Имя Михаил понимается как «тот, кто любезен Богу»[8], и считается, что, когда нужна чудесная помощь, посылается Михаил, так что по его имени и по его действиям нам дано понять, что никто не может сделать того, что может сделать один только Бог. По этой причине множество чудес, совершенных благодаря великому могуществу, приписывается именно Михаилу. Таким образом, как свидетельствует Даниил, во времена Антихриста Михаил поднялся и выступил как защитник и охранитель избранных. Именно он сражался с драконом и его ангелами и изгнал их с небес, одержав великую победу[9]. Именно он бился с дьяволом над телом Моисея, ибо дьявол намеревался похоронить тело так, чтобы еврейский народ стал поклоняться вместо истинного Бога Моисею[10]. А также именно Михаил встречает души святых и ведет их к райской радости.

В прошлом он был князем синагоги, но ныне утвержден Господом князем Церкви. Считается, что именно он наслал чуму на египтян, рассек Красное море, провел народ через пустыню и привел его в Землю обетованную. Он поставлен знаменосцем среди сонмов святых ангелов. По приказу Господа он великой властью убьет Антихриста на Масличной горе[11]. При звуке голоса архангела Михаила мертвые восстанут, и именно он в Судный день покажет всем Крест, гвозди, пику и терновый венец.

Священный праздник архангела Михаила отмечает, во-первых, его явление, во-вторых, его победу, в-третьих, его преданность и, в-четвертых, его память. Известно несколько явлений архангела.

В первый раз он явился на горе Гаргано[12]. Есть в Апулии неподалеку от города Сипонто гора, называемая Гаргано. В 390 году от Рождества Христова в вышеупомянутом городе жил человек по имени Гарган, который, как утверждают некоторые книги, принял имя свое от горы или от того, в честь кого получила название сама гора. Человек этот был богат и имел бессчетные стада.

Однажды, когда стада его паслись на склонах горы Гаргано, один бык вдруг отделился от всех и поднялся на самую вершину горы. Когда стадо вернулось и обнаружилась пропажа быка, хозяин собрал своих людей, чтобы те обследовали гору, и наконец они действительно нашли животное, стоящее у входа в пещеру. Владелец стада, раздраженный тем, что бык самовольно покинул стадо, пустил в него отравленную стрелу, но стрела вернулась назад, словно отброшенная ветром, и ударила самого стрелявшего. Это поразило горожан, и они отправились к епископу, чтобы он объяснил им это странное происшествие. Епископ обязал их трехдневным постом и посоветовал направить свои вопросы прямо к Богу. Так они и сделали, и тогда епископу явился святой Михаил и сказал:

— Знай, человек был поражен стрелой по моей воле. Я архангел Михаил. Я избрал на земле это место для жительства и знаком своим желал показать всем, что наблюдаю за этим местом и стерегу его.

Священник и горожане большой толпой отправились к пещере, но, не имея позволения войти, остановились у входа и стали молиться.

Второе явление, согласно описаниям, произошло около 710 года от Рождества Христова. В неком местечке Томба у моря, в шести милях от Апричены[13]. Михаил явился епископу города и велел ему построить в указанном месте храм, в котором, как и на горе Гаргано, должна будет отмечаться память архангела. Когда же епископ стал сомневаться в точности места, где должна быть построена церковь, архангел велел строить ее на том месте, где епископ найдет воров, спрятавших быка. Сомневался епископ и в размерах церкви, но архангел велел ему использовать в качестве меры полукружья, оставленные бычьими копытами.

Епископ нашел место, но там лежали два огромных камня, таких тяжелых, что было не в человеческих силах сдвинуть их. Тогда появился архангел Михаил и повелел некоему человеку пойти туда и сдвинуть камни. Человек пошел и сдвинул камни с такой легкостью, словно они ничего не весили.

Когда церковь построили, то с горы Гаргано принесли в нее кусок от распростертого над алтарем покрова святого Михаила и кусок мрамора от основания, на котором стоял алтарь. А чтобы не было в этом месте недостатка в воде, по совету архангела было пробито в скале отверстие, через которое хлынул такой поток, что количество воды в тех краях до сих пор превышает все городские нужды. Это явление торжественно отмечается в Томба в шестнадцатый день октября[14].

Нам говорили, что на этом месте случилось немало чудес, о которых будет нелишним упомянуть. Гора, на которой была построена церковь Михаила Архангела, со всех сторон окружена океаном, но в день праздника святого дважды открывается тропа к храму, по которой могут пройти люди. Однажды в такой день, когда масса народу шла в церковь, среди них оказалась беременная женщина, которой предстояло вот-вот родить. Вскоре нахлынул прилив, и испуганная толпа рванула к берегу, но беременная женщина не могла бежать быстро и оказалась в морских волнах. Тем не менее архангел Михаил уберег ее от беды и сделал так, что она родила сына прямо в морском водовороте и там же взяла его на руки. Волны схлынули и открыли для нее проход, и она радостно появилась на берегу вместе с младенцем.

В книгах мы читаем, что третье явление произошло в Риме в правление папы Григория. Папа утвердил Великие литании, поскольку в городе свирепствовала чума, и он преданно молился за народ, как вдруг над замком, в прошлом именовавшимся усыпальницей Адриана, увидел архангела Господня, который вытер окровавленный меч и вложил его в ножны. Святой Григорий понял, что молитвы его услышаны Господом, и построил в честь архангела храм, который стоит до сих пор и называется Замком Святого Ангела[15]. Это явление празднуется 8 мая вместе с явлением на горе Гаргано, когда Михаил даровал победу народу Сипонто.

Четвертое явление зиждется в самой иерархии ангелов. Здесь первым значится Богоявление (epiphania), или высшее явление, вторым — среднее (hyperphania) и затем низшее (hypophania)[16]. Слово ierarchia происходит от слов «священное» и «князь», отсюда «священный князь». Каждая иерархия включает в себя три порядка. Высшая включает в себя серафимов, херувимов и престолы; средняя, как отмечает Дионисий[17], господства, силы и власти; и низшая, по тому же Дионисию, состоит из начал, ангелов и архангелов[18].

Это иерархическое построение ангелов легче понять на примере организации королевского двора. Среди королевских министров некоторые работают в непосредственном общении с монархом, например такие, как советники, мажордомы или налоговые чиновники; и порядок первой иерархии приблизительно таков. Другие чиновники имеют обязанности, относящиеся к управлению всем королевством, а не к отдельным провинциям; к этому классу относятся начальники милиции и судьи в судах, они хорошо соотносятся с порядком второй иерархии. Но существуют и младшие чиновники, такие как префекты, бейлифы[19] и прочие, которые занимаются отдельными частями королевства; они как раз схожи с порядком третьей иерархии.

Среди ангелов три порядка первой иерархии суть те, что находятся близко к Богу, без посредников и полностью обращены только к Нему. Для этих отношений необходимы три вещи: первая — высочайшая любовь, и она присуща серафимам, чьи имена означают пылание любовью. Вторая — совершенное знание, чем характеризуются херувимы, чьи имена означают полноту знания. И третья — постоянное понимание и радость, что принадлежит престолам, чьи имена означают места для сидения, ибо Бог сидит в них и отдыхает, как и они по Его милости отдыхают в Нем.

Три порядка средней иерархии суть вожди и правители над миром людей вообще. Это правление состоит из трех элементов. Первое заключается в председательствовании или командовании, и это делают господства, чья роль — быть во главе своих подчиненных, направлять их во всех божественных делах и давать им необходимые приказания. Как читаем мы у Захарии, один ангел сказал другому: «Беги, скажи этому юноше, что Иерусалим будет населен как деревни без стен» (Зах. 2: 4)[20]. Второй элемент заключается в трудах, которые должны быть исполнены, и этим занимаются силы, для которых возможно все, что приказано, ибо дано им подняться над всеми трудностями во имя службы Богу[21]. Таким образом, им присуща и сила исполнять чудеса. Третий элемент состоит в избавлении от препятствий и сопротивлении нападениям, и это относится к властям, которым дано убирать противоположные силы, как то читаем мы у Товита: «Ангел Рафаил взял дьявола и связал его в пустыне Верхнего Египта» (Тов. 8: 3)[22].

Три порядка низшей иерархии суть те, сфера влияний которых определена и ограничена. Некоторые из них обладают властью лишь в одной области, и это начала, или князья, как, например, князь Персии управляет только Персией, о чем мы читаем в десятой главе Книги Даниила. Некоторые поставлены править над множеством людей, как, например, над одним городом, и они именуются архангелами. А третьи и вовсе имеют под своей властью лишь одного человека, и они называются ангелами. Посему считается, что ангелы могут делать лишь скромные объявления, поскольку власть их ограничена только одним человеком, но архангелы могут объявлять и о великих событиях, поскольку благо многих имеет большее значение, чем благо отдельной личности.

Григорий[23] и Бернар[24] согласны с Дионисием в отношении указанных обязанностей порядков первой иерархии, поскольку утвержденные обязанности относятся к их плодам, а именно пылкой любви серафимов, глубокому знанию херувимов и постоянной близости к Богу престолов. Но, кажется, они не во всем сходятся в отношении определенных функций двух других порядков, средней и низшей иерархий, а именно в отношении начал и сил. Григорий и Бернар начинают с того, что второй иерархии дан статус господина, а низшей — статус управляющего. При таком понимании ангелы властвуют над тремя группами: одни суть хозяева ангельских душ, и они зовутся господствами, другие над душами добрых людей, и это начала, а третьи — над демонами, и это силы. Здесь порядок и уровни важности очевидны. Управление тоже имеет три рода, а именно исполнение работ, обучение великим вещам и обучение вещам менее значимым. Первое управление принадлежит силам, второе — архангелам и третье — ангелам.

Но есть и пятое явление архангела Михаила, о котором мы читаем в «Трехчастной истории»[25]. Это произошло неподалеку от Константинополя, где в прошлом поклонялись богине Весте, но где ныне стоит церковь в честь святого Михаила. Поэтому и само место называется Микаэлиум. Человек по имени Аквилин заболел горячкой, сопровождаемой краснотой. Врачи дали ему питье, дабы утишить жар, но он выблевал его и продолжал изрыгать все выпитое и съеденное. Чувствуя, что смерть близко, он дотащился до вышеупомянутого места, полагая, что или умрет там, или получит избавление от своих страданий. И святой Михаил, явившись ему, велел приготовить снадобье из меда, вина и перца и запивать этим снадобьем все, что он ест. Аквилин исполнил указанное и действительно поправился, хотя, казалось бы, рецепт этот противоречил медицине, запрещающей пить горячее во время жара. Но так мы читаем в «Трехчастной истории».

Во-вторых, праздник этот называется Победой, потому что Михаил со своими ангелами одержал немало побед. И первая из них та, когда архангел Михаил одарил жителей Сипонто следующим образом. Некоторое время спустя после обнаружения пещеры на вершине горы Гаргано неаполитанцы, все еще остававшиеся язычниками, создали войско и начали войну против жителей Сипонто и находящегося в пятидесяти милях от Сипонто городка Беневента. Епископ посоветовал осажденным испросить трехдневную передышку, которая дала бы им время попоститься и попросить о помощи своего небесного заступника Михаила. На третий день Михаил явился епископу, рассказал о том, что молитвы услышаны, обещал победу и приказал встретиться с врагом в четыре часа утра. И когда началась битва, гора Гаргано содрогнулась в сильном землетрясении, беспрерывно засверкали молнии и темная туча закрыла весь верх горы. Шестьсот вражеских воинов полегло под мечами защитников и под ударами молний. Остальные, догадавшись о силе архангела, оставили заблуждения язычества и склонили свои шеи под ярмо христианской веры.

Вторая победа была достигнута архангелом Михаилом, когда он поразил дракона, то есть Люцифера, и всех его сообщников, свергнутых с небес. Об этой битве в Откровении говорится так: «И произошла на небе война: Михаил и Ангелы его воевали против дракона, и дракон и ангелы его воевали против них, но не устояли» (Откр. 12: 7–8). Когда Люцифер захотел быть равным Богу, архангел Михаил, знаменосец небесного Владыки, отправился наверх, и изгнал Люцифера и его сообщников с небес, и замкнул их во тьму до дня Страшного суда. Им было запрещено жить на небесах и в верхней части воздухов, ибо это место прекрасное и приятное, и не позволено жить с нами на земле, поскольку они приносят людям много зла.

И вот они оказались в пространстве между небом и землей, где отчетливо могли видеть потерянную ими наверху славу и скорбеть о ней, а видя людей, поднимающихся туда, откуда темные силы были изгнаны, терзаться завистью. Тем не менее по Божию решению темные силы спускаются к нам, дабы испытывать нас, и летают вокруг, подобно мухам. Количество их неисчислимо, и, подобно мухам, они заполняют весь воздух. Поэтому Хаймон[26] и сказал: «Как говорят философы и с ними соглашаются врачи, воздух вокруг нас полон бесами и злыми духами, как полон пылинками солнечный луч». И все же существует мнение, что, несмотря на их бесчисленность, количество их уменьшается, когда мы одерживаем победу над кем-то из них; если кто-то побежден святым, соблазнитель больше не соблазняет его впасть в грех, в который ему не удалось его ввергнуть.

Третья победа есть та, которую ангелы одерживают над бесами каждый день, когда сражаются за нас и спасают нас от усилий бесов, постоянно стремящихся соблазнить нас. Ангелы делают это тремя способами: первый заключается в обуздывании могущества бесов. Книга Откровения говорит нам об ангеле, который связал беса и бросил его «в бездну» (Откр. 20: 1–3), и у Товита мы читаем об ангеле, связавшем беса в пустыне Верхнего Египта (Тов. 8: 3). Это связывание и есть обуздание силы беса. Второй способ есть охлаждение похоти. Именно об этом и говорит Книга Бытия, когда повествует о том, как ангел «повредил состав бедра у Иакова» (Быт. 32: 24–25). Третий способ есть напоминание нашему разуму о Страстях Господних. Об этом Откровение говорит так: «Не делайте вреда ни земле, ни морю, ни деревам» (Откр. 7: 3), и у Иезекииля мы читаем: «…на лбах людей воздыхающих поставь тау» (Иез. 9: 4)[27]. Тау — это греческая буква, которая пишется в виде креста, и те, кто ею отмечен, не боятся мстящих ангелов. Поэтому в том же месте мы читаем: «На ком увидишь знак тау, не убивай его» (Иез. 9: 6)[28].

Четвертая победа та, которую архангел Михаил одерживает над Антихристом, убивая его. Как говорит нам Даниил (Дан. 12: 1), восстанет в то время Михаил, князь великий, наша помощь и защита против Антихриста. И как говорит Глосса[29] в тексте Откровения: «Я видел одну из его голов, словно отрубленную» (Откр. 13: 3)[30]. Антихрист прикинется мертвым и спрячется на три дня, а потом снова появится и скажет, что он воскрес, после чего, несомый магическим искусством бесов, поднимется в воздух, и все поразятся и станут почитать его. В конце концов он поднимется на вершину Масличной горы, как говорит Глосса во Втором послании к фессалоникийцам: «И тогда откроется беззаконник, которого Господь Иисус убьет духом уст Своих» (2 Фес. 2: 8).

Он будет сидеть на троне под балдахином на месте, откуда спустился Господь, и Михаил придет и убьет его. Это сражение и эта победа, по Григорию, понимаются как отсылка к тексту Откровения, уже упоминавшаяся выше: «И произошла на небе великая война»[31] и т. д. А то, что говорится о тройной битве Михаила, понимается как внутренняя отсылка к битве с Люцифером, когда он низверг последнего с небес, к битве с бесами, чтобы те не причиняли нам на земле много зла, и к той битве, о которой мы говорили выше — о битве с Антихристом при конце света[32].

В-третьих, этот праздник именуется Преданность, и этим названием он обязан тому, что в этот день архангел Михаил открыл, что сам он предан месту на горе Гаргано, уже нами описанному. Когда народ Сипонто вернулся, разбив врага и одержав столь блистательную победу, то все стали задумываться о том, стоит ли обожествлять эту пещеру или даже вообще входить в нее. Тогда епископ посоветовался с папой Пелагием[33], и папа сказал: «Если нам воистину надлежит основать здесь церковь, то это надо сделать именно сегодня, в день, когда была дарована победа. Если же Михаилу будут угодны еще какие-то наши действия, только он волен нам дать понять это». Папа, епископ и народ соединились в трехдневном посте, и на третий день архангел явился епископу и сказал ему так:

— Вам не нужно закладывать в мою честь церковь, ибо я сам основал, построил и освятил ее.

И приказал епископу на следующий день прийти в храм со всей паствой, и они вознесли Михаилу молитвы и признали его своим заступником.

Еще Михаил сообщил епископу, что всем имеющим знак посвящения надо прийти на восточный склон горы к отдаленному входу в пещеру, и там они найдут человеческие следы, отпечатанные на мраморе. И вот назавтра епископ и все население Сипонто поднялись на гору и вошли внутрь пещеры. Они оказались в просторном месте, где на южной и восточной сторонах стояли два алтаря. Последний был очень больших размеров и весь окутан пурпурным покровом. Была отслужена месса, и после святого причастия народ разными путями покинул пещеру. Епископ же призвал священников и причт постоянно проводить здесь богослужения. В пещере был источник замечательно чистой воды. После причастия люди пили ее и избавлялись от всех имевшихся у них недугов. Когда об этом сообщили папе, он повелел праздновать этот день по всему миру в честь святого Михаила и всех благословенных духов.

В-четвертых, праздник называется Поминовением святого Михаила, потому что этим днем мы поминаем всех ангелов и чтим их всех вместе. Есть много причин, чтобы мы поминали и чтили ангелов. Они наши защитники, наши слуги, наши братья и наши друзья; они уносят в небеса наши души; они представляют Богу наши молитвы; они благородные воины вечного Царя и утешители обиженных. И мы прежде всего и отдаем им честь именно потому, что они суть защитники наши.

Каждому человеку дается два ангела, один добрый, а другой злой, последний дается для испытаний, а добрый — для защиты. Добрый ангел дается младенцу еще в утробе, он с ним тотчас после рождения и остается с человеком на всю его жизнь. Любой человек нуждается в ангеле как в заступнике на всех трех этих стадиях жизни. Ведь младенец может умереть еще в утробе и таким образом окажется проклятым. А после рождения может случиться так, что до достижения зрелости возможности креститься у человека не будет. А взрослый может быть увлечен на путь всевозможных грехов. Дьявол обманывает наш разум ложными доводами, соблазняет нашу волю и одолевает добродетель насилием. Поэтому и необходимо, чтобы каждому в качестве защитника был послан добрый ангел, наставляющий его против лжи, направляющий на добрые дела, защищающий от лести и охраняющий от насилия.

Можно сказать, что ангельская защита имеет для человека четыре следствия. Первое заключается в том, что душа совершенствуется в достижении милости, и ангел помогает в этом душе тремя способами. Первый — убирая всяческие препятствия в сотворении добра, как в Исходе, где мы видим, как ангел «поразил всех первенцев в земле Египетской» (Ис. 12: 29). Второй — вытрясая из нас леность, как мы видим у Захарии, где читаем: «И Ангел… пробудил меня, как пробуждают человека от сна его» (Зах. 4: 1). Третий — ведя человека к наказанию или от него, что видно в том, когда ангел увел Товию от опасности и столь же благополучно привел его обратно (Тов. 5: 20)[34].

Следующее свойство ангельской защиты заключается в том, что она удерживает человека от падения в бездну греха, и это ангелы делают тремя способами. Первый — удержание от совершения греха, который человек задумал совершить. Как в случае с Валаамом, который хотел проклясть Израиль, но был удержан ангелом (Чис. 22–24, особенно 22: 12, 22–31). Второй — укоряя поступивших дурно за сделанное зло, как то показано в Книге Судей, когда ангел укоряет сынов Израиля за их непослушание и они поднимают громкий вопль и начинают рыдать (Суд. 2: 1–4). Третий — в совершении насилия, дабы остановить дальнейшее совершение греха, как ангелы силой заставили Лота и его жену покинуть Содом (Быт. 19: особенно 15–17) — Содом здесь выведен как понятие известного греха.

Третье последствие заключается в том, что если кто-то пал, то он может подняться, и это ангелы совершают также тремя способами. Первый — подвигая грешника к покаянию, как мы видим у Товита (Тов. 11: 10–12), когда Товия, наставленный ангелом, промыл желчью рыбы глаза отцу, то есть его сердце, что символизирует покаяние. Второй — очищая уста в приготовлении к исповеди, как это показано, когда ангел[35] очищает уста Исаии горящим углем (Ис. 6: 6–7). И третий — радуясь, когда за грехом пришло раскаяние, как мы читаем у Луки (Лк. 15: 7), что в небесах будет больше радости об одном раскаявшемся грешнике, нежели о девяноста девяти праведниках, не имеющих нужды в покаянии.

Четвертое свойство заключается в сохранении нас от впадения в грех настолько глубоко или часто, как понуждает нас дьявол, и ангелы совершают это тремя способами: укрощая власть дьявола, погашая наше сладострастие и производя впечатление на наш разум воспоминанием о Страстях Христовых.

Во-вторых, мы должны чтить ангелов потому, что они наши слуги. Они служат нам, как мы читаем это в Послании к евреям: «Не все ли они суть служебные духи, посылаемые на служение для тех, которые имеют наследовать спасение?» (Евр. 1: 14). Все они посланы ради нашего спасения: высшие — для средних, те — для низших, а низшие — для нас. Это послание ангелов соответствует, во-первых, доброте Божией, поскольку оповещает нас о том, как Ему дорого наше спасение, ведь Он направляет нам самых доблестных духов, соединенных с Ним в высшей любви, чтобы они доставили нам спасение. Во-вторых, их миссия — это следствие их любви к нам, ибо в природе горячей любви — страстно желать блага другим. По этому поводу Исаия говорит: «Вот, Господи, я! Пошли меня!» (Ис. 6: 8).

Ангелы могут помочь нам, поскольку видят, что мы нуждаемся в их помощи, когда нас смущают злые ангелы. Так, закон ангельской любви требует, чтобы они спустились к нам. В-третьих, их явление соответствует нуждам человечества вообще. Добрые ангелы посылаются, дабы воспламенить наши сердца любовью. Мы читаем, что посылаются они на землю в огненной колеснице. Посылаются они и для того, чтобы просветить наше понимание и привести нас к знанию, как то показано в фигуре ангела, держащего в руке открытую книгу (Откр. 10: 2, 8). Приходят они и для того, чтобы укрепить нас в слабости к ограничению наших потребностей, как мы видим в 3-й Книге Царств, где читаем, что ангел принес Илии лепешку, испеченную на горячих камнях, и кувшин воды, и Илия ел и пил, и так шел сорок дней и сорок ночей до горы Божьей Хорива (3 Цар. 19: 6–8).

В-третьих, мы должны чтить ангелов за то, что они братья наши и сограждане. Все избранные относятся к ангельским порядкам, одни к высшим, другие к средним, третьи к низшим, в зависимости от разнообразия милостей. Над всеми ними, конечно, находится Пресвятая Дева. Святой Григорий[36] в одной из своих проповедей подтверждает эту истину. Он говорит так: «Есть некоторые избранные, которые ухватывают немного знания и все же при этом непрестанно делятся всем, что знают, со своими братьями, и эти считаются в порядке ангелов. А есть избранные, которые преуспевают в схватывании высших тайн небес и распространении их, и это Архангелы. Есть же те, кто создает могущественные знаки и труды силы, и это Добродетели. Есть те, кто по добродетели своих молитв и полученной силе могущества заставляют убегать злых духов, и это Силы. Некоторые превосходят в добродетелях большую часть избранных и правят ими, и этим место среди Начал. Есть те, которые полностью уничтожили в себе все грехи и по праву своей чистоты называются богами среди людей, как то говорил Господь Моисею: „Я поставил тебя Богом Фараону“ (Исх. 7: 1), и это Господства. А есть избранные, на которых восседает Господь и судит дела других, и поскольку они управляют святой Церковью, ими судятся и мелкие действия остальных избранных, и это Престолы. Есть избранные, кто больше всех преисполнен любовью к Богу и соседствует с Ним, и они занимают место среди Херувимов, ибо cherubim означает множество знания и, как утверждает Павел, исполнение закона есть любовь. А есть и такие, которые горят любовью к созерцанию небесных вещей и живут одним желанием своего Творца, которым ничего не нужно от этого мира, и они кормятся только любовью вечности, отбрасывая все земное, поднимаясь в сознании своем над всем временным. Такие, которые любят и горят, и в самом этом горении находят отдохновение. Такие, которые пылают любовью и сверкают речениями и заставляют всякого, кого коснулись, воспылать любовью к Богу. И эти получают свое наследство не где-либо, а исключительно среди Серафимов». Так говорит Григорий.

В-четвертых, мы должны почитать ангелов, поскольку они уносят в небеса наши души, и делают они это тремя способами. Первый — приготовляя путь, как то мы читаем у Малахии: «Вот, Я посылаю Ангела Моего, и он приготовит путь предо Мною!» (Мал. 3: 1). Второй — сопровождая в небеса душу по приготовленному пути; так говорится в Исходе: «Вот, Я посылаю пред тобою Ангела Моего хранить тебя на пути и ввести тебя в то место, которое Я приготовил тебе» (Исх. 23: 20). Третий — отправляя душу на предназначенное ей место в небесах; так говорит Лука: «Умер нищий и отнесен был Ангелами на лоно Авраамово» (Лк. 16: 22).

В-пятых, ангелы должны быть чтимы потому, что они представляют наши молитвы Богу. Первый способ — действительно представлять Богу наши молитвы, так читаем у Товита: «Когда ты молишься со слезами и хоронишь мертвых, я возношу молитвы твои Господу» (Тов. 12: 12)[37]. Второй — представляя нам наши дела; как говорят и Иов: «Если есть у него Ангел-наставник, один из тысячи, чтобы показать человеку прямой путь его, — Бог умилосердится над ним» (Иов 33: 23–24), и Захария: «И отвечал Ангел Господень и сказал: Господи Вседержителю! Доколе Ты не умилосердишься над Иерусалимом и городами Иуды, на которые Ты гневаешься уже семьдесят лет?» (Зах. 1: 12). Третий — сообщая нам суждение Бога; так читаем в Книге Даниила, когда Гавриил прилетел к Даниилу и сказал: «В начале моления твоего вышло слово, и я пришел возвестить его тебе, ибо ты муж желаний» (Дан. 9: 23). Бернар в своей книге о Песни песней Соломона[38] говорит, что эти три службы совершаются ангелами: «Ангел действует как посредник между возлюбленными Господом и просителем, донося до Бога молитвы просителя и принося просителю дары Божии, сподвигая просителя и умиротворяя Бога».

В-шестых, надо чтить ангелов потому, что они суть доблестные воины вечного Царя, как говорит Иов: «Есть ли счет воинствам его?» (Иов 25: 3). Среди солдат царя земного мы видим тех, кто всегда находится в его присутствии, чтобы сопровождать его, петь гимны ему во славу и освящать его заботы. Другие стерегут города и укрепляют царства; третьи истребляют царских врагов. Так и некоторые воины Христовы всегда находятся рядом с Ним, а именно в небесной империи постоянно поют хвалу радости и славе Божией такими словами: «Свят, свят, свят Господь Саваоф!» (Ис. 6: 3) и «Благословение и слава, и премудрость и благодарение, и честь и сила и крепость Богу нашему во веки веков!» (Откр. 7: 12).

Другие стоят стражами городов, стран и крепостей — иными словами, это ангелы, отправленные охранять нас и наблюдать за чистотой дев, за верностью женатых и за общинами верующих. Так, мы читаем у Исаии: «На стенах твоих, Иерусалим, я поставил сторожей» (Ис. 62: 6). Другие истребляют врагов Царя, а именно бесов, как говорит Откровение: «И произошла на небе великая война» и т. д. Как утверждает одно толкование, эта история соотносится с той битвой Церкви, когда архангел Михаил и его воинство сражались с драконом.

В-седьмых, и в-последних, ангелы должны быть чтимы, поскольку они успокаивают нас в волнениях. У Захарии мы находим упоминание о том, что «Ангел Господень пытался успокоить его» (Зах. 1: 12), и у Товита: «Мужайся, ты храним Богом в руце Его» (Тов. 5: 13)[39]. И это ангелы исполняют тремя способами. Первый — они успокаивают и укрепляют, как то мы находим у Даниила. Когда у Даниила уже не осталось сил, ангел прикоснулся к нему и сказал: «…не бойся, муж желаний! мир тебе; мужайся, мужайся!» (Дан. 10: 17–19). Второй — охраняя нас от нетерпения: «…ибо Ангелам Своим заповедает о тебе — охранять тебя на всех путях твоих: на руках понесут тебя, да не преткнешься о камень ногою твоею» (Пс. 90: 11–12). Третий — охлаждая и смягчая несчастья, и это показано в Книге Даниила, когда ангелы Господни спустились к трем юношам в огненной печи и посреди огня словно подул легкий прохладный ветерок[40].

Маккавеи были семью братьями, которые вместе со своей обожаемой матерью и священником Елиазаром отказались есть свинину и были осуждены на неслыханные пытки, как то говорится во Второй книге Маккавеев.

Необходимо добавить, что Восточная церковь отмечает праздники святых и Нового, и Ветхого Заветов. Западная же не празднует дни святых Ветхого Завета на основании того, что все они попали в ад. Исключение Западной церковью сделано только для Святых невинно убиенных младенцев, в каждом из которых был предан смерти Христос, и для Маккавеев.

У Церкви есть четыре причины торжественно отмечать праздник Маккавеев, несмотря на тот факт, что они оказались в аду. Первая — они обладают привилегией мученичества. Им дана привилегия праздновать день их страстей, поскольку, согласно Ветхому Завету, они испытали неслыханные муки. Такая причина выдвигается в «Схоластической истории»[42].

Вторая причина заключается в мистическом значении их числа. Число семь есть число универсальное. В этих семи святых представлены все отцы Ветхого Завета, которые заслужили празднование. И хотя Церковь не отмечает их дни — по двум причинам: сошествия их в ад и замещения их множеством новых святых, — тем не менее в лице этих семерых она отдает должное всем, поскольку, как уже было сказано, семь есть число, имеющее вселенское значение.

Третья причина заключается в примере терпения в страданиях. Эти мученики поставлены перед верующими как образцы, чтобы они своим постоянством вдохновляли верующих быть ревностными в вере и приуготовляли всех к страданиям за закон Евангелия, так же как и они твердо пожертвовали собой за жизнь по закону Моисееву.

Четвертая причина — сама причина их страданий. Они вынесли пытки, защищая свой Закон, как и христиане страдают, защищая Евангелие.

Последние три причины были изложены мастером Жаном Белефом[43] в его «Своде церковных служб», глава 5.

Младенцы почитаются святыми по трем причинам: по причине их жизни, страдальческой смерти и их невиновности. Они называются невинными, ибо жизнь их была без вины, то есть они не сделали ничего плохого и никому не принесли вреда — ни Богу своим непослушанием, ни соседям несправедливостью, ни себе каким-либо грехом. Поэтому псалом и говорит: «Господь знает дни непорочных, и достояние их пребудет вовек»[45], поскольку они жили невинно и вознесены в вере. Они страдали невинно и несправедливо, ибо говорит Псалмопевец про язычников, что они «проливали кровь невинную»[46]. И по своему мученичеству они получили крещение, будучи очищены от первородного греха. О них псалом говорит: «Наблюдай за непорочным и смотри на праведного»[47], то есть сохраняйте невинность крещения и таким образом блюдите справедливость.

Святые невинные были обречены на смерть Иродом Аскалонским. Святое Писание упоминает трех Иродов, и все трое известны своей жестокостью. Первый именуется Ирод Аскалонский. В его правление родился Христос, и им убиты невинные младенцы. Второй — это Ирод Антипа, который приказал обезглавить святого Иоанна Крестителя. И третий Ирод — Агриппа, который предал смерти святого Иакова и посадил в темницу святого Петра. Все это выражено в следующих стихах:

Давайте взглянем кратко на историю первого Ирода. Антипатр Идуменай, как мы читаем в «Церковной истории», женился на племяннице царя арабов и от нее имел сына, названного Иродом, который позже получил прозвище Ирода Аскалонского. Этот Ирод был назначен цезарем Августом царем Иудеи, и именно так у Иудеи в первый раз был забран скипетр. У Ирода было шестеро сыновей: Антипатр, Александр, Аристобул, Архелай, Ирод Антипа и Филипп. Александр и Аристобул были рождены от одной матери, еврейки, и отосланы в Рим изучать свободные искусства.

После того, вернувшись домой, Александр стал грамматистом, а Аристобул был известен пылом своего красноречия. Оба они часто ссорились с отцом по поводу наследования трона, и Ирод был так разозлен этим, что даже предпринял некоторые шаги, чтобы сделать наследником Антипатра. И потому оба брата составили заговор, дабы погубить отца. По этой причине он изгнал их, и они отправились к цезарю с жалобами на дурное обращение отца с ними.

Это было примерно тогда же, когда в Иерусалиме появились волхвы и стали осторожно собирать сведения о рождении нового царя. Услышав об этом, Ирод обеспокоился, опасаясь того, что мог родиться кто-то из подлинно царской семьи, который отнимет у него трон как у узурпатора. Он попросил волхвов сообщить ему о младенце, как только они его обнаружат, объясняя это тем, что хочет воздать новорожденному царю полагающиеся ему почести. Хотя на самом деле намерение его было убить младенца.

Но волхвы вернулись в свои страны другой дорогой, и Ирод, обнаружив, что они не пришли к нему, подумал, что они были обмануты звездой и теперь им стыдно показаться ему на глаза, а потому решил прекратить поиски младенца. Но скоро он услышал, что о младенце говорят и пастухи, узнал и о пророчестве Симеона и Анны, и страх снова вернулся к нему. Он подумал, что волхвы сыграли с ним злую шутку, и решил перерезать всех младенцев мужского пола в Вифлееме так, чтобы неизвестный младенец, которого он опасался, неизбежно тоже погиб.

Но Иосифа предупредил ангел и забрал Христа с матерью в Египет, в город Гермополис, где они оставались семь лет до смерти Ирода. А когда Господь прибыл в Египет, все идолы этой страны были разрушены, как то было предсказано пророком Исаией. Также говорят, что сразу же, как произошел исход детей Израилевых из Египта, в каждом египетском доме перворожденные пали мертвыми, и не осталось храма, где были бы идолы. Кассиодор говорит нам в своей «Трехчастной истории», что в Геромополисе в Фиваиде было дерево, называемое персидис, которое излечивало любую болезнь, если к шее больного прикладывали его плоды, листья или куски коры. Когда Пресвятая Дева убежала с Сыном в Египет, дерево это склонилось до земли в преданном обожании Христа. Так говорит Кассиодор.

Пока Ирод замышлял убийство всех вифлеемских младенцев, он получил письмо, вызывающее его к цезарю Августу, дабы ответить на обвинения сыновей. Путешествие в Рим привело его в Тарсис, и случилось так, что в это время волхвы отплывали из города. Посему Ирод приказал сжечь все корабли во исполнение предсказания: «Яростным ветром ты разобьешь на куски все корабли Тарсиса»[48].

Когда отец и сыновья представили каждый свои доказательства цезарю, император издал декрет о том, что сыновья должны во всем подчиняться отцу и что царь может передать свое царство, кому пожелает сам. Ирод вернулся из Рима, ободренный подтверждением своей власти, и после этого, опираясь на сведения, полученные им от волхвов, приказал убить в Вифлееме всех мальчиков «до двух лет». Но фразу «до двух лет» можно понять двояко. Если «до» читать как относящееся к минувшему времени, это будет означать еще и всех, кто младше года, вплоть до одного дня.

Ирод узнал от волхвов, что Господь родился в тот день, когда над ними появилась звезда, а поскольку со времени путешествия в Рим прошел год, он заключил, что Господу был год и еще несколько дней. И вот, опасаясь, что младенец может измениться — иными словами (поскольку на службе у него были даже звезды), что он может поменять свой возраст или телесную наружность, Ирод обрушил свой гнев на детей и старше искомого, подняв возраст до двух лет и опустив его, на всякий случай, до одного дня. Это толкование вполне сходится со здравым смыслом, и к нему нужно относиться как к единственно истинному.

И все-таки фраза по Златоусту построена иначе, и «до» означает порядок или последовательность чисел, так что смысл ее таков: детей от двух и далее — до трех, четырех и т. д. Златоуст говорит, что звезда явилась волхвам просто в год рождения Христа и что после того, как Ирод услышал от них о Спасителе, он потратил еще год на путешествие в Рим. Он думал, что Христос родился тогда, когда волхвы увидели звезду, и потому Ему сейчас должно быть два года, и потому приказал убивать всех младенцев с двух лет до пяти, а не до двух. Это кажется некоторой свободой истолкования, хотя и не лишено правдоподобия, поскольку кости некоторых из невинных сохранились, и они настолько крупны, что не могут принадлежать двухлетним. И все-таки, скорее, надо полагать, что раньше младенцы были крупнее, чем в нынешнее время.

Ирод понес наказание немедленно. Макробий рассказывает — и то же мы читаем в хрониках, — что маленький сын царя был отдан няньке из Вифлеема и убит вместе с остальными. Затем исполнилось и то, о чем говорил пророк: «Звуки рыданий и плача — а именно стенания обездоленных матерей — достигли Рама»[49], то есть небес. И как мы читаем в «Церковной истории», Бог, самый справедливый Судия, не мог позволить остаться Ироду безнаказанным. Божественным распоряжением случилось так, что стольких отцов лишивший детей еще более ужасно лишился своих. Несмотря на указ императора, Ирод имел все основания и далее подозревать своих сыновей Александра и Аристобула. Один из заговорщиков признался, что Александр обещал щедрые дары тому, кто преуспеет в отравлении его отца. Хуже того, брадобрей Ирода рассказал, что и ему была обещана награда, если он перережет царю горло во время бритья, и добавил, что Александр предупредил его, чтобы тот не ждал многого от старика, который красится, дабы выглядеть молодым.

Все это рассердило Ирода. Он предал смерти сыновей и назначил наследником Антипатра, но потом передумал и пожелал видеть наследником Антипу. Больше того, он отечески заботился об Агриппе, о жене Филиппа Иродии и о детях Аристобула, которых он усыновил. По этой двойной причине Антиптр затаил ненависть к отцу столь сильную, что пытался отравить его. Но Ирод, предвидя подобное, заключил его в темницу. Когда цезарь Август услышал, что происходит с сыновьями Ирода, он сказал:

— Я предпочел бы быть свиньей Ирода, а не его сыном, поскольку он жалеет свиней, но убивает сыновей.

Наконец, когда Ироду было уже семьдесят, он заболел смертельной болезнью, мучился жаром и зудом по всему телу, непрекращающимися болями, воспалением ног, червями в яичках, чудовищным запахом и прерывистостью дыхания. Врачи поместили его в ванну с маслом, но извлекли его оттуда едва живым. Услышав, что евреи с радостью ждут приближения его смерти, он велел по всей Иудее посадить в тюрьмы юношей из самых благородных еврейских семей и сказал сестре своей Саломее:

— Я прекрасно знаю, что евреи будут радоваться моей смерти, но я предвижу и великую скорбь, и бесчисленные процессии похорон. Но чтобы исполнилось это мое желание, ты должна убить всех этих молодых евреев, которых я посадил в темницу. Тогда вся Иудея восплачет обо мне даже против своей воли!

У Ирода была привычка есть после обеда яблоки, собственноручно очищая их. И однажды, чистя яблоко, он был застигнут таким приступом кашля, что нож воткнулся ему прямо в грудь. Он оглянулся, но не увидел никого, кто мог бы помочь ему. Однако появился племянник и успел остановить его руку. Во дворце поднялся громкий крик, словно царь и вправду уже умер. Услышав этот крик, Антипатр преисполнился радости и обещал стражникам немалые награды, если они освободят его немедленно. Но и это в свой черед достигло ушей Ирода, и он отнесся к возбуждению сына еще с большей скорбью, чем к своей неминуемой смерти. А потому послал своих офицеров покончить с Антипатром, а наследником тут же объявил Архелая.

Спустя пять дней Ирод, человек во многом обласканный судьбой, за исключением счастья в делах семейных, умер. Его дочь Саломея освободила всех заключенных евреев. Но Реми[50] в своих комментариях к святому Матфею говорит, будто Ирод сам убил себя своим ножом для очистки фруктов и что Саломея, исполняя приказ брата, приказала казнить заключенных.

Имя Мария возводится к amarum mare, что означает «горькое море». Иначе это имя понимают как «освященная», или «освящающая»[198]. Три этих значения символизируют три доли, или три участи, избранные Марией, а именно: долю наказания, долю внутреннего созерцания и долю небесной славы. Эту триединую долю и имел в виду Господь, когда говорил: «Мария же избрала благую часть, которая не отнимется у нее» (Лк. 10: 42).

Первая доля не будет отнята потому, что ее цель заключается в достижения святости. Вторая — по ее непрекращаемости: созерцание в земной жизни перейдет в небесное созерцание. А третья доля останется, ибо она вечная.

Поскольку Мария выбрала лучшую долю, а именно — наказание, она зовется горьким морем, испытывая от наказания много горечи. Мы видим это ясно, ведь пролитых ею слез хватило на омовение ног Христа. Поскольку она выбрала лучшую долю в виде внутреннего созерцания, она называется освящающей: в своем созерцании она обрела свет и этим светом осветила остальных. А поскольку она выбрала долю небесной славы, она зовется освященной, ибо теперь разум ее освящен светом совершенного знания, а тело — светом славы.

Мария зовется Магдалиной, что переводится как «остающаяся виновной», или «вооруженная», или «непобежденная», или «славная». Эти значения указывают на тот сорт женщин, к которым она принадлежала ранее, к таким, какой она была во время земного служения Христа, и к таким, какой она стала после обращения. До обращения она оставалась виновной, погребенной под долгом вечного наказания. В своем обращении она была вооружена и оставалась непобедимой для орудий наказания, ибо после всех испытанных ранее наслаждений вступила на путь жертвенности. А после обращения она стала славной благодаря сверхмилости Господа, ибо где прегрешения оставляются, там милость неисчислима.

Имя свое Мария Магдалина получила в честь города Магдалы[199], где родилась в благородной семье, ведущей происхождение от царей. Отца ее звали Сиром, а мать Евхарией. Вместе с братом своим Лазарем и сестрой Марфой она владела Магдалой — укрепленным городом в двух милях от Генисарета в Вифании, неподалеку от Иерусалима, да и большой частью самого Иерусалима в придачу. Но наследство свое они разделили таким образом, что Мария взяла Магдалу (отчего и произошло ее второе имя), брат Лазарь получил наследственную собственность в Иерусалиме, а Марфе досталась Вифания. В то время как Лазарь большую часть времени посвящал солдатской службе, а непорочная Марфа управляла владениями сестры и брата, заботясь о нуждах солдат, слуг и бедняков, Мария полностью отдалась наслаждениям плоти. После же Вознесения Христа они продали все, чем владели, и положили вырученные деньги к ногам апостолов.

Наслаждения — верный спутник изобилия, а посему, обладая огромным богатством, Мария Магдалина была столь же превозносима за красоту и состояние, сколь известна пристрастием к плотским утехам. И потому воистину очень скоро люди забыли ее настоящее имя и называли ее не иначе как грешницей. Но когда Христос ходил, проповедуя, по городам и селениям, Мария, вдохновленная волей Божией, поспешила к дому Симона прокаженного, где Иисус должен был быть гостем. Будучи грешницей, она сначала смущалась среди благочестивых людей, держалась позади, но потом села у ног Господа, омыла их своими слезами, отерла власами и умастила драгоценным миром.

Из-за сильной жары жители этой страны часто омывались и умащали себя. Но едва лишь Симон фарисей подумал о том, что, если бы Иисус был настоящим пророком, Он никогда не позволил бы грешнице прикоснуться к Себе, Господь укорил его за подобное предположение и простил ей все грехи. И именно Магдалине Господь даровал великие благословения и множество знаков Своей любви, изгнав из нее семь бесов, очистив ее огнем любви к Нему, сделав ближайшей Своей сподвижницей, побывав гостем в ее доме, позволив обеспечивать Себя в странствиях и горячо защищая во многих случаях. Он взял ее сторону против фарисея, заявившего, что она нечиста, против родной сестры Марфы, обвинившей ее в нерадении, и против Иуды, упрекавшего ее в расточительстве. Видя Марию в слезах, Он не смог удержать и Своих. Помимо этого, Христос вернул к жизни ее брата Лазаря, четыре дня находившегося во гробе, избавил сестру Марфу от кровотечений, которыми та страдала семь лет, и даровал служанке Марфы Мартилле честь произнести славные и сладкие слова:

— Блаженно чрево, носившее Тебя, и сосцы, Тебя питавшие! (Лк. 11: 27).

Амвросий[200] однозначно утверждает, что кровоточивой женщиной была именно Марфа, а женщиной, произнесшей эти знаменитые слова, — ее служанка. «Я говорю, что именно она (Мария Магдалина) была той, что омыла ноги Господа своими слезами, осушила их волосами и умастила благовониями. Это она обрела Божию милость через покаяние, выбрала лучшую долю, сидела у ног Господа и слушала Его слова, умастила Его голову, стояла у Креста во время Страстей Господних, приготовила благовония, чтобы помазать Его тело. Это она не покинула гробницу, когда ушли ученики, и она была первой, кому явился воскресший Христос, сделав ее тем самым апостолом для апостолов».

Затем, четырнадцать лет спустя после страданий Господних и Его Вознесения, много после того, как евреи убили Стефана и изгнали остальных учеников с земли Иудейской, разошлись апостолы по миру, чтобы сеять слово Божие в разных странах, населенных язычниками. В это время благословенный Максимин, один из семидесяти двух учеников Господа, был с апостолами, и ему святой Петр поручил Марию Магдалину. Когда разошлись ученики своими дорогами, благословенный Максимин, Мария Магдалина, брат ее Лазарь, сестра Марфа, служанка Марфы Мартилла и блаженный Кидоний, слепой от рождения, но опекаемый Господом, вместе со многими другими христианами были посажены неверующими на корабль и пущены в открытое море без кормчего. Они неизбежно должны были утонуть, но волею Господа достигли Массилии (Марселя).

Никто не хотел принять путников, и потому они укрылись под портиком храма, где молились люди той страны. Когда благословенная Мария Магдалина увидела людей, потоком стремящихся к храму, дабы поклониться идолам, она спокойно поднялась и с безмятежным лицом, простыми словами принялась отвращать их от идолопоклонства, руководствуясь одним лишь великим разумением — нести благую весть о Христе. Каждый был очарован ее красотой, красноречием и ласковой манерой речи.

Позже туда прибыл правитель этой страны с женой, чтобы принести жертву своим богам и вымолить себе ребенка. Магдалина вознесла молитвы о нем ко Христу и убедила его не приносить жертвы. А через несколько дней в сонном видении явилась перед его женой.

— Ты столь богата, — сказала она, — так почему же ты позволяешь своим слугам, преданным Господу, умирать от глада и хлада?

И пригрозила, что если та не будет убеждать своего супруга освободить от страданий преданных Господу людей, то навлечет на себя гнев Божий. Но женщина побоялась рассказать мужу о своем видении. На следующую ночь Магдалина снова явилась ей с теми же словами, но снова женщина ничего не сказала мужу.

На третью ночь Магдалина явилась во сне обоим супругам, и лицо ее пылало гневом, так что казалось, весь дом полыхал пожаром.

— Ты спишь, тиран? — воскликнула она. — Спишь, сын сатаны, с этой гадюкой, твоей женой, отказывающейся передать тебе мои слова? Как ты можешь отдыхать, ты — враг креста Христова! Жирная твоя утроба полна разнообразной пищей, в то время как преданные Господу люди умирают от голода и жажды! Как ты можешь возлежать здесь, во дворце, на шелковых простынях, и не видеть их брошенными, без крыши над головой? Тебе, чудовищу, это так не пройдет! Тебе, знающему, что ты в силах помочь им, и не помогающему, не уйти безнаказанным!

И с этими словами она исчезла.

Жена, проснувшись, лежала едва дыша и дрожа, и муж никак не мог ее успокоить.

— Господин мой, — сказала жена, — видел ли ты сон такой же, как я?

— Да, — ответил он, — я не должен верить ему, но страх переполняет меня. Что нам делать?

— Лучше сделать так, как велела она, чем навлечь на себя гнев ее Бога, — решила жена. И они дали кров христианам и позаботились о них.

В один из дней, когда Мария Магдалина молилась, правитель спросил ее:

— Неужели ты думаешь, что можешь защитить свою веру молитвой?

И она ответила ему:

— Я готова больше чем защитить! Вера моя с каждым днем только укрепляется чудесами и молитвами учителя моего Петра, что правит Церковью в Риме.

Тогда правитель и его жена предложили ей:

— Мы готовы делать все, что ты скажешь, если только Бог, Которому ты молишься, дарует нам сына!

— Он не лишит вас этого счастья, — уверила Магдалина и стала горячо молиться Господу, чтобы Тот послал им сына. Господь услышал ее молитвы, и жена правителя понесла.

После этого правителем овладело желание отправиться в Рим к Петру, дабы узнать, правда ли все то, что говорила Магдалина о Христе.

— Может ли быть так, — возопила его жена, — что ты хочешь отправиться без меня? Нет! Господь не допустит этого. Если ты идешь, иду и я. Если ты вернешься, я вернусь с тобой или останусь там, где останешься ты!

— Так поступать не должно, госпожа моя, — отвечал он. — Ты беременна, а опасности моря неисчислимы. Оставайся дома и позаботься здесь о всех и вся.

Но она настаивала, используя все свои женские чары, бросаясь к ногам его в слезах, и в конце концов добилась своего. Мария начертала крест на их плечах, дабы древний враг рода человеческого не помешал им в путешествии. И вот, нагрузив судно в изобилии всем необходимым, они оставили свои владения на попечение Марии Магдалины и подняли паруса.

Не прошло и суток с начала их путешествия, как поднялась буря. Когда огромные волны стали обрушиваться на судно, грозя потопить его, все испугались за свою жизнь. Тяжелее всех было жене правителя, которая неожиданно ощутила родовые схватки. Истерзанная болью, она скончалась, дав жизнь ребенку. Крошечное существо искало неги материнской груди и оглашало мир пронзительным криком. О горькая ирония судьбы! Ребенок, явившийся на свет живым, стал убийцей матери и теперь сам был осужден на смерть, ибо некому было накормить его и поддержать в нем жизнь! Что было делать несчастному пилигриму, который видел свою супругу мертвой и слышал жалобный крик младенца, ищущего материнскую грудь? Правитель был вне себя от горя.

— О я несчастный! — воскликнул он. — Что мне делать?! Я так жаждал сына, а теперь потерял и ребенка, и породившую его мать!

Тем временем моряки стали требовать, чтобы он выбросил умершую за борт, пока они не потонули вместе с ним, ибо, пока она на корабле, буря не кончится. Они схватили тело и хотели было сбросить его в море, но правитель принялся умолять их:

— Если вам безразличны я и она, то, по крайней мере, внемлите рыданьям несчастного маленького существа! Подождите еще немного! Быть может, она лишь в обмороке от перенесенных страданий и скоро снова сможет дышать!

И тут посреди пучины показался холмистый берег, и правителю показалось, что лучше он оставит тело мертвой жены и ребенка на берегу, чем выбросит их за борт на корм чудовищам. С большим трудом удалось ему подкупить моряков и уговорить их причалить. Но земля была тверда, и у правителя не оказалось сил, чтобы вырыть могилу. И тогда он выбрал тенистое место на склоне холма, расстелил на земле плащ и оставил на них тела, приложив сына к сосцам матери.

— О Мария Магдалина, — простонал он в слезах, — твое появление в Марселе было моей погибелью! Зачем я, жалкий человек, воспользовался твоим советом и отправился в путешествие? Неужели о том молила ты своего Бога, чтобы моя жена понесла лишь для смерти в родах? Забеременеть и погибнуть, давая жизнь? И сын мой зачат лишь для того, чтобы умереть, ибо некому его выкормить? Вот к чему привели твои молитвы! Я вручил тебе свою жизнь, а ныне и себя самого отдаю в руки твоего Бога. Если есть у Него на земле власть, то пусть помянет душу моей жены и в ответ на твои молитвы сжалится над моим сыном и оставит его в живых!

С этими словами он прикрыл плащом тела жены и сына и вернулся на корабль.

В Риме, видя знаки креста на его плечах, Петр спросил его, кто он и откуда. Правитель рассказал ему свою историю.

— Да пребудет с тобою мир! — ответствовал на это Петр. — Ты правильно сделал, что пришел сюда, и принятый тобой совет был хорош. Не скорби слишком много о том, что жена твоя спит и маленький сын отдыхает у нее на груди. Ибо Господь наш имеет власть даровать блага тому, кому хочет, и отнимать данное, имеет власть и возвращать отнятое, и обращать скорбь в радость.

Петр взял его с собой в Иерусалим и показал те места, где проповедовал Христос и где творил Он чудеса, и место, где Он страдал, и гору, где поднялся Он на небо. Два года наставлял Петр его в вере, и наступил момент, когда ученик поднялся на корабль, чтобы возвратиться в родные края. И по воле Божией в своем путешествии проплывал он опять мимо того холмистого побережья, где оставил тела жены и младенца-сына, и снова, подкупив моряков, убедил их причалить к берегу.

А младенец стараниями Марии Магдалины был сохранен и огражден от бед и частенько спускался на морской берег, чтобы играть камушками, как любят дети. Когда лодка причалила к берегу, пилигрим увидел ребенка, играющего галькой на побережье, и не мог поверить своим глазам. Он выпрыгнул из лодки, но ребенок, не видевший никогда людей, испугался, бросился назад под привычную защиту материнской груди и спрятался под плащом. Пилигрим последовал за ним, твердо намеренный открыть истину, и нашел худенького ребенка, припавшего к материнским сосцам. Правитель заключил его в объятия и воскликнул:

— О благословенная Мария Магдалина, как счастлив был бы я и как воистину все вернулось бы ко мне, если б только моя жена могла ожить и возвратиться со мной домой! Верую, истинно верую безо всякого сомнения, что ты, подарившая мне этого ребенка и пекшаяся о нем два года среди суровых скал, сможешь молитвами своими вернуть к жизни и мать его!

И как только он закончил свою речь, жена его вдохнула полной грудью и, словно очнувшись от сна, произнесла:

— Велика твоя милость, благословенная Мария Магдалина, и велика завоеванная тобою слава! Когда я страдала в родах, ты служила мне повивальной бабкой, ты исполняла все мои желания, как преданная служанка.

Услышав такие речи, пилигрим воскликнул в удивлении:

— Неужели ты вправду жива, возлюбленная жена моя?

— Воистину жива! — отвечала она. — Я только что вернулась из долгого путешествия, из которого вернулся и ты. Когда ты с благословенным Петром отправился в Иерусалим, где он показал тебе места страдания, смерти и погребения Христа и многое другое, я с благословенной Марией Магдалиной, моей наставницей и подругой, была с тобой и сохранила в памяти все, что видела.

И она принялась описывать те места, где страдал Христос. И все чудное, что она видела, и рассказ ее был точен в каждой подробности. Переполненный радостью от обретения жены и сына, пилигрим вновь ступил на корабль и скоро достиг Марселя. Войдя в город, они нашли Марию Магдалину молящейся среди ее учеников. В слезах распростерлись они у ног ее, рассказали все, что произошло с ними, и приняли Святое Крещение из рук Максимина. Постепенно христиане разрушили все языческие божницы в Марселе и построили христианские храмы, единодушно избрав благословенного Лазаря епископом города. Затем Божественное Провидение отправило их в город Эфес. Там множеством чудес обратили они народ к вере Христовой, а благословенный Максимин стал епископом Эфеса.

Тем временем благословенная Мария Магдалина, желая посвятить себя небесному созерцанию, ушла в дикую пустыню, где неузнанной прожила тридцать лет в месте, приготовленном для нее руками ангелов. В пустыне не было ни воды, ни травы, ни деревьев, ничего — Спаситель питал ее не земной пищей, а лишь подаянием небес. В каждый из семи уставных часов молитвы ее поднимали на небо ангелы, и она внимала торжественной гармонии небесного хора. И так, будучи день ото дня наполняема утонченными небесными яствами, возвращаясь назад в свою пещеру, она не испытывала ни малейшей потребности в пище телесной.

Жил в то время некий священник, возжелавший прожить уединенную жизнь и устроивший себе келью верстах в трех от пещеры Марии. Однажды Господь открыл ему глаза, и он отчетливо увидел собственными очами, как спускаются ангелы к тому месту, где обитает благословенная Мария, поднимают ее на воздух, и как часом позже возвращается она на прежнее место, воспевая хвалу Богу. Священник, желая проверить, истинно ли это прекрасное видение, вверил себя Создателю и поспешил к пещере Марии. Но когда до нее было рукой подать, ноги повели его прочь, а сам он скорчился от ужаса и стал задыхаться. Стоило ему сделать шаг назад, как ноги начинали его слушаться, но каждый раз, пытаясь приблизиться к пещере, он оказывался парализованным, разум его коченел, и он не мог продвинуться вперед ни на вершок.

И тогда служитель Божий уразумел, что перед ним тайна небесная, недоступная пониманию человека. И, призывая имя Спасителя, он крикнул:

— Заклинаю тебя во имя Господа, если ты человек или иное разумное существо, ответь мне и скажи, кто ты!

Он повторил это заклинание трижды, и тогда ответила ему благословенная Мария Магдалина:

— Подойди ближе, и узнаешь всю правду, которую желает знать твое сердце.

Дрожащий священник прошел еще полпути к пещере, и тогда Мария Магдалина снова обратилась к нему:

— Помнишь ли ты евангельскую историю о Марии, знатной грешнице, что омыла ноги Спасителя слезами, отерла их волосами и заслужила прощение всех своих грехов?

— Помню, — ответил священник. — И вот уж больше тридцати лет прошло с тех пор, как святая Церковь признала эту историю истинной.

— Я та самая грешница, — сказала она ему. — Вот уже тридцать лет живу я здесь, неведомая никому. И как позволено тебе было видеть вчера, каждый день возношусь я на небо руками ангелов, и семь раз на дню даруется мне благодать слышать радостный хор небесных сил. Открыто мне, что скоро я покину сей мир, и потому прошу тебя — ступай к Максимину и передай ему мои слова: на следующий год в день Воскресения Господа, в час, когда встает он к заутрене, пусть придет в свой храм один, и там найдет он меня в сопровождении сонма ангелов.

Священнику казалось, что он слышит голос ангела, но увидеть он никого не мог. Он поспешил к Максимину и передал ему все. Святой Максимин преисполнился радости и от всего сердца возблагодарил Создателя. В день Пасхи, в назначенный час, он вошел в свой храм один и увидел Марию Магдалину, стоящую среди хора ангелов, что принесли ее. Она стояла в нескольких вершках от пола, поддерживаемая ангелами, и руки ее были простерты в Божией молитве. Максимин колебался, подойти ли к ней. Но она повернулась к нему и сказала:

— Подойди ближе, отец. Не убегай своей дочери!

И он поднялся к ней, как мы читаем то в писаниях самого Максимина, но образ святой был так лучезарен от каждодневного видения ангелов, что было легче смотреть на солнце, чем на ее лик. Максимин созвал весь причт, включая вышеупомянутого священника, и Мария Магдалина рыдала обильно, принимая из рук епископа Тело и Кровь Господа. Затем она распростерлась пред алтарем, и тут же ее святая душа отошла ко Христу. После ее смерти из церкви струился такой сладостный аромат, что семь дней все, кто входил туда, ощущали его. Максимин умастил тело святой благовониями и повелел после смерти похоронить его рядом с ней.

Хегезип[201] — или, в соответствии с другими источниками, Иосиф — полностью согласен с этой версией событий. В одном из своих трактатов он говорит, что Мария Магдалина после Вознесения Господня загорелась такой любовью к Христу и настолько устала от мира, что не захотела больше смотреть в глаза ни одному человеческому существу. После прибытия в Эфес она удалилась в пустыню и жила там тридцать лет, никем не знаемая. Там, как он утверждает, она каждый день была семижды возносима на небо. Но он добавляет также, что священник, посетивший Марию, нашел ее закрывшейся в своей келье. Она попросила его дать какую-нибудь одежду, и он дал ей плащ, надев который она пошла с ним в церковь. Там, получив причастие, она воздела руки в молитве пред алтарем и тихо перешла в мир иной.

Апостол Иаков зовется также Иаковом Зеведеевым[225], братом Иоанна, Воанергесом, то есть сыном грома, и Иаковом Великим. Зеведеевым он называется не только потому, что он плоть от плоти своего отца, Зеведея, но и по толкованию своего имени. Зеведей переводится как «дающий» или «данный», и благословенный Иаков отдал себя Богу через мученическую смерть, а нам дан Богом как духовный наставник. Он называется братом Иоанна не только потому, что брат его по крови, но и по сходству их характеров и добродетелей, ибо оба были равны в своих стремлениях, рвении и желании учиться. Равное рвение было у них и равное желание стоять за Господа. Когда самаритяне отказались принять у себя Христа, Иаков и Иоанн сказали:

— Господи! Хочешь ли, мы скажем, чтобы огонь сошел с неба и истребил их? (Лк. 9: 54).

Обладали они и равным стремлением учиться: стояли впереди всех, спрашивая Христа о Страшном суде и о других грядущих событиях. И устремления были у них равные, ибо оба хотели сидеть ближе к Богу, один по левую, а второй — по правую руку.

Иаков зовется сыном грома потому, что проповеди его были громоподобны, они пугали нечестивых, поднимали расслабленных и всех восхищали глубиною своей. Беда Достопочтенный так говорил об Иакове, также именуемом Воанергесом:

— Он говорит столь громко, что если бы возвысил голос свой еще немного, то мир не вмещал бы его.

Иаков именуется Великим, как второй Иаков — Малым, во-первых, потому, что он был раньше призван Христом, а во-вторых, по его близости к Христу, Который имел с ним более тесные отношения, чем с остальными, посвящая его в Свои таинства — такие, как, например, воскрешение дочери Иаира и Преображение. А в-третьих, именуется он Великим по своему мученичеству, ибо пострадал первым среди апостолов[226]. Таким образом, он считается более великим, чем второй Иаков, потому что раньше его призван к апостольскому служению и раньше заслужил вечную славу.

Апостол Иаков Зеведеев после Вознесения Христа проповедовал в Иудее и Самарии, затем отправился в Испанию сеять там слово Божие. Но он почувствовал, что проповедь в этой земле — не его путь, ибо собрал там всего лишь девять учеников. И тогда он оставил двоих из них в Испании и вернулся в Иудею, забрав с собой семь остальных. Учитель Жан Белеф тем не менее уверяет, что Иаков обрел в Испании только одного ученика.

Во время трудов апостола Иакова в Иудее некий волхв по имени Гермоген, сообщник фарисеев, прислал к нему одного из своих последователей по имени Филит. Тот должен был противостоять Иакову и в присутствии евреев убедить его, что проповеди его ложны. Но Иаков разумными доводами доказал Филиту, что проповеди его истинны, и совершил немало чудес, чтобы все видели его правоту. Филит вернулся к Гермогену, сказал, что согласен с учением Иакова и верит в его чудеса. Он даже сказал, что намерен стать учеником Иакова, и уговаривал своего учителя поступить так же.

Гермоген был в ярости. Магическими умениями он обездвижил Филита настолько, что тот не мог даже шелохнуться, и сказал ему:

— А вот теперь посмотрим, как твой Иаков освободит тебя!

Филит послал к Иакову слугу с вестью о случившемся, и Иаков дал слуге плат со словами:

— Отдай ему плат и скажи: «Господь разрешает узников, Господь отверзает очи слепым, Господь восставляет согбенных» (Пс. 145: 7–8).

Когда плат коснулся Филита, Филит немедленно освободился от невидимых уз, посмеялся над магическим искусством Гермогена и поспешил к Иакову.

Гнев Гермогена не знал границ. Он вызвал всех бесов и приказал им принести к нему Иакова в цепях вместе с Филитом, чтобы отомстить им обоим и обезопасить себя, дабы и другие ученики не осмелились нанести ему подобного оскорбления. Демоны стали кружиться вокруг Иакова и завывать, крича:

— Апостол Иаков, сжалься над нами, ибо мы горим в огне, хотя время наше еще не пришло!

Иаков спросил их:

— Зачем прилетели вы ко мне?

И они ответили:

— Гермоген послал нас, чтобы мы принесли тебя с Филитом к нему. Но как только мы приблизились к тебе, ангел Божий связал нас страшными цепями и мучает несказанно!

Иаков сказал:

— Пусть ангел Господень отпустит вас. Возвращайтесь к Гермогену и принесите его ко мне, связанного, но невредимого!

Освободившись, бесы улетели, связали Гермогену руки за спиной и принесли его к Иакову, крича своей жертве:

— Ты послал нас, и стало нас жечь огнем, и испытывали мы великие муки!

А Иакову бесы сказали:

— Дай нам власть над ним, чтобы мы смогли отомстить ему за зло, причиненное тебе, и за наши собственные мучения!

Иаков же ответил им:

— Вот перед вами Филит. Почему вы не трогаете его?

И они ответили:

— Мы и пальцем не смеем его тронуть, пока он в твоем доме!

И Иаков сказал Филиту:

— Отплатим добром за зло, как учил нас Христос. Гермоген связал тебя, а ты теперь отпусти его!

Освобожденный Гермоген стоял, не зная, что делать, и Иаков сказал ему:

— Ты свободен, ступай, куда хочешь. Не в правилах нашей веры обращать кого-то против воли его!

И волхв ответил:

— Я знаю гнев бесов. Они убьют меня, если только ты не дашь мне что-нибудь, что сохранит мою жизнь!

Иаков отдал ему свой посох, и маг пошел и принес апостолу все свои книги по магии, чтобы сжечь их. Но Иаков, опасаясь того, что дым от костра может принести вред тем, кто не подозревает об опасности, повелел выкинуть книги в море. Маг исполнил это, вернулся к апостолу, распростерся пред ним и, обхватив его ноги, сказал:

— Освободитель людских душ! Ты простил меня, в то время как я завидовал и замышлял причинить тебе вред! Прими же меня теперь как раскаявшегося грешника!

И начал он жить достойно в страхе Божием столько же лет, сколько сотворил чудес.

И вот евреи, оскорбленные тем, что Гермоген обратился в истинную веру, пришли к Иакову и стали поносить его за то, что он проповедовал распятого Христа. Иаков же стал читать из Писания, доказывая, что приход Христа и Его страсти были предсказаны пророками, и многие поверили. Абиатар же, бывший первосвященником в тот год, стал возбуждать в народе волнение, а потом набросил на шею апостола веревку и привел к Ироду Агриппе. Ирод повелел обезглавить Иакова. Когда апостола вели на казнь, на дороге лежал парализованный, и он воззвал к Иакову, прося излечить его. Иаков сказал ему:

— Именем Иисуса Христа, за веру в Которого иду я на казнь, встань и иди, и да благословит тебя Создатель!

И человек встал и вознес хвалу Богу.

Книжник по имени Иосия, державший веревку на шее Иакова, упал на колени перед апостолом, просил прощения и умолял сделать его христианином. Увидев это, Абиатар поднял его и пригрозил:

— Если не проклянешь Христа, то будешь обезглавлен вместе с Иаковом!

Иосия же ответил:

— Проклинаю тебя и дни твои, и благословенно имя Господа нашего Иисуса Христа вовеки!

Абиатар ударил его по губам и послал гонца к Ироду, чтобы получить приказ о второй казни. И пока осужденные ждали казни, Иаков попросил у старшего воина кувшин воды и крестил Иосию, после чего оба были обезглавлены и стали мучениками.

Иаков был обезглавлен 25 марта, в день Благовещения. Останки его были перевезены в Компостелу 25 июля. Похоронен же он 30 декабря, ибо могила его сооружалась с августа по конец декабря.

Андрей значит «красивый», или «ответственный», или «мужественный» — от ander, что означает «человек», «муж». Или же от Андреас, то есть anthropos — «человек». Или же от ana — «над» и tropos — «поворот». Итак, Андрей был тот, кто обратился к делам небесным и был вознесен к своему Создателю. Он был красив в жизни, ответствен в мудром учении, мужествен в страданиях — и вознесся в великой славе. О мученичестве Андрея писали пресвитеры и диаконы Ахайи, ибо они наблюдали его собственными глазами.

Святой Андрей и остальные апостолы были званы Господом три раза. Первый раз Он позвал их для знакомства, и это случилось в тот день, когда Андрей стоял со своим учителем Иоанном и другими учениками — и услышал, как Иоанн Креститель сказал: «Вот Агнец Божий, Который берет на Себя грех мира» (Ин. 1: 29). Тут же Андрей и все остальные пошли и увидели, где жил Иисус, и оставались с ним целый день. Потом Андрей встретил брата своего Симона (Петра) и отвел его к Иисусу. А на следующий день братья возвратились к рыболовству.

Позже Иисус позвал их во второй раз, чтобы сделать Своими друзьями. То было время, когда люди толпами собирались вокруг Него на берегу Генисаретского озера, называемого также морем Галилейским, и Иисус вошел в лодку Симона и Андрея для проповеди. Затем, после того как они поймали несметное количество рыбы, Он позвал Иакова и Иоанна, бывших в другой лодке, — и они последовали за Ним, а потом снова вернулись к своему промыслу.

В третий, и последний, раз позвал Он их, когда настало им время стать учениками. Иисус шел по берегу того же озера, позвал их и сказал: «Идите за Мною, и Я сделаю вас ловцами человеков» (Мф. 4: 19). Они оставили все, последовали за Ним и никогда уже более не вернулись к своим занятиям. Но был и еще один случай, когда Иисус позвал Андрея и других учеников, как то описывает евангелист Марк: «И позвал к Себе, кого Сам хотел; и пришли к Нему. И поставил из них двенадцать» (Мк. 3: 13–14).

После вознесения Господня апостолы разошлись, и Андрей проповедовал в Скифии, а Матфей в Мургундии и Эфиопии. Но жители тех стран отвергли проповедь Матфея, выкололи ему глаза и, связав, бросили в темницу, намереваясь предать смерти несколькими днями позже. Тем временем ангел Господень явился Андрею и повелел ему идти к Матфею в Мургундию. Когда же Андрей ответил, что не знает дороги, ангел сказал ему идти на берег и сесть на то судно, которое он сможет найти. Ведомый ангелом, Андрей так и сделал и, подгоняемый попутным ветром, прибыл в город, где томился в тюрьме Матфей. Он нашел ворота открытыми и, увидев изувеченного Матфея, горько зарыдал. Услышав молитвы Андрея, Господь вернул Матфею зрение, которого лишили его язычники. Матфей покинул тот край и ушел в Антиохию. Андрей же остался в Мургундии, где народ, взбешенный спасением Матфея, схватил его и потащил по городу со связанными руками. Кровь лилась из его ран, но он молился за своих мучителей и словами обращал их в христианство. Затем он отправился в Ахайю.

История о спасении Матфея из темницы и возвращении ему зрения традиционна, но я нахожу ее малоправдоподобной, ибо, без сомнения, она принижает роль святого Матфея. Трудно предположить, что великий евангелист не смог освободиться без помощи Андрея, который спас его с такой легкостью.

Филиппус[239] — латинская форма имени Филипп и может быть передана как os lampadis — «устье лампады» или как os manuum — «уста рук», или же состоит из слов philos, что по-гречески означает «любовь», и huper — «над». Апостол был назван «устьем лампады» из-за своих ярких проповедей, «устами рук» — по своему неустанному труду, а «возлюбленным всего» — благодаря своему божественному смирению.

После того как апостол Филипп двадцать лет проповедовал в Скифии, язычники поймали его и бросили к статуе Марса, дабы совершить жертвоприношение. Неожиданно из подножия статуи появился огромный дракон, убил сына языческого жреца, намеревавшегося зажечь огонь для жертвоприношения, зарезал двух трибунов, чьи солдаты держали Филиппа в цепях, и заразил остальных зловонием своего дыхания так, что все оказались поражены болезнью. Тогда Филипп сказал:

— Верьте тому, что я говорю! Уничтожьте эту статую и на ее месте воздвигните Крест Господень, и болезнь ваша пройдет. И мертвые воскреснут!

Но страдавшие от болезни вскричали:

— Лучше дай нам излечиться, и тогда мы разобьем статую Марса!

Филипп приказал дракону спрятаться в уединенном месте, где он не мог никому причинить вреда, и тварь улетела, так что больше ее никто никогда не видел. Потом апостол исцелил больных и вернул дар жизни троим убитым. Все они обратились в веру, а Филипп молился за них целый год и рукоположил некоторых в епископы и диаконы. Затем апостол отправился в город Иераполис в Азии, где положил конец ереси эбионитов, учившей, что тело, данное Христу, было только фантомом. С ними были и две его дочери, посвятившие себя девству, через которых Господь тоже обратил в веру немало народу.

За неделю до смерти Филипп, созвав епископов и священников, сказал им:

— Господь даровал мне эти семь дней для того, чтобы я мог дать вам добрый совет.

Было ему тогда восемьдесят семь лет. Неверные связали его и обнаженным, как и его Учителя, подняли на крест. Таким образом он перешел к Господу и счастливо окончил свои дни.

Исидор в своей книге «О жизни, рождении и смерти святых» пишет о Филиппе следующее: «Филипп Галилеянин проповедовал Христа и вел варварские народы, жившие во мраке на берегах великого океана, к свету знания и гавани веры. В конце жизни он был побит камнями и распят в Иераполисе, городе провинции Фригия. Там он и покоится вместе с дочерьми». Так говорит Исидор.

Иероним в своей книге «О мучениках» говорит о Филиппе как об одном из семи диаконов, умершем в Кесарии в шестой день июля, отличаемом за знаки и чудеса, которые творил. Трое из его дочерей были похоронены вместе с ним, четвертая же удалилась на покой в Эфес. Но этот Филипп не является тем, о котором говорилось выше, ибо первый был апостол, а второй — диакон. Первый покоится в Иераполисе, второй — в Кесарии; у первого было две дочери, обладавших даром провидения, а у последнего — четыре. «Церковная история», кажется, утверждает, что Филипп-апостол тоже имел четырех дочерей-пророчиц, но в этом случае больше следует доверять Иерониму.

