущее, расстраивал и предупреждал, помимо его воли и желания стал наконец реальностью, надвинулся вплотную. За окнами уже разлился бледный свет того «сумрачного декабрьского петербургского дня», который вошел в историю как день восстания 14 декабря.

Который час? Семь. Смертная тоска охватила князя. В шесть часов полки должны были присягать. Значит, те из них, которые не присягнули, уже на улице, уже идут к сенату, уже делают что-то непоправимое, что всем им будет стоить эполет, чести, может быть, головы. Пустая детская надежда еще раз потешила его: а вдруг ничего не будет? Солдаты мирно присягнут, он, Трубецкой, поедет во дворец представляться новому государю. Только бы миновало это ужасное 14 декабря. Завтра же общество будет распущено, уничтожено навсегда. Сергей Петрович вообразил веселый огонь камина, в котором мгновенно сгорят все эти ужасные проекты конституции, списки членов, их адреса, их имена. Ему стало тепло от воображаемого костра и при розовом его отблеске открылась перспектива блестящей карьеры, бальных зал, приемных покоев. Скорее бежать к Рылееву, убедиться, что никакого восстания пет.

Рылеева Трубецкой застал еще в постели и был «несказанно рад». Разговора ни о предшествующем вечере, ни о предполагавшемся на сей день не было. Сердце князя несколько отошло; он стал надеяться, что все пройдет тихо. Наконец Рылеев простился и вышел в сени. Пущин у самого порога повернулся и, стоя так близко, что глаз некуда было спрятать, спросил диктатора в упор:

– Однако если что будет, то вы к нам придете?

У Трубецкого не хватило духа сказать нет.

– Ничего не может быть. Что же может быть, если вый дет какая рота или две?

Но Пущин продолжал стоять на своем:

– Мы на вас надеемся!

С тем и вышел.

«После сих слов Пущина Трубецкой стал более бояться, что будет еще что-нибудь…» Боялся, что если они придут на Сенатскую площадь, то придут и за ним. А потому, накинув шинель, князь Сергей Петрович убежал из дому. Первые колонны восставших только успели дойти до Сенатской площади и построиться в трагически неподвижное каре, которое смогли сдвинуть с места только пушки, а человек, в руках которого соединялись все нити заговора, уже предал движение. В течение долгих часов, пока там, на площади, леденея от холода, не зная, что делать без плана, без вождя, без малейшего руководства, отрезанные от города, все сужающимся кольцом верных царю войск, стояли и стыли шеренги восставших солдат, диктатор, подгоняемый страхом и угрызениями, скакал на извозчике от штаба к штабу, из канцелярии в канцелярию, от одного дежурного генерала к другому, выспрашивая, робея, не смея нигде остановиться, пока не укрылся где-то в министерских закоулках – в пыльной и пустой комнате курьеров.

Уже оправившийся от первого испуга, собравший кое-какие войска, шедший с ними к площади царь заметил князя, жавшегося возле подъезда главного штаба. Сергей Петрович забегал туда в надежде, это среди всеобщего переполоха ему удастся где-нибудь незаметно присягнуть на верность новому императору. «На случай, что откроется, – рассчитывал князь, – то мне поспешность моя к принятию присяги во что-нибудь вменится». Во все время блужданий чувство острой ненависти не покидало Трубецкого, пронизывая его от пробора до кончика лакированных сапог.

Проклятый остзеец Пестель! Не будь его, ничего бы не случилось! Все удручающее, опасное, все, что ночной тенью мрачило солнечную дорогу Сергея Петровича, разрушило уют его жизни и в течение десяти почти лет заставляло совершать нелепые, скверные, непоправимые поступки, – все связано с именем этого человека. Мальчишками познакомились они с Пестелем. Ну, были бредни где-то в походной палатке, в чужих краях, где самый воздух пропитан дерзостью. Зачем надо было заносить на бумагу всю эту болтовню, кроить из нее уставы тайных обществ, каждое неосторожное слово, как бабочку булавкой, пришпиливать каким-нибудь ехидным параграфом. В либеральном весеннем воздухе Европы так много порхало этих прекрасных и безответственных слов. В двадцать лет кто не был бунтовщиком на парижских бульварах?

Или потом, по возвращении в Россию! Конечно, крутые петербургские морозы жестоко прохватили это поколение, избалованное европейскими оттепелями и свободами. «Не только офицеры, но и нижние чины гвардии набрались заморского духа. Они чувствовали и видели свое превосходство перед иностранными войсками, видели, что те войска при меньшем образовании пользуются большими льготами, большим уважением, имеют голос в обществе». Солдаты научились даже «следить за ходом европейской политики». При посторонних, на глазах у Европы, неудобно было драть розгами «героев», неудобно было публично спускать штаны с людей, о мужестве которых сложились легенды. Армия привыкла к человеческому обращению, армия забыла, что она состоит из крепостных. Вернувшись домой после своего триумфального шествия, спасители отечества попали на съезжую, на старую барскую конюшню. Великие князья, только что выскочившие из детских курточек, ни в одном походе не участвовавшие, но зато воспитанные в павловской казарме и проникнутые единой мыслью о вытяжке и парадах, решили собственноручно выколотить вольный дух из армии. Полки, в которых офицеры стеснялись бить по лицу своих старых соратников, с которыми на всю жизнь были связаны десятилетием походной жизни, ранами и славой, считались неблагонадежными, попали на черную доску. К ним назначили шварцов. Старых солдат за малейшую провинность ставили в две шеренги и заставляли плевать друг другу в глаза. За пять месяцев командир Семеновского полка успел всыпать своим людям более 14 000 палочных ударов. На рубцы, полученные в боях, на шрамы Лейпцига и Кульма, Лютцена и Гамбурга посыпались новые шрамы, заработанные под палкой и кнутом. Те – за завоеванные города и царства, эти – за расстегнутую пуговицу, за небритую щеку, за игру носков. Помнится, Муравьев рассказывал, как на Исаакиевском мосту старый солдат гренадерского полка перелез через перила, снял кивер, амуницию, снял боевые награды, перекрестился и бросился в Неву.

