— Не подходи ко мне.

Голос у меня чужой. Тонкий, сорванный, будто я не говорю, а держусь за последний край пропасти и кричу уже не ему — себе.

Он все равно идет.

Медленно. Спокойно. Так спокойно, что от этого только страшнее.

За его спиной дрожит свет огромного панорамного окна. Ниже — ночной город. Дорогой, холодный, безучастный. Там, за стеклом, машины, огни, чьи-то жизни. Здесь — только я, он и ребенок, о котором он еще ничего не знает.

Моя ладонь сама ложится на живот.

Совсем незаметно. Совсем по-животному. Защитить. Прикрыть. Спрятать.

Но от него ничего не спрячешь.

Глеб Ардов останавливается в двух шагах. На нем темная рубашка, расстегнутая у горла, лицо жесткое, как будто его высекли не из плоти, а из камня. И только глаза живые. Слишком живые. Слишком опасные.

— Еще шаг, и я уйду.

— Неправда, — отвечает он тихо.

У меня внутри все сжимается.

Вот за это я и ненавижу его больше всего. За его уверенность. За то, что он видит меня насквозь. За то, что даже сейчас, когда я стою перед ним разбитая, униженная, преданная, с его ребенком под сердцем, он смотрит так, будто мир все еще принадлежит ему.

Будто я — тоже.

— Ты не имеешь права меня удерживать, — выдыхаю я. — После всего, что сделал.

Он медленно склоняет голову набок. И на короткое, страшное мгновение мне кажется, что в его лице мелькает боль. Но она исчезает так быстро, что я почти уверена — мне почудилось.

— После всего, что сделал я? — переспрашивает он.

У меня вырывается нервный, рваный смех.

Вот так. Конечно. Он еще и будет делать вид, что не понимает.

Что не он разорвал меня на части.

Что не из-за него я бежала из города, как воровка.

Что не он женился на другой.

— Не смей, — шепчу, чувствуя, как к глазам подступают слезы. — Даже не смей сейчас делать из меня виноватую.

Глеб молчит.

И в этой тишине слышно только одно — как грохочет мое сердце.

Он переводит взгляд ниже. Туда, где моя рука все еще лежит на животе.

Замирает.

Я вижу этот момент. Вижу, как в его глазах что-то меняется. Как исчезает лед. Как он вдруг становится смертельно, пугающе внимательным.

— Мира, — впервые за весь разговор его голос дает трещину. — Что ты сейчас закрыла рукой?

Я резко отнимаю ладонь, будто обожглась.

Поздно.

Он уже понял.

Боже, нет.

Только не так. Только не здесь. Только не после всего.

— Ничего.

— Не лги мне.

— Я сказала — ничего!

Мой крик ударяется о стены, возвращается обратно и рассыпается в воздухе.

А он вдруг делает тот самый последний шаг.

Один.

Всего один.

И оказывается рядом.

Я чувствую его запах — холод, металл, дорогой парфюм, напряжение. Чувствую, как меня снова ведет от одного его присутствия, и от этого становится почти тошно. Нельзя. Нельзя все еще так на него реагировать. После всего — нельзя.

Но мое тело никогда не спрашивало у разума разрешения, когда дело касалось Глеба Ардова.

— Ты беременна? — спрашивает он глухо.

Я поднимаю глаза.

И в этот момент понимаю две вещи.

Первая — я все еще люблю его. Как бы ни пыталась это выжечь.

Вторая — если он сейчас узнает правду, моя жизнь уже никогда не будет мне принадлежать.

— Нет, — говорю я.

И это ложь становится началом войны.

---

Глава 1

Глава 1

Если бы мне кто-то три месяца назад сказал, что я буду стоять босиком на холодной плитке родительского дома и молиться, чтобы меня не заметили, я бы рассмеялась.

Сейчас мне не смешно.

Сейчас я прижимаю к груди папку с документами, слышу мужские голоса за дверью кабинета отца и понимаю, что если меня поймают — мне конец.

Не фигурально.

По-настоящему.

Потому что люди, которые пришли к отцу сегодня вечером, не похожи на тех, кому можно неловко улыбнуться и соврать что-нибудь про «не туда зашла».

У таких людей дорогие часы, тихие голоса и лица, с которыми не спорят.

Я стою в тени коридора, почти не дыша, и слушаю.

— У вас неделя, Виктор Сергеевич, — произносит один из мужчин. Голос у него ровный, спокойный. И именно поэтому по спине у меня бежит холод. — Дальше уже не разговор будет.

Отец молчит так долго, что мне начинает звенеть в ушах.

— Я все понимаю, — наконец выдавливает он. — Но неделя ничего не изменит.

— Тогда меняйте не обстоятельства. Меняйте подход.

Тишина.

Потом скрип кресла.

И еще один голос. Незнакомый. Низкий. Совершенно спокойный.

— Есть другой вариант.

Я вздрагиваю.

Потому что этот голос не похож на остальные. В нем нет угрозы в лоб. В нем вообще нет ничего лишнего. Он просто звучит так, будто все уже решено, а остальные должны только подстроиться.

— Какой? — быстро спрашивает отец.

— Союз.

Почему-то именно в этот момент мне становится нечем дышать.

Союз.

Я знаю, что это значит в нашем доме. Ничего хорошего это не значит никогда.

Я осторожно сдвигаюсь ближе к двери кабинета, цепляюсь пальцами за косяк и, затаив дыхание, смотрю в узкую щель.

Отца я вижу сразу. Он будто за последние месяцы постарел лет на десять. Лицо осунулось, плечи опущены, в пальцах — платок. Напротив него сидят двое мужчин.

Один мне неинтересен.

Второй…

Я цепенею.

Потому что он словно чужой этому дому. Чужой всему нашему теплому, дорогому, правильному интерьеру. Он сидит расслабленно, откинувшись в кресле, положив ладонь на подлокотник, и даже не пытается понравиться. На нем черный костюм, белая рубашка без галстука, волосы зачесаны назад, лицо жесткое, красивое до какой-то почти злой правильности.

И глаза.

Даже отсюда видно — глаза у него темные. Неприятно внимательные.

Он поднимает взгляд, и я отшатываюсь от двери так резко, будто меня ударило током.

Нет. Он не мог меня увидеть.

Не мог же?

Я прижимаю ладонь к груди.

Сердце колотится как бешеное.

— Мира?

Я дергаюсь всем телом и едва не роняю папку.

Слава богу, это всего лишь Вера.

Моя старшая сестра стоит в конце коридора в длинном домашнем платье цвета молока и смотрит на меня так, будто уже знает — я опять влезла туда, куда не надо.

— Ты что здесь делаешь? — шепчет она.

— А ты?

— Я спросила первая.

Я закатываю глаза и тут же морщусь. Не время.

— Там кто-то приехал к отцу.

— Я в курсе.

— И?

Вера медленно подходит ближе. Как всегда — идеальная. Прямая спина, собранные волосы, спокойное лицо. Иногда мне кажется, что ее не человек родил, а дорогой фарфор.

— И тебя это не касается, — отвечает она.

— Если это касается отца, это касается и меня.

— Нет, Мира. Это как раз касается тех, кто умеет думать, прежде чем делать.

Укол точный. Привычный.

Я сжимаю губы.

— Не начинай.

— Тогда не лезь.

Она смотрит на папку у меня в руках и резко прищуривается.

— Что это?

— Ничего.

— Мирослава.

— Господи, Вера, это просто документы по выставке. Я шла в свою комнату.

Сестра не верит ни слову. Я это вижу. Но не успевает она открыть рот, как дверь кабинета распахивается.

Мы обе замираем.

Сначала выходит тот самый незнакомец.

Он не торопится. Скользит по нам взглядом, и мне кажется, что у меня под кожей включается сигнал тревоги.

Вера выпрямляется еще сильнее. Чуть улыбается. Конечно.

А я стою босая, с растрепанными волосами, в футболке и штанах для сна, вцепившись в папку как в спасательный круг.

Мужчина переводит взгляд на меня. Чуть задерживается.

— Ваши дочери? — спрашивает он у отца, который выходит следом.

— Да, — быстро отвечает тот. — Старшая — Вера. Младшая — Мирослава.

Незнакомец кивает.

— Красивые.

У меня внутри почему-то все сжимается не от комплимента. От интонации.