Имя Фома означает «бездна» или «двойной», что по-гречески будет didumos[241], или же происходит от thomos, что означает «разделение» или «отделение». Фома называется «бездной», поскольку ему был дарован взгляд в глубины Божественной сущности, когда Христос, отвечая на его вопрос, сказал: «Я есмь путь и истина и жизнь» (Ин. 14: 6). Он именуется «двойным», поскольку уверился в Воскресении Христа двумя способами: не только глазами, как другие, но и прикосновением. Он зовется «разделяющим» или «отделяющим» потому, что отделил свое сердце от любви мира, или потому, что поставил себя отдельно от других учеников, не поверив поначалу в Воскресение Христа. Или же имя Фома происходит от totus means — «вечный странник», ибо он вышел из себя в любви и созерцании Бога. Есть три удивительных свойства, показывающие его любовь к Богу. Проспер[242] говорит о них в книге «О созерцательной жизни»: «Что значит любовь к Богу, как не горячее сердечное желание видеть Господа, ненавидеть грех и презирать мир?» Или же имя Фома происходит от theos — «Бог» и meus — мой и, таким образом, означает «Мой Бог», ибо, уверовав в Воскресение, он произнес: «Господь мой и Бог мой!» (Ин. 20: 28).

Фома находился в Кесарии, когда ему явился Господь со словами:

— Гундофор, царь Индии[243], послал своего визиря Авана искать людей, сведущих в зодчестве. Приди, и Я пошлю тебя к нему!

Фома ответил:

— Господи, пошли меня, куда будет воля Твоя, но только не в Индию!

— Тебе нечего бояться, — ответствовал Господь, — Я сохраню тебя. А когда ты обратишь индусов, то вернешься ко Мне с пальмой мученичества.

Фома сказал:

— Ты Господь мой, и я слуга Твой. Воля Твоя да будет исполнена.

И когда визирь прохаживался по торговой площади, Господь обратился к нему:

— Что ты хочешь, юноша?

И тот ответил:

— Мой хозяин послал меня нанять какого-нибудь сведущего зодчего. Ему хочется иметь собственный дворец, построенный в римском стиле.

И тогда Господь представил ему Фому, уверив, что это и есть замечательный зодчий.

Они сели на корабль и во время путешествия попали в город, где царь праздновал обручение своей дочери. Он объявил, что каждый будет желанным гостем на празднике, но если кто-то откажется от приглашения, то вызовет нерасположение правителя. Фома с Аваном отправились туда. Юная иудейка с флейтой в руке, приветствовавшая всех приходящих, увидела апостола и узнала в нем еврея по тому, что он ничего не ел и сосредоточенно смотрел в небеса. И тогда девушка запела пред ним на иудейском языке:

— Един есть Бог — иудейский, сотворивший небо и землю…

Апостол просил ее повторить эти слова. Но виночерпий, видевший, что он ничего не ест и не пьет, а лишь смотрит на небо, ударил апостола по щеке. Фома же ответил:

— Да воздаст тебе Господь за это еще в сей жизни, и я пусть увижу руку, ударившую меня, влачимою псом на показ многим!

Слуга ушел, чтобы принести воды из источника, и лев напал на него и выпил его кровь. И тогда собаки порвали его тело на части, и одна из них, черная, как ночь, принесла правую руку в самую гущу брачного пира. Юная еврейка, вспомнив слова апостола, уронила флейту и пала к его ногам…

По просьбе царя Фома благословил жениха и невесту.

— Господи, даруй этим молодым благословение Твоей правой руки и посей в их сердцах семена Жизни, — сказал он.

А когда апостол ушел, юноша обнаружил у себя в руке пальмовую ветвь, отяжеленную финиками. Жених и невеста съели плоды, а затем уснули и увидели один и тот же сон. В нем некий Царь, в одежде, сияющей драгоценными камнями, обнял их и сказал:

— Апостол благословил вас, так что оба вы разделите жизнь вечную.

Они проснулись, и каждый рассказал другому свой сон. И тогда снова перед ними предстал апостол со словами:

— Мне только что явился мой Господь и перенес меня сюда через закрытые двери. Так что вы с помощью моего благословения сможете сохранить чистоту своих тел. Целомудрие есть царица всех добродетелей и плод вечного спасения души. Девственность есть сестра ангелов, корона всех добрых дел, победительница дьявольских страстей, награда веры, триумф над дьяволом, подлинный залог вечной радости. Похоть растит порочность, порочность становится осквернением, от последнего происходит вина, а та, в свою очередь, приносит отвращение.

Пока Фома произносил сии слова, появились два ангела, сказавшие им:

— Мы посланы быть вашими ангелами-хранителями. Если вы неукоснительно последуете совету апостола, мы передадим все ваши просьбы Богу.

Затем Фома крестил их и полностью наставил в вере. Спустя некоторое время жена, чье имя было Пелагия, приняла монашество, посвятив свою жизнь Богу, и, пострадав за Христа, стала мученицей. Дионисий же, муж ее, стал епископом в своем городе.

Варфоломей[245] — это сын того, кто подвешивает воды, или сын того, кто подвешивает себя. Имя состоит из трех частей: bar, что означает «сын», tholos — «вес» и moys — «вода». Таким образом, Варфоломей является сыном Того, Кто поддерживает воды на весу, то есть сыном Бога, Который поднимает умы тех, кто лечит других, так что они потом могут изливать воды своего учения. Имя это не еврейское, но сирийское. Первое толкование указывает на три рода поддержки, обнаруживаемой в Варфоломее. Он подвешен в чувстве, что означает — поднят над любовью мира, или что он поддерживается любовью вещей небесных, или что он вообще поддержан милостью и помощью Бога.

Второе толкование указывает на глубины его мудрости. Касаясь глубин мудрости Варфоломея, Дионисий в своем «Мистическом богословии» пишет: «Божественный Варфоломей говорит, что в теологии очень много толкуют о Боге, и тем не менее очень мало, ибо Евангелие шире и богаче, хотя и более кратко». Дионисий подразумевает здесь следующее: Варфоломей хотел показать, что при одном подходе все подтверждается Богом, а при другом — все отвергается.

Апостол Варфоломей отправился в Индию — страну, лежащую на краю света, и пришел в храм, посвященный идолу Астароту, и поселился там как пилигрим. В идоле этом скрывался бес, который якобы излечивал все болезни — но он не лечил людей, а, скорее, просто не вредил им. Но теперь, несмотря на то что храм был полон увечными, прибывшими из самых отдаленных краев, и за их излечение каждодневно приносились жертвы, никаких ответов от идола не было. Тогда все отправились в другой город, к другому идолу по имени Берит, и стали спрашивать его, почему Астарот не удостаивает их ответом. И Берит ответил им:

— Наш бог связан огненными цепями и не может ни вздохнуть, ни говорить с того самого часа, как в храме появился апостол Варфоломей.

— Но кто этот Варфоломей? — спросили они.

И бес ответил им:

— Он друг Всемогущего Бога и пришел к нам, дабы уничтожить всех богов Индии!

— Скажи нам, на кого он похож, — попросили они, — чтобы мы могли узнать его!

И бес ответил:

— Волосы его черны и кудрявы, сложение нежно и красиво, глаза велики, нос прям и ровен, борода длинна и с небольшой проседью. Носит он белую тунику без рукавов с пурпурной полосою, а поверх белый плащ с пурпурными геммами по углам. Двадцать шесть лет носит он эту одежду и сандалии — а они не грязны и не рваны. Сто раз на дню преклоняет он колени для молитвы и еще столько же раз — ночью. Рядом с ним ступают ангелы, не позволяющие ему ни уставать, ни чувствовать голод. Выражение лица его всегда одинаково радостно, потому что он постоянно счастлив. Он предвидит все, знает все, говорит на любом языке и понимает любой; он знает даже то, что я сейчас говорю вам, и когда вы придете искать его, он, если пожелает, покажется вам; а если нет, то вы никогда не сможете его найти. Но я прошу вас: если найдете его, то упросите прийти сюда его самого или его ангелов, чтобы они сотворили со мной то же, что с моим другом Астаротом!

И вот два дня они охотились за апостолом всюду, но так и не смогли найти даже его следов. Но вдруг некий человек, в которого вселились бесы, крикнул:

— Варфоломей, апостол Божий, твои молитвы жгут меня!

И апостол ответил:

— Молчи и выйди из него!

И в тот же момент человек излечился.

Тогда Полимий, царь той области, послал за апостолом, чтобы тот исцелил его дочь-лунатичку. Апостол прибыл в нужный срок, увидел девушку, закованную в цепи, ибо она пыталась укусить любого, кто подходил к ней, и попросил слуг царя освободить ее. Ни один из них не осмеливался подойти к ней, и апостол сказал:

— Ее бес уже в моей власти, он крепко связан. Чего вы боитесь?

Слуги сняли с царевны цепи — и оказалось, что она совершенно здорова. Варфоломей тотчас же уехал. А царь нагрузил верблюдов золотом, серебром и драгоценными камнями и послал за апостолом, но они не смогли найти даже его следа. А на следующее утро, когда царь остался один в своей спальне, пред ним явился апостол и сказал:

— Зачем ты искал меня целый день со своим золотом, серебром и драгоценными камнями? Такие дары хороши для тех, кто ищет богатств земных. Мне же не нужно ничего земного и ничего плотского.

И святой Варфоломей начал учить царя правилам искупления. Среди прочего он показал ему, как Христос победил дьявола удивительно простым способом — и тем самым явил царю всю Его силу, справедливость и мудрость.

Во-первых, он показал царю силу Христа. Ведь справедливо, что тот, кто победил сына девы (а Адам был рожден от земли, когда та была еще невинна), сам должен быть побежден Сыном Девы. И победа эта говорит о Божественной власти Христа, поскольку только Он смог изгнать дьявола из царства, которое тот узурпировал, устроив падение первого человека. И как человек, сокрушивший тирана, отсылает товарищам трофеи, чтобы сбросить других тиранов, так и победивший Христос посылает учеников всюду, чтобы разрушить царство дьявола и установить свое царство.

Во-вторых, апостол показал царю справедливость Христа. Ибо ясно, что, поскольку дьявол победил человека и установил свою власть над ним, заставив попробовать яблоко, он должен потерять эту власть и отдать Тому, Кто победил его постом.

В-третьих, он явил Его мудрость, ибо все лукавство дьявола побеждено: все его уловки схвачены Христом, как ястребом, который хватает свою жертву и уносит ее в пустыню.

Если он будет поститься и не чувствовать голода, значит, он несомненно Бог, а если проголодается, то дьявол победит его, как победил Адама, заставив его вкусить. Но этого не случилось: хотя Христос взалкал и потому не мог быть опознан как Бог, все же победить Его оказалось невозможно, ибо Он никак не поддался на соблазн дьявола.

Варфоломей проповедовал царю тайны веры и сказал, что если тот хочет креститься, то он покажет ему идола, связанного цепями. И вот на следующий день, когда жрецы приносили жертву идолу рядом с царским местом, бес вскричал:

— Остановите жертвоприношение, вы, несчастные, а не то подвергнетесь мукам стократ худшим, чем мои! Я связан огненными цепями ангелом Иисуса Христа, распятого евреями, думающими, будто смерть сможет победить Его! А Он победил смерть, смерть — царицу нашу, и связал источник смерти, нашего князя, цепями огненными!

И тотчас все бросились к идолу, обвязали его веревками и попытались свалить на землю, но он не поддавался. Тогда апостол приказал бесу выйти из идола и разбить истукана на куски. Бес немедленно послушался и уничтожил всех идолов в храме. После этого апостол стал молиться, и все увечные излечились. А потом он посвятил храм Богу, приказав всем бесам удалиться в пустыню.

И тогда явился Варфоломею ангел Господень. Он облетел храм и, начертав знак креста по четырем его углам, обратился к апостолу:

— Так говорит Господь: «Как я очистил вас от всех немощей, так и храм сей должен быть очищен от всей нечистоты и от того, кто правил здесь и кому мой апостол приказал отправиться в пустыню». Но сперва я покажу тебе его. Не бойся, когда узришь его: осени себя тем крестом, какой начертал на этих камнях.

И ангел показал ему эфиопа чернее, чем сажа, с остроконечным лицом и длинной головой, с волосами, доходящими до пят. Глаза его горели и рассыпали искры, как докрасна раскаленное железо, серное пламя вырывалось изо рта его и глаз, а руки были связаны за спиной цепями огненными. И ангел сказал ему:

— Поскольку ты послушался приказания апостола, покинул святилище и разбил идолов, я освобождаю тебя. Но ты должен отправиться туда, где не живут люди, и оставаться там до Страшного суда.

Цепи упали, и бес с диким криком исчез, а ангел Господень, видимый всеми, снова вернулся на небеса. После этого царь принял Святое Крещение вместе с женой, детьми и всеми слугами, а потом оставил свое царство и стал учеником апостола. Жрецы же всех храмов собрались и отправились с жалобой к царю Астиагу, брату Полимия. В злобе они обвинили апостола в том, что он разбил их богов, осквернил храм и магией оболванил царя. Оскорбленный Астиаг отправил тысячу воинов схватить апостола и заключить его в темницу. Когда Варфоломея привели к нему, Астиаг сказал:

— Так это ты сделал брата моего отступником?

— Я сделал его не отступником, но обратил в веру истинную, — ответил апостол.

— Как ты заставил моего брата презирать наших богов и поверить в твоих — так и я заставлю тебя сделать то же, — ответил царь.

Апостол же сказал так:

— Я связал цепями богов, которым поклонялся твой брат, показал их связанными народу и повелел разрушить идолов. Если ты сможешь сделать то же самое с моим Богом — тогда заставишь поклоняться твоим богам. Но если не сможешь, я раздроблю твоих богов на тысячи кусочков, а ты, в свою очередь, поверишь в моего Бога!

Пока он говорил это, до царя дошла весть, что его бог Балдах упал на землю и разбился. Услышав это, царь разорвал на себе пурпурное одеяние, приказал побить апостола дубинками и снять с него живого кожу. После смерти Варфоломея христиане взяли его тело и с почестями погребли. Что до царя Астиага и языческих жрецов, то ими неожиданно овладели бесы, и они погибли. Царь же Полимий был рукоположен епископом и достойно исполнял свои пастырские обязанности на протяжении двадцати лет, а затем, преисполненный добродетелей, мирно почил.

Мнения касательно мученичества Варфоломея разнятся. Святой Дорофей, например, говорит, что он был распят. Он пишет следующее: «Варфоломей проповедовал в Индии и перевел Евангелие от Матфея на тамошний язык. Умер он в Альбане[246], городе Великой Армении[247], где был распят вниз головой». Но святой Феодор говорит о том, что с него была заживо снята кожа. Во многих других книгах мы читаем, что апостол Варфоломей был обезглавлен. Но все эти противоречия могут быть объяснены, если мы предположим, что он был распят, потом еще живым снят с креста[248] — и, дабы продлить его страдания, с него сняли кожу, а потом уже обезглавили…

У Матфея было два имени: Матфей и Левий. Матфей[250] понимается как «быстрый дар» или же «дающий совет». Может быть, имя происходит и от слова magnus — «великий», или от theos — «Бог», отсюда — «великий в Боге». Или же от слова manus — «рука» и theos, отсюда — «рука Божия». Святой Матфей был быстрым даром по стремительности своего разговора и подателем советов в своих праздничных проповедях, великим в Боге — по совершенству своей жизни, а рукой Божией — по написанию Евангелия. Левий[251] же переводится как «взятый, призванный», или «добавленный», или «помещенный». Святой был взят от работы мытарем[252], призван в общество апостолов, добавлен к евангелистам и помещен в список мучеников.

Апостол Матфей проповедовал в Эфиопии, в городе под названием Надабер, где встретил двух волхвов — Цароя и Арфаксата. Эти двое пробовали свои уменья на всех, кто попадался им под руку, и добивались того, что их жертвы лишались движения и становились совсем больны. Это сделало волхвов настолько гордыми, что они велели народу относиться к ним как к божествам. Когда апостол прибыл в вышеупомянутый город, то нашел приют в доме евнуха царицы Кандачи, которую крестил Филипп. Скоро и он столкнулся с чудесами волхвов — но все, что они делали, дабы навредить людям, Матфей обращал во благо.

Евнух спросил Матфея, как ему удается говорить на стольких языках и понимать их, и тот объяснил, что после схождения на апостолов Святого Духа он обнаружил, что обладает знанием всех языков. Таким образом, люди, из гордости строившие башню до небес, а потом остановившиеся из-за смешения языков, оказались проигравшими. Апостол же с его знанием всех языков мог построить башню не из камня, но из добродетелей, благодаря которым все верующие получают возможность подняться на небо.

И вот явился слуга, сказав, что оба волхва пришли с двумя драконами, изрыгающими серу горящую изо рта и ноздрей и уже убившими много народу. Апостол осенил себя крестом и вышел навстречу чудовищам. Как только драконы увидели апостола, они заснули у его ног, и Матфей сказал волхвам:

— Где ваша магическая сила? Разбудите их, если сможете! Если бы я не молился Богу, то мог бы обратить против вас все то зло, которое вы задумали причинить мне.

Когда собрался народ, Матфей именем Иисуса приказал драконам уйти — и они убежали, не причинив никому вреда.

Апостол же начал говорить собравшимся пространную проповедь о славе рая земного — о том, что стоит он над всеми горами и близок к небесам, что в нем нет ни шипов, ни терний, а розы и лилии никогда не вянут, что люди там всегда остаются молодыми, ангелы играют на лютнях, а когда подзываешь птиц, они тут же слетают к человеку. Потом апостол сказал, что человечество было изгнано из земного рая, но через рождение Христа призвано в рай небесный.

Едва Матфей закончил свою речь, как раздался громкий крик отчаяния, ибо умер сын царя Эгиппия. Волхвы не смогли оживить его и убедили царя, что сын его принят в сонм богов, а потому должно воздвигнуть ему статую и построить в его честь башню. Но вышеупомянутый евнух знал об обманах волхвов и потому позвал апостола, который своими молитвами вернул юношу к жизни. Царь увидел это и разослал по всему царству послание со следующими словами: «Придите и узрите Бога, таящегося в обличье человека!»

Многие пришли и принесли золотые короны и различные дары, дабы положить их к ногам Матфея, но он отверг их со словами:

— Что делаете вы, люди? Я не Бог, но лишь слуга Господа нашего Иисуса Христа!

И тогда они настояли, чтобы апостол принял принесенное золото и серебро на постройку большого храма. Храм был построен в тридцать дней, апостол возглавлял его тридцать три года и обратил в веру весь Египет. Царь Эгиппий с женой и домочадцами также были крещены Матфеем, а дочь Эгиппия, царевну Ифигению, апостол поставил во главе общины, насчитывавшей более двух сотен дев.

Гиртак, наследовавший Эгиппию, давно пылал страстью к Ифигении и обещал апостолу полцарства, если тот склонит девицу к браку с ним. Матфей велел ему следовать обычаю своего предшественника и ходить по воскресеньям в церковь, где всегда присутствует Ифигения и другие девицы, ибо там он услышит всю правду о благословенном законном браке. Царь обрадовался и поспешил выполнить наказ, думая, что апостол будет понуждать Ифигению к браку с ним. И вот, когда в храме собрались все девицы и все население города, Матфей произнес глубокую проповедь о пользе брака. Царь был в восторге от услышанного, ибо полагал, что все это говорится, дабы ускорить желанный ему брак.

Но затем, призвав к тишине, Матфей закончил речь следующими словами:

— Поскольку брак хорош лишь как ненарушимый союз, все вы, присутствующие здесь, знайте, что любой из подданных, посягнувший на царскую супругу, заслужит не только царский гнев, но и наказание в виде смерти. И не потому, что он женился на жене другого, но потому, что, соблазнив жену господина, он виноват в насилии. Так и ты, царь! Ты знаешь, что Ифигения стала супругой Царя Вечного и сокрыта священным покровом. Как ты можешь требовать супругу Того, Кто могущественней тебя и создал твою жизнь?

Когда царь услышал это, он, будучи вне себя от гнева, выбежал из храма. Апостол же, не испугавшись и не двинувшись с места, призывал слушателей быть твердыми и смиренными в вере. Ифигения не помнила себя от страха, но апостол благословил ее и остальных девиц. Когда богослужение закончилось, царь послал стражника, и тот нашел Матфея перед алтарем, с руками, подъятыми к небесам в молитве. Стражник ударил апостола сзади, убил его — и тот соделался мучеником. Люди, увидев это, побежали к царскому дворцу, намереваясь все там предать огню, но священники и диаконы остановили их; и они торжественно отпраздновали мученическую кончину святого.

Гиртак же послал к Ифигении женщин, которые стали умолять ее принять его предложение, и волхвы напускали на нее свои чары, но ни одно из этих средств не смогло сломить ее решимости. Тогда Гиртак поджег обитель, намереваясь предать царевну и девиц смерти, но им явился апостол и отвел огонь от дома, погнав его к царскому дворцу. Пламя охватило все здания и поглотило их — так, что сам царь со своим единственным сыном едва спасся. В него тут же вселились бесы; юноша побежал на могилу святого, исповедуясь во всех отцовских грехах, но царь был поражен неизлечимой проказой, после чего пресек свою жизнь ударом меча.

Народ избрал царем брата Ифигении, которого крестил на царство Матфей, и он правил семьдесят лет, способствуя распространению христианства и построив в Эфиопии множество церквей во имя Христа, после чего утвердил наследником своего сына. Что же касается Цароя и Арфаксата, то они отправились в Персию еще в тот день, когда апостол воскресил царского сына. Но там их победили апостолы Симон и Иуда.

Имя Иаков (латинская форма еврейского имени) понимается как «тот, кто причинил падение», или «тот, кто ловит спешащего», или «тот, кто готовится». Или же имя Иаков происходит из Ja — имени Бога и cobar, означающее «ноша», «вес». Или же, если имя читается как Якоп, оно может происходить от jaculum — «копье» и cope — «отрезающий», то есть «тот, кто убит копьем». Таким образом, Иаков был тем, кто победил мир своим презрением к нему, он поймал дьявола, который всегда спешит[261], и приготовил свое тело для благих дел.

Дьявольские страсти овладевают нами по трем причинам, как говорит Григорий Нисский[262], а именно: дурное воспитание или дурное общество, дурные телесные условия и грех невежества. И он же говорит, что дурные страсти лечатся хорошими привычками, хорошими упражнениями и изучением доброго учения. Благословенный Иаков хорошо соблюдал себя и потому приготовил свое тело для добрых дел. Еще он называется Божественной ношей по серьезности своего поведения и потому, что принял мученическую смерть от копья.

Апостол Иаков называется Иаковом Алфеевым (что означает «сын Алфея»), братом Господа, Иаковом Младшим и Иаковом Праведным. Называется он Иаковом Алфеевым не только потому, что имя его отца — Алфей, но и по значению этого имени. Алфей означает «выучившийся», или «пример», или «тысячная часть», или «беглец»[263]. Апостол правильно был назван Иаковом Алфеевым, поскольку действительно был научен открывшимся знанием, являлся примером в научении других, беглецом от мира, ибо презирал его, и «тысячным» — так как был известен своим самоуничижением.

Звался он братом Господним, потому что имел большое сходство с Иисусом, настолько большое, что их часто путали[264]. Вот почему, когда евреи решили схватить Христа, чтобы не совершить ошибки и не взять вместо него Иакова, они подождали, пока Иуда не выдаст им Христа поцелуем. Иуда же легко различал их по своей долгой с ними дружбе. Это телесное сходство также отмечается Игнатием[265] в его письме к Иоанну Евангелисту. «Если позволишь мне, — писал он, — то хотел бы подняться в Иерусалим, дабы увидеть преподобного Иакова, называемого Праведным, который, как говорят, так похож на Иисуса Христа обличьем, образом жизни и поведением, что может считаться его близнецом, рожденным от одной матери. Если я увижу Иакова, то, говорят, увижу подобие Самого Христа».

Еще Иаков считается братом Господа потому, что они были сыновьями двух сестер или же — по предположению — детьми двух братьев, Иосифа и Клеопы. Называется он братом Господа не потому, что он сын Иосифа, мужа Марии, от первой жены, как полагают некоторые, но потому, что он сын Марии, дочери Клеопы, бывшего братом Иосифа, мужа Марии (хотя Жан Белеф утверждает, что Алфей, отец Иакова, тоже был братом Иосифа[266]. Это мнение тем не менее не может считаться верным, поскольку евреи называли братьями любых мужских родственников по крови с обеих сторон). Может он также называться братом Господа еще из-за своей известности и исключительной святости, благодаря которой он один из всех апостолов был посвящен в епископы Иерусалима.

Также называется он Иаковом Младшим, дабы отличать его от Иакова, сына Зеведеева, которого называют по той же причине Иаковом Старшим. И хотя Иаков Алфеев был рожден прежде Иакова Старшего, апостолом стал он лишь вслед за ним. Таков обычай во многих религиозных семьях — называть того, кто родился первым, Младшим, а того, кто позже, — Старшим, даже если он младше, но обладает большей святостью.

Праведным же апостол Иаков зовется по заслугам его рано явленной святости, ибо, как пишет Иероним, люди настолько почитали его святость, что соперничали друг с другом только из-за того, чтобы дотронуться до края его одежды. Хегезип, живший вскоре после апостолов, пишет о святости Иакова в тех словах, в каких она дошла до него в «Церковной истории»: «Главенство над Церковью было взято на себя Иаковом, братом Господа нашего. Иаков повсюду был называем Праведным от дней Господа до нашего времени. Он был свят от самого своего рождения на свет, никогда не пил ни вина, ни сикера, не вкушал мяса, бритва никогда не касалась его головы, никогда он не умащал себя маслами, не омывался и носил лишь уродливое льняное платье. В молитвах он так часто вставал на колени, что они были жестки, как его пятки. И за эту свою неустанность и не имеющую соперников прямоту был он назван Праведным и Аввой, что означает „оплот людей“ или „честность“. Ему одному их всех апостолов за его исключительную святость было позволено входить в святилище Храма».

Говорят, что Иаков был также первым из апостолов, кто творил литургию, ибо по его совершенной святости они возложили на него эту честь — после Вознесения Господня и даже до того, как он принял сан епископа. Как мы читаем в Деяниях апостолов, еще прежде рукоположения Иакова ученики сохраняли апостольское учение и обычай преломления хлеба — это было главным священнодействием литургии. Или, возможно, это исходит от самого Иакова, поскольку он первым творил литургию, надев одежды понтифика, как Петр потом первым творил литургию в Антиохии, а Марк — в Александрии.

Иаков всю жизнь оставался девственником, как свидетельствует Иероним в своем своде «Против язычников». Согласно Иосифу и труду «О знаменитых мужах» того же Иеронима, когда Господь умер в канун субботы, Иаков сказал, что не будет есть до тех пор, пока не увидит, как Христос воскреснет из мертвых. И в день Воскресения, когда Иаков все еще не трогал пищи, Господь явился и сказал:

— Поставьте стол и положите на него хлеб.

Потом он взял хлеб, благословил его и дал Иакову Праведному со словами:

— Встань, брат Мой, и ешь, ибо Сын Человеческий восстал.

В день Пасхи на седьмой год его епископства, когда апостолы были в Иерусалиме, Иаков спросил их обо всех виденных ими чудесах, сотворенных Господом среди людей, и каждый рассказал ему все, что знал. Тогда Иаков и остальные молились в храме в течение семи дней перед Каиафой и другими евреями, и те уже были готовы принять Крещение, как вдруг в храм вбежал человек и крикнул:

— Люди Израиля, что делаете вы? Позволяете обмануть себя этим чародеям?

И так он возмутил людей в храме, что они возгорелись желанием побить апостолов камнями. Человек поднялся на ступени, где молился Иаков, и столкнул его вниз, и с того дня стал Иаков хром. Это случилось с ним на седьмой год после Вознесения Господа.

На тринадцатый год епископства Иакова евреи, видя, что не могут умертвить Павла, поскольку он обратился к цезарю и был отправлен в Рим, обернули свой гнев на Иакова и искали случая убить его. Хегезип замечает (и это так же можно найти в «Церковной истории»), что евреи пришли к Иакову и сказали:

— Мы взываем к тебе: рассей заблуждения людей в том, будто Иисус есть Сын Божий! Просим тебя, убеди всех, кто собрался здесь праздновать еврейскую Пасху, что они заблуждаются об Иисусе. Выполни нашу просьбу — и мы обещаем, что сделаем все, как ты скажешь. Мы все уважаем тебя, как и весь народ, и верим, что ты говоришь одну только истину и не взираешь на лица.

Затем они посадили Иакова на самую высокую часть кровли храма и закричали:

— Ничтожнейший из людей, кому мы все поклялись в послушании, скажи нам всю правду! Ошибались люди насчет Иисуса, которого распяли, или нет?

И ответил им Иаков голосом звенящим:

— Зачем спрашиваете вы меня о Сыне Человеческом? Узрите Его сидящего на небесах одесную Бога Всемогущего и грядущего судить живых и мертвых!

Христиане преисполнились радости, услышав это, и стали слушать еще внимательней, но книжники и фарисеи вскричали:

— Мы были неправы, разрешив ему говорить об Иисусе! Давайте заберемся наверх и сбросим его наземь! Это испугает народ, и он станет меньше ему верить!

И все они кричали что было сил:

— Что это?! Что это?! Даже Иаков Праведный ошибается!

А потом взобрались на крышу и сбросили его, а сбросив, закричали снова:

— Давайте побьем камнями Иакова Праведного!

И начали бросать в него камни. Но несмотря на жесточайшее свое падение, Иаков был настолько далек от смерти, что поднялся на колени и произнес:

— Прошу Тебя, Господи, прости их, ибо не ведают, что творят!

И тогда один из священников, сын Рихава, крикнул:

— Остановитесь, прошу вас! Что делаете вы? Этот человек молится за вас, а вы побиваете его камнями!

Но один сукновал схватил свой белильничный кол, целя прямо в голову Иакова, и одним ударом вышиб ему мозги. Такова версия Хегезипа о мученическом конце Иакова. Он отошел ко Господу в правление Нерона, начавшееся в 57 году от Р. Х.[267], и был погребен по смерти рядом с храмом.

Симон означает «послушный» или «тот, кто страдает печалью». Этот Симон имел два имени: он звался Симоном Зилотом и Симоном Кананитом — по Кане Галилейской, где Господь превратил воду в вино. Зилот — это тоже Кана, ибо сапа означает «ревность»[269]. Симон был послушен заповедям и всегда жил сообразуясь с ними. Он страдал печалью из-за своего сострадания людям и был ревностен к спасению человеческих душ по своей постоянной горячности.

Иуда означает «признающий», или «славный», или имя это происходит от слова Jubilum dans — «несущий радость». Иуда был ревнителем веры, он обладал славой царства и дивом душевной радости. У него было несколько прозвищ. Он звался Judas (frater) Jacobi, то есть Иуда, брат Иакова, потому что был братом Иакова Младшего.

Еще его звали Фаддеем, что означает того, кто являет владения господина; или же это происходит от thadea — «царская одежда» и deus — «Бог». Фаддей был царской одеждой Бога; он украшал ее своими добродетелями и таковым одеянием являл славу Христа.

Или Фаддей происходит от tam Deus, то есть «сам Бог», каковым он и стал по усыновлению. «Церковная история» называет его Lebbaeus (Леввей), что созвучно слову cor—«сердце» или corculus — «сердечко». Таким образом, он есть тот, кто радеет, заботится о своем сердце. Или же Lebbaeus напоминает lebes — «чашу». Иуда назывался сердечным по своему великодушию, сердечком по чистоте, чашей по полноте своей милости — ибо он заслужил быть чашей или сосудом добродетелей и милостей.

Предания о Симоне и Иуде Фаддее были записаны на еврейском Авдеем, епископом Вавилона, который получил свой сан непосредственно от апостолов. Тропей, ученик Авдея, перевел это на греческий, а Африкан[270] переложил на латынь.

Симон Кананит и Иуда, прозванный также Фаддеем, были братьями Иакова Младшего и сыновьями Марии Клеопы, вышедшей замуж за Алфея[271]. После Вознесения Господня Иуда был послан Фомой к Абгару, правителю Эдессы. Этот царь Абгар[272], как мы читаем в «Церковной истории»[273], отправил письмо Господу нашему Иисусу Христу, которое гласило:

«Царь Абгар, сын Евхарии, приветствует Иисуса, доброго пастыря, появившегося в окрестностях Иерусалима. Я слышал о Тебе и об исцелениях, совершаемых Тобою без трав и снадобий; ибо ходит молва, что слепых Ты делаешь зрячими, хромых — ходячими, очищаешь прокаженных, изгоняешь бесов, исцеляешь неизлечимые недуги и даже воскрешаешь мертвых. И услышав все это о Тебе, решил я, что одно из двух должно быть верным относительно тебя: либо Ты — Бог, Сошедший с небес, либо, Совершающий подобные дела, Ты должен быть, по крайней мере, Сыном Всемогущего Бога. Поэтому я пишу Тебе и прошу Тебя: соблаговоли прийти ко мне и исцелить меня от недуга, которым я давно страдаю. Я также узнал, что иудеи замышляют недоброе против Тебя. Приди ко мне, я владею небольшим городом, но он вполне благоустроен, и места там достаточно для нас обоих».

И Господь Иисус ответил следующее:

«Благословен ты, который поверил в Меня, хотя и не видел! Обо Мне было написано, что не видевшие Меня поверят, а увидевшие — нет. Благодарю тебя за приглашение посетить тебя, но Я должен исполнить все, ради чего Я послан, а после того вернуться к Тому, Кто послал Меня. Но, когда Я вознесусь на небо, то пошлю одного из учеников Моих вылечить тебя и дать тебе жизнь новую».

Когда Абгар понял, что не сможет увидеть Христа во плоти, как то гласит история, найденная в древней рукописи, принадлежавшей Иоанну Дамаскину[274], он послал к Иисусу художника написать Его лик — так, чтобы, не видя Его воочию, он, по крайней мере, мог видеть Его подобие на картине. Но когда художник прибыл, то увидел, что лик Иисуса излучает такой сильный свет, что он не в силах рассмотреть Его ясно и не может приблизиться, и потому он не смог исполнить царского поручения. Поняв это, Господь взял кусок одежды художника, положил Себе на лицо и оставил отпечаток черт Своих на полотне, которое послал царю Абгару. Как говорит Иоанн Дамаскин, эта древняя история дает представление об образе Христа: Господь обладал прекрасными глазами, красивыми бровями и удлиненным лицом, и он сутулился, что является признаком зрелости.

Говорят, письмо Господа нашего Иисуса Христа, посланное Абгару, обладало такой силой, что ни один еретик или язычник не мог жить в городе Эдесса, и ни один тиран не мог причинить ему зла. Если какой-нибудь народ брал в руки оружие и наступал на Эдессу, то любой ребенок взбирался на городские ворота и громко читал письмо вслух — и тогда враги или в ужасе разбегались, или в тот же день просили мира. (Такое действительно случалось в истории в прежние времена.) Но впоследствии Эдесса потеряла свои привилегии и постепенно была захвачена и обмирщена сарацинами, ибо великая волна порока смыла на Востоке все на своем пути.

После Вознесения Господа, как мы читаем в «Церковной истории», апостол Фома послал Фаддея (или Иуду) к царю Абгару, дабы тот исполнил обещание Бога. Когда он добрался до царства и сообщил, что он есть обещанный ученик Иисуса, Абгар увидел в его лице чудесное и богоподобное благородство. Удивленный и напуганный этим видом апостола, он воздал хвалу Господу.

— Воистину, — сказал он, — ты ученик Иисуса, Сына Божьего! Ибо Он сказал мне: «Я пошлю одного из учеников Своих излечить тебя и дать тебе жизнь новую».

Фаддей же ответил:

— Если ты веруешь в Сына Божьего, ты получишь все, чего желает твое сердце.

— Воистину верую, — сказал ему Абгар, — и если б имел такую возможность, то с радостью уничтожил бы распявших Его, и никакие римские власти были бы не в силах остановить меня!

Абгар, как утверждают некоторые, был прокаженным. И тогда Фаддей взял письмо Спасителя и обтер им лицо царя, и тот стал здоров, как прежде.

Еврейское имя Матфий означает «данный Богом» или «дар Бога», но также может переводиться как «смиренный» и «малый». Святой Матфий был дарован Богом, когда Бог избрал его в миру и дал ему место среди семидесяти двух учеников[276]. Он был даром Божиим, когда, избранный по жребию, завоевал имя апостола. Он был мал, ибо всегда хранил подлинное смирение. Смирение (как говорит Амвросий) состоит из трех частей. Первое смирение — то, что налагается на человека извне, когда ему говорят, что он должен смириться. Второе смирение есть отражение знания человеком самого себя. Третье же смирение — смирение преданности, проистекающее от знания того, что существует Создатель.

Матфий обладал первым смирением, когда страдал во время своего мученичества, вторым, когда невысоко ценил себя, и третьим — склоняясь перед могуществом Бога. По другой версии, имя его происходит от латинского слова manus[277], что означает «добро», и thesis, что означает «положение», «помещение». Матфий как добро был помещен на место зла, то есть Иуды.

Считается, что автором жизнеописания Матфия, читаемого в церквах, был Беда.

Маркус, латинская форма имени Марк, понимается как «возвышенный по наказу», или «верный», или «склоненный над», или «горький». Евангелист Марк был возвышен по наказу по причине совершенства своей жизни; он исполнял не только общие указания, но и самые возвышенные советы. Он был верным, ибо был уверен в учении своего Евангелия; он передал нам учение своего Евангелия именно таким, каким получил его от святого Петра, своего учителя. Он склонялся в своем глубоком смирении, ибо настолько оно было сильно, что он отрезал себе большой палец на руке — как уверяется, для того, чтобы быть признанным негодным к священничеству. Он был горьким по горькости перенесенных им наказаний, ибо был протащен по городским улицам и умер в мучениях. Или Марк может переводиться просто как marcus — «тяжелый молот, дробящий железо, звучащий как музыкальный инструмент и усиливающий звучание наковальни». Таким образом, Марк учением своего Евангелия полностью разрушает коварство еретиков, звучит как Божия молитва и придает силу Церкви.

Святой евангелист Марк был левитом и священником, а по Крещению — сыном апостола Петра, которым и был наставлен в вере. Марк сопровождал святого Петра в Рим, и, когда тот проповедовал Евангелие, верующие из римлян попросили Марка записать его речи, чтобы у христиан постоянно было Евангелие. Марк записал все самым тщательным образом, именно так, как он слышал из уст своего наставника святого Петра. Тот внимательно изучил написанное, признал, что оно истинно во всех подробностях, и посоветовал принять его всем верующим.

Видя, что Марк тверд в вере, Петр послал его в Аквилею, где он проповедовал слово Божие и обратил в веру Христову несметное количество язычников. Есть история о том, что свое Евангелие он написал именно там и что рукопись его, надежно охраняемая, по сей день выставлена в церкви Аквилеи. В конце концов благословенный Марк обратил в веру человека по имени Гермагор и взял его в Рим к Петру, дабы тот получил сан епископа Аквилеи. Гермагор должным образом отнесся к обязанностям епископа и управлял церковью Аквилеи с великим тщанием до тех пор, пока не был схвачен неверными и не принял венец мученика.

Затем Марк был отослан Петром в Александрию и стал первым, кто проповедовал там слово Божие. Как говорит Филон[283], наиболее здравомыслящий из евреев, как только Марк прибыл в Александрию, собрал бессчетное количество людей, объединенных верой, исполненных преданности и делом подтверждающих свою веру. Папий[284], епископ Иераполиса, тоже поет хвалу евангелисту самым возвышенным языком. Петр Дамиани говорит о нем так: «Бог в Александрии одарил его настолько великой милостью, что все, прибывшие поучиться началам веры, очень быстро достигли такого уровня совершенства, который сравним с монашеским. Марк поднял их на эту высоту не только сотворением необычайных чудес и красноречием своих проповедей, но и своим собственным выдающимся примером».

Другой автор позже к этому добавил следующие слова: «Так как Господь освободил его от труда смерти и случилось, что после смерти он был возвращен в Италию, страну, в которой ему даровано было создать свое Евангелие, она может владеть честью обладания его священными мощами. Благословенно искусство твое, о Александрия, опурпуренная его славной кровью! Благословенна и ты, о Италия, обогащенная сокровищем его тела!

Несмотря на то что он даже отрезал себе большой палец, дабы не принимать священства, Божия воля и сила власти Петра победили, и позднее Марк был рукоположен во епископы Александрии. Когда Марк входил в Александрию, его сандалия порвалась и упала с ноги, в чем он увидел особый духовный знак.

— Воистину Господь сделал мой путь легче, и сатана не посмел стоять на моем пути, — сказал он. — Ибо Господь освободил меня от труда смерти.

И, увидев сапожника, чинившего старую обувь, он отдал ему подлатать свою сандалию. Но сапожник, пока возился с ней, сильно порезался и воскликнул:

— Бог един!

Услышав это, Божий человек произнес:

— Господь воистину благоприятствует моему путешествию!

Он смешал землю со своей слюною, помазал этим снадобьем рану — и она тут же затянулась. Видя, какой могущественной силой обладает Марк, сапожник пригласил его в дом и спросил, кто он и откуда пришел. Марк откровенно сказал ему, что он — слуга Господа Христа. И сапожник промолвил:

— Я хотел бы узреть Его!

И Марк ответил:

— Я покажу Его тебе.

Он начал проповедовать сапожнику Евангелие Божие и вскоре крестил его вместе со всей семьей и слугами.

Тотчас же жители того города услышали, что явился некий галилеянин, который хулит их идолопоклонство, и начали плести заговор, чтобы уничтожить его. Марк же, не обращая на это внимания, рукоположил Ананию — человека, которому вылечил руку, — в сан епископа того места и отбыл в Пентаполис. Там Марк провел два года, а после вернулся в Александрию. На береговых скалах, в местечке, называемом Буччили, он выстроил церковь, куда стекалось все больше верующих. И тогда жрецы языческих храмов решились схватить его: в воскресенье Пасхи, когда благословенный Марк совершал литургию, они сошлись в его церкви, накинули ему петлю на шею и потащили через город, крича:

— Отведем быка к мяснику![285]

Клочья плоти апостола были разбросаны по всей дороге, и камни — красны от его крови. После этого Марка посадили в тюрьму, где его утешил ангел. Сам Господь посетил и укрепил его, говоря:

— Мир да пребудет с тобой, Марк, Мой евангелист. Не бойся, ибо Я с тобой, чтобы избавить тебя.

На следующее утро Марку снова накинули на шею веревку, и потащили его прежним путем, и снова кричали:

— Отведем быка к мяснику!

И пока тащили Марка по дороге, он благодарил и говорил:

— В Твои руки, Господи, я предаю дух мой!

И как только он произнес эти слова, то вознесся духом. Это было в правление Нерона, что началось около 57 года от Рождества Христова. Язычники уже собрались закопать тело Марка, как вдруг налетел порыв ветра, загрохотал гром, засверкали великие молнии и на землю посыпался град, так что все отчаянно пытались найти убежище, и тело святого осталось нетронутым. После христиане тайно забрали его и похоронили в храме с большими почестями…

Лука[287] (или Лукас) с латыни переводится как «возвышающий» или «поднимающийся», или же имя его происходит от латинского lux — «свет». Святой Лука был тем, кто поднимался над любовью к миру и возвышал себя до любви Божией. Он был светом мира, поскольку распространял свет повсюду. Христос сказал: «Вы — свет мира» (Мф. 5: 14). Свет мира есть солнце, но и этот свет имеет свое смирение. «Что солнце, восходящее на высотах Господних» (Сир. 26: 20). Свет сладок. «Сладок свет, и приятно для глаз видеть солнце» (Екк. 11: 7). Свет быстро передвигается. «Велика земля, и высоко небо, и быстро в своем течении солнце» (2 Езд. 4: 34). Свет полезен в производимом им действии, ибо, как говорят философы, человек порождает человека, так же делает и солнце. Лука имел смирение через созерцание небесных вещей, беседы его были сладостны и исполнены радости, он был быстр в проповедническом рвении. Был он и полезен — благодаря написанию своей книги.

Лука родом сириец, уроженец Антиохии. Он был практикующим врачом. Некоторые утверждают, что он являлся одним из семидесяти двух учеников Господних, но Иероним тем не менее говорит, что Лука был учеником лишь апостолов, а не Господа. И поскольку глосса к Исходу (25) замечает, что он обрел веру не молитвами к Богу, но пришел к ней после Воскресения, то, скорее всего, Лука не принадлежал к семидесяти двум ученикам, несмотря на то что многие думают именно так[288].

Но совершенство его жизни было столь велико, что он прекрасно исполнял все по отношению к Богу, к ближним, к себе самому и к делу, к которому был призван. И как знак этих четырех обязанностей, Лука часто описывается в четырех обличьях, а именно: человека, льва, быка и орла. Пророк Иезекииль говорит: «И я видел, и вот, бурный ветер шел от севера, великое облако и клубящийся огонь, и сияние вокруг него… из средины его видно было подобие четырех животных, — и таков был вид их: облик их был как у человека; и у каждого четыре лица, и у каждого из них четыре крыла… Подобие лиц их — лицо человека и лицо льва с правой стороны у всех их четырех; а с левой стороны лицо тельца у всех четырех и лицо орла у всех четырех» (Иез. 1: 4–6, 10).

Чтобы прояснить эту идею, вообразите себе животное с головой в виде деревянного куба, и каждая из четырех его сторон будет лицом: спереди — лик человека, справа — льва, слева — тельца, сзади — орла. Поскольку лик орла благодаря вытянутой шее находится выше всех остальных, то утверждают, что орел здесь самый главный. У каждого из этих животных четыре крыла: если мы представим животное квадратное с четырьмя сторонами, то на каждой будет по крылу.

Согласно святым отцам, эти животные представляют четырех евангелистов, и каждое животное имеет по четыре лица, поскольку каждый евангелист написал о человечности, о страстях, о Воскресении и о Божественной природе Христа. И при этом же четыре лица разложены по четырем евангелистам. Как говорит Иероним, Матфей представлен ликом человека, поскольку он больше всего останавливается на человечности Христа. Лука представляет жертвенного тельца, поскольку повествует о священстве Христа. Марк выступает как лев, поскольку он яснее всех писал о Воскресении, а львята, как мы уже говорили, после рождения три дня лежат как мертвые — до тех пор, пока лев не пробудит их своим рыком. Также Марк представлен львом потому, что начал свое Евангелие с проповеди Крещения, подобной рыку. Иоанна символизирует орел, летающий выше всех, ибо этот евангелист писал о Божественности Христа. Христос, о котором писал он, также помечен этими четырьмя фигурами, ибо Ему свойственны человечность — ведь Он рожден от Девы, страсти жертвенного тельца, Воскресение и Вознесение, которые символизируют лев и орел.

Эти четыре лика, которые представляют Луку, как и остальных евангелистов, показывают четыре пути, по которым, как мы говорили выше, шла его жизнь. Лик человека показывает, что он правильно вел себя с ближними, помогая им здравыми советами, привлекая добротой и щедростью, ибо человек есть существо разумное, доброе и щедрое.

Лик орла показывает, что он правильно вел себя по отношению к Богу: все его размышления, все желания устремлялись к Богу в молитвах, и, словно у орла, старость его была замещена молодостью — «обновляется, подобно орлу, юность твоя» (Пс. 102: 5). Орел воистину самая зоркая птица, которая может смотреть на солнце и не слепнуть и с огромной высоты видеть в море крошечную рыбу. Если клюв его становится слишком загнут, мешая ловле рыбы, он стачивает его о камень и делает более пригодным для добывания пищи. Когда его палит жар солнца, он стремительно падает в воду, которая смывает его возраст, в то время как солнце снимает пленку с его глаз и просветляет черты.

Лик льва показывает, что Лука правильно держался и с самим собою, потому что в его честном поведении было благородство, в разоблачении заговоров его противников имелось здравомыслие, а в сострадании — готовность страдать. Лев действительно является животным благородным, поскольку он царь зверей, он хитер, ибо так хлещет хвостом по своим бокам, что никто не может уследить, когда он приближается; он знаком со страданием, ибо подвержен четырехдневной лихорадке[289].

Лик тельца или быка показывает, что Лука правильно исполнял и возложенную на него обязанность, заключавшуюся в написании Евангелия. Эту работу он выполнял медленно, неспешно, начав с рождения Предтечи, затем рассказав о Рождестве и детстве Христа — и так, шаг за шагом двигался к концу осуществления замысла. Он поступил рассудительно, создавая свое Евангелие после двух предшественников. Он предположил, что они могли пропустить что-то, и сам пропускал то, что они уже исполнили. Он уделил особое внимание Храму и жертве, как то видно по началу, середине и концу его Евангелия. Более того, бык есть животное, двигающееся медленно, и парнокопытное, а эти знаки отличают того, кто идет на жертву.

То, что благословенный Лука правильно следовал по этим четырем уже упоминавшимся путям, становится особенно ясно, если мы глубже посмотрим на различные стороны его жизни. Во-первых, он правильно вел себя по отношению к Богу. Человек, как говорит святой Бернар, должен правильно относиться к Богу в трех измерениях, а именно: в желаниях, в мыслях и в намерениях. Желания его должны быть святы, мысли — чисты, а намерения — праведны. Желания Луки были святы, ибо он был преисполнен Святого Духа. Иероним в своем «Прологе к Евангелию от Луки» говорит: «Он умер в Беотии, преисполнен Духа Святого»[290]. Помыслы его были чисты: он был девственник телом и разумом, а это говорит о чистоте его мыслей. Он не имел неправедных намерений, ибо он мыслил о Божией славе, и это было его единственным занятием. Касательно двух последних качеств Иероним говорит в «Прологе к Деяниям»: «Лука не совершал неблаговидных поступков, ибо пребывал в девстве (в чистоте помыслов)». Он выбрал прежде всего служение Господу, и это говорит о праведности его намерений.

Во-вторых, его отношение к ближним было прекрасно. Такой правильный порядок вещей существует, когда мы относимся к своим ближним так же, как они относятся к нам. Как говорит Рихард Сен-Викторский[291], мы должны нашим ближним троекратно, а именно: мы должны им то, что мы можем для них сделать, что мы знаем и что мы желаем им, и эти три долга ведут к четвертому: к тому, что мы для них делаем. Святой Лука должным образом исполнил все четыре обязанности. Он давал своим ближним все, что мог дать, помогая им, как мы видим это по его постоянному соседству с Павлом во время всех бед и по его помощи Павлу в проповеди. Так, Павел написал в своем Послании к Тимофею: «один Лука со мною» (2 Тим. 4: 10). Когда Павел говорит «со мною», он говорит о том, какую именно помощь оказывал ему Лука в качестве товарища и защитника. Когда он пишет «один Лука», то говорит о постоянстве Луки. И еще раз Павел говорит о Луке: «и притом избранного от церквей сопутствовать нам для сего благотворения, которому мы служим во славу Самого Господа и в соответствие вашему усердию» (2 Кор. 8: 19).

Второй долг, как мы знаем, Лука заплатил, давая добрые советы, то есть он сделал свое знание доступным ближнему, когда написал все, что знал об апостольском и евангельском учении ради пользы и службы товарищам своим. Лука сам говорит об этом в прологе к своему Евангелию: «…рассудилось и мне, по тщательном исследовании всего сначала, по порядку описать тебе, достопочтенный Феофил, чтобы ты узнал твердое основание того учения, в котором был наставлен» (Лк. 1: 3–4). То, как он делился своим знанием, давая добрые советы, видно по сказанному Иеронимом в «Прологе»[292] — а именно что слова Луки суть лекарство для страждущей души.

Третий долг — то, чего мы хотим и желаем своим ближним, — он заплатил, желая для них вечного спасения. «Приветствует вас Лука, врач возлюбленный» (Кол. 4: 14), — говорит Павел, что означает «желает вам вечного спасения». И четвертый долг — то, что мы делаем для ближних, — Лука тоже заплатил сполна. Он оказал гостеприимство Господу, думая, что принимает пилигрима, выказал Ему всю доброту, которая только доступна милосердию. Это было, когда Лука с Клеопой путешествовали в Эммаус; некоторые, включая Григория в его Моралии[293], утверждают, что это был именно Лука, хотя Амвросий говорит о ком-то другом и даже называет его имя[294].

В-третьих, Лука исполнил все обязательства по отношению к себе. Как говорит Бернар, наилучшему исполнению обязательств человека по отношению к своей жизни способствуют три следующих качества: здоровый образ жизни, справедливые поступки и благочестивое чувство, то есть ощущение присутствия в нашей жизни Бога. Каждое из них, продолжает Бернар, достижимо тремя способами. Жизнь будет здоровой, если будет воздержанной, общительной и смиренной. Поступки будут справедливыми, если они будут прямыми, сдержанными и плодотворными: прямыми по благим намерениям, сдержанными по форме и плодотворными в качестве доброго примера для других. Благочестивое чувство будет таковым, если мы осознаем Бога как Всемогущего, Всемудрого и Творящего добро, если мы верим, что слабости наши превозмогаются Его силой, наше равнодушие — Его мудростью, а наши грехи — Его добротой.

Все это было свойственно Луке. Его образ жизни был здоров: он жил воздержанно, ибо, как говорит Иероним в своем «Прологе к Евангелию от Луки», у евангелиста не было ни жены, ни детей. Но был он общителен, как мы видим из последней главы его Евангелия, где говорится о Луке и Клеопе (если мы примем вышеуказанное мнение)[295]: «В тот же день двое из них шли в селение… называемое Эммаус; и разговаривали между собою о всех сих событиях» (Лк. 24: 13–14). Общительность его раскрывается в двух словах: «двое» и «ученики», ибо они были выучены или, иными словами, вели себя морально правильно. Его смирение подтверждается тем, что имя его спутника Клеопы упоминается, а его собственное — нет, ибо существует мнение, что Лука пропустил свое имя именно из смирения.

Во-вторых, поступки его были справедливы. Они были справедливы по намерению, как показывает молитва в день его памяти: «О, носивший в сердце своем крестную смерть во славу имени Твоего». Они были справедливы по сдержанности, ибо отмечены образом быка, чьи копыта парные, а это есть знак добродетелей сдержанности и проницательности. И они были плодотворными, ибо были назидательными: они приносили такие плоды его ближним, что он становился «самым дорогим» для всех. Поэтому Павел и называет его «Лука, врач возлюбленный» (Кол. 4: 14).

В-третьих, Лука обладал благочестивым чувством, ибо он верил и показал в своем Евангелии, что Бог Всемогущ, Всемудр и Добр. О первых двух качествах он пишет: «И дивились учению Его, ибо слово Его было со властью» (Лк. 4: 32). А о доброте Бога он говорит: «Иисус сказал ему: что ты называешь Меня благим? никто не благ, как только один Бог» (Лк. 18: 19).

В-четвертых, и в-последних, Лука прекрасно исполнил возложенное на него дело написания Евангелия. Это доказывается тем, что его Евангелие исполнено истины, приносит множество пользы, исполнено великой красоты и подтверждено многими достоверными свидетельствами.

Существует три рода истины, а именно: правда жизни, правда закона и правда учения. Правда жизни состоит в том, чтобы на деле исполнять то, о чем говорит язык, правда закона — чтобы наказание соответствовало проступку, а правда учения — чтобы идея согласовывалась с реальностью. Евангелие от Луки пропитано этой триединой истиной, ибо в нем все это соблюдено абсолютно.

Лука показывает, что Христос носил триединую правду в Себе Самом и учил этой правде других. Он использовал свидетельства противников, чтобы доказать эту носимую Христом в Себе правду, как мы видим в главе двадцатой, когда саддукеи говорят Господу: «Учитель! Мы знаем, что Ты правдиво говоришь и учишь» (правда учения) «и не смотришь на лицо» (правда закона), «но истинно пути Божию учишь» (Лк. 20: 21). (Правда жизни: добрая жизнь называется именно путем Бога.) Но Евангелие от Луки также показывает, что Христос учил сразу триединой правде. Он учил правде жизни, состоящей в соблюдении заповедей Бога. Поэтому мы и читаем в Евангелии от Луки: «Возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим… и ближнего твоего, как самого себя… Так поступай, и будешь жить» (Лк. 10: 27–28). А в другой главе мы читаем: «И спросил Его некто из начальствующих: Учитель благий! что мне делать, чтобы наследовать жизнь вечную? Иисус сказал ему:..знаешь заповеди: „не прелюбодействуй“, „не убивай“…» (Лк. 18: 18–19). Христос также учил правде учения. Тем, кто искажал правду учения, Он сказал: «Но горе вам, фарисеям, что даете десятину с мяты, руты и всяких овощей и нерадите о суде и любви Божией» (Лк. 11: 42), и в том же месте: «Горе вам, законникам, что вы взяли ключ разумения: сами не вошли и входящим воспрепятствовали» (Лк. 11: 52).

Христос учил правде закона: «Отдавайте кесарево кесарю, а Божие Богу» (Лк. 20: 25), «врагов же моих тех, которые не хотели, чтобы я царствовал над ними, приведите сюда и избейте предо мною» (Лк. 19: 27), и в главе тринадцатой, когда мы читаем, что ответил хозяин дома стучащим в дверь: «Отойдите от Меня, все делатели неправды» (Лк. 13: 27).

Поскольку Евангелие от Луки пропитано правдой, оно приносит множество пользы. Автор его — врач и потому описывает много полезных для нас рецептов. Есть три рода медицины: нечто лечащее, нечто сохраняющее и нечто развивающее. И в своем Евангелии Лука показывает нам, как Божественный врач предписывает все эти три вида лечения. Лечащая медицина заключается в наказании, которое лечит все духовные болезни. Лука, что небесный доктор, обеспечил нам это лекарство, ибо записал слова Господни: «Дух Господень на Мне; ибо Он… послал Меня исцелять сокрушенных сердцем, проповедовать пленным освобождение» (Лк. 4: 18). И еще: «Я пришел призвать не праведников, а грешников к покаянию» (Лк. 5: 32).

Развивающая медицина, то есть та, которая укрепляет доброе здоровье, состоит в исполнении заповедей, ибо они делают людей лучше и совершенней. Лука показывает, что Врач небесный предписал нам это, говоря: «Все, что имеешь, продай и раздай нищим» (Лк. 18: 22), и еще: «отнимающему у тебя верхнюю одежду не препятствуй взять и рубашку» (Лк. 6: 29).

Сохраняющая медицина уберегает нас от падения и состоит в том, чтобы избегать греха и общества грешников. И врач предписывает нам это, говоря: «Берегитесь закваски фарисейской» (Лк. 12: 1), что означает: надо избегать дурных компаний.

Надо также заметить, что Евангелие от Луки само по себе наполнено полезными вещами, поскольку в нем содержится власть всех видов мудрости. Амвросий так говорит об этом: «Лука представил в своем Евангелии власть мудрости. Он учит нас, как обращаться с природой, когда раскрывает факт, что воплощение Христа — дело Святого Духа». Давид тоже учит этой природной мудрости, когда говорит: «Пошли духа Твоего, и будет сотворено»[296]. В то же время Лука учит нас, что во время Страстей Христовых тьма падет на всю землю, солнечный свет исчезнет и земля задрожит. Он учит нас нравственной мудрости, говоря: «Блаженны нищие духом» (Лк. 6: 20). Он учит мудрости разума, говоря: «Верный в малом и во многом верен» (Лк. 16: 10). И без этой триединой истины — природной, нравственной и разумной — не может существовать вера, и не может быть тайны Троицы. Это Амвросий.

Евангелие от Луки также исполнено великой красоты, ибо его стиль воистину прекрасен и художествен. Если кто-то хочет, чтобы его писания и речи были приятны и благородны, то он должен, как говорит Августин, быть ясным, ублажающим и трогательным. Если слова его должны ублажать, пусть они будут красноречивы, если нести ясность, то пусть он сделает так, чтобы им легко было внимать, а если трогать сердца, то пусть они будут горячими[297].

Лука имеет в своих писаниях, равно как и в проповедях, все эти качества. О первых двух качествах Павел сказал так: «С ним [Титом] послали мы также брата [Глосса добавляет: Варнаву или Луку], во всех церквах похваляемого за благовествование» (2 Кор. 8: 18). То, что его красноречие было оценено «во всех церквах», свидетельствует, что его понимали всюду, а то, что он говорил горячо, следует из того, что сам он обладал пылким сердцем, поскольку говорит: «Не горело ли в нас сердце наше, когда Он говорил нам на дороге?» (Лк. 24: 32).

В-четвертых, Евангелие от Луки подтверждено множеством достоверных свидетельств, что гарантирует его истинность. Это Евангелие было написано по повелению Отца, который так говорит об этом: «Вот, наступают дни, говорит Господь, когда Я заключу с домом Израиля и с домом Иуды новый завет, не такой завет, какой Я заключил с отцами их… Но вот завет, который Я заключу с домом Израилевым после тех дней, говорит Господь: вложу закон Мой во внутренность их и на сердцах их напишу его» (Иер. 31: 31, 33). Это буквально отсылает к учению Евангелия. Учение также подтверждено и Сыном, как мы читаем в двадцать первой главе Евангелия от Луки: «Небо и земля прейдут, но слова Мои не прейдут» (Лк. 21: 33). Наконец, это Евангелие вдохновлено Святым Духом, как говорит Иероним в своем «Прологе к Луке»: «Вдохновленный Святым Духом, он написал это Евангелие в Ахайе».

К тому же в работе ему помогали ангелы, особенно тот ангел, о котором говорится в Книге Откровения: «И увидел я другого Ангела, летящего по средине неба, который имел вечное Евангелие» (Откр. 14: 6). Это Евангелие названо вечным, потому что оно сотворено из вечности Христом, Который Сам вечен; вечность у Него как материал, вечная жизнь в конце и вечность на всем ее протяжении. Надо помнить и то, что это Евангелие было предсказано пророками. Пророк Иезекииль предсказал его, говоря, что одно их живых существ будет иметь лицо тельца, а это и представляет Евангелие от Луки, о чем мы уже говорили. Иезекииль также говорит о том, что он видел книгу, написанную внутри и снаружи: «И увидел я, и вот, рука простерта ко мне, и вот в ней — книжный свиток. И Он развернул его передо мною, и вот свиток исписан был внутри и снаружи, и написано на нем „плач, и стон, и горе“» (Иез. 2: 9, 10). И мы должны понимать, что эта книга и есть Евангелие от Луки, написанное внутри глубокой тайны, окружающей его, а снаружи лежат открытыми описанные события. В нем плач о Страстях Христовых, песнь о Его Воскресении и горе проклятия, о котором говорится в главе одиннадцатой, когда горе предстоит многим.

Надо помнить и о том, что это Евангелие во многом было написано со слов Девы Марии. Благословенная Дева хранила все это в Своем сердце, наслаждаясь памятью, дабы потом иметь возможность передать это пишущим, как мы читаем во второй главе Луки: «А Мария сохраняла все слова сии, слагая в сердце Своем… И Матерь Его сохраняла все слова сии в сердце Своем» (Лк. 2: 19, 51). Также Бернар, объясняя причину, по которой ангел объявил Марии о беременности Елисаветы, говорит: «Марии было возвещено для того, чтобы, извещенная сначала о пришествии Спасителя, а затем — Предтечи, Она сохранила в памяти время и последовательность событий, дабы впоследствии лучше открыть истину священнописателям и провозвестникам Евангелия, будучи от начала в совершенстве наставлена небесным посланником о всех тайнах»[298].

Считается, что евангелисты спрашивали Марию о многом, и на все вопросы Она давала им точные ответы. Так было и со святым апостолом Лукой. Говорят, что он обратился к Ней как к ковчегу свидетельствования и от Нее получил точное знание о многом, в том числе и о тех событиях, которые касались только Ее Самой, таких как объявление архангелом о рождении Христа и других в том же духе, которые только один Лука поведал в своем Евангелии[299].

Кроме того, Лука получал сведения от апостолов. Он не был со Христом, чтобы примечать Его поступки и чудеса, и потому писал свое Евангелие, полагаясь на рассказы апостолов, присутствовавших при всем этом. Сам Лука подтвердил это в своем прологе, говоря, что описывает все, «как передали нам то бывшие с самого начала очевидцами и служителями Слова» (Лк. 1: 2). Было принято опираться на два рода свидетельств, а именно: на то, что видел сам, и на то, что слышал сам. Августин говорит, что Господь хотел иметь двух видевших свидетелей — Матфея и Иоанна — и двух, которые слышали о евангельских событиях от других: Марка и Луку. И поскольку свидетельства видевших прочнее и достовернее свидетельств, основанных на услышанном, то Августин говорит, что два Евангелия, написанные очевидцами, ставятся первым и последним, а два других, основанных на слышанном, помещаются посередине, являясь более слабыми свидетельствами[300].

И самое последнее. Евангелие от Луки было чудесным образом одобрено Павлом; он цитирует его в подтверждение того, что говорит сам. Поэтому Иероним в своей книге «О знаменитых мужах» говорит: «Некоторые полагают, что, когда Павел в своих посланиях говорит: „По благовествованию моему“, он имеет в виду книгу Луки»[301]. Павел также выражает полное одобрение этого Евангелия, когда упоминает Луку во Втором послании к коринфянам, говоря: «во всех церквах похваляемого за благовествование» (2 Кор. 8: 18).

В «Истории Антиохии»[302] мы читаем, что в то время, когда жившие там христиане предались всем видам порока, их осадила орда турок, и все население стало страдать от голода и нищеты. Но когда все они обратились к Богу через покаяние, то одному из них в церкви Святой Марии в Триполи явился человек в белых одеждах, излучавший свет. Прихожанин спросил человека, кто он, и тот ответил, что он святой Лука и пришел из Антиохии, где Господь собрал всех жителей небес, апостолов и мучеников сражаться за своих пилигримов. И тогда христиане укрепились в сердце своем и перерезали всю турецкую орду.

Имя Павел (или Паулюс) понимается как «устье трубы», или «их уста», или «удивительно избранный», или «чудо избрания». Или же имя это происходит от pausa, что на еврейском означает «тихий» или «безмятежный», а на латыни — «спокойный человек»[304]. Эти значения отмечают те шесть привилегий, которыми обладал Павел по сравнению с другими. Первая — привилегия плодотворной речи, ибо он проповедовал Евангелие от Иллирии до Иерусалима. Поэтому и говорится, что он был устьем трубы. Вторая — его любовь к другим, благодаря которой он называется «их уста». То есть уста сердца, которыми он произносит: «Уста наши отверсты к вам, коринфяне, сердце наше расширено» (2 Кор. 6: 11). Третья привилегия есть его чудесное обращение. И потому он зовется «чудесно избранным», ибо избран и обращен чудом. Четвертая заключается в том, что у него были руки рабочего, и потому говорится, что он «чудо избрания», ибо действительно было чудом то, что он всю жизнь жил своим трудом и молился неустанно. Его пятая привилегия заключается в блаженном созерцании. Он был поднят на третье небо и там стал тишайшим, ибо созерцание требует спокойствия сознания. Шестая же привилегия есть его добродетель смирения, и потому он зовется спокойным.

Есть три точки зрения относительно имени Павла. Ориген утверждает, что он всегда имел два имени и назывался то Савлом, то Павлом. Рабанус Маурус[305] верит, что первоначально он назывался Савлом в честь гордого царя Саула, но после обращения стал именоваться Павлом, что означает «маленький» — по его спокойному и смиренному духу. Он сам интерпретирует свое имя, говоря: «Ибо я наименьший из апостолов и недостоин называться апостолом» (1 Кор. 15: 9). Тем не менее Беда думает, что он взял имя Павел от проконсула Сергиуса Паулуса, которого обратил в веру.

Папа Лин[306] писал о страстях Павла. После своего обращения апостол Павел претерпел немало преследований по разным поводам, которые святой Иларий[307] кратко перечисляет так: «В Филиппах апостол Павел был высечен розгами и брошен в тюрьму с колодками на ногах; в Листре был побит камнями; в Иконии и Фессалонии травим обезумевшими неверными; в Эфесе брошен диким зверям; в Дамаске положен в корзине на городскую стену; в Иерусалиме интригующими против него арестован, избит, закован в цепи; в Кесарии заключен в темницу и предан поношениям; по дороге в Италию подвергся страшной опасности. И когда наконец достиг Рима, силы его уже иссякли, и он был погублен Нероном».

Павел как апостол был предназначен для проповеди язычникам. В Листре он велел обезножевшему встать и идти, вернул к жизни юношу, умершего от падения из окна. Также сотворил он много других чудес, а на острове Мальта был укушен змеей в руку, но это не причинило ему вреда, и он просто сбросил змею в костер. Также говорят, что все потомки человека, у которого гостил на Мальте Павел, стали совершенно невосприимчивы к змеиному яду. Когда рождался мальчик из этого рода, то отец, чтобы доказать подлинность своего отцовства, клал ему в колыбель змей.

Порой Павел описывается как подчиненный Петра, порой — как стоящий выше его, а иной раз — как равный. Правда же заключается в том, что хотя по статусу он был ниже, но выше в проповедях и равен в святости. Хаймо[308] сообщает, что Павел бывал занят тяжелым физическим трудом от петухов до пятого часа, а после шел проповедовать — и часто проповедовал до наступления ночи, выкраивая время для еды, сна и молитвы.

Когда Павел прибыл в Рим, Нерон еще не был официально объявлен императором. Услышав о диспуте меж Павлом и евреями об иудейском Законе и вере христианской, Нерон не обратил на это особого внимания. Поэтому Павел почти свободно ходил, куда ему вздумается, и был волен в своих проповедях. Иероним в своем труде «О знаменитых мужах» замечает, что на двадцать пятый год после страданий Христа, приходящийся на второй год принципата Нерона, Павел был отослан в Рим в цепях и два года провел там под домашним арестом; в это время он и вступил в спор с евреями. Потом он был освобожден Нероном и проповедовал Евангелие на Западе. На четырнадцатый год правления Нерона в тот же день и час, когда распяли Петра, Павел был обезглавлен.

Павел стал широко известен и повсеместно любим за свою мудрость и набожность. Он водил дружбу со многими людьми императорского двора и многих обратил в веру Христову. Некоторые из его писаний были прочитаны в присутствии Нерона и одобрены всеми слушавшими. Даже сенат очень высоко ставил его.

Однажды ближе к вечеру Павел проповедовал на крыше террасы, и юноша по имени Патрокл, любимейший виночерпий Нерона, сел на высокий подоконник, чтобы лучше слышать его речи, — и, выпав из окна, разбился насмерть. Когда Нерон услышал об этом, он впал в глубокую скорбь, хотя и приказал скорее подыскать другого юношу на эту должность. Павел же узнал о случившемся по Божьему откровению и попросил кого-то из бывших там принести тело Патрокла. Тело принесли, и Павел, вернув юношу к жизни, отослал его к Нерону. И вот, когда Нерон еще сетовал о потере своего любимца, ему неожиданно сообщили, что Патрокл жив и стоит за дверью. Услышав, что человек, которого он еще минуту назад полагал мертвым, оказался жив, Нерон был потрясен и поначалу отказывался впустить его. Но наконец придворные убедили его впустить юношу.

— Патрокл! — воскликнул Нерон. — Неужели ты действительно жив?

— Да, цезарь, я жив, — ответствовал юноша.

— Но кто вернул тебя к жизни? — спросил Нерон.

И Патрокл ответил:

— Иисус Христос, Царь на все времена.

— И он будет править вечно и победит все земные царства? — вскричал Нерон.

— Да, цезарь! — ответил Патрокл.

И тогда Нерон ударил его по лицу.

— Так ты теперь служишь этому Царю? — потребовал он ответа.

— Воистину служу, — согласился юноша, — ибо он воскресил меня.

Тогда пятеро придворных, которые постоянно находились рядом с Нероном, сказали ему:

— Зачем ты ударил юношу, о цезарь? Он отвечал тебе мудро и честно. И мы тоже слуги этого непобедимого Царя!

Нерон тут же заключил их всех в тюрьму, намереваясь, несмотря на прежнюю склонность, предать их жестоким пыткам. После он приказал начать охоту за всеми христианами и наказать их; они должны были быть преданы всем возможным видам пыток, даже не будучи выслушанными. В результате Павел вместе со всеми был схвачен и приведен к Нерону в цепях.

— Ну, дружище, ты, может быть, и слуга вашего великого Царя, но все-таки ты тут и мой пленник, — сказал Нерон. — Зачем ты соблазняешь моих воинов бросить меня и собираешь их вокруг себя самого?

Павел ответил:

— Я набираю своих воинов не только из твоего дворца, но из целого мира. И наш Царь одарит их такими дарами, которые не исчезнут никогда, и изгонит зло навеки. Если ты покоришься Ему, ты тоже будешь спасен. Власть Его велика настолько, что Он придет судить всех людей и разрушит все основание мира огнем.

Услышав слова Павла о том, что основание мира будет уничтожено огнем, Нерон впал в великую ярость и дал приказ сжечь всех христиан живыми. Павел же был обвинен в измене и осужден к отсечению головы. Постепенно жертвы среди христиан достигли такого количества, что римляне окружили дворец Нерона и начали возмущать народ к восстанию против него.

— Цезарь, остановись! — кричали они. — Прекрати резню! Прикажи своим воинам сложить оружие! Люди, которых ты убиваешь, такие же жители Рима, как мы. Ты губишь могущество Рима!

Это испугало Нерона, и он изменил эдикт, запретив преследовать христиан до тех пор, пока сам император не проведет строжайшее расследование и не примет окончательное решение. И Павел снова был приведен к императору. Взглянув на апостола, Нерон завизжал:

— Прочь этого злодея! Отрубите шарлатану голову! Да не продлится преступная жизнь! Избавьте меня от этого соблазнителя душ, исказителя умов. Сотрите его с лица земли!

— Нерон, страдать я буду недолго, но зато жить во Христе буду вечно, — ответил Павел.

И снова Нерон закричал:

— Долой его голову! Он должен понять, что я могущественней его Царя, ибо могу уничтожить его сразу и навсегда! Так посмотрим же, как он собирается жить вечно!

— Тебе следовало бы знать, что я буду жить и после смерти моей плоти, когда мне отрубят голову, — сказал ему Павел. — И я явлюсь тебе живым, и тогда ты узнаешь, что Христос есть Бог жизни, а не смерти.