Тогда в восемнадцатом году основался «Союз благоденствия». У-у… – каким холодом пахнуло на Сергея Петровича от этих воспоминаний. Что из того, что устав общества был списан с немецкого «Тугендбунда», членами которого числились и министр Штейн и сам Гнейзенау. Ведь устав состоял не из одной, но из двух частей. И в этой второй части были собраны не одни только благопожелания насчет доброго поведения господ членов. В ушах князя зазвенело железо, серое утро стало серее тюремных стен, и из глубины души страх спросил голосом, который князю пришлось услышать через несколько часов в Петропавловской крепости.

– А что вам известно о Зеленой книге?

Бежать! Сергей Петрович опомнился. Много ли помогло бегство тогда, шесть лет назад? Разве не бросил он это проклятое общество, которое продолжало расти и распространяться, превращаясь во что-то все более и более серьезное, не выхлопотал отпуск, не ускакал за границу на два года в своей покойной французской карете, посадив в нее прелестную восемнадцатилетнюю жену, – все в надежде, что за время отсутствия союз развалится, разбежится, рассыплется прахом? И как чудно все устроилось. Тут без него великий князь Михаил действительно довел Семеновский полк до восстания, буквально принудив людей к бунту непрестанными и неслыханными истязаниями. Каждого десятого запороли, остальные рассыпались но всей России, чтобы рано или поздно все равно погибнуть под розгами. Головка оппозиции была срезана. Вместе с мятежными ротами ушли в изгнание такие смутьяны, как Пестель и Муравьев-Апостол. В Петербурге стало тихо, как на кладбище: слова человеческого не слышно за барабанным боем экзекуций и мерным топотом марширующих полков. Общество тайное присмирело и, как полагал князь Сергей Петрович, действительно начало разваливаться. Воротившись из-за границы, он застал одни обломки. Кто уехал в имение, кто вышел в чины и на улице перестал узнавать прежних заговорщиков. Горячность самого Сергея Петровича давно простыла. Он уже думал «никогда более не заниматься прежним делом», истребить накопившийся бумажный мусор и вырваться наконец на волю. Уверенный, что не сегодня-завтра общество совершенно сгниет, князь, вместо того чтобы рвать, позволил себе роскошь прощального жеста. Чем более все охладевали и тускнели вокруг него, тем перистее и круче загибалась его собственная революционная фраза. Никогда красноречие Трубецкого не лилось пламеннее, чем в эти сияющие праздничные зимние ночи, когда он летел с бала на бал, пируя до зари, влюбленный и блестящий.

Прекрасные фразы срывались с его губ, как искры любимой, из Франции вывезенной, трубки, летели в морозную ночь, в холод и мрак и там погасали. Где им было поджечь петербургские снега! Зато, посасывая чубук и видя, как равнодушно метель тушит его маленькие горящие фейерверки, князь острее и крепче чувствовал радость жизни, бег своих коней, клубы снега и тяжесть медвежьей шубы, которая и давила и защищала плечи, как гранитная самодержавная порфира, под защитой которой князь хоть роптал, но вел такую изобильную, такую счастливую жизнь.

В двадцать третьем году случилось несчастье: Пущин принял Рылеева. С самого своего вступления этот Рылеев оказался деятельным и решительным. Застав общество, которое, «состоя из немногих членов и без всякого действия, готово было уничтожиться», он «споспешествовал его восстановлению и доставил оному многих членов». Мало того что Рылеев сразу засадил Никиту Муравьева за конституцию, Тургенева за «уголовное производство», Оболенскому поручил составить «об обязанностях гражданина». С приходом Рылеева русская революция перестала быть личным делом небольшого, замкнутого и высокоаристократического кружка. В ссору царя и дворянства решительно вмешалось третье сословие. С момента вступления Рылеева Трубецкой непрестанно чувствовал у себя за спиной эту новую силу, напиравшую откуда-то снизу, из канцелярий, из первых крупных торговых контор, литературных и чиновничьих салонов. Купцы! Боже мой, Рылеев чуть не ввел в общество купцов! А когда миновала эта опасность, принялся за «катехизис», читателем коего предполагались уже вовсе простые солдаты. Тут заговорил в князе голос крови и класса. Политика, не доставлявшая до этих пор ничего, кроме тягости, заставила его внутренне распрямиться и вырасти.

Началась большая смертная игра против всех буржуазных сил, которые искали голоса и выражения в союзе с крупнодворянской оппозицией, пробуя внести в ее программу свои поправки и дополнения. Борьба против республики, против цареубийства, против единства сильной политической партии, против вооруженной борьбы с самодержавием, против ее пестелевского и рылеевского варианта – борьба, из которой Трубецкой вышел победителем.