Он не восхищается. Он оценивает.

Как будто уже мысленно что-то примеряет.

— Это Глеб Ардов, — произносит отец с неожиданной торжественностью. — Надеюсь, вы еще не забыли манеры и хотя бы поздороваетесь.

Вера делает шаг вперед первой.

Конечно, делает.

— Добрый вечер.

Я молчу на секунду дольше, чем следует.

Глеб Ардов смотрит прямо на меня.

— Добрый, — выдавливаю я.

Его губы едва заметно трогает улыбка.

И мне эта улыбка совсем не нравится.

---

Глава 2

Глава 2

— Ты с ума сошла?

Вера влетает в мою комнату спустя ровно три минуты после того, как за отцом и его гостями закрывается дверь гостиной.

Я только успеваю бросить папку на кровать и снять резинку с волос.

— Можно хотя бы для разнообразия уточнить, в чем именно на этот раз? — устало спрашиваю я.

— В том, как ты на него смотрела.

Я зависаю.

Потом медленно оборачиваюсь.

— На кого?

— Не строй из себя дурочку, Мира.

— А, на этого… Ардова? Я на него вообще не смотрела.

— Смотрела.

— Нет.

— Да.

— Боже, ты сейчас серьезно?

Вера захлопывает за собой дверь и подходит ближе. Она взволнована — даже щеки порозовели. Для нее это почти истерика.

— Ты не понимаешь, что происходит?

— Так объясни.

— Отец в ужасном положении. Компания почти на нуле. Есть долги. Есть люди, которым он должен. И если этот союз состоится, мы вытащим семью.

Я чувствую, как ледяная полоска проходит по позвоночнику.

— Какой союз?

Вера молчит.

Только смотрит на меня.

И мне почему-то становится страшно еще до того, как она произносит:

— Мой брак с Глебом Ардовым.

Несколько секунд я просто моргаю.

Потом смеюсь.

Нервно. Коротко.

— Очень смешно.

— Я не шучу.

— Ты его видишь впервые в жизни.

— Это не имеет значения.

— Для тебя, может, и не имеет? — я уже чувствую, как меня начинает трясти. — Ты вообще слышишь себя?

— Прекрасно слышу.

— И тебя устраивает, что отец просто… выдаст тебя?

— Меня никто не выдает. Я помогаю семье.

Я резко отворачиваюсь, потому что смотреть на нее в этот момент почти невозможно.

— Ты ненормальная.

— А ты слишком эгоистичная, чтобы понять.

— Да что тут понимать?! — я разворачиваюсь обратно. — Брак — это не сделка.

Вера улыбается. И лучше бы она закричала. Потому что такая улыбка у нее бывает, когда она окончательно решает, что я безнадежна.

— В нашем мире, Мира, брак — это всегда сделка. Просто иногда в красивой упаковке.

Я смотрю на нее и впервые за долгое время чувствую не раздражение, не усталость, а почти… жалость.

Она серьезно в это верит.

— Ты даже не знаешь, что он за человек.

— Зато я знаю, что он может. И что он может дать. И что он уже дал бы отцу передышку, если бы захотел.

— За тебя.

— За нашу фамилию, — холодно поправляет она. — За влияние отца. За объединение активов. За правильную жену рядом.

Я отступаю на шаг.

Правильную жену.

Конечно.

Вот для чего она рождена. Для красивых сделок. Для правильных ужинов. Для детей в правильном браке.

— И тебя не тошнит от самой себя? — спрашиваю я тихо.

Вера бледнеет.

Я попала.

— А тебя не тошнит от того, что ты до сих пор живешь как девочка-подросток? — срывается она. — Ты вообще понимаешь, что не всем позволено делать, что хочется? Не всем можно рисовать, где вздумается, спорить с отцом, бросать учебу ради стажировок, мечтать о какой-то другой жизни! У кого-то есть обязанности!

Я смотрю на нее и не узнаю.

Вот оно.

Вот что сидело под ее фарфоровой кожей все это время.

Обида.

Зависть.

Усталость быть идеальной.

— Ты сама это выбрала, — говорю я.

— Нет, — отвечает она почти шепотом. — За меня выбрали давно.

В комнате становится тихо.

Очень.

Я открываю рот, чтобы что-то сказать, но не успеваю.

В дверь стучат.

Один раз.

Потом второй.

И голос отца звучит так, что мы обе выпрямляемся мгновенно:

— Вера. Мирослава. Спуститесь.

Мы с сестрой переглядываемся.

Идем вниз молча.

В гостиной все тот же мягкий свет, все те же дорогие кресла, тот же тяжелый воздух.

Глеб Ардов уже не сидит. Он стоит у окна, заложив руки за спину.

Когда мы входим, он оборачивается.

Мне снова становится не по себе. Я никак не могу понять, в чем дело. Он даже не делает ничего. Просто смотрит — и мне хочется держаться настороже.

Отец указывает на диван.

— Сядьте.

Мы садимся.

— Глеб Ильич сделал нашей семье предложение, — начинает он. — И Вера, как старшая дочь, станет его невестой.

Сестра сидит прямо. Даже не моргает.

Я — наоборот. Чувствую, как внутри поднимается протест.

Господи, они так и говорят об этом. Прямо. Как будто обсуждают не человеческую жизнь, а договор аренды.

— Это важное решение, — продолжает отец. — От него зависит очень многое.

— Папа, — говорю я раньше, чем успеваю себя остановить.

Три пары глаз обращаются ко мне.

— Что? — сухо спрашивает отец.

— А мнение Веры тут вообще кого-нибудь интересует?

Я не смотрю на сестру. Только на него.

Но отвечает мне не отец.

— Меня интересует, — раздается голос Глеба.

Я поворачиваюсь к нему.

Он смотрит спокойно. Слишком спокойно.

— И? — спрашиваю.

— И я уже задал этот вопрос.

— И?

Он переводит взгляд на Веру. Потом обратно на меня.

— Ваша сестра не производит впечатления человека, который говорит «да», если хочет сказать «нет».

Я чувствую, как внутри поднимается злость.

И еще что-то. Какая-то неправильная, неуместная ярость именно из-за того, что он так уверенно рассуждает о ней. О нас. О нашей семье.

— Люди иногда говорят «да», когда у них просто нет другого выхода.

Тишина.

Глеб чуть склоняет голову.

Отец смотрит на меня уже с открытым раздражением.

— Мирослава.

Предупреждение.

Но я уже не могу остановиться.

— Вы ведь сами все понимаете, правда? — я смотрю на Глеба. — Это не про чувства. Не про выбор. Это сделка. Просто красиво упакованная.

Он делает шаг ко мне.

Один.

И этого хватает, чтобы у меня внутри все сжалось.

— А вы всегда говорите вслух то, о чем остальные предпочитают молчать? — спрашивает он.

— Почти всегда.

— Опасная привычка.

— Зато честная.

Его губы снова трогает та самая едва заметная улыбка.

— Честность — переоцененное качество, Мирослава.

— Это удобная позиция для тех, кто покупает людей.

Отец резко поднимается.

— Хватит!

Я вздрагиваю.

Вера закрывает глаза на короткую секунду.

А Глеб…

Глеб просто смотрит на меня так, будто я только что сделала что-то очень глупое.

И очень интересное.

---

Глава 3

Глава 3

Меня хватает ровно до утра.

Всю ночь я ворочаюсь, слышу, как в соседней комнате ходит Вера, как скрипит пол в кабинете отца, как во дворе хлопают ворота, и думаю только об одном: это безумие.

Нельзя просто согласиться.

Нельзя сидеть и смотреть, как сестру продают в обмен на спасение фамилии.

Пусть даже она сама делает вид, что все под контролем.

Пусть даже она смотрела на меня вечером так, будто я ничего не понимаю.

Может, и не понимаю.

Но точно знаю: когда в доме появляются мужчины вроде Глеба Ардова, после этого ничего хорошего не бывает.

К восьми утра я уже в джинсах, белой рубашке и с намерением поговорить с отцом еще раз.

Серьезно. Без крика. Без эмоций.

Я спускаюсь вниз и слышу голоса на кухне.

Один — отца.

Второй…

У меня все внутри падает.

Глеб.

Что он здесь делает в такую рань?

Я захожу и замираю.