И как только он сказал это, апостола повлекли к месту казни. По дороге трое воинов, что сопровождали его, спросили:

— Скажи нам, Павел, кто этот твой Царь, Которого ты так любишь, что готов скорее умереть за Него, чем остаться в живых? И какие награды получишь ты за это?

И тогда Павел рассказал им о Царствии Небесном и о мучениях ада так убедительно, что обратил их в истинную веру. Но когда они сказали ему, что он свободен и волен идти куда вздумается, апостол ответил:

— Господь запрещает мне бежать, братья мои! Я не беглец, а истинный воин Христов. Я знаю, что мне сужден переход от жизни временной в жизнь вечную, и скоро, когда голова моя падет, верующие придут забрать мое тело. Заметьте это место и вернитесь сюда завтра утром. У могилы моей вы найдете двух молящихся людей, Тита и Луку. Скажите им, зачем я послал вас, и они крестят вас и сделают своими товарищами и сонаследниками Царствия Небесного.

Пока Павел говорил так, Нерон послал двух воинов проверить, совершилась ли казнь. Павел попытался обратить и их, но они сказали:

— Когда ты умрешь и снова вернешься к жизни, тогда мы поверим твоим словам. А пока ступай и прими то, что заслужил.

У ворот Остии, где Павел осужден был на страдания, встретилась ему его ученица, замужняя женщина по имени Плантилла (по Дионисию, звали ее Лемобия, но возможно, что она просто имела два имени[309]). В слезах вручила она себя молитвам апостола.

— Прощай, Плантилла, дочь вечного спасения, — сказал Павел. — Но одолжи мне свое покрывало, дабы я мог прикрыть свои глаза. Я скоро верну его тебе.

И она вручила Павлу покрывало, а надсмотрщики смотрели на нее и смеялись:

— Зачем ты даешь этому шарлатану, этому самозванцу столь дорогую вещь? Ты только потеряешь ее!

Когда Павел прибыл наконец на место казни, то обратился на восток, воздел руки к небесам и со слезами на глазах молился во всю полноту своего голоса и возносил хвалу Богу. Затем попрощался с единоверцами, прикрыл глаза покрывалом Плантиллы, опустился на колени и подставил шею под меч палача. И в тот момент, когда голова его скатилась с плеч, он явственно воскликнул на еврейском наречии: «Иисус Христос!» — то имя, которое было так сладко ему при жизни и которое он повторял так часто (говорят, что в своих посланиях Павел использовал имя Иисуса или Христа, что суть одно и то же, не меньше пятисот раз). Из раны его хлынуло на одежды воинов молоко, и только затем потекла кровь. Великая молния осветила небо, и аромат удивительной сладости разнесся от его тела.

Дионисий в своем письме к Тимофею[310] по поводу смерти Павла пишет следующее: «В этот печальнейший из всех часов, о возлюбленный брат мой, когда палач сказал Павлу „Подставляй свою шею!“, благословенный апостол взглянул в небеса, осенил себя крестом и произнес: „Господь мой, Иисус Христос, в руки твои предаю дух мой“. Радостно и добровольно подставил он шею, палач нанес удар и отсек голову, и апостол получил венец мученичества. Но едва меч пал, благословенный Павел развязал покрывало на глазах. Собрал в него свою кровь, завязал в узелок и вернул женщине. Когда палач вернулся, Лемобия спросила его:

— Где ты оставил моего учителя Павла?

И он ответил:

— Он лежит вместе со своим другом за городскими воротами в Долине боксеров[311], и лицо его покрыто твоим покрывалом.

Но она возразила:

— Посмотри, я только что видела Петра и Павла, идущих в город в светящихся одеждах! И на головах у них сверкающие венцы, излучающие свет!

И она вытащила окровавленное покрывало и показала его всем, и благодаря этому чуду множество людей поверило в Господа и стало христианами». Такова версия Дионисия.

Когда Нерон услышал об этом, то был поражен ужасом и вызвал к себе философов и друзей, чтобы обсудить с ними происшедшее. И собравшиеся вдруг увидели, что в зал, хотя двери были заперты, вошел Павел и, остановившись перед Нероном, сказал:

— Вот, цезарь, я пред тобой, Павел, воин Царя вечного и непобедимого. И теперь ты сам можешь увериться, что не мертв, но жив я, а ты, жалкий человек, умрешь вечной смертью за неправедное осуждение на смерть Божьего святого.

И с этими словами апостол исчез. Нерон был так напуган, что потерял от страха рассудок и не знал, что делать. Но в конце концов друзья убедили его освободить Патрокла и Варнаву наравне с другими христианами и отпустить их куда им будет угодно. На следующее утро два воина, капитан Лонг[312] и Кест, отправились к могиле Павла и увидели там двоих молящихся, Тита и Луку, а между ними стоял сам апостол. Когда Тит и Лука увидели воинов, они испугались и бросились что есть силы прочь, а Павел исчез. Но воины закричали вслед Титу и Луке:

— Мы пришли сюда не навредить вам, как вы думаете. Мы пришли, чтобы принять Крещение! Павел велел нам просить вас об этом, и мы видели, как он только что молился рядом с вами.

И когда убегавшие услышали это, то вернулись и крестили воинов.

Голова Павла была выкинута в помойную яму, смешалась с головами и членами многих казненных и никогда уже не была найдена…

Имя Варнава[314] понимается то как «сын прибывающего», то как «сын утешения», или же «сын пророка», или «сын того, кто закрыт». Таким образом, святой Варнава именуется сыном четырежды по его четырехкратному сыновству: по праву его рождения, его учения, его подражания и его преданности. Он был заново рожден во Христе через Крещение и обучен Евангелием. Он подражал Христу в мученичестве, был предан ему — и в награду взят Господом на небеса.

По сравнению с остальными апостолами Варнава был единственным, кто приходил, утешал, пророчествовал и заключал. Он приходил, переходя с места на место и проповедуя всюду, потому что был товарищем святого Павла. Он утешал бедных тем, что приносил им милостыню и обращался к ним с посланиями по повелению апостолов. Он пророчествовал, ибо имел дар духа пророчества. Он собрал и заключил в объятия веры множество людей, что ясно из того, что Варнава был послан в Антиохию. Мы находим эти четыре упоминания о нем в Деяниях апостолов: «Ибо он был муж добрый и исполненный Духа Святаго и веры. И приложилось довольно народа к Господу» (Деян. 11: 24).

Во-первых, он был муж, то есть мужественный и обладавший мужской силой, во-вторых, он был добр, в-третьих, он был человек веры. Его страсти описаны его двоюродным братом Иоанном, называемым Марком. Считается, что Беда перевел жизнеописание Варнавы с греческого на латынь.

Варнава был левитом, рожденным на Кипре, и одним из семидесяти двух учеников Господа, выделяемым в Деяниях апостолов за свои горячие молитвы по многим случаям. Он был собран и всегда соблюдал порядок — как в отношении себя, так и в отношении Бога и ближних.

Во-первых, был он аккуратен к себе в отношении трех потребностей: разума, похоти и гнева. Его потребность в разумном была пробуждена светом знания; так мы читаем в Деяниях: «В Антиохии, в тамошней церкви были некоторые пророки и учители: Варнава и Симеон…» (Деян. 13: 1). Плотские же его потребности не имели и тени земной привязанности: «Так Иосия, прозванный от Апостолов Варнавою… у которого была своя земля, продав ее, принес деньги и положил к ногам апостолов» (Деян. 4: 36–37). Пояснение гласит: «Он являет нам, что мы должны освободиться от того, чего не хотим касаться, и, кладя свои деньги к ногам апостолов, он учит нас, что золото — вещь, достойная лишь попрания ногами».

Его вспыльчивость уравновешивалась удивительной прямотой, и это позволяло ему мужественно выполнять самые тяжкие поручения, не сдаваться в делах, которые требовали телесной выносливости, и быть терпеливым в страданиях и бедствиях. Его стремление браться за самые трудные дела особенно заметно в том, как он принял на себя миссию обратить в веру огромный город Антиохию. Также это стремление отражено в Деяниях, где мы читаем о том, что, когда после своего обращения Павел[315] отправился в Иерусалим и захотел присоединиться к апостолам, те разбегались от него, словно овцы от волка, и только Варнава имел мужество подойти к нему и привести его к ним (Деян. 9: 26–27).

Его решительность всегда присутствовала и там, где требовалась телесная выносливость, ибо он умертвил свое тело, подчиняя его посту; так мы читаем в Деяниях о Варнаве и некоторых других: «они служили Господу и постились» (Деян. 13: 2). Варнаву и Павла другие апостолы называют «человеками, предавшими души свои за имя Господа нашего Иисуса Христа» (Деян. 15: 26).

Во-вторых, был он почтителен в общении своем с Богом, ибо считался с Его властью, Его величием и добротой. То, что он считался с Его властью, видно из того факта, что он не просто принимал на себя обязанность проповедника, но желал получить благословение на труды от Бога, как то видно из Деяний: «Дух Святый сказал: отделите Мне Варнаву и Савла на дело, к которому Я призвал их» (Деян. 13: 2). То, что он считался с величием Бога, также видно из Деяний: когда некие люди захотели наделить его Божественным величием и приносить ему жертвы как богу, «называли Варнаву Зевсом, а Павла Ермием[316], потому что он начальствовал в слове». Варнава и Павел тотчас разодрали свои одежды и вскричали: «Мужи! Что вы это делаете? И мы — подобные вам человеки, и благовествует вам, чтобы вы обратились от сих ложных к Богу Живому…» (Деян. 14: 12–15).

То, что он считался с добротой Господа, тоже видно по написанному в Деяниях. «Некоторые, пришедшие из Иудеи» вознамерились ограничить и уменьшить безграничность Божией милости (по которой, а вовсе не по Закону, все мы спасены и свободны), уверяя, что «если не обрежетесь по обряду Моисееву, не можете спастись» (Деян. 15: 1). Павел и Варнава твердо противостояли им и показали, что Божия доброта и милость самодостаточны без всякого Закона. Потом они советовались по этому вопросу с другими апостолами и призвали их написать письма церквам, опровергая ту ересь.

В-третьих, Варнава был почтителен и в своих отношениях с близкими, ибо питал свою паству словом, добрыми делами и примером. Словом, ибо прилежно проповедовал Евангелие, как мы читаем в Деяниях: «Павел же и Варнава жили в Антиохии, уча и благовествуя вместе с другими многими слово Господне» (Деян. 15: 35). Плоды его прилежания видны также в несметном числе обращенных в Антиохии, и именно там ученики впервые были названы христианами.

Питал он свою паству и примером, ибо жизнь его была для всякого зеркалом и образцом святости. Во всех делах своих он был энергичен и отважен, муж набожности и муж действия. Был он заметен нравственной стойкостью, обилием благодати Святого Духа, выдавался своей преданностью и подвизался во всех видах добродетели. Эти четыре качества подтверждены и Деяниями: «И поручили Варнаве идти в Антиохию. Он, прибыв и увидев благодать Божию, возрадовался и убеждал всех держаться Господа искренним сердцем; ибо он был муж добрый и исполненный Духа Святого и веры» (Деян. 11: 22–24).

Питал он свою паству своими добрыми делами двояко, ибо есть два сорта добрых дел — дела милосердия временного, состоящего в удовлетворении сиюминутных нужд, и милосердия духовного, состоящего в прощении обид. Варнава оказывал первое, когда давал милостыню братьям в Иерусалиме. Мы читаем в Деяниях, что во времена правления Клавдия, как и предсказывал Агав, начался голод, и «тогда ученики положили, каждый по достатку своему, послать пособие братьям, живущим в Иудее, что и сделали, послав собранное к пресвитерам чрез Варнаву и Савла» (Деян. 11: 28–30).

Исполнял он духовный труд милосердия и тогда, когда простил Иоанна по прозвищу Марк и ту обиду, что последний нанес ему. Ибо когда этот ученик оставил Варнаву и Павла, а потом вернулся и покаялся в содеянном, Варнава простил его и снова взял в ученики, тогда как Павел отказался, и это послужило причиной разлада между двумя апостолами. Каждый из них действовал по доброму разумению и с похвальными намерениями: Варнава вернул Иоанна Марка по своей мягкой прощающей природе, а Павел отказался простить его по своей страсти к твердости. Пояснение к Деяниям (15: 38) гласит: «Поскольку Иоанн Марк, будучи на переднем крае битвы, показал себя прохладным, Павел отказался от него, полагая, что такой пример может иметь дурное влияние на остальных». Но разлад между Варнавой и Павлом произошел не из-за их обиды друг на друга. Он был внушен им Святым Духом для того, чтобы они разделились и отправились проповедовать как можно большему количеству людей, что и случилось.

Когда Варнава оказался в городе Иконии, двоюродный брат его, тот же Иоанн Марк, имел видение, в котором явилась ему сияющая фигура и сказала:

— Будь непоколебим, Иоанн, ибо скоро ты перестанешь быть Иоанном, но возвеличишься.

Когда Иоанн поведал о том Варнаве, тот ответил:

— Не говори никому о том, что видел, ибо Господь явился мне прошлой ночью и сказал: «Будь стойким, Варнава, ибо воля твоя добудет тебе вечные награды за то, что ты оставил народ свой и посвятил жизнь Мне».

После того Варнава и Павел еще какое-то время проповедовали в Антиохии. Вскоре Павлу явился ангел и сказал:

— Поспеши в Иерусалим, ибо там ждут тебя твои братья.

И вот Варнава пожелал поспешить на Кипр проведать родителей, а Павел — поспешить в Иерусалим, и по вдохновению Святого Духа пути их вновь должны были разойтись. Когда Павел сообщил Варнаве, что сказал ему ангел, Варнава ответил:

— Воля Господня должна быть исполнена! Что же касается меня, то я отправлюсь на Кипр и там окончу свои дни, а потому больше тебя не увижу.

Он заплакал и упал к ногам Павла, а тот, движимый состраданием, произнес:

— Не плачь. Такова воля Божия. Ночью Господь явился мне и сказал: «Не удерживай Варнаву от путешествия на Кипр, поскольку он принесет туда много света и в конце концов завоюет мученичество».

После того Варнава отбыл на Кипр с Иоанном и взял с собой Евангелие от Матфея. Держа это Евангелие над головами больных, с Божией помощью он исцелил множество народу. Покинув Кипр, отправились они к Елимасу[317], магу, которого Павел на время лишил зрения. Елимас в ответ запретил им входить в Пафос. И вот однажды увидел Варнава мужчин и женщин, бегущих обнаженными отмечать некий праздник, и в гневе на это он проклял их святилище, часть которого вдруг пала на землю, сокрушив немало язычников.

После Варнава отправился в Саламин, и там маг Елимас возбудил против него весь народ. Евреи связали Варнаву и после того, как он отказался повторять за ними проклятия, потащили его и повесили в наказание перед городским судилищем. Но когда узнали, что в Саламин прибывает Евсевий, важный и влиятельный родственник Нерона, то испугались, что заберет он от них Варнаву и отпустит. Поэтому они надели ему веревку на шею, притащили к городским воротам и там без всяких церемоний сожгли живьем. Но и тогда еще не были удовлетворены евреи, ибо положили кости Варнавы в свинцовый гроб и пошли топить его в море. Но Иоанн, ученик его, поднялся ночью с двумя товарищами, спас мощи и положил их в тайной гробнице. Там, согласно Зигеберту[318], они оставались до времен императора Зенона и папы Геласия, то есть до 500 года от Рождества Христова, когда Варнава сам указал место своего погребения, и мощи были наконец открыты. Благословенный Дорофей тем не менее говорит: «Варнава сначала проповедовал Христа в Риме, а после стал епископом Милана».

Имя Стефан, или Стефанус, происходит от греческого слова, означающего «венец, награда, слава» — на латыни stephanos; на еврейском это слово означает «мерило» или «образец». Стефан был венцом мучеников в том смысле, что он был первым в Новом Завете, как Авель — в Ветхом. Он был мерилом, то есть примером или образцом, равно показывая остальным и как страдать за Христа, и как жить по правде, и как молиться за своих врагов.

Или же имя Стефан происходит от strenue fans — «говорить с жаром» или «говорить ревностно», как то и делал святой в своих блестящих проповедях Слова Божьего. Или же Стефан может быть понимаем как strenue stans или fans anus — «тот, кто поучает и руководит женщинами преклонных лет», здесь подразумеваются вдовы, ибо апостолы поставили его на служение вдовам, которые и являются старыми женщинами. Итак, Стефан есть венец, ибо первый в мученичестве, образец по примеру страдания и образу жизни, а также ревностный оратор в своем достойном поучении вдов.

Стефан был одним из семи диаконов, которых призвали к служению апостолы. По мере роста количества учеников христиане неиудейского происхождения стали роптать против тех, кто был крещен[320] из иудаизма, ибо вдовы их не допускались на ежедневные службы. Причиной этого могло быть и то, что вдовы просто не допускались исполнять службы, или же то, что они были слишком заняты повседневной работой.

Как бы то ни было, апостолы позволили вдовам участвовать в службах, дабы и они могли внимать их проповедям. И, в ответ на жалобы, они собрали всех учеников вместе и сказали им: «Нехорошо нам, оставив слово Божие, пещись о столах» (Глосса добавляет: «…ибо пища духовная важнее пиров телесных»). «Итак, братия, выберите из среды себя семь человек изведанных, исполненных Святого Духа и мудрости, их поставим на эту службу, а мы постоянно пребудем в молитве и служении слова»[321]. Это предложение устроило всех собравшихся, и они выбрали семь человек, среди которых первым и самым выдающимся был Стефан, и привели их к апостолам, и те возложили на них руки свои.

И Стефан, исполненный благодати и силы духа, стал творить великие чудеса и являть знамения среди народа. Тогда евреи, завидовавшие ему, желавшие опорочить его и объявить его неправым, решили предъявить ему обвинения тремя способами: доказательствами, ложными свидетельствами и пытками. Но он опроверг все доказательства, разоблачил фальшивые свидетельства и превозмог пытки — и в каждом случае помощь ему подавалась с небес. Во-первых, Святой Дух наградил его Божественной мудростью. Во-вторых, его лик, напоминающий лик ангела, испугал всех ложных свидетелей. И в-третьих, появился сам Христос, готовый помочь и укрепить Своего мученика. Посему в каждом из случаев надо отметить три стороны: совместную борьбу, поданную помощь и достигнутую победу. Короткий обзор этих событий ясно покажет нам все это.

Итак, когда чудеса и проповеди Стефана возбудили зависть евреев, они приготовились к первой битве, пытаясь низринуть его славу доказательствами. Одни из тех, кто в этом участвовал, принадлежали к синагоге либертинов; так назывались все, кто явился из этой области или был из сынов народа, называемого «либерти», то есть это были граждане, выкупленные из рабства и получившие таким образом свободу. Итак, они были из слуг и поначалу противились вере. Были там также и киринейцы из Кирены, а также люди из Александрии, Киликии и Асии. Все они спорили со Стефаном — и это была первая битва, окончившаяся его триумфом: никто не смог устоять против мудрости Стефана, которому помогал сам Дух Святой, говоривший через него.

Противники Стефана, увидев, что не могут победить его таким образом, тотчас обратились ко второму способу, а именно — к показаниям лжесвидетелей. Они привели в совет двух человек, обвинивших Стефана в четырех преступлениях, а именно: против Бога, против Моисея, против Закона и против Храма. Такова была вторая битва. Все в совете сидели и во все глаза смотрели на Стефана. И все вдруг увидели, что лицо его — лик ангела. Такова была помощь. И вновь наступила его победа, ибо лжесвидетели стали отступать шаг за шагом.

Первосвященник спросил Стефана, правдивы ли их показания, и благословенный тотчас же доказал, что невиновен ни в одном из четырех обвинений, ему предъявленных. Преступление против Бога? Бог, сказал он, говоривший с отцами и пророками, есть Бог славы, и он молится славе Божией тремя способами, о которых можно сказать следующее. Бог есть Бог славы в том смысле, что Он дает эту славу: «Я прославляю прославляющих Меня» (1 Цар. 2: 30). Он есть Бог славы в том смысле, что Он содержит славу в самом себе: «Показал нам Господь, Бог наш, славу Свою и величие Свое» (Втор. 5: 24). И он есть Бог, которому все живое воздает славу: «Царю же веков нетленному, невидимому, единому премудрому Богу честь и слава во веки веков» (1 Тим. 1: 17). Таким образом, Бог славит, прославлен и достоин славы.

Потом Стефан рассмотрел второе обвинение — богохульство против Моисея. Он вознес хвалу пророку по многим причинам, но главным образом по трем. За тот ревностный пыл, с которым он преследовал и убил египтянина, за сотворенные им чудеса в Египте и в пустыне и за его близость к Богу, поскольку Он не раз дружески с ним беседовал.

Что же касается обвинений в отрицании Закона, Стефан и Закону воздал хвалу по трем причинам: славен Закон потому, что дал его сам Бог, потому, что руководствовался им великий пророк Моисей, и потому, что целью Закона является жизнь. Коснувшись же обвинений в непочтении к Храму, Стефан побил его, восхваляя Храм по четырем основаниям: строительство его велось по велению Бога; план его был дан в Откровении; завершено было строительство Моисеем; и еще потому, что в нем содержится ковчег Завета. Храм, добавил святой Стефан, наследует Скинию[322]. И благодаря своим доказательствам святой Стефан очистился от всех предъявленных обвинений.

Когда евреи поняли, что вторая их атака столь же бесплодна, как и первая, они решили прибегнуть к пыткам, то есть к третьему способу. Благословенный Стефан, видя, к чему идет дело, вспомнил Господню заповедь в отношении заботы о ближних и попытался вразумить их. Он отговаривал их делать это тремя доводами. Во-первых, стыдя их, во-вторых, возбуждая в них страх и, в-третьих, выказывая к ним свою любовь. Стыдя их, он упрекал их в жестокосердии и в том, что они отправляли на смерть святых. «Жестоковыйные! люди с необрезанным сердцем и ушами! вы всегда противитесь Духу Святому, как отцы ваши, так и вы! Кого из пророков не гнали отцы ваши? Они убили предвозвестивших пришествие Праведника!»[323]

Именно так, добавляет Глосса, он и выдвинул против них обвинение в трех степенях греха: противление Духу Святому, преследование пророков и отправление некоторых из них на смерть со все возрастающей жестокостью. Позор им! Но у них было разумение потаскух, они не знали, что значит румянец стыда, и не могли сдержать свои злобные намерения. Но, даже будучи далеки от стыда, слушатели Стефана, хотя и продолжали скрипеть на него зубами, были поражены его речами в самое сердце.

И тогда он попытался вразумить их с помощью страха, говоря, что видит Иисуса, стоящего одесную Бога, готового помочь ему и осудить его противников. Воистину Стефан, полный Святого Духа и смело смотрящий прямо в небеса, увидел славу Божию и сказал: «Вот, я вижу небеса отверстые, и Сына Человеческого, стоящего одесную Бога»[324].

Но, несмотря на все его усилия усмирить их стыдом и страхом, евреи не только не смирились, но стали вести себя еще хуже. Заткнув уши и начав громко вопить, они вихрем налетели на него, вытащили за пределы города и побили камнями. Поступая так, они считали, что действуют по Закону, который позволял побить богохульника камнями за пределами города. А два лжесвидетеля, которые первыми должны были получить удары камнями, скинули свои одежды (ибо они были запачканы общением с богохульником — или же для того, чтобы более свободно кидать камни) и сложили их к ногам одного юноши по имени Савл, которого потом назвали Павлом[325]. И он, стоя на страже их одежд и тем самым давая возможность удобней избивать жертву, также разделил всеобщую вину за побивание Стефана камнями.

Стефану не удалось устыдить и устрашить их, и он был вынужден прибегнуть к третьему своему оружию — любви. Но как иначе мог он выказать любви больше, чем молясь одновременно за себя и за них? Он молился за себя, чтобы страдания его не длились долго и таким образом не отягощали их вину, и за них, дабы они не были виновны в этом грехе. Мы читаем, что в то время, когда они избивали его, он взывал к Богу следующими словами: «Господи Иисусе, приими дух мой!» И, преклонив колени, воскликнул громким голосом: «Господи, не вмени им греха сего[326], ибо не ведают, что творят!»

Вот какова была его великая любовь!

О себе он молился стоя, но, когда стал просить за тех, кто избивал его, опустился на колени, словно желал, чтобы молитва, возносимая за них, была услышана скорее, чем та, что произносилась за него самого. Он падал на колени, молясь за них потому, что — как говорит Глосса — их великая вина требовала большего ходатайства для излечения ее. В этом мученик тоже подражал Христу, который в страданиях своих молился за себя, говоря: «В руки Твои предаю дух Мой!»[327]

А за мучителей молился такими словами: «Отче, прости им, ибо не знают, что делают!»[328]

И мы говорим в молитве: Стефан заснул во Господе. (Глосса замечает: «Как красиво это сказано „заснул во Господе“, а не умер, ибо он принес жертву любви и заснул с надеждой на возрождение».)

Мученичество Стефана произошло в третий день августа в год вознесения Господня. Святые Гамалиил и Никодим, стоявшие во всех советах евреев на стороне христиан, похоронили его на участке земли, принадлежавшем Гамалиилу, и горько оплакивали его.

В Иерусалиме снова последовали жестокие гонения на христиан. И поскольку глава их Стефан был убит, остальные подверглись еще более злостным преследованиям, дабы все христиане (за исключением апостолов, которые были бесстрашнее остальных) убирались прочь с еврейской земли. И это перекликалось с заповедью Христа: «Когда же будут гнать вас в одном городе, бегите в другой»[329].

Достопочтенный Августин пишет, что благословенный Стефан почитается и за множество приписываемых ему чудес. Он воскресил шесть мертвецов, излечил множество больных от самых разнообразных недугов и совершил иные чудеса, о которых помнят и поныне. Например, Августин говорит, что цветы, полежавшие на алтаре святого, излечивали просивших его о помощи. Исцеляли людей и одежды, полежавшие на алтаре. В двадцать второй книге «Божьего града» он сообщает, что некая слепая женщина вернула себе зрение, когда цветы с алтаря приложили к ее глазам. В этой же книге он рассказывает историю об одном горожанине по имени Марциал, который был неверующим и категорически отказывался креститься. Когда же он опасно заболел, его зять, истинный христианин, отправился в церковь Святого Стефана, взял с алтаря немного цветов и тайно положил их в изголовье кровати тестя. Больной поспал на них, а когда на рассвете проснулся, попросил, чтобы кто-нибудь сходил и привел к нему епископа. Епископа дома не оказалось, но к постели его пришел священник, и Марциал поведал ему, что уверовал, и попросил Святого Крещения. И далее во всю свою жизнь он неустанно повторял: «Господи Иисусе, приими дух мой!», не зная, что это были последние слова святого Стефана.

Августин также рассказывает о некой госпоже по имени Петрония, которая долгое время страдала от тяжелой болезни и принимала немало лекарств, но без малейшего толку. Однажды она пришла к одному иудею, который дал ей кольцо с камнем и посоветовал привязать его веревочкой к обнаженному телу, заявив, что у камня есть сила излечить ее[330]. Она последовала его совету, но и кольцо не принесло ей облегчения. Тогда она отправилась в церковь первомученика и горячо молилась святому Стефану, чтобы он помог ей. Кольцо тотчас упало на пол, хотя веревочка осталась непорванной, а само кольцо и камень неповрежденными, и здоровье тут же вернулось к Петронии[331].

А вот еще одно чудо из того же источника. В Кесарии Каппадокийской жила одна благородная женщина, которая овдовела, но была окружена прелестным сонмом детей из семи мальчиков и трех девочек. И вот однажды они оскорбили свою мать и прокляли ее. За это оскорбление матери последовала немедленная небесная кара, и дети были поражены страшной болезнью. Все члены их дрожали непрекращающейся дрожью, и они стеснялись даже показываться на глаза людям. Поэтому они ушли далеко-далеко, но, где бы они ни появлялись, все смотрели на них с ужасом. Двое из них, брат и сестра по имени Павел и Палладия, добрались до Гиппона и рассказали свою историю святому Августину, бывшему епископом этого города.

Это произошло за две недели до Пасхи, и брат с сестрой каждый день ходили в церковь Святого Стефана, умоляя его вернуть им здоровье. В день Пасхи, когда церковь была полна верующими, Павел вдруг распахнул двери святилища и распростерся на полу, молясь прямо у алтаря. Все ждали, когда он выйдет, и он неожиданно встал совершенно здоровым, и дрожь никогда уже более не возвращалась к нему. Его отвели к Августину, который показал его народу и обещал непременно описать это чудо и прочитать всем на следующий день. Пока Августин говорил это, сестра юноши, Палладия, все еще тряслась всеми членами, но вдруг отделилась от толпы, пала к алтарю, словно сонная, а затем тоже поднялась совершенно здоровой. Тогда все собравшиеся вознесли радостную хвалу Богу и святому Стефану за исцеление обоих молодых людей.

Мы добавим, что привез мощи святого Стефана Орозий, вернувшийся к Августину после посещения святого Иеронима, и именно через эти мощи и происходили только что описанные чудеса, а также и много других, не менее удивительных.

Необходимо также добавить и то, что мученичество святого Стефана произошло не в день после Рождества Господа, но, как мы уже говорили, наутро третьего дня августа — в день обретения его тела. Причина этой замены будет ясна, если мы обратимся к самому смыслу этого обретения. У Церкви есть две причины располагать три праздника, следующие за Рождеством Христа, именно так, как они и расположены ныне[332].

Первая причина заключается в том, что Христос, Супруг и Глава Церкви, должен иметь рядом товарищей. Когда Христос, Супруг Церкви, появился на свет, Он взял себе трех друзей, и о них в Песни песней Соломона сказано: «Возлюбленный мой бел, и румян, лучше десяти тысяч других»[333]. «Бел» относится к Иоанну Евангелисту, любимому исповеднику, «румян» — к Стефану, первому мученику, «лучше десяти тысяч» — к непорочным святым Невинным Младенцам.

Вторая причина относится ко всем сразу; чтобы прославить их всех, их почитание объединяют с празднованием Рождества Христа, который и был причиной их подвига. Таким образом, существует три рода мученичества: первое — желаемое и перенесенное, второе — желаемое, но не перенесенное, и третье — перенесенное, но не желаемое. Святой Стефан есть пример первого, святой Иоанн — второго, святые невинные — третьего.

Имя Гервасий происходит от gerar — «святой» и vas — «ваза»; или же от gena — «странник; тот, кто не имеет жилья» и syor — «маленький», ибо Гервасий был святым по своей жизни, полной милости; был сосудом, принявшим добродетели; был странником по презрению к миру и малым по скромной самооценке.

Имя Протасий происходит от protos — «первый» и syos — «Бог», «божественный» или от procul — «на расстоянии» и stasis — «положение», ведь Протасий был первым по своему достоинству, божествен по любви и отдален от любого приближения к мирскому.

Амвросий обнаружил их страсти записанными в маленькой книжице, которая лежала у них в головах.

Гервасий и Протасий были сыновьями-близнецами святого Виталия и благословенной Валерии. Они раздали все свое имущество бедным и жили со святым Назарием, построившим молельню неподалеку от Эмбруна. Камни ему носил мальчик по имени Цельсий (но то, что говорится, будто Цельсий был у Назария с самых ранних дней, должно быть подвергнуто сомнению, поскольку из легенды о Назарии мы узнаем, что Цельсий был отдан на его попечение гораздо позже)[335]. И вот всех троих призвали к императору Нерону, а мальчик Цельсий последовал за ними, рыдая и жалуясь. Один из солдат ударил мальчика, и Назарий запретил ему так делать, вследствие чего солдаты стали пинать и бить самого святого, посадили его в тюрьму с остальными и потом выбросили в море. Гервасия же и Протасия отправили в Милан, куда скоро прибыл и Назарий, чудесным образом спасшийся из пучины.

В это время по пути на войну с маркоманами прибыл в Милан граф Астасий. Идолопоклонники собрались встречать его, утвердившись во мнении, что боги их не ответят им, пока Протасий и Гервасий первыми не принесут им жертвы. Юношей взяли под стражу и заставили приносить жертвы. Однако Гервасий заявил, что все их боги глухи и немы и граф Астасий одержит победу исключительно милостью Божией. Рассерженный граф приказал сечь его сыромятными ремнями до смерти и вызвал Протасия.

— Поразмысли-ка, негодяй, и живи, а не умирай позорной смертью, как сделал твой брат! — сказал он ему.

— Это меня называешь ты негодяем, меня, который тебя не боится, или себя, показывающего свой страх предо мною?

Астасий ответил:

— Как смеешь ты, ничтожество, говорить, что я тебя боюсь?

— Ты сам доказываешь, что боишься меня, ибо опасаешься, что я причиню тебе зло, если не принесу жертвы твоим богам. Если бы ты не боялся, что я причиню тебе вред отказом принести жертвы, ты не заставлял бы меня их приносить!

Граф повелел повесить его на дыбе.

— Я не сержусь на тебя, граф, — сказал Протасий, — ибо знаю, что глаза твоего сердца слепы. Но я жалею тебя, ибо ты не ведаешь, что творишь! Кончай то, что начал, и тогда доброта и любовь нашего Спасителя соединят меня с братом, — сказал ему святой.

Тогда граф приказал его обезглавить. Филипп, Христов слуга, и его сын забрали тела святых и тайно погребли их у себя в доме в каменном гробу, а в головах положили книжицу, в которой сообщалось о рождении святых, их жизни и смерти. Страдали они при императоре Нероне, чье правление началось в 57 году от Рождества Христова.

Тела обоих мучеников оставались скрыты веками. Но во времена Амвросия были обнаружены следующим образом. Амвросий служил проповедником в церкви Святых Набора и Феликса[336] и однажды находился в двойственном состоянии полусна-полубодрствования, когда ему явились два прекрасных юноши, которые были одеты в белые туники и мантии и обуты в красные сапожки, и они стали молиться с ним вместе. Амвросий помолился о том, что если это явление иллюзия, то пусть оно больше не повторится, но если это правда, то пусть произойдет еще и еще раз. На рассвете оба юноши явились снова и снова стали молиться вместе с Амвросием, и на третий раз, когда Амвросий уже совершенно проснулся, хотя тело его было измучено бдением, он с удивлением обнаружил, что юноши пришли втроем, приведя с собой человека, похожего на апостола Павла с картины, которую Амвросий как-то однажды видел. Оба юноши хранили молчание, но апостол сказал так:

— Вот двое, которые не хотели ничего, что могла дать им земля, но лишь следовали моим советам. Ты найдешь их тела на том месте, где стоишь. На глубине в двадцать футов ты обнаружишь гроб, покрытый землей, в котором лежат их тела и маленькая книга, рассказывающая об их рождении и смерти.

Амвросий пригласил соседних епископов и первый вонзил лопату в землю, наткнулся на гроб и обнаружил там то, о чем говорил Павел. Несмотря на то, что прошло уже более трехсот лет, тела были в совершенной сохранности, словно святые вчера только легли отдохнуть. Больше того — от них исходил сладковатый благородный аромат. Слепец прикоснулся ко гробу и прозрел. И многие другие излечились милостями обоих святых.

Как раз в день их праздника был заключен мир между Ломбардией и Римской империей. В память об этом событии папа Григорий установил обычай петь: «Послушаю, что скажет Господь Бог. Он скажет мир народу Своему и избранным Своим, но да не впадут они снова в безрассудство» (Пс. 84: 9) — в день праздничной службы. Таким образом, служба этого дня относится частично к святым, а частично к событиям, случившимся в этот же день[337].

В двадцатой книге своего труда «О граде Божием»[338] Августин говорит о том, что сам был свидетелем, наряду с императором и многими другими людьми, тому, как на могиле Гервасия и Протасия слепой обрел зрение (неизвестно, был ли это тот же слепец, о котором говорилось выше). Августин также свидетельствует, что в том же месте на вилле Викториана, в тридцати милях от Гиппона, молодой человек купал в реке коня, когда неожиданно в него вселился бес, стал мучить его и бросил полумертвым в реку.

К вечеру в церкви Протасия и Гервасия, что располагалась неподалеку, запели вечерню, и юноша, словно разбуженный голосами, с визгом ворвался в храм и припал к алтарю так, словно был к нему прикован. Оторвать его никто не мог. Бес стал выходить из юноши и угрожал ему тем, что оторвет все его члены, если юноша не отойдет от алтаря. Однако бес принужден был выйти полностью, но один глаз юноши все же повис у него над щекой на тоненькой жилке. Прихожане вставили глаз на место как смогли, и несколько дней спустя по милости Протасия и Гервасия юноша полностью выздоровел.

Амвросий в своем предисловии к житию святых говорит: «Есть те, кто отмечен небесным знамением, они поднимают победное оружие апостола, освобождаются от мирских уз, взламывают линию вражеских сил и свободными и неприкосновенными следуют за Господом Христом! О, как счастливы были близнецы, которые, живя по слову Божию, не могли запачкаться никакой мирской грязью! О, сколь славно то, за что они боролись, и, как двойней вышли из материнской утробы, так оба и заслужили себе двойной венец!»

Марфа (она же Марта), пригласившая Христа в свой дом, была царского рода. Отца ее звали Сиром, а мать Эвхарией. Отец управлял Сирией и многими прибрежными землями. Марфа унаследовала от матери три города, коими владела вместе с сестрой: Магдалу и две Вифании, а также часть города Иерусалима. Никогда и нигде мы не читаем о том, что она была замужем или просто жила с мужчиной. Эта благочестивая хозяйка прислуживала Господу и хотела, чтобы и сестра ее поступала так же, ибо, по ее мнению, в этом мире слишком мало людей, готовых служить такому великому гостю так, как Он того заслуживает.

После вознесения Господа, когда все ученики разошлись каждый своим путем, Марфа с братом Лазарем, сестрой Марией Магдалиной, благословенным Максимином (который и крестил обеих сестер и которому Святой Дух вручил попечение о них) и многими другими были посажены язычниками на корабли без руля, без ветрил и без провизии. Но, по Божьему Провидению, корабль пристал в Марселе. Оттуда они отправились в Аикс, где обращали людей в христианскую веру. Святая Марфа обладала красноречием, и слава о ней шла повсюду.

В те времена в густых лесах по берегу Роны меж Арлем и Авиньоном жил дракон, полузверь-полурыба, размером больше быка и выше лошади, с зубами, острыми как меч, и боками, непробиваемыми, как двойной щит. Это чудовище пряталось в реке, убивая всех, кто пытался переправиться на другой берег или причалить лодку. Появилось оно из моря, из азийской Галаты, и было отпрыском Левиафана, невероятно свирепой водяной змеи, и зверя по имени Онахус, тоже из Галаты, который пускал свой навоз стрелами во всякого, кто приближался к нему, и мог уничтожить его на расстоянии акра, сжигая, будто огнем.

Народ просил Марфу помочь им, и она отправилась в лес. Когда она нашла дракона, то увидела, что он пожирал человека. Марфа окропила чудовище святой водой и перекрестила его. Зверь тут же сдался и стоял покорно, как овечка, пока святая Марфа связывала его своим поясом. Увидев дракона, люди стали бросать в него камнями, поражать копьями, пока не убили. Местные жители называли дракона Тарасконом, и потому в память об этом чуде и местечко стало называться Тарасконом (а до того было известно как Нерлак, то есть «Черное место», ибо лес там был густ и непрогляден).

С разрешения своего учителя Максимина Марфа с сестрой поселилась на этом месте и посвятила себя молитвам и посту. Впоследствии она собрала множество сестер и возвела огромную базилику в честь благословенной Девы Марии. Она вела жизнь крайне суровую, воздерживаясь от мяса, яиц, сыра и вина, вкушая пищу лишь раз в день, преклоняла колени в молитве сто раз в день и еще столько же ночью.

Однажды Марфа проповедовала меж городом Авиньоном и рекой Роной. Юноша, стоявший на другом берегу реки, захотел получше расслышать ее речи и, не имея лодки, бросился в волны и поплыл. Течение же оказалось слишком сильным, его стало сносить в сторону, и вскоре он утонул. Тело его нашли только через два дня и положили у ног святой Марфы в надежде, что она сможет вернуть юношу к жизни.

Тогда она легла на землю, распростерла руки крестом и стала молиться:

— Адонаи! Господь Иисус Христос, Ты, Который однажды воскресил брата моего Лазаря, Твоего любимого друга! Добрый мой Гость, взгляни на веру собравшихся здесь и верни жизнь этому человеку!

Она взяла юношу за руку, и в тот же момент он поднялся и принял Святое Крещение.

Евсевий сообщает в своей пятой книге «Церковной истории», что некая кровоточивая женщина, исцелившись, поставила у себя во дворе или в саду статую Христа в точно таких же одеждах, в каких она видела Его. Она окружила эту статую великим обожанием. У этой статуи не было подножия, и когда трава выросла и коснулась края одежды Христа, то обрела целительную силу, и многие больные были вылечены[340]. Этой женщиной, которую Христос излечил от кровотечения, по утверждению Амвросия, и была Марфа. У святого Иеронима, а также в «Трехчастной истории» говорится, что Юлиан Отступник убрал поставленную женщиной статую, а вместо нее установил собственную, но она была поражена молнией и разлетелась на куски.

Господь открыл Марфе день ее смерти за год, и весь этот год она страдала от лихорадки. За неделю до смерти она услышала ангельский хор, сопровождавший душу ее сестры на небеса. Марфа быстро собрала всех сестер и братьев с такими словами:

— Милые мои ученики и друзья, разделите радость мою, прошу вас! Я вижу ангельский хор, уносящий душу моей сестры во славе, ибо обещано было ей, что она окажется на небесах! О моя возлюбленная и прекраснейшая сестра! Неужели будешь ты жить вечно в благословенном жилище с Тем, Кто был твоим учителем и моим гостем!

Затем святая Марфа, чувствуя, что собственная ее смерть близка, попросила друзей возжечь лампады и быть рядом с ней. Но посредине ночи перед самым днем смерти Марфы те, кто охранял ее ложе, вдруг уснули, а по дому промчался сильный порыв ветра, погасивший все лампады. Марфа, думая, что вокруг нее беснуются духи зла, горячо молилась:

— Отец Эль[341], дорогой гость! Духи злобы собрались вокруг меня, дабы совратить мою душу! У них список всех грехов, мною содеянных! Эль, не оставляй меня! Поспеши мне на помощь!

И она увидела сестру свою, идущую к ней с факелом, которым та снова возжигала все лампады и свечи. И как только позвали они друг друга по имени, появился Христос.

— Приди же, хозяйка возлюбленная, — сказал Он, — и где буду Я, там и ты будешь со Мною. Ты пригласила Меня в свой дом, а Я приглашаю тебя на Мои небеса. И во имя любви к тебе Я дарую силу молитвы всем, кто упомянет имя твое.

И с приближением смертного часа она попросила вынести ее на воздух, где бы она могла увидеть небеса. Она повелела положить ее на ложе из пепла и чтоб крест стоял у нее перед глазами. И снова она молилась так:

— Гость мой дорогой, посмотри на Твою бедную служанку. И как Ты осчастливил посещением Своим мой дом на земле, так и меня введи в Свое Божественное жилище!

Затем, как говорит святой Лука, она попросила читать ей о страданиях Христовых, и со словами «Отец! В руки Твои предаю дух мой» вздохнула в последний раз…

Петронилла, чья жизнь описана Марцеллом[343], была дочерью святого апостола Петра. Она была красавицей, и потому по воле отца постоянно страдала горячкой. Однажды ученики сидели за столом с Петром, и Тит сказал ему:

— Мы лечим все болезни, почему же оставляешь Петрониллу постоянно больной?

— Ради ее же собственного блага, — ответил Петр, — ибо последнее, что можно подумать, — это что я не способен излечить ее.

Он повернулся к дочери и сказал ей:

— Вставай, Петронилла, выйди и подожди нас!

Когда излечение свершилось, он тем не менее снова приказал ей вернуться в постель, что она покорно и исполнила, и жар, такой же, как и раньше, снова вернулся к ней. Но когда Петронилла стала совершенной в своей любви к Господу, апостол излечил ее полностью и навсегда.

Имя Назарий означает «посвященный», «чистый», «разделенный» или «цветущий», «охраняющий». Человеку требуется пять вещей, а именно: мысль, чувство, намерение, действие и речь. Человек должен быть свят в своих мыслях, чист в чувствах, прям в намерениях, справедлив в действиях и умерен в речах. Все эти добродетели присутствовали в святом Назарии. Он был свят в своих мыслях и потому называется посвященным, чист в чувствах и потому называется чистым, прям в намерениях и потому зовется целенаправленным, ибо намерения направляют труды: если глаз здоров, то и все тело будет полно света, а если нет, то тело окажется во власти тьмы. Он был справедлив в поступках и потому зовется цветущим, ибо справедливость цветет, подобно лилии. Он был умерен в речах и потому называется хранителем, ибо он хранил свои пути и не грешил языком.

Цельсий (excelsus) означает «превознесенный». Святой Цельсий поднимал себя над собой, возносился над своим детским возрастом усилием духа.

Говорят, что Амвросий нашел описания жизни и страстей этих святых в книге Гервасия и Протасия, но в других книгах мы читаем, что о страстях Назария написал некий философ, преданный ему, а Кератий, похоронивший тела обоих, поместил эти записки у них в головах.

Назарий был сыном человека высоких качеств, но еврея, по имени Африкан, и благословенной Перепетуи, христианки из высшей аристократии Рима, крещенной самим апостолом Петром. Когда Назарию исполнилось девять лет, он начал удивляться тому, как по-разному отец и мать исповедуют свои религии, поскольку мать жила по закону крещения, а отец — по закону шабата. Он долго колебался, какую же из двух религий выбрать, ибо отец старался перетащить его на свою сторону, а мать — на свою. Наконец, по Божией воле, он последовал путем матери и был крещен папой Лином.

Отец, понимая его выбор, дабы отвлечь сына от святой целеустремленности, стал подробно описывать все виды пыток, через которые приходится проходить христианам. Надо заметить, что, хотя мы и говорим, что он был крещен папой Лином, на самом деле последний в то время еще не был папой, но был избран значительно позже. Как мы увидим ниже, после крещения Назарий прожил еще много лет и принял мученический конец при Нероне, распявшем в последний год своего правления и апостола Петра. Именно Лин наследовал Петру как папа.

Назарий не склонился к желаниям отца, наоборот, он полностью посвятил себя проповеди Христа, и родители стали опасаться, что его приговорят к смерти. В конце концов по их понуждению он покинул Рим на семи мулах, нагруженных имуществом. Однако, проходя городами Италии, он роздал все свое имущество бедным. На десятый год своих странствий он прибыл в Пьяченцу, а потом в Милан, где узнал, что святые Гервасий и Протасий находятся в тюрьме. Стало известно, что он посетил их и вдохновлял не сдаваться. Об этом донесли префекту.

Назарий продолжал упорствовать в исповедании веры Христовой, за что был бит дубинками и изгнан из города. А пока он переходил из города в город, ему явилась недавно умершая мать и посоветовала поспешить в Галь. Он прибыл в город Галь, называемый Гемеллус, где обратил в веру немало людей. И вот одна женщина привела своего сына, очаровательного отрока по имени Цельсий, и попросила Назария крестить его, а потом взять с собой. Когда это дошло до ушей префекта Галя, он арестовал обоих, связал им руки за спиной и решил на следующий день предать пыткам. Но его жена дала ему понять, что казнить невинных людей несправедливо, этим можно разгневать всемогущего Бога. Эти слова заставили префекта изменить решение, и он освободил обоих святых, однако предупредив их и строго запретив дальше проповедовать в его городе.

Тогда Назарий пришел в город Трир. Он был первым проповедником там и обратил к Христу много людей. Он даже построил там церковь, посвященную Спасителю. Когда губернатор Корнелий услышал об этом, он все сообщил императору Нерону, который тут же послал сотню солдат схватить Назария. Когда они нашли его в собственноручно построенном храме, то связали его и сказали:

— Тебя зовет великий Нерон.

На что Назарий ответил им:

— Почему же тогда вы не пришли ко мне как честные люди и не сказали, что меня зовет к себе император? Я пришел бы к нему и сам!

Солдаты привезли Назария связанным, а за ними бежал избиваемый, плачущий мальчик Цельсий. Увидев обоих, Нерон приказал заточить их в темницу, пока он обдумывает, через какую именно пытку предать их смерти. Тем временем Нерон послал охотников поймать диких зверей, и неожиданно огромные стаи хищников ворвались в его сады и покалечили и убили немало народу. Император сам был укушен за ногу и с трудом убежал к себе во дворец. Боль от раны оставила его неподвижным на много дней, и когда он наконец вспомнил о Назарии и Цельсии, то решил, что боги разозлились на него за то, что он позволил им так долго оставаться в живых.

И вот по приказу императора солдаты выволокли обоих, подгоняя пинками и бичами, и привели к Нерону. Тот увидел, что лицо Назария сияет как солнце, и подумал, что это некая колдовская хитрость, а потому велел Назарию сделать что-нибудь своим колдовским искусством и принести жертву языческим богам. Его привели в храм и на то время, что он будет молиться, всех находившихся там попросили выйти. Но после молитвы Назария все идолы превратились в пыль. Узнав об этом, Нерон приказал швырнуть его в море, а если он и оттуда спасется, сжечь живьем, а прах разметать по волнам.

Назария и Цельсия посадили на судно, вывезли в открытое море и сбросили в волны. Тут же налетел сильный шторм и стал бушевать около судна, в то время как вокруг обоих святых был полный штиль. Команда судна, опасаясь за свою жизнь, стала каяться в том дурном, что причинила святым, и последние спокойно прошли по воде, как по тверди, и снова поднялись на корабль. Вся команда приняла христианскую веру, Назарий прочел молитву, буря успокоилась, и скоро все причалили в местечке неподалеку от Генуи.

В Генуе Назарий проповедовал достаточно долго, а затем снова переместился в Милан, где оставались в заточении Гервасий и Протасий. Услышав об этом, префект Энолин приказал отправить Назария в ссылку, а Цельсия оставить под наблюдением одной из миланских матрон. Назарий отправился в Рим и нашел там своего отца, совсем уже старика и христианина. Он расспросил отца, как тот пришел к христианству, и старец ответил, что ему явился святой Петр и посоветовал последовать примеру жены и сына.

Однако храмовые жрецы вынудили Назария вернуться обратно в Милан, откуда он был послан в Рим. В Милане его с Цельсием отдали под суд и отправили за пределы Порта Романа в местечко под названием Трес Мури, где и обезглавили. Христиане забрали тела и погребли в своих садах, но ночью святые явились человеку по имени Кератий и из страха перед Нероном попросили похоронить себя глубоко под его домом. Кератий сказал им:

— Но сначала прошу вас излечить мою дочь. Она лежит в параличе.

Девочка немедленно выздоровела, он взял тела и похоронил их, как просили мученики. Много лет спустя, когда Господь открыл местоположение обоих святому Амвросию, останки Цельсия были уже прахом, но тело Назария оказалось таким, будто его похоронили вчера. Оно не было тронуто тлением и издавало приятный запах; плоть пребывала со свежей кровью, с отросшими волосами и бородой. Амвросий перенес святые останки в церковь Апостолов и там с честью похоронил. Мученики страдали в правление Нерона, которое началось около 57 года от Рождества Христова.

В своем предисловии Амвросий говорит так об этих мучениках: «Святой мученик Назарий по своим милостям, очищенный своей алой кровью, поднялся в Царствие Небесное. Пока он подвергался бессчетным видам пыток, он твердо выдерживал гнев тирана и в непоколебимом постоянстве своем не дрогнул пред угрозами палача, поскольку на его стороне был Христос, истинный друг побед. Назарий был приведен в храм, чтобы воздать почести профанным идолам, но, вдохновленный Божественной помощью, как только вошел, поверг их в прах. За это он был осужден к потоплению в волнах далеко от берега, но с ангельской помощью и поддержкой прошел по воде аки посуху. О счастливый и обновленный, сражающийся за Христа, Который, нападая на князей мира сего, привел к жизни вечной бесчисленное количество душ! О великая и славная тайна, что не мир возбужден их проклятием, но Церковь радуется их спасению! О мать возлюбленная, прославленная мучениями своих детей — детей, которых она стенаниями и скорбью не посвятила аду, но постоянным одобрением отправила в вечные небеса! О хрупкая мудрость, сверкающая небесным светом, чей тонкий аромат превосходит все ароматы Саба[345]! Амвросий нашел тебя и сделал своим вечным покровителем и лекарем, защитником веры, воином святой брани!

Лонгин[347] был центурионом, который со своими солдатами стоял у Креста Господня и который по приказу Пилата приказал пронзить Его бок пикой. Видя знаки, сопутствовавшие Его смерти, мрак и землетрясение, Лонгин уверовал в Христа. И все-таки в соответствии с некоторыми источниками, притом, что по возрасту и дряхлости он был почти слеп, больше всего его убедила кровь, сбежавшая по пике, попавшая ему в глаза и вернувшая зрение.

После этого Лонгин оставил военное поприще и получил наставления от апостолов в Кесарии и Каппадокии. Все последующие двадцать восемь лет он преданно посвятил монашеской жизни, многих обратив в истинную веру словом и примером. Когда губернатор предложил ему принести жертву языческим богам, а Лонгин отказался, правитель приказал выбить ему все зубы и отрезать язык. Однако даже после этого Лонгин не потерял дара речи. Более того, он взял топор и разбил идолов со словами:

— Посмотрим, какие они боги!

Бесы вышли из идолов и вошли в тела губернатора и его приспешников, и все они начали бесноваться и лаять, как собаки, а потом рухнули у ног Лонгина. И тогда он спросил бесов:

— Зачем вы жили в идолах?

А они ответили:

— Мы можем жить везде, где не упоминается имя Христово и отсутствует знак святого креста.

Губернатор по-прежнему бесновался и даже ослеп, но Лонгин сказал ему:

— Знай, что тебе не излечиться, если только ты не пошлешь меня на смерть. Когда я умру, я стану молить Бога о том, чтобы он вернул здоровье твоему телу и душе.

И губернатор приказал обезглавить Лонгина, после чего подошел к телу мученика, распростерся пред ним и каялся со слезами до тех пор, пока к нему не вернулись здоровье и зрение, после чего провел остаток жизни в добрых делах.

Имя Тимофей может происходить от слова «бояться» или от «страх Божий». Как говорит Григорий[349], этот страх поднимается в каждом святом, когда он задумывается, где он был, где будет, где есть и где его нет: где он был — в грехе, где будет — на суде, где есть — в ничтожности и где не будет — в славе.

Тимофея долго пытали по приказу префекта города Рима в правление Нерона. На его открытые раны брызгали негашеной известью, но и посреди пыток он возносил хвалу Господу. И вот два ангела встали у него по бокам и сказали:

— Подними голову к небесами и узри!

Он поднял голову и увидел, что небеса открылись и появился Иисус, протягивая ему украшенный драгоценными камнями венец, и сказал:

— Ты получишь этот венец из рук моих.

Все это видел человек по имени Аполлинарий[350], после чего и крестился. Префект же, видя, что оба они упорствуют в исповедании Христа, обезглавил обоих в 57 году по Рождеству Христову.

Имя Климент происходит от cleos, что означает «слава», и mens — «разум». Святой Климент обладал славным умом, или, иными словами, разумом, очищенным от всякой грязи и украшенным добродетелями, и ныне пребывает он в полноте счастья. Это счастье, как говорит в своей книге «О троице» святой Августин[352], состоит в том, что на небесах существо наше не подвержено смерти, знание — ошибкам, а любовь — противлению[353].

Или же имя Климент происходит от слова clementia — «милосердие», ибо святой был милосердным человеком. Или, как говорит нам Глосса, clemens означает «мягкость», «зрелость» и «набожность»; и Климент был мягок в речах, зрел в отношениях с людьми и набожен в намерениях.

Климент сам описал историю своей жизни в «Itinerarium»[354], особенно подробно в той части, которая рассказывает, как он пришел к святому Петру как верховному понтифику. Остальные подробности взяты из записей его деяний, которые широко доступны[355].

Климент, епископ Рима, был рожден в благородном римском семействе. Отца его звали Фаустинианом, а мать Макидианой. У него были еще два брата-близнеца, одного из которых звали Фаустин, а второго — Фауст. Макидиана отличалась поразительной красотой, и к ней воспылал страстью брат ее мужа; он ежедневно всеми способами выражал ей свое желание. Она не давала в ответ ни малейшего одобрения, но при этом удерживалась от соблазна разрешить ситуацию признанием мужу: она боялась посеять вражду между мужчинами. И наконец ей пришла в голову идея покинуть дом до той поры, пока страсть, разжигаемая ее присутствием, не остынет сама собой. Чтобы убедить мужа в необходимости своего отсутствия, она сочинила сон, которой и рассказала Фаустиниану такими словами:

— Во сне я видела человека, который, став рядом со мной, приказал мне покинуть как можно скорее город, забрав с собой близнецов, Фаустина и Фауста, и оставаться с ними в далеких краях до тех пор, пока он же не разрешит мне вернуться. А если я этого не сделаю, то рискую жизнью обоих малышей.

Муж очень встревожился и с немалой свитой отослал жену и детей в Афины, чтобы последние могли получить там хорошее образование. Но младшего, Климента, отец оставил с собой. Мать с близнецами отплыла по морю, но в ту же ночь корабль потерпел крушение, и Макидиану, без детей, выбросило на скалистый остров. Она подумала, что мальчики утонули, и от горя, что ей больше не увидеть детей, бросилась в воду. Но когда она поняла, что ей не достать их и мертвых, она принялась кричать и стенать, рвя руки зубами и не получая облегчения ни от одного действия. К ней подошли другие женщины и поведали о своих горестях, но и это не утешило ее скорби.

Тем не менее одна женщина рассказала Макидиане, что ее муж-моряк, совсем еще юноша, попал в кораблекрушение, а она от любви к нему отказалась выходить замуж второй раз. Это принесло Макидиане хоть какое-то успокоение, и она пошла жить к этой женщине, добывая себе пропитание трудом своих рук. Но очень скоро руки, столь серьезно пострадавшие от укусов, стали нечувствительны и неподвижны, и Макидиана больше не могла работать. Хуже того, добрую женщину, ее приютившую, разбил паралич, и она не могла больше подниматься с постели, и потому Макидиане пришлось просить милостыню. И они с хозяйкой жили на то, что ей удавалось принести домой.

Прошел год с того времени, как мать с близнецами покинули Рим, и отец послал в Афины гонцов, чтобы те принесли известия об их жизни, но посланцы не вернулись. Тогда отец снова послал гонцов, и те вернулись с известием, что не нашли и следов женщины с детьми. Фаустиниан оставил Климента на попечение учителей и сам отправился на судне в Афины, дабы узнать хотя бы что-нибудь о жене и наследниках. Но и он не вернулся в Рим.

Осиротев таким образом, Климент двадцать лет не мог узнать, что же случилось с отцом, матерью и братьями. Он был прилежным студентом и достиг немалых высот в философии. Он горячо желал убедиться в бессмертии души и старательно искал путь к этому знанию. С этим намерением он посещал философские школы, радуясь, когда ему казалось, что мысль о бессмертии души доказана, и печалясь, услышав доказательства ее смертности.

Вскоре в Рим прибыл святой Варнава и стал проповедовать христианство. Философы же относились к нему как к дурачку и невежде. Один из них — и есть сведения, что это был сам Климент, — поначалу насмехался над Варнавой, явно презирая его учение, и однажды, желая выставить его полным дураком, задал ему вопрос:

— Комар — существо крошечное. Почему же тогда у него есть шесть ног и крылья, в то время как у слона, животного огромного, крыльев нет и всего четыре ноги?

И Варнава ответил:

— Глупец, я запросто могу ответить на твой вопрос, если ты задаешь его для того, чтобы услышать истину. Но будет бессмысленно разговаривать с тобой о созданиях, поскольку ты ничего не знаешь о Том, Кто дал этим созданиям жизнь. Ты не знаешь Создателя — это несомненно, а потому ты несомненно ошибаешься и в вопросах о созданиях.

Эти слова настолько поразили сердце Климента-философа, что он получил от Варнавы наставления в христианской вере и поспешил в Иудею, чтобы увидеть святого Петра. Апостол завершил наставления и дал Клименту ясные доказательства бессмертия души.

В то время у Симона волхва[356] было два ученика, Аквила и Никет, но они быстро разгадали его обман и, оставив его, чтобы найти убежище у святого Петра, сделались учениками апостола. Петр спросил у Климента о его происхождении, и последний рассказал ему о матери, отце и братьях, добавив, что, по его сведениям, мать с близнецами утонули в море, а отец умер от скорби или попав в кораблекрушение. Слушая этот рассказ юноши, Петр не мог удержаться от слез.

Вместе с учениками Петр отправился в Антандер, а оттуда на остров в шести милях от берега, где жила мать Климента Макидиана. На острове этом стояла одна стеклянная колонна удивительной красоты, и Петр с учениками дивился ей, как вдруг к нему подошла нищенка. Петр с укоризной спросил ее, почему она не зарабатывает на жизнь трудом своих рук, но она ответила:

— Эти руки только кажутся руками. После того, как я искусала их, они настолько слабы, что ничего не чувствуют, и мне лучше бы утопиться в море, чем продолжать такую жизнь.

— Но почему ты говоришь такое? — удивился Петр. — Разве ты не знаешь, что души тех, кто ушел из жизни самовольно, наказываются серьезней других?

— О, если б я только знала, что души живут после смерти, я с радостью убила бы себя, только чтоб увидеть моих дорогих сыновей хотя бы еще разочек! — воскликнула Макидиана.

Петр спросил ее о причине ее печали, и она поведала ему свою историю. На что Петр заметил, что среди его учеников есть юноша по имени Климент, который рассказывал, что такая же история произошла с его матерью и братьями.

Женщина от таких известий буквально онемела и потеряла сознание, а очнувшись, зарыдала и призналась:

— Я мать этого юноши.

Затем она бросилась в ноги Петру и умоляла его позволить увидеть сына как можно быстрее. И Петр сказал ей:

— Когда увидишь его, возьми себя в руки хотя бы до тех пор, пока судно наше не унесет нас с этого острова.

Она обещала, и Петр за руку привел ее на корабль, где находился Климент. Когда последний увидел учителя, ведущего за руку женщину, он засмеялся. Но когда, подойдя ближе, Макидиана не смогла сдержать себя, сжала Климента в объятиях и стала беспрестанно его целовать, он подумал, что она сумасшедшая, и с презрительным видом оттолкнул нищенку. Однако Петр сказал ему:

— Что ты делаешь, сын? Не отталкивай свою мать!

Услышав это, Климент разразился слезами, упал рядом с лежавшей женщиной и наконец узнал в ней свою мать. Затем по приказу Петра он принес парализованную подругу Макидианы, и святой немедленно излечил ее. Макидиана спросила у Климента о муже, и он ответил:

— Он покинул Рим, чтобы увидеть тебя, и больше не вернулся.

Услышав эту новость, она только вздохнула, ибо великая радость обретения сына перевесила все остальные горести.

Когда происходило все вышеописанное, Аквилы и Никета не было на судне, но потом они появились и увидели рядом с Петром женщину.

— Кто это? — спросили они, и Климент ответил:

— Это моя мать, которую Господь вернул мне через Петра, моего учителя.

Затем Петр рассказал им, что произошло, и, услышав это, Никет и Акила поднялись, потрясенные до самой глубины души, и воскликнули:

— О Боже, Господь наш и Владыка, правда ли то, что мы слышим, или все это есть только сон?

Петр же ответил им, что они не бредят и что все услышанное ими — чистая правда. И тогда юноши отерли лица от слез и признались Петру:

— Мы и есть те Фауст и Фаустин, про которых мать думала, что они утонули.

И они бросились в объятия Макидианы и покрыли ее лицо поцелуями.

— Что все это значит? — спросила Макидиана.

Петр ответил, что эти юноши — ее сыновья, про которых она думала, что они утонули. Новость настолько переполнила материнское сердце радостью, что силы оставили Макидиану, и она снова потеряла сознание. Придя в себя, она обратилась к юношам с такими словами:

— Милые мои сыновья, расскажите же, как вам удалось спастись!

И они поведали следующее:

— Когда корабль получил пробоину, мы уцепились за доску, а потом, подобрав среди волн, нас взяли в свою лодку пираты. Они поменяли нам имена и продали достойной вдове по имени Юстина, которая воспитывала нас как родных сыновей и обучала нас всем свободным наукам. Наконец мы стали изучать философию и присоединились к Симону волхву, который тоже учился вместе с нами. Со временем мы разгадали его обман, совершенно оставили его и благодаря службам Закхея[357] стали учениками Петра.

На следующий день Петр взял всех трех братьев, Климента, Акилу и Никета, и они отправились молиться в уединенное место. И там один почтенный, но совершенно нищий старик сказал им следующее:

— Я горюю о вас, братие! И пусть намерения ваши добры и благочестивы, я полагаю, что вы совершенно неправы, ибо Бога здесь нет, обожать некого, и нет в мире никакого провидения. Все подвластно лишь случаю и расположению планет в момент рождения человека. Я уверен в этом по своему знанию астрологии, в которой я достиг небывалых высот. Так не совершайте ошибок! Станете вы молиться или нет, вашей судьбой будут распоряжаться только звезды.

Пока старик говорил, Петр внимательно изучал его лицо, и ему вдруг почудилось, что он уже где-то видел этого человека прежде. Петр велел трем братьям продолжить дискуссию, и они всячески различными доводами старались доказать старику существование промысла. Из чувства уважения они несколько раз обращались к нему со словами «отче», пока Акила не сказал братьям:

— Почему мы называем его отцом, когда мы не смеем никого так называть на этой земле? (Мф. 23: 9)[358].

Затем он обратился к старику и сказал так:

— Не сочти это за оскорбление, отец, но я поправил братьев, чтобы они не называли тебя отцом, поскольку мы в этом мире никого не можем называть так.

И все, включая старика и святого Петра, засмеялись при этом, а на вопрос Акилы, почему они смеются, Климент ответил:

— Ты же сам назвал его отцом, то есть сделал то, в чем укоряешь нас!

Но Акила упрямствовал:

— Воистину я не знаю, назвал я его так или нет!

Спор о промысле и провидении продолжался еще некоторое время, и старик сказал:

— Я воистину поверил бы, что провидение существует, но сознание мое запрещает мне соглашаться на такое верование. Я знаю свой гороскоп, гороскоп своей жены и знаю, что исполнится все то, что нам суждено. Позвольте мне рассказать вам о расположении планет при рождении моей жены, и вы увидите, что их натальный аспект[359] действительно предопределил ее судьбу. При ее рождении Марс и Венера стояли в центре, Луна в оппозиции в доме Марса на границе с Сатурном. Эта расстановка делает женщин склонными к измене, заставляет предаваться любви с собственными рабами, путешествовать в далекие страны и подвергать свою жизнь опасности на воде. Все это и произошло. Моя жена влюбилась в раба и, опасаясь мести и немилости, сбежала с ним и попала в кораблекрушение. На самом-то деле, как сказал мне мой брат, поначалу она влюбилась в него, а когда он отверг ее, бросилась в объятия раба, дабы удовлетворить свою похоть. И что укорять ее за это, когда все это вынудили ее совершить звезды!

И дальше старик рассказал об увиденном ею сне и о том, как она с детьми погибла в кораблекрушении.

Сыновья сразу все поняли и уже готовы были броситься старику на шею и поведать ему, что произошло в действительности, но святой Петр удержал их словами:

— Оставайтесь спокойными до тех пор, пока я не дам вам слова.

А старику сказал:

— Если сегодня я вручу тебе твою жену невинной, какой она всегда и была, и троих твоих сыновей, поверишь ли ты тогда, что астрология — это ничто?

И услышал в ответ:

— Поскольку ты не в состоянии сделать то, что обещаешь, то невозможно и то, чтобы что-нибудь произошло без воздействия звезд.

И тогда Петр сказал:

— Смотри! Вот твой сын Климент, а вот твои близнецы Фаустин и Фауст!

Ноги старика подкосились, и он без чувств упал на землю. Сыновья склонились над ним и целовали его, опасаясь, что он может перестать дышать навеки. Тем не менее он очнулся и выслушал подробный рассказ обо всем случившемся. Тут неожиданно появилась и Макидиана, вся в слезах.

— Где мой супруг и господин? — взывала она.

И пока она так рыдала, словно оставленная женщина, муж подбежал к ней весь в слезах и принялся обнимать и целовать ее.

Так воссоединилась семья.

Но тут к ним явился гонец с известием, что Апио и Амбио, близкие друзья Фаустиниана, прибыли в гости к Симону волхву. Фаустиниан крайне обрадовался этому известию и поспешил увидеться с ними. Вскоре появился второй гонец, сообщивший, что в Антиохию прибыл один из прелатов цезаря с приказом хватать волхвов и предавать их смерти. Симон же волхв, рассерженный на близнецов за то, что, будучи его учениками, они покинули его, сделал лицо Фаустиниана точной копией своего лица, после чего прелаты цезаря неминуемо должны были арестовать Фаустиниана вместо Симона. Сам же волхв удалился далеко от дворца.

Когда Фаустиниан вернулся к сыновьям и Петру, то юноши испугались лица волхва, говорящего голосом их родного отца. Петр же единственный видел настоящее лицо Фаустиниана, и, когда дети, проклиная волхва, с криком убежали прочь, Петр спросил их:

— Почему проклинаете собственного отца и бежите от него?

Они ответили, что делают это из-за сходства его лица с лицом Симона волхва.

— По-видимому, Симон совершил какое-то колдовство и придал нашему отцу свои черты.

Фаустиниан опечалился и сказал:

— В чем же моя вина, что, даже узнав все происшедшее с моими детьми и женой, я не могу соединиться с ними?

И Макидиана рвала на себе волосы, а юноши заливались слезами.

Пока Симон жил в Антиохии, он клеветал на Петра как только мог, называя его сумасшедшим чудотворцем и убийцей, и это настроило народ на такую злобу по отношению к Петру, что были готовы разорвать его в клочья собственными зубами. И потому Петр сказал Фаустиниану:

— Поскольку ты выглядишь как Симон, ступай в Антиохию и говори обо мне народу с любовью, и таким образом, говоря, как Симон, ты изменишь мнение народа обо мне. Затем я и сам явлюсь в Антиохию, избавлю тебя от чужой личины и на глазах у всех верну тебе твой настоящий облик.

Имя Игнатий происходит от ignem patiens, что означает «быть воспламененным любовью к Богу».

Игнатий был учеником святого Иоанна и епископом Антиохии. Он написал письмо Пресвятой Деве, в котором были такие слова:

«Марии Христоносительнице — ее Игнатий.

Ты должна придать мне сил и успокоить меня, неофита и ученика Твоего верного Иоанна, от которого узнал я многое о Твоем Иисусе, многое, что, услышав, пересказать удивительно. Имею сердечное желание увериться во всем мною услышанном через Тебя, Ту, что всегда была ближе всех к Иисусу и разделяла Его тайны. Прощай же, и позволь мне и подобным мне неофитам через Тебя, Тобой и в Тебе укрепиться в вере своей».

Пресвятая Дева Мария, Матерь Божия ответила ему следующее:

«Моему возлюбленному и другу ученику Игнатию — скромная служанка Иисуса Христа.

Вещи, тобою услышанные и узнанные от Иоанна, суть истина. Поверь им, опирайся на них, и будь тверд в исполнении своего христианского долга и образа жизни, и руководствуйся ими. Я приду к тебе и тем, кто с тобой, вместе с Иоанном. Оставайся тверд и будь мужественным в вере своей. Не позволяй трудностям преследования поколебать тебя, и пусть твой дух остается сильным и радостным в спасении Божием. Аминь».

Таким образом, авторитет Игнатия был настолько непререкаемым, что даже Дионисий, ученик апостола Павла, преуспевший в философии и в совершенстве владеющий Божественным знанием, пользовался трудами Игнатия для подтверждения собственного учения. В своей книге «О божественных именах» Дионисий утверждает, что есть некоторые люди, отрицающие использование имени amor применительно к Божественным вещам, говоря, что в словах dilectio (agape — «любовь») больше Божественного, чем в слове amor (eros — «любовь»). Дионисий же, желая показать, что существительное и имя Любовь может быть использовано в любых отношениях с Богом, говорит: «Пишет ведь и божественный Игнатий: „Моя любовь (amor meus) распялась“»[370].

Также в «Трехчастной истории» мы читаем, что Игнатий, вознесшись горе, слышал певших антифоны ангелов. И таким образом он взял за правило, что антифоны должны петься в храме, а псалмы интонироваться в соответствии с этими антифонами[371].

Благословенный Игнатий долгое время молился за мир в Церкви, опасаясь страха перед преследователями веры не у себя, а у слабых духом христиан. И потому, когда император Траян[372], пришедший к власти в 100 году по Рождеству Христову, возвращался из победной кампании на Востоке и всем христианам угрожал смертью, Игнатий вышел встретить его и открыто заявил о том, что он христианин. Траян в ответ заковал его в цепи и, вручив десятку солдат, приказал отвезти в Рим. Он также предупредил Игнатия, что в Риме его отдадут на съедение хищникам. О своем путешествии в Рим Игнатий написал письма всем церквам, укрепляя их в вере Христовой.

В «Церковной истории» мы читаем, что в одном из этих писем, адресованном Риму, он просит местных верующих не мешать его мученичеству. В этом письме он говорит так:

«От Сирии Риму, по морю и суше, уже сражаюсь я денно и нощно с хищниками, будучи скован и отдан солдатам, жестоким, как леопарды, чья задача охранять меня и доставить в Рим. Добрые увещевания делают их еще более жестокими, но из их злобы я узнаю все больше и больше… О доблестные хищники, уже приготавливаемые для меня! Когда вы придете? Когда спустят вас с цепи? Когда будет вам позволено терзать мою плоть? Я буду приглашать их пожирать меня! Я буду умолять их начать скорее, если они будут бояться трогать мое тело, как трогают тела других! Я заставлю их силой, я сам брошусь им в пасть! Простите меня, римляне, прошу вас! Я знаю, что для меня это будет лучшим концом — огонь, крест, дикие звери! Кости мои будут разбросаны, члены разорваны, да назначатся мне все дьявольские пытки — только бы я достиг Христа!»

Когда по прибытии в Рим и его привели к Траяну, последний спросил:

— Игнатий, это ты поднял восстание в Антиохии? Зачем ты пытаешься обратить моих людей в христианство?