Надо отдать справедливость князю. Если малодушно, лениво и бездарно все, что он предпринимал против правительства, то сколько блеска, остроумия и коварства вложил он в борьбу с «левыми». Провокации Сергея Петровича гениальны. Неподражаемы ловкость и находчивость, с которой он одурачил такого осторожного и умного противника, как Пестель. А яма, в которую Каховский стащил Рылеева?

Но прежде всего надо было прекратить вербовку новых членов, на которых опирался Рылеев. Трубецкой настоял на том, чтобы «не брать пустой молодежи, которая будет только болтать, кричать и наделает шуму… Но чтобы искать людей солидных, постоянных и рассудительных, на которых бы можно надеяться».

Затем Сергей Петрович обезопасил себя со стороны нелегальных писаний. Всеми силами настаивал он, что «ничего не должно писать и распускать такого, которое от чьей-либо неосторожности может причинить вред кому из членов общества и открыть самое его существование. Можно писать различные замечания и рассуждения касательно просвещения, нравственности… Но оные должны быть писаны так, чтобы не могли нанести писавшему каких-либо неприятных последствий. Так и было тогда положено».

Под давлением южан из-за границы выписали ручной литографский станок. Князь приготовил этой адской машине смиренную и, увы, бесславную будущность. Она не породила ни одной прокламации, не запятнала себя ни памфлетом, ни воззванием. 25 декабря Трубецкой так показывал высочайшему комитету: «Сего станка до сих пор у меня никто не требовал, и он еще и теперь лежит у меня неразвернутый. Его можно найти возле печки в комнате жены моей, где ванна».

Молодые буржуазные политики и Рылеев с ними не меньше Трубецкого боялись народной, массовой революции. В этом пункте обе фракции сходились, и взгляды свои формулировали с удивительной отчетливостью.

«Бедняк по чувству справедливости может сказать богатому: удели мне часть своего богатства. Но если он, получив отказ, решится, по тому же чувству правды, отнять у него эту часть силою, то своим поступком он нарушит самую идею справедливости, которая в нем возникла при чувстве своей бедности». И отсюда Оболенский выводил совершенно последовательно: «Есть ли право превращать эволюцию в революцию?» Насчет эволюции Рылеев не сдавался, спорил целые ночи напролет. Но от агитации, от издания нелегальных листков, сатирических песен и стихов для народа отказался навсегда. Договорились на том, «чтобы на нижних чинов влияния не иметь до окончательного решительного действия как для безопасности общества, так и почитая излишним открывать нижним чинам тайну цели нашей».

Но настоящая борьба за «тихую, бесшумную» революцию началась с приездом Пестеля.

Глава Южного общества побывал в Петербурге, чтобы добиться полного организационного и идеологического слияния обоих обществ, договориться о скором и одновременном выступлении, о составе директории, которая должна будет занять место свергнутого правительства, о системе выборов в Учредительное собрание, об освобождении крестьян с землею – словом, оказалось, что у Пестеля не только готов план переворота, но есть армия, и очень сильная, которую он в любой момент может мобилизовать. Сергей Петрович сумел скрыть ужас, который ему внушали и конституция Пестеля, и его сношения с революционными обществами Польши, и намерение создать народную милицию из солдат военных поселений. Пестель был осторожен. Надо было избежать острых разногласий с ним, иначе кто мог поручиться, что этот выскочка через головы князей не заведет непосредственных связей с петербургскими полками, «найдет средства завести здесь отделение, которое будет совершенно от него зависеть и которого действия будут уже тогда сокрыты». Порвать с Пестелем значило всецело отдать дело «преобразования государства» в руки мелкого дворянства, людей, служащих в крупных банках и торговых конторах, литераторов и вообще каких-то разночинцев. Нет, Трубецкой решил инициативы из своих рук не выпускать ни под каким видом. А посему «должно было с ним притвориться… иногда показывать, что входишь в некоторые его виды». Узнать, какими средствами он, Пестель, «хочет всего достигнуть», «не допускать усилиться, но стараться всевозможно ослабить». И только в крайнем случае, если бы движение стало расти через голову, если бы вожжи оказались выбитыми из рук и революция понесла, из двух зол выбрать меньшее, то есть «прибегнуть к единственному средству обличения его перед высшею властью».

Сначала Пестель не совсем попался в ловушку. С Трубецким спорил, о многом умолчал, с Рылеевым говорил совершенно уклончиво и разошелся в гневе. Но поразительный политический инстинкт, какое-то азиатское чутье подсказали Трубецкому, за какими конкретными предложениями южан скрывается самая серьезная опасность. Уступив в мелочах, Сергей Петрович со всей силою ударил по проекту объединения обоих обществ, понимая, что объединение это непременно кончится созданием крепкой централизованной политической партии; аристократическому меньшинству будет зажат рот, и тогда уж не остановить «гибельных происшествий». В конце концов Пестеля надули. Ему оставили все страшные слова, все кровавые принадлежности революции: и царей, восходящих на эшафот, и республику в красном колпаке. За эту бутафорию Пестель заплатил отказом от объединения и обещанием ничего не предпринимать без Петербурга. Кибитка его еще не доскакала до Тульчина, а в Петербурге снова набирали членов общества, не заикаясь им ни о какой республике.