Отец сидит за столом, бледный и раздраженный. Перед ним чашка кофе, к которой он не притронулся. Глеб стоит у окна с телефоном в руке, в темно-сером костюме, словно уже давно проснулся, принял десяток решений и разрушил пару чужих судеб до завтрака.

Он первым замечает меня.

Скользит взглядом снизу вверх.

Спокойно. Внимательно.

— Доброе утро, Мирослава.

Я даже не отвечаю сразу.

— Доброе, — наконец выдавливаю.

Отец шумно выдыхает.

— Ты как раз вовремя. Мне нужно уехать, а Глеб Ильич предложил решить еще один вопрос.

Я настораживаюсь мгновенно.

— Какой?

Отец смотрит на меня так, будто уже ждет сопротивления.

— Твою стажировку.

— Мою что?

— Ты сама говорила, что хочешь работать не под моим крылом. Получить опыт. Так вот. У Глеба Ильича есть свободное место в центральном офисе.

Я поворачиваюсь к Ардову так резко, что волосы бьют по щеке.

Он даже не двигается.

Только наблюдает.

— Нет, — говорю сразу.

— Мирослава, — предупреждающе начинает отец.

— Нет, — повторяю я уже громче. — Я не буду у него работать.

— Почему? — спокойно спрашивает Глеб.

И вот это бесит сильнее всего. Его ровность. Как будто мое сопротивление — просто часть утреннего сценария, который он уже просчитал.

— Потому что не хочу.

— Веский аргумент.

— Для меня — вполне.

Отец резко ставит чашку на стол.

— Ты пойдешь туда, куда я скажу.

— Нет.

— Не смей мне перечить.

— Тогда не распоряжайся мной, как мебелью!

Тишина падает на кухню тяжело и сразу.

Отец поднимается.

Лицо у него становится страшным — именно таким, когда он больше не пытается быть хорошим.

— Ты живешь в этом доме, ешь за мой счет, носишь одежду, за которую платила не ты, и еще смеешь разговаривать со мной в таком тоне?

Я сжимаю пальцы в кулак.

Больно. Сильно.

Но отступать уже поздно.

— Я не просила рожать меня под проект, папа.

Его лицо белеет.

Я сама понимаю, что перешла черту.

Но уже поздно.

— Вон, — говорит он тихо.

Я моргаю.

— Что?

— Я сказал — вон отсюда.

— Виктор Сергеевич, — впервые вмешивается Глеб.

Отец не смотрит на него.

— Если моя дочь считает, что может жить по своим правилам, пусть начнет прямо сегодня.

Я стою, как будто меня ударили.

Он это серьезно.

Господи.

Он это серьезно.

— Прекрасно, — шепчу. Потом громче: — Прекрасно.

Разворачиваюсь и вылетаю из кухни, почти ничего не видя перед собой.

Поднимаюсь в комнату, хватаю рюкзак, ноутбук, зарядку, документы. Руками трясет так, что я дважды роняю телефон на пол.

Вера появляется в дверях, когда я уже пихаю в сумку последнюю футболку.

— Что ты делаешь?

— Ухожу.

— Мира…

— Даже не начинай.

— Ты сама его довела.

Я замираю. Медленно выпрямляюсь.

— Правда?

— Да.

— Конечно. Это же всегда я.

— Не переворачивай.

— Это ты не переворачивай! — я разворачиваюсь к ней. — Ты сидишь и молча соглашаешься на брак с мужчиной, которого не знаешь, отец выставляет меня из дома, потому что я отказалась играть в его удобную дочь, а виновата — опять я?

Вера бледнеет.

Но молчит.

Потому что ей нечего сказать.

Я закидываю рюкзак на плечо и иду к двери.

На лестнице меня догоняет голос:

— Мирослава.

Я оборачиваюсь.

Внизу стоит Глеб.

Один.

Отец, видимо, уже ушел.

Вера так и осталась в комнате.

И мы с ним — впервые почти наедине.

— Чего вы хотите? — спрашиваю я устало.

Он поднимается на пару ступеней выше.

— Предлагаю тебе не делать глупостей.

— Поздно. Я родилась.

Глеб чуть прищуривается.

— Смешно.

— Я не старалась.

Он смотрит на мой рюкзак.

— Куда пойдешь?

— Не ваше дело.

— Уже мое.

Я нервно смеюсь.

— Что, простите?

— Если ты будешь работать у меня, тебе не придется ночевать по чужим диванам и делать вид, что ты независима только потому, что ушла красиво.

Мне хочется швырнуть в него рюкзаком.

— Вы вообще всегда так разговариваете с людьми?

— Только с теми, кто врет себе.

Я делаю шаг вниз.

Останавливаюсь напротив него.

— А с теми, кого покупаете, как разговариваете?

Его взгляд темнеет.

— Я тебя не покупаю.

— Конечно. Просто очень удобно, что у вас внезапно нашлась работа именно для меня. В тот же день, когда вы решили купить мою сестру.

Это я зря.

Потому что в следующую секунду он становится пугающе тихим.

— Еще раз скажешь слово «купить» в таком контексте — пожалеешь.

По коже проходит холод.

Но я уже не могу остановиться.

— Правда глаза режет?

Он делает еще шаг.

Теперь мы слишком близко.

Слишком.

— Нет, Мирослава. Просто ты пока не понимаешь, куда именно суешься.

— Тогда, может, не буду.

Я обхожу его, спускаюсь вниз и выхожу из дома, не оглядываясь.

Только на улице понимаю, что дрожу.

Не от холода.

От него.

И это злит меня сильнее всего.

---

Глава 4

Глава 4

— Ты где?

Голос Антона в трубке сонный, но уже настороженный.

Я стою с рюкзаком у автобусной остановки, смотрю на пустую дорогу и вдруг понимаю: если сейчас не услышу хотя бы один нормальный голос, то просто сяду на бордюр и начну реветь.

— У тебя, надеюсь, нет девушки?

— Смотря зачем ты спрашиваешь, — оживляется он мгновенно.

— Затем, что мне нужен диван. Срочно.

Пауза.

Потом — уже серьезно:

— Что случилось?

Я закрываю глаза.

— Я все расскажу. Можно я сначала просто приеду?

— Конечно. Адрес помнишь?

— Помню.

— Мира…

— Что?

— Я сварю тебе какао. Экстренное. Антикризисное.

У меня внутри что-то срывается — не боль, не смех, а что-то между. Я шмыгаю носом.

— Спасибо.

Антон — единственный человек, с которым мне не надо объяснять себя по частям.

Мы знакомы с четырнадцати лет. Познакомились на каком-то летнем архитектурном интенсиве, куда меня отправили в наказание, а его — потому что он сам захотел. С тех пор он пережил все мои скандалы, переезды, идеи, истерики, провалы и попытки «начать новую жизнь с понедельника».

Он не был в меня влюблен.

Я не была влюблена в него.

Мы просто были… друг другу своими.

И именно поэтому через сорок минут я уже сижу на его кухне в огромной серой футболке, которую он вручил мне вместо пижамы, и смотрю в кружку с какао так, будто там ответы на все вопросы.

Антон напротив. Волосы торчат в разные стороны, глаза еще сонные, но лицо уже сосредоточенное.

— Итак, — говорит он. — У тебя выражение лица человека, который либо кого-то убил, либо влюбился. Ставлю на второе. Потому что после убийства ты была бы бодрее.

Я поднимаю на него тяжелый взгляд.

— Не шути.

Он сразу серьезнеет.

— Прости. Рассказывай.

И я рассказываю.

Не все.

Не про то, как у меня дрожали колени под взглядом Глеба Ардова. Не про его голос. Не про то, что меня бесит не сам факт его существования, а то, как остро я на него реагирую.

Но про сделку. Про Веру. Про отца. Про предложение работать у него.

Антон слушает молча. Только пару раз ругается сквозь зубы.

А потом откидывается на спинку стула и медленно выдыхает.

— Звучит так, будто ты влезла в очень плохую историю.

— Спасибо, это я уже поняла.

— Нет, я серьезно. Этот Ардов… он кто вообще?

— Девелопер. Инвестор. Угроза общественному спокойствию.

— Красивый?

Я смотрю на него в упор.

Антон поднимает ладони.

— Что? Это важный следственный вопрос.