И Игнатий ответил:

— Если бы я мог, обратил бы и тебя тоже, дабы ты обладал высшей властью над всем.

— Принеси жертву нашим богам, и станешь главой над всеми жрецами.

— Я не стану ни жертвовать твоим богам, ни становиться твоим верховным жрецом. Что ты задумал со мною сделать, делай. Ты не поколеблешь меня ни в чем!

Тогда Траян отдал приказ бить Игнатия по плечам свинцовыми крючьями, рвать бока его гвоздями и раздирать раны острыми камнями. И когда все это исполнили, а Игнатий остался неколебим, Траян сказал:

— Принесите горячих углей и заставьте его ходить по ним босиком.

Игнатий же ответил:

— Ни жгучее пламя, ни кипящая вода не иссушат во мне любви к Иисусу Христу.

Траян заметил:

— Все это дьявольское колдовство. Не может человек вынести такое и остаться жив.

— Мы, христиане, не имеем с колдовством ничего общего, и закон наш осуждает волхвов на смерть, а колдун — ты, поклоняющийся идолам.

Траян тогда приказал продолжить пытки:

— Рвите ему спину крючьями и сыпьте на раны соль.

И на это Игнатий возразил:

— Нынешние страдания даже недостойны сравниться с грядущей славой.

И Траян распорядился убрать его, по-прежнему закованного, привязать к столбу, содержать на дне темницы, не давать пить и есть три дня, а затем бросить на съедение диким животным.

Три дня спустя император, сенат и весь город собрались посмотреть, как епископ Антиохии станет сражаться с хищниками, и Траян сказал:

— Поскольку Игнатий столь высокомерен и твердолоб, выпустите на него пару львов, да таких, чтобы и следов от него не осталось.

Игнатий же обратился к собравшимся с такими словами:

— Народ Рима! Знайте, что труды мои не пропадут понапрасну, и не из-за пустой морали переношу я свои страдания, но по преданности моим святым обязанностям.

И затем, как мы читаем в «Церковной истории», он продолжил так:

— Я пшеница Христова. И пусть буду я растерзан клыками хищников, но из меня выйдет чистый хлеб.

Услышав эти слова, император сказал:

— Велико терпение христианское! Найдется ли грек, который готов вытерпеть столько ради своего бога?

Но Игнатий ответил ему:

— Не своей силой выношу я все выпавшее мне, но с помощью Христа.

И после этого он начал дразнить львов, понуждая их напасть на него и съесть. Тогда два кровожадных льва прыгнули на святого, но только задушили его, не тронув плоти. Заметив это, Траян не захотел смотреть дальше и покинул цирк с приказом, что если кто-то хочет забрать тело, то пусть делает это. И христиане спустились, и подобрали тело Игнатия, и устроили ему почетное погребение.

Когда Траян получил письмо[373], где Плиний Младший выражал высочайшее уважение к христианам, которых император приказал отправить на смерть, он стал сожалеть о мучениях, причиненных Игнатию, и отдал приказ не искать больше христиан намеренно, но если кто-то из них попадет в руки закона, то наказывать его соответственно.

Также мы читаем и о том, что посреди всевозможных пыток благословенный Игнатий никогда не переставал взывать к имени Иисуса Христа. Когда палачи спросили его, почему он повторяет это имя так часто, он ответил:

— Это имя написано в моем сердце, и потому я не могу перестать взывать к нему.

После смерти слышавшие его и движимые любопытством узнать, правду ли говорил святой, вынули сердце из тела, рассекли пополам и обнаружили там имя «Иисус Христос», написанное золотыми буквами. И это многих сподвигло принять истинную веру.

В своих комментариях к псалму «Qui habitat» («Живущий под кровом», пс. 90) святой Бернар написал о нашем святом следующее: «Так великий Игнатий, слышавший ученика, столь любимого Христом и тоже ставшего мучеником, чьи драгоценные останки обогащают нашу бедность, в письмах, написанных Пресвятой Деве, приветствует ее как „христоносительницу“ — титул высшей доблести и знак неизмеримой почести».

Есть предание о святой мученице Софии и трех ее дочерях — Вере, Надежде и Любови[375]. Заметим, что главная церковь в Константинополе названа в честь святой Софии, чье имя означает «мудрость».

Святая София мудро воспитала трех своих дочерей в страхе Божием. Первой дочери было одиннадцать лет, второй десять, а третьей восемь, когда все они прибыли в Рим. Там они каждое воскресенье посещали церковь и многих женщин обратили ко Христу. Именно за это Софию с дочерьми и привели к императору Адриану[376]. Красота всех трех дочерей настолько очаровала его, что он захотел удочерить их, но они лишь посмеялись над его желанием, как над нечестивым.

Первой наказали Веру: сначала ее избили тридцать шесть воинов, потом ей вырвали груди, и тогда все увидели, как из ран хлынуло молоко, а из оторванных грудей кровь. И все возопили против императорской несправедливости, а юная девушка не сдалась и продолжала проклинать императора. Тогда ее швырнули на раскаленную решетку, но она осталась неповрежденной. Наконец ее бросили на горячую сковороду, полную воска и масла, а потом обезглавили.

Следом вызвали ее сестру Надежду, но и ту не удалось склонить к поклонению идолам. Тогда ее сначала помести в чан, полный смолы, воска и свиного сала, брызги от которых, попадая на стоящих вокруг неверующих, сжигали их. После Надежду поразили мечом.

Третья дочь, Любовь, еще ребенок, воодушевляемая матерью, тоже не поддалась на увещания Адриана, и нечестивый император приказал сначала растянуть ее на дыбе, чтобы все кости ее сломались, а сухожилия порвались, потом избить дубинками, потом наказать плетьми и, наконец, бросить в горящую печь, откуда языки пламени вырывались больше чем на шесть ярдов; в ней сожгли шесть тысяч неверных. Ребенок же гулял посреди пламени нетронутым и сверкал, будто золото. Тогда она была пронзена раскаленными добела гвоздями и, наконец, с ударом меча обрела венец мученичества.

Под взглядами множества собравшихся стоическая мать похоронила останки своих несравненных дочерей и легла на их могилу со словами:

— Дорогие мои дочери, мое единственное желание — быть с вами!

София испустила последний вздох, и люди похоронили святую рядом с дочерьми[377]. Она вынесла страдания всех троих и потому считается больше чем мученицей.

Что же касается Адриана, то плоть его сгнила, и он сам жаждал смерти[378], признавая, что неправедно поступил с Божьими святыми.

У святой Фелиции было семеро сыновей, которых звали Януарий, Феликс, Филипп, Сильван, Александр, Виталий и Марциал. По приказу императора Антонина[381] префект Публий вызвал всех семерых вместе с матерью и стал увещевать Фелицию, чтобы она пощадила и себя, и своих сыновей. Но та ответила:

— Никогда я не поддамся ни твоим посулам, ни страху перед твоими угрозами, ибо мой страж есть Дух Святой, который всегда со мною! И живой я буду противостоять тебе, и мертвой одержу над тобой победу!

Затем, обернувшись к сыновьям, она добавила:

— Дети мои, смотрите на небо и не сводите с него глаз, ибо Христос ждет нас там — боритесь за Него храбро и покажите себя верными Божией любви!

Услышав такие речи, префект приказал своим людям избить Фелицию. Поскольку и мать, и сыновья остались тверды в вере, то все юноши были преданы пыткам, в то время как мать смотрела на истязания и ободряла их.

Григорий называет благословенную Фелицию «больше чем мученицей», поскольку она страдала семь раз с каждым из сыновей и восьмой — своим собственным телом. В своих проповедях Григорий говорит: «Благодаря своей вере стоящая впереди всех слуг Христовых, молитвами своими стала она и Христовой мученицей. Она боялась оставить сыновей после смерти своей живыми во плоти, тогда как многие родители, наоборот, опасаются, что дети их умрут раньше. Она воспитала сыновей в духе Божием и родила их во плоти для того, чтобы своими молитвами отдать их Богу, как плотским рождением отдала миру. Зная, что они дети, рожденные во плоти, она не могла видеть их мертвыми без страдания, но любовь, горевшая в ней, была столь сильна, что пересилила страдание тела. Именно поэтому я говорю, что эта женщина — больше чем мученица, она умерла в каждом из своих сыновей с тем желанием, что было и у них. Получая свое семикратное мученичество, она получила и венец его, ибо ее любовь к Богу позволила ей умереть за Него не один раз».

История эта произошла около 110 года от Рождества Христова[382].

Хрисанф, сын Полимия, человека высокого положения и отмеченного наградами, был воспитан в вере Христовой и стал христианином. Отец не мог заставить его вернуться к вере в идолов, а потому запер в доме и привел туда пять блудниц, чтобы те соблазнили юношу своими любовными желаниями. Тем не менее Хрисанф молился Богу, дабы Он дал ему сил устоять перед соблазном дикого зверя по имени плотская похоть. И произошло вот что: упомянутые блудницы погрузились в глубокий сон и не могли ни пить, ни вкушать пищу. Но как только их вывели из дома, они снова пришли в себя.

И тогда пойти к Хрисанфу и вернуть его на путь истинный попросили Дарью, самую красивую девственницу, посвященную богине Весте. Она пришла, и Хрисанф упрекнул ее в чрезмерной пышности одежд. Она же ответила, что одета так не ради суетного блеска, но для того, чтобы вернуть его к отеческим богам. Но Хрисанф снова огорошил ее, на этот раз упреком в поклонении богам, которые, по описаниям многих авторов, являются злобными мужчинами и похотливыми женщинами. Дарья ответила, что философы придали стихиям человеческие имена, дабы люди могли проще противостоять им. На что Хрисанф сказал:

— Если один поклоняется земле как богине, а другой, пахарь, вспахивает ее, ясно, что земля возвратит больше пахарю, чем верующему; то же можно сказать и о море, и о прочих стихиях…

Хрисанф и обращенная им Дарья были соединены Святым Духом, но хотели обвенчаться и во плоти. Они сумели обратить в христианство великое множество людей, включая трибуна Клавдия, воспитателя Хрисанфа, с женой и детьми, равно как и многих солдат. Поэтому Хрисанфа заточили в сырое подземелье, но ужасный смрад вдруг превратился там в благовоние. Дарью же повелели отвести в публичный дом, но ускользнувший из цирка амфитеатра лев встал стражем у ворот позорного заведения. Одного человека послали совратить Дарью, но лев схватил его, а потом посмотрел на нее, как бы спрашивая, что делать с ним дальше. Она приказала льву не причинять пойманному вреда и позволить ему войти к ней.

Она быстро обратила этого соблазнителя, и он побежал по городу, крича, что Дарья — богиня. Тогда поймать льва отправили охотников, но все они оказались пойманы сами львом, лежащим у ног девы, и тоже приняли христианство. Тогда префект приказал построить у входа огромную печь, дабы она поглотила и льва, и Дарью. Лев подумал, пришел в смятение и, испросив рыком у святой разрешения, пошел куда ему вздумается с обещанием никого не трогать.

Префект придумал множество пыток Хрисанфу и Дарье, но ни одна из них не причинила святым вреда. Наконец эти невинные супруги были зарыты в яму и забросаны землей и камнями и потому стали считаться мучениками за Христа. Происшествие это имело место во времена Кара, епископа Нарбонны, который стал епископом в 211 году. В Нарбонне их праздник отмечается с особой торжественностью[384].

Савиниан и Савина были детьми Савина, римского аристократа, язычника, родившего Савиниана от первого брака, а Савину от второго и назвавшего обоих по своему имени.

Когда-то Савиниан прочел такие стихи: «Окропи меня, Господи, и буду чист; омой меня, и буду белее снега»[386] — и поразился их красоте, хотя и не мог понять, что они значат. Он прошел к себе в спальню, посыпал главу пеплом и сказал, что лучше умрет, чем останется жить, не понимая значения этих строк. И тогда явился ему ангел и сказал:

— Не обрекай себя на смерть, ибо получишь милость от Бога, ибо, когда примешь крещение, станешь белее снега и тогда поймешь, что означают поразившие тебя слова.

Ангел покинул его, и Савиниан был счастлив и отказался от поклонения идолам. Отец серьезно упрекал его за это, часто говоря:

— Лучше бы тебе умереть одному, не чтя наших богов, чем всех нас втянуть в твою смерть!

И тогда Савиниан тайно покинул дом и отправился в город Трою. Прибыв к реке Сайне и моля Бога даровать ему крещение в водах этой реки, он получил желаемое, и Господь сказал ему:

— Вот ты и нашел то, над поисками чего трудился так долго.

Савиниан воткнул в землю свой посох и помолился, и посох покрылся цветами и листьями. Тут же вокруг собралась толпа, и таким образом было обращено тысяча сто восемь человек.

Об этом услышал император Аврелиан[387] и послал эскадрон солдат схватить Савиниана, но когда они нашли его молящимся, то побоялись даже подойти близко. Тогда император отправил отряд больший, чем первый, но и эти солдаты тоже, увидев его за молитвой, сами преклонили колени и стали молиться вместе с ним, а потом поднялись и сказали:

— Тебя желает видеть император!

Савиниана привели к императору, он отказался принести жертвы богам, и Аврелиан приказал связать ему руки и ноги и избить железными прутами.

— Усиль пытку, если можешь! — воскликнул Савиниан.

Тогда император приказал посадить его, связанного, на скамью в центре города, а под скамьей развести костер из пропитанных маслом дров, чтобы этот огонь покончил с Савинианом. Но и среди языков пламени император увидел его молящимся. Пораженный, он упал ниц, потом встал и сказал святому:

— Ты, глупое животное, разве тебе мало тех душ, которые ты уже соблазнил? Может, ты попытаешься соблазнить и нас своими магическими штуками?

Савиниан ответил:

— Множество душ, и твоя в том числе, еще поверят в Господа через меня!

Император проклял Божие имя и распорядился, чтобы на следующий день Савиниана привязали к столбу и пронзили стрелами; но когда лучники стали исполнять приказ, стрелы застыли в воздухе по обе стороны от святого и ни одна из них не причинила ему вреда. Тогда император пришел к нему и спросил:

— Где твой бог? Пусть явится сюда и спасет тебя от этих стрел!

И тут вдруг одна из стрел развернулась и ударила императора в глаз, полностью выбив его. Это рассердило императора, и он велел отвести святого в тюрьму, чтобы назавтра обезглавить. Савиниан жарко молился Богу, чтобы Он перенес его из тюрьмы в то место, где он крестился. Цепи его распались, двери тюрьмы отворились, и он прошел мимо солдат на берег реки Сайне. Об этом доложили Аврелиану, который распорядился догнать беглеца и обезглавить. Видя приближающихся солдат, Савиниан пошел по воде, как по камням, и оказался в том месте, где крестился. Солдаты помчались ему наперерез, но побоялись тронуть его, и тогда Савиниан обратился к ним со словами:

— Не бойтесь ударить меня и принесите немного моей крови императору, чтобы он мог излечить свой глаз и узнать могущество Бога.

Они отрубили ему голову, взяли ее с собой и несли сорок пять шагов.

Когда император помазал раненый глаз кровью, то немедленно излечился и сказал:

— Бог христиан воистину велик и могуществен!

И услышала о чуде женщина, которая ослепла сорок лет назад, и ее принесли во дворец, где она стала молиться, и зрение тотчас вернулось к ней. Савиниан стал мучеником около 279 года, в первый день февраля. Тем не менее его история здесь изложена лишь в дополнение к истории сестры его Савины, поскольку праздник был установлен именно в ее честь.

Савина, каждый день оплакивавшая потерю брата, горячо молилась за него языческим богам. Спустя некоторое время и ей во сне явился ангел, сказавший:

— Не плачь, Савина! Раздай свои богатства — и найдешь брата, вознесшегося к высочайшей чести!

Проснувшись, она спросила молочную сестру:

— Друг мой, ты ничего не видела и не слышала?

— Да, госпожа, — был ответ, — я видела разговаривающего с тобой человека, но что он сказал, не знаю.

— И ты никому не сказала об этом?

— Конечно, нет! Делай что хочешь, но только не убивай себя!

И обе женщины назавтра ранним утром ушли из дома. После того как все попытки отца найти Савину кончились неудачей, он воздел руки к небесам и сказал:

— Если ты действительно Бог и велик в небесах, уничтожь моих идолов! Они не смогли спасти моих детей!

И Господь прогремел громом и разрушил идолов, и множество людей, видевших это, поверили.

Савина же пришла в Рим и была крещена папой Евсевием. Она излечила двух слепцов и двух паралитиков и жила в Риме в течение пяти лет. Потом ей во сне снова явился ангел и сказал:

— Что ты делаешь, Савина? Ты дома раздала свои богатства, а здесь ты опять живешь в роскоши! Вставай и иди к городу Троя, где найдешь брата своего!

И Савина сказала служанке:

— Больше мы не будем здесь жить!

— Госпожа, куда ты собралась? Здесь все тебя любят, а ты хочешь умереть бродягой?

Но Савина ответила:

— Господь печется о нас.

Взяв с собой лишь немного хлеба, она ушла из города и добралась до Равенны. Там она явилась в дом богача, чью дочь оплакивали так, будто она уже умерла. Савина попросила служанку позволить ей остаться в доме, и та ответила:

— Госпожа, как можешь ты быть гостьей в этом доме, когда дочь моей хозяйки при смерти и все поражены горем?

— Благодаря мне она не умрет, — ответила Савина, вошла в дом, взяла девушку за руку и поставила на ноги совершенно здоровой.

Семья уговаривала ее остаться с ними, но она не согласилась.

Когда до Трои оставалось не более мили, Савина сказала служанке:

— Подожди меня здесь.

Тут из города пришел один благородный человек по имени Лицерий и спросил Савину, откуда она пришла.

— Я отсюда, из этого города, — ответила она.

— Зачем ты лжешь мне, ведь твой выговор выдает тебя, ты не отсюда!

— Это правда, господин, что я странница, и я ищу давно потерянного брата моего Савиниана.

— Человек, которого ты ищешь, обезглавлен во имя Христа, и я знаю, где его могила, — ответил Лицерий.

Савина же распростерлась в молитве, говоря:

— О Господи, Ты всегда хранил меня в целомудрии. Так не позволь же мне и дальше изнашивать себя в путешествиях! Не дай мне сдвинуть тела моего с этого места! Я же поручаю Тебе свою служанку, которая столько из-за меня вынесла. Я не могу увидеться с братом, но мне оказана честь узнать, что Ты взял его в Царствие Небесное!

И, закончив молитву, Савина отдала душу Богу.

Видя ее смерть, служанка стала плакать, ибо не знала, как похоронить госпожу. Но Лицерий послал гонцов в город, пришли христиане и погребли чужестранку со всеми почестями.

В этот день и отмечается праздник святой Сабины. Она была женой солдата по имени Валентин и казнена во времена Адриана за отказ принести жертву идолам.

Сатурнин был рукоположен в епископы учениками апостолов и послан ими в Тулузу. Едва он прибыл туда, демоны прекратили отвечать на вопросы магов, и один из язычников заявил, что, пока Сатурнин не будет убит, они так ничего более и не добьются от своих богов. Таким образом, они сразу же высоко оценили Сатурнина и, когда он отказался принести жертвы, привязали его к ногам быка и пустили животное с высоты лестницы, чтобы епископ считал головой ступени до самого основания. Так Сатурнин с проломленным черепом и вывалившимися мозгами счастливо получил свое мученичество. Две женщины подобрали его тело и спрятали в глубокой пещере от страха перед язычниками, но потом его последователи перенесли тело в более почетное место.

Был и другой Сатурнин, которого долго держал в тюрьме префект Рима, моря его голодом. Затем его вздернули на дыбу и били ремнями, дубинами и жалили скорпионами, а бока поджаривали на огне. Наконец его сняли с дыбы и обезглавили приблизительно в 286 году в правление Максимиана[390].

Существовал и третий Сатурнин, в Африке, брат святого Сатира, который выстрадал мученичество вместе с братом своим Ревокатом, сестрой последнего Фелицатой и женщиной благородного происхождения Перепетуей; их страсти отмечаются в другой день. Здесь же мы можем сказать лишь следующее: когда проконсул приказал им принести жертвы идолам и они отказались, всех их заключили в тюрьму. Отец Перепетуи в слезах прибежал в темницу и сказал:

— Дочь моя, что же ты сделала? Ты навлекла бесчестье на всю семью! Ни один из твоих предков никогда не сидел в тюрьме!

А когда она рассказала ему, что она христианка, он бросился на нее и попытался выколоть ей глаза, после чего удалился, гневно крича.

Благословенной Перепетуе в ту же ночь было видение, и утром она поведала о нем своим товарищам.

— Я видела удивительную высокую золотую лестницу, поднимавшуюся в небеса, но лестница эта была столь узка, что подняться по ней мог лишь один человек, да и то очень маленький. По обе стороны этой лестницы торчали ножи и мечи, так что поднимающийся не мог посмотреть ни вбок, ни вниз, а должен был только держаться очень прямо и смотреть только в небеса. А у подножия лестницы лежал огромный страшный дракон, из страха перед которым никто не мог спуститься на землю. И еще я видела Сатира, который, добравшись до самого верха, обернулся к нам и сказал: «Не бойтесь дракона, но отважно взбирайтесь, и будете со мною».

Услышав это, все возблагодарили Бога, зная теперь, что они призваны к мученичеству.

Потом их привели к судье, но они и тогда отказались приносить жертвы. Судья приказал отделить Сатурнина и других мужчин от женщин и спросил Фелицату:

— Есть ли у тебя муж?

— Да, — ответила она, — но у меня с ним нет ничего общего.

— Пожалей же себя, юная женщина, и живи, тем более что в утробе у тебя младенец, — сказал судья.

— Делай со мной что хочешь! — воскликнула Фелицата. — Но ты никогда не заставишь меня исполнить твою волю!

Затем пришли родители благословенной Перепетуи и ее муж, а кормилица принесла ее младенца, которого она все еще кормила. Когда отец увидел ее стоящей перед судьей, он упал ниц и закричал:

— О сладчайшая дочь моя, сжалься надо мной и над твоей горестной матерью, над своим несчастным мужем, который не сможет жить без тебя!

Но Перепетуя даже не пошевелилась. Тогда отец положил ей на руки сына, и они все трое держали ее руки, и рыдали, и целовали ее со словами:

— Имей же милосердие к нам, дочь наша, и оставайся с нами живой!

Но она отбросила ребенка и оттолкнула родителей.

— Прочь от меня, вы враги Господа, и потому я не знаю вас! — воскликнула она.

Видя постоянство святых, префект осудил их на долгое бичевание и вернул обратно в тюрьму. Тем не менее святые больше думали о Фелицате, которая была на восьмом месяце беременности. Они молились за нее, но тут наступили роды, и она произвела на свет живого младенца мужского пола. Один из стражников сказал ей:

— Если роды заставили тебя так страдать, то что с тобой будет, когда ты предстанешь перед префектом?

И она ответила:

— Сейчас я страдала для себя, а там за меня будет стоять Господь.

Святых выволокли из темницы со связанными за спиной руками и, поджаривая им пятки, потащили по улицам, а потом отдали на съедение хищникам. Сатир и Перепетуя были сожраны львами, Ревокат и Фелицата — леопардами, а благословенному Сатурнину оторвали голову. Все это происходило приблизительно в 256 году в правление императоров Валериана и Галлиена[391].

Имя Цецилия может происходить от слов coeli lilia — «небесная лилия», или от caecitate careens — «отсутствие слепоты», или от caecis via — «дорога слепых», или coelum и lya — «женщина, трудящаяся для небес». Также имя может иметь корни в coelum — «небо» и laos, что значит «народ». Ибо святая Цецилия была лилией небесной по скромности своей девственности. Зовется она лилией и по сверкающей белизне своей, чистоте помыслов и аромату доброй ее славы. Она была дорогой для слепых, подавая другим хороший пример; небесной по своему постоянному размышлению и небесной труженицей по своему рвению к добрым делам.

Или же она зовется небесной, поскольку, как говорит Исидор[393], небеса вращаются, круглы и пылающи — так утверждают философы, и Цецилия также постоянно вращалась в круге добрых дел, замкнутая в своем упорстве и пылающая в теплоте своего милосердия. Она была свободна от слепоты благодаря могуществу своей мудрости. Она была небесами людей, ибо в ней, в проницательности ее мудрости, в великодушии ее веры и в разнообразии ее добродетелей, как в солнце, луне и звездах, люди видели подражание небесам.

Цецилия, эта знаменитая девственница, родилась в благородной римской семье и с младенчества воспитывалась в вере Христовой. Она всегда носила на груди Евангелие, днем и ночью молилась, прося Господа сохранить ее девственность. Она была помолвлена с юношей по имени Валериан, день свадьбы был уже назначен, но Цецилия носила на голом теле под своими расшитыми золотом одеждами власяницу. И когда заиграла музыка, в ее сердце зазвучала песня для одного только Господа:

— Оставь мою душу и тело нетронутыми, Господи, чтобы я не могла быть сокрушена![394]

И она провела еще два или три дня, поверяя свои страхи Богу. Наконец наступила брачная ночь, и она с молодым супругом удалилась в молчании в брачную опочивальню.

Цецилия обратилась к мужу:

— О сладчайший и любимейший юноша, у меня есть для тебя тайна, в которой хочу признаться, при условии, что ты поклянешься хранить ее и никому не расскажешь!

Валериан поклялся, что ничто не заставит его предать жену. Тогда она сказала:

— У меня есть возлюбленный, ангел Божий, который следит за моим телом с удивительной ревностью. Если мой ангел почувствует, что ты касаешься меня с похотью в сердце, он поразит тебя, и ты потеряешь цвет своей упоительной юности. Но, с другой стороны, если он будет знать, что ты любишь меня искренней любовью, он полюбит тебя, как меня, и явит тебе свою славу!

Валериан, направляемый волей Божией, ответил:

— Если ты хочешь, чтобы я верил тебе, покажи мне своего ангела, и, если я удостоверюсь, что это действительно ангел, я сделаю все, что ты от меня просишь; но если я увижу, что ты любишь другого мужчину, я покончу разом с вами обоими вот этим мечом!

Цецилия сказала:

— Если ты поверишь в Бога истинного и обещаешь мне креститься, то сможешь увидеть его. Ступай к третьему межевому камню от города по Аппиевой дороге и скажи беднякам, которых увидишь там: «Цецилия послала меня к вам, дабы вы показали мне святого старца по имени Урбан[395], ибо есть у меня тайное поручение, которое я непременно должен передать только ему». А когда увидишь Урбана, скажи ему все, что я только что сказала тебе, и после того, как он очистит тебя, возвращайся ко мне и увидишь ангела!

Валериан вышел и, следуя полученным указаниям, добрался до святого Урбана, епископа, который прятался среди могил мучеников. Когда он передал ему слова Цецилии, Урбан воздел руки к небу, зарыдал и произнес:

— Господь Иисус Христос! Сеятель чистых помыслов! Прими плод семени, что ты посеял в Цецилии! Господь Иисус Христос, добрый пастырь, Цецилия есть Твоя служанка, служащая Тебе, как неустанная пчела: супруга, обретенного ею аки разъяренного льва, она посылает к Тебе как смирного агнца!

И тут же явился им седовласый мужчина в одеяниях белых как снег, держащий в руке книгу, написанную золотыми буквами. Увидев это, Валериан был столь напуган, что упал замертво, но был поднят явившимся и прочел в его книге: «Один Господь, одна вера, одно крещение, один Бог и Отец всех, Который над всеми, и через всех, и во всех нас» (Еф. 4: 5–6).

Когда Валериан прочел эти слова, старик спросил его:

— Веришь, что это так, или все еще сомневаешься?

Тот воскликнул:

— Ничего нет под небесами, что могло бы заставить меня поверить больше!

И старик мгновенно исчез. Урбан крестил Валериана и отослал назад к Цецилии, которую он увидел беседующей с ангелом в своей комнате. Ангел держал в руках два венца из роз и лилий, один из которых он дал Цецилии, а другой Валериану со словами:

— Охраняй эти венцы с незапятнанным сердцем и чистым телом, ибо я принес их тебе, Цецилия, с Божиих небес. Они никогда не утратят своего сладкого аромата, но не должны быть видимы никем, кроме тех, кого ублажает чистота. А ты, Валериан, поскольку поверил в чистоту помыслов, проси, что хочешь, и получишь желаемое!

Валериан же ответил:

— Нет для меня ничего дороже в жизни, как любовь единственного брата. И потому прошу, чтобы и он соединился со знанием истины!

Ангел же произнес:

— Твоя просьба приятна Богу, и оба вы явитесь к Нему с ветвью мученичества!

В этот момент в комнату зашел Тибурций, брат Валериана. Он почувствовал сильный аромат роз и сказал:

— Удивляюсь, откуда сейчас этот запах роз и лилий! Их аромат настолько силен, будто я держу их собственными руками! Признаюсь вам, я освежен настолько, что чувствую себя совершенно перерожденным!

Валериан ответил:

— У нас венцы, которых глаза твои видеть не могут, цвет их снежной белизны, и по моей молитве ты ощущаешь их аромат. Но если ты поверишь, как мы, ты увидишь их.

Тибурций удивился:

— Во сне ли я слышу эти твои слова, Валериан, или то, что ты произносишь, правда?

— Мы действительно жили во сне, но теперь пробудились к правде!

— Откуда тебе это известно?

— Ангел Господень научил меня, и ты тоже сможешь его увидеть, если изберешь чистоту и отречешься от веры в идолов!

Амвросий подтверждает это чудо с венцами из роз в своем «Прологе»[396], когда говорит: «Святая Цецилия была так полна дарами небесными, что приняла пальму мученичества, проклиная мир с его брачными наслаждениями. Свидетельство тому суть те признания, которые она пробудила в своем супруге Валериане и его брате Тибурции. О Господь, Ты короновал ее рукою ангела благоухающими цветами, и дева привела к славе мужчин, и мир узнал, как могущественно может быть простое признание чистоты». Так говорит Амвросий.

Затем Цецилия объяснила Тибурцию, что все их идолы лишены чувств и речи, и тот ответил ей:

— Любой, кто не верит в это, есть зверь кровожадный!

Цецилия поцеловала его в грудь и сказала:

— Сегодня я заявляю, что ты мне родня, ибо как любовь ко Христу сделала брата твоего моим супругом, так и твое презрение к идолам сделало тебя моим близким. Ступай же вместе с братом, дабы очиститься, и ты тоже станешь способен узреть лики ангелов!

Тибурций спросил Валериана:

— Прошу тебя, брат, скажи мне, к кому ты ведешь меня?

— К епископу Урбану.

— Так ты говоришь о том Урбане, который был осужден на смерть столько раз и ныне где-то скрывается? Если его найдут, то сожгут заживо, мы тоже попадем в этот огонь и, пока ищем Бога на небесах, получим яростное пламя на земле!

На это Цецилия сказала:

— Если эта жизнь — жизнь единственная, то мы правы в нашем страхе потерять ее, но есть иная и лучшая жизнь, которую невозможно потерять никогда и о которой говорит нам Сын Божий. Все вещи, что были созданы, установлены в своем бытии Сыном, преданным Отцу, и все установленные вещи одушевлены Духом, происходящим от Отца. Это Сын Божий пришел к нам и Своими речами и чудесами показал, что есть иной мир!

Тибурций спросил:

— И ты действительно уверена, что есть лишь один Бог? Как же тогда ты утверждаешь, что их три?

Ответ Цецилии был таков:

— Как в человеческом знании есть три силы, а именно мысль, память и понимание, так и в Божественном сущем может быть три персоны.

И она стала разъяснять Тибурцию пришествие Сына Божьего и его Страсти и поведала о множестве способов, которыми исполнялись эти Страсти.

— Сына Божьего держали в оковах для того, чтобы освободить человечество от оков греха. Он был проклят для того, чтобы получившее проклятие человечество было благословлено. Он позволил насмехаться над Собою, дабы люди не были более посмешищем для бесов. Он подчинился велению получить на голову терновый венец, чтобы отвести главный приговор от нас. Он испробовал горькую желчь, чтобы излечить наш вкус для сладостей жизни. Одежды Его были порваны, чтобы прикрыть наготу наших прародителей. Он висел на деревянном кресте, чтобы стереть то, что сделал у дерева дьявол!

И Тибурций сказал брату:

— Сжалься же надо мной и отведи меня к этому Божьему человеку, чтобы я мог получить отпущение грехов!

И он очистился и с тех пор часто видел Божиих ангелов и получил все то, о чем молился.

Валериан и Тибурций предались делам милосердия и похоронили тела всех святых, которых осудил на смерть префект Альмакий. Префект вызвал их и спросил, зачем они хоронили тех, кто осужден за преступления. Тибурций ответил ему:

— Как знать, а вдруг мы рабы тех, кого ты называешь осужденными? Они презирали то, что кажется настоящим, а таковым не является, и нашли то, что таковым не кажется, но является!

— И что же это? — поинтересовался Альмакий.

— Кажется настоящим и таковым не является все то, что ведет человека к небытию. А противоположное есть жизнь праведная и наказание грешников.

— Из того, что я услышал, можно сделать вывод, что ты не в своем уме! — воскликнул префект.

Потом он вызвал к себе Валериана и просил:

— Поскольку брат твой не в себе, может быть, ты ответишь мне разумно. Ясно, что ты во многом неправ, поскольку отринул все радости, прилепившись ко всему, что им враждебно.

На это Валериан сказал, что летом часто видел лентяев, насмехавшихся над теми, кто работал в полях. Однако зимой, когда славные плоды трудов были в закромах, видел, как те, кто столь легкомысленно веселился, еле сдерживали рыдания.

— И мы, — продолжил он, — выносящие насмешки за тяжкий труд, в будущем получим славу и награду вечную, в то время как вы, радующиеся преходящему, потом столкнетесь с вечною скорбью.

Префект заметил:

— Значит, мы, непобежденные и непобеждаемые владыки, получим вечную печаль, а вы, всякий сброд, — вечную радость?

— Вы не владыки, а ничтожные, незначительные людишки, рожденные на время, вы скоро умрете и будете обязаны дать строгий ответ Господу — более строгий, чем любой из нас!

На это Альмакий возразил так:

— Стоит ли нам ходить кругами в споре? Лучше совершите возлияния богам и ступайте!

Но святые ответили:

— Мы совершаем приношения Богу истинному каждый день.

— И каково же имя вашего бога? — потребовал префект.

— Ты не способен найти Его имя, обладай ты даже крылами и умей летать! — ответил Валериан.

— Так имя бога не Юпитер? — удивился префект.

— Юпитер — имя убийцы и негодяя!

— Ну тогда и весь мир есть ошибка, лишь только вы с братом знаете настоящего бога, — усмехнулся Альмакий.

— Мы не одни! Нас, принявших святую истину, бессчетное множество! — ответил Валериан.

Тогда братьев передали Максиму, который сказал им:

— О алый цвет юности! О любимые братья, как случилось так, что на смерть вы спешите, как на пир?

Валериан ответил, что если бы Максим сам уверовал во Христа, то он увидел бы славу их душ после смерти.

— Если то, о чем вы говорите, произойдет в действительности, то пусть меня поразит молния, если я тогда не поверю в того единого Бога, которого вы обожаете!

Жил в Британии христианнейший король по имени Нот или Мавр, и была у него дочь Урсула. Урсула отличалась добродетельной жизнью, мудростью и красотою; слава ее обрела крылья и разнеслась по всему свету. Английский король, обладавший большой властью и подчинивший себе многие народы, услышал о столь знаменитой деве и заявил, что будет весьма счастлив, если Урсула выйдет замуж за его единственного сына. Молодой человек с радостью согласился на такое предложение, и к отцу девицы были отправлены государственные послы. Они обещали многое, говорили соблазнительные и прекрасные слова, к которым, впрочем, добавлялись и прямые угрозы — на случай, если послам придется вернуться к своему хозяину с пустыми руками.

Но короля Нота весьма обеспокоили несколько обстоятельств. Во-первых, он полагал, что негоже девушку, воспитанную в христианской вере, отдавать за язычника, и знал, что дочь его никогда не даст на это согласия. Во-вторых, его пугала кровожадность короля Англии. Однако дочь его, действуя по наущению Господа, убедила отца согласиться на предложение вышеупомянутого короля, однако на следующих условиях: король и отец должны дать ей в сопровождение десять самолично отобранных ею дев, а в услужение к ней самой и к этим девам дать еще по тысяче девственниц. Для их перевозки должны быть снаряжены триремы[399] с грузом провизии. Кроме этого, ей должно быть разрешено продлить свое девство на три года. Более того, сам молодой человек должен креститься и в течение трех этих лет получить достаточные наставления в вере.

За предложением Урсулы стояла подлинная мудрость: узнав о столь сложных условиях бракосочетания, король мог изменить свои намерения в отношении сына или, в противном случае, отдать всех этих девиц во главе с Урсулой Богу. Как бы то ни было, юноша с готовностью принял условия и даже настаивал, чтобы отец исполнил их все в точности. Он действительно крестился и требовал, чтобы и все остальное было выполнено как можно быстрее. Отец же Урсулы настоял, чтобы у дочери, которую он нежно любил, все-таки находились в свите мужчины, дабы в случае необходимости оказать ей и ее окружению необходимую помощь.

И вот со всех сторон стали собираться девы, а заодно и мужчины, дабы принять участие в этом деле; собралось и множество епископов, чтобы сопровождать их. Одним из них был Пантул, епископ Базеля, который повел их в Рим, а потом обратно и вместе с ними принял мученичество. Приехала и Джерасина, королева Сицилии. Она была замужем за крайне жестоким человеком, сущим волком, которого со временем превратила в овечку. Джерасина была сестрой епископа Мацириса и Дарьи, матери Урсулы. Отец Урсулы написал ей письмо, в котором сообщил о тайных целях своей дочери, и Джерасина, вдохновляемая Богом, немедленно оставила дела королевства на попечение одного из своих сыновей. Она села на корабль и приплыла в Британию, взяв с собой четырех своих дочерей — Бабиллу, Юлиану, Викторию и Аурею, а также малолетнего Адриана, который очень любил сестер и потому сам напросился в путешествие. По приглашению Джерасины туда же прибыло много девиц из разных стран. Будучи их предводительницей, она претерпела вместе с ними и мученичество.

По условиям соглашения девы были собраны, отлично оснащенные и нагруженные триремы готовы. И только тогда королева раскрыла всем собравшимся девам и нескольким своим приближенным воинам тайну их миссии. Все принесли рыцарскую клятву и стали усиленно готовиться к войне. Они занялись бегом и другими упражнениями, участвовали во всяческих соревнованиях, испытывали новые приемы и ничто не оставляли не подмеченным, время от времени устраивая импровизированные сражения. Порой они выступали посреди бела дня, порой — среди ночи. Принц и его приближенные наблюдали за этим непривычным зрелищем, и все были преисполнены радости и вдохновения. Урсула же тем временем обратила всех девиц в христианскую веру.

И вот в благоприятный для судов день они прибыли в форт Гаула[400], затем в Туела[401], а уже оттуда отправились в Кёльн. В Кёльне Урсуле явился ангел Божий и предупредил ее, что все девы вернутся в этот город и в нем получат мученические венцы. Следуя указанию ангела, они отправились в Рим, сделав остановку в Базеле и оставив там свои корабли. Дальше в Рим отправились они пешком. Папа Кириак возрадовался их прибытию, ибо сам был родом из Британии, и нашел среди девиц немало кровных родственниц. Словом, он и все римское духовенство приняли дев с величайшим почетом. В ту же ночь папе было Божественное откровение, что и он получит венец мученика вместе с девами. Он сохранил явленное в тайне, но крестил многих из собравшихся, еще не получивших Святого Крещения.

Через год и одиннадцать недель правления Кириака, девятнадцатого папы после апостола Петра, его святейшество понял, что время пришло, собрал двор, объявил свою волю и в присутствии всех отказался от священного сана. Все воспротивились, а особенно кардиналы, которые считали, что он не имеет права оставлять славу понтифика ради толпы глупых женщин. Тем не менее Кириак твердо стоял на своем и приказал наследовать папский трон святому человеку по имени Амет. И поскольку он оставил апостолическое служение вопреки желанию духовенства, имя его было исключено из списка пап, а потому и святое собрание дев потеряло право быть почитаемым римской курией.

Тем временем два свирепых начальника римской армии, а именно Максим и Африкан, видя такое скопление девиц и замечая, что к ним спешат присоединиться еще много мужчин и женщин, испугались, что влияние их позволит процвести христианской религии еще более пышным цветом. Они подробно изучили маршрут девичьего воинства и немедля отправили послание своему родственнику Юлию, главе трибы Ханниш[402], призывая его идти с армией против дев, ибо они все христианки, и перерезать их по прибытии в Кёльн. Благословенный Кириак покинул Рим вместе с благородными девами, за ним последовал и кардинал Винсент, а за Винсентом и Иаков, тоже родившийся в Британии, но позже перебравшийся в Антиохию, где семь лет служил архиепископом.

Иаков прибыл в Рим навестить папу, когда тот еще занимал свой трон. Иаков уже отъехал далеко от города, когда услышал о прибытии дев, и сразу поспешил обратно, чтобы присоединиться к ним и разделить их путешествие и их мученичество. Маурисий, епископ города Левикана, дядя Бабиллы и Юлианы, равно как и Фолларий, епископ Луки, и Сульпиций, епископ Равенны, тоже находившийся тогда в Риме, — все присоединились к вышеупомянутым девам.

Этерий, принц, так настаивавший на свадьбе с Урсулой, оставался в Британии и там узнал из ангельского послания волю Господа, заключавшуюся в том, чтобы он и свою мать убедил стать христианкой. Отец его, тоже Этерий, крестился, но в течение года умер, и сын наследовал царство. Когда святые девы и вышеупомянутые епископы были на пути из Рима, Господь внушил Этерию, что он должен выехать навстречу своей богоданной супруге, чтобы вместе с ней стать мучеником в Кёльне. Исполняя Божественное повеление, он крестил мать, а затем вместе с ней и младшей сестрой Флорентиной и епископом Климентом выехал встречать дев, чтобы разделить с ними их участь. По полученному видению и епископ Греции Маркул вместе с племянницей Констанцией также отправились в Рим, где присоединились к девам, чтобы быть с ними и разделить их удел. Когда-то Констанция была обручена с королевским сыном, но тот перед свадьбой умер, и она дала обет посвятить свое девство Богу.

Таким образом, все девы с вышеуказанными епископами возвратились обратно в Кёльн, но обнаружили, что город осажден гуннами. Варвары увидели их, с дикими криками бросились навстречу и, как волки режут овечье стадо, перебили их всех. Затем добили епископов и наконец подступили к благословенной Урсуле.

Вождь их был поражен ее неземной красотой. Несмотря на смерть всех ее соратников, он попытался утешить ее и пообещал, что сделает своей женой. Но она лишь посмеялась над его предложением. Видя, что красавица презирает его, гунн пронзил деву стрелой и тем исполнил ее мученичество. Одна из девиц по имени Кордула была трусовата и потому всю ночь провела на корабле, но утром, движимая силой воли, все-таки вышла и тоже заслужила свой венец, однако не упоминается на общем празднике, ибо страдала не вместе со всеми. Много позже она явилась одной отшельнице, повелев ей, чтобы ее поминали на следующий день после дев.

Все это произошло в 238 году после Рождества Христова. Однако некоторые считают, что описанные события не могли произойти в тот год. В то время, утверждают они, Сицилия не была королевством, как не был королевством и Константинополь, и потому никакие королевы этих стран не могли отправиться вместе с девами. Думается, более правдоподобно, что все это произошло, когда гунны и готы воевали друг с другом, уже много позже правления императора Константина — а именно во времена императора Маркиана (как мы читаем об этом в одной из хроник). Маркиан же правил в 452 году после Рождества Христова[403].

В царствование императора Деция[405] в Александрии началось жестокое преследование слуг Божиих. Некий человек по имени Дивин, исчадие дьявола, в ожидании эдикта правителя возбудил всяческую чернь против слуг Христовых, и толпа, совершенно возбужденная, не жаждала ничего иного, как только крови несчастных. Их первыми жертвами стали преданные христиане — как мужчины, так и женщины. Некоторых из них просто разорвали на части, превратив в груду мяса. Другим разбивали в кровь лица, острыми палками выкалывали глаза и вытаскивали прочь из города. Третьих они тянули к идолам, заставляя приносить молитвы, а когда те отказывались и проклинали идолов, им связывали цепями ноги и так таскали по городским улицам, пока эта зверская пытка не превращала тела христиан в ошметки.

В это самое время жила в Александрии удивительная девушка по имени Аполлония. Она была уже не в самых юных летах, но ее все еще окружали цветы невинности, трезвости и чистоты. Она была стойкой как неколебимая колонна, воодушевленная Духом Господним, хранимая Господом для милости и добродетелей ее веры, обожаемая ангелами и представляющая собой дивный пример людям. Когда озверевшие толпы громили дома слуг Божиих, уничтожая все со злобной жестокостью, благословенная Аполлония была приведена в трибунал нечестивых, невинная в своей простоте, безукоризненная в своей добродетели, не взявшая с собой ничего, кроме постоянства своего бесстрашного духа и чистоты своего незамутненного сознания.

Так она предложила свою преданную душу Богу и вручила свое чистейшее тело на пытки мучителям. Те, вымещая на ней свой жестокий гнев, первым делом вырвали Аполлонии все зубы[406]. Потом, соорудив высокий погребальный костер из дров, заявили, что сожгут ее живьем, если она не примет участия в их непристойностях. Но она, видя уже пылающий костер и поколебавшись всего несколько мгновений, вырвалась вдруг из рук истязателей и сама бросилась в огонь, которым ей угрожали.

Ее беспощадные мучители были удивлены сверх меры — женщина сама предпочитает смерть тому, к чему они ее понуждали! И эта бесстрашная мученица, уже вкусившая пытки, не могла быть побеждена ни ими, ни жаром пламени, ибо дух ее горел ярче огня лучами истины. И случилось так, что огонь земной, зажженный руками смертных, не смог превзойти огонь небесный, зажженный в ее измученной груди Господом.

О, сколь велик и удивителен подвиг этой девы, которая милостью сострадательного Бога пошла в огонь так, будто не на страшную смерть и не на мучения от пламени — так, словно огонь не мог причинить ей никакого вреда! Живущие свободными могут радоваться своей безопасности, но нет славы тому, кто избегает битвы. Аполлония, несгибаемая Христова дева-мученица, презрела мирские наслаждения и блага и заслужила высокое имя невесты Христовой.

В своем счастливом решении остаться девственной она осталась неколебимой среди жесточайших мучений. Добродетель этой девы, столь славно и благословенно торжествующая, сверкает среди других мучеников. Воистину чистый дух этой женщины не сломался под тяжким грузом ее борьбы. Своей любовью к небесам она преодолела земной страх и получила в награду Крест Господень. Вооруженная своей верой против плотских похотей и всевозможных пыток куда сильнее, чем мечом, она сражалась и победила. И этим она одаряет нас — тех, кто живет и царствует с Отцом и Святым Духом всегда и навечно.

Имя Агата происходит от agios, что означает «святой», и theos — «Бог», что вместе дает — «святая Бога». Златоуст говорит, что в этом случае есть три требования к святости, и Агата удовлетворяла всем трем, а именно: в чистоте сердца, присутствии Святого Духа и в полноте добрых дел. Или иначе имя ее происходит от а, что означает «без», geos — «земля» и theos — «Бог», то есть «Божия без земли», то есть без любви к земным вещам. Или же оно происходит от aga — «говорящий» и thau — «завершение», ибо Агата всегда говорила точно и завершенно, как видно из ее ответов. Может быть, имя происходит и от agath — «рабство» и thaas — «выше», ибо один из ее ответов гласит: «Быть рабом Божиим есть доказательство высшего благородства». Или же от слов aga — «печаль» и thau — «поглощение», ибо она всегда была поглощена печалью, погребением, что отсылает нас к ангелам, которые погребли ее.

Дева Агата была благородного происхождения и обладала великой красотой, жила в городе Катанья, где неустанно обожала Бога и всех Его святых. Квинтиан, официальный консул Сицилии, незаконнорожденный, похотливый, жадный идолопоклонник, намерен был заполучить ее любым путем. Будучи сам низок, он намеревался править девой благородной, красотой ее утолить свою похоть, обокрасть ее ради своей алчности и, будучи язычником, заставить приносить жертвы своим идолам.

Итак, Агату привели к нему, и он быстро понял всю твердость ее решительности. Тогда он отдал девушку сводне по имени Афродисия, чьи девять дочерей были столь же распутны, как и их мать. Он дал им тридцать дней, чтобы сломить сопротивление Агаты. Они пытались соблазнить ее, порой предлагая наслаждения, порой угрожая расправой. Они хотели любым способом свернуть ее с добродетельного решения, но благословенная Агата заявила им:

— Моя решимость стоит на скале, и основа ее Христос. Ваши обещания — всего лишь капли дождя, ваши угрозы — только реки, и, как бы жестоко ни бились они в основание моего дома, он не падет!

Сказав это, она стала молиться и плакать день за днем, жаждая получить венец мученичества. Афродисия увидела, что волю девы не сломить, и сказала Квинтиану:

— Было бы проще разбить скалу или превратить железо в мягкий свинец, чем отвратить ее разум от христианской веры!

И Квинтиан снова вызвал к себе Агату.

— Кто ты по статусу и рождению?

— Я свободнорожденная и славного рода, что подтверждают мои предки.

— Но если ты свободнорожденная, то почему твой образ жизни подобен жизни рабынь?

— Я раба Христова и потому живу как служанка.

— Если ты благородного происхождения, то почему же называешь себя рабыней?

— Потому что быть рабом Христа есть высшее доказательство благородства!

— Так выбирай! — не выдержал Квинтиан. — Или ты приносишь жертвы нашим богам, или будешь осуждена на пытку!

Агата воскликнула:

— Пусть твоя жена будет как ваша Венера, и пусть ты сам будешь как ваш Юпитер!

Квинтиан приказал отхлестать ее по щекам и сказал:

— Не распускай язык свой и не оскорбляй судей!

Агата ответила:

— Я дивлюсь тому, что такой умный человек, как ты, может впасть в такую тупость и называть богами тех, чьим жизням не хотите подражать ни ты сам, ни твоя жена! Ты воистину воспринял как оскорбление совет следовать их примеру! Ведь если твои боги хороши, то я пожелала тебе блага, а если ты отказываешься от какого бы то ни было сходства с ними, значит, ты согласен со мной!

— Какой толк в этом бессмысленном разговоре? — воскликнул Квинтиан. — Принеси жертву богам или готовься к страданиям!

— Если ты грозишь мне дикими зверями, звук Христова имени успокоит их! Если ты попытаешь огонь, то ангелы придут мне на помощь и ниспошлют с небес исцеление! Если отдашь меня ранам и пыткам, то на меня снизойдет Святой Дух, благодаря которому я вынесу все!

И тогда, поскольку слова девы выставили его в глазах толпы дураком, Квинтиан заключил ее в темницу, но и в темнице она была радостна и счастлива, будто приглашена на пир, и отправляла там свои службы Богу.

На следующий день Квинтиан сказал ей:

— Оставь Христа и поклоняйся богам!

Агата снова отказалась, и он приказал растянуть ее на дыбе и мучить, и она сказала:

— Эта боль — мое наслаждение! Я чувствую себя так, как если бы услышала вдруг добрую весть или увидела кого-то, кого давно хотела увидеть, или нашла сказочные сокровища. Пшеницу не соберешь в амбар, пока не сожнешь и не отделишь от мякины, так и душа моя не сможет попасть в рай, пока твой палач не предаст меня пыткам!

Это так разозлило Квинтиана, что он приказал истязателям тянуть ее груди в разные стороны и под конец отрезать их.

И сказала тогда Агата:

— Бесчестный, жестокий зверь и тиран, не стыдно ль тебе отрезать у женщины то, чем твоя мать вскормила тебя? Но истинные груди мои в душе моей, ими вскормила я все свои чувства и их с отрочества посвятила Христу. И они останутся целыми и невредимыми.

Тиран приказал бросить ее обратно в тюрьму и запретил стражам пускать к ней каких-либо лекарей и вообще кого-нибудь, кто мог бы принести Агате воды и пищи. Но ближе к полуночи некий старик, впереди которого шел мальчик со светильником, все-таки появился у Агаты. Он принес ей всевозможные лекарства и сказал:

— Хотя этот сумасшедший консул и пытал тебя всячески, те слова, которые ты ему бросала, пытали его еще сильнее, и, хотя он отрезал твои груди, буйство его сменилось горечью. Я был там, когда тебя пытали, и видел, что груди твои можно исцелить.

Агата ответила:

— Я никогда не лечила плоть свою земными лекарствами, и стыдно мне будет теперь терять то, от чего береглась я так долго.

Старик возразил:

— Я христианин, так что стыдиться тебе нечего.

— Чего могу я стыдиться, когда ты старик и годишься мне в деды, а я изувечена столь жестоко, что ни один мужчина не сможет возжелать меня? Но я благодарна тебе, добрый господин и отец, что ты снизошел до меня.

— Но почему, почему не хочешь ты, чтобы я вылечил тебя? — удивился старик.

— Потому что у меня есть Господь мой Иисус Христос, а Он может излечить кого угодно одним-единственным словом и восстановить все, что захочет. Если будет его воля, то я и так излечусь немедленно!

Старик улыбнулся.

— Я апостол, — произнес он, — и послан к тебе Им. И знай, что именем Его ты исцелена!

И апостол Петр исчез. Агата упала на колени, благодаря Господа, и обнаружила, что все раны ее затянулись и груди снова стали цветущими. Стражники, испуганные мерцающим светом, убежали и оставили темницу открытой, те же, кто остался, посоветовали Агате бежать.

— Странно мне бежать и терять венец смирения, подставляя стражей моих опасности наказания, — рекла она.

Прошло еще четыре дня, и Квинтиан снова стал приказывать ей принести жертву богам, или же ее постигнут еще худшие мучения. Агата ответила:

— Слова твои глупы и бесполезны, они только сотрясают воздух. Ты, безмозглый негодяй, как можешь ты хотеть, чтобы я поклонялась камням, оставив Бога небесного, Который излечил меня?

— Кто же излечил тебя?! — вопросил Квинтиан.

— Христос, Сын Божий!

— И ты снова осмеливаешься произносить имя Христа?! Слышать его не хочу!

Агата ответила:

— До тех пор пока жива, буду славить Христа устами и сердцем!

— Что ж, посмотрим, как теперь излечит тебя твой Христос, — заметил Квинтиан и приказал катать нагую Агату по битым черепкам и горящим угольям, рассыпанным по земле.

Но в этот момент чудовищное землетрясение поколебало город и разрушило консульский дворец, убив двух советников Квинтиана. И тогда весь народ с криками побежал, возмущаясь, что эта напасть постигла их за неправедные пытки Агаты. Квинтиан, напуганный землетрясением и народным возмущением, распорядился отправить Агату обратно в темницу. Там она молилась, говоря:

— Господи Иисусе Христе, Ты создал меня, Ты соблюдал меня с младенчества, хранил мое тело чистым, охранял от любви мира, сделал способной вынести мучения и одарил добродетелью смирения средь пыток. Возьми же теперь дух мой и прикажи предстать пред Тобою!

Окончив молитву, она громко воззвала и отдала дух свой в 253 году от Рождества Христова, в правление императора Дациана, иначе именуемого Децием.

Пришли верующие христиане, умаслили тело ее и положили его в саркофаг. А после юноша в прекрасных шелковых одеждах и более сотни сопровождавших его красавцев в роскошных белых одеяниях, которых никто и никогда не видел в той земле, приблизились к телу святой и положили ей на голову мраморную табличку, после чего бесследно исчезли. На табличке было написано: MENTEM SANCTAM, SPONTANEAM, HONOREM DEO ET PATRIAE LIBERATIONEM, что можно перевести следующим образом: «Она обладала святой и щедрой душой, почитала Бога и завершила освобождение своей страны».

Когда вести об этом чуде разнеслись повсюду, к могиле стали стекаться даже язычники и евреи.

Что же касается Квинтиана, то он отправился проверить это и заполучить богатства Агаты. И тогда оба его коня стали скалить зубы и бить копытами, и один из них ударил его, а второй скинул в реку, и тело консула так никогда и не нашли.

Год спустя после рождения Агаты для новой небесной жизни вулкан над Катаньей проснулся и пустил на город потоки раскаленной лавы и пламени. Толпы язычников бежали от огненной реки к могиле святой, сбросили плиту, ее покрывавшую, и поставили как преграду потоку. И в тот же момент лава застыла и не двинулась ни на дюйм вперед[408].

Об этой святой деве Амвросий сказал в своем предисловии так: «О святая и славная дева, преданно отдавшая свою кровь за Христа как мученица! О прославленная всюду известная дева, на которой лежит двойной отблеск славы, поскольку среди всякого рода пыток испытала она и все виды чуда и, укрепленная поддержкой свыше, была излечена милостью посещения апостола! Воздуси перенесли невесту на небеса ко Христу, и торжественное сияние вокруг ее мертвого тела вкупе с хором ангелов подтвердили святость ее души и освобождение ее родной страны от тирана».

До своего крещения Христофор назывался Репробусом, что означает «отверженный», но после стал именоваться Христофором, то есть «носителем Христа». Он носил Христа четырьмя путями, а именно: на своих плечах, перенося Господа через реку; в своем теле — умерщвлением плоти; в своем разуме — преданностью и в своих устах, исповедуя Христа и проповедуя Его.

По рождению Христофор был хананеянином и отличался значительным ростом — двенадцать футов — и устрашающей внешностью[410]. Как говорят некоторые свидетельства о его жизни, однажды случилось так, что, когда он находился в присутствии некоего хананейского царя, ему пришла в голову идея пуститься на поиски самого великого царя в мире и остаться с ним. И вот он явился к могущественному царю, которого весь мир почитал как величайшего правителя, и тот, отнесясь к Христофору весьма благосклонно, оставил его у себя при дворе.

Как-то раз придворный шут пропел перед царем песенку, в которой часто поминался дьявол. Царь был христианином и, услышав упоминание о дьяволе, несколько раз осенил себе лоб крестом. Увидев это, Христофор удивился тому, что делает царь, и тут же поинтересовался, зачем он это делает. Однако тот ничего ему не ответил, и Христофор заявил:

— Если ты не отвечаешь на мой вопрос, то я больше не останусь у тебя.

На царя это заявление произвело впечатление, и он все-таки сказал:

— Как только я слышу упоминание о дьяволе, я защищаю себя этим знаком, ибо страх перед нечистой силой может взять надо мной власть и повредить мне.

Христофор же ответил:

— Если ты боишься понести вред от дьявола, значит, дьявол более велик и могуществен, чем ты, в противном случае ты не боялся бы его. И значит, надежда моя найти в тебе самого великого и самого сильного господина в мире не оправдалась. А потому прощай навеки! Я пойду искать дьявола, приму его как хозяина и стану его верным слугой.

Христофор покинул царя и пустился на поиски дьявола. Проходя пустыней, он увидел великое войско, и один из воинов, самый жестокий и злобный из всех, подошел к Христофору и спросил, что он тут делает. Христофор ответил ему:

— Я ищу господина дьявола. Хочу признать его своим хозяином.

И солдат ответил:

— Я тот, кого ты ищешь.

Христофор обрадовался, услышав такие слова, и стал просить солдата принять его на вечную службу, дабы он мог почитать его как своего господина и властелина.

Они долго шагали по горным дорогам, пока не дошли до креста, возвышавшегося на обочине. Увидев крест, дьявол задрожал от страха, свернул с дороги и повел Христофора по диким и пустынным местам вместо того, чтобы идти по дороге. Христофор этому весьма удивился и спросил у дьявола, что его так испугало, заставив покинуть хорошую дорогу и пойти непролазной чащобой. Но дьявол отказался пояснить свой поступок, и тогда Христофор сказал:

— Если ты не скажешь мне всей правды, то я покину тебя немедленно.

И сатана, не в силах более увиливать от ответа, пояснил:

— Был некий человек по имени Христос, которого прибили гвоздями к кресту, и, когда я вижу знак такого креста, я преисполняюсь ужаса и убегаю прочь.

Тогда Христофор ответил:

— Отлично, значит, этот Христос, креста которого ты так боишься, более велик и могуществен, чем ты. И потому я трудился на тебя напрасно, ибо так и не нашел величайшего царя в мире. Прощай же, я оставляю тебя и отправляюсь на поиски Христа!

Он долго и много искал кого-нибудь, кто рассказал бы ему о Христе, и наконец встретил отшельника, который поведал ему о христианстве и тщательно наставил в вере.

— Царь, которому ты хочешь служить, требует, чтобы воля его исполнялась многими путями, — сказал ему отшельник. — Например, тебе придется часто поститься.

Христофор же сказал:

— Нет, пусть уж он изберет какую-нибудь другую форму послушания. А эту я просто не в силах исполнить!

Но отшельник настаивал:

— Ты также должен будешь часто ему молиться.

— Я даже не понимаю, что это значит, а потому и эту обязанность исполнять не могу, — ответил Христофор.

Но отшельник не сдавался:

— Знаешь ли ты известную реку, где люди, пытаясь переправиться, подвергают себя опасности и тонут?

— Конечно, знаю! — обрадовался Христофор.

— Ты велик ростом и силен, так иди к реке, и если станешь помогать тем, кто хочет через нее переправиться, то это будет радостно Царю Христу, Которому ты желаешь служить, и тогда, возможно, Он явится тебе Сам.

— Отлично! — воскликнул Христофор. — Такая служба мне по плечу, и я обещаю служить Ему таким образом.

Он отправился к реке и на берегу построил себе лачугу. Вместо посоха, чтобы удержаться на воде, стал он пользоваться длинным веслом и принялся перевозить через реку всех желающих. Много дней спустя Христофор как-то отдыхал у себя в лачуге, как вдруг услышал зовущий его детский голос:

— Христофор, выйди и перенеси меня через реку!

Христофор вспрыгнул на ноги и вышел, однако никого не увидел. Он вернулся в лачугу, но снова услышал зовущий его голос, выбежал наружу и опять не увидел никого. В третий раз он явился на тот же зов и наконец увидел дитя, стоявшее на речном берегу. Дитя просило перенести его на другой берег, и Христофор, посадив его на плечи, взял посох-весло и смело ступил в воду. Но мало-помалу вода начала волноваться, а ребенок становился все тяжелее, будто налитый свинцом. И чем дальше шел Христофор, тем выше вздымались волны, а тяжесть ребенка гнула его плечи все сильнее, так что Христофор чувствовал, что долго не выдержит. Он уже боялся рухнуть в воду, но с неимоверным трудом все же добрался до противоположного берега.

Посадив ребенка на песок, Христофор сказал ему:

— Ну, малыш, ты едва не погубил меня, а вес у тебя такой, будто я держал на плечах весь мир. Никогда в жизни не носил подобной ноши.

И дитя ответило ему:

— Не удивляйся, Христофор. Ты не только нес на плечах весь мир, но еще и Того, кто мир этот создал. Я — Христос, Царь твой, службу Которому ты исполнял, служа здесь, на реке. А если тебе нужны доказательства того, что все сказанное Мной сейчас — правда, то, когда вернешься обратно в лачугу, воткни весло свое в землю, и завтра же обнаружишь, что оно покрылось листьями и принесло плоды.

С этими словами дитя исчезло. Христофор вернулся на свой берег и воткнул весло в землю около лачуги. На следующее утро он поднялся и обнаружил, что весло покрылось листвой и принесло плоды, как финиковая пальма.

После этого Христофор отправился на Самос в город Ликию. Он не понимал языка, на котором там говорили, и начал молиться Богу, чтобы Тот научил его понимать чужой язык. Когда он молился, судьи решили, что он безумен, и оставили его, но когда он получил то, о чем молился, то закрыл себе лицо и пошел к месту, где мучили и казнили христиан. Он обратился к ним и словом Божиим вдохновлял их быть мужественными. И тогда один из судей ударил его в лицо, а Христофор снял с себя покрывало и сказал:

— Если бы я не был христианином, то сумел бы быстро ответить на подобное оскорбление.

Теперь же вместо этого он воткнул в землю посох и стал молиться Господу о том, чтобы посох этот покрылся листьями и помог тем самым людям принять веру истинную. И мгновенно на посохе распустились листья, и после этого чуда восемь тысяч человек крестились в христианскую веру.

Тогда местный царь послал двести солдат, чтобы те привели к нему Христофора, но они застали его молящимся и побоялись сказать, зачем пришли. Тогда царь послал еще больше солдат, но те, найдя его за молитвой, стали молиться вместе с ним. Наконец Христофор поднялся и спросил:

— Кого вы ищете?

И, глядя ему в лицо, солдаты сказали:

— Царь отправил нас привести тебя к нему закованным в цепи.

— Если я сам не захочу, то вы меня не приведете, хоть в цепях, хоть без цепей, — ответил Христофор.

— Хорошо, если ты не хочешь идти к царю, то беги отсюда и ступай, куда тебе хочется, а мы скажем царю, что не нашли тебя.

— Как бы не так! — воскликнул Христофор. — Я пойду с вами!

Христофор обратил солдат в истинную веру, позволил связать себе руки за спиной и в таком виде привести к царю. Вид его испугал правителя так, что тот упал с трона. Слуги подняли его, и он спросил Христофора, как его имя и где его родина. Христофор же ответил:

— До крещения назывался я Репробусом, но ныне именуюсь Христофором.

— Ты принял глупое имя, назвав себя в честь Христа, которого распяли и который ничего не мог сделать ради собственного спасения. А теперь и для тебя он будет не в силах что-либо сделать. Скажи-ка мне лучше, беспокойный хананей, почему ты не приносишь жертвы нашим богам?

Христофор же спокойно ответил:

— Тебя правильно называют Дагнусом, ибо ты есть смерть мира и товарищ дьявола, а боги твои суть лишь произведения человеческих рук.

Царь вскричал:

— Ты вырос среди диких зверей, и тебе доступен лишь труд дикаря да речи, непонятные образованным людям! Однако же я готов оказать тебе великие милости, если ты согласишься принести жертву. Если же нет, то тебя ждут смерть и пытки.

Христофор отказался принести жертвы богам, и царь заключил его в темницу. Что же касается солдат, посланных за Христофором, то все они были обезглавлены во имя Христа.

У царя были две прекрасно сложенные молодые женщины, одна по имени Никея, другая — Акулина, и он отправил их в темницу к Христофору, обещая щедрую награду, если они преуспеют в его соблазнении. Христофор быстро разгадал царскую уловку и опустился на колени в молитве. Когда же женщины попытались поднять его легкими шлепками и объятиями, он поднялся сам и сказал:

— Что вы пытаетесь сделать и для чего сюда присланы?

Обе женщины испугались света, исходящего от его лица, и ответили:

— Божий святой, пожалей нас! Сделай так, чтобы мы поверили в Бога, Которого ты проповедуешь!

Слух об этом достиг царя, и он приказал привести к нему женщин.

— Вы сами оказались соблазненными. Клянусь богами, если не принесете жертв нашим богам, то обе умрете страшной смертью!

Женщины же ответили:

— Если такова твоя воля, чтобы мы принесли жертву, то вели очистить улицы и прикажи всему народу собраться в храме.

Так и было сделано, и женщины пришли в храм, развязали свои пояса, и накинули петли из них на шеи идолам, и свергли их наземь, и превратили в пыль. А потом крикнули жрецам:

— А теперь зовите своих докторов, и пусть они излечат ваших богов!

По приказу царя Акулина была вздернута за запястья, а на ноги ей привешен тяжелый камень, который сломал ей конечности. И в тот момент, когда она отдавала свой последний вздох Богу, сестра ее Никея была брошена в огонь, но огонь не причинил ей вреда, и тогда ее обезглавили.

Затем привели к царю Христофора, и царь приказал избить его железными прутьями, а на голову надеть раскаленный железный шлем. Далее царь приказал сковать железный стул, посадить на него святого, а под ним развести костер, медленно его поджаривая. Но стул расплавился, словно воск, а Христофор вышел из огня нетронутым. Тогда царь приказал привязать его к колонне и четырем сотням лучников пускать в него стрелы. Но все стрелы зависли на половине пути, и ни одна из них не тронула святого. Но когда царь, уже думая, что Христофор смертельно ранен, приблизился к нему, чтобы надсмеяться, одна из стрел неожиданно просвистела в воздухе, развернулась и поразила тирана прямо в глаз, ослепив его. А Христофор сказал:

— Тиран, я умру завтра. Сделай из моей крови мазь и протри себе глаза, чем излечишься совершенно.

По повелению царя святого отвели на место казни, где после молитвы он и был обезглавлен. Царь взял его кровь и протер себе глаза со словами: «Во имя Бога и святого Христофора!», и зрение немедленно вернулось к нему. После этого он крестился и издал декрет о том, что все, поносящие Бога и святого Христофора, будут немедленно обезглавлены.

В своем предисловии Амвросий так говорит об этом мученике: «О Господи, Ты даровал такую щедрость в добродетели и такую милость в обучении Христофору, что благодаря его сверкающим чудесам обратилось и пришло из заблуждений язычества к культуре христианского учения сорок восемь тысяч человек! Никея и Акулина были вовлечены в проституцию в публичном доме, но он вернул их к пути целомудрия и научил, как заслужить венец мученичества. За это он был посажен на железный стул посредине пылающего костра, но никоим образом не пострадал от огня. Целый день тучи стрел, выпускаемых солдатами, не могли причинить ему никакого вреда, а одна из стрел поразила палача прямо в глаз; но кровь святого, смешанная с землей, не только вернула ему зрение, но убрала слепоту духовную, очистив его разум. Поэтому святой заслужил Божие прощение и своими молитвами получил милость излечивать болезни и сомнения».

Имя Валентин, в латинском написании Valentinus, происходит от valorem — «ценность» и tenens — «держать»; это значит, что святой Валентин был сохранен и был в святости. Или же имя это происходит от valens tiro — «доблестный воин Христа». Доблестный воин — тот, кто никогда не падает, бьет жестко, защищается храбро и побеждает решительно. Таким образом, Валентин никогда не падал, ибо не избегал мученичества, бил жестко, уничтожая язычество, и стойко защищал веру, проповедуя ее и побеждая все страданием.

Валентин был почтенным священником, и однажды его вызвал император Клавдий.

— Что такое, Валентин? — вопросил он. — Почему не стремишься ты заслужить нашего расположения, поклоняясь нашим богам и оставив свои пустые суеверия?

Валентин ответил:

— Если б вы знали милость Божию, то не говорили бы подобного. Вам надо бы отвратиться от ваших идолов и возлюбить Бога в небесах.

Один из окружения Клавдия поинтересовался:

— Валентин, а что ты скажешь о святости наших богов?

— Все, что я могу сказать о них, — это только то, что они всего лишь порочные человеческие существа, полные нечистоты, — ответил Валентин.

— Если Христос — истинный Бог, то почему ты не сказал мне эту истину?

Валентин ответил:

— Только Христос есть истинный Бог! Если поверишь в Него, то душа твоя будет спасена, империя будет процветать, а тебе будет дарована победа над всеми врагами.

Клавдий обратился к присутствующим:

— Люди Рима, послушайте, как мудро и правильно говорит сей человек!

Но префект возразил:

— Император увлекается на ложный путь. Как можем мы отречься от того, во что верили с младенчества?

При этих словах сердце Клавдия окаменело, и он отдал Валентина под опеку префекту. Придя к нему в дом, Валентин произнес:

— Господь Иисус Христос, Свет истинный, просвети этот дом и пусть все в нем знают, что Ты один есть Бог истинный!

Префект возразил:

— Удивляюсь, слыша, как ты называешь Христа светом. Но если Он даст свет очам моей дочери, которая слепа уже много лет, то я сделаю все, что ты ни скажешь.

Валентин помолился над дочерью префекта, глаза ее открылись, и весь дом обратился в христианство. Но император[412] приказал обезглавить Валентина около 280 года н. э.

Хрисогон был посажен в темницу по приказу императора Диоклетиана, а святая Анастасия приносила ему туда все необходимое. Но скоро муж Анастасии поставил ее в очень жесткие условия, и она написала Хрисогону, своему наставнику в вере Христовой, такое письмо:

«Анастасия — Хрисогону, святому исповеднику Христову.

Я возложила на себя ярмо брака с безбожным супругом, чьей постели по жалости Господней я избегала притворными болезнями, дни и ночи проводя у ног Господа нашего Иисуса Христа. Мой муж использовал мое наследство к преумножению своих богатств, но он проматывает его недостойными путями и с бесстыдными идолопоклонниками. Он третирует меня как колдунью и публичную девку и сторожит так, что, мне кажется, я скоро окончу свои земные дни. Ибо ничего мне не осталось, как только вздохнуть в последний раз и отдаться смерти. Я знаю, что эта смерть прославит меня, но я горюю о том, что богатство мое, завещанное Богу, будет использовано мерзавцами на дурные дела. Прощай, Божий человек, и помни меня».

В ответ Хрисогон написал ей следующее:

«Ратуй, о богобоязненная женщина, о том, чтобы не было у тебя беспокойств этих, ибо ты окружена бедствиями не за то, что обманываешь, но за то, что подвизаешься. Скоро настанут для тебя лучшие времена. Христос снизойдет к тебе, и после тьмы ночи ты узришь ослепительный Божий свет, а после зимнего холода наступит для тебя золотое мирное время. Прощай во Господе и молись за меня».

Однако настали для Анастасии столь тяжкие времена, что она едва получала ломоть хлеба в день и решила уже, что вот-вот умрет. Она снова написала Хрисогону:

«Анастасия — Хрисогону, Христову исповеднику.

Телесная моя жизнь подходит к концу. Пусть Тот, за Кого я выносила эти мучения, получит мою душу, а о страданиях моих ты узнаешь от женщины, которая передаст тебе письмо».

Он же написал ей в ответ:

«Истина непреложна, и истина в том, что свету предшествует тьма, а после болезни возвращается здоровье; и нам после смерти обещана жизнь. Один конец закрывает наши беды и богатства этого мира, и пусть отчаяние не побеждает печали, а восторг — добра. Суденышки наших тел поплывут по одному и тому же морю, а наши души будут исполнять труд моряков в путешествии тел. Одни суденышки будут прикованы друг к другу цепями и выйдут из губящих волн жизни невредимыми, в то время как иные, построенные из хрупкого дерева, будут близки к погибели даже в хорошую погоду и тоже закончат свое путешествие. А ты, служанка Господня, прильни всем сердцем к основанию креста и приготовься к трудам Божиим».