Вскоре вслед за Пестелем отправился на юг и сам Трубецкой. Он перевелся в Киев и здесь окружил Южное общество густой сетью шпионов и провокаторов. Оболенскому, на которого Пестель вначале произвел сильное впечатление, «предложено было сохранить его связь с Пестелем, соблюсти доверенность, которую он имели. Бестужев и Тизенгаузен, долго сторонившиеся общества, «не хотев более иметь никаких подобных связей», вступили в него со специальной целью иметь наблюдение за Пестелем. С той же целью мобилизован был Швейковский – словом, со всех сторон Пестеля облепили соглядатаи и доверенные люди Сергея Петровича. За Петербург Трубецкой мог быть совершенно спокоен. Там прыгали вокруг Якубовича. Целая организация занималась тем, что удерживала «злодея» за руку, которую тот беспрестанно подымал на государя. Совершенно неожиданно появилась в петербургских салонах эта фантастическая личность, этот горец с решительным характером и черной повязкой на голове, праотец всех будущих Грушницких. Мрачная слава совершенных подвигов сопровождала его повсюду. Члены тайного общества заинтересовались Якубовичем и открыли ему глубину собственных намерений. Блистая очами, герой придал, однако, всему делу неожиданный оборот. «Господа, – сказал он, – признаюсь, я не люблю никаких тайных обществ… Один решительный человек полезнее всех карбонариев и масонов. Я жестоко оскорблен царем! Вы, может, слышали? – Тут, вынув из бокового кармана полуистлевший приказ о нем по гвардии, он продолжал все с большим и большим жаром: – Вот пилюля, которую я восемь лет ношу у ретивого. Восемь лет жажду мщения!» Сорвавши перевязку с головы, так что показалась кровь, он сказал: «Эту рану можно было залечить на Кавказе, но я этого не захотел и обрадовался случаю хоть с гнилым черепом добраться до оскорбителя. Наконец я здесь и уверен, что ему не ускользнуть от меня. Тогда пользуйтесь случаем, созывайте ваш великий собор и дурачьтесь досыта». Слова его, голос, движения, рана произвели сильное впечатление… С тех пор начались для Рылеева мутные дни. Ежедневно Якубович придумывал новый план мести, один страшнее другого. То, переодевшись черкесом, «в черном платье и на черном коней, собирался поразить императора на параде, то точил ножи, то комкал в руке коробку яда. Бедный Рылеев не знал, что пламенный горец утихнет при первой награде, полученной от царя, и в самый день восстания перебежит на другую сторону.

Так утешительно складывались обстоятельства, когда Сергей Петрович собрался на святки в Петербург потанцевать на больших елках и балах. Как гром из безоблачного неба, поразило его известие о смерти Александра I. Лихорадка охватила общество. Рылеев очнулся и проявлял необыкновенную деятельность. Трубецкому были предъявлены накопившиеся за два года неоплатные счета его революционной болтовни. Нельзя было отказать в действии ни Рылееву, ни стоявшей за ним молодежи, не оголив перед всеми своей контрреволюционной сущности. Если так затрепетал и заметался умеренный Петербург, что же должно было делаться у Пестеля? Трубецкой увидел – начинать надо. Иначе начнут без него, и вместо дворцового переворота получится страшный революционный взрыв. Он сам принужден был заговорить с Рылеевым о восстании.

О семнадцати днях междуцарствия, о семнадцати днях революционной подготовки Сергей Петрович всю жизнь вспоминал, как о полном своем поражении. Они представлялись ему в виде вышедшего из берегов сумасшедшего потока, тащившего его вперед помимо воли и в несколько дней заставившего собственными руками разрушить все умные плотины, все леднички и отдушины для охлаждения умственного пыла, которые князь Трубецкой настроил за шесть лет, Сергей Петрович глубоко несправедлив к себе. Увлеченный, сбитый с ног революционным потоком, он не потерял головы, не растерялся, ни одной позиции не сдал без боя, не упустил ни одной возможности – а их было много, – чтобы внести замешательство в ряды заговорщиков, сбить их с толку, лишить последнего мужества и толкнуть прямо на штыки Николая своим нелепым, гибельным предательским планом. Трубецкой до последней минуты камнем висел на шее восстания, душил его и ослаблял и отвалился только тогда, когда беспорядочные толпы неудержимо потекли на площадь Сената, на это голое лобное место, заранее для них выбранное и приуготованное. Николай только воспользовался плодами чужой победы, победы севера над югом, Трубецкого над Рылеевым и Пестелем. Трубецкому следовало дать флигель-адъютанта и Владимира на шею за день 14 декабря: это было удивительно подготовленное поражение.

Весь план Трубецкого состоял из одного-единственного стояния на месте. «Если полки откажутся от присяги, то собрать их где-нибудь в одном месте и ожидать, какие будут меры от правительства».

Восстание должно начаться само собой, без всякой помощи тайного общества. «Невозможно держать речи с солдатами. Надо совершенно предоставить им – присягать или нет». Офицерам самим первые ни в коем случае не принимать на себя роли зачинщиков: «Не начинайте решительно отказываться от присяги, если не будете надеяться, что солдаты вас поддержать. Трубецкому очень хотелось совершенно разоружить своих бунтовщиков, прежде чем они выйдут на улицу. Он неоднократно говорит о том, что боевые патроны совершенно невозможно будет достать из цейхгаузов. На последнем совещании декабристов, 13-го ночью, было окончательно решено «выходить без патронов».