— Отвратительно красивый.

— А-а-а, — протягивает он и кивает с видом профессора, который наконец получил подтверждение своей теории. — Тогда все. Мы пропали.

— Мы?

— Ну я как твой моральный сопровождающий.

Я невольно фыркаю.

И именно в этот момент звонит телефон.

Я даже не смотрю на экран. И так знаю.

Отец.

Сбрасываю.

Через две секунды — снова звонок.

Потом сообщение.

Потом еще одно.

Я швыряю телефон на стол.

— Он тебя убьет? — спокойно уточняет Антон.

— Хуже. Будет делать вид, что разочарован.

Антон морщится.

— Да. Это действительно хуже.

Я тянусь за кружкой, делаю глоток.

Становится чуть легче.

Только на минуту.

Потому что потом Антон берет мой телефон, смотрит на экран и резко выпрямляется.

— Мира.

— Что?

— Тут не отец.

Я хмурюсь.

Протягиваю руку.

Он не отдает.

— Антон.

— Сначала скажи: если бы я сейчас соврал, что это доставка суши, ты бы поверила?

— Нет.

— Жаль. Потому что это он.

Мое сердце срывается вниз так резко, что я на секунду забываю, как дышать.

— Кто?

Антон медленно поворачивает экран ко мне.

На дисплее — незнакомый номер.

И всего два сообщения.

Ты зря ушла.

И следом:

Завтра в 9:00 будь в моем офисе. Мы еще не закончили.

Я не понимаю, что ощущаю первым.

Злость.

Страх.

Возмущение.

Или то ненормальное, горячее, сбивающее с толку чувство, от которого у меня снова начинает колотиться сердце.

— Нет, — шепчу я.

Антон смотрит на меня внимательно.

— Что — нет?

Я хватаю телефон.

И печатаю, почти не видя букв:

Я у вас не работаю. И ничего вам не должна.

Ответ приходит меньше чем через минуту.

Ошибаешься по обоим пунктам.

Меня пробирает яростью до кончиков пальцев.

— Самоуверенный урод, — выдыхаю я.

Антон забирает у меня телефон.

Читает.

Поднимает брови.

— Так.

— Что — так?

— Либо он окончательный псих, либо ты его чем-то очень зацепила.

— Отлично. Великолепно. Просто лучший день моей жизни.

Но ночью, когда я укладываюсь на его диване и смотрю в темный потолок, я думаю совсем не об этом.

А о том, что в 9:00 я все равно поеду.

Потому что ненавижу, когда мне приказывают.

И потому что мне нужно посмотреть Глебу Ардову в глаза еще раз.

Хотя бы затем, чтобы окончательно убедить себя: меня к нему не тянет.

Совсем.

Ни капли.

---

Глава 5

Глава 5

Офис Ардова выглядит ровно так, как и должен выглядеть офис человека, который привык, что ему открывают двери заранее.

Стекло. Металл. Холод.

Я стою в холле, крепче сжимаю ручки сумки и чувствую себя так, будто пришла не устраиваться на работу, а добровольно подписываться на неприятности.

Администратор за стойкой улыбается мне так вежливо, что становится не по себе.

— Мирослава Ланская?

— Да.

— Вас уже ждут. Тридцать второй этаж.

Конечно ждут.

Лифт поднимается слишком быстро. Или это у меня пульс слишком быстрый.

Двери открываются прямо в просторную приемную с огромным окном и тишиной, от которой хочется говорить шепотом.

За столом сидит девушка лет тридцати в темно-синем костюме. Идеальная осанка, идеальный хвост, идеальное выражение лица.

Она поднимает глаза.

— Мирослава?

— Да.

— Я Лидия. Помощник господина Ардова. Он освободится через пять минут. Подождите.

Я киваю и сажусь в кресло у стены.

Пять минут растягиваются в двадцать.

Потом в тридцать.

Потом я уже начинаю подозревать, что меня специально маринуют, чтобы проверить, психану ли я.

Психану.

Но красиво.

Дверь кабинета наконец открывается.

Из него выходит двое мужчин в дорогих пальто, потом какой-то хмурый юрист с планшетом, потом женщина в светлом костюме, пахнущая дорогими духами и раздражением.

И только потом Лидия поднимает взгляд на меня.

— Проходите.

Я встаю.

Ладони почему-то потеют.

Господи, да что со мной не так?

Я захожу в кабинет и на секунду замираю.

Он огромный. Слишком просторный. Панорамные окна, длинный стол для совещаний, темное дерево, графика на стенах, книги, бар, черный диван у окна.

И посреди всего этого — Глеб Ардов.

Он стоит у стола, просматривая документы. Белая рубашка закатана до локтей. На запястье часы. Лицо сосредоточенное.

Когда я вхожу, он поднимает глаза.

И я ненавижу то, как резко у меня внутри все откликается.

— Садись, — говорит он.

Без приветствия.

Без улыбки.

Как будто мы уже давно знакомы.

— Вообще-то обычно сначала здороваются.

Он чуть склоняет голову.

— Доброе утро, Мирослава.

— Уже лучше.

Я сажусь напротив его стола и закидываю ногу на ногу, хотя колено у меня едва заметно подрагивает.

— Итак, — говорю я. — Я приехала сказать лично: нет.

— Нет чему?

— Вашей работе. Вашему тону. Вашей странной уверенности, что я куда-то приду по одному сообщению.

Глеб откладывает бумаги.

Медленно садится в кресло.

И смотрит на меня так, что мне хочется одновременно встать и уйти — и остаться на месте назло.

— Ты пришла.

— Только чтобы сказать «нет».

— Уже второй раз, — замечает он.

— Что?

— Вчера ты тоже сказала «нет». Но все равно думаешь обо мне с самого утра.

У меня перехватывает дыхание.

Ненадолго.

— Очень самонадеянно.

— Очень заметно.

Я вспыхиваю. Злость вспыхивает так кстати, что почти спасает.

— Вы всех так бесите специально или только тех, кто вам не подчиняется?

— Только тех, кто делает вид, что не хочет того, к чему уже тянется.

Я вскакиваю с кресла.

— Все. Разговор закончен.

— Сядь.

Тихо.

Спокойно.

Опасно.

И я… замираю.

Ненавижу это.

Ненавижу то, как одно его слово заставляет меня внутренне собраться в струну.

Но все равно сажусь.

Потому что не хочу играть в истеричку.

Глеб смотрит несколько секунд. Потом нажимает кнопку на телефоне.

— Лидия, кофе.

— Мне не нужно, — резко говорю я.

— Не тебе.

Он даже не смотрит.

Через минуту в кабинет приносят поднос. Кофе, вода, какие-то документы. Лидия выходит так бесшумно, будто и не входила.

Глеб берет чашку. Делает глоток.

— Твой отец в плохом положении. Это ты знаешь.

— Знаю.

— Вера дала согласие осознанно.

— Это не делает ситуацию нормальной.

— Мораль сейчас не самый полезный инструмент.

— Для вас, возможно.

Он ставит чашку на блюдце.

Тихо. Четко.

— А для тебя полезно научиться различать реальность и свои эмоции. Работать у меня — не наказание.

— Для меня — вполне.

— Потому что я тебе не нравлюсь?

— Потому что вы слишком любите решать за других.

Глеб усмехается.

Едва заметно.

— Тогда работа здесь — именно то, что тебе нужно.

Я смотрю на него, не веря своим ушам.

— Вы серьезно?

— Абсолютно.

— Я отказалась.

— Нет. Ты испугалась.

Во мне словно что-то лопается.

— Я ничего не боюсь.

— Правда? Тогда докажи.

Тишина между нами натягивается, как леска.

Он знает, куда бить.

Прекрасно знает.

И я чувствую, что еще немного — и соглашусь просто из упрямства.

Потому что он смотрит так, будто уже уверен в моей реакции.

Потому что невыносимо хочется стереть это спокойствие с его лица.

Потому что если я сейчас уйду, он останется победителем.

А я этого не выношу.

— Допустим, — говорю я медленно. — Допустим, я соглашусь. И что тогда?

— Тогда ты начинаешь сегодня.

— Что?!

— Рабочий день уже идет.

— У меня нет вещей. Нет ноутбука. Нет…

— Все дадут.

— Я даже не знаю, чем должна заниматься.