Тем временем Диоклетиан находился в Аквилее, где предал на смерть множество христиан. Он повелел привести к нему Хрисогона и сказал:

— Принеси жертву нашим богам и получи ту власть, что заслуживаешь по своим совершенствам, прими место консула, что принадлежит тебе по рождению.

Но Хрисогон ответил:

— Я поклоняюсь только Богу в небесах, а твои почести отвергаю, как грязь!

Ему был объявлен приговор, святого увели и обезглавили. Это произошло около 287 года от Рождества Христова. Святой Зелус, священник, предал тело земле вместе с головой.

Имя святая Кристина предполагает chrismate uncta, что связано с елеем[415]. Она обладала бальзамом доброты в отношениях с другими, маслом преданности в сознании и благословением в речах.

Кристина родилась у самых благородных родителей в городе Тиро[416]в Италии. Отец заточил ее в башню с двенадцатью надсмотрщицами, а в башне находились золотые и серебряные идолы. Кристина была очень красива, и многие мечтали взять ее в жены, но родители не соглашались ни на одно предложение, ибо хотели сделать ее жрицей. Дева же, наученная Святым Духом, порвала со служением идолам и прятала по окнам все благовония, которые должна была воскурять им.

Отец пришел навестить ее, и одна из надсмотрщиц сказала:

— Ваша дочь и наша госпожа отрицает служение идолам и утверждает, что она христианка!

Отец стал мягко говорить с ней, пытаясь склонить к своей вере, но Кристина ответила:

— Не называй меня своей дочерью, но называй дочерью Того, Кому возносятся жертвы чести, ибо я стану приносить жертвы не смертным богам, но Богу небесному!

— Дочь моя, — ответил отец, — никогда не приноси жертвы только лишь одному Богу, иначе остальные на тебя рассердятся!

А Кристина ответила ему так:

— Ты и сам не знаешь того, какую говоришь истину, ибо я приношу жертвы Отцу, Сыну и Святому Духу!

— Если ты молишься трем богам, почему не молиться и другим? — удивился отец.

— Три, которых люблю я, суть один Бог!

После этого Кристина разбила отцовских идолов и раздала серебро и золото бедным. Когда отец пришел принести жертвы своим богам, то не нашел ни одного, и надсмотрщица рассказала ему, что сделала с ними Кристина. Отец пришел в ярость и приказал раздеть дочь и высечь, и двенадцать мужчин били ее до тех пор, пока сами не упали без сил. И тогда Кристина сказала отцу:

— О человек без чести, без стыда, ничтожный пред Господом, молись, если можешь, своим богам, чтобы твои люди имели силы избивать меня дальше!

Но отец заковал ее в цепи и отправил в тюрьму.

Услышав о происшедшем, мать порвала на себе одежды, прибежала в тюрьму и распростерлась у ног дочери, плача:

— Кристина, дочь моя, пожалей же меня!

И дочь ответила:

— Почему ты называешь меня своей дочерью? Разве ты не знаешь, что я дочь моего Бога?

И мать не смогла уговорить ее, вернулась домой и рассказала мужу, как дочь отвечала ей. Тогда он привел Кристину в трибунал и заявил:

— Молись нашим богам! Иначе испытаешь все муки, какие есть на свете, и никогда больше не станешь зваться моей дочерью!

Кристина ответила:

— Ты окажешь мне великую услугу, больше не называя меня дочерью дьявола! Что рождено от дьявола, есть бес, а ты — отец самого сатаны!

Тогда отец приказал рвать ее тело крючьями, и все нежные члены ее были сломаны. Она же подобрала куски своей плоти и швырнула их в лицо отцу со словами:

— Возьми их, тиран, и жри плоть, которую ты породил!

Тогда отец приказал положить ее на колесо, а под ним разжечь костер, обильно политый маслом, но пламя перекинулась на палачей, после чего убило пятнадцать сотен человек. Отец счел все это магией и вернул деву в тюрьму. Ночью же он приказал привязать ей на шею тяжелый камень и бросить ее в море. Так и сделали, но ангелы тотчас подняли ее, в то время как Христос сошел в море и крестил ее в морских волнах, сказав:

— Крещу тебя во имя Бога Отца Моего, во имя Себя, Иисуса Христа, Сына Божьего, и во имя Святого Духа!

Затем он передал Кристину под покровительство архангела Михаила, который и вывел ее на берег. Когда об этом узнал отец, он ударил себя по лбу и воскликнул:

— Каким волхвованием ты сделала это, каким образом твоя магия работает даже среди моря?!

Кристина ответила:

— Глупый, несчастный человечишка! Меня любит Сам Господь!

Отец, которого звали Урбан, отправил ее обратно в темницу, чтобы наутро обезглавить, но той же ночью был найден мертвым.

Продажный судья назначил наследником Урбана Элию. А у того наготове была раскаленная железная колыбель, наполненная маслом и смолой. Кристину бросили в нее, и четыре человека раскачивали эту колыбель, чтобы сжечь девицу как можно быстрей. Она воззвала к Богу и, новорожденная в крещении, качалась в страшной колыбели так сладко, будто новорожденный младенец. Судья, разозленный этим еще больше, приказал выбрить ей голову и провести голую по улицам к храму Аполлона. Но Кристина повелела статуе, и та рассыпалась в груду праха. Судья испытал такой страх, что исчез.

Но на его место пришел другой, по имени Юлиан, и растопил он огромную печь и приказал бросить Кристину туда. Но дева пять дней гуляла в печи, распевая вместе с ангелами, и вышла нетронутой огнем. Узнав о случившемся, Юлиан приписал это магии, взял двух аспидов, двух гадюк и двух кобр и пустил к деве. Но кобры обвились вокруг ее шеи, а аспиды стали слизывать ее пот. Юлиан вызвал дворцового заклинателя и сказал:

— Ты тоже маг, или я ошибаюсь? Заставь этих тварей действовать!

Заклинатель постарался исполнить приказание, но змеи бросились на него и трижды его убили. Тогда Кристина приказала гадам отправиться на свое место в пустыню, а умершего от укусов вернула к жизни.

Затем Юлиан отрезал груди Кристины, но вместо крови оттуда хлынуло молоко. Наконец он вырвал ей язык, но она, не теряя дара речи, подобрала язык и бросила его в лицо Юлиану, попала в глаза и ослепила. Бешеный от гнева, Юлиан пустил ей две стрелы в сердце и одну в бок, и она, тяжело дыша, отдала свою душу Богу в 287 году, в правление Диоклетиана. Тело ее покоится неподалеку от крепости, называемой Больцена, между Орвьето и Витербо. Башня же, когда-то существовавшая недалеко от города, к нашим дням совершенно исчезла.

Себастьян происходит от sequens — «следующий», beatitude — «блаженство», astim — «город» и ana — «над»; таким образом, это «тот, кто добивается города наверху», города сверхславы — иными словами, «тот, кто приобретает этот город и владеет им». А от Августина мы знаем, что обладание приобретается пятью расплатами: нищенством платят за царство, болью — за радость, трудом — за отдых, стыдом — за славу, смертью — за жизнь.

Или же Себастьян происходит от bastum — «седло»; поскольку Христос есть всадник, церковь — конь, а Себастьян — седло, на котором Христос едет совершать битву в Церкви и получить победу многих мучеников. Или же имя означает «окруженный» или «идущий над»; поскольку святой был окружен стрелами, как дикобраз — своими иглами, и шел он над многими мучениками, укрепляя их.

Себастьян был совершенным христианином. Уроженец Нарбонны и гражданин Милана, он заслужил такое доверие императоров Диоклетиана и Максимиана, что они назначили его командующим Первой когортой и приписали к собственному эскорту. Себастьян же искал военного звания исключительно для того, чтобы иметь возможность посещать находящихся под пытками христиан и ободрять их, когда, по его мнению, дух их слабел.

Два брата-близнеца из высшей аристократии по имени Марцеллин и Марк были за веру Христову приговорены к отсечению головы, и их родители пришли попытаться изменить их образ мысли. Первой явилась мать, с волосами в беспорядке, в разорванных одеждах, с обнаженной грудью, и закричала:

— О дорогие мои сыновья, неслыханные несчастья и скорбь окружили меня. Горе мне, я теряю моих сыновей, которые своей волей идут на смерть! О, если бы враг забирал их, я сама последовала бы за ними в гущу битвы. Если бы они были осуждены попасть в темницу, я проникла бы туда даже ценой своей жизни. Что же это за новый вид смерти, когда палача умоляют нанести удар, когда вся жизнь есть только желание смерти и смерть желаннее жизни? Это новое горе, новое несчастье, когда родители теряют детей, совсем юных, а сами в скорбном своем возрасте вынуждены жить далее.

Затем прибыл отец, поддерживаемый рабами, с лицом, покрытым пеплом, и зарыдал в небеса:

— Я пришел сказать прощай своим сыновьям на их пути к смерти. О, я несчастный! На погребальных носилках, приготовленных для меня, теперь понесут моих детей! О мои сыновья, опора моей старости и двойной плод моих чресел, за что вы так любите смерть? Придите же, юноши, и оплачьте моих сыновей вместе со мною! Придите, старики, и плачьте со мною о них! Отцы, соберитесь здесь и посмотрите на то, как ныне не страдаете вы, подобно мне! Пусть глаза мои ослепнут от слез, чтобы не видеть, как головы сыновей моих скатятся под ударами меча!

Потом явились и жены обоих, неся пред собою детей и испуская громкие стенания:

— На кого оставляете вы нас? Кто будет воспитывать этих малюток? Кому достанутся ваши огромные богатства? Увы, увы, железные у вас сердца, ибо вы отвергаете своих родителей, отбрасываете друзей, не считаетесь с женами и бросаете детей, и своей собственной волей отдаете себя в руки палачей.

Все это стало смягчать сердца молодых людей. Но тут нарушил молчание находящийся среди толпы святой Себастьян, обратившись к юношам с такими словами:

— О мужественные воины Христовы, не позволяйте, чтобы эти слезливые укоризны заставили вас потерять вечный венец!

А родителям он сказал так:

— Не бойтесь, они никуда не уйдут от вас, но отправятся на небеса и приготовят для вас звездное жилище. С самого начала мира жизнь предала тех, кто вкладывает в нее свои надежды, она обманула их ожидания, одурачила тех, кто ожидает наград за добро, и потому не осталось на земле ничего верного, но одна лишь ложь. Эта жизнь соблазняет вора красть, гневливого бушевать, лжеца обманывать. Это она распоряжается преступлениями, приказывает пороку, одобряет несправедливость. Но это наказание, которое мы несем здесь, на земле, сегодня вспыхнет, а завтра погаснет, сегодня горит жарко, а завтра остынет, оно приходит в один час, а в другой уже уходит. Боль же вечности всегда обновляется и становится все глубже, горит все жарче и раздувается, дабы продлить наказание. А потому дайте нам исполнить наши желания и насытить нашу любовь к мученичеству! Дьявол полагает, что, став мучениками, мы будем побеждены, но в своей охоте он пойман сам: пока он связывает, он уже связан, побеждая, он теряет, мучая, страдает сам, когда смеется, осмеян, и, когда душит, убит.

Едва Себастьян произнес свою речь, как с небес неожиданно сошел сверкающий свет и отдыхал на нем в течение почти целого часа, обернув святого, как плащом, а вокруг находилось семь ангелов. И некий юноша появился с ним рядом, осенил поцелуем чело и сказал:

— Ты всегда будешь со мною!

И тогда Зоя, жена Никострата, в доме которого оба юноши были взяты под стражу, рухнула у ног святого и стала просить прощения, изъясняясь только жестами и кивками, ибо потеряла дар речи. Себастьян же сказал:

— Поскольку я слуга Христов и все, что женщина эта услышала из моих уст и во что поверила, есть правда, пусть тот, кто отверз уста Захарии, пророка Господня, позволит ей говорить.

И тут же речь вернулась к Зое, и она сказала:

— Благословенны слова уст твоих, и благословенны все, кто поверил в сказанное тобой! Ибо я видела ангела, держащего перед тобой книгу, в которой было написано все сказанное тобой.

Услышав это, муж ее тоже склонил колени перед Себастьяном и стал молить о прощении. Затем он развязал обоих юношей и заявил им, что они свободны. Но они ответили, что не собираются отказываться от почти завоеванной победы. Господь вложил в слова святого столько милости и столько силы, что не только укрепил Марцеллина и Марка в их решимости принять мученичество, но обратил в истинную веру и их отца по имени Транквилий, и их мать, и других домочадцев; священник Поликарп тут же и окрестил их всех.

Транквилий страдал от жестокой болезни, но, как только крестился, болезнь полностью прошла. Префект Рима страдал от такого же недуга и попросил Транквилия отвести его к тому, кто его вылечил. И вот Себастьян и Поликарп отправились к префекту, просившему вернуть ему здоровье, и Себастьян сказал, что для начала ему надо объявить об отказе от веры в ложных богов и отдать приказ уничтожить идолов — и только после этого здоровье к нему вернется. Префект сказал, что это сделают его рабы, но святой ответил:

— Они боятся ударить своих богов, а если они и сделают это, дьявол навредит им, и неверующие станут говорить, что это случилось оттого, что они подняли руку на своих богов.

И тогда Себастьян и Поликарп сами разбили более двухсот статуй. А затем сказали префекту Хроматию:

— Мы разбили идолов, а ты не излечился. Это может происходить оттого, что ты еще не объявил о своих заблуждениях или же каких-то идолов спрятал.

Префект признался, что у него есть потайная комната, в которой хранится искусно составленный порядок звездного неба. Его отец отдал за эту работу двести фунтов золота, и по этому своду он мог предсказывать грядущие события. Себастьян же не унимался:

— Пока ты будешь настаивать на том, чтобы комнату эту не трогали, ты не излечишься.

Наконец префект согласился, но его сын Тибуртий, решительный молодой человек, заявил:

— Я не стану слишком страдать, если разрушат эту комнату, но для того, чтобы подстраховать излечение отца, я велю жарко растопить две печи, и, если отец тут же не излечится после уничтожения комнаты, вы оба будете сварены заживо.

Себастьян ответил:

— Сделай так, как сказал.

Однако, едва лишь тайная комната была уничтожена, префекту явился ангел со словами, что Господь Бог Иисус Христос излечивает его. Префект почувствовал, что он действительно здоров, и побежал за ангелом, дабы поцеловать ступни его ног, но ангел не позволил ему этого, поскольку префект еще не принял крещения. И тут же он, и сын его Тибуртий, и еще четырнадцать человек из семьи префекта были крещены.

Тем временем Зою схватили язычники, подвергли долгим пыткам, и она умерла как мученица. Услышав об этом, Транквилий вознегодовал:

— Женщины забирают венцы раньше нас! Зачем же мы все еще продолжаем жить?!

И спустя несколько дней он был забит камнями до смерти. Святому Тибуртию приказали принести жертву богам, иначе грозились заставить его ходить голыми ступнями по раскаленным углям. Он осенил себя крестом и прошел по пылающим углям со словами:

— Мне кажется, что во имя Господа нашего Иисуса Христа я ступаю по лепесткам роз.

Префект же Фабиан возразил:

— Всем известно, что Христос просто научил тебя искусству магии. Тибуртий ответил:

— Остановись, несчастный! Ты недостоин даже произносить это сладчайшее святое имя!

Возмущенный префект приказал обезглавить Тибуртия. Марцеллин и Марк были подняты на дыбу и запели слова псалма: «Как хорошо и как приятно жить братьям вместе!»[418]

Префект закричал на них:

— Мерзавцы, оставьте свой бред и спасайтесь!

— Никогда еще не было у нас подобного праздника, — ответили они. — Просим тебя, оставь нас в таком положении, пока мы еще одеты в свои тела.

Префект приказал воинам проткнуть их пиками, и братья получили свой мученический венец.

После этого префект донес на Себастьяна императору Диоклетиану, который вызвал святого и сказал ему:

— Я всегда держал тебя среди первых у себя во дворце, а ты все это время тайно действовал против моего благополучия и оскорблял наших богов!

— Я всегда молился Богу, который в небесах, и просил у Него твоего спасения и блага Римской империи.

Но Диоклетиан отдал приказ привязать святого к столбу посредине военного лагеря, а воинам — стрелять в него из луков. Они выпустили в него столько стрел, что он стал похож на дикобраза, и оставили его умирать. Но, таинственным образом освободившись, он спустя несколько дней поднялся на ступени императорского дворца и, когда появились оба императора[419], прямо упрекнул их за жестокие преследования христиан.

— Разве это тот самый Себастьян, которого мы приказали расстрелять стрелами до смерти? — воскликнули императоры.

И Себастьян ответил им:

— Господь велел оживить меня для того, чтобы я мог вас встретить и упрекнуть во зле, которое вы чините слугам Христовым.

Тогда императоры приказали бить его крючьями, пока он не умрет, а тело бросить в сточную канаву, чтобы христиане не стали почитать его как мученика. На следующую ночь Себастьян явился святой Лючии, открыл ей, где находится его тело, и попросил похоронить рядом с останками апостолов, что и было сделано. Себастьян страдал в правление императоров Диоклетиана и Максимиана, которое началось около 287 года по Рождеству Христову.

Пелагия была первой среди женщин Антиохии по владению землями и богатству, а также по красоте своей. Но была она первой и в бахвальстве, и в лени, в распущенности ума и тела.

Однажды она гуляла по городу, выставляя напоказ свое богатство. Никто не видел ее самое, но лишь сверкающие драгоценные камни, золото и серебро, а когда она проходила мимо, то в воздухе повисал шлейф драгоценных ароматов. Впереди и позади нее шла свита юношей и девушек, разодетых пышно и богато, подобно ей самой. Однажды ее увидел святой отец Верон, епископ Гелиополиса (ныне Дамиетта)[422], который начал горько рыдать от того, что женщина заботится больше об услаждении внешнего мира, чем об услаждении Бога. Он упал ниц на мостовую, разбил бровь о камни и смочил их своими слезами, говоря:

— Всемогущий Господи, прости меня, грешного, ибо эта куртизанка каждый день уделяет гораздо больше внимания своим роскошным нарядам, чем я за всю мою жизнь! Не дай же, Господи, этой браваде шлюхи ввести меня в стыд перед Твоим величием! Она украшает себя для земных глаз с наивысшим тщанием, в то время как я, полный решимости ублажать лишь Тебя, моего бессмертного Господа, не умею сделать этого столь же величественно.

Тем же, кто был с ним, он сказал:

— Истинно говорю вам, что Господь приведет эту женщину на Страшный суд и предъявит ее нам, ибо она для ублажения своих земных поклонников украшает себя гораздо роскошнее, чем мы заботимся о нашей супруге небесной!

Сказав это и еще тому подобные вещи, Верон неожиданно впал в сон и увидел, что служит мессу. И вдруг вокруг него стал летать черный зловонный голубь. Когда Верон провозгласил оглашенных, голубь исчез, однако после вернулся, и епископ запустил в него чашей с водой, и мгновенно голубь стал чист и сверкающе бел и поднялся так высоко, что даже пропал из виду. На этом епископ проснулся.

Несколько дней спустя он отправился в церковь и стал читать проповедь. Была там и Пелагия, которую так поразили упреки епископа, что она отправила ему письмо, в котором были такие слова: «Святому епископу, ученику Христову — Пелагия, ученица дьявола. Если ты истинно докажешь, что ты ученик Христа, который, как я слышала, спустился на землю с небес, дабы спасти грешников, то примешь меня, кающуюся грешницу». Верон отправил обратно такой ответ: «Молю тебя, не смущай мою скромность, ибо и сам я человек грешный, но если ты воистину хочешь спастись, то приходи не ко мне одному, но ко всем нам».

И Пелагия пришла к нему вместе с другими, рухнула на колени, заплакала обильными слезами и сказала:

— Я Пелагия, море зла, волнуемое волнами греха. Я бездна гибели, я лужа, призванная ловить и топить души. Я соблазнила и обманула многих, и теперь содрогаюсь при мысли об этом!

Епископ спросил, каково ее имя.

— При рождении я была названа Пелагией, — ответила она, — но теперь они зовут меня Маргаритой, жемчужиной, из-за совершенства моего облика.

Расстроганный епископ поднял ее, наложил епитимью, подробно рассказал ей о страхе Божием и дал новое рождение в Святом Крещении.

Присутствовавший при этом дьявол тут же возопил:

— О, какое насилие претерпел я от рук этого ветхого старика! О, несправедливость! О, злокозненный старец! Да будет проклят тот день, когда ты родился, чтобы противостоять мне и ограбить меня в моей лучшей надежде!

И вот однажды ночью, когда Пелагия спала, дьявол проник к ней, разбудил и сказал:

— Госпожа Маргарита, что я сделал тебе плохого? Разве я не сделал тебя известной и богатой? Так скажи мне, в чем же я разочаровал тебя, и я быстро все исправлю. Только молю тебя, не оставляй меня, а не то я стану позорищем в глазах христиан!

Но Пелагия тут же осенила себя крестным знаменьем, плюнула на дьявола, и тот исчез. На третий день после этого она раздала все, что имела, бедным. А спустя еще несколько дней, ночью, не дав никому знать, покинула дом и отправилась на Масличную гору, где надела рубище отшельника, ушла в крошечную келью и там служила Богу со всей строгостью. Все знали ее под именем брата Пелагия и высоко ценили.

Через некоторое время один из диаконов вышеупомянутого епископа отправился в Иерусалим, чтобы посетить святые места. Епископ же наказал ему, чтобы после посещения всех мест он нашел монаха

по имени Пелагий и встретился с ним, поскольку тот есть истинный слуга Божий. Диакон так и сделал, но был узнан Пелагией, сделавшей вид, что видит его в первый раз.

— Есть ли у тебя священник? — спросила она.

— Разумеется! — воскликнул диакон.

— А может ли он помолиться Богу за меня, ибо он истинный апостол Христов?

Три дня спустя диакон вернулся к ней в келью, но, когда постучал в дверь, никто ему не ответил. Он раскрыл окно и увидел брата Пелагия мертвым. Диакон поспешил сообщить это известие епископу, и тот со всем причтом и монахами собрался устроить святому человеку торжественные похороны. Однако, вынув тело из кельи, они обнаружили, что оно принадлежало женщине, подивились и, вознеся хвалу Богу, пышно погребли ее. Умерла святая Пелагия около 290 года от Рождества Христова.

Маргарита, также именуемая Пелагия[423], была очень красивой, богатой и благородного происхождения. Она была воспитана родителями так, чтобы жить в добродетели, в заботе и уединении, и такова была ее скромность, что она делала все, дабы избежать мужских взглядов. Но настало время, когда один благородный юноша стал просить ее руки, и родители с радостью приняли его предложение. Все уже было готово для свадьбы, изысканная роскошь сулила небывалые наслаждения. Назначенный день наступил, и в доме родителей Пелагии вокруг празднично убранного венчального шатра собрались все молодые щеголи и красавицы, весь цвет города.

Однако Бог дал понять деве Маргарите, что потеря девства есть только прелюдия к потере остальных добродетелей. И бросилась она в отчаянных слезах на землю, неся в сердце своем славу девства, несравнимого с заботами супружества, и отвергла все радости жизни такого рода как слишком грязные. И в ту же ночь она отказалась соединиться с будущим супругом, отдала себя Господу, остригла волосы, переоделась в мужскую одежду и тайно покинула родительский дом.

После долгого путешествия она пришла в монастырь и, назвавшись братом Пелагием, была с радостью принята аббатом, который наставил ее в правилах монастырской жизни. Там она жила свято, трудами доставляя себе пищу физическую и духовную.

Тем временем дьявол, полный зависти к духовному процветанию Пелагии, искал, как бы сбить ее с пути истинного. И вот он соблазнил одну из монахинь, что работала за пределами монастыря, грехом незаконной связи, и в свое время, когда живот ее округлился, скрыть этот грех она уже не могла. Велики были стыд и горечь всех монахинь и монахов соседнего монастыря, а поскольку Пелагий был настоятелем и единственным мужчиной среди всех, кто посещал монастырь, все монахи и монахини осудили его своим судом, не прибегая к суду светскому, выгнали и определили в наказание жить в каменной пещере. Также монахам было строго наказано поддерживать его существование лишь крохами ячменного хлеба и водой. Пелагий вынес этот приговор со смирением, никому не позволял входить в свою пещеру и постоянно благодарил Господа, находя утешение в житиях святых.

Прошло время, и он узнал, что конец его близок, и тогда написал аббату и монахам такое письмо: «По рождению я благородна и в миру называлась Маргаритой, но взяла имя Пелагия, дабы помочь себе переплыть море соблазнов[424]. Отнюдь не ради обмана я переоделась в мужчину, что и доказала всеми делами моими. Будучи обвиненной в преступлении, которого не совершала, я обрела добродетель, ибо невинно понесла наказание. А теперь я прошу лишь, чтобы святые сестры погребли того, кто для всех был мужчиной, но на самом деле являлся женщиной. Сестры узнают, что я оставалась девственницей, и то, что они узнают благодаря моему мертвому телу, послужит оправданием моей жизни, хотя меня и обвинили в прелюбодеянии».

Когда монахи и монахини прочли это послание, они побежали в пещеру, и Пелагий был опознан сестрами как женщина, сохранившая девство. Все покаялись, а Пелагию похоронили с честью на кладбище женского монастыря.

Дева Марина была единственным ребенком у отца. Овдовев и удалившись в монастырь, он решил одевать дочь как юношу, а потом попросил аббата и монахов принять в обитель своего единственного сына. Когда те согласились, Марина приняла монашеский сан, и все стали называть ее брат Марин.

Брат Марин стал жить монашеской жизнью и строго исполнять все послушания. Когда ей исполнилось двадцать семь лет, отец ее оказался при смерти. Он вызвал к себе дочь, поддержал ее в решимости оставаться твердой в намерениях и велел никогда и никому не открывать того, что она женщина.

Марин часто выезжал за пределы монастыря на повозке с волами, чтобы собрать дров, и в этих поездках всегда останавливался в доме одного человека, чья дочь понесла от солдата. Когда же беременную стали расспрашивать, она заявила, что ее изнасиловал брат Марин. Марина спросили, почему он совершил столь постыдное преступление, и он признался, что согрешил, и был изгнан за то из монастыря. Он оставался за его пределами в течение трех лет, живя крохами хлеба. Когда сына той женщины отлучили от груди, младенца послали аббату, а тот вручил его на воспитание Марину, и мальчик оставался с ним еще два года. Марин принял все случившееся с невозмутимым спокойствием и лишь возносил хвалу Богу. Наконец монахи, тронутые его смирением и кротостью, вернули его обратно в обитель — поначалу на самые грязные работы. Марин исполнял все тщательно, с преданностью и самоуничижением.

Наконец, прожив жизнь, преисполненную добрых дел, брат Марин отошел к Богу. Когда пришло время обмыть тело, прежде чем похоронить его где-нибудь в самом заброшенном углу, монахи обнаружили, что перед ними тело женщины.

Они были напуганы и озадачены и тут же признали, что были несправедливы к этой верной служанке Господа, и посему устроили ей торжественные похороны в храме. Что же касается женщины, так опозорившей слугу Божию, то в нее вселился дьявол. После она призналась в своем оговоре, пришла помолиться на могилу почившей и была избавлена от дьявола. Люди шли на могилу святой Марины отовсюду, и там произошло немало чудес. Святая Марина умерла в восемнадцатый день июля[425].

Имя Маргарита сходно с названием драгоценного камня margarite, «перла», который светится белизной; он небольшой, но могущественный. Так и святая Маргарита светилась своей невинностью, была мала от скромности и могущественна в совершении чудес. Говорят, что сила жемчуга действует против истечения крови и против страстей сердечных, а также способствует укреплению духа. И благословенная Маргарита имела власть останавливать кровь своим постоянством, ибо была верна в своем мученичестве. Имела она силу и над страстями сердца, то есть могла побеждать дьявольские соблазны, ибо всегда одолевала бесов. Она укрепляла дух своим учением, поскольку поддержала дух многих и многих обратила в веру Христову.

Маргарита была уроженкой Антиохии[427] и дочерью Феодосия, патриарха язычников. С детства она была вручена попечению няньки, а когда достигла разумного возраста, приняла крещение, за что отец возненавидел ее. Однажды, когда Маргарите уже исполнилось пятнадцать и она пасла овцу своей няньки вместе с другими девушками, мимо проходил префект Олибрий и был поражен ее красотой. Он воспылал к Маргарите страстью и захотел овладеть ею немедленно. Посылая гонцов, Олибрий сказал им:

— Ступайте и поймайте ее! Если она свободнорожденная, я женюсь на ней, если рабыня, то она станет моей наложницей.

Маргариту доставили к префекту, и тот долго расспрашивал деву о ее имени, родителях и вере. Она отвечала, что благородна по рождению, что зовут ее Маргарита и что она христианка. И тогда префект сказал:

— Первые два ответа удовлетворяют меня совершенно, ибо ты благородна и прекрасна, как перл морской! Но третий ответ никуда не годится. Как у такой благородной и красивой девы может быть богом распятый?!

— Так ты знаешь, что Христос был распят? — удивилась Маргарита. — Откуда же?

— Из христианских книг, — ответил префект.

— Поскольку в них ты читал и о страданиях, и о славе Христа, то тебе должно быть стыдно, веря в первое, отрицать второе! — воскликнула Маргарита.

И она стала рассказывать, что Христос был распят по Своей собственной воле для нашего искупления и теперь живет на небесах жизнью вечной. Это разозлило префекта, и он приказал бросить деву в темницу.

На следующий день он распорядился снова привести ее и сказал:

— Тщеславная дева! Пожалей свою красоту и перейди в нашу веру, тогда все будет для тебя хорошо!

Маргарита же ответила:

— Я люблю Бога, пред Которым дрожит земля, бушуют моря и трепещут все существа земные!

— Что ж, — ответил префект, — хоть ты и нравишься мне, я прикажу разорвать твое тело в клочья.

— Христос пошел на смерть ради меня, а потому и я умру за Него!

По приказу префекта Маргариту вздернули на дыбу и били палками, а затем стали раздирать железными граблями так жестоко, что кости ее обнажились, а кровь била ключом. Люди смотрели и плакали, приговаривая:

— О Маргарита! Мы искренне скорбим по тебе, ибо видим, как страшно разорвано твое тело! О, какая красота потеряна из-за того, что ты не захотела поклоняться нашим богам! Поверь в них хотя бы теперь, и, по крайней мере, останешься жива!

Но Маргарита отвечала им так:

— Уходите, дурные советники! Бегите прочь! Эта телесная пытка есть спасенье моей души!

К префекту же она обратилась с такими словами:

— Бесстыжий пес! Прожорливый лев! У тебя есть власть над плотью, но душу мою Христос сохранит для Себя!

Префект, будучи не в силах больше выносить зрелища льющейся крови, надвинул на глаза капюшон.

Маргариту сняли с дыбы и бросили снова в темницу, где вокруг нее заструился чудесный свет. Там она стала молиться Богу, дабы Он позволил ей увидеть врага, сражающегося против нее, и тогда появился чудовищный дракон. Но когда он приблизился к Маргарите, чтобы сожрать ее, она перекрестилась, и тварь исчезла.

Или же, как мы читаем еще в одном месте, дракон раскрыл пасть над головой Маргариты, опустил язык ей под ноги и проглотил ее в один миг. Но когда он попытался переварить деву, она защитила себя крестным знаменьем, силой креста дракон раскрыл пасть, и девушка вышла оттуда живой и невредимой. Однако эту историю о звере, проглотившем деву и выплюнувшем ее обратно, тем не менее надо считать апокрифической и всерьез не воспринимать.

Пытаясь обмануть Маргариту, дьявол снова поменял свое обличье и появился в виде мужчины. Дева увидела его, перестала молиться и поднялась с колен, а он приблизился, взял ее за руку и произнес:

— Сочти все, что ты сделала, для тебя достаточным и просто позволь мне быть!

Тогда она ухватила его за голову, бросила на землю, наступила правой ногой и сказала:

— Так лежи же, гордый дьявол, под пятой женщины!

Дьявол возопил:

— О благословенная Маргарита, я побежден! Если бы я был побежден юношей, это ничего не значило бы, но нежной девой… Еще хуже я чувствую себя оттого, что твой отец и твоя мать были моими друзьями!

Тогда Маргарита силой заставила его рассказать, зачем он явился. Дьвол ответствовал: дабы заставить ее послушаться приказов префекта. Еще она вынудила его признаться, зачем он соблазняет христиан столь различными способами. И он ответил, что такова его природа — ненавидеть честных людей, и несмотря на то, что он часто бывает побежден ими, он никогда не избавится от желания обманывать их. Он завидует людскому счастью, которое сам потерял и никогда не сможет вернуть, а потому будет всегда стремиться лишить счастья всех остальных. Он добавил, что Соломон собрал в вазе бессчетное количество бесов, и после его смерти они устроили пожар, чтобы выбраться. Люди думали, будто в вазе хранились несметные сокровища, разбили ее, и бесы разлетелись по свету. Выслушав рассказы дьявола, Маргарита убрала ногу и сказала:

— Прочь, нечистый!

И дьявол тут же испарился.

Маргарита тем временем успокоилась: она победила главу бесов и теперь, несомненно, справится и с его последователями. На следующий день она предстала перед судом при большом скоплении народа. Отказавшись снова приносить жертвы языческим богам, она была раздета донага, и тело ее стали жечь факелами. Все дивились, как столь хрупкая девушка может спокойно выносить столь ужасные пытки.

Затем судья связал ее и стал топить в бочке с водой, чтобы увеличить страдания разнообразием мучений. Но в тот же миг земля вздрогнула, и девушка вышла невредимой, благодаря чему пять тысяч человек сразу приняли христианство и немедленно были осуждены на смерть во имя Христа. Префект, опасаясь, что обратиться могут еще многие, отдал приказ обезглавить благословенную Маргариту. Она попросила дать ей время для молитвы и горячо молилась за себя, своих истязателей и за всех, кто будет чтить ее память и не забывать ее, добавив при этом, что любая женщина, которая станет ее поминать, даже в трудных родах произведет на свет здорового младенца. Голос с небес провозгласил, что просьба ее услышана, Маргарита поднялась с колен и сказала палачу:

— Брат мой, бери меч и делай свое дело!

Он исполнил ее просьбу и отсек голову одним ударом, так Маргарита получила венец мученичества. Страдания ее выпали на двадцатый день июля или, как написано в другом месте, на двенадцатый.

Некий святой так сказал о Маргарите: «Благословенная Маргарита была преисполнена страха Божьего, пропитана раскаянием и несравнения в смирении, обитала в правоте, одевалась в веру и стала достойна своей участи. В ней нельзя было обнаружить ничего, противоречащего христианской вере. Ее ненавидел отец, но любил Иисус Христос».

Это подлинная история девы из Антиохии, которую святой Амвросий в своей книге передает следующим образом[429].

В недавние времена жила в Антиохии дева, которая чуждалась показываться людям. Но чем более избегала она похотливых глаз, тем больше возбуждала желание. Красота, о которой лишь слышат, но которую не видят, возбуждает сильнее, что происходит по двум причинам: по живущему в каждом чувству любви и по представлению; ведь поскольку глаза не встречают ничего неприятного, красота представляется такой, какой рисует ее фантазия. Глаза не могут ни о чем судить, и сердца возгораются желанием.

Святая дева полна была решимости сохранить свое девство и затворила себя от похотливых глаз так, чтобы угасли все надежды. Однако она сделала это настолько явно, что все не только перестали желать ее, но вместо этого стали стремиться наказать. Началось расследование. У девушки не было возможности убежать, и, будучи совсем юной, она испугалась, что может попасться в ловушку, расставленную нечистыми людьми, и потому приготовилась быть твердой. Она была настолько боголюбивой, что не боялась смерти, и настолько чистой, что даже стремилась к ней. День суда близился, и все находились в ожидании его.

И вот юная девушка предстала перед судьями, приготовившимися обвинить затворницу в двойном преступлении: в ее девстве и в ее вере. Но когда они увидели неколебимость веры ее и страх за свою добродетель, когда увидели, как вспыхнула дева от стыда под сотнями взглядов, но все же стойко приготовилась к пытке, они стали думать, как бы отвратить ее от столь стойкой веры и лишить надежды сохранить чистоту. И порешили, что когда отнимут у нее самое главное — упрямую веру ее, то после ей придется расстаться и с меньшим. Посему приговор был таков: или она становится жрицей их многочисленных богов, или отправляется блудницей в публичный дом.

И как только эти судившие могли думать, что, отстаивая своих богов таким образом, они действительно любят их? Как могли жить люди, верившие в подобный суд? Девушка не сомневалась в своей вере, она лишь трепетала за свою девственность, а потому сказала себе:

— Меня хотят лишить девства или лишить мученичества. Что делать? Лишь один из двух венцов могу сохранить я. Но что такое слава девы для тех, кто не понимает смысла девства? Как можно остаться девой в блудилище? Да, важнее сохранить девство духа, чем тела. Конечно, лучше сохранить и то и другое, но если это возможно, то лучше остаться чистой в глазах Господа, чем в глазах мужчин. Раав была блудницей, но после того, как поверила в Бога, обрела спасение. Юдифь рядила себя в шелка и драгоценности, чтобы соблазнить любовника, но поскольку делала она это по вере своей, а не по любви, никто не смотрит на нее как на прелюбодейку. Этот пример вполне хорош, ибо если Юдифь, пошедшая на свой грех по вере, спасла и чистоту, и страну, то, возможно, и я, сохранив свою веру, сохраню и девство. Но если Юдифь, думая больше о чистоте, чем о вере, потеряла бы страну, то точно так же потеряла бы и чистоту.

И укрепленная размышлениями о таких примерах, она мысленно повторила слова Христа: «Сберегший душу свою потеряет ее; а потерявший душу свою ради Меня сбережет ее» (Мф. 10: 39). Она заплакала, не говоря больше ни слова, не слушая слов, обращенных к ней, и судья, не сумев поглумиться над ее душой, решил совершить насилие над ее телом.

Те давние времена, о которых я рассказываю, заставляют меня стыдиться, и ныне я содрогаюсь говорить о тех чудовищных деяниях. Святые девы, заткните уши! Божию деву привели в дом позора. Но откройте же уши, девы Божии! Девушку можно заставить стать блудницей, но ее невозможно заставить стать любовницей. Там, где обретается Божия дева, там и Церковь Христова. Публичный дом не убивает невинность, наоборот, невинность смывает позор даже с таких мест.

Теперь к этому дому рвались толпы, привлеченные его нехорошей славой. Святые девы, узнайте же здесь о чудесах юной мученицы, узнайте нравы подобных мест! Голубка поймана, хищники терзают ее и грызутся промеж собой, ибо каждый хочет стать первым, похитившим добычу. Но она вздымает руки к небу, словно пришла в дом молитвы, а не в дом похоти, и говорит:

— О Христос, ради девы сделавший диких львов ручными, усмири пламя похоти в мужских сердцах! Дождь огня обрушился на халдеев. Твоей милостью, а не по природе своей расступилось море, давая путь евреям. Сусанна пала на колени по дороге на казнь и победила похотливых старцев! Правая рука, ограбившая Церковь Твою, отсохла! А сейчас похотливые руки готовы наброситься на тело, которое тоже есть храм Твой. Так не позволь свершиться этому нечестивому святотатству, Ты, Который не позволяет вору красть! И благословенно будет имя Твое, ибо я, приведенная сюда, дабы лишиться невинности, все равно останусь здесь чистой!

Едва закончила она свою молитву, как некий рыцарь с грозным выражением на челе прорвался к ней через толпу. Как, должно быть, дрожала дева, когда все расступались от страха перед ним! Но она не забыла того, что читала. «Даниил, — сказала она себе, — милостиво спустился, чтобы увидеть суд над Сусанной, однорукий, завоевал свободу для той, кого чуть не поглотила толпа. Может быть, и здесь под шкурами волков прячется агнец? Ибо у Христа есть свои воины, и имя им легион! Или это просто палач, пришедший за мною? Но не страшись, душа моя, ибо палачи создают мучеников!»

О дева, вера твоя спасла тебя!

Рыцарь обратился к ней с такими словами:

— Не бойся, сестра моя! Я здесь для того, чтобы спасти твою душу, а не взять ее. Спаси меня, чтобы я смог спасти тебя. Я пришел как любовник, но выйду отсюда мучеником. Давай поменяемся с тобою одеждами. Твои подходят мне, и наоборот, и все они Христовы. Твое платье сделает меня настоящим воином, а мое сохранит тебя девственной. Пусть лучше ты оденешься, а меня разденут, чтобы палач узнал меня. Бери мои одежды, которые скроют то, что ты женщина, и дай мне твои, которые приведут меня к венцу мученика. Завернись в этот плащ, который спрячет твою девичью фигуру и сохранит твое девство. Надень шлем, чтобы убрать волосы и скрыть лицо. Те, кто ходит в публичный дом, обычно прячут под ним свои горящие щеки. И будь осторожна, не оглядывайся, когда станешь выходить отсюда. Помни про жену Лота, которая потеряла настоящую жизнь из-за того, что оглянулась на нечестивых людей, пусть даже самыми невинными глазами. Ничего не бойся, ничто не будет упущено в жертве. Я сослужу свою службу Богу, заменив тебя, а ты станешь воином Христовым на моем месте, сражаясь за чистоту, вооруженная вечным оружием: латами правоты, одевающими тело духовной защитой, щитом веры, излечивающим раны, и шлемом спасения. Где Христос, там и сила нашего спасения. Как муж есть глава жены, так и Христос есть глава невинности.

Сказав это, рыцарь снял плащ, делавший его похожим на палача и любовника, дева подставила ему голову, и рыцарь накрыл ее этим плащом. Какое действо! Какое милосердие! В доме греха дева и воин соперничают друг с другом за венец мученичества! Они различны по природе своей, но одинаковы по милости Божией, и пророчество «Волк и агнец будут есть вместе»[430] сбывается! И пусть они не едят вместе, но они вместе приносят себя в жертву.

Что еще могу я поведать вам? Плащи обменены, дева выбирается из ловушки, хотя и не на собственных крыльях, ибо вылетает она на крыльях Духа, и происходит то, чего никто никогда не видел, — Христова дева выходит из дома греха!

Но те, кто видели, это только глазами, а не сердцами, — а они были сущие звери! — взвыли, как волки, преследующие агнца. Когда один из них, самый бесстыдный, вошел и глаза его увидели то, что случилось, он воскликнул:

— Что такое?! Вошла сюда девица, но я вижу мужчину! И это не басня! Это правда! Девица превратилась в рыцаря! Я слышал и не верил, что Христос превратил воду в вино, но здесь женщина превращена в мужчину! Давайте-ка пойдем прочь отсюда, пока мы сами еще то, что есть! А то вдруг я и сам изменюсь, я, который думает, что видит одно, а на самом деле — совсем другое! Неужто я выйду отсюда чистым, когда вошел сладострастником?

Рыцарь был признан виновным, и венец увенчал его великую победу. Он был осужден вместо девы, ибо оказался на ее месте. И таким образом, из дома терпимости вышла не только дева, но еще и мученик.

Дальше история повествует о том, что дева прибежала на место казни и оба они боролись за право на смерть. Рыцарь сказал:

— Я один осужден на смерть, и этот приговор делает тебя свободной. Они арестовали меня одного!

Но девушка воскликнула:

— Я не выбирала того, чтобы ты оказался на моем месте! Я хотела лишь, чтобы ты стал защитником моей добродетели. Если им все еще нужна девственность, то я все еще девушка, но если кровь — единственное, что они хотят, то я не хочу, чтобы кто-нибудь другой расплатился ею за меня. Ибо у меня есть все необходимое, дабы оплатить то, чем владею, и потому именно я — та, для кого был произнесен этот приговор! И даже если я являюсь залогом лишь той суммы, которой владею, а когда меня не будет, тебя все равно заставят выплатить мой долг заимодавцу, у тебя будет возможность добиться решения, вынуждающего меня возместить тебе долг из моего владения! Если же я откажусь, то кто сочтет меня недостойной смерти? Я умру невинной, так как не умру виновной! Здесь третьего не дано: или я буду виновата в твоей крови — или пролью лишь свою, как мученица. Я так спешила сюда — кто посмеет прогнать меня? И если я останусь в стороне, то кто осмелится признать меня невиновной? Я буду законно признана гораздо более виноватой, ибо стану не только беглянкой, но и человеком, причинившим смерть другому. Тело мое достаточно окрепло, чтобы вынести смерть, но такой несправедливости я не вынесу! Это место для мучений, но не для моего бесчестья. Иначе умру я не от пыток, а от стыда. Я поменяла свои одежды, но не изменила тому, в чем клялась. Если ты украдешь у меня мою смерть, ты не спасешь меня, но только обманешь. И потому, прошу тебя, не спорь со мной и не противоречь мне! И не забирай добра, которое ты для меня сделал. Если ты отрицаешь этот последний приговор против меня, то возвращаешь тот, ранний. Первый приговор исключает второй, и если последний не против меня, то первый — против. Мы исполним оба приговора, если ты позволишь мне принять страдание первой! А на тебя они могут наложить другое наказание, но для девы ценой может быть только ее невинность. И ты заслужишь больше славы, если сделаешь мученицей деву, чем если превратишь мученика в сладострастника! Какого конца ты теперь ждешь? Два соревнователя и два победителя, венец не разделен, а к первому лишь добавлен второй.

Так два святых мученика сотворили добро друг другу: она — дав ему возможность стать мучеником, а он — позволив ей принести себе этим пользу.

Школам философов известно о двух пифагорейцах — Дамоне и Пифии, один из которых, будучи осужден на смерть, попросил отсрочить казнь на некоторое время, дабы устроить свои дела. Безумный тиран, осудивший его, счел, что осужденный не сможет найти быстро никакого родственника, и потребовал, чтобы его место на время отлучки занял кто-нибудь, готовый принять смерть, если отпущенный не вернется. Кто из них двоих более известен, я не знаю, они славны оба. Один нашел залог для своей свободы, другой предложил себя для смерти. И вот, когда осужденный не появился в назначенное время, гарант его без колебаний готов был умереть за товарища. Когда его уже вели на место казни, виновный вернулся, оттолкнул товарища и положил голову на плаху. Тиран, пораженный поведением философов, ставящих ценность дружбы выше жизни, попросил обоих осужденных на смерть пифагорейцев признать его своим другом. Такова сила добродетели, что она побеждает и тиранов…[431]

История дивная, но наша достойнее. Там оба философа были мужчинами, в то время как здесь один из двоих был молодой девушкой, победившей слабость своего пола. Философы к тому же были друзьями, в то время как наша пара вовсе не знала друг друга. Друзья предлагали себя одному тирану, наша пара многим и гораздо более жестоким. И наконец, тиран попросил у пифагорейцев прощения, тогда как жестокие судьи предали молодых людей смерти. Из двух философов один был связан необходимостью, в нашей же паре оба были совершенно свободны в своем выборе. Философы были более расчетливы, имея на кону многое, а именно свою дружбу, для девушки же и рыцаря целью было только мученичество. Друзья боролись для человека, мученики — для Бога.

Так говорит Амвросий.

Имя Георгий происходит от слов geos — «земля» и orge — «работа». Отсюда получается: «тот, кто работает с землей», то есть с собственной плотью. Августин пишет в своей книге «О Святой Троице», что «блага земля высотою гор, покатостью холмов и плоскостью равнин»[433]; на первой растет хорошая трава, вторая выращивает виноград, а третья — плоды полей. Таким образом, благословенный Георгий находится на высотах, поскольку он пренебрегает основными вещами и имеет свежую зелень чистоты; он воздержан в своей невинности и потому разделяет вино небесной радости; он глубок в своей скромности и потому пожинает плоды добрых дел.

Или же имя Георгий происходит от gerar — «святой» и gyon — «песок», то есть «святой песок»; ибо он, как песок, тяжел весом своих добродетелей, невелик в скромности и сушит соблазны плоти. Или же имя происходит от слов gerar — «святой», и gyon — «борьба», так как он святой воин, ибо сражался против дракона и палача.

Или же имя Георгий происходит от слов gero — «пилигрим», gir — «отрезать» и ys — «советник», ибо он был пилигрим в презрении к миру, был отрезан получением венца мученичества и являлся советником в своих проповедях Царствия Небесного. На соборе в Никее легенда о нем была включена в другие апокрифические писания, ибо не осталось достоверных записей о его мученичестве. В «Хронике» Беды мы читаем, что он принял мученичество в персидском городе Диосполис, который поначалу назывался Лидда[434] и находился неподалеку от Иоппии. Еще в одном месте мы читаем, что страдал он при императорах Диоклетиане и Максимиане[435] или же при персидском императоре Дациане в присутствии семи царей империи[436]. Или еще говорят, что он был предан смерти префектом Дацианом в правление Диоклетиана и Максимиана.

Георгий, уроженец Каппадокии, имел военное звание трибуна. Случилось так, что однажды он путешествовал в город Силена в провинции Ливия[437]. Неподалеку от города был пруд, огромный, как озеро, где скрывался изрыгающий чуму дракон. И сколько бы ни выходил народ сразиться с ним, дракон всегда обращал всех в бегство, достигая города и отравляя там все, чего достигало его тлетворное дыхание. Чтобы умилостивить злобное чудовище, горожане ежедневно приносили ему по две овцы — в противном случае он сам врывался бы в город, что угрожало опасностью слишком многим.

Но со временем овцы стали заканчиваться, и негде было взять больше, и потому, устроив совет, горожане решили платить дань дракону одной овцой и одним человеком, мужчиной или женщиной. Имя юноши или девушки определялось жребием, и никто не мог уйти от судьбы. Но скоро едва ли не все молодые люди оказались съеденными. И тогда жребий вдруг выпал на единственную царскую дочку, ее связали и оставили рядом с драконом. Царь же, вне себя от горя, сказал:

— Возьмите золото мое и серебро и половину царства в придачу, но освободите дочь и избавьте ее от такой смерти!

Люди же разъярились и вскричали:

— Ты сам, о царь, издал этот указ, и теперь, когда все наши дети мертвы, ты хочешь спасти собственную дочь! Так прими и для своей дочери то, что было уготовано другим, — или мы сожжем тебя живьем вместе со всем двором!

Услышав это, царь зарыдал и сказал дочери:

— Родное мое дитя, что я могу сделать? И что могу сказать? Неужто не придется увидеть мне твою свадьбу?

А обернувшись к народу, добавил:

— Прошу вас, оставьте мне дочь еще на неделю, чтобы мы вместе могли оплакать ее судьбу.

Просьба его была уважена, но в конце недели народ пришел в неистовство и закричал:

— Почему ради спасения дочери ты подвергаешь опасности свой народ? Разве ты не видишь, что все мы умираем от дыхания дракона?!

И царь, видя, что ему не удержать более дочери, одел ее в царские одежды, обнял и со слезами произнес:

— Горе мне, сладчайшее дитя мое, думал я, что увижу у твоей груди царских внуков, а теперь ты будешь пожрана чудовищем! Увы, дорогая моя дочь, напрасно надеялся я пригласить царевичей на твою свадьбу, украсить дворец жемчугами, услышать музыку тамбуринов и арф, ныне ты отправляешься, дабы быть проглоченной злобной тварью.

Он поцеловал ее и отпустил со словами: «О дочь моя, лучше бы умер я, чем терять тебя таким образом».

Она бросилась перед отцом на колени и стала просить его благословения; он благословил ее, и она отправилась к озеру.

В это время мимо проходил святой Георгий, увидел девушку в слезах и спросил, отчего она плачет. Девушка же ответила:

— Добрый юноша, садись скорей на коня и скачи отсюда — или же умрешь так же, как я!

Но Георгий ответил:

— Не бойся, госпожа, а лучше скажи мне, чего здесь ждут эти люди, что стоят неподалеку.

Царевна ответила:

— Я вижу, добрый юноша, что у тебя щедрое сердце, но неужели ты хочешь умереть вместе со мной? Уходи отсюда как можно скорее!

— Я не уйду до тех пор, пока ты не расскажешь мне, что здесь происходит! — воскликнул Георгий.

И тогда царевна рассказала ему все. Георгий сказал:

— Не бойся, дитя мое! Я помогу тебе во имя Христа!

— О храбрый рыцарь, спеши спасти самого себя, в противном случае мы погибнем оба! Достаточно и моей смерти, ибо освободить меня ты не можешь, а опасности подвергаешься со мной одинаковой!

Пока они разговаривали, дракон высунул голову из воды. Девушка задрожала и закричала:

— Беги, прекрасный господин мой, беги скорее отсюда!

Но Георгий вспрыгнул на коня и, осенив себя крестным знамением, встал напротив приближавшегося дракона, а потом, вручив себя Богу, поднял копье и нанес чудовищу страшную рану, пригвоздив его к земле. А затем крикнул царевне:

— Не бойся, дитя мое! Надень свой пояс на шею дракону и не усомнись ни на мгновенье!

Царевна так и сделала, и дракон, встав, поплелся за царевной, как собачка на поводке. Так привела она его в город, но люди, увидев их, разбежались и попрятались в горах с криками: «Теперь всех нас съедят живьем!»

Однако святой Георгий вернул всех горожан обратно и сказал им:

— Вам нечего больше бояться! Господь послал меня освободить вас от всех бед, причиняемых драконом. Поверьте во Христа и примите крещение, и тогда я поражу чудовище насмерть.

Когда царь и весь город крестились, Георгий вынул свой меч, убил злобную тварь и приказал вышвырнуть труп дракона вон из города, для чего повозка, запряженная четырьмя быками, вытащила его далеко в чистое поле за городские стены[438].

В тот день крещение приняло двадцать тысяч человек, не считая детей и женщин. Царь повелел построить прекрасную церковь в честь Пресвятой Девы Марии и святого Георгия, а из алтаря ее забил источник, воды которого излечивали все болезни. Кроме того, он предложил святому Георгию много денег, но тот отказался взять их и приказал раздать бедным. Затем он передал царю четыре коротких наказа: хорошенько заботиться о храме Божием, уважать священников, помогать им с преданностью вести Божественные службы и всегда думать о бедных. Наконец он обнял царя и покинул город.

Некоторые книги тем не менее говорят нам, что в тот самый момент, когда дракон уже был готов проглотить царевну живьем, Георгий, перекрестившись, поскакал на него и просто убил.

В это же время, в правление Диоклетиана и Максимиана, префект Дациан устроил преследование христиан столь жестокое, что за месяц семнадцать тысяч человек заслужили мученические венцы, в то время как другие под угрозами пыток согласились приносить жертвы идолам. Видя это, святой Георгий преисполнился скорбью, раздал все свое состояние, снял блестящие военные одежды и оделся как простой христианин. Он вошел в самую толпу народа и прокричал:

— Все ваши боги суть бесы, а наш Бог — единственный Создатель неба и земли!

Это страшно рассердило префекта, и он вскричал:

— Да не сошел ли ты с ума, коль осмеливаешься называть наших богов бесами?! Откуда ты явился и как твое имя?

И Георгий ответил ему:

— Зовут меня Георгий, предки мои — благородные каппадокийцы. С помощью Христа я завоевал Палестину, но теперь я оставил все, чтобы свободно служить Господу.

Префект, видя, что его просто так не одолеть, приказал схватить святого и, растянув на скале, оторвать крючьями ноги и руки. Тело его жгли горящими факелами, а на раны сыпали соль. Но в ту же ночь явился мученику Господь в сиянии великого света и ласково успокоил Своим присутствием и словами — так, что святой и думать забыл о своих ранах.

Дациан теперь понял, что боль пыток не достигает своей цели, и вызвал некоего волхва и сказал ему:

— Должно быть, тут кроется какая-то магия, раз христиане так легко переносят наши пытки и почитают жертвы нашим богам недостойными.

Волхв же ответил:

— Если я не раскрою его колдовства, то пропадай моя голова.

И вот, полагаясь на свою магию и произнося имена божков, он смешал вино с отравой и дал выпить святому Георгию. Но святой перекрестил чашу с вином, все выпил и не нанес себе никакого вреда. Тогда волхв положил двойную дозу яда, но святой снова осенил чашу крестом и выпил ее с тем же результатом. Тогда волхв распростерся у ног Георгия, горько и громко сетуя, молил прощения, просил сделать его христианином и впоследствии был обезглавлен за то, что стал им. На следующий день префект приказал привязать Георгия к колесу, утыканному острыми ножами, но колесо тут же развалилось, и опять святой остался невредим. Тогда Дациан распорядился погрузить его в чан с расплавленным свинцом, но Георгий перекрестился и Божией властью сел в чан, словно тот был освежающей ванной.

Тогда, признав, что ему ничего не удастся сделать с Георгием угрозами и пытками, Дациан подумал, что сможет обмануть святого сладкими речами.

— Сын мой, Георгий, — начал он, — ты видишь, как долго страдают наши боги, они с таким терпением переносят ваши поношения, что готовы простить тебя за твою измену. Послушайся моего совета, сын мой. Отрекись от своей гордости, принеси жертвы нашим богам и заслужи великую честь от них и от нас всех.

Но Георгий только улыбнулся и ответил:

— Почему ты не говорил таких вещей раньше вместо того, чтобы предавать меня пыткам? Пусть будет по-твоему, я готов сделать так, как ты просишь.

Введенный в заблуждение Дациан был рад услышать такой ответ и приказал глашатаям собрать весь народ посмотреть на Георгия, столь долго сопротивлявшегося и все-таки согласившегося принести жертвы языческим богам. Город украсился гирляндами и наполнился радостью, и все собрались у храма, когда туда пошел Георгий приносить жертвы. Он пал на колени и стал молиться Господу, чтобы Тот разрушил храм с идолами до основания во имя славы Божией и обращения народа. И тут же из-под земли взметнулось пламя и поглотило храм вместе с идолами и жрецами, а потом земля разверзлась и поглотила все оставшееся.

Святой Амвросий пишет в своем предисловии о святом Георгии: «Пока христианство исповедовалось только под покровом молчания, Георгий, самый верный воин Христов, один громко заявлял среди христиан о своей вере в Сына Божьего. И в ответ милостью Божией дана ему была такая сила, что он мог презирать распоряжения тиранов и принимать боль бесчисленных пыток. О благословенный и благородный воин Господень! Он не только не был побежден суетными обещаниями земной власти, но обманул своего мучителя и ввергнул его ложных идолов в бездну». Так говорит Амвросий.

Когда Дациан услышал о происшедшем, он приказал привести к себе Георгия и сказал:

— Сколько же зла в тебе, ты, наихудший из людей, как мог совершить ты такое злодеяние?!

Но Георгий ответил:

— Ты не прав, царь мой! Пойдем вместе, и ты увидишь, что я снова принесу жертвы богам.

— Да ты обманщик! — воскликнул Дациан. — Ты хочешь просто, чтобы и меня поглотила земля, как она сделала с храмом и жрецами!

— О несчастный! — произнес Георгий. — Как могут твои боги, не могущие помочь себе, спасти тебя?!

Разъяренный царь обратился к жене своей Александре:

— Я проиграю и умру, ибо вижу, что этот человек лучше меня!

Она же ответила:

— Жестокий, кровожадный тиран! Разве я не советовала тебе не начинать гонений на христиан, ибо за них будет сражаться их Бог? А теперь позволь мне сказать тебе, что я тоже хочу стать христианкой!

Потрясенный царь вскричал:

— Положение все хуже и хуже! И ты увлеклась на ложный путь!

И он приказал вздернуть ее за волосы и бить бичами. Но, перенося все удары, Александра обратилась к Георгию:

— О Георгий, свет правды, как думаешь, что будет со мною, поскольку я еще не родилась заново в водах крещения?

— Не бойся ничего, госпожа! — ответствовал святой. — Потоки твоей крови будут тебе и водами, и венцом!

И тогда царица стала молиться Богу и отдала ему последний вздох. Амвросий свидетельствует об этом, говоря в своем предисловии: «Поэтому царице язычников-персов, несмотря на то что она еще не была крещена, выказана была милость, и она заслужила мученический венец после того, как ее жестокий муж осудил ее на смерть. Поэтому мы можем не сомневаться в том, что она, алая от потоков своей крови, заслужила вход в Небесные Врата и награждена Царствием Небесным». Так говорит Амвросий.

На следующий день Георгий был приговорен к тому, чтобы его протащили через весь город и обезглавили. Он стал молиться Господу, чтобы все помогавшие ему получили удовлетворение в своих просьбах, и раздался небесный голос, и сказал, что будет так. Молитва закончилась, и голова его покатилась с плахи. Мученичество его имело место в правление императоров Диоклетиана и Максимиана, начавшееся около 287 года от Рождества Христова. Что же касается Дациана, то по возвращении его к себе во дворец с места казни с небес пал огонь и поглотил его со всеми спутниками.

Григорий Турский[439] сообщает о том, что некие люди унесли останки святого Георгия и, когда наступила ночь, нашли им приют в одной из часовен; наутро они никак не могли сдвинуть корзину с останками до тех пор, пока не оставили их частицу в этой часовне. В «Истории Антиохии»[440] мы читаем, что во времена Крестовых походов, когда христиане собирались осадить Иерусалим, одному священнику явился чрезвычайно красивый молодой человек и сказал, что он есть святой Георгий, капитан христианского войска, и, если крестоносцы внесут его останки в Иерусалим, он всегда будет с ними. Затем, когда началась осада и войска опасались приставлять лестницы к стенам из-за упорного сопротивления сарацинов, перед ними явился святой Георгий в белых латах, отмеченных алым крестом, и дал понять, что можно следовать за ним на стены в безопасности и что город будет принадлежать им. Они поверили, армия взяла город, и все сарацины были вырезаны.

Имя Косма происходит от cosmos, что означает «порядок» или «украшение». Или же, по Исидору, cosmos — это греческое слово со значением «чистый», равное латинскому mundus[442]. Святой Косма являл собой порядок и был примером для других; он был украшен добродетелями и чист от грехов. Дамиан происходит от dama — «покорное, ласковое животное», или же имя имеет корень dogma — «доктрина» и ana — «над», или от damum — «жертва». Или же Дамиан равен Domini manus — «рука Господня». Святой Дамиан был скромен в манерах, проповедовал истинное учение, подвизался в умерщвлении своей плоти и был рукой Господа в искусстве излечения, которым владел в совершенстве.

Косма и Дамиан были братьями, рожденными от верующей матери по имени Теодока в городе Эгея. Они изучали искусство медицины и получили от Святого Духа такую милость, что могли врачевать не только все болезни человеческие, но и болезни животных, и не брали за свою работу никакой платы. Однако один раз женщина по имени Палладия, потратившая на докторов все свое состояние, пришла к святым, и они полностью излечили ее. Тогда она предложила святому Дамиану ценный дар, а когда он отказался принять его, стала заклинать его не отвергать дара. И он принял дар, но не потому, что был жаден до денег, но чтобы удовлетворить добрый порыв дарительницы, а также для того, чтобы избежать хулы на имя Божие, поскольку женщина заклинала его именно им. Когда об этом услышал Косма, то он распорядился, чтобы его тело не хоронили рядом с братом. Но на следующую ночь ему явился Господь и объяснил причины поступка Дамиана.

Слухи о славе братьев достигли Лисия, проконсула, и он вызвал их и стал интересоваться, кто они, откуда и чем владеют. Святые ответили:

— Зовут нас Косма и Дамиан, есть у нас еще три брата по имени Антима, Леонтий и Евпрепий, дом наш — Аравия, о земном же счастье можем сказать, что христиане в нем не нуждаются.

Проконсул приказал им вызвать братьев и всем вместе принести жертвы богам.

Все пять братьев единодушно отказались приносить жертвы, и Лисий приказал пытать их, защемляя руки и ноги. Но пытки не принесли результата, и Лисий распорядился заковать братьев в цепи и бросить в море, но, как только они стали тонуть, ангел вытащил их и привел к судье. Этот служитель закона обдумал все, что узнал о них, и сказал:

— Клянусь богами, то, что произошло, есть колдовство, ибо вы надсмеялись над пытками и успокоили море! Научите же меня своему магическому искусству, и во имя бога Адриана я последую за вами.

И только он произнес эти слова, как появились два беса и ударили его по лицу с такой силой, что он закричал:

— Прошу вас, добрые люди, помолитесь за меня вашему Богу!

Братья помолились, и бесы исчезли.

Судья же заявил:

— Вы видите, как рассержены на меня боги только за то, что я хотел их оставить. И потому отныне я более не позволю вам порочить моих богов!

И он приказал бросить их в огромный костер, но пламя не только не тронуло святых, но распространилось вокруг и погубило множество смотревших на пытку. Тогда братьев распяли на дыбе, но ангелы-хранители оставили их невредимыми, и палачи, устав избивать мучеников, вернули их снова судье. Тот велел троих из братьев засадить в темницу, а Косму и Дамиана распять и закидать камнями при всем народе. Но брошенные камни полетели обратно в бросающих и ранили множество народу.

Тогда судья, уже сам не свой от гнева, приказал вывести из тюрьмы троих братьев и тоже распять их, а солдатам в это время пускать стрелы в уже распятых Косму и Дамиана. Но и стрелы полетели обратно и поразили многих, а все святые мученики остались нетронутыми. Судья же, не добившись успеха ни в одной своей попытке, был от возмущения почти при смерти и приказал на рассвете обезглавить всех пятерых. Христиане же, помня, что святой Косма говорил о том, что не хочет быть похороненным рядом с Дамианом, удивились, что братья хотят лежать вместе, но тут неожиданно появился верблюд и произнес человеческим голосом, чтобы братьев положили в одну могилу. Страдали они при императоре Диоклетиане, чье правление началось около 287 года от Рождества Христова.

Горгоний и Дорофей занимали высшие посты при дворе императора Диоклетиана в Никомедии, но оставили свои посты, чтобы за своим Царем свободно последовать и ясно показать всем, что отныне они христиане. Император был весьма расстроен этой новостью. Он посчитал, что тяжело смириться с потерей таких людей, сам явился к ним, воздав им тем самым честь, достойную их по праву рождения и заслугам.

Но ни угрозы, ни поношения не смогли изменить их преданности вере, и потому их вздернули на дыбу, рвали мясо бичами и железными крючьями, а затем на открытые раны сыпали соль и лили уксус. Все это вынесли они, не дрогнув. Потом их стали поджаривать на решетке, но казалось, будто они возлежат на ложе, полном цветов, не испытывая боли. Наконец император приказал повесить их, а тела отдать на растерзание волкам и собакам. Но они остались нетронутыми и были верующими преданы земле. Пострадали они около 280 года.

Много лет спустя тело святого Горгония было перенесено в Рим, а в 766 году епископ Меца, племянник короля Пипина[445], перевез останки во Францию и опустил в могилу в монастыре Горца.

Имя Люсия происходит от слова lux, что означает «свет». Свет приятен глазу, ибо, как говорит Амвросий, природа света такова, что в нем является вся милость Божия. Свет также нельзя ни затемнить, ни запачкать. Как бы ни были грязны места его проникновения, сам он всегда остается чист. Он падает прямыми лучами, без всяких изгибов, и достигает самых дальних мест, не теряя скорости. Этим мы хотим показать, что святая дева Люсия обладала девственной красотой без малейшего изъяна, что она распространяла милосердие чистейшей любви, что ее стремление к Богу всегда было прямым и неколебимым и проявлялось в добрых делах, совершавшихся быстро и без сомнений. Иначе имя это может быть переведено как «путь света».

Люсия родилась в Сиракузах в благородной семье и видела, как слава святой Агаты распространяется по всей Сицилии. Она пришла на могилу святой вместе с матерью Эуфицией, которая четыре года страдала от неизлечимого маточного кровотечения. Обе они прибыли в храм во время мессы, в тот момент, когда читают Евангелие, причем именно то место, где идет речь об излечении Христом женщины, страдавшей той же болезнью[447]. И тогда Люсия сказала матери:

— Если ты поверишь в то, что услышала, то поверишь и в то, что присутствие Агаты повсеместно и всегда рядом с теми, за кого она приняла мученическую смерть. И если с этой верой прикоснешься к могиле святой, ты немедленно выздоровеешь!

И вот, когда все покинули церковь, мать с дочерью остались молиться возле могилы. Вскоре Люсия заснула, и ей явилась Агата в окружении ангелов, украшенная драгоценными каменьями. Святая сказала:

— Сестра моя Люсия, дева, посвященная Богу, почему ты просишь меня о помощи, которую и сама можешь оказать своей матери? Воистину, вера твоя уже излечила ее.

Проснувшись, Люсия сказала матери:

— Мать моя, ты здорова! Но во имя той, молитвами которой обязана ты выздоровлением, прошу тебя — избавь меня от замужества и раздай бедным все, что приготовила ты для моего приданого!

— Почему ты не подождешь, пока закроются глаза мои? — спросила мать. — Потом делай что хочешь со своим богатством.

Но Люсия ответила:

— То, что ты отдашь в смерти, ты отдашь, потому что не можешь взять с собою. Но, отдав это при жизни, ты будешь вознаграждена.

Вернувшись домой, стали они день за днем раздавать свое имущество на нужды бедняков. Нареченный Люсии, услышав об этом, поинтересовался у кормилицы, что происходит, и она ответила ему, что ее девочка нашла лучшую собственность, которую желает приобрести ради него, и для этого распродает кое-что из имущества. Будучи недалеким, он подумал, что судьба улыбается ему, и стал помогать им в распродаже. Но когда все было продано, а полученные деньги розданы нищим, он поведал о Люсии консулу Пасхасию, обвинив ее в христианстве и в действиях против императорских законов.

Пасхасий вызвал девушку и приказал принести жертву богам. Ответ же Люсии был таков:

— Жертва, которая угодна Богу, заключается в посещении бедняков и помощи им в их бедах. А поскольку у меня не осталось ничего, я могу предложить Богу только себя.

Пасхасий возразил:

— Рассказывай эти истории дурочкам вроде себя самой, но я придерживаюсь законов, и мне смешно тебя слушать.

Люсия ответствовала:

— Ты подчиняешься законам своих хозяев, но и я подчиняюсь законам своего Бога. Ты боишься их гнева — и я боюсь гнева Божьего. Ты остерегаешься прогневить их, и я страшусь разгневать Господа. Ты хочешь ублажить их, и я хочу умилостивить Христа. Так делай, что считаешь нужным для твоей выгоды, а я буду делать то, что принесет благо мне.

Пасхасий заявил, что она промотала отцовское наследство с соблазнителями и потому говорит как блудница, на что Люсия ответила:

— Что касается отцовского наследства, то я поместила его в надежное место и никогда не имела никакого дела с соблазнителями тела или духа.

Пасхасий спросил:

— Что это за соблазнители духа и тела?

— А вот такие, как ты, и есть соблазнители духа, ибо вы соблазняете души отвернуться от их Создателя. Что же касается соблазнителей тела, то это те, кто ставит наслаждения плоти выше вечных радостей.

Это вынудило Пасхасия произнести следующее:

— Удар кнута заставит тебя замолчать!

— Но слова Христа нельзя заглушить!

— Ты что, считаешь себя Богом?!

— Я создание Бога, сказавшего Своим ученикам: «Во имя Мое будете вы стоять перед правителями и царями, но когда они будут спрашивать вас, то не думайте, что отвечать и как, ибо отвечать будете не вы, но Дух Святой будет говорить через вас»[448].

— Так в тебе говорит Дух Святой?

— Те, кто ведет жизнь праведную, суть храмы Святого Духа[449].

— В таком случае я отправлю тебя в публичный дом, — заявил Пасхасий, — тело твое потеряет целомудрие, и Дух Святой покинет его.

— Тело не может быть поругано, пока не сдастся дух. Если ты обесчестишь меня вопреки моей воле, то целомудрие мое лишь удвоится и корона увенчает меня. А волю мою тебе никогда не сломить. Что же касается моего тела, то вот оно, готовое к пыткам. Чего же ты ждешь? Начинай, сын дьявола! Исполняй свой жестокий приговор!

Тогда Пасхасий вызвал сводников и сказал им:

— Соберите мужчин, и побольше, чтобы все могли насладиться плотью этой женщины, и пусть они имеют ее, пока она не умрет!

Но когда они взялись тащить свою жертву, Дух Святой приковал Люсию к месту так, что никто не мог ее сдвинуть. Тогда Пасхасий вызвал тысячу мужчин, руки и ноги Люсии связали, но им так и не удалось оторвать ее от земли. Тогда впрягли тысячу пар быков, но и после этого Божья дева не двинулась с места. Были вызваны маги, но и они преуспели не более.

— Что за колдовство делает невозможным и тысяче мужчин поднять одну-единственную девку?! — воскликнул Пасхасий.

— Это не колдовство, — ответила Люсия, — но сила Христова! И даже если ты призовешь в десять раз больше народу, они не смогут сдвинуть меня!

Пасхасий некогда слышал от кого-то, что любая магия убирается уриной, и тогда он велел облить Люсию мочой, но и это ему не помогло. Больше консул не смог ничего придумать и повелел запалить вокруг девы огромный костер, а сверху лить кипящее масло. Но Люсия сказала:

— Я только и молилась о продолжении моих страданий, дабы истинные верующие избавились от страха, а неверующие могли оскорблять меня вволю!

В это время товарищ консула, видя, в каком он пребывает отчаянии, вонзил кинжал в горло мученицы, но она не потеряла дара речи и воскликнула:

— А я говорю вам, что мир ожидает нашу Церковь! В этот самый день умер Максимин, а Диоклетиан был смещен с трона! И как Господь дал моей сестре Агате под покровительство город Катанью, так и мне будут отданы Сиракузы!

И дева продолжала свои речи, а тем временем из Рима прибыли гонцы, чтобы арестовать Пасхасия и доставить в цепях в столицу, ибо цезарь узнал, что консул обокрал всю провинцию. В Риме он предстал перед сенатом и был приговорен к отсечению головы. Дева же Люсия так и не сдвинулась с места своего мученичества и не испустила последнего вздоха до тех пор, пока священники не причастили ее, а все присутствующие не молвили Господу «Аминь!».

Там же она была и похоронена, и над могилой возведена церковь в ее честь. Мученическая смерть девы Люсии имела место в 310[450] году от Рождества Христова.

Куртизанка Таис, как мы читаем в «Житиях святых отцов», была женщиной столь поразительной красоты, что множество мужчин ради нее продавали все, что у них есть, и приходили в совершеннейшую нужду. Любовники ее, движимые ревностью, часто дрались друг с другом перед дверьми ее дома и заливали ступени юношеской кровью.