Еще важнее казалась Сергею Петровичу другая мера. Он настаивал на том, что в начале восстания солдаты одни, без офицеров, должны бежать от одной казармы к другой, присоединяя к себе таким образом все новые революционные силы. «Сначала, когда полки будут идти один к другому, то нам не надо быть с ними или, по крайней мере, при первых». И только если соберется действительно сильный кулак, притаившиеся декабристы должны выскочить откуда-т о из подворотни и возглавить солдатские массы.

Какой-то мразью, предчувствием измены и гибели пахнуло на Рылеева от всех этих распоряжений диктатора. Он вмешивался, исправлял, воодушевлял. Через его квартиру каждую ночь проводили представители множества полков, заседания не прекращались ни на минуту, люди собирались беспрестанно, требуя приказания, советов, помощи. Диктатор показывался на полчаса, молчал, отказывался отвечать на расспросы и при этом успевал каждому подсказать маленькое червивое сомнение, крошечную надежду на сделку с правительством, томительную мысль о ненужности и бесплодности всего восстания. 10 декабря, то есть за четыре дня до выступления, Сергей Петрович ухитрился вырвать у своих товарищей формальное обещание, «что они разрушат общество», «объявят всем членам, что оно больше не существует», в случае прибытия Константина Павловича в Петербург.

Сколько ни приходило на сборный пункт офицеров, Сергею Петровичу все казалось мало, надежда на их полки – сомнительной, число – недостаточным. Оболенский наконец не выдержал, заметался, затосковал, взвыл.

Весь вечер прыгал он по комнате, повторяя без конца:

– Умрем, ах, как славно мы умрем!

Одиннадцатого на заседании ответственных руководителей разговор начал быть «таким томительным», что Рылеев должен был его оборвать коротким и резким приказом: всем быть на площади во что бы то ни стало.

Военные спрашивали, как же быть с крепостью, с дворцом. «Дворец должен быть священным местом. Если солдат до него прикоснется, то уже ни черт его ни от чего не удержит», – отвечал Батенков от имени правого большинства. Уже не слушаясь Трубецкого, назначил Рылеев всем без исключения присоединиться к своим частям и разделить их судьбу до конца. Вопреки воле Трубецкого сделал он ночью 13-го последнюю попытку уговорить Каховского на цареубийство. Все напрасно: воля к победе была сломлена, и наутро лучшие из декабристов бессознательно приступили к выполнению знаменитого «плана». Восстание разбилось прежде, чем было разбито.

Сидя в Алексеевском равелине и готовясь умереть, Рылеев каким-то образом сумел передать другу своему, Одоевскому, стихотворение, написанное на кленовом листке:

Это не крик вождя, разбитого в открытом бою.

Это ни с чем не сравнимая скорбь революционера, который доверился предателю и по совету его бесполезно растратил народные силы и предал на казнь своих сподвижников. Страшно умирал Рылеев, не зная даже, останется ли после него хоть один человек, чтобы начать сначала растоптанное дело.

Как раз напротив Кронверкского вала и того места, где вешали декабристов, наискось через небольшой канал стоит теперь небольшой белый дом. С его балкона через сто лет после казни декабристов говорил Ленин. Когда Рылеев корчился в петле, дома этого еще не было.

Собственно говоря, настоящая литературная подлость никогда не существовала в чистом виде, но всегда пополам с искренним энтузиазмом. Так было даже в славные времена андреевской «Русской воли» и всех этих протопоповских мест, куда в годы войны пошли сперва крупные, а потом и маленькие писатели, вербуя один другого, один другого замарывая, один другого толкая к нововременскому прилавку из страха, чтобы кто-нибудь нечаянно не остался чист: от меня воняет, а от соседа нет. И, подгоняемый этой мыслью, литературный мир не успокоился, пока все до одного не побывали в заведении Суворина. Деньги там давали ни за что. Совсем не надо было от чего-нибудь отступаться, чему-нибудь присягать. Фразы и идеалы, даже самые радикальные, оставались на своем почетном месте в красном углу; старые боги вовремя получали в дар копейку и ложку меда. Нужно было просто как ни в чем не бывало войти в редакцию «Лукоморья» и так себе, mir nicht, dir nicht, получить крупный аванс. Потрудитесь расписаться, чирк-чирк неразборчивым пером – и все кончено.

Ничего страшного. Старый, умный Суворин даже не требовал, чтобы эти авансы кем-нибудь отрабатывались. Не хочешь писать – и не пиши. Важно, чтобы вся так называемая неподкупная либеральная пресса ходила с ухом, проштемпелеванным нововременской пломбой с обозначением цены, крупно написанной на спине. Чтобы еще больше облегчить интеллигенции переход на патриотические берега, журналы эти были сделаны часто художественно аполитичными. Строились они, как нарядные садовые беседки, вдали от кровавой давки войны, в тенистых гущах искусства, у ясных вод чистого созерцания. Люди давали свое имя на журнал, в котором писалось о средневековой живописи, о керамике негров и о греческой цезуре. Но касса, платившая за цезуры и танцующих готтентотов, была та же, из которой прикармливали «Колокол» и «Земщину» и где деньги воняли погромом. Говорилось «Стравинский и звуковое пятно», означало в переводе на русский язык: «за войну до победного конца», за все кровавые глупости, с которыми шли умирать мужицкие миллионы.