— Научишься.

— А если я не хочу учиться у вас?

Он встает.

Обходит стол.

И останавливается слишком близко.

Я задираю голову, чтобы смотреть ему в лицо, и внутренне проклинаю и его рост, и свои реакции, и весь этот день целиком.

— А вот это, Мирослава, — произносит он тихо, — мы еще проверим.

---

Глава 6

Глава 6

Если бы кто-нибудь спросил меня, как выглядит персональный ад, я бы без запинки ответила:

Это когда ты сидишь в приемной у человека, которого не выносишь, с пропуском на шее, временным ноутбуком на коленях и понимаешь, что уже третий час работаешь у него.

Добровольно.

Почти.

— Не надо так смотреть на экран, — говорит Лидия, проходя мимо. — Он не виноват.

Я поднимаю на нее тяжелый взгляд.

Она останавливается. Впервые за весь день в ее идеальном лице мелькает что-то похожее на человеческое участие.

— Голова болит? — спрашивает она.

— Самооценка.

— Это пройдет. Или усугубится. Зависит от того, сколько ты здесь продержишься.

Я невольно хмыкаю.

Лидия кладет мне на стол папку.

— Здесь список задач на сегодня. И не смотри так обреченно. Обычно он всех съедает куда быстрее.

— Спасибо. Очень поддержали.

— Обращайся.

Она уходит.

Я открываю папку и понимаю две вещи.

Первая: Глеб Ардов действительно решил использовать меня как помощника.

Вторая: он, кажется, искренне считает, что я справлюсь.

Потому что задачи там не из серии «принеси кофе». Там контакты подрядчиков, таблицы, организация графика встреч, проверка презентации к вечеру и еще целый список мелочей, в которых надо разобраться до шести.

— Издевается, — шепчу я себе под нос.

— Кто?

Я вздрагиваю.

Поднимаю голову.

Глеб стоит рядом.

Слишком тихо подошел. Как это вообще возможно с таким ростом?

— Вы, — честно отвечаю я.

Он смотрит на раскрытую папку.

— Уже сдалась?

— Я еще даже не начинала.

— Тогда жаловаться рано.

— А сочувствие у вас в принципе не предусмотрено?

— Нет.

— Заметно.

Он опирается ладонью о край моего стола. Наклоняется чуть ниже. Я чувствую запах его парфюма и мгновенно злюсь на собственное тело за то, что оно это чувствует вообще.

— Если хочешь уйти, скажи сейчас, — произносит он тихо. — Второй раз предлагать не стану.

Я смотрю на него несколько секунд.

Сердце колотится где-то под горлом.

Уйти?

Да.

Хочу.

Нет.

Не хочу.

Господи, почему рядом с ним все так сложно?

— Я останусь, — говорю я.

Его взгляд чуть меняется.

Почти незаметно. Но я вижу.

— Хорошо.

И он уходит.

Просто уходит.

А я еще секунд десять смотрю ему вслед и потом злюсь уже окончательно. На него. На себя. На этот кабинет. На его рубашку. На то, как спокойно он мной командует.

Чтобы не думать, я вгрызаюсь в работу.

И, к своему ужасу, через час понимаю, что мне… интересно.

Не все. Не сразу. Но в этом есть азарт. Структура. Темп. Ощущение, что я не просто пересиживаю катастрофу, а делаю что-то реальное.

Я составляю таблицу. Сверяю график. Один раз ошибаюсь, второй раз уже нет. Лидия пару раз поправляет меня сухо, но без издевки. Я втягиваюсь.

До тех пор, пока ближе к вечеру в приемную не заходит Вера.

Я поднимаю голову — и будто снова падаю в ледяную воду.

На ней кремовое платье, идеальная укладка и то самое выражение лица, которое говорит: «Я пришла сюда не как сестра. Я пришла как будущая хозяйка».

— Мирослава, — произносит она, и у меня мгновенно сводит скулы.

— Вера.

Лидия встает из-за своего стола.

— Добрый вечер. Господин Ардов сейчас освободится.

— Благодарю, — кивает сестра, а потом переводит взгляд на меня. — Не знала, что ты уже приступила.

Я молчу секунду дольше, чем прилично.

— Как видишь.

Она подходит ближе. Останавливается у моего стола.

— Ты могла бы предупредить.

— О чем?

— О том, что решила все же принять его предложение.

Я смотрю на нее снизу вверх.

— Мне казалось, ты не хочешь обсуждать со мной ничего, что касается Глеба Ардова.

— Я не хочу обсуждать с тобой лишнее. Но мне было бы спокойнее понимать границы.

О, вот оно.

Границы.

Я почти улыбаюсь.

— Какие именно? Рабочие? Или территориальные?

Вера бледнеет.

Но держится.

— Не начинай.

— Тогда не разговаривай со мной так, будто я уже в чем-то виновата.

— Ты всегда выбираешь самый разрушительный путь, Мира.

— А ты — самый удобный.

Голос за спиной звучит раньше, чем мы успеваем наговорить друг другу еще что-нибудь:

— Надеюсь, я не помешал семейной любви.

Мы обе оборачиваемся.

Глеб выходит из кабинета.

И в одну секунду все меняется.

Вера собирается. Улыбается. Чуть опускает ресницы.

Я наоборот — напрягаюсь.

Ненавижу это.

Как будто воздух в комнате сам перестраивается под него.

— Добрый вечер, — мягко говорит Вера.

— Добрый, — отвечает он и подходит ближе.

Смотрит на нее.

Потом — на меня.

И я почему-то чувствую этот взгляд физически.

— Вы уже закончили? — спрашивает Вера.

— Почти.

— Тогда, может быть, поужинаем?

Я опускаю глаза в ноутбук, как будто мне до смерти срочно нужно проверить цифры в таблице.

Не мое дело.

Не мое.

Пусть идут. Пусть обсуждают свадьбу. Пусть играют в свои взрослые идеальные сделки.

Мне плевать.

Совершенно.

— Нет, — говорит Глеб.

Я поднимаю голову раньше, чем успеваю себя остановить.

Вера тоже.

— Почему? — спрашивает она слишком быстро.

Он кивает на мой экран.

— Потому что Мирослава еще не закончила презентацию, а утром она нужна мне готовой.

Я моргаю.

Что?

— Я могу сама… — начинает Вера.

— Не можешь.

Тихо.

Спокойно.

Окончательно.

— Тогда я подожду, — говорит она после паузы.

И тут уже я не выдерживаю.

— Не надо.

Они оба смотрят на меня.

— То есть… — я быстро выпрямляюсь. — Я быстро закончу. Вам правда не обязательно меня ждать.

Господи, что я несу.

Зачем я вообще вмешалась?

Но Глеб смотрит на меня так, будто прекрасно понимает, что именно я чувствую.

И это бесит настолько, что хочется выйти из приемной и врезаться головой в стену.

— Заканчивай, — произносит он спокойно. — Я буду у себя.

Он уходит.

Вера остается стоять рядом.

А потом, не глядя на меня, говорит тихо:

— Не делай ошибку, которую потом не сможешь пережить.

И выходит следом.

Я еще долго сижу, глядя в один и тот же слайд.

Потому что впервые понимаю: я уже иду туда, откуда назад будет очень больно возвращаться.

---

Глава 7

Глава 7

К десяти вечера в офисе почти никого не остается.

Лидия уходит в девятом часу, сухо пожелав мне удачи таким тоном, будто оставила не наедине с презентацией, а в клетке с тигром.

Вера уехала около восьми. Я видела это краем глаза — как она вышла из кабинета Глеба, с прямой спиной, чуть слишком спокойная. Он не проводил ее. Даже не вышел.

И это почему-то кольнуло меня совсем не так, как должно было.

Я доделываю слайды, перепроверяю цифры и наконец отправляю файл на почту, которую мне выдали днем.

Через минуту приходит короткий ответ:

Зайди.

Конечно.

Ни «спасибо», ни «готово», ни намека на человеческую форму общения.

Я встаю, потягиваюсь и понимаю, что спина ноет, глаза слезятся, а голова тяжелая, как после бессонной ночи.

Стучу и вхожу.

Глеб стоит у окна.

Пиджак уже снят, галстука не было и днем, рукава снова закатаны. В полумраке кабинета он кажется еще жестче, еще темнее.