Когда вести об этом дошли до ушей аввы Пафнутия, он оделся мирянином, взял с собой необходимое количество денег и отправился на поиски Таис в один египетский город. Найдя ее, он предложил ей денег как цену за грех. Она приняла деньги и сказала:

— Пойдем в другую комнату.

Он пошел с ней, и она предложила ему возлечь на широкое ложе с богатыми покрывалами, но он ответил:

— Есть ли у тебя комната поукромней? Пойдем туда!

Таис повела его через анфиладу комнат, но он упорно твердил, что боится быть кем-нибудь увиденным. Наконец она не выдержала и сказала:

— Вот комнатка, куда никто не заходит, но если ты боишься Бога, то от Его Божественных глаз не скрыться никуда.

Услышав такие речи, старик спросил:

— Если ты знаешь это, то зачем же губишь столько душ? Ты должна думать не только о своей душе, но и о тех сотнях, которые осудила на вечное проклятье!

Таис простерлась на полу у его ног, воззвав со слезами:

— Но ведь есть и спасение, отец, и я уверена, что получу прощение, если ты станешь обо мне молиться! Прошу тебя, дай мне три часа отсрочки, а после я пойду туда, куда ты скажешь, и сделаю все, что ты мне прикажешь!

Он сказал, куда следует ей идти, а она тем временем принесла на городскую площадь все, что нажила грехом, и, пока люди дивились, подожгла гору вещей и спалила все дотла с криком:

— Вы все, что грешили со мной, идите и смотрите, что я делаю с вашими дарами!

А то, что она сожгла, стоило никак не менее четырехсот фунтов золотом.

Когда костер догорел, Таис отправилась в место, указанное Пафнутием, и затворилась в узкой келье девичьего монастыря. Дверь же в келью она залила свинцом, оставив лишь крошечное окошко, через которое можно было подавать пищу. Позже она приказала, чтобы ей, в отличие от остальных, подавали лишь кусок хлеба и толику воды. А перед тем как Пафнутию покинуть монастырь, она спросила его:

— Отче, но куда мне отливать ту жидкость, что возвращает природа?

И он ответил:

— В свою келью, ибо ты заслужила это!

— Но как мне молиться Богу здесь?

И он снова ответил:

— Да ты недостойна ни произносить имя Божие, ни призывать Троицу оскверненными устами своими! Просто вставай на колени лицом на восток и повторяй снова и снова: «О Творец, смилуйся надо мною!»

И так Таис провела три года, после чего авва Пафнутий сжалился над нею и попросил аббата Антония узнать, когда же Господь простит Таис за ее грехи. Выслушав всю эту историю, Антоний созвал своих учеников и приказал им молиться всю ночь напролет, но каждому по отдельности, чтобы Господь открыл одному из них ответ на вопрос Пафнутия. И пока они неустанно молились, авва Павел, первый ученик Антония, вдруг увидел на небесах ложе, украшенное драгоценными коврами, около которого стояли на страже три девы с сияющими ликами. Эти три девы были: первая — тем страхом наказания, которое и оттолкнуло Таис от зла, вторая — стыдом за содеянное, заслужившим прощение, а третья — любовью к справедливости, которая привела Таис к святым поступкам. Когда Павел подумал, что на небесах приуготована великая милость авве Антонию, голос Бога изрек:

— Она приуготована не твоему отцу Антонию, но куртизанке Таис!

Когда Павел наутро рассказал об этом Пафнутию, тот, уверенный теперь в воле Божией, оставил присутствовавших и вернулся в монастырь. Он взломал двери кельи, хотя Таис и умоляла его оставить ее взаперти.

— Выходи же, ибо Бог простил грехи твои! — возвестил он.

— Бог свидетель, — сказала Таис, — что как только я вошла в эту келью, я собрала воедино все мои грехи и постоянно держала их перед внутренним взором, и как дыхание не оставляет моих ноздрей, так и зрелище моих грехов не покидало меня, и я рыдала все время, думая о них!

Авва Пафнутий сказал тогда:

— Не по покаянию твоему Господь простил тебе, но потому, что страх Божий всегда жил в твоем сердце!

Монах вывел ее из кельи, и, прожив еще две недели, Таис умерла.

Авва Ефрем захотел тем же путем обратить и другую куртизанку. И когда эта женщина бесстыдно решила склонить святого Ефрема ко греху, он приказал ей:

— Следуй за мной!

И она пошла за ним туда, где собралась толпа народа, и там он сказал ей:

— Ложись прямо здесь, чтобы я мог согрешить с тобой!

— Как я могу, — удивилась она, — когда вокруг стоит столько народу?

— Если ты испытываешь стыд перед людьми, — ответил он, — разве не больший стыд должна ты чувствовать перед Богом, которому подвластны все тайны тьмы?

И женщина в замешательстве удалилась.

Юлиана была помолвлена с Евлогием, префектом Никомедии, но отказалась стать его женой, если он не станет христианином. Тогда отец приказал раздеть ее догола и высечь, а после того сам вручил префекту. Евлогий сказал ей:

— Дорогая моя Юлиана, зачем ты играла со мной в столь глупую игру, отказывая мне таким образом?

И она ответила:

— Если ты станешь исповедовать моего Бога, я соглашусь стать твоей, но в другом случае ты не получишь меня никогда!

— Но я не могу сделать этого, моя госпожа, — ответил префект, — ибо в таком случае император прикажет отрубить мне голову.

Юлиана же ответила:

— Если ты так боишься императора, который смертен, то как можешь ты ожидать, что я не стану бояться бессмертного? Делай, что хочешь, ибо все равно иначе меня ты не получишь!

И префект приказал неоднократно высечь ее, а потом повесить за волосы на полдня и лить ей на голову расплавленный свинец, однако все это не причинило ей ни малейшего вреда. Когда же она оказалась связанной в темнице, под видом ангела ей явился сам дьявол и сказал:

— Юлиана, я есть ангел Господень, посланный Им, дабы сказать тебе: принеси жертву богам, иначе будешь осуждена на долгие пытки и умрешь мучительной смертью!

Юлиана стала рыдать и молиться, говоря:

— О Господь Бог мой, не оставляй меня, но покажи, кто есть тот, что дает мне такие советы!

И тогда раздался голос, повелевший ей схватить своего гостя и заставить признаться, кто он. Юлиана крепко схватила соблазнителя и заставила во всем признаться. И тот признался, что он черт, посланный своим отцом соблазнить ее.

— Кто же твой отец?

Ответ был таков:

— Вельзевул посылает нас для всякого рода обманов, а если нам не удается перехитрить христиан, то он безжалостно хлещет нас бичом. И я знаю, что меня ждет, поскольку мне не удалось сдвинуть тебя, лучшую из лучших, с пути истинного!

Среди прочего он признался и в том, что ему приходится бежать христиан, когда они отмечают тайну Тела Христова, и когда они погружены в молитву, и когда служат мессу. Юлиана связала ему руки за спиной, вдавила в землю и как следует отхлестала своими цепями, демон же громко кричал, умоляя:

— Госпожа моя Юлиана, смилуйся надо мной!

Затем префект распорядился выпустить Юлиану из узилища, и она вышла, таща за собой демона со связанными руками. Последний продолжал умолять ее, причитая:

— Госпожа Юлиана, перестань делать из меня дурака, а то я скоро совсем не смогу никого дурачить! Ведь христиане милостивы, ты же не выказываешь мне никакого снисхождения!

Но она продолжала волочить его с одного конца рыночной площади до другого и наконец швырнула в сточную канаву.

Когда новости достигли префекта, он приказал растянуть Юлиану на колесе так, чтобы все кости ее сломались и мозг вытек из них, но ангел Божий сломал колесо и полностью излечил Юлиану. Видя случившееся, люди поверили в Христа, и тогда пятьсот мужчин и сто тридцать женщин были за это обезглавлены. Юлиану же поместили в чан, полный расплавленного свинца, но свинец превратился в теплую воду. И тогда префект проклял своих богов, которые оказались не в силах наказать единственную женщину и тем навлекли на себя позор. Он приказал отрубить Юлиане голову. Когда ее вели на место казни, побитый ею демон вдруг явился в виде юноши, начавшего кричать и плакать:

— Не жалейте ее! Она кощунствовала над вашими богами и прошлой ночью жестоко избила меня! Воздайте ей по заслугам!

Юлиана приоткрыла глаза и посмотрела на кричавшего, тот немедленно убежал прочь, повторяя:

— Горе мне! Наверное, она опять хочет меня поймать и избить!

Благословенную Юлиану обезглавили. После этого префект отправился к морю вместе с тридцатью четырьмя воинами, но налетела буря, и все они утонули, а когда волны выбросили их тела на берег, они были расклеваны хищными птицами и растерзаны дикими зверями.

Имя Агнесса происходит от слова agna — «овца», ибо Агнесса была кротка и покорна, как овечка. Или же имя это происходит от греческого слова agnos — «жалостливый», ибо была она жалостливой и сострадательной; или же от agnoscendo — «познание», ибо она знала путь истины. Истина, как говорит Августин, противостоит и тщеславию, и лжи, и сомнению — состояниям, которых избегают добродетельные люди, к каковым и принадлежала Агнесса.

Агнесса была девой разумной и мудрой, как утверждает Амвросий[454], написавший историю ее мученичества. В возрасте тринадцати лет она потеряла смерть и нашла жизнь. Агнесса была дитя телом, но по духу и разумению — вполне зрелый человек. Лицо ее было прекрасно, но еще прекрасней — ее вера.

Однажды, когда девушка возвращалась из школы, ее увидел сын префекта и сразу влюбился. Он сулил ей драгоценности и огромное богатство, если она согласится стать его женой. Но Агнесса ответила:

— Ступай прочь! Ибо воспаляет искра твоя костер греха, твои дрова суть порок, твоя пища — смерть! Я уже суждена возлюбленному иному!

И она стала описывать этого возлюбленного и супруга и рассказывать о пяти качествах, которых ее суженый требует от людей, собирающихся вступить в брак, а именно: благородство происхождения, красота, полнота богатства, мужество и сила воли к достижению цели, исходящие от любви к нему. Далее она продолжила:

— Тот, Кого я люблю, намного благородней тебя, Он наследник славного рода. Его мать Дева, его Отец не знал женщины, а Ему самому прислуживали ангелы. Солнце и луна меркнут пред Его красотой, богатство Его никогда не скудеет, Его аромат оживляет мертвецов, Его прикосновения излечивают расслабленных, Его любовь целомудренна, Его касания святы, и брак с Ним есть девство!

К сказанному она добавила:

— Есть ли здесь кто-нибудь, чье происхождение столь безупречно, чья власть несокрушимее, кто в милости своей богаче?

Затем Агнесса перечислила те пять милостей, которыми супруг одарил ее и одаряет всех своих жен: Он дает им кольцо в знак Его верности, Он одевает и украшает их множеством добродетелей, Он омывает их кровью Своего страдания и смерти, Он приковывает их к Себе узами Своей любви и дарует сокровища вечной славы.

— Он надел мне обручальное кольцо на правую руку и ожерелье из драгоценных камней на шею, Он одел меня в платье, расшитое золотом, поставил на лбу знак, чтобы не имела я иных возлюбленных, и кровь Его окрасила мои щеки. И Его чистые объятия сковывают мою плоть, Он соединен со мной телом, являет мне ни с чем не сравнимые сокровища и обещает отдать их мне, если я останусь с Ним навсегда!

Услышав все это, молодой человек совсем потерял голову, бросился на ложе, и тяжкие его вздохи говорили о том, что он отчаянно страдает от неразделенной любви. Отец его нашел Агнессу и рассказал ей, как страдает его сын, но та ответила, что не может нарушить обета, данного своему суженому. Тогда префект стал добиваться от нее, кто же этот ее жених и что за власть он над нею имеет. Кто-то сообщил ему, что своим женихом она называет Христа. Поначалу префект пытался образумить ее ласковыми словами, а затем перешел к прямым угрозам. Агнесса с насмешкой встретила эту смесь учтивости и злобы и сказала:

— Делай что хочешь, но того, чего добиваешься от меня, ты не получишь никогда!

Префект ответил:

— У тебя есть лишь два пути. Или ты, раз уж тебе так дорого твое девство, станешь служительницей богини Весты вместе с другими девственницами, или отправишься к блудницам и будешь делать то, что делают они!

Но поскольку Агнесса происходила из благородной семьи, префект не мог принудить ее силой, и тогда он обвинил ее в приверженности к христианству.

— Я не стану приносить жертву твоим богам, — ответила она, — и никто не сможет нарушить мою девственность, ибо со мной страж моей плоти, ангел Господень!

Тогда префект раздел Агнессу догола и нагую привел в публичный дом, но Господь помог ее волосам вырасти так быстро, что они укрыли ее наготу лучше любых одежд. Войдя же в дом стыда, дева увидела, что там ждет ее ангел. Свет от него наполнил помещение и окутал Агнессу сверкающим плащом. И публичный дом стал домом молитвы, и все, кто почтил свет, вышли оттуда чище, чем были, когда вошли.

Сын же префекта пригласил в дом терпимости других юношей и предложил им войти и развлечься с Агнессой, но те испугались таинственного света и поспешили прочь. Он посмеялся над товарищами как над трусами и в ярости кинулся на деву, чтобы взять ее силой, но тот же свет окутал и его, а поскольку он не чтил Бога, то его похитил дьявол, и юноша угас. Узнав об этом, префект отправился к Агнессе, горько плакал и умолял рассказать, как же погиб его сын.

— Тот, чью злую волю он исполнял, — ответила Агнесса, — взял над ним власть и убил его, в то время как его товарищи, испуганные таинственным светом, ушли прочь нетронутыми.

Но префект настаивал:

— Докажи мне, что сделала это не ты путем магического искусства, — или верни его к жизни своими молитвами!

И Агнесса стала молиться, и юноша ожил и стал тоже молиться Христу при всем народе. Тогда жрецы храмов возмутили народ криками:

— Ступай прочь со своей ведьмой, с этой колдуньей, которая одурманивает людям головы!

Префект, впечатленный чудом, хотел было освободить Агнессу, но испугался, что таким образом сам окажется вне закона, передал ее своему заместителю и, опечаленный, ушел прочь.

Заместитель этот по имени Аспазий повелел бросить Агнессу в пылающий костер, но языки пламени расступились и сожгли не деву, а злую толпу по обе стороны от костра, Агнесса же осталась нетронутой. Тогда Аспазий приказал солдату вонзить ей в горло кинжал, после чего небесный супруг принял ее как невесту и мученицу. Считается, что Агнесса страдала во время правления Константина Великого, начавшегося в 309 году от Рождества Христова. Ее родные и остальные христиане похоронили мученицу с великой радостью, но едва спаслись от язычников, которые хотели побить их камнями.

У святой Агнессы была молочная сестра по имени Эмерентиана, святая дева, которая, правда, к этому времени еще не приняла крещения. Она стояла у могилы и продолжала бранить язычников, забрасывавших ее камнями. И тотчас Господь послал такое землетрясение с молниями и громом, что многие язычники погибли. С тех пор люди не трогали больше никого, кто приходил на могилу девы. Родители святой и ее родственники, пришедшие на могилу на восьмой день, увидели над ней хор ангелов, разодетых в сверкающие золотом одежды, а среди них Агнессу, одетую, как и прочие, и со стоящим по правую руку от нее барашком, который был белее чем снег. Агнесса утешила их:

— Не печальтесь о моей смерти, но радуйтесь со мною, ибо отныне у меня есть трон света среди прочих святых.

В память об этом даровано нам песнопение на праздник святой Агнессы[455].

Петр Заклинатель охранялся в темнице тюремщиком Аркемием. В дочь последнего вселился бес, и он часто жаловался на это Петру, который сказал ему, что если он поверит в Христа, то дочь его мгновенно избавится от своего недуга. Аркемий сказал:

— Странно, что ваш Христос может избавить мою дочь от бесов, а тебя, за него страдающего, не в силах освободить от темницы.

И Петр ответил ему:

— Мой Бог в силах освободить меня, но воля Его такова, что через страдания получаем мы вечную славу.

— Но если я накину на тебя двойную цепь, а твой Бог освободит тебя и вылечит мою дочь, я тут же в Него поверю.

Так он и сделал, и святой Петр явился пред ним в белых одеждах с крестом в руке. Аркемий распростерся у его ног, и поскольку дочь его излечилась, то сразу же со всем семейством обратился в веру истинную. Он также выпустил и остальных узников и позволил всем, кто хочет, креститься. Многие так и сделали, приняв крещение из рук благословенного священника Марцеллина.

Услышав об этом, префект приказал привести к нему всех новообращенных. Аркемий собрал их, поцеловал всем руки и сказал:

— Если кто из вас желает стать мучеником, пусть идет с нами, но кто не желает, уходите с миром.

Судья, узнавший, что узников крестили Марцеллин и Петр, вызвал их и посадил в темницу раздельно. Марцеллина голого положили на битое стекло, лишив воды и света, а Петра загнали в крошечную камору на самом верху башни. Однако ангел следил за ним, порвал его путы и вернул обоих в дом Аркемия, наказав ублажить всех живущих там в течение недели, а затем снова предстать перед судьей.

Судья, не найдя узников в тюрьме, вызвал Аркемия и, когда тот отказался принести жертву идолам, приказал посадить его вместе с женой в подземную крипту. Святые Петр и Марцеллин узнали об этом и пришли к крипте, и, пока другие христиане стояли на страже, Марцеллин служил мессу в продолжение семи дней.

Христиане сказали язычникам:

— Посмотрите, мы можем освободить Аркемия и спрятать его, но мы не делаем ни того, ни другого.

Язычники рассердились на это, зарубили Аркемия мечом и закидали камнями его мать и жену. А Марцеллин и Петр были обезглавлены в Черном Лесу, который ныне называется Белым в память о мучениках. Это случилось в царствование императора Диоклетиана, начавшееся в 287 году н. э. Палач по имени Дорофей сам видел души мучеников, облаченные в роскошные, украшенные драгоценностями одежды, поднимаемые на небеса ангелами. Это заставило его самого стать христианином и впоследствии позволило умереть мирной смертью.

Имя Евфимия происходит от eu, что по-гречески означает «добро», и femina — «женщина». Добрая женщина всегда справедлива, всем помогает и всем приятна, ибо доброта соединяет все эти три качества. Так и Евфимия была справедлива в своем добродетельном образе жизни, помогала всем и была приятна Богу своими размышлениями о тайнах небесных. Или же euphemia имеет тот же смысл, что и euphonia — «сладкий звук», сладкий же звук извлекается тремя способами, а именно: голосом поющего, касаниями пальцев, как при игре на арфе, и дыханием как у органа. Святая Евфимия издавала сладкие звуки голосом своих молитв, касаниями своих добрых дел и дыханием своей внутренней преданности Богу.

В правление Диоклетиана[462] Евфимия, дочь сенатора, часто видела, как всячески пытают и мучают христиан. Она отправилась прямо к судье Приску, публично объявила себя христианкой и благодаря своему примеру поддержала силы во многих людях. Предавая христиан смерти одного за другим, судья приказывал остальным их единоверцам находиться тут же, чтобы, видя пытки, выносимые теми, кто отказался поклоняться идолам, они, по крайней мере, были напуганы предстоящими им мучениями. В присутствии Евфимии он замучил немало святых, но их твердость только укреплялась ее решимостью, и она громко заявила, что судья к ней несправедлив. Приск обрадовался, думая, что она хочет принести жертву идолам, и спросил, в чем же он несправедлив к ней. Она ответила:

— Я благородного рода и хочу знать: почему этих нищих, это простонародье ты пропускаешь вперед меня, позволяя им скорее соединиться с Христом и заслужить славу раньше меня?!

Приск же ответил:

— Я думал, ты образумишься, и был рад, что ты вспомнила свое происхождение и свой пол!

И Приск отправил ее в тюрьму, а на следующий день, когда всех остальных вытащили в оковах, она вышла без кандалов. И снова Евфимия горячо возмущалась, почему она одна без цепей, вопреки закону императора. Ее избили и снова бросили в узилище. Тюремщик спустился к Евфимии и хотел использовать ее как наложницу, но она сопротивлялась, как мужчина, и силой Господней руки насильник оказался парализованным. Приск подумал, что на тюремщика напустили какую-то порчу. Он совершенно потерял голову и стал Евфимии обещать все, что она ни пожелает, если та исполнит его волю, но служитель Приска не смог ни открыть перед ним двери ключом, ни даже разбить их топором. Наконец его обуял дьявол, он пронзительно закричал, стал рвать свою плоть и скоро расстался с жизнью.

Тогда Евфимию выволокли из тюрьмы и растянули на колесе, спицы которого были засыпаны горящими угольями. Человек, руководивший пыткой, стоял под колесом и давал знак тем, кто его крутил. Когда он издавал определенный сигнал, они наваливались вместе, заставляя огонь разгораться, а спицы рвать женское тело в клочья. Но по воле Божией он лишился возможности управлять пыткой, ибо люди приняли звуки от вращения колеса за условный сигнал и раскрутили колесо так, что оно сокрушило палача, Евфимию же поставило на землю невредимой. Скорбя, родственник убитого разжег под колесом большой костер, намереваясь сжечь Евфимию вместе с колесом, но, когда оно загорелось, ангел освободил девушку и унес ее на высокое место, где она и стояла, живая и здоровая.

Апеллиан сказал судье:

— Власть, которую имеют эти христиане, можно победить только железом. И потому я советую тебе просто ее обезглавить.

Они приставили лестницы, и один человек полез наверх за Евфимией, но его тут же разбил паралич, и он упал наземь полуживым. Полез другой, по имени Сосфен. Он добрался до Евфимии, но тут же был обращен в христианство. Сосфен попросил у нее прощения, выронил меч и крикнул судье, что скорее убьет себя, чем дотронется до этой женщины, которую защищают ангелы.

Наконец Евфимия была снята, и Приск приказал своему советнику собрать всех разбойников, каких удастся найти, и отдать ее им на поругание на столько, на сколько они захотят, пока она не умрет от истощения. Но когда советник вошел к ней, он увидел, что она молится, а ее окружают девы, полные сияния. Евфимия заговорила с ним, и советник тут же обратился в христианскую веру. Тогда судья велел повесить Евфимию за волосы, но она и подвешенная продолжала упорствовать, и ее отправили обратно в тюрьму, лишив еды на семь дней, но всю неделю ее кормили ангелы. Когда на восьмой день Евфимию поставили между большими жерновами, собираясь сокрушить как маслину, она стала молиться, и камни превратились в тончайшую пыль.

Приск был пристыжен тем, что оказался побежден простой девой, и бросил ее в яму, где содержались три хищных зверя, столь кровожадные, что могли проглотить любого. Однако звери тотчас присмирели. Они подбежали к деве и, соединив хвосты, создали для нее нечто вроде кресла. Так Евфимия привела судью в еще большее замешательство. Воистину он едва не умирал от ощущения собственного бессилия, но палач, дабы отомстить за оскорбление, нанесенное его хозяину, вонзил меч в бок Евфимии, и таким образом она завершила свое мученичество ради Христа.

Чтобы отблагодарить палача за его службу, судья накинул на него шелковые одежды и перепоясал золотым ремнем, но как только тот вышел, лев накинулся на него и пожрал вместе с одеждой. Когда палача стали разыскивать, то не нашли ничего, кроме нескольких костей, рваного платья и золотого пояса. Что же касается самого Приска, то он стал есть собственную плоть и был найден мертвым. Святая Евфимия была с почестями похоронена в Халкидонии, и благодаря ей все евреи и язычники тех мест поверили в Христа. Страдания ее произошли около 280 года после Рождества Христова.

Амвросий в своем предисловии так говорит о ней: «Нежная победительная дева Евфимия заслужила быть венчанной венцом мученичества. Ее молитвами злобный враг был побежден, и Приск, ее противник, проиграл. Она нетронутой вышла из горящей печи, крепкие камни превратились в пыль, дикие звери стали ручными и склонили свои головы, и всякая пытка была побеждена ее молитвами. В самом конце, пронзенная острием меча, она сбросила оковы плоти и радостно присоединилась к хору небесному. Эта святая дева, о Господи, вверила Тебе Твою Церковь. Она ходатайствует о нас, грешных. Пусть эта дева, эта маленькая незапятнанная служанка Твоего дома, передаст Тебе молитвы наши!»

Имя Юстина происходит от слова justitia — «справедливость», и святая Юстина выказывала свою справедливость, отдавая каждому то, что он заслуживает: Богу — послушание; прелату, ее наставнику, — уважение; равным — ровные отношения; подчиненным — наказы; врагам — спокойствие; бедным и убогим — сострадание и помощь; себе — святость, а ближним — любовь.

Дева Юстина родилась в Антиохии и была дочерью языческого жреца. Сидя у окна, она каждый день слушала, как дьякон Прокл читает Евангелие, и со временем попросила его крестить ее, что он и сделал. Мать Юстины в супружеской постели рассказала о происшедшем отцу, а когда они оба заснули, им явился Христос в сопровождении ангелов и сказал:

— Придите ко мне, и Я подарю вам Царствие Небесное!

Проснувшись, оба немедля крестились вслед за дочерью.

Деву Юстину очень долго преследовал некий Киприан, но в конце концов ей удалось обратить и его в истинную веру. Этот Киприан был колдуном с детства, ибо когда ему исполнилось всего семь лет, родители посвятили его дьяволу. Он занимался магией и был неоднократно замечен в том, что превращает женщин во вьючных животных, а также творит иные чудеса. Он страстно влюбился в Юстину и приложил все свое искусство, дабы заполучить ее самому или отдать другому человеку по имени Акладий, тоже воспылавшему к ней желанием. Для этого он вызвал беса, дабы с его помощью добиться победы над девственницей. Бес явился и сказал:

— Зачем ты меня вызвал?

Киприан ответил:

— Я люблю девушку, которая принадлежит к секте Галилеянина. Можешь ли ты сделать так, чтобы она стала моей и исполняла мою волю?

Демон рассердился:

— Я могу выкинуть человека из рая. Я соблазнил Каина убить брата. Я научил Иуду предать Христа смерти. Я навожу всякого рода порчу среди людей. И после этого ты считаешь, что я не могу помочь тебе заполучить простую девку, чтобы ты делал с ней все, что хочешь?! Возьми эту жидкость и разбрызгай вокруг ее дома, и тогда я приду и зажгу в ее сердце страсть к тебе, остальное ты доделаешь сам.

На следующую ночь бес явился к Юстине и попытался пробудить в ее сердце плотское желание. Чувствуя, что происходит что-то неладное, она преданно вручила себя Господу и всю себя осенила крестным знаменьем. Увидев этот знак, бес в ужасе покинул жилище девы и встал перед Киприаном.

— Почему же ты не привел мне девицу? — вопрошал Киприан.

— Я увидел на ней некий знак, — ответствовал бес, — и ослаб, и вся сила покинула меня!

Киприан прогнал беса и вызвал другого, посильнее. Тот сказал Киприану:

— Я слышал твое приказание и понял, почему прежний не смог его выполнить. Но я поступлю хитрее и доставлю тебе желаемое. Я отправлюсь к ней, раню ее сердце похотью, и ты насладишься ею, как тебе будет угодно!

Бес отправился к Юстине и сделал все, что мог, дабы воспламенить душу девы порочным желанием. Но Юстина снова преданно вручила себя Богу и победила соблазн крестным знаменьем, а потом плюнула на беса, и он исчез. Бес прилетел к Киприану в полном замешательстве.

— Где девица, за которой я тебя посылал?! — вскричал Киприан.

— Я признаю, что побежден, — вздохнул бес, — и даже боюсь признаться, каким образом! Я увидел на ней некий страшный знак и тут же потерял все силы!

Киприан надсмеялся над ним и, прогнав прочь, вызвал самого князя бесов и, когда тот явился, сказал:

— Что это за власть у твоих слуг, что они не могут победить простую девицу?

И дьявол ответил:

— Я посещу ее и смущу всевозможными страстями. Я воспламеню ее дух огненной страстью и пущу судороги желания по всему ее телу. Я покажу ее глазам самые соблазнительные картины и сделаю ее помешанной от любви. И не сомневайся, посреди ночи я доставлю ее тебе!

И дьявол, приняв облик молодой женщины, явился к Юстине со словами:

— Я пришла сюда, ибо хочу жить в чистоте, как ты, но скажи мне, умоляю тебя, какова будет нам награда за наши усилия?

Святая дева ответила так:

— Награда велика, это свет труда!

— Тогда как же быть с Божией заповедью о том, что надо плодиться и размножаться и пополнять род людской? Боюсь, дорогая моя подруга, что, упорствуя в своей девственности, мы нарушаем Божие Слово. Не исполняя заповедей, мы навлечем на себя строгий суд Творца, а вместо награды получим мучения!

И дева, смущаемая дьяволом, стала испытывать тяжкие сомнения, вдруг столь сильно воспламенившись желанием совокупления, что уже поднялась и была готова бежать на улицу. Однако, вовремя опомнившись, она поняла, кто в образе женщины говорил с ней, и в третий раз защитила себя крестным знамением, плюнула на дьявола, от чего тот стал таять, как свеча. Таким образом она освободилась от всех соблазнов.

Тогда дьявол обернулся прекрасным юношей и снова проник в спальню Юстины, когда она уже лежала в постели. Бесстыдно возлег он рядом и попытался заключить ее в объятия. Это открыло Юстине глаза, она быстро перекрестилась, и снова дьявол исчез.

Тогда дьявол стал высасывать силы Юстины горячкой, а кроме того, убил множество людей поблизости вместе с их стадами. Также он предупредил некоторых, что если Юстина не согласится на замужество, то на Антиохию нахлынет волна черного мора. Поэтому все горожане, и так уже пострадавшие от болезни, собрались у дверей дома родителей Юстины и потребовали, чтобы дочь их немедленно вышла замуж, а иначе весь город подвергнется страшной опасности. Но Юстина решительно отказалась от замужества, и все оказались под угрозой смерти, однако на седьмой год благодаря неустанным молитвам Юстины чума покинула город.

Тогда, видя, что он ничуть не продвинулся в своем деле, дьявол сам обратился в Юстину, надеясь посрамить ее доброе имя, а заодно обмануть Киприана, которому обещал привести девушку. И вот, выглядя как юная девушка, дьявол примчался к Киприану, изображая, что сгорает от любви к нему и хочет его поцеловать. Киприан, полагая, что перед ним действительно Юстина, преисполнился радости и сказал:

— О, приветствую тебя, Юстина, прекраснейшая из женщин!

Но как только он произнес имя Юстины, дьявол не выдержал и исчез в клубах дыма.

Киприан, разозленный тем, что его обманули, стал добиваться Юстины еще более яростно и принялся караулить ее у дверей. Иногда он позволял себе превратиться то в птицу, то в женщину, но, подходя вплотную к дверям, он терял свои ложные обличья и вновь становился только Киприаном. И Акладий посредством дьявольского искусства тоже превращался в воробья и залетал к деве в окно, но как только она бросала на него взор, он снова становился Акладием. И тогда он впадал в панику, ибо оказывался в ловушке и не мог ни убежать, ни спрыгнуть с такой высоты. Юстина же боялась, что он упадет и разобьется, и потому каждый раз давала ему приставную лестницу и требовала, чтобы он прекратил эти безумные авантюры, или же будет наказан за нарушение закона о чужих владениях.

Все эти превращения были, конечно, не чем иным, как дьявольскими штуками, и ни одна из них не могла сослужить им нужную службу. Побежденный и смущенный, дьявол вернулся и встал перед Киприаном.

— И ты разбит! — воскликнул Киприан. — Что у тебя за сила, проклятый маг, если ты не можешь победить простую девицу и получить власть над ее душой?! Наоборот, она сама побеждает тебя каждый раз и повергает ниц! Прошу же тебя, скажи мне одну вещь: откуда приходит к ней эта сила?

И дьявол ответил:

— Если ты поклянешься никогда меня не оставить, я открою тебе ту власть, что стоит за ее победами.

Киприан спросил, чем же он должен поклясться, и дьявол ответил:

— Поклянись мне моей великой властью, что не оставишь меня никогда!

И Киприан поклялся:

— Клянусь твоей великой властью, что не оставлю тебя никогда!

Успокоенный дьявол сказал ему:

— Молодая женщина осеняет себя крестным знаменьем, и тотчас мои силы иссякают. Я не способен ни на что, я плавлюсь, как воск в огне, и исчезаю.

И тогда Киприан спросил:

— Так, значит, Распятый сильнее тебя?

— Он велик более, чем все в мире! И всех нас, и всех, кого мы вводим в заблуждение, он бросает на муки в вечный огонь!

— Тогда я тоже, пожалуй, предпочту стать другом Распятого, чтобы не понести такого страшного наказания!

Но дьявол возразил:

— Ты поклялся мне только что могуществом моего воинства — а им никто не может клясться ложно, — что не оставишь меня никогда!

Но Киприан крикнул:

— Презираю тебя и всех бесов твоих, а сам иду под спасающий знак Распятого!

И посрамленный дьявол тут же исчез.

Тогда Киприан отправился к епископу. Когда последний увидел его, он предположил, что колдун явился смущать христиан, и сказал ему:

— Удовлетворись, Киприан, обманом тех, кто вне нашей веры! Ты ничего не сделаешь Церкви Божией, ибо власть Христа непобедима!

Но Киприан ответил ему так:

— Я сам уверился в том, что власть Христа победить невозможно.

И рассказал епископу обо всем, что с ним приключилось, и епископ крестил его. И после Киприан много усердствовал в знаниях и святости, так что, когда епископ умер, Киприана назначили на его место. Он создал для святой Юстины монастырь и сделал ее аббатисой над многими святыми девами. Святой Киприан часто слал письма мученикам и воодушевлял их в их борьбе.

Префект той области услышал об обращении Киприана и Юстины и приказал привести их обоих к себе с вопросом, не хотят ли они принести жертвы идолам. Но поскольку они твердо стояли за веру Христову, он распорядился бросить их в раскаленный чан с воском, смолой и жиром. Это, однако, только освежило их, не причинив никакой боли. И тогда языческий жрец сказал префекту:

— Прикажи мне встать перед чаном, и я уничтожу всю их силу!

Он приблизился вплотную к котлу и сказал:

— О, велик ты, бог Геркулес, и ты, Юпитер, отец богов!

И тогда пламя вырвалось из-под чана и поглотило жреца.

Киприана и Юстину вынули из котла, осудили и обезглавили. Тела их были отданы на растерзание псам и лежали семь дней, пока их не переправили в Рим. Теперь, как говорят, они покоятся в Пьяченце. Страдали они в правление Диоклетиана в двадцать шестой день сентября 280 года от Рождества Христова[464].

Имя Анастасия происходит от слова ana, означающее «над» и stasis, означающее стояние, ибо святая в своей добродетели стоит на великой высоте, над всеми грехами и злом.

Анастасия родилась в благородной римской семье[466]. Отец ее Претакстатий был язычником, но мать Фаустина — христианкой. Анастасия выросла в христианской вере, поучаемая матерью и святым Хризогонием[467]. Выданная против воли замуж за юношу по имени Публий, она притворилась больной и держалась в стороне от мужа. Через какое-то время он обнаружил, что Анастасия посещает в тюрьме христиан, помогая им в их нуждах, для чего одевается как бедная женщина и ходит в сопровождении одной из своих служанок. Тогда он строго ограничил ее свободу, отказывая жене даже в еде, надеясь таким образом уморить ее голодом до смерти, а самому потом жить в роскоши, благодаря огромному состоянию супруги. Анастасия в ожидании близкой смерти написала горькое письмо Хризогонию, который ответил ей посланием с увещеваниями. Однако умерла не она, а ее муж, и Анастасия стала свободна.

У нее было три красавицы служанки, родные сестры, одну из которых звали Агапета, вторую Феония, а третью Ирина. Все три были христианками. Их совершенная красота соблазнила одного префекта, но все три отказали ему, и тогда Анастасия заперла их в комнате, где хранился кухонный скарб. Префект зашел в дом, намереваясь найти девушек, но Господь лишил его разума, и он, думая, что имеет дело с тремя девицами, ласкал и целовал чаны, чайники, горшки и прочую утварь.

Удовлетворив свою похоть, он вышел наружу, черный от сажи и в порванных одеждах. Рабы, ждавшие его на улице, увидев хозяина в таком состоянии, подумали, что перед ними демон, побили его палками и убежали, оставив его одного. Префект отправился жаловался на то императору, но по дороге кто-то ударил его кнутом, другие облили грязью и обсыпали пылью, думая, что он просто сумасшедший. Префект почти ослеп, и он не мог видеть, как выглядит, и не мог понять, почему вместо того, чтобы отдавать ему почести, которых он заслуживает, все над ним смеются.

Наконец он все-таки узнал правду и решил, что служанки просто его околдовали. Тогда он приказал схватить их и привести к нему раздетыми, дабы насладиться хотя бы их наготой. Но вышло так, что одежды девушек буквально прилипли к телу и никому не удавалось снять их. Префект немало подивился тому и заснул таким крепким сном, что захрапел, и никто не мог его разбудить даже ударами кулаков. Девицы же впоследствии были увенчаны мученической смертью.

Что же касается Анастасии, то император вручил ее другому префекту с повелением жениться в том случае, если ему удастся склонить ее принести жертву богам. Префект привел ее в брачные покои и попытался обнять, но тут же ослеп. Он отправился в святилище и стал просить вернуть ему зрение. Ответ же богов был таков:

— Поскольку ты опечалил святую Анастасию, то вовек будешь мучиться вместе с нами в аду.

Префекта отвели домой, там он и умер на руках слуг.

После этого император нашел третьего префекта и приказал держать Анастасию взаперти. Третий префект знал, что Анастасия очень богата, и втайне от всех сказал ей:

— Анастасия, хочешь быть христианкой — будь ею, но, как велит тебе Господь, сказавший, что не раздавший своего имущества бедным не может быть Его учеником, отдай мне все, что принадлежит тебе, а затем ступай куда хочешь.

Но дева ответила:

— Бог велит мне раздать все состояние нищим, а не богатым, поэтому, если я отдам все тебе, я поступлю против заповедей Божиих.

Тогда Анастасию бросили в страшную темницу, чтобы она умерла там голодной смертью, но святая Феодора, уже заслужившая венец мученичества, два месяца кормила ее небесной пищей. В конце концов Анастасию вместе с еще двумястами девами отправили на остров Палмария, куда высылали многих христиан. Через несколько дней префект вызвал их всех к себе и распорядился привязать Анастасию к столбу и сжечь живьем. Для остальных определили другие виды казни. Среди приговоренных был один человек, раздавший свое имущество бедным, который каждый раз отвечал на угрозы так:

— Христа-то вы у меня все равно не отнимете!..

Аполлония взяла сожженное тело Анастасии к себе в сад и там построила в ее честь церковь[468]. Мученичество Анастасии произошло при императоре Диоклетиане, начавшем править в 287 году от Рождества Христова.

«Юлитта» похоже на juvans vita, что означает «цель жизни», ибо святая жила духовной жизнью и таким образом нацелила на нее многих.

Квирик был сыном Юлитты, самой знаменитой госпожи в Иконии. Желая избежать преследований, бушевавших тогда, она с трехлетним сыном и двумя служанками отправилась в Тарс. Там она с ребенком на руках была приведена к Александру, губернатору Тарса, а служанки, видя это, убежали, бросив свою госпожу. Губернатор взял ребенка на руки, а когда его мать отказалась приносить жертвы языческим богам, приказал бичевать ее сыромятными ремнями. Когда ребенок увидел, как бичуют его мать, он горько заплакал и стал громко кричать. Губернатор же, не выпуская его из рук, пытался успокоить его поцелуями и другими ласками, но малыш все время оборачивался в сторону матери и рвался из рук правителя, а потом стал уворачиваться от ласк и царапать лицо Александра ногтями, крича в унисон с воплями матери:

— Я тоже христианин!

Он долго сопротивлялся и в конце концов укусил губернатора за плечо. Тогда Александр, разъяренный от боли, бросил его вниз с трибуны, отчего мозги разбрызгались по лестнице. Юлитта видела это и радостно вознесла хвалу Богу за то, что сын ее первым отправился в Царствие Небесное. Потом Александр приказал сдирать с нее с живой кожу, погружать в расплавленную смолу и наконец обезглавить.

Губернатор распорядился изрезать тела матери и сына на куски, чтобы христиане не могли похоронить их, но части тел были собраны ангелом и ночью погребены христианами. Во времена Константина Великого, когда в церкви воцарился мир, одна из двух служанок, которые выжили, показала место упокоения святых, и их останки содержались народом в великом уважении. Пострадали они приблизительно в 230 году в правление императора Александра[470].

Имя Екатерина происходит от catha, что означает «полный», и ruina — «руина»; отсюда «полная руина». Святой Екатериной было полностью разрушено здание дьявола: остов гордости — ее смирением, плотская похоть — девственностью, которую она сохранила, а вселенская жадность — тем, что она презирала все земные блага. Или же имя Екатерина происходит от catenula — «цепочка», поскольку своими добрыми делами она создала себе цепь, по которой поднялась на небеса. Эта цепь или лестница была о четырех ступенях, которыми являются невинность поступков, чистота сердца, презрение к суетности и слова правды. Пророки говорили об этом один за другим: «Кто взойдет на гору Господню?.. Тот, у кого руки неповинны и сердце чисто, кто не клялся душою своею напрасно и не божился ложно» (Пс. 23: 3–4). Как осуществились эти четыре ступени в жизни святой Екатерины, станет ясно после прочтения ее истории.

Екатерина, дочь короля Косты, была искусна во всех свободных искусствах. Император Максенций[472] вызвал к себе в Александрию равно всех, богатых и бедных, чтобы принести жертвы богам, и стал преследовать христиан, которые отказались сделать это. Когда Екатерина, которой к тому времени было восемнадцать лет и которая жила в одиночестве среди дворцовой роскоши и слуг, услышала рев животных и голоса поющих, она послала гонца узнать, что происходит. Узнав же обо всем, она взяла с собою несколько человек из дворца. Вооружась крестным знамением, Екатерина вышла на улицу и увидела множество христиан, уже готовых принести жертвы из страха перед смертью. Глубоко опечаленная увиденным, она смело отправилась прямо к императору и сказала ему следующее:

— И твое высокое положение, и соображения разума советуют мне, о император, принести тебе мои приветствия, но только в том случае, если ты готов признать Создателя небесного и отменить обожествление ложных богов.

Стоя у входа в храм, она спорила с императором, используя все возможности силлогизмов, аллегорий и метафор, а также логику и мистику. Затем она перешла к обычной речи и добавила:

— Я позаботилась о том, чтобы высказать эти мысли тебе как человеку мудрому, но теперь позволь мне спросить тебя, из каких таких соображений ты собрал толпу и заставляешь ее обожать тупых идолов? Ты любуешься этим храмом, построенным руками архитекторов. Тебе нравится тонкий орнамент, который со временем станет пылью, сдуваемой ветром. Дивись лучше небесам, а земля, суша, море и все остальное — в них. Дивись на их украшения — солнце, луну и звезды — и на их службу, дивись, как от начала мира и до его скончания днем и ночью они двигаются с востока на запад, и возвращаются, и никогда не устают. Подумай обо всем этом и тогда спроси и узнай, что более велико, чем они. И когда по дару Его ты познаешь Его, и Он станет для тебя самым единственным и несравненным, ты станешь обожать Его, возносить Ему хвалу, ибо Он Бог богов и Господь господ!

И она продолжала говорить так со всем своим умением и мудростию о воплощении Господа.

Император был столь изумлен, что не мог ничего ответить, но взял себя в руки и сказал:

— Прошу тебя, о женщина, позволь нам закончить наше жертвоприношение, а после того мы вернемся к нашему спору.

С этими словами он велел препроводить ее во дворец и охранять самым тщательным образом. Император был преисполнен восхищения ее знаниями и неземной красотой. Вернувшись во дворец, он сказал Екатерине:

— Мы оценили твое красноречие и отдали должное твоим знаниям, но были столь заняты приношениями нашим богам, что не имели возможности последовать всему, тобою сказанному. Теперь же начнем с того, что ты расскажешь нам о своих предках.

— Написано, что никто не может ни говорить слишком высоко о ком-то, ни принижать кого-то, — ответила Екатерина. — Так поступают глупцы, соблазняемые вкусом ложной славы. Но я открыто признаю моих предков, не из хвастовства, но из любви к скромности. Я дочь короля Косты. Но хотя я родилась для пурпура и прекрасно образована во всех свободных искусствах, я повернулась к ним спиною и нашла пристанище в Господе Иисусе Христе. Потому что так обожаемые тобой боги не могут ни в чем помочь ни тебе, ни кому-либо вообще. О несчастные приверженцы идолов, которые не приходят, будучи зваными, которые не дают ни помощи в несчастье, ни защиты в опасности!

— Если положение вещей таково, как ты говоришь, тогда весь мир есть ошибка и ты одна изрекаешь истину! — ответил император. — Тем не менее поскольку каждое слово должно подтверждаться устами двух или трех свидетелей, то никто не поверит тебе, даже будь ты ангелом или обладай небесною силою, ибо любому ясно, что ты всего лишь не что иное, как слабая женщина!

Екатерина же ответила ему так:

— Прошу тебя, цезарь, не позволяй увлечь себя гневу, не позволяй тревоге победить здравый мужской рассудок, ибо, как сказал поэт: «Ты царь, коль правит разум твой, и раб, коль правит тело»[473].

— Теперь я вижу, что ты склонна заманить нас в западню своей утонченной хитростью, поскольку пытаешься продолжить наш спор, цитируя философов.

Теперь Максенций опасался, что не справится с познаниями Екатерины, а потому тайно отправил письма всем мастерам логики и риторики, приказав им срочно явиться в Александрию ко двору и обещая щедрую награду, если они превзойдут ораторское искусство этой девы. Пятьдесят ораторов, превосходившие всех смертных во всех областях человеческого знания, собрались из разных провинций империи. Они спросили у императора, зачем понадобилось ему вызывать их столь издалека, и он ответил:

— Здесь у нас есть девица, равной которой в понимании и благоразумии нет. Она побеждает всех наших мудрецов и заявляет, что все наши боги суть бесы. Если вам удастся переспорить ее, вернетесь домой прославленными и богатыми!

Один из ораторов произнес дрожащим от негодования голосом:

— Что за странная мысль у императора созвать знатоков со всех краев земли ради пустякового спора с единственной девицей, которую запросто разобьет любой из наших учеников!

Однако цезарь возразил:

— Разумеется, я мог заставить ее принести жертву силой или под пыткой, но подумал, что лучше избавиться от ее ереси[474] раз и навсегда при помощи ваших аргументов!

И знатоки ответили:

— Так пусть приведут нам эту девицу! Пусть она покраснеет от стыда за свою опрометчивость! Пусть поймет, что до того не встречала в жизни своей мудрецов!

Когда Екатерине стало известно об ожидающем ее испытании, она полностью предалась Господу, и тут же ангел Господень встал с ней рядом и внушил оставаться твердой, уверяя, что никакие мудрецы ее не одолеют, более того, она обратит их и направит на дорогу мученичества.

И вот Екатерина предстала перед ораторами. А императору сказала так:

— Разве это честно с твоей стороны — призвать пятьдесят ораторов против одной женщины, обещая мудрецам богатые дары за победу, а меня вынуждая бороться без всякой надежды на награду? Пусть моей наградой станет Господь Иисус Христос, Который есть надежда и венец для тех, кто сражается за Него!

Диспут начался, и, когда ораторы заявили, что Богу невозможно стать человеком и страдать, Екатерина показала, что это было предсказано даже язычниками. Платон утверждает, что Бог окружен и искалечен[475]. Также и Сивилла говорит следующее:

— Счастлив тот бог, что висит на высоком дереве!

Она продолжила и противостояла ораторам высочайшим умением, побеждая их ясным и внятным пониманием всего, и довела дело до того, что они не нашлись, что ей ответить, онемели и стояли в молчании. Это привело императора к новой вспышке ярости, он кричал на них, обвиняя в том, что юная дева выставила их всех дураками. Тогда один декан выступил с такой речью:

— Тебе должно быть известно, цезарь, что доселе никто не мог вступить с нами в спор и не оказаться разбитым; но эта дева, через которую говорит дух Божий, отвечала нам столь достойно, что даже мы не нашли, что сказать против Христа. И более того, боимся сказать, но мы не находим, как вообще возразить ей в чем-либо. Таким образом, о император, мы твердо заявляем, что до тех пор, пока ты не предложишь более правдоподобную точку зрения в отношении богов, которых мы до сих пор превозносили, мы все обратимся к вере Христовой!

Услышав это, император пришел в такую ярость, что приказал сжечь всех мудрецов посреди города. Екатерина словами воодушевления укрепляла их решимость перед лицом мученичества и прилежно наставляла их в вере. А когда они выказали беспокойство о том, что умрут некрещеными, она сказала:

— Не бойтесь, потоки вашей крови зачтутся вам как крещение и венец!

Мудрецы вооружились крестным знамением и шагнули прямо в огонь, который вознес из души ко Господу. Но вышло так, что ни один волосок на их головах и ни один лоскут из их одежд не был опален пламенем. После христиане похоронили их.

Тиран же опять обратился к Екатерине:

— О благороднорожденная, подумай о своей юности! В моем дворце ты будешь второй после императрицы. Статуя твоя будет воздвигнута посреди города, и все будут поклоняться тебе, как богине!

— Прекрати говорить подобный вздор! — возмутилась Екатерина. — Даже думать так — преступление! Я вручила себя Богу, я Его невеста, и Он моя слава, моя любовь, моя сладость и мой восторг! Ни пыткой, ни соблазном ты не отторгнешь меня от моей любви!

Гнев императора воспылал с новой силой, и он приказал запереть деву на двадцать дней в темницу и обречь там на муки голода. Сам же покинул город по делам государства.

Ночью императрица, движимая состраданием, поспешила в темницу вместе с капитаном охраны по имени Порфирий. Войдя, императрица увидела, что каморка наполнена неправдоподобным алмазным светом и ангелы врачуют раны Екатерины. Последняя сразу же стала рассказывать императрице о радостях небесных, обратила ее в христианство и предсказала венец мученичества. Так они проговорили до рассвета. Порфирий же, слыша все это, припал к ногам святой и вместе с двумястами своих воинов тоже перешел в христианскую веру.

Поскольку тиран приказал оставить Екатерину на двадцать дней без пищи, Христос послал с небес сияющего голубя, который освежал ее в эти дни небесной пищей. А потом Господь Сам явился ей среди сонма ангелов и дев и сказал:

— О дочь моя, узри своего Создателя, ради Которого ты попала в эту мучительную беду. Но храни постоянство, ибо Я с тобою!

Вернувшись, император приказал привести к нему Екатерину. Он ожидал увидеть девушку исхудавшей из-за долгой голодовки, но вместо этого она предстала пред ним еще более победоносной, чем прежде. Он подумал, что в темнице ее кто-то кормил, и это взбесило его настолько, что он приказал предать пыткам стражу. Однако дева сказала ему:

— Я получала пищу не от людей, Христос питал меня через своих ангелов.

— Сердечно прошу тебя, прими предупреждение, которое я сейчас дам тебе. Оставь все эти двусмысленности! У нас нет желания владеть тобой как простой служанкой, ты будешь при мне императрицей, обладающей властью, избранной, чтимой, триумфатором! — произнес император.

— Прошу и я внимательно выслушать меня, — ответила Екатерина. — Поразмысли и дай мне честный ответ. Кого бы я выбрала: того, кто властен, вечен, славен и чтим, или того, кто слаб, смертен, неблагороден и уродлив?

Оскорбленный Максенций ответил:

— Сейчас ты выбираешь для себя не того или иного, а лишь то, принесешь ты жертвы и останешься жить или подвергнешься изощренным пыткам и умрешь!

— Какие бы пытки ты ни замышлял, не трать время попусту! Мое единственное желание — предложить Христу и кровь мою, и плоть, как Он предложил мне Свои. Он — мой Господь, мой возлюбленный, мой пастырь, мой единственный супруг!

Тогда префект, понуждаемый рассерженным правителем, вынужден был в три дня приготовить четыре колеса, оснащенные железными пилами и заточенными лезвиями, дабы разорвать Екатерину на куски этими страшными орудиями и запугать примером столь чудовищной смерти остальных христиан. Император велел, чтобы два колеса вращались в одном направлении, а два других — в противоположном, дабы одни деву резали, а другие перемалывали. Но святая дева помолилась Господу о том, чтобы во имя Его и ради обращения присутствующих на казни устройство это сломалось; и немедля ангел Господень нанес механизму такой удар, что он зашатался и рухнул, убив при этом четыре тысячи язычников.

Императрица, прежде не показывавшаяся и наблюдавшая за происходящим сверху, спустилась и стала упрекать императора в жестокости. Монарх вознегодовал, а когда супруга его тоже отказалась принести жертву языческим богам, он приказал сначала вырывать ей груди, а затем обезглавить. Идя на свое мученичество, императрица попросила Екатерину помолиться за нее Господу.

— Не бойся, о императрица, любимая Богом, ибо сегодня же сменишь царствие преходящее на вечное и вместо смертного супруга получишь вечного! — ответствовала святая.

И правительница, укрепленная в своей решимости, попросила незамедлительно исполнить приказ своего супруга и ускорить пытку. Ее вывели из города, вырвали груди железными пиками, а потом отрубили голову. Порфирий забрал ее тело и похоронил.

На следующий день после безрезультатных поисков тела императрицы тиран приказал многих пытать, дабы узнать правду о ее исчезновении, тогда Порфирий не выдержал и заявил:

— Я один из тех, кто похоронил тело рабы Божией, и сам тоже принял христианскую веру!

При этом Максенций, совсем потеряв рассудок, зарычал как зверь и крикнул:

— О, горе мне, несчастному, если даже Порфирий, единственный страж моей души и моя отрада во всей суете, даже он одурачен!

А когда он повернулся к солдатам, те честно ответили:

— Мы тоже все христиане и готовы к смерти!

Император, пьяный от ярости, приказал обезглавить всех вместе с Порфирием, а тела их выкинуть псам. Потом он вызвал Екатерину и сказал ей:

— Даже несмотря на то, что ты пользовалась своим магическим искусством, чтобы отправить императрицу на смерть, если сейчас ты одумаешься, то станешь первой дамой империи. Итак, сегодня ты или принесешь жертвы нашим богам, или потеряешь голову!

Ответ девы был таков:

— Делай, что тебе вздумается. Я готова перенести все, что бы ты мне ни уготовил!

Так Екатерина была осуждена на смерть через обезглавливание. Когда ее вели к месту казни, она возвела очи горе и стала молиться:

— О надежда и слава девственниц, Иисус, добрый Царь! Прошу Тебя, чтобы все, кто будет чтить память о моих страстях или кто помянет меня в день моей смерти или в любой другой нужде, пусть все они получат в дар елей Твоей милости!

И многие услышали голос, говорящий ей:

— Иди, Моя возлюбленная, Моя супруга, и смотри! Небесные врата открыты тебе, а также всем тем, кто будет поминать твой подвиг правильным помыслом. Обещаю небесную помощь всем, за кого ты молила.

Когда святую обезглавили, вместо крови из тела ее полилось молоко, и ангелы подняли останки и отнесли от того места за двадцать дней ходу на гору Синай, где устроили торжественное погребение. Миро и по сю пору точится из ее костей и излечивает члены болящих. Страдала Екатерина во время правления Максенция или Максимина, начавшегося около 310 года от Рождества Христова[476].

Как был наказан Максенций за свои преступления, рассказано в легенде «Обретение Святого Креста»[477].

Власий сходен с blandus — «обходительный» или же происходит от слова bela, означающего «привычка» или «расположение», и syor — «маленький». Ибо он был обходительным сладостью своего служения, привычным привычной добродетелью и маленьким по скромности своей жизни.

Власий представлял великолепный пример благородства и святости, и христиане Себастии, города в Каппадокии, избрали его своим епископом. Но в то время бушевали преследования христиан Диоклетианом, и потому Власий, будучи епископом, удалился в пещеру и там вел жизнь отшельника. Птицы небесные приносили ему пищу, дикие звери стекались к нему и не отходили от святого до тех пор, пока он не возложит на них руки и не благословит их. Более того, если кто-то из них болел, то они бежали прямо к Власию и все уходили от него здоровыми.

Однажды префект той области послал своих воинов на охоту, и они, нигде не найдя подходящей добычи, случайно оказались рядом с пещерой Власия, где и обнаружили мирно стоящее великое стадо всяческих животных. Охотники не могли убить их и, удивившись увиденному, сообщили о том своему начальнику. Префект немедленно снарядил еще больше солдат с приказом привести к нему епископа и любых других обнаруженных христиан.

В ту же ночь Власию трижды явился Христос со словами: «Ступай и принеси жертву во имя Мое!»

Вскоре появились и воины, заявившие святому:

— Иди с нами, тебя требует к себе префект!

И святой Власий ответил:

— Рад приветствовать вас, дети мои! Теперь я вижу, что не оставлен Господом!

И он пошел с ними, не прекращая проповедей и совершая немало чудес у них на глазах. Например, они встретили женщину, чей сын умирал оттого, что ел рыбу и подавился косточкой, застрявшей у него в горле. Она положила ребенка к ногам епископа и стала умолять его спасти дитя. Святой Власий возложил на ребенка руки и помолился о том, чтобы он и все остальные, кто чает Божией помощи, получили доброе здравие. И мальчик выздоровел немедленно. У другой бедной женщины, вдовы, не было ничего, кроме единственной свиньи, но и ту унес волк. Женщина умоляла святого вернуть ей свинью, на что святой улыбнулся и сказал:

— Не расстраивайся, добрая женщина, свинья твоя вернется к тебе.

И через несколько минут волк вернулся и возвратил свинью хозяйке.

Власия привели в город, и по приказу префекта он был заточен в темницу. Тем не менее на следующий день префект вызвал его к себе, а увидев, приветствовал обманными словами:

— Приветствую тебя, Власий, друг богов!

— Также приветствую и тебя, твоя честь! — ответил Власий. — Но не называй этих идолов богами, лучше зови их бесами, ибо им предстоит вечный огонь вместе с теми, кто им поклоняется.

Это рассердило префекта, и он приказал бить Власия палками и вернуть обратно в тюрьму. Но Власий сказал ему:

— Глупый человек, неужто ты думаешь, будто твое наказание отнимет у меня любовь Божию, когда сам Бог во мне и дает мне силу?

Бедная вдовица, обретшая свинью, услышала, что происходит, заколола свинью и принесла голову и ножки вместе со свечой и буханкой хлеба святому Власию. Он поблагодарил ее, поел и сказал:

— Каждый год ставь за меня свечу в храме, мне посвященном, и все будет с тобой хорошо, как и с теми, кто будет поступать так же.

И вдова год за годом исполняла завет Власия и радовалась своему процветанию.

Префект вскоре приказал выпустить Власия из темницы, но так и не смог добиться, чтобы тот стал приносить жертвы языческим богам. Поэтому он приказал отдать его на пытку — повесить его на стропилах и истязать плоть его железными пиками, а потом вернул обратно в заточение. Но семь женщин последовали за святым и собрали капли его крови, за что были немедленно арестованы и отправлены приносить жертвы богам. Однако они ответили:

— Если ты хочешь, чтобы мы обожали твоих богов, помести их со всем уважением на берег озера так, дабы мы могли омыть им лица и молиться им во всей чистоте.

Это заявление крайне обрадовало префекта, и он немедля исполнил просимое. Но женщины схватили идолов и покидали их в озеро со словами: «А теперь посмотрим, действительно ли это боги!»

Услышав об этом, префект пришел в ярость, стал бить себя кулаками и закричал на своих слуг:

— Почему не следили вы за нашими богами и позволили утопить их на дне озера?!

А слуги ответили:

— Женщины одурачили нас своими разговорами, и потому боги утонули.

На что женщины возразили:

— Подлинного Бога не одурачишь, и, если бы ваши идолы были богами, они знали бы наперед, что мы намерены с ними сделать.

Разгневанный префект распорядился приготовить с одной стороны расплавленный свинец, железные гребни и семь нагрудников, раскаленных докрасна, а с другой — семь льняных рубашек. Затем он приказал женщинам выбрать, что из предложенного они хотят надеть. Одна из женщин, у которой с собой было двое малышей, храбро вышла вперед, схватила все рубахи и швырнула их в огонь. Дети заплакали:

— Мамочка, не оставляй нас одних! Ты наполняла нас сладостью своего молока, так наполни же и сладостью Царствия Небесного!

Префект приказал подвесить женщин за ребра и терзать их плоть железными прутьями, и было видно, что плоть их бела как снег, а вместо крови истекают они молоком. Они перенесли эту пытку не жалуясь, и ангел Господень явился им, утешая и ободряя мучениц следующими словами:

— Не бойтесь! Добрый работник, начавший свое дело, приводит его к доброму концу и снискивает благословение от Того, для Кого трудится, и получает награду за труд. И эта награда — радость.

Затем по приказу префекта женщин сняли с крючьев и бросили в раскаленную печь, но могуществом Божиим огонь был усмирен, и женщины не пострадали. Тогда префект воскликнул:

— Все это сделали вы своим колдовством. Что стоит вам поклониться нашим богам?!

Но они ответили:

— Заканчивай же начатое! Мы званы ныне в Царствие Небесное!

И он приговорил их всех к отрубанию головы. Они с готовностью подставили шеи под удар меча и молились Богу такими словами:

— Боже, Ты вывел нас из темноты к Своему чудесному свету, Ты сделал нас жертвами во имя Твое! Так получи ныне наши души и позволь войти в жизнь вечную!

Головы покатились, и женщины переселились ко Господу.

Тогда префект велел снова привести к себе Власия и сказал ему:

— Или принимай наших богов, или умрешь!

— Нечестивый человек, я не боюсь твоих угроз! — ответил ему Власий. — Делай что хочешь, я полностью вручаю тебе тело свое.

Префект приказал утопить его в озере, но святой перекрестил воды, и под ним оказалась сухая прочная твердь.

— Если боги ваши воистину боги, — обратился он к присутствующим, — то пусть они покажут свою силу тем, что вы пройдете по воде аки посуху.

Шестьдесят пять человек зашли в озеро и утонули. Тогда спустился с небес ангел Господень и сказал Власию:

— Иди, Власий, и получи венец, который тебе приготовил Господь.

Власий встал перед префектом, и тот сказал ему:

— Хорошо, скажи мне, окончательно ли решил ты не поклоняться нашим богам.

И Власий ответил:

— Знай, мерзавец, что я слуга Христов и бесам не поклоняюсь!

И тогда поступил приказ отрубить ему голову, и Власий стал молиться Господу о том, чтобы все, кто ищут его заступничества при болях в горле или других болезнях, были бы услышаны и немедленно излечены. И все слышали, как раздался с небес голос, сказавший, что все, о чем просил Власий, будет исполнено. И святой был обезглавлен вместе с двумя вышеупомянутыми детьми. Случилось это около 283 года по Рождеству Христову.

Имя Сильвестр происходит от sile, что означает «свет», и terra — «земля», то есть это «свет земли» или Церковь, которая, как добрая земля, плодоносит добрыми делами, благотерпит бездной смирения и дерзает сладостью преданности. Как сказал Палладий, Божия земля и узнается по трем этим качествам[480]. Или же имя это происходит от silva — «лес» и theos — «Бог», ибо святой Сильвестр приводил к вере людей неученых, кровожадных и неразумных. Или, как говорит Глоссарий[481], имя это означает «зеленеющий, предназначенный для пахоты и произрастания», «затененный, густо поросший лесом»; и Сильвестр зеленел в своем созерцании небесных сущностей, как садовник, взращивал самого себя среди небесных дерев, прохладой тени удерживая от плотских желаний. Евсевий Кесарийский составил его легенду, а святой Власий[482] рекомендовал это совету семидесяти епископов[483] как достойное чтение для католиков.

Мать Сильвестра Иуста была таковой и по имени, и по делам[484]. Священник Кирин, известный своим щедрым гостеприимством, давал ему уроки. Среди домашних Сильвестра был человек по имени Тимофей, преданный христианин, которого остальные избегали, опасаясь преследований. Тимофей год и три месяца упорно проповедовал веру Христову, после чего заслужил мученический венец. Префект Тарквиний полагал, что Тимофей — человек богатый, и, угрожая смертью, потребовал у Сильвестра отдать его богатства, но потом, убедившись, что никакого богатства у покойного не было, приказал самому Сильвестру принести жертву богам, в противном случае пригрозил отправить его на всевозможные пытки. Ответ Сильвестра был таков: «Безумный! в сию ночь душу твою возьмут у тебя[485], будешь предан вечным мучениям и, хочешь не хочешь, познаешь Бога, которого мы почитаем за Бога истинного».

Сильвестр был тут же осужден, а Тарквиния пригласили на обед. Во время трапезы в горле у него застряла рыбья кость, которую он не мог ни выплюнуть, ни проглотить. Так и случилось, что Тарквиний среди ночи умер и был с плачем погребен, а Сильвестр, ко всеобщей радости, освобожден, поскольку его глубоко любили не только христиане, но и язычники: он выглядел как ангел, был великолепен в речах, совершенен телом, свят в поступках, мудр в советах, католик по вере[486], скромен в надеждах и незапятнан в чистоте.

Когда епископ Рима Мельхиад[487] умер, Сильвестр был избран всем народом, несмотря на свое упорное сопротивление, на место верховного понтифика. У него были записаны имена всех сирот, вдов и бедняков, а также все то, в чем они нуждались. Он издал декрет, чтобы среды, пятницы и субботы были постными днями, а четверг отмечался, как воскресенье. Греческим христианам, утверждавшим, что надо праздновать субботу, а не четверг, Сильвестр ответил, что это неправильно по двум причинам: во-первых, его распоряжение находится в согласии с апостольской традицией, и, во-вторых, в субботу поминают положение Господа во гроб. Греки же ответили:

— Христос был погребен только в одну субботу, а событие это отмечается постом в каждую.

Сильвестр на это сказал:

— Как каждое воскресенье празднуем мы праздник Воскрешения, так и каждую субботу[488] чтим погребение Христа.

И греки согласились с вопросом о субботе, но продолжали яростно спорить о четверге, говоря, что нет христианам причины отмечать этот день. Тем не менее Сильвестр поддерживал значимость четверга[489] по трем причинам: в этот день Господь поднялся в небеса, утвердил святость Своего тела и крови, а Церковь стала использовать святой елей. Наконец все согласились и с этим объяснением.

Константин продолжал преследовать христиан, и Сильвестр, покинув город, обосновался со своим причтом в горах. Император, в наказание за свои тиранические преследования, стал жертвой безжалостной проказы. Дабы излечить его, по совету жрецов-идолопоклонников было собрано три тысячи младенцев, чтобы император мог искупаться в их свежей теплой крови. Но когда он вышел из дворца к месту, где должны были быть приготовлены ванны, матери младенцев толпой бросились к нему с распущенными волосами, рыдая и горько стеная. Константин прослезился, остановил колесницу и сказал:

— Слушайте, благородные архонты, отважные военачальники и весь мой досточтимый народ! Честь римлян рождена из купели набожности[490]. Набожность дала им закон, по которому каждый, убивший младенца на войне, подлежит смертному приговору. Но что же это за жестокость, если мы с нашими детьми делаем то, что запрещено варварам! Разве мы победители варварства, если позволяем жестокости побеждать нас? Воинственному народу должно побеждать чужеземцев превосходящей силой, но насилие и грех побеждаются силой морали. И что же? В войне мы считаем себя сильнее всех врагов, а в моральном отношении сами себя губим? Каково же достоинство нашей борьбы, если мы, одержав победу, вдруг сами оказались побежденными? Победители оказались побежденными, победив, ибо жестокие грехи одолели нашу набожность. Так пусть же набожность победит в этом споре. И мы вновь станем победителями над всеми лжесоветниками, если выиграем эту войну за набожность. И только тот явит себя хозяином всего, кто покажет себя слугой набожности. А потому лучше мне умереть и оставить нетронутой жизнь этих невинных, чем их убийством восстановить свое здоровье. Да и восстановленное такой ценой здоровье не может не быть шатким и ненадежным, ибо жизнь, восстановленная таким способом, — жизнь жестокосердная.

Константин приказал возвратить младенцев матерям, раздать им щедрые дары и нагрузить немало повозок всем необходимым. И матери, пришедшие в слезах, ушли в радости.

Император вернулся во дворец, и в ту же ночь явились ему святые Петр и Павел и сказали:

— За то, что ты отказался пролить невинную кровь, Господь Иисус Христос послал нас сказать тебе, как восстановить твое здоровье. Вызови Сильвестра-епископа, который прячется на горе Сирапте[491], и он укажет тебе купель, в которую ты трижды окунешься и полностью избавишься от проказы. Но в обмен и ты должен кое-что совершить для Христа: уничтожь языческие храмы, восстанови христианские церкви и сам стань христианином![492]

Константин проснулся и немедленно послал солдат за Сильвестром, который, увидев воинов, подумал, что пришло его время получить мученический венец. Он вручил себя Богу, ободрил бывших с ним и бесстрашно предстал перед лицом императора. Константин же приветствовал его словами: «Мы счастливы, что ты пришел!»

В ответ Сильвестр тоже приветствовал императора, и последний подробно рассказал ему о своем видении. Также он поинтересовался, кто же были эти два явившиеся ему бога, и Сильвестр ответил, что это были не боги, а Христовы апостолы. Затем по требованию императора Сильвестр послал за изображениями святых, и, изучив их, Константин воскликнул, что те двое выглядели именно так. Потом Сильвестр огласил его, наложил недельный пост и приказал открыть тюрьмы. А когда император вошел в воду крещения, вокруг него вспыхнул яркий сияющий свет, и вышел он из купели свободный от проказы и всем рассказал, что видел Христа.

В первый же день после крещения Константин объявил Закон, что в городе Риме Христос будет почитаться как Бог истинный. На второй день — что все, порочащие Христа, будут наказаны. На третий — что все, совершающие дурное в отношении христиан, будут лишены половины своего имущества. На четвертый — что, поскольку римский император есть правитель мира, то и епископ Рима будет главой епископов во всем мире. На пятый — что всякий, нашедший убежище в церкви, получает защиту против всех несправедливостей. На шестой — что никто не может строить храмов в стенах любого города без разрешения местного епископа. На седьмой — что десятая часть царского дохода будет жертвоваться на строительство церквей. На восьмой день император отправился в церковь Святого Петра и со слезами покаялся в своих грехах. После чего взял лопату и вынул первый пласт земли в основание будущей базилики, а потом на собственных плечах вынес двенадцать корзин земли и раскидал ее вокруг.

Когда об обращении сына услышала Елена, мать августа Константина, находившаяся тогда в Вифании, она написала ему письмо, одобряющее отказ от ложных богов, но обвиняющее его в том, что, следуя за еврейским богом, он позволил почитать как бога распятого человека. Император в ответ просил Елену привезти с собой в Рим самых известных еврейских талмудистов, которых он противопоставит докторам христианским, дабы во взаимной дискуссии выяснить истинную веру.

И святая Елена привезла с собой сто шестьдесят одного ученого еврея, среди которых были двенадцать, затмевающих остальных своей ученостью и красноречием. И вот Сильвестр и его причт сошлись с вышеуказанными евреями для спора в императорском дворце. Судьями по обоюдной договоренности они поставили двух язычников, Кратона и Зенофила, мужей великой учености и безупречной репутации; оба должны были действовать между дискутирующими как арбитры. И хотя они оставались язычниками, судьями они были честными и неподкупными. Они, в свою очередь, также решили, что, когда кто-то встает и говорит, прерывать его никто не смеет.

И первым из двенадцати встал Абиатар, начавший диспут такими словами:

— Поскольку эти люди утверждают, что есть три Бога: Отец, Сын и Дух Святой, то ясно, что они идут против Закона, который говорит: «Я Господь, и нет иного; нет Бога, кроме Меня» (Ис. 45: 5). И если они говорят, что Христос есть Бог, ибо дал этому множество подтверждений, то и по нашему Закону были многие, что совершили великие чудеса, однако на этой почве не осмелились утверждать свою Божественную сущность, как сделал тот, кому молятся эти люди.

Сильвестр же ответил ему так:

— Мы молимся единому Богу, но не думаем о нем как о существе совсем одиноком, лишенном радости иметь Сына. Более того, мы покажем вам Троицу в ваших собственных книгах. Мы говорим, что есть Отец, но о Нем говорили и ваши пророки: «Он будет звать Меня: Ты Отец мой, Бог мой!» (Пс. 89: 26)[493]. Мы говорим, что есть Сын, о котором говорите и вы: «Господь сказал мне, Ты Сын Мой» (Пс. 2: 7). И о Святом же Духе говорите вы: «Словом Господа сотворены небеса, и духом уст Его — все воинство их» (Пс. 32: 6). Итак, когда Бог говорит: «…сотворим человека по образу Нашему [и] по подобию Нашему» (Быт. 1: 26), он явно показывает множественность сущностей и единственность Божественной природы. И хотя есть три лица, Бог один, и мы можем показать это на наглядном примере.

Сильвестр взял пурпурную мантию императора и заложил на ней три складки со словами:

— Вот, вы видите три складки.

Затем он расправил плащ и сказал:

— И вы видите, что три складки представляют собой один кусок материи, как три ипостаси составляют одного Бога…

Далее Сильвестр сказал следующее:

— Еще говорилось, что нельзя считать Христа Богом только по его чудесам, поскольку чудеса творили множество святых, но при этом не называли себя богами, как Христос, желавший подтвердить свою Божественность Своими земными делами. Конечно, Бог никогда не позволил бы в гордости восставшим против Него избежать наказания, как то явствует из примеров Дафана и Абирона и многих иных[494]. И как бы тогда Христос мог жить, говоря, что он Бог, если бы таковым не был, не неся при этом никакого наказания за Свое утверждение, подтверждавшееся множеством свидетельств его Божественной силы?

И судьи сказали:

— Ясно, что Абитар побежден Сильвестром, ибо сам разум учит нас, что, если бы Христос не был Богом, говоря при этом, что Он Бог, Он никогда не воскрес бы.