Страшные были дни. Торговцы солдатскими сапогами достраивали уже на островах белые дворцы, похожие на греческие храмы или обсерватории. Белоснежный выезд крупнейшего из интендантских воров терзал копытом скрипучий гравий этих аллей, справа и слева от которых на месте срытых дворянских гнезд росли домины с лестницами, как груди мадам Рубинштейн, увешанные камнями, – домины, о которых вся страна знала, сколько они стоили шинелей, портков и сапог, украденных с кровавых полей. Кирпичи для этих построек резались из сырого человечьего мяса, и война дышала над петербургской гарью новеньких автомобилей и трупной вонью, которую ежедневно приносили с оттаявших Мазурских озер, от Карпат и из Галиции ликующие страницы продажных газет. За Александринским театром, в южном, колонном, ложноклассическом переулке сидела военная цензура; в помощь старым генералам, у которых ножницы тряслись в руках, и молодым гвардейцам, прятавшимся от войны за шкафами, старинными шкафами, помнившими еще пушкинские зарезанные рукописи, приданы были грамотные и либеральные английские цензоры – всякая страница выходила из их рук с кровавым шрамом на лице. Помню корректнейшего мистера Кроуна, возвратившего редакции молодого антивоенного журнала «Рудин» рукопись с неизъяснимой и корректной улыбкой.

– На Плеханова и Бурцева вашему художнику лучше никаких карикатур не рисовать. Мы имеем точные инструкции поддерживать и укреплять авторитет этих патриотов.

И все-таки, как сказано, подлости в чистом виде не было. Большинство писателей, с барабанным боем перешедших на передовые войны, бряцая шпорами земгусар и университетскими значками вместо боевых отличий, искренне верило или хотело верить своим новым убеждениям. Это удивительное совпадение приятного с полезным и есть, собственно говоря, секрет ренегатства. Сколько раз ни бегал какой-нибудь… со стороны на сторону, он всегда делал это в наиболее выгодный момент и с величайшей, почти детской искренностью.

Кажется, зачем сегодня, в 1925 году, вспоминать об этих днях, которые никогда не вернутся. Даже тип старого литератора и газетчика совершенно вымирает. Снизу идет армия рабкоров и селькоров. Новый тип корреспондента еще не вполне оформился, но ни одной чертой не будет он похож ни на короля фельетонистов с красноречием модного адвоката, ни на репортера, ни на рецензента старых времен – биржевого маклера и театрального лизуна. Газеты наши еще страшно неуклюжи, часто скучны и еще чаще ленивы. Оттого ли, что нет соревнования, но люди делают свое дело кое-как. Известие, имеющее величайшее политическое и агитационное значение, может вдруг оказаться где-то на задней странице, набранное петитом. Часто редакция не умеет использовать, подать, выдвинуть вперед выгоднейшие для нас события – не всякий помнит, что газета – это газета, а не брюква и не жеваное мочало. Но даже белая печать, всеми силами души ненавидящая советскую газету, не смогла сделать ей ни одного упрека в продажности. Были у нас всякие процессы, но ни одного дела о привлечении к суду Республики редактора, корреспондента или рецензента. Коррупция наших газет невозможна, как невозможна, нелепа, немыслима продажность партии, продажность рабочего класса, продажность Советской власти и революции. Диктатура не может брать взяток. Такие процессы, как дело Малиновского и Лапицкого, подняли печать на небывалую высоту. История пролетарской культуры пишется кровью низовых корреспондентов. Перо рабкора и селькора – это новое оружие, которое впервые применено в пролетарской России. Может быть, одно из тех великих открытий, которое будет решать исход предстоящей борьбы наравне с новыми ядами, пушками и самолетами. Но и нашей печати грозят болезни, которыми нельзя не заразиться от нэпа, от побежденного мещанства, с которым приходится жить бок о бок. И как это ни странно, именно на процессе Лапицкого, во время съезда селькоров и рабкоров Белоруссии, исключительного по настроению и составу делегатов, пришлось мне заметить одну из язвочек, одиночную, случайную, но которая может разрастись в скверную болезнь, если ее вовремя не прижечь ляписом.

Было это на вечере смычки селькоров с рабкорами. Рядом со мной сидел товарищ – не припомню его фамилии – и все тихонько посмеивался. Послушает неуклюжего деревенского корреспондента или начинающего поэта из беднейших минских ремесленников – хихикнет.

– Извиняюсь, чему вы так радуетесь, товарищ?

– А как же? Вот они жалуются, что их заметки подолгу лежат в редакторском портфеле или вовсе не печатаются. Хи-хи-хи.

– Ну?

– Сами виноваты. Наивны слишком. Не умеют как следует писать.

– А как же, по-вашему, нужно писать?

– А так же. Вот я – рабкор, а поместил до семидесяти заметок. Можно сказать, на одной не забраковали.

– Очевидно, вы хорошо пашете?

Он посмотрел на меня лукавыми глазами, полными смеха:

– Каждый может сделать хорошо. Зависит, с какой стороны подходить. Всякая вещь имеет две стороны – темную и светлую. Так я всегда беру предмет с лица. Нету такой кучи, в которой бы не нашлось хорошего зерна. Вот я до этого зерна очень умею добираться.

На сцене стоял Лапицкий, каким-то чудом оставшийся в живых, с заостренным и побледневшим лицом, и, дрожа от волнения, говорил о деле сельских корреспондентов.

Сосед снова хихикнул, или это мне только показалось.