Он оборачивается, когда я подхожу ближе.

— Закончила?

— Да.

— И?

— И я хочу домой.

Глеб чуть приподнимает бровь.

— Смелое заявление.

— После восьми часов у вас в офисе я заслужила хотя бы один вечер без ваших комментариев.

Он медленно подходит к столу. Открывает ноутбук. Просматривает пару слайдов. Несколько секунд молчит.

Потом кивает.

— Хорошо.

Я даже не сразу понимаю.

— Что?

— Для первого дня — хорошо.

И вот это простое «хорошо» почему-то ударяет по мне сильнее, чем все его колкости за день.

Потому что он не бросил его небрежно.

Он правда так думает.

Я ненавижу, что это важно.

— Спасибо, — говорю я чуть тише.

Он поднимает на меня взгляд.

— Ты быстро учишься.

— Когда не уверена, что не уволят в течение суток, мотивация отличная.

— Я не собирался тебя увольнять.

— А собирались доводить?

— Это приятный бонус.

Я закатываю глаза.

И именно в этот момент у меня урчит живот.

Громко.

Выразительно.

Предательски.

Я замираю.

Глеб смотрит на меня секунду.

Потом еще одну.

И вдруг — смеется.

Не усмехается.

Не хмыкает.

Смеется по-настоящему.

Низко. Коротко. Но так искренне, что я стою, как вкопанная.

Господи.

У него, оказывается, есть нормальный смех.

И лучше бы я этого не знала.

— Ты не ужинала, — констатирует он.

— Я была занята.

— Глупость.

— Работа вообще-то.

— Нет. Игнорировать еду — глупость.

Он берет со стула пиджак.

— Поехали.

— Куда?

— Ужинать.

Я моргаю.

— С вами?

— Нет, с водителем. Конечно, со мной.

— Не думаю, что это хорошая идея.

— Почему?

— Потому что вы жених моей сестры.

Он уже идет к двери. Не останавливается. Только поворачивает голову.

— А ты моя сотрудница. Ужин после рабочего дня не уголовное преступление.

— Зато очень плохая идея.

— Тогда не ешь.

И выходит.

Я стою посреди кабинета и несколько секунд смотрю на закрытую дверь.

Потом беру сумку.

Потому что, во-первых, я действительно голодная.

Во-вторых, он невозможный.

А в-третьих…

Если я сейчас не пойду, то буду думать об этом весь вечер.

Ресторан оказывается небольшим, тихим и почти пустым. Не пафосным. Не светским. Не таким, куда возят невест.

Это почему-то замечаю сразу.

Нас проводят в дальний зал, за стол у окна. Глеб не спрашивает, что я буду. Просто смотрит на меня и говорит:

— Что ты любишь?

— Еду.

— Очень содержательно.

— А вы ждали откровений?

Он чуть усмехается. Потом все же заставляет меня выбрать, и через десять минут передо мной уже стоит тарелка с пастой, теплый хлеб и лимонад.

Я смотрю на еду, потом на него.

— Вы что, умеете быть нормальным?

— Иногда. Крайне дозированно.

— Опасное открытие.

— Для тебя — да.

Я качаю головой, но все же беру вилку.

Первые пару минут мы молчим.

И тишина между нами… не неловкая.

Вот что ужасно.

Она не тяжелая.

Она будто просто существует — и все.

Глеб смотрит в окно, я ем и стараюсь не думать о том, как странно все это выглядит со стороны.

Потом он вдруг спрашивает:

— Почему ты не закончила учебу?

Я поднимаю взгляд.

— С чего вы взяли, что не закончила?

— У тебя незаконченное архитектурное, потом курсы дизайна, потом стажировка в студии, потом полгода фриланса. Я проверил.

Я чуть не давлюсь.

— Простите?

— Я не беру к себе людей, ничего о них не зная.

— Это ненормально.

— Это безопасность.

— Это вторжение.

— Смирись.

Я откладываю вилку.

— А вы всегда все контролируете?

— Почти.

— И вам не скучно так жить?

— Нет. Мне скучно, когда люди делают вид, что хаос — это свобода.

— А мне скучно, когда контроль выдают за заботу.

Он смотрит на меня долго.

Потом медленно откидывается на спинку стула.

— Кто тебя так контролировал, что ты до сих пор на это так реагируешь?

Я не отвечаю сразу.

Потому что вопрос попадает слишком точно.

Потому что это уже не разговор про работу.

И потому что мне не нравится, как легко рядом с ним все начинает становиться личным.

— Мой отец любит, когда все по правилам, — говорю я наконец. — Когда красиво. Когда правильно. Когда дочь не задает лишних вопросов и не делает глупостей.

— А ты делаешь?

— Постоянно.

— Уже заметил.

— Вам лишь бы напомнить.

— Мне — лишь бы понимать, с кем имею дело.

— И что? Поняли?

Он смотрит прямо в меня.

И мне в какой-то момент становится тяжело дышать.

— Не до конца, — отвечает он тихо.

Я опускаю глаза в тарелку.

Потому что если еще секунду буду смотреть на него так близко, так открыто, то выдам себя чем-нибудь.

Чем?

Тем, как у меня дрожат пальцы?

Тем, как я жду каждого его взгляда?

Тем, что рядом с ним все внутри будто натянуто между страхом и голодом?

Господи.

Это просто ужин.

Просто ужин с мужчиной, который женится на моей сестре.

И я должна помнить об этом каждую секунду.

Обязана.

Но когда мы выходим из ресторана, и он вдруг касается ладонью моей поясницы, помогая обойти скользкий участок тротуара, я вздрагиваю так, будто к коже приложили огонь.

Он сразу замечает.

Конечно.

— Замерзла? — спрашивает он.

— Нет.

— Тогда почему дрожишь?

Я поворачиваюсь к нему слишком резко.

— Вам обязательно все озвучивать?

— С тобой — да.

— Почему?

Он делает шаг ближе.

Вечерний город шумит где-то в стороне. Машины проносятся мимо. Ветер цепляет волосы.

А мы стоим на тротуаре слишком близко, и я вдруг понимаю: если он сейчас наклонится, я не уверена, что отойду.

— Потому что ты сама себе не признаешься вовремя, — отвечает он.

— В чем?

Он смотрит мне в губы.

Потом обратно в глаза.

И тихо говорит:

— В том, что между нами уже давно перестало быть просто.

---

Глава 8

Глава 8

Я не помню, как доезжаю до квартиры Антона.

Не потому, что что-то случилось.

А потому, что весь путь у меня в голове звучит только одна фраза.

Между нами уже давно перестало быть просто.

Ненавижу его.

Ненавижу то, как он говорит правду в лоб именно тогда, когда мне больнее всего ее слышать.

И еще сильнее ненавижу то, что после его слов я не смогла сразу возразить.

Потому что он прав.

Все перестало быть простым еще в тот момент, когда он вышел из кабинета отца и просто посмотрел на меня.

Но признаваться в этом — все равно что самой сунуть голову в петлю.

Я открываю дверь квартиры своим ключом и почти бесшумно захожу внутрь.

Свет на кухне горит.

Антон сидит за столом в футболке и спортивных штанах, пьет чай и листает что-то в ноутбуке.

Поднимает голову, смотрит на меня и тут же щурится.

— О.

— Что «о»?

— У тебя лицо человека, который очень хотел не влюбляться, но все равно вляпался.

Я швыряю в него салфеткой с тумбы у входа.

Он ловит ее одной рукой.

— Не смешно.

— Еще как. Если бы это не было так трагично.

Я скидываю обувь и прохожу на кухню.

Антон двигает ко мне кружку.

— Я чай сделал. Пока не какао. Сначала допрос.

— Ты ужасный друг.

— Зато наблюдательный. Рассказывай.

Я опускаюсь на стул. Утыкаюсь лбом в ладони.

— Мы ужинали.

— Кто «мы»?

— Не начинай.

— Уже начал.

Я поднимаю голову.

— Он невозможный.

— Но красивый.

— Очень.

— И опасный.

— Да.

— И тебя к нему тянет.

Я молчу.

Антон тяжело вздыхает.

— Мира…

— Я знаю.

— Нет, кажется, не знаешь. Ты сейчас не о влюбленности говоришь. Ты сейчас о проблеме, у которой лицо модели и характер уголовного кодекса.