И тогда первый еврейский мудрец сошел с трибуны, и выступил второй по имени Иона. Он сказал:

— Авраам получил от Бога приказание обрезаться и таким образом был оправдан, и все сыны Авраамовы оправданы через обрезание. Поэтому кто не обрезан, тот не будет оправдан.

Сильвестр ответил ему так:

— Мы знаем, что еще до обрезания Бог любил Авраама и тот назывался другом Божиим. И потому не обрезание оправдало его, но его вера и правота, сделавшая его угодным Богу. Он получил обрезание не для того, чтобы освятиться, но для того, чтобы отличиться от иных.

Так был побежден Иона, и вышел третий мудрец — Годолия.

Он сказал:

— Как ваш Христос может быть Богом, когда вы утверждаете, что Он был рожден, соблазнен, предан, раздет донага, пил желчь, был ранен и погребен? Ведь все эти вещи для Бога невозможны!

Сильвестр ответил:

— Мы из ваших собственных книг докажем, что все эти вещи были Христу предсказаны. О Его рождении сказал Исаия: «…Сам Господь даст вам знамение: се, Дева во чреве приимет и родит Сына» (Ис. 7: 14). О соблазнении его сказал Захария: «И показал он мне Иисуса, великого иерея, стоящего перед Ангелом Господним, и сатану, стоящего по правую руку его, чтобы противодействовать ему» (Зах. 3: 1). А псалмопевец говорит о предательстве: «Даже человек мирный со мною, на которого я полагался, который ел хлеб мой, поднял на меня пяту» (Пс. 41: 9)[495]. О снятии одежд тоже говорят псалмы: «…делят ризы мои между собою и об одежде моей бросают жребий» (Пс. 22: 18)[496]. О горьком питье тоже сказано в псалмах: «И дали мне в пищу желчь, и в жажде моей напоили меня уксусом» (Пс. 69: 21)[497]. Он был взят, и об этом говорит Ездра: «Я был взят вами с плачем перед судейским трибуналом не как отец, который вывел вас из Египта, вы унизили меня, повесив меня на дереве, вы предали меня»[498]. А о погребении говорит Иеремия: «В его погребении мертвый оживет вновь»[499].

И когда Годолия не смог на это ничего ответить, судьи приказали ему удалиться.

Настал черед четвертого мудреца — Анны, который сказал:

— Этот Сильвестр утверждает, что вещи, предсказанные совсем иным людям, относились ко Христу. Но он еще должен доказать, что они действительно относились именно к его Христу.

И Сильвестр ответил так:

— Покажите мне кого-нибудь другого, кроме Христа, которого зачала бы Дева, который питался желчью, коронован терном, распят, умер, погребен, восстал из мертвых и вознесся в небеса.

На это Константин заметил:

— Если он не сможет назвать никого больше, то можно считать, что его аргумент не засчитывается.

И Анна не смог назвать иного имени и уступил место пятому мудрецу по имени Дует.

Дует начал так:

— Если Христос был рожден из семени Давидова и освящен, как ты сказал, тогда Ему незачем было бы креститься, чтобы быть освященным еще раз.

Сильвестр на это сказал:

— Поскольку обрезание Христа положило конец обрезанию вообще, то в крещении Христа установлено для освящения наше крещение. Христос крестился не для того, чтобы освятиться, но для того, чтобы освящать.

Дует ничего не смог ответить на это, и Константин сказал:

— Дует не промолчал бы, если бы у него было хотя бы что-нибудь возразить в ответ.

Настало время шестого мудреца, Кьюзи, который сказал:

— Нам хотелось бы, чтобы этот Сильвестр назвал нам причины для такого девственного рождения.

И Сильвестр назвал:

— Земля, из которой был сделан Адам, была неповрежденной и девственной, поскольку никогда не принимала в себя человеческой крови и не была проклята проклятием терна. В ней не хоронили мертвых и не давали ее пожирать змеям. Поэтому должно было произойти так, чтобы новый Адам родился от Девы, ибо, поскольку змей победил человека, созданного из девственной земли, он должен был быть побежден кем-то, рожденным именно от Девы. И затем дьявол, явившись как победитель Адама в раю, должен был стать соблазнителем Господа в пустыне, ибо именно то, что заставило Адама есть, должно было быть побеждено Христом отказом от пищи.

Кьюзи ушел, и появился седьмой ученый — Беньямин, сказавший:

— Как мог ваш Христос быть соблазняем дьяволом, призывавшим Его превратить камни в хлеб, когда Он был голоден, затем подняться на шпиль храма и броситься вниз и, наконец, обожать самого дьявола? Как мог это быть Сын Божий?

Сильвестр ответил:

— Если ясно то, что дьявол победил, заставив Адама есть, то ясно и то, что он был побежден постом Христа и отвергнут Им. Мы исповедуем, что Христос был соблазняем не в Своей Божественной природе, а как человек. Более того, Он был соблазняем в течение трех дней, чтобы предупредить о всех соблазнах нас и показать нам, как надо себя вести в этих случаях. В человеческом опыте часто случается, что вечная победа следует только за мирскими соблазнами и что этот соблазн сопровождается страстным желанием славы и вечности. И Христос победил эти соблазны, дабы преподать нам урок противостояния им.

Заговорил восьмой мудрец — Ароэль:

— Во-первых, ясно, что Бог — это сумма совершенств; соответственно, Он ни в ком не нуждается. И для чего тогда Ему вдруг понадобилось родиться в образе Христа? И во-вторых, то, что вы называете Христа Словом, это понятно, но до того, как у Бога не было Сына, Он не мог называться Отцом. А потому, если Он стал называться Отцом Христа, значит, природа Его изменилась.

Сильвестр ответил так:

— Сын был зачат Отцом прежде всех век, чтобы иметь возможность творить еще не существующее, и Он был рожден во времени, чтобы исправить то, что потеряно. Он мог бы пересоздать все единым Своим словом, но не мог бы ничего искупить Своими мучениями, если бы не стал человеком, ибо в Своей Божественности Он страдать не может. И это не несовершенство, а как раз совершенство — то, что Бог не может страдать по Своей Божественной сути. Более того, ясно, что Сын Божий называется Словом, ибо пророк сказал, что из сердца Его исходит доброе слово. Бог — Отец всегда, ибо Сын Его существует вечно, ибо Сын Его — это Его Слово, Его Мудрость и Его Власть. Сын всегда в Отце, в Его Слове, в соответствии с текстом: «Излилось из сердца моего слово благое» (Пс. 44: 2). Он всегда мудрость Отца: «Я вышла из уст Всевышнего прежде всех существ» (Сир. 24: 5)[500]. И Он всегда Власть: «Перед горами, которые я поставил, источники еще не брызнули» (Прит. 25: 24)[501]. А потому Отец никогда не бывает без Своего Слова, без Своей Мудрости и без Своей Силы, как же можете вы думать, что имя Отец пришло Ему только в какое-то определенное время?!

Ароэля отставили, и вышел девятый мудрец, Джубал. Он сказал:

— Мы знаем, что Бог не осуждал и не проклинал брак. Почему же тогда вы отказываете Тому, кому поклоняетесь, в женитьбе — если только это не ваше намерение принизить значение брака? И другой вопрос. Как может Тот, Кто всемогущ, быть соблазняем, Тот, Кто обладает властью, страдать, и Тот, Кто есть жизнь, умереть? И наконец, вы вынуждены были сказать, что существуют два сына: один, который принадлежит Отцу всегда, и второй, который родился от Девы. И опять-таки, как может быть так, что человеческая природа приняла страдания без повреждения Божественной природы, которая неотрывна от человеческой?

На все это Сильвестр ответил так:

— Когда мы говорим, что Христос был рожден от Девы, то этим никак не осуждаем брак, а причины к Его рождению от девственницы мы уже высказали. Этим утверждением отрицается не брак, напротив, он чтится, ибо Дева, ставшая Матерью Христа, Сама была дитя законного брака. Христос был соблазняем для того, чтобы уничтожить все дьявольские соблазны; Он страдал, чтобы подчинить все страдания; Он умер, чтобы разрушить царство смерти. В Христе один и единственный Сын Божий. Как Христос есть незримый Сын Бога, так Сын есть зримый Христос. Все, что незримо в Нем, есть Бог, что зримо — человек. Мы можем показать это на примере: когда человек страдает, Божественная суть не принимает страдания. Позвольте нам в качестве примера снова использовать пурпурную мантию императора. Она была шерстяной, потом окрашена кровью, и та дала ей пурпурный цвет, но, когда шерсть эту мнут в пальцах и крутят, что крутят? Цвет, означающий царское величие, или шерсть до того, как ее окрасили? Вот так шерсть изображает человека, а пурпур — цвет — Бога. Бог присутствовал в страданиях Христа, когда Тот страдал на кресте, но не был подвержен страданиям никаким иным образом.

Десятый мудрец Фара сказал:

— Я не удовлетворен этим примером, ибо цвет протирается вместе с шерстью.

Все присутствующие не согласились с этим, но Сильвестр пояснил:

— Хорошо, возьмем другой пример. Вообразите себе дерево, крона которого наполнена солнечным светом. Когда дерево рубят, оно чувствует прикосновение острого лезвия, но солнечный свет не чувствует удара. Так было и тогда, когда страдал человек, Божественная сущность не страдала при этом.

Заговорил одиннадцатый ученый — Силеон:

— Если пророки предсказали все эти вещи о вашем Христе, то нам хотелось бы узнать причины всех этих издевательств над Ним, Его страданий и Его смерти.

Сильвестр ответил ему так:

— Христос страдал от голода, чтобы накормить всех нас; Он страдал от жажды, чтобы напитать нашу сухость жизнедающей силой; Он был соблазняем, чтобы освободить нас от соблазна; Он был схвачен, чтобы освободить нас от плена дьявола; Он подвергался насмешкам, чтобы освободить нас от насмешек бесов; Он был связан, чтобы развязать узел пут и проклятий, нас связующий; Он был унижаем, чтобы поднять нас; Он был раздет, чтобы одеть своим прощением наготу первоначального лишения; Он принял терновый венец, чтобы вернуть нам утерянные цветы рая; Он был распят на дереве, чтобы осудить желание дьявола смущать народ через древо; Ему давали желчь и уксус, чтобы Он привел человека в страну, где текут молоко и мед; Он принял на Себя смерть, чтобы дать нам бессмертие; Он был погребен, чтобы благословить могилы святых; Он воскрес, чтобы утвердить победу жизни над смертью; Он вознесся на небеса, чтобы открыть небесные врата; Он сидит одесную Отца, чтобы слышать и исполнять молитвы верующих.

Когда Сильвестр закончил свою речь, со всех сторон раздались аплодисменты, включая императора и даже евреев. Но Замбри, двенадцатый мудрец, был крайне оскорблен этим и сказал:

— Дивно мне, что все вы, мудрые судьи, очарованы этими словесными играми и позволяете рассматривать всемогущую власть Бога в рамках человеческого понимания. Но хватит слов. Давайте перейдем к делам. Только совершенные глупцы могут поклоняться распятому человеку, но я знаю имя подлинного Бога, то имя, что двигает горами, одного звука которого ни одно живое существо не может вынести. А чтобы вы имели доказательства тому, что я говорю истину, приведите мне сюда дикого быка, и, когда я прошепчу ему в ухо имя Божие, он немедленно умрет.

Сильвестр спросил его:

— А как же ты слышишь это имя и остаешься жив?

На это Замбри возразил:

— А вам, врагам еврейского рода, эту тайну знать не положено.

Привели быка, такого злобного, что его едва удерживали сто человек, но когда Замбри прошептал ему в ухо имя, животное взревело, закатило глаза и сдохло. Увидев это, все евреи обрадовались и стали всячески оскорблять Сильвестра, который в ответ сказал:

— Он произнес не имя Бога, а имя самого отвратительного из бесов. Но наш Бог позволяет не только умирать живым, но и возвращает к жизни умерших. Убить и не воскресить… львы, змеи, хищники тоже могут это. Но если мудрец хочет, чтобы я поверил в то, что произнесенное имя не было именем беса, пусть он произнесет его еще раз и воскресит к жизни убитого быка. Ибо сказал Бог: «Я умерщвляю и оживляю, Я поражаю и Я исцеляю»[502]. А если он не в состоянии этого сделать, то нет сомнения в том, что он призвал беса, который может убить живое, но не может воскресить его.

Судьи принудили Замбри воскресить быка, но он ответил:

— Пусть лучше Сильвестр воскресит его именем Иисуса Галилеянина, и тогда мы тоже в него поверим. Однако даже если у него вырастут крылья и он взлетит, воскресить он все равно никого не сможет.

Все евреи пообещали, что они поверят в Христа, если Сильвестр воскресит животное. Сильвестр помолился, склонился к уху быка и произнес:

— Бык, встань и спокойно ступай в свое стадо!

И бык поднялся на ноги и тихо-смирно ушел. И тогда царица, евреи, судьи и все остальные присутствовавшие обратились в истинную веру.

Несколько дней спустя к императору пришли жрецы-идолопоклонники и сказали:

— О святой император, поскольку ты принял христианскую веру, дракон, заключенный нами в яму, стал убивать своим дыханием больше трех сотен людей в день.

Константин посоветовался с Сильвестром, и епископ ответил:

— Я властью Христа освобожу зверя от его заблуждений.

Жрецы пообещали, что, если он исполнит обещанное, они примут крещение. Сильвестр помолился, и ему явилось видение[503], сказавшее:

— Ничего не бойся. Спустись к дракону с двумя священниками и, когда приблизишься к зверю, скажи ему так: «Наш Господь Иисус Христос, рожденный от Девы, распятый и погребенный, воскресший и сидящий одесную Отца, приидет судить живых и мертвых. Поэтому ты, сатана, сиди и жди его здесь, в этой яме!» Затем свяжи ему пасть и запечатай кольцом, на котором начертан крест. И после этого, вернувшись целым и невредимым, продолжай спокойно есть хлеб, который я дам тебе днесь.

Сильвестр с двумя священниками, несшими светильники, спустился в яму на сорок ступеней и поговорил с драконом, как его научили. А когда тварь зашипела и зарычала, он связал ей пасть и запечатал ее. По дороге наверх они встретили двух волхвов, которые следили за тем, чтобы они действительно спустились к дракону. Волхвы были едва живыми, надышавшись зловонного дыхания. Святой вывел их наверх в целости, и они, не раздумывая, крестились. Так народ Рима избавился от двойной гибели, а именно — от поклонения дьяволу и от кровожадности дракона.

Чувствуя приближение смерти, святой Сильвестр наставил свой причт трояко: быть милосердными, управлять церковью с усердием и защищать стадо свое от нападения волков. После этого он мирно почил в Боге около 320 года[504] по Рождеству Христову.

Святой Павел был первым отшельником, как то подтверждает Иероним, составивший его жизнеописание. Павел удалился в бесконечную пустыню, дабы избежать преследования Деция, и там, незнаемый людьми, прожил в пещере шестьдесят лет.

У императора Деция было два имени, ибо он известен также под именем Галлиена[506]. Правление его началось в 256 году. Павел, видя пытки, которым Деций подвергал христиан, удалился в пустыню. Однажды были арестованы два молодых христианина. Одного из них обмазали медом и оставили на палящем солнце, дабы он стал добычей мух, ос и шершней. Второго уложили на ложе в приятном месте, овеваемом свежим ветерком с моря, наполненном журчанием вод и пением птиц, напоенном благоуханием цветов. Он был привязан веревками, перевитыми цветами, но так, что не мог пошевелить ни рукой, ни ногой. Потом к нему послали молодую женщину, прекрасную, но совершенно развращенную, чтобы она соблазняла тело юноши, чьей единственной любовью был Бог. Тогда, почувствовав волнение своей плоти, но не имея оружия, чтобы с этим бороться, он откусил себе язык и плюнул им в лицо похотливой соблазнительнице. Так он болью своей раны подавил соблазн и заслужил венец мученичества. Вид подобных испытаний и вынудил испугавшегося Павла искать безопасности в пустыне.

Тем временем святой Антоний[507], полагавший, что он первый монах, живущий отшельнической жизнью, узнал во сне о другом отшельнике, еще более святом, чем он. И Антоний пустился сквозь лесные дебри, чтобы найти этого отшельника. По пути он встретил кентавра, получеловека-полуконя, который указал ему верное направление.

Потом он столкнулся с животным, несущим финики, верхняя часть тела которого была человечья, а нижняя — козлиная. Антоний воззвал к нему во имя Господа, прося назвать себя, и тот ответил, что называется сатиром (существом, которое язычники неправильно считали богом лесов). Наконец, ему повстречался волк, который и провел его прямо к келье святого Павла. Но тот уже знал о приближении Антония, закрылся и заперся изнутри. Антоний умолял впустить его, уверяя, что скорее умрет, чем уйдет прочь. Спустя некоторое время Павел смилостивился и открыл дверь, после чего они слились в дружеском объятии.

Когда настало время трапезы, к ним прилетела ворона, неся сдвоенный хлеб. Антоний подивился этому, но Павел рассказал, что Господь обеспечивает его пищей ежедневно и сегодня количество пищи удвоено ради гостя. Затем последовал благочестивый спор, кто из них более достоин разломить хлеб. Павел настаивал, чтобы это сделал Антоний, как гость, а Антоний — чтобы честь эта досталась хозяину. В конце концов оба взялись за края хлеба и разломили его на две равные части.

Возвращаясь к себе в келью, Антоний увидел ангелов, несущих душу святого Павла в небеса. Поспешив по своим старым следам, он застал тело Павла склоненным в молитве. Антоний подумал, что святой еще жив, но, найдя его мертвым, воскликнул:

— О благословенный дух! То, что ты делал при жизни, теперь явлено и в смерти!

У него не было возможности похоронить Павла, но тут же пришли два льва, вырыли могилу и ушли только тогда, когда святой был достойным образом погребен. Антоний взял плащ Павла, сплетенный из пальмовых листьев, и впоследствии надевал его по торжественным случаям. Павел умер в 287[508] году.

Имя Николай происходит от nicos, что означает «победа», и laos — «народ»; поэтому имя Николай может быть интерпретировано как победа над людьми, то есть как победа над грехами, которых много, причем означает победу полную, ибо Николай и своим учением, и своим образом жизни учил людей побеждать грехи и пороки. Или же имя Николай происходит от nicos — «победа» и laus — «цена», то есть «цена победы»; или же от nitor — «сверкающая белизна» и laos — «народ», что означает яркую чистоту людей. У Николая было то, что наделяет человека сияющей чистотой, поскольку, как говорит Амвросий, «наряду с истинной верой, святыми мыслями и добрыми делами нас очищает Божие слово».

Жизнь святого Николая была описана учеными мужами Аргоса, называемыми арголиками; Аргос же, согласно Исидору, — это город в Греции, потому и греки называются арголиками. Мы читаем везде, что его легенда была написана по-гречески патриархом Мефодием[510] и переведена на латынь Иоанном Диаконом[511], немало к ней добавившим.

Николай, гражданин Патары, произошел от богатых и благочестивых родителей. Отца его звали Епифанием, а мать — Иоанной. Как только они произвели его на свет во цвете своей юности, то сразу же после рождения сына оба приняли семейный целибат[512]. Когда младенца купали в первый день жизни, он вдруг встал в купели во весь рост и с той поры брал грудь только по средам и пятницам. Будучи юношей, избегал он растленных наслаждений своих ровесников, предпочитая проводить время в церкви; и все, что мог тогда понять в Священном Писании, он тщательно запоминал.

После смерти родителей он стал думать, какую пользу можно извлечь из огромного богатства, ему оставшегося, но не для человеческой славы, а во славу Божию. В то время был у него приятель из того же города, человек благородный, но очень бедный, и он задумал отдать всех трех своих дочерей в публичный дом, чтобы хоть как-то выбраться из тяжелого положения, в которое попал. Когда святой Николай услышал об этом, он, дабы предотвратить преступление, завернул в одежду часть золота и под покровом темноты закинул сверток в окно приятеля и, никем не замеченный, удалился.

Поднявшись утром, горожанин обнаружил золото, возблагодарил Бога и отпраздновал свадьбу своей старшей дочери. Некоторое время спустя слуга Божий проделал это же во второй раз. На сей раз счастливец в пылу своей бурной благодарности решил во что бы то ни стало выследить, кто же освобождает его от несчастья. Спустя еще немного времени святой Николай бросил в окно сверток с двойным против прежнего количеством золота; шум от падения разбудил горожанина, и он бросился преследовать убегающего с криком:

— Остановись! Остановись же! Не прячься от меня!

И так он бежал все быстрей и быстрей, пока не увидел, что перед ним святой Николай. Рухнув на землю, он хотел целовать ступни своего спасителя, но святой убежал, взяв с него клятву, что тайна будет сохранена до его смерти.

Прошло немного времени, и епископ города Миры умер, и все епископы той местности собрались, дабы выбрать ему преемника. Среди них был и главный епископ, на чье мнение опиралось решение всех остальных. Прелат этот призвал всех к посту и молитве и в ту же ночь услышал голос, приказавший ему рано утром встать у дверей храма и назначить епископом того, кого он увидит первым и чье имя будет Николай. Утром он сообщил о голосе своим товарищам, вышел на паперть и стал ждать. Тем временем святой Николай, чудесным образом ведомый Господом, отправился пораньше в церковь и оказался первым, кто вступил на паперть в тот день. Прелат подошел к нему и спросил имя, а святой, преисполненный голубиной простоты, склонил голову и прошептал:

— Николай, слуга вашей святости.

После этого епископы ввели его в храм и возвели на епископский трон. Но Николай и среди всех почестей всегда оставался по-прежнему скромным. Он проводил ночи в молитве, изнурял тело постом и стыдился общества женщин. Он был кроток в общении, тверд в речах, мудр в советах и прямолинеен в упреках. Хроники также утверждают, что Николай принимал участие в Никейском соборе[513].

Антоний (Антон) происходит от ana — «над» и tenens — «держащий», то есть «тот, кто придерживается высших вещей и презирает земные блага». Святой Антоний презирал мир, ибо он грязен, преходящ, обманчив и горек. Так, Августин говорит: «О убогий мир, зачем ты столь шумен? Зачем обманываешь нас? Зачем хочешь нас удержать, если сам проходишь? Но что будет, если вдруг ты остановишься и перестанешь обманывать сладостью своей? Ты, горький, соблазняющий сладкою пищей»[517].

Жизнь святого Антония описана святым Афанасием[518].

Когда Антонию было двадцать лет, он услышал в храме такие слова из уст чтеца: «Если хочешь быть совершенным, пойди, продай имение твое и раздай нищим»[519].

И он продал все, что имел, выручку отдал нищим и с тех пор стал жить жизнью отшельника. Он вынес бессчетные испытания, посылаемые ему бесами. Однажды, когда по добродетели веры он одолел дух разврата, ему явился дьявол, распростерся у ног его и признался, что побежден. Святой стал молиться Богу, чтобы Он позволил ему воочию увидеть этого беса нечистоты, заражающего юношей, и, увидев его в виде черного младенца, сказал:

— Теперь, когда увидел я тебя во всем твоем безобразии, я тебя не боюсь больше![520]

В другой раз, когда он жил, прячась в гробнице, на него налетел целый сонм бесов и стал мучить его столь жестоко, что слуга святого подумал, будто он уже умер, и понес его на плечах прочь из гробницы. И все встречные печалились о нем как о мертвом, но Антоний неожиданно пришел в себя и приказал слуге нести его обратно в вышеуказанную гробницу. Там, лежа распростертым от боли ран своих, он силой духа вновь вызвал бесов, дабы продолжить схватку. И они появились в виде всевозможных хищников и стали жестоко рвать плоть его зубами, когтями и рогами. И вдруг дивный свет осиял место сие и изгнал всех бесов, а раны Антония мгновенно затянулись. Догадавшись, что ему явился Христос, Антоний сказал:

— Где же Ты был, о добрый Иисус? Где же Ты был? Почему не пришел мне на помощь и не излечил мои раны раньше?

И Господь ответил ему:

— Я был здесь, Антоний, но ждал, желая видеть борьбу твою. И теперь, когда ты победил, Я прославлю имя твое по всему миру.

Воистину вера святого была так горяча, что, когда император Максимиан осудил христиан на смерть, Антоний последовал за мучениками, надеясь тоже получить милость мученического венца, и был чрезвычайно расстроен, когда милость эта не была ему оказана.

В другой раз вошел он в пещеру, нашел там серебряное блюдо и мысленно сказал себе:

— Как оказалось здесь это блюдо, если нет тут никаких следов присутствия человека? Оно так велико, что если и выпало из поклажи какого-нибудь путешественника, то пропажа не могла бы остаться незамеченной. О, это твоих рук дело, дьявол, но воли моей тебе не сломить никогда!

И как только он произнес эти слова, блюдо исчезло, мелькнув облачком дыма. Позже святой нашел и огромную груду золота, которое также исчезло в языках пламени.

Потом святой стал искать уединения в горах, где прожил двадцать лет и прославился своими неисчислимыми чудесами. Однажды, пребывая в молитве, он увидел весь мир, сплошь покрытый соединенными друг с другом сетями, и воскликнул:

— О, каким же образом может кто-либо избегнуть сих сетей?

И услышал голос, ему ответивший:

— Смирением.

Как-то раз, когда ангелы начали возносить его, путь им преградили бесы, требовавшие рассказать о грехах, совершенных Антонием начиная с рождения. На это ангелы ответили:

— Не стоит более толковать об этом, ибо все те грехи его смыты милостью Христа. Лучше начните отсчет грехов с того времени, как он стал монахом.

Нечего было бесам ответить на это, и они оставили в покое Антония.

Антоний же рассказал о себе так:

— Однажды я увидел высоченного дьявола, который осмелился присвоить себе силу и знание Бога, и он спросил у меня: «Что хочешь ты получить от меня, Антоний?» Но я плюнул ему в лицо и, вооруженный именем Христа, сел на него верхом. Бес этот тотчас испарился.

Но вот вновь перед Антонием появился бес такого роста, что голова его, казалось, касается неба. На вопрос святого, кто он такой, бес ответил, что он сатана, и добавил:

— За что монахи нападают на меня, а христиане проклинают?

Антоний сказал:

— Они делают это вполне справедливо, ибо ты постоянно смущаешь их своими коварными намерениями.

Сатана возразил:

— Я никогда не смущаю их, они сами всегда смущают друг друга. Я здесь ничто, всем миром правит Христос!

Макарий происходит от macha — «умение» и ares — «добродетель» или от macha — «избиение» и rio — «хозяин». Святой Макарий был умел в распознании бесовских обманов и добродетелен по жизни; он истязал свое тело, дабы приручить его, и мастерски управлял братьями-монахами.

Макарий был аббат, и однажды он, пересекая огромную пустыню, остановился переночевать в заброшенной гробнице, где были погребены тела язычников. И одно из них он положил себе под голову как подушку. Бесы тем временем решили напугать его, и один стал просить женским голосом:

— Эй, вставай и пойдем купаться!

Другой же, войдя в тело мертвеца, от его имени отвечал:

— Не могу, ибо на мне лежит какой-то странник.

Однако святого не испугали эти разговоры, и он отвечал телам-бесам:

— Вставайте и уходите, если можете!

Услышав это, бесы убежали, громко крича:

— Ты победил нас, господин!

На следующий день, когда Макарий проходил болотом по дороге в свою келью, он снова встретился с сатаной, несшим косу. Этой косой сатана попытался сразить святого, но не смог даже ударить. И тогда дьявол так обратился к Макарию:

— Я сильно страдаю от твоего насилия, Макарий, ибо не могу противостоять тебе. Как так? Ведь что бы ты ни делал, все могу делать и я. Ты постишься, и я едва ем. Ты лишаешь себя сна, и я вечно бодрствую. И только в одной вещи ты впереди меня.

— И какова же эта вещь? — поинтересовался Макарий.

— Твоя скромность, и именно поэтому я не могу победить тебя, — ответствовал дьявол.

Семь спящих отроков были уроженцами города Эфеса. Император Деций, который издал декрет о преследовании христиан, прибыл в Эфес и приказал строить храмы в центре города, чтобы люди могли соединяться в обожествлении ложных богов. Затем он распорядился согнать всех христиан и заковать их в цепи с условием: или они приносят жертвы идолам, или погибают. И эфесские христиане были так напуганы грозящим им наказанием, что друзья стали предавать друзей, отцы — сыновей и сыновья — отцов.

В городе жило семеро юношей по имени Максимиан, Малх, Маркиан, Дионисий, Иоанн, Серапион и Константин, которые были искренне огорчены тем, что произошло с верующими христианами. Все семеро занимали во дворце видное положение, но жертвовать ложным богам отказались. Вместо этого они попрятались по домам и предались посту и молитве. Но на них донесли и привели к императору.

Отроки подтвердили свою принадлежность к христианству, но Деций дал им время прийти в разум прежде, чем он снова вернется в город. Они же, наоборот, раздали свои богатства бедным и по общему согласию ушли на гору Келион, где и спрятались от посторонних глаз. Жили они там довольно долго, пока Малх исполнял обязанности по доставке им всего необходимого. Когда ему надо было отправиться в город за провизией, он переодевался и принимал обличье нищего.

В то время Деций вернулся в Эфес и приказал во что бы то ни стало найти этих семерых и заставить их принести жертвы. Когда Малх в городе услышал об этой новости, то взволновался и по возвращении сообщил волю императора шестерым друзьям. Все были обеспокоены, но Малх поставил перед ними принесенную пищу, дабы они телесно укрепились перед грядущими опасностями. Поев, они со слезами и вздохами обсудили создавшееся положение, но внезапно по воле Божией заснули.

На следующее утро велись тщательные поиски, но никого не нашли. Деций был очень расстроен от потери столь замечательных молодых людей. В конце концов император узнал, что они, упорствуя в своей принадлежности к истинной вере, удалились на гору Келион, предварительно раздав все имущество бедным христианам. Тогда Деций приказал явиться к нему родителям юношей и стал угрожать им смертью, если они не расскажут ему о местонахождении сыновей.

Родители тоже возмутились поведением сыновей и горько сожалели о том, что дети их разбазарили все свое имущество. И император придумал, что сделать с этими семью, решив завалить камнями пещеру, где они прятались, так, чтобы замурованные юноши умерли там от голода и жажды. Так и было сделано, но двое христиан, Теодор и Руфин, написали о мученичестве юношей и оставили эту записку среди камней, которыми завалили вход в пещеру.

Спустя триста семьдесят два года, когда Деций давно умер и умерло много других поколений, на тринадцатый год правления императора Феодосия распространилась новая ересь, отрицавшая воскрешение мертвых. Это весьма печалило верующего императора, который, видя, как истинная вера столь нечестиво разрушается, неутешно плача, проводил день за днем во дворце во власянице.

Но Господь по милости Своей увидел это и пожелал утишить скорбь страдающих, подтвердить их веру в воскрешение мертвых. Он раскрыл сокровище Своей любви и доброты и воскресил семерых мучеников. Затем Он вдохновил жителей Эфеса построить на горе Келион убежище для пастухов, для чего пришлось отвалить камни от входа в пещеру и тем самым пробудить спящих. Они проснулись и стали приветствовать друг друга, полагая, что проспали всего лишь ночь. Затем они вспомнили печаль минувшего дня и спросили у Малха о том решении, какое принял в их отношении Деций. Но он ответил им то же, что и в предыдущий вечер:

— Они ищут нас, чтобы заставить принести жертвы идолам. Таково намерение императора.

Но Максимиан воскликнул:

— Но, видит Бог, мы этого не сделаем!

И, ободряя товарищей, он попросил Малха спуститься в город, чтобы купить побольше хлеба и разузнать поподробней о приказе императора и рассказать им все новости.

Взяв с собой пять монет, Малх покинул пещеру. Он удивился, увидев разбросанные у входа камни, но, будучи занят другим, скоро перестал об этом думать. Он осторожно приблизился к городу и вновь крайне удивился, заметив на городских воротах крест. Обойдя все ворота и везде увидев тот же крест, а также обнаружив совершенно непривычный вид города, он растерялся. Перекрестившись, он вернулся к первым воротам, думая, что все еще спит. Однако, собрав волю в кулак и на всякий случай прикрыв лицо, он решился и вошел в Эфес. Придя к хлебным лавкам, он услышал, как народ вокруг толкует о Христе, и смущение его достигло предела.

— Что происходит? — никак не мог успокоиться Малх. — Вчера никто не осмеливался произнести и имени Христова, а сегодня Его исповедуют все! Вероятно, я нахожусь вовсе не в Эфесе, да и выглядит город по-иному, хотя никакого другого города поблизости я не знаю.

Он спросил первого встречного, что это за город, и тот уверил его, что это Эфес. Однако юноша продолжал считать, что все это какая-то ошибка и что лучше будет поскорее вернуться к товарищам.

Но сначала надо было купить хлеба, и, когда он стал расплачиваться своими монетами, продавец удивился и сказал соседу, что юноша, верно, нашел клад с древними сокровищами. Услышав, что они толкуют о нем, Малх подумал, что его собираются схватить и отвести к императору, и, испуганный больше прежнего, стал просить их отпустить его, забрав себе и хлеб, и монеты. Однако торговцы схватили его и стали допытываться:

— Откуда ты? Расскажи, где ты нашел эти монеты, и тогда мы поделим их, а тебя спрячем. Больше тебе спрятаться тут негде!

Малх был так напуган, что не нашел слов для ответа, и продавцы, видя, что он молчит, навязали ему на шею веревку и повели по улицам в центр Эфеса. Тем временем по городу уже распространился слух, будто некий молодой человек нашел сокровища. Вокруг Малха собрались толпы и стали хватать его за руки. Он хотел убедить их, что ничего не находил, и беспомощно оглядывался по сторонам в надежде, что кто-нибудь узнает его или он увидит родственников, которые, несомненно, должны быть живы. Но он никого не увидел и продолжал вертеть головой посреди толпы, как дурак.

Слух о происшедшем достиг святого Мартина, местного епископа, и проконсула Антипатра, недавно прибывшего в город. Они приказали народу разойтись, а юношу вместе с деньгами привести к ним. И когда его повели через церковь, Малх решил, что его ведут к императору. Епископ и проконсул крайне удивились, увидев монеты, и спросили его, где он нашел эти неведомые сокровища. Но он снова ответил, что ничего не находил, но взял их из кошелька родителей. Тогда они спросили его, откуда он пришел, и он ответил:

— Я истинный уроженец этого города, если этот город действительно Эфес.

— Тогда приведи сюда родителей, чтобы они свидетельствовали о тебе, — распорядился консул. Но когда Малх назвал их имена, то оба правителя заявили, что он выдает себя за кого-то другого, вероятно, чтобы сбежать.

— Как мы можем тебе поверить, когда ты утверждаешь, будто монеты эти принадлежат твоим родителям?! — изумился проконсул. — Они относятся к началу правления императора Деция и совсем не похожи на современные деньги. И как твои родители могут прожить столько лет, когда ты так юн? Ты просто пытаешься одурачить взрослых умных людей и правителей Эфеса. И посему я приказываю арестовать тебя и держать до тех пор, пока ты во всем не признаешься.

Малх бросился им в ноги со словами:

— Во имя Господа Бога ответьте мне только на один мой вопрос, и я расскажу вам все, что у меня на сердце! Император Деций, правивший в этом городе… Где он сейчас?

И епископ ответил:

— Сын мой, нет сейчас на земле ни одного человека, кто носил бы это имя, а император Деций жил много столетий назад.

— Господин мой, — взмолился Малх. — Твой ответ смущает меня, и никто не верит моим словам. Но пойдемте со мной, и я покажу вам моих друзей, что живут со мной на горе Келион, — может быть, вы поверите им. Я знаю только одно: мы убежали от преследования императора Деция, а вчера вечером я сам видел, как Деций вошел в этот город, если и вправду город этот — Эфес.

Епископ обдумал слова юноши и сказал проконсулу, что, вероятно, через этого юношу Господь пытается показать им что-то неведомое. И вот Малх отправился вперед, чтобы предупредить друзей, а за ним шел епископ, который и обнаружил среди камней записку, запечатанную двумя серебряными печатями. Епископ созвал народ и прочел написанное вслух. Все подивились услышанному, а увидев сидящих в пещере семерых святых с лицами как розы в цвету, упали перед ними на колени и воздали хвалу Господу.

И тогда епископ и проконсул сообщили новость императору Феодосию, прося его срочно прибыть на место, дабы подивиться новому чуду. Император немедля собрался, снял вериги, в которых скорбел, и, прославляя Бога, поспешил из Константинополя в Эфес. Все вышли ему навстречу и сопроводили к пещере. И как только святые увидели императора, лица их просияли как солнце. Он же распростерся пред ними и сказал:

— Видя вас, я словно вижу Господа, воскрешающего от смерти Лазаря!

А Максимиан сказал императору:

— Верь нам, ибо ради твоего спасения Господь пробудил нас перед днем Великого Воскресения, чтобы ты мог без тени сомнения поверить в воскрешение мертвых! Мы воистину проснулись и живы, и как младенец во чреве матери живет, не чувствуя боли, так и мы спали здесь и не чувствовали ничего.

И тогда, пока все смотрели на них, семеро святых преклонили головы к земле и снова заснули, отдав свои души Богу по Его воле. Император поднялся и склонился над ними, плача и целуя тела, а затем распорядился приготовить для юношей золотые гробы. В ту же ночь все семеро явились Феодосию и сказали ему, что поскольку лежали они на земле и воскресли от земли, то пусть он и вернет их земле до тех пор, пока Господь снова не призовет их. И тогда император приказал украсить пещеру драгоценными камнями и издал декрет о том, чтобы все епископы, отвергающие воскресение мертвых, были уволены[526].

Есть причины сомневаться, что эти святые проспали 372 года, ибо они воскресли в 448 году по Рождеству Христову. Деций же правил в 252 году, и правление его продолжалось только пятнадцать месяцев, так что святые должны были проспать всего 195 лет.

Паула принадлежала к высшей римской знати. Святой Иероним описывает ее жизнь следующим образом[528].

Все члены моего тела ныне обратились в язык, и все уменья разума сосредоточены на моей задаче, и все же я не могу достойно рассказать о добродетелях святой обожаемой Паулы. Она была благородна по рождению, но куда более благородна по святости; поначалу могущественна по своему богатству, но затем еще сильнее — по бедности. И я призываю в свидетели Христа и святых ангелов, в особенности же ее собственного ангела, товарища и защитника этой удивительной женщины, в том, что я говорю не пустые слова, и в том, что готов подтвердить под присягой, что добродетели ее много меньше, чем ее заслуги.

Хочет ли мой читатель знать о святой Пауле вкратце? Так вот она оставила бедняками всех, кто принадлежал ей, но сама осталась гораздо более нищей, чем все они. Как драгоценный камень неоценимой стоимости сверкала она меж другими геммами, и как солнце затеняет свет крошечных звезд, так и она подавляла остальных своей скромностью и делала себя последней средь прочих, чтобы стать величайшей. Чем более она принижала себя, тем выше поднималась Христом. Она была побиваема, но не была побита. Смеясь над славой мирской, она заслужила ту славу, что венчает добродетель, как тени чураясь тех, кто славы ищет, и ища тех, кто ее избегает.

Паула была матерью пятерых детей: Блесиллы, в связи со смертью которой я сочувствовал ей в Риме; Паулины, которая сделала наследником всего своего состояния своего богобоязненного и обожаемого мужа Паммакия, коему я написал небольшую книжицу о ее смерти; Евстохии, дочери, что поныне живет в Святой земле и является драгоценным украшением Церкви; Руфины, чья ранняя кончина так опечалила любящий материнский дух; и сына Токсокия. После Токсокия детей у нее не было, из чего вы можете сделать вывод, что больше брачные обязанности исполнять она не желала. После смерти мужа она оплакивала его столь горько, что чуть не умерла от горя, но затем с таким рвением вернулась к службе Господу, что можно было подумать, будто она желала смерти супруга. Следует ли и говорить о том, что все огромные богатства и сокровища своего великого и славного рода она раздала бедным?

Епископ антиохийский Паулин и епископ другой области Епифаний прибыли в Рим, и Паула была настолько впечатлена их добродетелями, что решила покинуть дом и страну. Что я могу сказать еще? Она спустилась к порту, где собрались проводить ее брат, родственники и друзья и, что гораздо более важно, ее дети, и все они пытались отговорить свою любимую мать от задуманного. Руфина, как раз собиравшаяся выйти замуж, прятала слезы и умоляла мать подождать до ее свадьбы. Но паруса были подняты, и судно, подгоняемое ветром, поплыло в открытое море. Маленький Токсокий стоял на берегу, протянув руки в мольбе.

Паула с сухими глазами смотрела в небеса, ставя любовь свою к Богу выше любви к своим детям. Она знала себя не матерью, а служанкой Божией. Она боролась со скорбью, и внутренности ее раздирало от боли, словно их вырвали из нее. Но глубокая вера позволила Пауле вытерпеть это страдание, более того, сердце ее зазвенело радостью, и ради любви к Богу она оставила любовь дочерей и сына. Единственной отрадой Паулы стала Евстохия, разделившая ее планы и сопровождавшая мать в плавании. Корабль вышел в открытое море, и, пока все пассажиры не отрывали взглядов от берега, Паула смотрела вперед, словно для того, чтобы не видеть того, чего без боли видеть она не могла.

Судно причалило в порту Святой земли, и проконсул Палестины, хорошо знавший семью Паулы, послал слуг, чтобы приготовить для нее комнаты в своем дворце, но она избрала взамен того жалкую лачугу. Паула посетила все места, где оставил свой след Христос, и делала это с такой горячностью и рвением, что оторвалась от первого места, что посетила, лишь потому, что жаждала увидеть остальные. В обожании простерлась она перед Крестом, словно видела еще висевшего на нем Господа. По дороге в пещеру Воскресения она целовала камень, который отвалил от входа ангел, и, жаждущая веры, словно воды, лобзала место, где покоилось тело Господне. Сколько рек слез, сколько бурь вздохов, сколько потоков горя сопровождали ее по всему Иерусалиму — воистину сие знает сам Христос, которого она так искала.

Затем она отправилась в Вифлеем и там, войдя в пещеру Спасителя, увидела священное бегство Девы; и при мне клялась, что своими глазами, преисполненными веры, видела младенца, завернутого в попоны и плачущего в яслях, волхвов, преклонявшихся перед ним, и звезду, сиявшую в небесах, Мать-Деву, бдительную стражу, пастухов, пришедших в ночи узреть Слово, явившееся в мир, словно в подтверждение слов Иоанна Евангелиста: «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог»[529]. Она видела убийц невинных детей и царя их, яростного Ирода; Иосифа и Марию, убегавших в Египет. С улыбкой сквозь слезы Паула произнесла:

— Да здравствует Вифлеем, дом хлеба, дом рождения хлеба, спустившегося с небес! Да здравствует Евфрат, плодоносящая земля, чья плодоносность есть Бог! Давид был искренен, говоря: «Мы все отправимся к ковчегу этому, мы будем обожать место, где ступала нога Его!»[530] И я, ничтожная грешница, имею честь целовать ясли, где плакал младенец Господь, молиться в пещере, где Дева-Мать родила Бога! Это место моего отдохновения, ибо здесь родина моего Господа. И здесь я останусь жить, ибо место это избрал Спаситель!

Паула настолько преуспела в своем уничижении, что те, кто хотел видеть ее — ибо имя ее было уже широко известно, — не могли поверить, что женщина, которую они видят, не самая последняя из служанок. Она всегда была окружена множеством девственниц, но все же по тому, как она одевалась, говорила или прогуливалась, можно было принять ее за самую ничтожную из всех. Никогда, со дня смерти мужа по собственную кончину, не сидела она за столом с мужчиной, ибо считала, что мужчина или более свят, или занимает более высокое церковное положение.

Она не принимала ванны до тех пор, пока этого не потребовала болезнь, и никогда не пользовалась кроватью с мягкими одеялами, но почивала на голой земле, прикрытой мешковиной, — если вообще можно говорить об отдыхе, когда ее дни и ночи соединялись в одно в беспрестанной молитве. Она рыдала так горько над ничтожными грехами своими, что можно было подумать, будто она виновата в тягчайших преступлениях, а когда мы пеняли ей на это, что делали часто, — дескать, надо бы поберечь свои глаза для чтения Евангелия, — она отвечала:

— Это лицо, которое я вопреки заветам Божиим румянила, белила и сурьмила, заслужило того, чтобы стать уродливым! Тело, которое знало так много наслаждений, должно теперь пострадать! Долгий смех теперь должен быть уравновешен постоянным плачем, мягкое белье и дорогие шелка взывают к коротко остриженным волосам. В прошлом я делала все, чтобы ублажить мужа и этот мир. Теперь я хочу ублажать лишь Христа.

Если среди этого множества великих добродетелей я захочу подчеркнуть ее чистоту, оценка ее покажется сверхъестественной. Живя еще мирской жизнью, Паула была примером для всех матрон Рима и вела себя так, что о ней не могло распространиться ни малейшего слуха. Я, признаюсь, совершил ошибку, когда упрекнул ее за чрезмерные милостыни нищим, цитируя слова апостола о щедрости: «Не требуется, чтобы другим было облегчение, а вам тяжесть, но чтобы была равномерность. Ныне ваш избыток в восполнение их недостатка; а после их избыток в восполнение вашего недостатка, чтобы была равномерность» (2 Кор. 8: 13–14).

Я понуждал ее думать о будущем, объясняя, что в противном случае у нее не просто не останется ничего для милостыни, но и вовсе ничего не останется. Но ответ ее всегда был учтив, краток и мудр: она взывала к свидетельству Господа, говоря, что все, делаемое ею, делается во имя Его, и ее собственное желание и мольба заключаются лишь в том, чтобы стать нищей, не способной оставить дочерям и обола, а похоронить ее желательно, завернув в саван, да и тот должен быть чужим. В заключение она сказала:

— Если я буду просить милостыню, то многие подадут мне, но если хотя бы один нищий умрет, не получив от меня того, что я могла ему дать, даже использовав при этом что-то, мне не принадлежащее, разве не заслужу я осуждения за такую жизнь?

Паула не желала тратить свои деньги на мертвые камни, что проходят с землей и миром, но избрала службу камням живым, катящимся по земле, из которых построен Град, как говорит Иоанн в Апокалипсисе. Во все дни, кроме праздничных, она не использовала в пищу масла и постепенно пришла к решению забыть и про рыбу, молоко, мед, яйца и все другое, что имело вкус пищи, — то есть про все то, о чем многие думают как об очень важном и уверены в необходимости всего этого даже в тот момент, когда просто чревоугодничают.

Я знал одного сплетника (наихудший тип людей), который, думая, что совершает благое дело, сказал Пауле, что многим кажется, будто она теряет разум в горячке своих добродетелей и становится словно помешанной, и что лучше бы она позаботилась о своем рассудке. На это она ответила: «…мы сделались позорищем для мира, для ангелов и человеков. Мы безумны Христа ради», но «немудрое Божие премудрее человеков» (1 Кор. 4: 9-10; 1: 25).

Она основала мужской монастырь и управляла им лучше любого мужчины. Помимо этого, она собрала премного молодых женщин из разных стран и разного происхождения — высшего, среднего и низшего. Для них она основала три группы и три монастыря, так, чтобы они работали и вкушали пищу раздельно, сходясь вместе лишь для пения псалмов и молитвы. Если среди них возникали споры, она мирила их мягкостью своих речей.

Она успокаивала плотские порывы самых юных, налагая на них двойные посты, дабы они страдали больше в теле, чем в духе. Она говорила, что чистота тела и одежд есть нечистота души и что тот же грех, который людьми мирскими почитается легким или не имеющим последствий, в монастыре является очень тяжелым. Когда кто-то хворал, она давала ему все, что он желал, даже позволяла есть мясо, в то время как при своей болезни она не давала себе никаких поблажек. И в этом ее лечение было неравным, ибо она замещала милосердие к другим жесткостью к себе.

То, о чем я намерен рассказать вам, я видел собственными глазами. Однажды в июле-месяце у Паулы началась страшнейшая горячка. Но после того как все мы уже отчаялись, она Божией милостью стала дышать легче, и врачи заявили, что ей для восстановления сил необходимо выпить немного легкого вина и отказаться от воды, дабы не спровоцировать водянку. Я втайне попросил святого епископа Епифания, чтобы он разрешил или даже настоял на том, чтобы больная выпила вина. Но она, как всегда быстрая и проницательная, сразу разгадала мою уловку и на просьбу епископа лишь улыбнулась, зная, откуда дует ветер. Что тут еще скажешь? Когда после долгих уговоров святой понтифик вышел, я спросил его, насколько он продвинулся в нашем деле, и он ответил:

— Я преуспел настолько, что она почти уговорила меня, старика, не брать в рот вина!

Она сносила все скорби терпеливо, но была сильно уязвлена смертью дорогих ей людей, особенно ее детей. Потеря супруга и дочерей привела ее почти к смерти. Она перекрестила рот и грудь, надеясь этим знаменьем умалить боль, которую терпела как супруга и мать, но она была переполнена чувствами, и глубокое материнское горе терзало ее верующую душу. Побеждавшая силами духа, она была побеждена хрупкостью своего тела.

Она знала Священное Писание наизусть, любила все его истории и называла их основами истины, предпочитая духовные их толкования и делая из них поучения своей душе. Я должен сказать еще нечто, хотя завистникам это может показаться невероятным. Я с отрочества изучал еврейский язык, дававшийся мне трудом, и потом выучил его отлично и постоянно в нем практиковался, дабы не забыть. Паула тоже захотела выучить этот язык и занималась столь прилежно, что пела на еврейском псалмы и разговаривала на нем без всякого латинского акцента. И сегодня мы видим ее святую дочь Евстохию, преуспевшую в том же.

Итак, далеко мы уплыли на парусах под благоприятным ветром, и наше маленькое суденышко скользило сквозь пенистые морские волны, но теперь на горизонте моего рассказа показались скалы и отмели. Да и кто без слез сможет говорить о последних земных днях Паулы? Ее настигла тяжелая болезнь — или, вернее, она нашла то, к чему так долго стремилась, заключавшееся в том, чтобы покинуть нас и еще теснее слиться с Господом. Что же я медлю и этой медлительностью заставляю и других страдать горем моим еще дольше? Самая гордая и чистая из женщин стала добычей смерти. Члены ее похолодели, и только теплота ее души поддерживала дыхание жизни в ее святой груди.

И все же, будучи уже на пути в мир иной и не заботясь больше о странниках, она шептала: «Господи! возлюбила я обитель дома Твоего и место жилища славы твоей!» И «Как вожделенны жилища Твои, Господи сил! Истомилась душа моя, желая во дворы Господни!» (Пс. 25: 8 и 83: 2–3). А когда я спросил ее, почему она не говорит и не отвечает, когда спрашивают, больно ли ей, она ответила на греческом, что ее ничто не беспокоит и все видится ей тихим и спокойным. После этого она погрузилась в молчание и лежала с закрытыми глазами, словно уже закрыла их для всего земного. И пока душа ее не отлетела, она все твердила стихи так тихо, что приходилось склоняться к ней, чтобы разобрать что-либо, и то едва-едва.

На похороны ее собралась огромная толпа со всех земель Палестины. Ни один монах, из тех, что живут в пустынях, не смог усидеть в своей пещере, ни одна девственница не смогла остаться в своей келье, ибо все поспешили на эту церемонию, дабы отдать последний долг удивительной женщине, пока она еще не упокоилась в пещере, где был рожден Иисус. Ее обожаемая дочь дева Евстохия, будто малое дитя, не могла оторваться от матери, чьи глаза она целовала, чьи щеки гладила, чье тело обнимала, с кем хотела быть вместе погребенной. И Христос свидетель, что дочери она не оставила ни обола, а только заботу о бедных да бесчисленное количество братьев и сестер, которых так просто и так трудно накормить. А еще оставила она дочери своей тот путь, с которого невозможно свернуть.

Прощай, о Паула! И помоги своими молитвами твоему почитателю в его преклонные годы!

Иоанн по прозвищу Хризостом, или Златоуст, был уроженцем Антиохии, сыном родителей благородного происхождения Секунда и Анфузы. «Трехчастная история» дает нам полное описание его жизни, наследства, характера и тех несчастий, которые пришлось ему вынести.

Иоанн стал рано заниматься философией, но затем оставил это занятие, чтобы полностью посвятить себя изучению Священного Писания. Он был рукоположен священником и служил слишком строго по своей ревности к целомудрию. Он был скорее груб, чем вежлив, и, поскольку всегда сосредоточивался на том, чтобы совершать правильные поступки в настоящем, был неспособен посмотреть вперед на последствия своих действий. Те, кто плохо его знал, могли посчитать его раздражительным в беседах, но он был прекрасным учителем, умевшим замечательно объяснять и прояснять суть, а также несравненным стражем строгой морали.

В царствование цезарей Аркадия и Гонория, при понтифике Дамасе[532] Иоанн был рукоположен священником в подчинявшемся Риму Константинополе. Решив раз и навсегда изменить жизнь клира, он возбудил среди него ненависть к себе: они считали его сумасшедшим и клеветали на него повсюду. Он никогда никого не приглашал к себе отобедать и не хотел быть приглашаем другими. Ходили слухи, что он ведет так себя потому, что манеры его за столом чудовищны. Другие же говорили, что он никого не приглашал разделить с ним трапезу, поскольку предпочитал только самые дорогие и изысканные блюда. Правда же заключалась в том, что строгое воздержание часто причиняло ему тяжкие головные и желудочные боли, потому он и избегал праздничных застолий.

Народ любил его за службы, проводимые в храме, и не обращал внимания на то, что говорят завистники. Недоброжелательность по отношению к нему выросла еще больше, когда Иоанн принялся обличать людей высокого положения.

Один эпизод продемонстрировал всем действительную суть Иоанна. Евтропий[533], препозит императора, бывший в тот год консулом, захотел отомстить некоторым людям, искавшим спасения в церкви. Поэтому он сделал так, что император издал закон, уничтожающий право таких беглецов и предписывающий церквам их выдачу. Но спустя недолгое время Евтропий сам впал в немилость у императора и побежал за спасением в церковь. Епископ Иоанн, услышав об этом, вошел в храм и обнаружил там препозита спрятавшимся под алтарем. Прямо тут же он произнес речь, полную жестоких упреков и обличений самого Евтропия. Нежелание Иоанна смилостивиться над несчастным и то, что он продолжал порицать его, многих настроило против епископа. Евтропия взяли в темницу и обезглавили. По многим причинам многие люди критиковали и грубо укоряли Иоанна, и число этих людей все росло и росло.

Теофил[534], епископ Александрии, был озабочен тем, чтобы сместить Иоанна и заменить его священником по имени Исидор, а потому искал оснований, позволявших законно сместить епископа. Народ же, наоборот, защищал Иоанна и жадно вкушал духовную пищу его учения. А Иоанн продолжал принуждать священников жить по законам Христа, говоря, что тот, кто не хочет жить по священническому канону, недостоин и чести быть священником. Он не только управлял Константинополем железной рукой, но старался навести порядок и в нескольких соседних провинциях, внедряя в них законы, подкрепленные имперской властью. Когда он узнал, что в Финикии до сих пор есть еще языческие капища, он послал туда клир с приказанием, чтобы все языческие храмы были разрушены.

В это время жил некий Гаймас[535], кельт по рождению и настоящий варвар по характеру. Он был увлечен своими тираническим амбициями и впал в ересь арианства, оставаясь при этом командующим армией. Он попросил императора отдать ему и его сотоварищам одну церковь в городе. Император, дабы не выглядеть тираном, не возражал. Он обратился к Иоанну с просьбой отдать один храм. Но Иоанн, твердый в своей добродетели и сжигаемый ревностью, ответил:

— О император, не позволяй этого или отдай святое псам! Не бойся этого варвара! Вызови нас обоих, и сам услышишь, что мы скажем друг другу. Я прикушу ему язык, и это остановит его самонадеянные требования!

Император был счастлив услышать такие речи и вызвал обоих явиться к нему на следующий день.

Когда Гаймас потребовал для себя церковь, Иоанн сказал:

— Дом Божий открыт для тебя везде, и никто не может помешать тебе молиться.

Гаймас ответил:

— Я принадлежу к иной секте и имею право требовать храм для себя и своих людей. Я много трудился на благо римского государства, и мое прошение не может быть отклонено.

Иоанн же сказал:

— Ты получил немало наград — наград, превышающих твои заслуги. Ты стал командующим армией, и, более того, ты носишь тогу консула. Ты должен помнить, кем ты был раньше и как вознагражден ныне, как нищ ты был и как богат ты стал, какие рубища ты носил и как роскошно одет ты ныне. И поскольку столь малые труды принесли тебе столь великую прибыль, не будь неблагодарен по отношению к императору, осыпавшему тебя почестями.

Этого оказалось достаточно, чтобы Гаймас закрыл рот и умолк.

Иоанн продолжал править Константинополем твердой рукой, но Гаймас возжаждал уже целой империи и, поскольку тать ничего не может сделать днем, ночью подослал своих варваров поджечь дворец императора. Вот тут-то и стало видно всем, как Иоанн охранял город. Перед варварами предстало великое воинство вооруженных ангелов в человеческом обличье, и поджигатели мгновенно разбежались.

Когда об этом сообщили Гаймасу, он ничего не мог понять, поскольку знал, что все его регулярные войска стоят гарнизонами по другим городам. Он послал варваров в следующую ночь, но они снова были отогнаны одним видом ангелов. Наконец Гаймас отправился сам, увидел чудо и подумал, что войско это спрятано днем, а охраняет город только ночью.

Он отправился во Фракию, набрал там большое войско и разграбил страну. Люди были запуганы жестокостью варвара. В это время император возложил на Иоанна поручение отправиться послом к Гаймасу, и Иоанн, оставив старые распри, поехал туда со рвением. Гаймаса тронула искренность святого, и он, забыв его упреки, выехал встретить его далеко вперед. Он взял Иоанна за руку и в знак смирения положил ее себе на глаза, а сыновей заставил обнять святые колени епископа. Такова была сила добродетели Иоанна: даже такого страшного человека смог он склонить к смирению и страху.

В то время возник спор о том, имел Бог тело или нет. Много было словесных битв и несогласий по этому поводу, одни поддерживали первое мнение, другие — второе. Большинство последних составляли простые монахи, ввергнутые в обман и говорившие, что Бог был отделен от телесной формы. Теофил, епископ Александрии, придерживался обратной точки зрения. Он спорил против тех церковников, которые утверждали, что у Бога есть человеческий облик, и проповедовал, что Бог бестелесен. Об этом узнали египетские монахи, которые оставили свои жилища и прибыли в Александрию, где принялись возбуждать недовольство Теофилом и даже пытались убить его. Эти действия напугали Теофила, и он сказал им:

— Я смотрю на вас и вижу лик Божий.

Они же ответили:

— Если ты действительно считаешь, что Божий лик схож с нашими, предай анафеме книги Оригена[536], которые противоречат нашему верованию! А если ты не сделаешь этого, то окажешься восставшим против императоров и самого Бога, и всем будет явлен твой позор.

— Только не совершайте насилия, — сказал Теофил, — и я сделаю все, чтобы ублажить вас.

Таким образом он отразил нападение монахов. Но заметим, были обмануты не хорошо выученные настоящие монахи, а простые, возбужденные горячкой своей веры, поднявшиеся против братьев, придерживавшихся противоположного мнения, и убившие многих из них.

Пока все это происходило в Египте, Иоанн в Константинополе процветал в своем учении и был обожаем всеми. Тем не менее количество ариан росло, и они получили храм за стенами города. Они собирались там по субботам и воскресеньям, ночами пели на улицах гимны и антифоны, а на рассвете, все еще продолжая петь, маршировали через ворота к центру города и обратно к собственной церкви. Делали они это в насмешку над православными, часто напевая:

— Где вы, говорящие о могуществе трех в одном?

Иоанн опасался, что простой народ может быть увлечен этими песнями в ересь, и распорядился, чтобы истинно верующие тоже собирались и пели ночами гимны, дабы не слышать пения других и укреплять верующих в их вере. Также он сделал серебряные кресты и носил их с серебряными подсвечниками.

Ариане, загоревшиеся ревностью и завистью, зашли так далеко, что решили совершить убийство. Однажды ночью Бризон, один из евнухов императрицы, которого Иоанн назначил возглавлять хоры поющих, был убит камнем, и, хуже того, в каждом хоре тоже было убито по нескольку человек. Император, взволнованный этими беспорядками, запретил арианам распевать гимны публично.

В это время Севериан, епископ Габалы[537], человек, уважаемый своим окружением, фаворит императора и императрицы, прибыл в Константинополь и был тепло встречен Иоанном. А когда вскоре последний отправился в путешествие по Азии, он оставил Севериану на попечение свою церковь. Но Севериан был вероломен и стал ластиться к народу. Серапион[538], один из клириков Иоанна, осторожно рассказал Иоанну об этом. Однажды, когда Севериан проходил перед ним, Серапион не встал, и оскорбленный епископ закричал:

— Если этот Серапион не умрет, то Христос не был рожден в человеческом естестве!

Услышав это, Иоанн вернулся в Константинополь и выгнал Севериана из города, как богохульника. Императрица была страшно расстроена. Она вызвала Иоанна и попросила помириться с Северианом. Он же отказался сделать это до тех пор, пока она не принесет своего малолетнего сына Феодосия и не положит его епископу на колени, прося и умоляя простить Севериана.

В это же время Теофил, епископ Александрии, несправедливо снял Диоскора[539], святого человека, и Исидора[540], раньше бывшего его другом. Эти двое прибыли в Константинополь, рассказали о случившемся императору и Иоанну. Иоанн отнесся к прибывшим с большим уважением, но не спешил принимать их сторону до тех пор, пока не узнает о происшедшем как можно больше. Однако до Теофила дошли ложные слухи, будто Иоанн состоит в союзе с Диоскором и Исидором и поддерживает их. Это разгневало Теофила, и он бросил все свои силы не только на то, чтобы отомстить двум ослушникам, но и на то, чтобы убрать с глаз долой Иоанна.

Скрывая свои истинные намерения, он отправил послания епископам всех городов, в которых сообщалось о его желании осудить работы Оригена. Создав видимость дружбы, он обманул Епифания, святого и уважаемого епископа Кипра, и попросил его осудить книги Оригена, поскольку сам он якобы сделал то же. Епифаний, чья святость удерживала его от подозрения кого-либо в непорядочности, вызвал своих епископов на Кипр и запретил чтение Оригена, после чего он написал Иоанну, понуждая и его остановить чтение этих книг и прислать подтверждение тому, что указание его исполнено. Тем не менее Иоанн не обратил на это внимания и продолжал проповедовать доктрину Церкви, выдающимся деятелем которой был, и нимало не беспокоился о заговорах, плетущихся вокруг него.

Наконец Теофил выпустил наружу свою долго скрываемую ненависть к Иоанну, и стало ясно, что он желает его смещения. Враги епископа, множество клириков и дворцовых чиновников посчитали, что настало удобное время, и сделали все, чтобы созвать в Константинополе совет, настроенный против Иоанна. Но в город приехал Епифаний, привезя с собой осуждение книг Оригена. Ничего не говоря о Теофиле, он склонился принять гостеприимство Иоанна. Некоторые епископы, исходя из уважения к Епифанию, подписались под осуждением Оригена, но гораздо большая их часть отказалась. Среди последних был и Феотин, епископ Скифии, человек, известный своей прямотой, который ответил Епифанию следующими словами:

— Я не позволю себе ни совершить несправедливости по отношению к тому, кто так преданно служил до самого своего упокоения, ни отважиться на богохульство, осудив труды того, кого не находили причин осуждать наши предшественники, ибо и сам не нахожу у него в учении ошибок. Те, кто возводит на него обвинения, сами себя не разумеют. Афанасий, защитник Никейского собора от ариан, взывал к этому человеку как к свидетелю веры. Он ставил книги Оригена на один уровень со своими и говорил: «Ориген, этот обожаемый, не знающий устали человек, свидетельствует нам о Сыне Божием, подтверждая, что он со-вечен Отцу».

Однако Иоанн вполне благосклонно принял то, что Епифаний в нарушение всех правил стал служить в его церкви, и по-прежнему просил его оставаться с ним среди других епископов. Епифаний ответил, что не останется в его храме и не станет служить, если только Иоанн не прогонит Диоскора и не осудит книги Оригена. Иоанн отказался подчиниться, и Епифаний оказался в стане врагов епископа. Он осудил труды Оригена, объявил приговор Диоскору и принялся позорить Иоанна как защитника последнего. Иоанн отправил ему такое послание: «О Епифаний, ты совершил множество деяний, противных правилам! Во-первых, ты провел службу в церкви, относящейся к моей юрисдикции. Во-вторых, по собственной власти ты праздновал священные мистерии, в-третьих, когда я пригласил тебя, ты не явился, отделавшись извинениями, и, наконец, ты слишком веришь в себя. А потому берегись, как бы не началась смута среди народа и не поглотила тебя самого!»

Получив это послание, Епифаний оставил город, но до отъезда на Кипр тоже написал Иоанну: «Надеюсь, что ты не умрешь епископом». На это Иоанн ответил: «Я надеюсь, что ты никогда не доберешься до родины». Обе надежды исполнились: Епифаний умер по дороге домой, а Иоанн со временем был смещен и закончил свою жизнь в изгнании.

Но у бесов была вырвана их добыча у самого края могилы святого Епифания. Он был человеком замечательно снисходительным к бедным. Однажды он раздал им все церковные деньги, не оставив себе ничего. Вскоре после этого появился некий странник, который передал святому огромный мешок с деньгами и ушел. Так никто и не узнал ни откуда пришел этот странник, ни куда он ушел. В другой раз пара бедняков решила провести Епифания, чтобы тот дал им немного денег. Один из них распростерся на земле, а другой, рыдая, встал над ним, как над мертвым, жалуясь, что у него нет средств даже похоронить товарища. Проходивший мимо Епифаний помолился о том, чтобы умерший покоился с миром, а его товарищу предложил деньги на погребение. Он утешил плачущего и отправился дальше. Тогда приятель стал расталкивать «мертвого» и сказал:

— Вставай, поднимайся! Сегодня мы попируем на плоды своего труда!

Он тряс его снова и снова, но вдруг увидел, что тот действительно мертв, и бросился вслед за Епифанием. Он рассказал, что произошло, и умолял оживить товарища. Епифаний произнес слова утешения, но оживлять никого не стал, дабы бедняку не казалось и впредь столь легким делом менять решения слуг Божиих.

После отъезда Епифания Иоанн узнал, что того настроила против него императрица Евдоксия. Не скрываясь, как и обычно, епископ отслужил службу своей пастве, в которой весьма жесткими словами поносил всех женщин. Все, разумеется, поняли, что диатриба[541] была нацелена против Евдоксии. Императрица прослышала об этом и пожаловалась Аркадию, говоря, что эти поношения, направленные против его жены, на самом деле целят в него самого. Император обиделся и приказал Синоду осудить Иоанна. Теофил быстро собрал епископов, и враги Иоанна сплотились, называя его высокомерным и надменным. Епископы собрались в Константинополе с целью разбора писаний Оригена, но теперь, открыто встав в оппозицию Иоанну, послали за ним. Иоанн посчитал, что осуждения этих его врагов можно избежать, и потребовал созвать Всемирный синод. Епископы вызывали его четыре раза, но он, понимая, зачем это делается, продолжал требовать Синода. Тогда они осудили его лишь на том основании, что он не подчинился их приказу.

Люди в городе узнали о происходящем и были уже готовы восстать, протестуя. Они никогда не позволили бы, чтобы их епископа забрали из храма, и потребовали, чтобы дело разбиралось на Всемирном синоде. Тем не менее император распорядился, чтобы Иоанн был выдворен из храма и отправлен в изгнание. Тот, опасаясь народного возмущения, позволил забрать себя и отправить в ссылку еще до того, как люди поняли, что происходит. Когда новость эта распространилась, поднялась волна народного волнения, столь серьезная, что даже многие враги Иоанна почувствовали себя виноватыми перед ним и, несмотря на то что еще недавно жаждали его смещения, теперь стали говорить, что епископ — жертва клеветы.

Тогда Севериан, о котором уже упоминалось выше, провел в храме службу, где дурно отзывался об Иоанне, говоря, что, если бы даже он не совершил никакого иного преступления, для его смещения достаточно одной его гордыни. Это еще более подогрело народное недовольство императором и епископами, вследствие чего Евдоксия почувствовала себя обязанной просить императора вернуть Иоанна из ссылки. Тут страшное землетрясение обрушилось на город, и общественное мнение посчитало, что это результат изгнания Иоанна. Тогда к нему были посланы легаты с просьбой скорее вернуться, дабы помочь своими молитвами находящемуся в опасности городу и успокоить народные волнения. Однако для того, чтобы убедить его вернуться, гонцов пришлось посылать еще раз, а потом еще и еще. И когда Иоанна все же вернули в город, правда так и не добившись его согласия, все население вышло встречать епископа с факелами и фонарями. Тем не менее он отказался занять свою прежнюю епископскую кафедру, заявив, что на это должен быть синодальный декрет и что сделать это должны те, кто осудил его. Но люди жаждали снова видеть его на прежнем месте и слушать слова своего учителя. Мнение народа победило. Иоанн занял прежнее место и продолжил свои проповеди.

Теофилу пришлось как можно скорее убираться восвояси. Когда он добрался до Гиерополиса, там умер епископ, и на его место был выбран святой монах по имени Ламон, который попытался уклониться от принятия должности. Однако Теофил заставил его принять избрание. И Ламон ответил ему следующими словами:

— То, чего хочет Бог, исполнится завтра.

На следующий день, когда пришли за ним в келью, продолжая настаивать на принятии им сана епископа, он сказал:

— Сначала помолимся Господу.

Ламон стал молиться и по окончании молитвы преставился.

Имя Алексий составлено из а, что означает «много» или «очень», и lexis, что означает «слово». Таким образом, Алексий был силен в слове Божием.

Алексий был сыном Евфимиана, представителя наивысшей римской аристократии, занимавшей первые должности при императорском дворе. В ожидании его выхода стояли по три тысячи рабов в золотых цепях и шелковых одеждах. Как высший военный чин города, Евфимиан был умерен в проявлении своей власти, более того, каждый день он выставлял от своего дома три стола для обедов нищих, бедняков, вдовиц и странников. Сам он порой прислуживал за этими столами и не убирал пищу до самого вечера от страха перед Господом, как и другие верующие люди. Его жена Аглая разделяла религиозные убеждения мужа и его отношение к бедным. Были они бездетны, пока в ответ на их горячие молитвы Господь не даровал им сына, после чьего рождения оба решили жить целомудренно.

Сын их воспитывался в изучении свободных наук и делал большие успехи во всех философских искусствах. Когда он был еще юношей, ему в невесты была избрана девушка, принадлежавшая к императорскому двору, и их обручение было отпраздновано очень пышно. В ночь обручения они с невестой молча и тайно встретились в своих покоях, где святой юноша стал рассказывать невесте о страхе Божием и потребовал, чтобы оба они остались невинными. Затем он отдал ей свое золотое кольцо и пояс, который носил на талии, и сказал:

— Возьми это и храни так долго, как только пожелает Господь, и пусть Он всегда будет меж нами!

Потом он забрал кое-что из своего имущества и отправился на берег моря, где тайно поднялся на борт судна и отплыл в Лаодикию, а оттуда в Эдессу, сирийский город, где сохранялся на холсте нерукотворный образ Господа нашего Иисуса Христа. В Эдессе он роздал все, что привез с собой, бедным, оделся в лохмотья и стал сидеть с остальными нищими на паперти церкви Девы Марии. От всех подаяний он оставлял себе лишь ничтожно малую часть, чтобы не умереть с голоду, а все остальное отдавал беднякам.

Все это время отец его, опечаленный отъездом сына и оплакивающий его, посылал рабов во все концы земли на поиски. Некоторые из них добрались и до Эдессы, и Алексий даже узнал их, но сами они его не узнали и подали ему милостыню, как прочим нищим. Он принимал их подаяние и благодарил Бога такими словами:

— Благодарю Тебя, Господи, что позволяешь мне принимать милостыню от собственных рабов.

Слуги вернулись домой и сообщили отцу, что нигде не могли найти Алексия. Мать же его со дня исчезновения сына расстелила на полу своей спальни мешок и все ночи лежала без сна, скорбно шепча:

— Здесь я останусь в скорби навеки до тех пор, пока не найду сына.

А юная невеста говорила своей свекрови:

— Пока не услышу что-нибудь о прекрасном моем женихе, то останусь с тобой, как одинокая горлица.

После того как Алексий провел в службе Господу на церковной паперти семнадцать лет, случилось так, что образ Божией Матери этой церкви вдруг заговорил, обратясь к церковному сторожу:

— Приведи мне человека Божьего, ибо он достоин Царствия Небесного. На нем отдыхает Дух Господень, и молитвы его поднимаются, как фимиам, пред очами Божиими.

Но сторож не понимал, о ком она говорит, и потому икона заговорила снова:

— Это тот человек, что сидит у дверей.

Сторож поспешил наружу и ввел Алексия в храм. Увидев это, все стали выказывать ему уважение, и потому он поспешил ускользнуть от людской славы и вернулся в Лаодикию, где сел на корабль, плывущий в Тарс Киликийский.

Но по Божьему промышлению судно ветрами прибило в гавань Рима. Поняв, где он находится, Алексий сказал себе:

— Выйду и приду неузнанным в дом отца моего и так никому не стану в тягость.

Так он дождался на улице того времени, когда отец его вернулся из дворца, окруженный слугами, и тихо позвал его.

— Верный слуга Господень, распорядись, чтобы меня, пилигрима, взяли в дом твой, а объедки со стола твоего давали мне в пищу. И тогда, быть может, Господь будет милостив к тебе, тоже пилигриму.

Услышав это, Евфимиан с любовью вспомнил о сыне, распорядился, чтобы странника приветили и отвели ему для жилья каморку. Также он приказал, чтобы кормили странника с его собственного стола, и выделил раба прислуживать незнакомцу. Алексий проводил все время в молитвах, занимая свое тело постом и бдениями. Прислуга же смеялась над ним, лила ему на голову опивки и всячески оскорбляла, но он принимал все с неколебимым смирением.

Так, неузнанным, Алексий прожил в доме своего отца еще семнадцать лет. А затем, извещенный Духом о том, что дни его сочтены, попросил чернил и бумаги, дабы написать полную историю своей жизни. И вот в воскресенье после службы раздался вдруг в храме голос:

— Прииди же ко Мне, ты, труд Мой и ноша Моя, и я упокою тебя!