Принято считать, что настоящий талант не боится критики. Чем больше его бьют, дергают, подстригают и уничтожают и чем неосновательнее это битье, дерганье и истребление, тем для него, таланта, лучше. Писатель, дескать, закаляется и растет в борьбе. Он похож на карася, который любит, чтобы его ели в сметане. Кажется, давно пора положить конец этой сказке. Не всякое дарование подается с крепкими костями, и не всякий творческий аппарат можно безнаказанно гнать вперед пинками. Многое бьется и ломается на футбольном поле критики, многие сходят с него с навсегда поврежденными мозжечками.

И великие имена, которые непременно приводятся, когда спор писателя и критика докатывается наконец – старой, да бесконечности избитой дорожкой – до этого места, – и великие имена не доказательство. Глупость критики не заставила замолчать ни Золя, ни Пушкина, ни Верхарна. Но кто же может подсчитать душевные силы, истраченные на то, чтобы локализовать и обезвредить ненужные раны? Кто вообще возьмет на себя смелость судить о Том, сколько вещей осталось ненаписанными и сколько других испорчено под влиянием гипноза – давления критики?

Великие между тем несправедливости целых эпох, целых классов, целых общественных групп против замечательнейших произведений искусства в известном смысле неизбежны. Неизбежны, потому что в литературе воюют не о форме сюжета, не о красоте слога, не о завязке и развязке, а прежде всего о политике. Нигде борьба социальных сил не ведется острее, ярче, беспощаднее, чем в области искусства, и нигде она так не густа, как здесь.

Далеко ли ходить за примерами? Вспомните Горького, молодого Маяковского, до войны и в начале ее, Есенина и многих других. Разве где-нибудь, кто-нибудь, когда-нибудь поносил их прямо за то, что их проза и стихи пахли революцией, за то, что они были нестерпимы своим грозовым возмутительным духом русскому буржуазному обществу? Никогда! Спорили о рифме, о длиннотах, об образах, об ассонансах, о чем угодно, только не о самом главном, не о политической душе художественного произведения, только не о печати класса, которую оно носило на лбу.

Взять и перелистать «Аполлон». Этот изумительный художественно-литературный журнал, издававшийся у нас до войны.

Какая идеологическая последовательность была у русских парнасцев! Графика XVI столетия. Шоколадница Летурно, рисунок Шардена, стихи Эредиа… Из номера в номер – тон объективнейшей художественной критики, чистейшего эстетизма. И из номера в номер – на страницах, где не то что политикой, но вообще грязной землей не пахло, – выдержанная, методическая война «на истребление» всего, что есть в истории искусства революционного, мятежного, гражданского… Репин… был одной из жертв парнасизма. Прошло десять лет, и новое поколение, то, которому сейчас двадцать лет, стоит перед его картинами с величайшим волнением.

А как его клеймил и осмеивал белый, веленевый, вне классовой борьбы стоящий «Аполлон»! За «пятно» якобы, за «мазок», за плохой рисунок. Неправда! Дело шло о великих социальных мотивах его живописи. Девочка в голубом платье, усевшаяся на заборе в солнечный день, этот шедевр, украшающий Третьяковскую, правильно предавался анафеме. За последние отклики народничества, в ней звучавшие, за тайный смысл этой картины, за то, что такими красками, с такой бессмертной силой изображена на полотне крестьянка.

Возможна ли у нас… «справедливая» критика? Конечно нет! Булгаков написал талантливейшую книгу, но скверную и вредную. Его книга – книга врага, и она не будет признана. Устрялов – замечательнейший публицист, и Устрялова бьют и будут бить, потому что он враг, потому и опасный, что необыкновенно умный и талантливый. Со всеми ними наша критика ведет гражданскую войну, то есть самую беспощадную из всех войн. Когда не хватает пушек, то бьют дубинами.

Но как случилось, что под удары – и какие! – попадают не Устрялов и не Булгаков, а Лидия Сейфуллина, Бабель, Вс. Иванов – самые близкие нам писатели, единственные, выдвинутые не коммунистической, но, во всяком случае, советской революционной Россией.

Когда буржуазное общество травило своих врагов, оно умело их отыскивать и узнавать с необыкновенной чуткостью. Критикой, то есть наиболее тонким видом общественной, социальной борьбы, занимались люди высококвалифицированные, знатоки своего дела.

Речь, конечно, не о бульварной прессе… А у нас? Кто пишет у нас критику? Кто, например, этот молодой человек, дающий якобы марксистский разбор такого писателя, как Сейфуллина, на страницах одного из самых крупных наших журналов? Если бы эту, с позволения сказать, критику прочел Робинзон, не знакомый в подлиннике ни с «Биринеей», ни с «Правонарушителями», и попытался составить себе мнение о Сейфуллиной по отзывам печати, он пришел бы к следующим выводам. Во-первых, Сейфуллина – писатель порнографический, преемник Арцыбашева и Вербицкой. Во-вторых, враг революции и враг крестьянства. «С тягой к анекдоту в карикатурном изображении митингового оратора». (О, русский язык!) Революция в изображении Сейфуллиной «состоит из веселых… но чаще всего, что гораздо хуже, из скверных анекдотов»; под кистью писательницы «деревня приобретает черты хаоса, и в этом хаосе действуют единицы… цепь случайных, внутренне неоправданных событий…»; «ни один грамотный рабкор не позавидует ее стилю». Героини Сейфуллиной выступают то «окруженные дамским романтизмом», то «с грубым, намеренно подчеркнутым натурализмом».