Я нервно смеюсь.

— Это было бы очень смешно, если бы не было так похоже на правду.

— Что он хочет?

Вопрос простой.

Ответа у меня нет.

Именно это пугает сильнее всего.

— Я не знаю, — говорю честно. — Иногда мне кажется, что я его просто раздражаю. Иногда — что он специально меня провоцирует. А иногда…

— А иногда?

Я закрываю глаза на секунду.

— А иногда он смотрит так, будто уже что-то решил за нас обоих.

Антон откидывается на спинку стула. Молчит.

Потом тихо спрашивает:

— Он трогал тебя?

Я открываю глаза.

— Что?

— Не в смысле… — он морщится. — Я про границы. Давил? Прижимал? Делал что-то, чего ты не хотела?

И вот тут я замираю по-настоящему.

Потому что вопрос вдруг оказывается сложнее, чем должен быть.

Давил? Да.

Прижимал? Да.

Делал что-то, чего я не хотела?…

Я отвожу взгляд.

— Нет. Не так.

Антон считывает это мгновенно.

— Мира.

— Я справляюсь.

— Это не ответ.

— Это единственный, который у меня есть.

Он сжимает губы. Видно, что ему не нравится. Видно, что он хочет сказать больше. Но вместо этого он только кивает.

— Хорошо. Тогда другой вопрос. Вера знает?

Я горько усмехаюсь.

— Вера знает все раньше, чем я сама успеваю понять.

— И?

— И она меня предупреждала.

— О чем?

— Что если я полезу туда, то потом не переживу.

Антон опускает взгляд.

— А ты полезла?

Я смотрю в кружку с чаем так долго, что поверхность успевает перестать дрожать.

— Кажется… да.

Тишина.

Потом он тихо чертыхается.

— Плохо.

— Очень.

— И что ты собираешься делать?

Я поднимаю голову.

И впервые за весь вечер отвечаю без паузы:

— Держаться от него подальше.

Антон смотрит на меня так, будто хочет рассмеяться и пожалеть одновременно.

— Ты сама-то в это веришь?

Я хочу сказать «да».

Правда хочу.

Но именно в этот момент телефон, лежащий на столе, вибрирует.

Мы оба смотрим на экран.

Сообщение.

От него.

Я не открываю сразу.

Антон медленно тянется к кружке.

— Ну? — спрашивает он.

Я разблокирую экран.

Текст короткий:

Завтра в семь выезжаем на объект. Не опаздывай.

И следом, через несколько секунд:

И перестань убеждать себя, что сможешь от меня отойти. Не сможешь.

Я сижу, не дыша.

Потом медленно кладу телефон экраном вниз.

Антон смотрит на меня.

— Даже спрашивать не буду.

Я поднимаюсь.

— А я не буду отвечать.

— Мира.

— Что?

— Ты опять дрожишь.

Я обнимаю себя за плечи.

Да.

Дрожу.

Потому что он снова прав.

Потому что я уже не уверена, что хочу держаться от него подальше так же сильно, как должна.

И потому что где-то очень глубоко, под страхом, под стыдом, под всей этой неправильностью уже начинает расти нечто куда страшнее влюбленности.

Ожидание.

Глава 9

Глава 9

Я не сплю почти до утра.

Лежу на диване у Антона, смотрю в потолок и упрямо убеждаю себя, что завтрашняя поездка — это просто работа. Просто выезд на объект. Просто несколько часов рядом с человеком, которого мне надо научиться не чувствовать.

Ничего сложного.

Ха.

К шести я уже сижу на краю дивана с кружкой слишком горячего чая и смотрю в одну точку. Антон возится на кухне, собирая себе кофе в дорогу.

— Ты выглядишь так, будто идешь не на стройку, а на эшафот, — замечает он.

— По ощущениям очень рядом.

— Может, не ехать?

Я поднимаю на него взгляд.

— И что? Сбегать до конца жизни? Прятаться по углам, как будто он монстр под кроватью?

Антон делает глоток кофе.

— А он не монстр?

Я невольно вспоминаю вчерашний вечер. Его ладонь у меня на пояснице. Его голос. Его взгляд, скользнувший по губам.

— Он хуже, — честно признаюсь я.

Антон кривится.

— Тогда тем более не понимаю, зачем ты едешь.

Я ставлю кружку на стол.

— Потому что если не поеду, он решит, что я испугалась. А я не испугалась.

— Врешь.

— Вру, — спокойно соглашаюсь. — Но ему об этом знать необязательно.

К семи я уже стою у здания офиса.

На мне темные джинсы, светлая рубашка и кроссовки — максимально удобно, максимально просто, максимально не похоже на девушку, которая полночи думала о своем начальнике и ненавидела себя за это.

Черная машина останавливается прямо напротив входа.

Водитель выходит первым, открывает заднюю дверь.

И я почти уверена, что сейчас там окажется кто угодно, только не он.

Но, конечно же, он.

Глеб сидит внутри, просматривая что-то в планшете. На нем темное пальто, волосы слегка влажные после душа, лицо сосредоточенное.

Он поднимает глаза.

— Садись.

Я ненавижу, как спокойно он это говорит.

Как будто не писал мне ночью то сообщение.

Как будто не влез ко мне в голову и не остался там.

Я сажусь молча.

Дверь захлопывается.

Машина трогается.

Первые пять минут мы едем в тишине. Только шуршание шин по асфальту и тихое гудение системы климат-контроля.

Я смотрю в окно.

Он — в планшет.

Будто мы чужие.

Будто между нами и правда ничего не происходит.

— Ты собираешься весь день изображать молчаливое сопротивление? — спрашивает он вдруг, не отрываясь от экрана.

— Я просто берегу силы на рабочий энтузиазм.

— Сомнительная стратегия.

— А вы, я смотрю, прекрасно спали.

Он наконец переводит взгляд на меня.

— Плохо.

Я не знаю, что ответить.

Потому что в его голосе нет игры. Он правда звучит уставшим.

— Почему? — вырывается у меня раньше, чем я успеваю остановиться.

Глеб чуть усмехается.

— Сама догадаешься или подсказать?

Щеки тут же вспыхивают.

Я отворачиваюсь обратно к окну.

Вот и все. Вот и не было никакой «усталости». Был он. Все тот же.

— Самовлюбленный, — бормочу себе под нос.

— Услышал.

— Очень жаль.

— Мне — нет.

Машина выезжает из центра, и через полчаса стеклянные фасады сменяются серыми каркасами строящихся зданий. Кран, бетон, арматура, строительная техника. Все огромное, холодное, гулкое.

Мы подъезжаем к объекту, который больше похож на отдельный город.

Глеб выходит первым. Я следом.

Ветер тут же хлещет по лицу, запах сырого бетона и пыли въедается в воздух.

Навстречу к нам уже идет мужчина лет пятидесяти в каске и яркой жилетке.

— Глеб Ильич.

— Утро доброе, — кивает тот. — Как обстановка?

И все.

Я перестаю для него существовать.

Он идет вперед, задает точные вопросы, слушает ответы, замечает детали, которые я бы не увидела даже под лупой. Где просели сроки, где неправильно легли коммуникации, где подрядчик попытался схалтурить.

И вот тут меня накрывает совершенно новым ощущением.

Я завороженно смотрю на него.

Не как женщина — на мужчину.

А как человек — на силу.

На ту редкую, опасную силу, которая не нуждается в крике. Ему не надо повышать голос, чтобы его слушались. Не надо стучать кулаком по столу. Он просто произносит: «переделать», и вокруг все мгновенно начинает двигаться.

Он не играет в власть.

Он и есть власть.

И это почему-то пугает сильнее, чем если бы он был просто жестким.

Через час у меня уже леденеют пальцы, ветер залезает под одежду, а кроссовки покрываются тонким слоем серой пыли.

Глеб замечает это первым.

— Замерзла?

— Нет.

— Врешь.

— Немного.

Он снимает с себя пальто и, не спрашивая, накидывает мне на плечи.

Я замираю.

Ткань тяжелая, теплая. Пахнет им.

Слишком им.

— Не надо, — говорю я тихо. — Вы сами…

— Помолчи.

И идет дальше.