Все испугались и пали на колени, но голос раздался снова:

— Идите, ищите человека Божьего, чтобы он мог помолиться за Рим!

Все стали оглядываться, но не нашли никого, и тогда голос прогремел в третий раз:

— Ищите в доме Евфимиана!

Последний был весьма озадачен, но сказал, что не знает, о ком речь. Тогда императоры Аркадий и Гонорий[547] в обществе папы Иннокентия[548] сами пришли к нему в дом, и вышел раб, что прислуживал Алексию, и сказал:

— Возможно, этим человеком является наш странник? Он человек доброй жизни и великого смирения.

Евфимиан побежал в каморку пилигрима и обнаружил его мертвым, но лицо покойного сияло, словно ангельский лик. Хозяин попытался вынуть бумагу из мертвых рук, но не смог. Он вернулся к гостям, и они вместе подошли к телу, и императоры сказали:

— Вот мы, два грешника, что управляют государством, и с нами понтифик, что пасет весь мир. Потому просим тебя: отдай нам бумагу и позволь прочесть написанное!

И папа подошел и взял исписанный лист, и его прочли прямо перед Евфимианом и собравшейся огромной толпой. Отец, слушая то, что читал папа, преисполнился скорби, силы оставили его, и он упал без чувств. Придя в себя спустя некоторое время, он стал разрывать на себе одежды, рвать седые волосы и бороду и бросаться на тело сына с криком:

— Горе мне, сын мой! Почто же огорчил ты меня так?! За что все эти годы наказывал горем и сожалением? О, горе мне, горе, ибо вижу тебя, посох моей жизни, вижу ныне лежащим недвижимым и молчащим! Увы, увы мне, какое утешение найду я теперь?!

Услышав это, мать прибежала, словно львица, вырвавшаяся из сети. Рвала на себе одежды, распустила в беспорядке волосы и, подъяв очи к небесам, ринулась к трупу сына. Но вокруг собралась уже такая толпа, что ей было не подойти к возлюбленному телу. И тогда она закричала:

— Пропустите, пропустите меня, люди, дайте мне увидеть сына, позвольте увидеть утешение души моей, того, кто лежал у моей груди!

И когда она наконец смогла добраться до тела, то легла на него и возрыдала:

— Увы, сын мой, свет очей моих, зачем ты это сделал?! За что ты измучил нас так жестоко?! Ты видел отца своего и меня ничтожную, утопающую в слезах, и не открыл себя! Наши слуги глумились над тобой и развлекались твоей покорностью, и ты позволял это!

И снова и снова бросалась она на тело, обнимала его и, ощутив под руками ангельский лик, стала горячо целовать его.

— Плачьте же со мною, все плачьте! — кричала она. — Ибо семнадцать лет он был здесь, у меня в доме, и я не узнала его! Плачьте, ибо это единственный сын мой! Ибо рабы издевались над ним и награждали его пинками! Горе мне! Кто даст глазам моим реки слез, чтобы денно и нощно могла я изливать печаль души моей?!

Прибежала и оставленная невеста, рыдая и жалуясь:

— Ах, горе, горе! Сегодня осталась я одинока, сегодня я стала вдовой, и не на кого больше поднять мне глаз! Зеркало мое разбито отныне, и надежды мои ушли прочь! И началась печаль, которой не будет конца!

А люди вокруг стояли, и слушали, и рыдали безутешно и долго.

Папа и императоры положили тело на царские носилки и пошли впереди них в самое сердце города. И объявили тогда горожанам, что Божий человек, которого искал весь город, наконец найден; и все побежали, желая оказаться поближе к святому. И все, кто были среди них больные и увечные, прикоснувшись, излечивались немедленно, слепые обретали зрение, бесноватые освобождались от бесов. Видя эти чудеса, императоры и папа решили сами нести носилки, чтобы тоже получить часть святости от святого тела. Толпа вокруг была такой плотной, что императоры на всех углах велели разбрасывать перед собой золотые и серебряные монеты в надежде, что простой народ польстится на деньги и даст возможность погребальной процессии добраться до церкви.

Народ же преодолел свою жадность, и только еще больше людей стремилось прикоснуться к святому телу. Наконец шествие благополучно добралось до церкви Святого Бенедикта Мученика. И там все молились беспрерывно семь дней и пели хвалу Богу, воздвигая раку святому, украшенную золотом, геммами и драгоценными камнями, и с великими почестями уложили в эту раку тело на вечный покой.

И шел от раки аромат столь могущественный, что все думали, будто могила наполнена благовониями.

Алексий умер в семнадцатый день июля около 398[549] года по Рождеству Христову.

Августин получил свое имя или по своему великому достоинству, или по жару свой любви, или же, опять-таки, согласно этимологии. Он был августином по своему рангу, ибо как Август в качестве императора превосходил всех царей, так и Августин, по словам Реми, превзошел всех докторов. Прочие доктора сравниваются со звездами: «И обратившие многих к правде (будут сиять) — как звезды, навеки, навсегда» (Дан. 12: 3). Но Августин сравнивается со звездами, как то видно из эпистолы, которую поют в его честь, — «как солнце, сияющее над храмом Всевышнего» (Сир. 50: 7). Во-вторых, его имя соответствовало жару его любви, ибо как месяц август горяч жаром природы, так и Августин горяч огнем своей любви к Богу.

В своей «Исповеди» он говорит о себе так: «Ты пронзил мое сердце стрелою любви Твоей»[551], и далее в той же книге: «Порой ты вкладываешь в мою сокровеннейшую сущность крайне непривычное чувство — я не знаю ничего слаще его, — о котором, если бы оно было сотворено во мне совершенным, я мог бы сказать, что это не что иное, как жизнь вечная».

В-третьих, есть и история происхождения имени. Августин происходит от augeo — «я увеличиваю», astin — «город» и ana — «над». Таким образом, Августин — это тот, кто помогает городу расти ввысь, потому мы и поем о нем: «qui praevaluit amplificare civitatem»[552] — он, кто могуществом своим возносил город. Об этом городе он сам говорит в одиннадцатой книге «О граде Божием»: «В святом граде Божием, который в небесах состоит из ангелов святых, различается начало, образование и блаженство. Спросите, откуда он? — Бог просвещает его; откуда его блаженство? — Богом наслаждается. Существуя, имеет определенный вид бытия; созерцая, просвещается; прилепляясь, увеселяется. Есть, созерцает, любит. В вечности Божией получает крепость; в истине Божией сияет светом, в благости Божией радуется»[553]. Или, как говорит Глоссарий, имя Августин означает «великолепный, счастливый, совершенный». Святой был великолепен в жизни, совершенен в своем учении и счастлив в вечной славе.

Жизнь его составлена Поссидием[554], епископом Каламы, как то утверждает Кассиодор в своей «Истории».

Августин родился в Карфагене[555], столице африканской провинции. И был сыном весьма почтенных родителей. Отца его звали Патриций, а мать — Моника. Он был настолько хорошо обучен свободным искусствам, что все считали его философом высочайшего класса и блестящим ритором. Он сам изучил и понял книги Аристотеля и все остальные книги по свободным искусствам, которые мог прочесть, о чем и признается в «Исповеди», говоря: «Негодный раб злых страстей, сам прочел и понял все книги, относившиеся к так называемым свободным искусствам, какие только мог прочесть»[556]. И в той же книге он говорит: «Тебе известно, Господи, что я узнал, без больших затруднений и без людской помощи, в красноречии, диалектике, геометрии, музыке и арифметике; и быстрая сообразительность и острая проницательность — Твои дары, но не Тебе приносил я их в жертву. Они были мне не на пользу, а скорее на гибель»[557]. Он впал в ошибку манихеев, которые считали Христа фантазмом, отрицал Воскрешение и упорствовал в этой ошибке девять лет, пока был отроком. Его внимательность к мелочам была столь сильна, что он утверждал, будто фиговое дерево плачет, когда с него срывают лист или плод.

Когда ему исполнилось девятнадцать, он прочел книгу подлинного философа[558], в которой говорилось, что надо избегать суеты мира и следовать философии. Ему очень понравилась книга, но он весьма сожалел о том, что имя Иисуса Христа, узнанное им от матери, в ней ни разу не появилось. Все это время мать рыдала над ним и пыталась вернуть в лоно истинной веры. Однажды, как мы читаем в третьей книге «Исповеди», ей было видение, в котором она увидела себя стоящей в горести на доске и рядом молодого человека, спрашивающего о причине ее горя.

— Я печалюсь о потере сына, — ответила она.

— Будь уверена, — сказал он в ответ, — где ты, там будет и он.

Она обернулась и увидела рядом сына.

Когда мать рассказала Августину об этом видении, он сказал:

— Ты ошибаешься, матушка, ошибаешься! Он сказал не то, что ты передала мне, он сказал: «Где я, там и ты».

— Нет, сын мой, — ответила она, — он сказал мне не «Где он, там будешь и ты», а «Где ты, там будет и он» (3: 11).

Мать приободрилась и, как Августин признается в той же книге своей «Исповеди», стала докучать истинно верующему епископу, чтобы тот снизошел и помог ее сыну. Побежденный такой настойчивостью епископ ответил, и слова его стали пророческими:

— Ступай с миром! Ибо невозможно, чтобы сын, за которого льются такие слезы, погиб![559]

После того как Августин несколько лет изучал риторику в Карфагене, он тайно отбыл в Рим, не дав знать об этом матери, и в Риме привлек к себе множество учеников. Мать следовала за ним до самых ворот Карфагена, намереваясь или отговорить его, или отправиться в Рим вместе с ним, но ему удалось отвлечь ее внимание и ускользнуть среди ночи. Когда утром она обнаружила его исчезновение, то наполнила Божий слух своими рыданиями. Каждый день утром и вечером она отправлялась в храм и молилась за сына.

В то время миланцы попросили Симмаха, префекта Рима, послать им учителя риторики. Епископом Милана был тогда Амвросий, человек Божий, и в ответ на эти просьбы был послан в Милан Августин.

А мать его все не могла успокоиться и, преодолев всевозможные препятствия, присоединилась к нему. На этот раз нашла она сына ни убежденным манихеем, ни подлинным католиком[560]. Августин же начал везде сопровождать Амвросия и часто слушал, как тот молится. Он обращал тщательнейшее внимание на службы епископа, ожидая услышать что-либо или против ереси манихейства, или в ее поддержку. Но настало время, и Амвросий во всю мощь заговорил об этом заблуждении, разбивая его ясными доказательствами и подтверждая слова свои мнениями великих Учителей Церкви. И заблуждение это было раз и навсегда вырвано из сердца Августина. Что произошло с ним после, он сам рассказывает нам в «Исповеди»: «И как только я узнал Тебя, Ты взял меня к Себе: да увижу, что есть Тот, Кого я пытался увидеть, и что я еще не тот, чтобы видеть. Ты ослепил слабые глаза мои, ударяя в меня лучами Твоими, и я задрожал от любви и страха. Я увидел, что далек от Тебя в этой стране, где все от Тебя отпало, и будто с высот услышал я голос Твой: „Я пища для взрослых: расти, и ты вкусишь Меня. И не ты изменишь Меня в себе, как телесную пищу, но ты изменишься во Мне“»[561].

Путь Христа понравился ему, но он все еще не решался вступить на эти узкие тропы до тех пор, пока Господь не вложил в него мысль отправиться к Симплициану[562], в котором сиял свет, а точнее, Божественная благодать. Ему Августин мог признаться в своих беспокойствах относительно образа жизни, своих трудностях в постижении Бога, к Которому каждый идет своим путем. Признаться также и в том, что то, чем он занимается сейчас в миру, не приносит ему удовольствия, того удовольствия, которое вкушает он от сладости ощущения Бога и от красоты храма его, который он любит. Симплициан стал увещевать молодого человека, говоря:

— Как много честных юношей и дев служат Богу в Божией церкви! А ты не способен сделать и то, что делают многие! Или они делают это сами по себе, а не в Господе? Почему ты настаиваешь, чтобы все решить самому, когда ты не преуспел в решениях вообще? Оцени себя перед Господом, и Он примет тебя и спасет!

В ходе этой беседы всплыла и память о Викторине. Симплициан был чрезвычайно рад и рассказал, как Викторин, будучи все еще язычником, пришел в Рим — слава о его мудрости заслужила ему честь и высокое положение на форуме — и как он постоянно повторял то, что он христианин. А когда Симплициан сказал ему, что не поверит в его христианство до тех пор, пока не увидит его в церкви, Викторин насмешливо ответил:

— Ого! Или это стены делают человека христианином?

Но в конце концов он пришел в церковь, и, чтобы не смущать его слишком сильно, ему предложено было прочитать Символ веры келейно. По обыкновению, после крещения надо было вслух прочесть по книге Символ веры, чтобы окончательно объявить себя христианином. Но Викторин поднялся на кафедру и прочитал Символ веры во всю полноту голоса, и весь Рим, к которому присоединилась и церковь, ликовал, и повсюду неслись крики:

— Викторин! Викторин!

Но как неожиданно они закричали, так внезапно и умолкли.

В это же время явился из Африки Понтициан, друг Августина, и рассказал ему о жизни и чудесах великого Антония, умершего незадолго до императора Константина. Августин был настолько взволнован примерами этих людей, что, обеспокоенный внешне и внутренне, примчался к Алипию и громко воскликнул:

— Теперь мы услышали это! Чего же еще мы ждем? Необразованные люди и те поднимаются и достигают небес, тогда как мы со всей нашей ученостью склоняемся к аду! Или все это происходит потому, что мы просто стыдимся следовать им, в то время как они ушли далеко вперед? Но разве не устыдимся мы того, что и теперь не последуем за ними?

Он выбежал в сад и, как вспоминает он в той же книге, бросился ничком под фиговое дерево, зарыдав неутешно и громко сетуя:

— Господи, доколе? Доколе, Господи… Опять и опять: «Завтра, завтра!» Почему не сейчас?..[563]

Это «сейчас» не имело конца, а «откладывание» уходило все дальше. Он, как написал после в той же книге, укорял себя за промедление: «Велик Ты, Господи, и всемерной достоин хвалы; велика сила Твоя и неизмерима премудрость Твоя…[564] Как высок Ты на высотах и глубок в глубинах!.. Господи! Пробуди же нас и призови к Себе, обожги и восхить, воспламени и облей своим сладостным благоуханием: да полюбим Тебя, да бросимся к Тебе»[565]. И среди этих своих горьких слез Августин вдруг услышал голос, говорящий ему:

— Возьми и читай! Возьми и читай![566]

Он быстро открыл Евангелие, и глаза его сразу остановились на главе, где говорится: «Облекитесь в Господа Иисуса Христа и попечение о плоти не превращайте в похоти» (Рим. 13: 14). И мгновенно исчезли у него все сомнения. В то время он страдал такой зубной болью, что, как потом признавался, был готов согласиться даже с мнением философа Корнелия[567] о том, что высшее благо для души есть мудрость, а для тела — отсутствие боли. Зубная боль была столь непереносима, что Августин не мог даже говорить, а потому, как он замечает в «Исповеди», писал на восковых табличках, прося всех молиться за него, дабы Господь умерил его страдания. Все преклонили колени в молитве, и боль тут же исчезла.

Августин написал письмо святому Амвросию, сообщая о своем желании стать христианином и прося его указать, какие книги Библии ему надо прочесть для наилучшего приготовления к этому. Амвросий посоветовал читать пророка Исаию, как наиболее подходящего к этому случаю, поскольку пророк этот предсказывает Евангелие и отменяет язычество. Августин прочел первые главы, но не понял их и оставил, чтобы прочесть позже, когда побольше узнает о Священном Писании.

Но вот наступило время Пасхи, и благочестие матери вкупе с молитвами святого Амвросия принесли свои плоды. Августин, которому тогда исполнилось тридцать, вместе с Алипием и своим сыном Адеодатом — прекрасным мальчиком, последствием греха того времени, произведенном на свет, когда Августин был еще язычником и философом, — приняли Святое Крещение. Именно тогда, как нам рассказывают, Амвросий и пропел «Te Deum laudamus»[568], а Августин ответил ему «Te Dominum confitemur»[569], и таким образом они сочинили гимн и пропели его до конца, что подтверждает Гонорий в своей книге «Speculum Ecclesiae»[570]. Тем не менее в некоторых книгах «кантик, сочиненный Амвросием и Августином» относится к более раннему времени[571].

Теперь, когда он таким чудесным образом был обращен в католическую веру, Августин отказался от всех мирских надежд и оставил школы риторики, которыми руководил. В своей «Исповеди» он рассказывает, как сладка была любовь к Богу, которой он стал отныне наслаждаться. Он говорит: «Ты пронзил мое сердце стрелою любви Твоей. И я вынес Твои слова, пронизавшие утробу мою. Ты собрал все образы рабов Твоих, темных осветил, мертвых оживил. Из какой глубокой и тайной пропасти вызвал Ты в одно мгновение свободную волю мою, — да подставлю шею свою под удобное ярмо Твое и плечи под легкую ношу Твою, Христе Иисусе, „Помощник мой и мой Искупитель“? Как сладостно стало мне вдруг лишиться сладостных пустяков: раньше я боялся упустить их, теперь радовался отпустить. Ты прогнал их от меня. Ты, истинная и наивысшая Сладость, прогнал и вошел на их место. Ты, Который сладостнее всякого наслаждения»[572].

После этого Августин отправился в Африку, взяв с собой Небродия, Эводия и свою любимую мать, но во время их нахождения в Остии на Тибре она умерла. По смерти матери Августин уехал в свои поместья в Африке, где с оставшимися спутниками предался посту и молитвам, стал писать книги и просвещать непросвещенных. Слава о нем распространилась широко, его обожали как за его книги, так и за образ жизни. Он из осторожности не посещал ни один город, где не было епископа, ибо опасался, что его вынудят занять этот пост. В то время в Гиппоне жил один богатый человек, который послал к Августину сказать, что если он придет к нему и будет проповедовать ему Слово, то богач отвергнет все мирское. Услышав это, Августин поспешил в Гиппон. Валерий, местный епископ, хорошо знавший о репутации Августина, несмотря на его возражения, поставил его священником в своей церкви.

Многие, восприняв несогласие Августина и его слезы как гордыню, стали говорить ему, якобы соболезнуя, о том, что, хотя сан священника и ниже его заслуг, это все же верный шаг к сану епископа. В ответ на это Августин основал монастырь для клира и стал жить в соответствии с правилами, утвержденными святыми апостолами. Из этого монастыря вышло около десяти епископов. Епископ Валерий, будучи греком, не очень хорошо знал латинский язык и письменность и потому поручил Августину служить в его церкви против всех правил Восточной церкви. Многие епископы протестовали против этого, но Валерий не обращал на их ропот никакого внимания до тех пор, пока благодаря Августину не исполнил всего, чего сам был сделать не в состоянии.

Примерно тогда же Августин выступил против священника-манихея Фортуната и против других еретиков, особенно сторонников Доната — донатистов, настаивавших на повторном крещении отпавших католиков и манихеев. Августину удалось лишить их всякого влияния. Валерий начал опасаться, что Августина могут сделать епископом в каком-нибудь другом городе, и потому стал настоятельно просить у архиепископа Карфагена собственной отставки, дабы провозгласить Августина епископом гиппонской церкви. Раз за разом Августин отказывался от этого, но в конце концов уступил нажиму и мольбам и принял сан.

Впоследствии, уже после его рукоположения, узнав, что процедура назначения нового епископа при живом прежнем запрещена церковным уставом, он писал и говорил о том, что никогда бы сам этого не сделал. Он сожалел о содеянном и никоим образом не хотел, чтобы это случилось с кем-нибудь еще. Он сделал все, чтобы вынудить Совет епископов принять закон, требующий полного оповещения о статутах Святых Отцов тех, кому предстоит рукоположение. Мы можем прочитать об этом в его «Исповеди»: «Я чувствовал, что Господь никогда не был более недоволен мной, чем тогда, когда я, недостойный быть даже гребцом, был поставлен у руля церкви».

Его одежда, обувь и белье не были ни слишком изящны, ни слишком бедны, но всегда умеренны и уместны случаю. Мы читаем, что сам он говорил о себе: «Признаю, что стыжусь дорогого платья, и потому, если таковое дают мне, я продаю его, ибо если само платье не может принадлежать всем, то можно разделить на всех его стоимость». Стол его был скуден и редок, но наряду с зеленью и овощами там всегда было мясо для болящих и прочих гостей. За столом он предпочитал посту чтение или добрую беседу, а против язвы злобных слухов оставил следующие строки:

Действительно, как-то раз один из его ближайших друзей-епископов распустил язык, разразившись пренебрежительными замечаниями, и Августин нашел для него жесткие слова, заявив, что если тот не перестанет, то он покинет застолье. В другой раз он пригласил на обед кое-кого из друзей, и один из них, более любопытный, чем остальные, зашел на кухню, где не обнаружил ничего, кроме холодной еды. Приятель вернулся к Августину и спросил, какие же блюда хозяин приказал подать к обеду. Августин, который никогда не интересовался такими вещами, ответил следующее:

— Знаю не больше твоего!

Августин говорил, что у святого Амвросия он выучился трем вещам. Первое — никогда и ни для чего не ухаживать за женщиной, второе — никогда не одобрять того, кто хочет стать солдатом, и третье — никогда не принимать приглашений на обед. Причина первого в том, что он и она могут не подойти друг другу и начнутся ссоры. Второго — в том, что солдаты могут быть использованы и не на правое дело, и тогда тебе будет стыдно. Третьего — в том, что ты можешь не удержаться в пределах умеренности.

Его чистота и его скромность были таковы, что в своей «Исповеди» он признается и униженно обвиняет себя перед Богом в грехах столь ничтожных, о которых можно было бы и вообще не думать. Так, например, он обвиняет себя в том, что однажды, когда был мальчиком, вместо того, чтобы пойти в школу, он играл в мяч; или в нежелании читать и учиться по своей воле, а не по понуждению родителей и наставников; или в той радости, что юношей ему доставляло чтение поэтических басен, таких как «Эней»; или за слезы по поводу смерти Дидоны от любви; или в украденных у родителей со стола или кладовой безделушках из желания поделиться с приятелями; или в жульничестве во время мальчишеских игр. Он обвиняет себя, шестнадцатилетнего, в краже груш с дерева, стоявшего около их собственных виноградников. А также признается в том скромном удовольствии, которое получал от еды, и говорит:

— Ты, Господи, «научил меня принимать пищу, как лекарство. Но пока я перехожу от тягостного голода к благодушной сытости, тут мне как раз и поставлен силок чревоугодия. Самый этот переход есть наслаждение, а другого, чтобы перейти туда, куда переходить заставляет необходимость, нет. Поддержание здоровья — вот причина, почему мы едим и пьем, но к ней присоединяется удовольствие — спутник опасный, который часто пытается зайти вперед, чтобы ради него делалось то, что, судя по моим словам и желанию, я делаю здоровья ради»[573]. «Пьяницей я никогда не был»[574], но опьянение иногда побеждает Твоего слугу. «Кто бы он ни был, он велик и да прославляет он Имя Твое. Я не таков; я человек и грешник»[575].

Его мучает подозрение, что он слишком любит запахи, и он говорит: «Чары запахов меня не беспокоят. Их нет — я их не ищу; они есть — не отгоняю; согласен навсегда обходиться без них. Так мне кажется, но, может быть, я и ошибаюсь… В этой жизни, которая называется „сплошным искушением“, никто не может быть спокоен за себя: если он мог стать из плохого хорошим, это еще не значит, что он не станет из хорошего плохим»[576].

О злоупотреблении чувством слуха он говорит следующее: «Услады слуха крепче меня опутали и поработили, но Ты развязал меня и освободил… Когда же со мной случается, что меня больше трогает пение, чем то, о чем поется, я каюсь в прегрешении; я заслужил наказания и тогда предпочел бы вовсе не слышать пения»[577].

Он обвиняет себя и в сладострастии зрения, замечая, что получает слишком много удовольствия, видя бегущую собаку, или, бродя по полям, радуется, глядя на охотников; или в том, что много времени проводит дома, любуясь на работу пауков, плетущих свои тенета. Он признается в этих грехах перед Господом и говорит в этой же книге, что они отрывают его от благих размышлений и прерывают его молитвы.

Он обвиняет себя в жажде одобрения и в том, что его соблазняет тщета славы. Он говорит: «Того, кто хочет людских похвал, невзирая на Твое порицание, не защитят люди на Суде Твоем, не вырвут его от осуждения Твоего. Не „грешника, однако, хвалят за желания души его“, „не творящего беззаконие благословляют“: хвалят человека за дар, от Тебя полученный, но если он больше радуется похвалам, чем самому дару, за который его хвалят, то Ты его порицаешь»[578]. «Искушают нас зги искушения ежедневно. Господи, непрерывно искушают. Человеческий язык — это искусительное горнило на каждый день»[579]. «И мне часто кажется, что когда я радуюсь похвале очень понимающего человека, то я радуюсь росту ближнего или надеждам на этот рост, и наоборот — огорчаюсь его недостатками, когда слышу, как он порицает или то, чего он не понимает, или то, что хорошо. А иногда я огорчаюсь и похвалами себе: если хвалят во мне то, что мне самому не нравится, или оценивают больше, чем они стоят, качества даже хорошие, но незначительные»[580].

Этот святой человек отделил себя от всех еретиков столь безжалостно, что они стали публично заявлять, будто в убийстве Августина греха будет не больше, чем в убийстве волка, и сам грех убийства непременно будет прощен Господом. Августин столкнулся со множеством заговоров против него. Например, еретики караулили его в кустах у дороги, по которой он должен был проехать, но по Божиему провидению они ошиблись дорогой и его не встретили.

Он всегда держал в голове заботу о своих нищих друзьях и щедро делился с ними всем, что имел. Порой ради бедных и пленников он брал разбитые во время службы священные сосуды и отдавал их в переплавку, чтобы помочь нуждающимся. Никогда он не хотел приобрести дом, или поле, или усадьбу для себя самого. Он отказывался принимать множественные оставляемые ему наследства и говорил, что они в гораздо большей степени принадлежат детям и родне покойного, чем ему. Он не имел ни любви, ни склонности к собственности, которой владел во имя церкви, и денно и нощно сосредоточивая мысли на Писании и Божиих вещах. Он не интересовался новыми постройками, твердо отказываясь ими заниматься, чтобы сохранить разум свободным от материальных дел, предпочитая постоянные размышления и усердное чтение. Но при этом он не осуждал тех, кто хотел строить, хотя и считал их планы слишком амбициозными.

Августин высоко ценил тех, кто стремится к смерти. И в этом смысле часто приводил в пример трех епископов.

Об Амвросии он говорил, что, когда тот был уже близок к смерти, ему предложили помолиться о продолжении его жизни, но он ответил так:

— Мне нечего стыдиться моей жизни здесь, среди вас, но я не боюсь и смерти, поскольку Господь есть благо.

О другом епископе, который, услышав, что Церковь сильно в нем нуждается, а потому Господь позволил бы ему еще остаться, заявил:

— Это было бы неплохо — не умирать никогда, но если я все-таки когда-нибудь должен умереть, то почему не сейчас?

А также рассказывал он о том, что святой Киприан поведал еще об одном епископе, который, страдая смертельной болезнью, молился о своем выздоровлении. И тогда явился ему красивый юноша, дрожащий от негодования, и сказал:

— Ты боишься страдания, ты не желаешь смерти?! Что мне с тобой делать?!

В доме святого не было женщин, даже его собственная сестра и дочери его брата не жили с ним вместе, хотя все они тоже служили Господу, как и он. Объяснения его были таковы: хотя он, конечно же, может быть свободен от подозрений в отношении своей сестры и племянниц, они-то сами не могут обойтись без женской прислуги, к которой могут вожделеть мужчины, соответственно, все это может породить среди слабейших смертных человеческие соблазны или вызвать постыдные людские подозрения. Он никогда не беседовал с женщиной наедине, если только у нее не имелось для этого какой-либо особой нужды.

Августин прекрасно держался с родственниками, не способствуя их обогащению, но всегда поддерживая их и облегчая их нужды. Он также старался не вмешиваться в их дела ни письменным, ни устным словом. Являясь истинным философом, который ради доброго имени своего не слишком усердствует в помощи друзьям своим, он говорил: «Тяжел груз возможностей». Но когда он все-таки вмешивался в чьи-то дела, он вел себя так, будто не ношу возложил на себя, а, наоборот, любезно выказывал свою радость по поводу возложенной на него обязанности. Он предпочитал разбирать дела между незнакомыми людьми, а не между друзьями, ибо, разбирая дела незнакомцев, оставался свободен в определении виновного и таким образом приобретал друга в лице того, в чьем отношении была исполнена справедливость, в то время как, разбирая дела друзей, он наверняка мог потерять одного из них, а именно того, против которого будет вынесено его решение.

Августина приглашали во многие храмы, и он молился в них, уберегая множество людей от ошибок. Время от времени он позволял себе отвлекаться от темы службы и говорил, что Бог приказывает ему делать так во имя спасения какого-то конкретного человека. Так произошло в случае одного дельца-манихея, который слушал проповедь Августина. Божий человек отвлекся, чтобы поговорить с ним против его ереси, и купец был обращен в истинную веру.

Случилось так, что именно в это время готы разграбили Рим, и множество христиан страдало от рук этих идолопоклонников и неверных. Это сподвигло Августина написать книгу «О граде Божием». В ней он показывает, что справедливость в этой жизни, где процветает бесчестие, угнетена. Книга рассматривает два города — Иерусалим и Вавилон — и их царей, которыми были в Иерусалиме — Христос, а в Вавилоне — дьявол. Августин говорит, что два города построили две любви: город дьявола построен любовью к себе, перерастающей в презрение к Богу, а град Божий — любовью Бога, перерастающей в презрение к себе.

В эти дни, а точнее, в 440 году вандалы заняли провинцию Африка, уничтожая все и всех, не глядя ни на пол, ни на положение, ни на возраст. Они достигли Гиппона и крупными силами осадили город. Среди этих треволнений Августин страдал более других в силу своей старости и жил горькой и скорбной жизнью. Слезы, текущие день и ночь, стали его хлебом, ибо он видел одних убитыми, других изгнанниками, видел осиротевшие без священников церкви, снесенные с лица земли города и рассеянных по миру их жителей. Посреди этих бедствий он утешал себя лишь следующим выражением одного мудреца: «Тот, кто дивится падению бревен и камней и смерти смертных, человек не великий».

Как-то раз Августин собрал братьев и сказал им:

— Я просил Господа или спасти нас от этих опасностей, или даровать нам спокойствие вынести их, или же освободить меня от сей жизни, дабы не принуждать меня быть свидетелем этих несчастий.

Очень скоро он получил ответ на свою мольбу. На третий месяц осады Августин слег в горячке и уже не вставал с постели. Понимая, что телесное его бытие готово прейти, он написал «Семь покаянных псалмов», повесил их на стене напротив кровати и, лежа, читал их, постоянно и обильно плача. За десять дней до смерти он распорядился, чтобы никого к нему не пускали, за исключением врача или приносящих пищу, ибо хотел предаваться Богу свободно, не отвлекая внимания ни на что более. И все же один больной пробрался к нему и умолял излечить его от болезни. Августин ответил:

— О чем ты говоришь, сын мой? Неужели ты думаешь, что если б я мог исполнить просимое тобой, то не сделал бы этого также и для себя?

Тем не менее больной настаивал, заявляя, что у него было видение, по которому он должен был прийти к святому и получить излечение. Видя веру несчастного, Августин помолился о нем, и тот выздоровел.

Он излечил множество одержимых дьяволом и сотворил немало других чудес. В двадцать второй книге «Града Божьего» он упоминает лишь о двух из всего множества чудес и так, как будто их сотворил кто-то иной, рассказывая об этом следующими словами: «Я знаю, что одна гиппонская девица, помазавшись елеем, который пресвитер, молясь за нее, растворил своими слезами, тотчас выздоровела от беснования. Знаю также, что епископ помолился однажды за юношу, которого не видел, и тот сейчас же освободился от демона»[581].

Кажется, здесь нет никаких сомнений в том, что он говорит именно о себе, но ради скромности он все же не называет себя. В той же книге «Града Божьего» Августин рассказывает о человеке, которому собирались делать хирургическую операцию, и он страшно боялся умереть под ножом. Больной молился Богу с рыданьями, и Августин помолился о нем вместе с ним. И несчастный выздоровел без всякой операции.

Наконец, когда кончина его стала совсем близка, он исполнил свое памятное правило, заключавшееся в том, что ни один человек, как бы ни были велики его заслуги и благочестие, не может умереть без исповеди и причастия. Настал последний час, и Августин, здравый всеми членами, сохранив слух и зрение, на семьдесят седьмом году жизни и на сороковом году епископства отошел ко Господу, окруженный молящейся братией. Он не оставил ни последней воли, ни завещания, поскольку, как нищему Христа, ему нечего было завещать. Жил он около 400 года н. э.[582].

Таким образом, Августин, этот сияющий свет мудрости, был бастионом истины и оплотом веры, несравнимо превосходящим всех Учителей Церкви как по природным дарованиям, так и по приобретенным знаниям. Он выделялся и примерами своих добродетелей, и богатством своего учения. Поэтому святой Реми, вспоминая Иеронима и некоторых других Учителей Церкви, сказал следующее: «Августин превосходил их всех дарованиями и знанием, поскольку, хотя Иероним и признавал, что прочел шесть тысяч томов Оригена, Августин, работая денно и нощно, сам написал как никто иной, и мог сделать это, даже и вовсе ничего не читая. Волюзиан[583], которому Августин написал письмо, говорит о нем: «Августину не удалось узнать лишь того, что не дано было волей Божией».

Иероним написал Августину письмо: «Не могу я ответить на две ваши небольшие работы, достойные и блистающие всей роскошью красноречия. Все, что гений мог сказать, подтвердить или вынести из фонтанов Писаний, все здесь сказано и рассмотрено. Но я лишь молю ваше преподобие позволить мне сказать что-либо в оценку вашего гения»[584].

А в своей книге «О двенадцати докторах» Иероним пишет об Августине следующее: «Епископ Августин, летая орлом над горными пиками и не обращая внимания на творящееся у подножий, яснейшим языком повествовал о бескрайних просторах небес, о необозримой шири земли и о бездонном круге морей».

Уважение и обожание Иеронима так и сквозят в его письмах Августину, в одном из которых он говорит: «Господину святому и блаженнейшему папе Августину Иероним. Всегда я воздавал твоему блаженству приличную честь и любил обитающего в тебе Господа Спасителя. Но теперь, если то возможно, я прибавил еще нечто к прежнему и преисполнил его, так что не пропускаю и одного часа, чтобы не вспомнил о тебе, который пламенем веры твердо противустал противным ветрам. А также в другом письме: „Не отваживаюсь спрашивать о чем-либо в Ваших книгах. Мне достаточно работы исправлять собственные, не критикуя ничьих других“»[585].

О трудах Августина пишет и Григорий в письме Иннокентию, префекту Африки: «Я весьма польщен вашим интересом и вашей просьбой прислать Вам мои комментарии к святому Иову. Но если вы действительно хотите насытиться утонченным изделием, то посмотрите исследования благословенного Августина, вашего соотечественника. После знакомства с этой изящной вышивкой вам не захочется и смотреть на мои узлы». Также в своем Регистре[586] он говорит: «Мы читали, что благословенный Августин не жил в одном доме со своими сестрами, говоря: „Женщины, живущие с моими сестрами, суть не мои сестры“. Такое предупреждение ученого мужа для всех нас должно служить важным уроком».

В предисловии Амвросия мы читаем: «В смерти Августина мы обожаем Твое величие, о Господи! Твоя власть во всем, и потому сей человек, зажженный Твоим огнем, не был уведен в сторону пустыми обещаниями, ибо Ты вложил в него все виды благочестия, и он был для Тебя и алтарем, и жертвой, и священником, и храмом».

Благословенный Проспер[587] в третьей книге «Сравнительных жизнеописаний» говорит об Августине следующее: «Епископ Августин был проницателен умом, обходителен красноречием, хорошо знаком со светской литературой, изобилен в трудах на благо Церкви, ясен в обыденных речах, хорошо организован во всех своих делах, проницателен в решении проблем, сдержан в спорах с еретиками, последователен в проявлении веры, осмотрителен в толковании Священного Писания». Святой Бернар пишет: «Августин был мощным молотом для еретиков»[588].

После его смерти, когда варвары захватили Африку и испоганили храмы, один набожный человек перевез тело Августина на Сардинию. Около 718 года н. э., 280 лет спустя после смерти святого, Луитпранд[589], глубоко религиозный король ломбардцев, услышал, что сарацины опустошили Сардинию, и послал туда официальное посольство, чтобы перевезти останки святого в Павию. Заплатив высокую цену, они получили тело святого и довезли его до Генуи. Когда благочестивый король услышал об этом, он с великой радостью выехал в этот город и с уважением встретил и принял тело. Тем не менее, когда тело захотели отправить дальше, его не смогли сдвинуть с места до тех пор, пока король не поклялся, что если Августин последует с ним, то он построит на этом месте в его честь церковь. И как только клятва была произнесена, тело понесли дальше без всяких затруднений, а Луитпранд выполнил обет и, как обещал, построил храм.

Похожее чудо произошло и на следующий день в одной загородной вилле епархии Тортоны[590], называемой Казелла. И там король построил церковь в честь святого. Кроме того, он даровал тем, кто будет служить в этом храме, саму виллу и ее окрестности в вечное владение. В то же время король понял, что святому нравится, когда в честь него создаются храмы там, где временно покоится его тело. И Луитпранд испугался, что Августин может выбрать для своего последнего упокоения иное место, чем хотелось ему самому, и потому стал воздвигать храмы на всем пути во всех местах, где им гостеприимно давали приют. Наконец святые мощи были принесены в Павию, встречены большими торжествами и с почестями помещены в храм Святого Петра, называемый Золотыми Воротами.

Феодора, происходившая из знатной семьи, вышла замуж за богатого и богобоязненного человека, жившего в Александрии во времена императора Зенона[594]. Дьявол, завидовавший святости Феодоры, возбудил страсть к ней еще в одном богаче, который начал слать ей многочисленные послания и дары, чтобы склонить ее отдаться ему. Но она отсылала гонцов и возвращала подарки. Тем не менее он продолжал желать ее настолько страстно, что она находилась в постоянном смятении ума, и здоровье ее начало страдать. Наконец он послал к ней некую сводню, которая стала с чрезвычайной напористостью уговаривать ее почувствовать жалость к сгорающему от страсти мужчине и сдаться на его посулы. Феодора ответила, что никогда не совершит такого великого греха пред очами Господа, Который все видит. Тогда ведьма заявила:

— Хорошо, пусть Господь видит и знает все, что делается днем, но ведь того, что творится после заката солнца в темноте, он не видит!

И молодая женщина спросила:

— Действительно ли то, что ты говоришь, правда?

— Чистейшая правда! — воскликнула ведьма.

Так молодая женщина была введена в обман и разрешила ведьме передать тому мужчине, чтобы он пришел к ней после заката, и тогда она исполнит его желание. Когда мужчина получил это известие, он был счастлив до крайности, в назначенный час пришел к Феодоре, возлег с ней, а потом удалился.

Наутро Феодора пришла в себя и стала горько рыдать, бия себя по лицу и приговаривая:

— Увы, горе мне, горе! Я потеряла мою душу, я разрушила красоту своей добродетели!

Когда домой вернулся муж, он нашел ее в отчаянии и скорби и, не зная причины, стал делать все возможное, чтобы утешить ее, но тщетно. На следующее утро она отправилась в женский монастырь и спросила аббатису, может ли Бог знать о грехе, который совершила она под покровом ночи. И настоятельница ответила:

— Ничто не может быть утаено от Господа, Который видит все и знает все, что совершено, не важно, в какое время суток это сделано.

Феодора заплакала еще горше и сказала:

— Дай мне Евангелие, чтобы я могла прочесть судьбу свою!

Она открыла книгу и прочла следующее:

— Что мною написано, то написано![595]

Феодора вернулась домой и однажды, когда муж отправился по делам, остригла волосы, переоделась в мужскую одежду и поспешила в монастырь. Она попросилась к монахам, и те исполнили ее просьбу. На вопрос же, каково ее имя, она ответила — Феодор. И как брат Феодор она стала исполнять самые грязные работы, возлагаемые на нее, и послушание ее нравилось всем.

Несколько лет спустя аббат вызвал брата Теодора и приказал ему запрячь стадо быков и привезти большую бочку масла из города. Тем временем муж Феодоры горько плакал, думая, что она просто сбежала от него с другим мужчиной, но однажды ангел Господень сказал ему:

— Встань завтра рано утром и выйди на улицу, называемую улицей Мученика апостола Петра, и первым человеком, которого ты увидишь, будет твоя жена.

Феодора шла со своими быками, увидела мужа, узнала его и сказала себе:

— Увы, прекрасный муж мой, как тяжко мне приходится трудиться, чтобы загладить то зло, что я причинила тебе!

Когда она проходила мимо мужа, то поприветствовала его словами:

— Да пребудет с тобой радость, о господин!

Но он совершенно не узнал ее и прождал на улице весь день, а к ночи снова разразился плачем из-за того, что опять оказался обманут. Однако на следующее утро снова был ему голос, сказавший:

— Погонщик, приветствовавший тебя вчера, и была твоя супруга!

Святость Феодоры была настолько велика, что она сотворила много чудес. Так, одного человека, который был смертельно покусан диким зверем, она воскресила, вернув его к жизни своими молитвами, а после вызвала зверя, прокляла его, и тот упал замертво.

Однажды дьявол, который был не в силах выносить ее святость, явился ей со словами:

— Ты блудница из блудниц, грешница из грешниц, ты оставила мужа, чтобы уйти в монастырь и стыдить меня этим! Но я использую всю свою страшную силу, чтобы начать против тебя битву, и если не смогу заставить тебя отрицать Распятого, можешь сказать, что я не существую!

Но Феодора перекрестилась, и бес исчез.

В другой раз, возвращаясь с верблюдами в монастырь, она остановилась на ночлег в одном месте, где к ней подошла девушка и сказала:

— Ляг со мной.

Когда Феодора возмутилась и прогнала ее, девушка пошла и легла с другим человеком, тоже заночевавшем в этом месте. Впоследствии, когда живот у нее стал уже заметен, ее спросили: «Кто же тебя обрюхатил?» Она ответила: «Монах Феодор спал со мною!»

Когда младенец родился, об этой истории донесли аббату монастыря. Аббат отчитал Феодора, тот попросил прощения за все, но аббат выгнал его из обители с младенцем на руках.

После своего изгнания Феодор-Феодора целых семь лет оставалась за стенами монастыря, выкармливая мальчика молоком, которое брала у пастухов. Дьявол, взбешенный таким терпением, изменил свою внешность и, приняв облик мужа Феодоры, явился к ней.

— Что ты тут делаешь, жена моя? Ведь ты знаешь, как все эти годы я горюю о тебе и не нахожу утешения. Приди же ко мне, свет жизни моей, ибо я простил тебе даже то, что когда-то ты возлегла с другим мужчиной!

Но Феодора, думая, что перед ней действительно ее муж, ответила:

— Я никогда больше не стану жить с тобой, ибо спала с сыном рыцаря Джона и желаю понести наказание за грех, совершенный против тебя!

Она стала горячо молиться, и бес исчез, и тогда Феодора поняла, кто ей являлся.

Но дьявол, задумавший замучить ее, в другой раз послал к ней бесов в обличье диких зверей, возглавляемых человеком. И этот человек приказал зверью:

— Пожрите ее!

Но Феодора стала молиться, и звери исчезли. Тогда появилась толпа солдат, с обожанием глядевших на возглавлявшего их полководца, и сказали солдаты Феодоре:

— Встань и воздай почести нашему князю!

Но она ответила:

— Я воздаю почести лишь Господу Богу!

И когда они передали этот ответ князю, он приказал схватить ее и бить. И они били ее до тех пор, пока не сочли, что она мертва, после чего войско удалилось. А в другой раз Феодора обнаружила перед собой груду золота, но она перекрестилась и, вручив себя Господу, пошла от золота прочь. Еще один раз она вдруг увидела человека, несшего корзину, полную всевозможных яств, и он сказал ей:

— Князь, приказавший тебя избить, теперь просит принять от него в дар эту корзину, ибо он приказал бить тебя, не зная, кто ты!

Но Феодора осенила себя крестом, и человек испарился, словно его и не было.

По прошествии семи лет аббат, впечатленный смирением Феодора-Феодоры, вызвал ее и принял вместе с мальчиком обратно в монастырь. После этого она еще два года жила добропорядочной жизнью, а потом вызвала мальчика к себе в келью и плотно закрыла двери. Это сразу же стало известно аббату, и он послал монахов послушать, что Теодор может говорить мальчику за закрытыми дверями. А Феодора обнимала и целовала мальчика, приговаривая:

— Мой дорогой сыночек, время жизни моей близится к концу. Я оставляю тебя Господу Богу: ты найдешь в Нем и отца, и помощника. Мой прекрасный, храни себя в посте и молитве и преданно служи своим братьям!

С этими словами она испустила последний вздох и счастливо заснула вечным сном, а дитя, видя эту смерть, стало проливать потоки слез. Случилось это около 470 года после Рождества Христова.

В ту же самую ночь аббату случилось видение. Он увидел приготовления, словно перед великой свадьбой, на которую пришли ангелы и пророки, мученики и святые, а посередине их прогуливалась одинокая женщина, облеченная в ослепительное сияние. Она подошла к месту венчания и села на брачное ложе, все окружили ее и стали взывать к ней. Затем раздался голос, говорящий:

— Это брат Феодор, который ложным доносом был обвинен в зачатии младенца! Семь лет промелькнуло с тех пор, и она достаточно наказана за осквернение постели своего мужа!

Аббат проснулся и вместе с монахами поспешил в келью покойной, и когда они раздели ее, то увидели, что она женщина. Аббат послал за отцом девушки, оболгавшей Феодору, и сказал ему:

— Муж твоей дочери мертв!

Тот отогнул край покрывала и увидел, что муж этот был женщиной. И великий страх напал на всех, кто об этом услышал.

И снова ангел Господень сказал аббату:

— Ступай быстро, седлай коня и скачи в город! Как только некто встретится тебе по дороге, бери его и веди сюда!

Аббат поскакал, встретил на улице человека и спросил, куда он идет, прохожий отвечал:

— Жена моя умерла, и я иду повидать ее.

Аббат поднял его в седло, и, когда они прибыли к Феодоре, оба горько зарыдали. Похоронили монахиню с большими почестями.

После этого муж ее занял ее келью и жил в ней до самой смерти. Сын ее тоже последовал примеру своей приемной матери и прожил благочестивую жизнь, а когда аббат того монастыря умер, монахи дружно избрали юношу своим настоятелем.

Патрик жил около 280 года н. э.[597]. Однажды он молился о Страстях Христовых, стоя перед королем шотландцев и опираясь на посох, что держал в руках. Случайно острый конец посоха вонзился в ногу короля и пронзил ее. Король подумал, что святой епископ сделал это специально, ибо сам он не мог обратиться в истинную веру иначе, чем страданием, подобным страданию Христа, и потому спокойно выдержал боль. Дивясь на это, епископ вознес молитву, и нога исцелилась. Также он получил от Бога дар, позволивший ему сделать так, чтобы ни одна ядовитая тварь больше не обитала в этом краю. И говорят, что в ответ на его молитвы даже древесина и кора древесная здесь служат прекрасным противоядием.

Один человек украл у соседа овцу и съел ее. Святой Патрик стал взывать к вору, чтобы, кем бы он ни был, вернул украденное, но никто не явился на его зов. Тогда, собрав весь народ, он приказал Божиим именем, чтобы украденная овца заблеяла в животе у того, кто съел ее. Овца заблеяла, виновный понес наказание, и с тех пор все в этом краю стали избегать греха воровства.

В обычае Патрика было чтить каждый крест, встречавшийся ему на пути, но однажды он прошел мимо большого красивого креста, не заметив его. Тем, кто был с ним, стало интересно, почему же он прошел мимо и не поклонился кресту. Когда Патрик помолился и спросил у Господа, чей это крест, то услышал голос, шедший из самой земли:

— Разве ты не видишь, что здесь погребен я, язычник, недостойный знака креста?

И Патрик велел убрать этот крест.

Он проповедовал по всей Ирландии, но обращенных было слишком мало, и потому он попросил Бога послать какое-нибудь знамение, которое испугало бы народ и сподвигло к покаянию. Веление Бога исполнилось, и вот в указанном месте появился большой круг с палкой посередине, затем внутри круга земля расступилась, явив широкий и глубокий колодезь. Тем временем благословенному Патрику открылось, что это будет место чистилища и тот, кто отважится спуститься в него, больше может ни в чем уже не каяться и не просить прощения за свои грехи. Конечно, кто-то может и не вернуться оттуда, но тем, кто вернется, придется отстоять внизу от одного утра до другого. И действительно, многие ушли вниз, но немногие вернулись.

Мария Египетская, прозванная также Грешницей, вела суровую жизнь в пустыне в продолжение сорока семи лет, начав ее приблизительно в 270 году от Рождества Христова в правление Клавдия[599]. Однажды священник по имени Зосима переплыл Иордан и пошел через непроходимый лес, надеясь найти там какого-нибудь святого отца. Но вдруг он увидел нагую фигуру с почерневшим и иссохшим от палящего солнца телом. Это была Мария Египетская. Она немедля бросилась бежать, а Зосима бросился за ней что было сил. Мария сказала ему:

— Отец Зосима, зачем ты преследуешь меня? Прости, но я не могу смотреть на тебя, ибо я женщина и нага, но дай мне свой плащ, чтобы я могла разговаривать с тобой, не стыдясь.

Удивленный тем, что эта женщина обратилась к нему по имени, он дал ей свой плащ и распростерся перед ней на земле, прося благословения.

— Давать благословение, отец, — это твое дело, — ответила она, — поелику ты украшен святостью священничества.

Когда Зосима услышал, что она знает не только его имя, но и его сан, он удивился еще более и с удвоенной настойчивостью стал просить благословить его. Тогда Мария сказала:

— Благословен да будет Господь, искупитель душ наших.

Она простерла руки в молитве, и священник заметил, что ступни ее оторвались от земли. Старик подумал, что сия женщина, должно быть, дух, делающий вид, что молится.

— Пусть тебя Бог простит, — улыбнулась она, — за то, что ты подумал, будто я, грешница, могу быть нечистым духом.

Тогда Зосима стал заклинать ее именем Божиим, чтобы она поведала ему о себе, но ответ ее был таков:

— Прости меня, отец, ибо, если я расскажу тебе, кто я и что я, ты умчишься, будто испугавшись змеи, уши твои будут смущены моими речами, а воздух вокруг содрогнется от непристойности.

Старик, тем не менее, продолжал усиленно настаивать, и женщина начала свой рассказ:

— Я родилась в Египте, брат мой, и в двенадцать лет подалась в Александрию. Там до семнадцати лет я занималась ремеслом публичной женщины и никогда никому не отказывала в своем теле. Но наступило время, когда некие люди из той местности собрались в Иерусалим отдать дань Святому кресту, и я напросилась с моряками сопровождать их. Когда они спросили меня, как я расплачусь с ними, я ответила: «Братья, нет у меня иной платы, как мое тело, возьмите его как деньги за плаванье». И они взяли меня на борт, и я расплатилась с ними своим телом.

Я прибыла в Иерусалим и пошла вместе с остальными в церковь, чтобы помолиться у Святого креста, но неожиданно, словно невидимой силой, меня отбросило от ворот храма, и я не смогла войти. Снова и снова бросалась я к порогу и снова страдала от боли, в то время как другие проходили свободно и не встречали на пути своем никаких препятствий. Тогда я задумалась и поняла, что все это произошло из-за моих смертных грехов.

Я начала бить себя в грудь, я проливала горькие слезы и вздыхала из самых глубин моего сердца. А затем, подняв лицо, я вдруг увидела надо мной образ Пресвятой Девы Марии и со слезами стала молить ее, прося простить меня за грехи, позволить мне войти и припасть к Святому кресту, обещая, что покину мир и отныне стану жить жизнью чистой. Не переставая молиться и от всего сердца взывая к Пресвятой Деве, я снова подошла к дверям храма и на этот раз вошла совершенно беспрепятственно.

Когда я припала ко кресту, кто-то дал мне три гроша, на которые я купила три буханки хлеба, после чего услышала голос, говорящий мне:

— Если ты перейдешь Иордан, то будешь спасена!

И я пересекла Иордан и удалилась в эту пустыню, где живу уже сорок семь лет, не видя ни одного живого существа. Буханки, что я принесла с собой, превратились в камни, но именно они утоляли мой голод на протяжении всех этих лет. Со временем одежда моя обветшала и исчезла. Еще целых семнадцать лет меня терзали соблазны плоти, но ныне милостью Божией я победила их. А теперь, когда я поведала тебе свою историю, прошу тебя помолиться за меня Богу.

Священник преклонил колени и возблагодарил Бога о верной слуге Его. Мария же сказала:

— Прошу тебя, возвратись к Иордану в день Тайной Вечери и принеси мне частичку тела Господня, а я встречу тебя тут и получу ее из твоих рук, ибо с того дня, как я удалилась сюда, я ни разу не причащалась.

Старик возвратился к себе в монастырь и на следующий год, когда настал Святой Четверг, взял частичку тела Господня и вернулся к Иордану. Он сразу увидел женщину, стоявшую на другом берегу. Осенив реку крестным знаменьем, она пошла прямо по воде. Поразившись увиденному, священник упал к ее ногам, женщина же сказала:

— Не делай этого! На тебе святость Божия и свет сана священника. Но молю тебя, отец, обещай, что ты снова придешь сюда на следующий год!

И, перекрестив воды реки, она вернулась обратно, чтобы снова уединиться в пустыне.

Старик вернулся в монастырь и год спустя нашел то место, где впервые разговаривал с женщиной, но на этот раз обнаружил лишь ее мертвое тело. Он стал рыдать и даже не осмеливался коснуться ее, твердя себе:

— Я хотел бы похоронить святое тело, но боюсь, что это может не понравиться ей!

Повторяя эти слова, он заметил на песке, неподалеку от головы покойной, какую-то надпись и прочел: «Зосима, зарой тело Марии, верни прах земле и помолись за меня Господу, по воле Которого оставила я этот мир во второй день апреля». Так старый священник удостоверился, что Мария окончила свои дни сразу после того, как получила Божие благословенье и вернулась к себе в пустыню, и что она прошла эту дальнюю дорогу всего за час и отправилась к Богу, ему же на этот путь потребовалось целых тридцать дней!

Зосима попытался выкопать могилу, но не смог. Вдруг он увидел льва, осторожно подбирающегося к нему, и сказал зверю:

— Святая приказала мне похоронить ее здесь, но я стар, и сил копать могилу у меня нет, впрочем как и лопаты. Посему сделай это ты, и тогда мы сможем похоронить святое тело!

И лев начал рыть и вырыл настоящую могилу, а закончив работу, ушел, как смиренный ягненок. Ушел в свой монастырь и старый священник, славя Господа.

Имя Ремигиус (Реми) происходит от remi — «кормить» и geos — «земля», то есть означает «тот, кто кормит земные существа словами учения своего». Или же имя это происходит от remi — «пастух» и gyon — «борьба», то есть «тот, кто пасет свое стадо и борется». Реми пас свое стадо живым словом проповедей, добрым примером своей жизни и поддерживал молитвой.

Существует три вида оружия: для обороны — щит, для нападения — меч и для защиты — латы и шлем. Реми сражался с дьяволом щитом веры, мечом слова Господня, а также под шлемом и в латах надежды. Жизнь его описана Гинкмаром[601], архиепископом Реймсским.

Реми был славнейшим проповедником Господа, посланным для того, чтобы нести Его учение. Рождение его было предсказано отшельником следующим образом. Когда нашествие вандалов опустошило всю Францию, один отшельник, Божий человек, потерявший зрение, молился о том, чтобы наступили для церкви во Франции мирные времена. И явился тут ему ангел и сказал:

— Знай, женщина по имени Целина родит сына, которого назовут Реми и который освободит свой народ от нападений проклятых варваров.

Когда отшельник проснулся, он поспешил к дому Целины и рассказал ей про свое видение. Она не поверила ему, ибо была уже старухой, но он настаивал:

— Знай же и то, что когда будешь кормить младенца, то протрешь мне глаза молоком своим, и зрение вернется ко мне.

Все случилось именно так, как и было предсказано, и в свое время Реми отошел от мира и стал тоже отшельником. Слава о нем бежала по всей стране впереди него, и, когда ему исполнилось двадцать два года, народ Реймса избрал его своим архиепископом. Святой Реми был настолько кроток, что птицы садились к нему за стол и клевали крошки с его ладони. А когда он оказался в гостях у одной матроны и запасы вина подошли к концу, Реми спустился в погреб и перекрестил бочку, после чего вино хлынуло из нее с такой силой, что затопило половину подвала.

В то время король Франции Хлодвиг[602] был язычником, а жена его, преданная христианка, никак не могла обратить мужа в истинную веру. Но когда король увидел, что к стране идет огромная армия алеманов, он поклонился Господу Богу, в Которого верила его жена, ибо она пообещала, что если Бог дарует ему победу над врагами, то он примет христианство. Желание его было исполнено, и Хлодвиг отправился к благословенному Реми просить, чтобы тот крестил его. Когда он прибыл в баптистерий, святой елей пропал, но в окно влетел голубь, державший в клюве чашу с елеем, и епископ помазал короля им. Эта чаша хранится в Реймсском соборе до сих пор, и все короли Франции принимают из нее помазание на царство.

Бенедикт, чье имя означает «благословенный»[604], именуется так потому, что он благословлял многих и сам был благословлен множество раз, или же потому, что всегда красиво говорил (bene dicere[605]), или потому, что заслужил вечное благословение. Жизнь его описана святым Григорием[606].

Бенедикт был уроженцем провинции Нурсия. Ребенком он был отправлен в Рим для изучения свободных искусств, но в юношеском возрасте решил оставить учение и удалиться в пустыню. Его нянька, нежно его любившая, последовала за ним в местечко под названием Эффиде. Однажды она одолжила у соседей сито, чтобы просеять муку, но сито выпало у нее из рук, ударилось о стол и разбилось пополам. Видя ее в горести от такой оплошности, Бенедикт взял куски сита, помолился, и сито стало как новое.

Впоследствии он тайно ушел от своей няньки и три года прожил в месте, где не был знаком никому, кроме одного монаха по имени Роман, который один и заботился о Бенедикте. Никакой тропы от монастыря Романа к пещере Бенедикта не было, так что монах привязывал хлеб к длинной веревке и опускал ее святому. К веревке был прикреплен колокольчик, и, когда он звенел, этот Божий человек узнавал, что Роман посылает ему пищу, выходил и забирал хлеб. Но древний враг рода человеческого, завидуя милосердию одного и успехам другого, как-то раз швырнул камень и порвал веревку. Тогда Роман нашел другой способ передавать пищу отшельнику.

Спустя некоторое время священнику, готовившему пасхальную трапезу, явился Господь и сказал:

— Ты готовишь себе всякие яства, в то время как достойный Мой слуга страдает от голода!

Священник тотчас вышел и не успокоился, пока не нашел Бенедикта, которому сказал:

— Раз я узрел тебя, то знаю, что скоро Пасха!

Бенедикт жил так далеко от всех обитаемых мест, что даже не знал, что на дворе пасхальная суббота. Священник добавил:

— Воистину сегодня день Воскресения Господня, и ты не должен поститься. И потому я послан к тебе.

И так, во славу Божию, они оба вкусили пасхальной пищи.

Однажды к Бенедикту прилетела черная птичка и стала порхать так близко от его лица, что святой мог поймать ее. Но вместо этого он перекрестил бедняжку, и птичка улетела.

Однажды дьявол показал святому изображение женщины, которую он когда-то раньше видел, и Бенедикт был так возбужден воспоминаниями о ней, что стал изнемогать от желания и даже задумываться о том, не бросить ли отшельническую жизнь. Но тут же, тронутый милосердием Божиим, пришел в себя, снял одеяние и стал кататься по колючкам и терниям, которые во множестве росли поблизости. И ему удалось так поранить и порвать свою плоть, что боль телесная излечила его от раны духовной. Так он победил грех, погасив огонь похоти, и с тех пор не испытывал больше соблазнов тела.

Слава Бенедикта росла и ширилась, и, когда умер аббат близлежащего монастыря, монахи всей братией пришли к нему и попросили возглавить их обитель. Бенедикт отказался и прогнал их, предвидя, что не сможет согласиться с их образом жизни. Но монахи не сдавались, и Бенедикт в конце концов согласился на их просьбу. Однако, когда он стал настаивать, чтобы они соблюдали правила монашеской жизни строже, чем те привыкли, монахи начали обвинять друг друга в том, что они зря настояли на приглашении святого, ибо их образ жизни уже слишком сильно отличался от его праведной жизни.

И вот, поняв, что святой не разрешит им теперь продолжать делать то, что считает недопустимым, сочли слишком трудным для себя избавиться от своих дурных привычек, подмешали ему в вино яд и подали на стол. Бенедикт перекрестил чашу, и та раскололась, как от удара камнем. И когда святой понял, что вместо влаги жизни перед ним жидкость смерти, он поднялся и спокойно сказал:

— Пусть милость всемогущего Господа пребудет с вами, братья мои! Разве я не говорил вам, что не смогу соединить свой путь с вашим?

И святой вернулся в то уединенное место, которое покинул. Но чудеса, им творимые, все множились и привлекали к нему множество учеников, а потому он выстроил двенадцать монастырей. В одном из них жил монах, который не мог долго молиться и уходил в то время, когда остальные еще молились, начиная заниматься всякими мирскими, суетными делами. Когда аббат монастыря рассказал об этом святому Бенедикту, последний пришел туда и увидел черного мальчишку, тянущего монаха прочь за подол рясы. Он спросил у аббата и монаха по имени Маур:

— Разве вы не видите, кто тащит его из храма?

Они ответили, что не видят, и он продолжил:

— Давайте помолимся о том, чтобы и вы увидели его.

Они помолились, и Маур увидел, а аббат — нет. На следующий день, когда молитва закончилась, Божий человек, найдя нерадивого монаха за пределами храма, ударил его посохом, дабы наказать за слепоту. Монах застыл в молитве, и древний враг рода человеческого не осмеливался больше тревожить его покой, будто побит был он сам.

Три из этих двенадцати монастырей были построены на вершине крутой горы. Было очень трудно поднимать туда воду от подножия, а потому братия не раз просила Бенедикта переменить местоположение обители. Однажды ночью он взобрался на гору с молодым парнем и после долгой молитвы положил там в виде знака три камня. Утром, когда он спустился и монахи пришли к нему с обычным требованием, он сказал:

— Ступайте на вершину и найдите три положенных там камня. Копайте на обозначенном месте, и Бог откроет вам воду.

Они поднялись и нашли место, где уже даже от камней пахло влагой. Монахи выкопали яму и скоро увидели, как она наполняется водой. Течет она щедро и по сию пору, спадая потоком к подножию горы.

Имя Бернард происходит от ber — «добро» или «источник» и nardus — «нард», который, как говорится в Песни песней Соломона, есть «трава скромная, по природе теплая и сладко благоухающая». Святой Бернард был теплым в своей пылкой любви, добрым в глубинах своего знания, скромным в отношениях с окружающими, служил источником распространения своего учения и благоухал ароматом обновления.

Жизнь его была описана Гильомом[611], аббатом Сен-Тьери, при помощи самого Бернарда и Арнольда[612], аббата Бонневаля.

Бернард был рожден в Бургундии в аббатстве Фонтене в семье благородных и очень верующих родителей. Его отец Целестин был рыцарем, известным всему миру своими делами и горячо преданным Богу. Мать его звалась Алет. Она родила семерых детей: шесть сыновей и дочь. Все сыновья впоследствии стали монахами, дочь тоже посвятила себя религиозной жизни. Как только Алет рожала ребенка, она тут же сама посвящала его Богу. Она не позволяла выкармливать своих детей кормилицам, ибо, питая их своим молоком, передавала им и часть своей добродетели. Когда дети подрастали, но еще продолжали оставаться под ее опекой, она приучала их к пустынничеству, кормила грубой простой пищей, словно желала как можно скорее отправить их в дремучие чащи.

Когда она носила своего третьего сына, Бернарда, ей приснился сон, который явился предвестником того, что случилось потом: она увидела в своей утробе собачку, всю белую, кроме рыжей спинки, и щенок этот громко лаял. Она рассказала одному Божьему человеку свой сон, и тот провидчески заметил:

— Ты станешь матерью прекрасной собаки, которая будет часовым в доме Господа и будет облаивать врагов его, поскольку сделается обновленным проповедником и многих излечит врачующей милостью своих речей.

Как-то раз, когда Бернард был еще мальчиком, у него сильно разболелась голова. Пришла женщина, которая снимала боль заклинаниями, но он громко возмутился и прогнал ее. И милость Господня не оставила рвение ребенка без внимания. Ощутив, что совершенно выздоровел, он тут же поднялся с кровати.

В святую ночь Рождества Христова Бернард был в церкви и ожидал утренней службы, спрашивая окружающих, в каком же часу родился Христос. И перед ним вдруг стал повсюду являться Младенец Христос, словно заново рожденный Богоматерью. Помня об этом своем детском переживании, Бернард на протяжении всей своей жизни был убежден, что ему был явлен час рождения Христа. С того дня ему было даровано и глубокое чувство всего, что касалось рождения Господа, и выдающееся красноречие в проповедях об этом событии. Среди ранних его писаний есть замечательная книжица о Богоматери и ее Младенце[613], в которой он объясняет главу Евангелия, начинающуюся словами: «В шестой же месяц послан был Ангел Гавриил от Бога…» (Лк. 1: 26).

Древний враг человеческий, видя благотворную решительность мальчика, нападал на его стремление жить чистой жизнью и расставлял на пути его множество соблазнительных ловушек. Например, однажды Бернард внимательно смотрел на женщину, как вдруг неожиданно загорелся стыдом от того, что делает, и, словно грозный судья самому себе, бросился в ледяную воду. Там он оставался лежать до тех пор, пока почти не замерз, но Божией милостью жар плотской похоти с тех пор навсегда в нем был остужен.

Примерно в то же время на кровать, где он спал, вспрыгнул дьявол в обличье девушки. Обнаружив ее присутствие, он осторожно и тихо отодвинулся, освобождая ей край кровати, а сам, повернувшись на другой бок, спокойно заснул. Девушка некоторое время подождала, а затем начала трогать и щипать его, но он так и оставался неподвижен. Наконец, даже несмотря на свое бесстыдство, она вспыхнула от стыда, ощутила приступ ужаса, смешанного с обожанием, спрыгнула с кровати и поспешила прочь.

А вот другой случай. Бернард был гостем в доме одной дамы, и внешность молодого человека произвела на нее столь сильное впечатление, что она воспылала к нему желанием. Кровать ее находилась в отдельной комнате, и ночью она пробралась оттуда к нему совершенно беззвучно и тихо. Но как только молодой человек обнаружил ее присутствие, он громко закричал:

— Воры! Разбойники!

И это вынудило даму убежать, а весь дом подняться на ноги. Зажгли все светильники, но вора так и не обнаружили, и каждый вернулся к прерванному сну — все, за исключением несчастной дамы, который было не до сна. Она снова поднялась и снова нашла в темноте постель Бернарда. Он же снова закричал:

— Воры! Разбойники!

И опять началась охота за грабителями, но никого так и не нашли, ибо истинного вора знал лишь один человек.

Женщина предприняла попытку и в третий раз, но, будучи отвергнута, преисполненная отчаяния и страха, отказалась от своих планов. На следующий день Бернард продолжил путешествие с товарищами, и они стали над ним подшучивать, спрашивая, от каких же это незримых воров он спасался всю ночь. Но он ответил им так:

— Прошлой ночью я воистину видел вора, ибо наша хозяйка пыталась лишить меня чистоты — сокровища, которое, будучи раз потеряно, никогда более не возвращается.

Для Бернарда стало уже почти ясно, что в мирской жизни не будет ему безопасности от Змия нигде, и он стал мечтать о том, чтобы покинуть мир и вступить в ряды ордена цистерцианцев. Узнав об этом, его братья использовали все средства, пытаясь переубедить его, но Господь выказал ему такую милость, что он не только очень быстро оказался в рядах братства, но и обратил к религиозной жизни своих близких и многих других людей. Только один из его братьев, доблестный рыцарь Жерар[614], полагал слова его пустыми и не обратил внимания на предупреждения Бернарда. Последний же к этому времени уже столь пылал верой, что, пришпориваемый ревностной любовью к брату, сказал ему:

— Брат, я знаю, что заставить понять мои слова тебя может только несчастье! — Он прижал палец к боку Жерара и продолжил: — И этот день скоро придет, лезвие пронзит твой бок и откроет твоему сердцу путь к свету, который ныне ты отвергаешь.

Несколько дней спустя Жерар был пойман врагами, ранен в бок, в то место, на которое указывал брат, и отправлен в плен. Бернард отправился к нему, но ему не позволили подойти близко, так что пришлось просто крикнуть:

— Брат Жерар, знаю, что совсем скоро мы встретимся с тобою в монастыре!

В ту же ночь цепи спали с ног Жерара, двери сами собой открылись, и, счастливо выйдя на волю, Жерар сказал брату, что изменил свои убеждения и хочет стать монахом.

Имя Томас означает «глубина», или «вдвое», или «срезать». Он был глубок в своем смирении, как то являют нам его власяница и омывание ног бедным; давал вдвое своим служением, уча людей и словом, и примером; и был срезан своим мученичеством.

Томас Кентерберийский, находясь при дворе английского короля, видел, что там происходит множество дел, противных религии. Посему он оставил двор и ушел на службу к архиепископу Кентерберийскому, который сделал его архидьяконом. Однако по требованию архиепископа ему пришлось принять и должность королевского канцлера, так что он мог использовать свою чистоту на дело прекращения всяческих безобразий, творимых там злыми людьми против Церкви. И король настолько полюбил Томаса, что по смерти архиепископа назначил его присматривать за Кентерберийским аббатством. Томас, хотя и всячески сопротивлялся этому предложению, в конце концов подчинился и взвалил эту ношу на свои плечи.

Новая обязанность мгновенно изменила его, окончательно сделав совершенным человеком. Он начал умерщвлять плоть постом, носить власяницу и такие же штаны до колен. Но он всячески скрывал свою святость; заботясь о своем соответствии занимаемому посту, он устроил внешний быт и обстановку соответственно тому, как было принято в его кругу. Каждый день он полз на коленях и обмывал ноги тринадцати нищим, оделял их пищей и каждому давал по четыре серебряных пенни.

Но король не оставлял попытки подчинить Томаса своей воле. Он хотел, как и все его предшественники, чтобы архиепископ утвердил ряд обычаев, которые противоречили уставу Церкви. Томас решительно противился этому, чем навлек на себя гнев короля и баронов. В конце концов наступило время, когда угрозами смерти он с преданными ему священниками был доведен королем до предела и, сбитый с толку советами главных людей государства, дал устное согласие на требования короля. Но когда Томас увидел, какой вред душам могут нанести его действия, он наложил на себя еще более тяжкие епитимьи и отстранил себя от алтаря до тех пор, пока сам папа не найдет его достойным этого сана. Но тут король потребовал от Томаса, чтобы тот письменно подтвердил все прежде разрешенное им устно. Но Томас отказался и, высоко подняв крест, вышел прочь из собора, сопровождаемый злобными криками:

— Уберите вора! Повесьте предателя!

И вот два барона, доброжелательно относившиеся к Томасу, пришли к нему в слезах и под клятвой рассказали, что многие из баронов находятся в заговоре с целью убить его. И Божий человек, боявшийся за Церковь больше, чем за себя самого, убежал из страны и в Сенсе был приветливо встречен папой Александром[618]. Понтифик посоветовал ему скрыться в монастыре в Понтиньи, и он остался во Франции. Тем временем король послал в Рим своих послов, чтобы они положили конец этим разногласиям. Однако послы получили решительный отказ, что еще более возбудило гнев короля против архиепископа. Он наложил руку на все имущество, принадлежавшее в Англии Томасу и его родне, и отправил всю его семью в ссылку, не разбирая ни возраста, ни пола, ни положения.

Томас тем временем во Франции денно и нощно молился за Англию и за ее короля. И ему открылось, что он должен вернуться в свой храм и затем покинуть сей мир с пальмой мученичества, чтобы быть со Христом на небесах. И после шести лет изгнания ему разрешили вернуться в Англию, где и получил он все причитающиеся ему почести.

За несколько дней до мученической кончины святого некий юноша, уже было умерший, но потом таинственным образом воскресший, рассказал, что попал в самый высший сонм святых и среди апостолов увидел один пустой трон. Он спросил, чей же это трон, и ангел ответил ему, что он ожидает великого священника из Англии.

Имя Елизавета понимается в разных смыслах: или как «знание Бога моего», или как «семерица Бога моего», или как «насыщение Бога моего». Во-первых, в смысле знания Бога Елизавета понимается потому, что Бог знал ее, иными словами, Бог наблюдал за ней с удовольствием и одобрял ее, и наполнял ее собственным знанием.

Во-вторых, Елизавета означает семерицу Бога потому, что она трудилась семью трудами милосердия[622]; или же потому, что сейчас она в седьмом возрасте, возрасте тех, кто почивает на отдыхе и готов перейти в восьмой возраст, а именно в возраст восстания из мертвых; или же по тем семи состояниям жизни, которые она прожила.

Первым ее состоянием было девство, вторым — замужество, третьим — вдовство, четвертым — труд милосердия, пятым — созерцание, шестым — посвящение себя Богу и седьмым — слава. Эти семь состояний ясно видны в ее легенде, благодаря которой о ней можно сказать так же, как говорится о Навуходоносоре в Книге Даниила: «семь времен пройдут над тобою» (Дан. 4: 29).

В-третьих, Елизавета называется насыщением Бога моего, ибо Бог наполнил и насытил ее торжеством справедливости, сладостью добросердечия и крепостию вечности. Так, Августин в своей книге «О граде Божием» говорит: Крепость Бога в вечности, Свет Бога в истине и радость в Божественности[623].