Не стоило бы, пожалуй, приводить образчики этого литературного бандитизма, если бы в нем, кроме невежества и клеветы, не было одной, очень интересной черты. Автор, имени которого не стоит называть, так как подобные молодцы на скандале все-таки пролезают в литературу, где им не место, автор мимикрирует под марксиста. Он как бы защищает революцию, Советскую власть, крестьянство от черносотенной писательницы Сейфуллиной. Он прямо выступает против нее от имени партии и партийного общественного мнения. При этом центральный пункт всей «атаки» направлен – опять-таки с намекиванием на якобы стоящий за спиной нашего критика марксистский авторитет – против натурализма в нашей молодой послереволюционной литературе.

Если подвести под один знаменатель все глупости и пошлости этой статьи, останется громкий и наглый окрик против натурализма. Это уже не смешно. Сейфуллину защищать не приходится. Ее большой талант только что вступил и эпоху своего цветения, и нам когда-нибудь придется краснеть за то, что на страницах серьезного журнала могла появиться инсинуация, против него направленная.

Но литература, и особенно литература пролетарская, в пеленках. И всякая попытка вести ее против натурализма, в сторону заслащенной, подмалеванной, бесконечно лживой мещанской идеализации должна быть отбита самым решительным образом.

У Сейфуллиной, видите ли, деревня изображена недостаточно просвещенной, трезвой, культурной и хорошенькой. Гражданская война у нее не причесана и не умыта, а так, как в восемнадцатом году, в растерзанном виде, с кровью, размазанной по лицу. Фи, какие ужасы! Виринее живот вытоптали, бабы кого-то там головой засунули в снег, мужики напились и набезобразничали. Разве это деревня, разве это революция, разве так умирают порядочные, настоящие, правоверные, чистенькие и аккуратные герои? Зачем искаженные лица, крики, стоны, жестокости? Убрать, посыпать песочком, притушить, припудрить. Деревня, только что вышедшая из крепостничества, только что разбуженная первыми раскатами революции, это нечто абсолютно однородное. Что ни мужик, то бедняк революционер, член партии, подписчик «Правды», рабкор, член общества трезвости. Никаких расслоений, никакой классовой борьбы, ни кулака, ни середняка, ни бедного крестьянина, который по невежеству и темноте горой стоит за веру и царя. Ленину, очевидно, приснилась деревня, разделенная острейшими социальными противоречиями, деревня, которая есть и будет еще очень долгое время очагом жестокой классовой борьбы.

Нам казалось, что сила таких писателей, как Сейфуллина, в том, что они бесстрашными глазами умели видеть мрак, ужас, жестокость и мерзость старой, дореволюционной деревни, во всем своем старом рубище перешагнувшей в новую эпоху, и то великое и революционное, что поднялось из этого мрака и мерзости по зову революции.

Кто смеет утверждать, что крестьянство, а отчасти и пролетариат вступили в революцию, вступили в Гражданскую войну такими же сознательными, политически зрячими и организованными, как, например, в ленинский набор или в великую борьбу за восстановление нашей промышленности, тот лжет и хочет лишить революцию ее заслуги.

Потому и изумительна история этих лет, потому и останется она в памяти трудящихся, как нечто небывалое и незабываемое, что русский мужик и рабочий шли в революцию, шаг за шагом выдирая свои ноги из вековой застарелой грязи. Они несли на себе – и с собой – целые куски, целые обломки старого своего мировоззрения, и только очень медленно, в ходе революции, на опыте гражданской войны, отрывая их от себя. Ни один шаг не дался даром, ни одна ступенька. Кровью было заплачено за каждую иллюзию, вынесенную из прошлого, за каждый средневековый предрассудок, за каждую надежду на примирение старого и нового, Руси самодержавной, пьяной и нищей с Русью Советов.

И это все хотят теперь изъять из литературы, закрыть, залгать, да еще под прикрытием и под защитой извращенного и вывернутого наизнанку марксизма. Нет, господин критик, отнять у нашей литературы ее натурализм – значит посягнуть на одно из самых ценных завоеваний революции. Что бы сказала партия, если бы вы стали прихорашивать и подчищать ее историю, смягчать ошибки, трудности, изображать периоды реакции, преуменьшать жертвы и поражения? Она прогнала бы вас с позором; на истории поражений учатся побеждать, на ошибках – не ошибаться.

Кроме художественной ценности, такие вещи, как «Виринея», «Правонарушители», «Конармия» и «Неделя», являются еще живым изображением революции. Не фотографическим снимком, а художественным портретом нового десятилетия.

Мы слишком современники нашей эпохи, чтобы понимать, какую ценность для будущего имеют эти книги, выросшие из революции, ее очевидцы, неподкупные свидетели ее страданий, героизма, грязи, нищеты и величия. Немногие писатели научились видеть революцию такой, какая она есть на самом деле.

Их интеллигентским глазам, глазам романтиков и идеалистов, часто бывало больно смотреть, не мигая, в раскаленную топку, где в пламени ворочались побежденные классы, победитель душил побежденного и целые пласты старой, родной им культуры превращались в пепел. И все-таки они смотрели, не отворачивались и с величайшей правдивостью написали потрясающее, безобразное и ни с чем не сравнимое в своей красоте лицо революции. И к этому изображению теперь подбираются пачкуны и, обмакнув критическое помело в ведро дешевого идеализма, собираются что-то подкрашивать, затушевывать и обсахаривать!

К счастью, марксизм располагает великолепным набором оружия против всяких сахариновых идеалистов.