Я стою секунду на месте, в его пальто, с его запахом вокруг себя, и чувствую, как внутри все становится еще хуже.

Потому что вот именно из таких мелочей и рождаются катастрофы.

Не из поцелуев.

Не из громких слов.

Из теплого пальто на плечах, когда у тебя замерзли руки.

---

Глава 10

Глава 10

К полудню я уже не чувствую ног.

Мы обошли, кажется, половину объекта. Поднимались по временным лестницам, обходили какие-то металлические конструкции, смотрели на планировки будущих этажей, слушали бесконечные доклады.

И чем дольше я шла рядом с ним, тем яснее понимала: это не игра в большого человека.

Это его мир.

Он в нем точен, жесток, собран. Здесь никто не спорит ради спора. Никто не цепляется к словам. Все смотрят на него и заранее ищут, где ошиблись.

А я иду рядом в его пальто и чувствую себя случайностью.

Мы выходим на верхнюю площадку недостроенного корпуса.

Отсюда видно реку, мост, кварталы, которые только начинают застраиваться. Ветер бьет в лицо так сильно, что приходится зажмуриться.

— Красиво, — говорю я, подходя к краю чуть ближе.

— Опасно.

Его голос раздается совсем рядом.

Я оборачиваюсь.

Слишком близко.

Глеб стоит буквально в шаге от меня, и в этот момент сильный порыв ветра швыряет в лицо прядь волос. Я машинально тянусь убрать ее, но он успевает первым.

Пальцы касаются моей щеки.

Просто чтобы отвести волосы назад.

Но это прикосновение будто прожигает меня насквозь.

Я замираю.

Он тоже.

Мир на секунду сужается до его руки у моего лица, до того, как бешено начинает стучать сердце, до ветра, который уже не кажется холодным.

— Не делайте так, — шепчу я.

— Как?

— Будто это что-то обычное.

Его взгляд становится темнее.

— Для меня нет ничего обычного в том, как я хочу тебя касаться, Мирослава.

Я резко втягиваю воздух.

Нет.

Нет. Только не здесь. Только не сейчас.

— Вы опять.

— Что — опять?

— Говорите так, будто ничего не происходит.

— А что, по-твоему, происходит?

Я делаю шаг назад.

И сразу чувствую, как под подошвой скользит бетонная крошка.

Секунда.

Одна-единственная.

Я теряю опору.

Все происходит мгновенно.

Рывок.

Сильная хватка на талии.

Меня резко дергает назад, прямо в него, и я врезаюсь спиной в его грудь так сильно, что воздух вылетает из легких.

Снизу — пустота. Несколько этажей сырого каркаса и арматуры.

Если бы он не успел…

Меня трясет.

Реально трясет.

Глеб разворачивает меня к себе резче, чем нужно.

— Ты вообще понимаешь, что только что чуть не полетела вниз?!

Его голос уже не тихий.

Не спокойный.

В нем настоящая ярость. И что-то еще. Страх?

— Я…

— Я что?!

Он сжимает мои плечи так, что становится больно.

— Здесь не место для твоего упрямства! Не место для красивых отходов назад! Хочешь спорить — спорь внизу. А здесь смотри, куда ставишь ноги!

Я смотрю на него, совершенно оглушенная не криком.

Тем, как он испугался.

Это видно слишком отчетливо.

В глазах. В дыхании. В пальцах, которые до сих пор не отпускают.

— Отпустите, — говорю тихо.

Он делает это не сразу.

Еще секунду держит.

Потом резко убирает руки и отходит на шаг.

— В машину, — бросает сухо. — Сейчас же.

— Я могу сама…

— Мирослава.

И все.

На этом спор заканчивается.

Я иду вниз молча.

В машине сажусь на заднее сиденье и только там понимаю, что дрожу так сильно, что не могу нормально застегнуть ремень.

Дверь с другой стороны открывается.

Глеб садится рядом.

Не вперед.

Рядом.

Я поднимаю на него взгляд.

— Вам не обязательно…

— Заткнись и дай руку.

— Что?

— Руку.

Я протягиваю ладонь почти автоматически.

Он берет ее.

Смотрит.

Кисть у меня действительно дрожит.

Очень.

Он молчит секунду.

Потом просто накрывает мою руку своей.

Большой, горячей, тяжелой ладонью.

И это почему-то хуже любого крика.

Потому что если бы он просто ругался, я бы справилась.

А вот с этим — нет.

С тем, как он держит. Молча. Крепко. Не отпуская, пока дрожь не начинает стихать.

Я смотрю в окно и чувствую, как к глазам вдруг подступает не страх, а что-то совсем другое.

Слишком нежное.

Слишком опасное.

— Спасибо, — выдыхаю я, когда наконец могу говорить.

Он не убирает руку.

— Больше так не делай.

— Я не специально.

— Я знаю.

Пауза.

Потом он добавляет, уже тише:

— Именно поэтому и страшно.

---

Глава 11

Глава 11

После объекта он не везет меня обратно в офис.

— Куда мы едем? — спрашиваю я, когда понимаю, что машина сворачивает совсем не туда.

— Есть надо.

— Я могу поесть и без конвоя.

— Не сомневаюсь. Но сегодня поешь со мной.

— Почему?

Он поворачивает ко мне голову.

— Потому что ты с утра на одном чае и упрямстве.

Я открываю рот, чтобы возразить.

И закрываю.

Потому что он прав.

Ресторан на этот раз другой. Не тихий, не камерный — наоборот, светлый, просторный, с огромными окнами и видом на воду. Здесь больше людей, больше шума, больше жизни.

И, кажется, именно поэтому он выбрал это место.

Чтобы между нами было меньше… этого.

Только не помогает.

Совсем.

Мы садимся за столик у окна. Официант приносит меню, но Глеб даже не открывает свое.

— Тебе суп, — говорит он.

Я моргаю.

— Простите?

— Ты бледная. Замерзла. Перенервничала. Тебе нужен горячий суп.

Я смотрю на него несколько секунд.

Потом не выдерживаю и фыркаю.

— Вы в курсе, что это звучит как очень властная версия заботы?

— Я в курсе, что тебе станет лучше через пятнадцать минут.

— А если я хочу салат?

— Не хочешь.

— А если назло?

— Тогда будешь есть салат и дрожать дальше.

Я все-таки смеюсь.

Негромко, но по-настоящему.

И в этот момент его взгляд меняется.

Чуть теплеет.

Почти незаметно.

Но я вижу.

— Вот так лучше, — говорит он.

— Что именно?

— Когда ты смеешься, а не пытаешься меня укусить.

— Я вас еще не кусала.

— Пока.

Официант возвращается. Глеб заказывает сам. Мне действительно суп. Ему — что-то мясное и кофе.

Когда мы остаемся одни, я подпираю щеку ладонью и смотрю на него в упор.

— Что?

— Ничего.

— Мирослава.

— Да просто интересно. Вы всегда такой?

— Какой?

— Как будто командуете даже тем, как людям дышать.

Он чуть усмехается.

— Только если эти люди сами не справляются.

— Очень удобно устроились.

— Не жалуйся. Сегодня это спасло тебя от знакомства с бетоном.

Снова.

Снова эта серьезность.

И я чувствую, как смех уходит, уступая чему-то вязкому и теплому внутри груди.

— Вы правда испугались? — спрашиваю я раньше, чем успеваю остановиться.

Глеб поднимает на меня глаза.

Смотрит долго.

Без шутки.

Без ухода.

— Да.

Одно слово.

И я будто перестаю сидеть за столом.

Потому что он не отвернулся.

Не выкрутился.

Не превратил все в сарказм.

Просто сказал «да».

Официант приносит суп, и это спасает меня от необходимости что-то отвечать.

Потому что я не знаю, что отвечать на такую правду.

Я беру ложку.

Пробую.

Он, конечно, снова прав. Горячее возвращает меня в тело, в реальность, в нормальный ритм.

— Спасибо, — говорю тише.

— Не за что.

— Нет. За… все.

Он делает глоток кофе.

— Не привыкай благодарить меня за то, что я делаю по своему желанию.

— Это еще более самоуверенно, чем обычно.

— Зато честно.

Мы снова замолкаем.

И именно в этот момент у меня звонит телефон.

На экране — Вера.

Сердце сразу бьется иначе.

— Не бери, если не хочешь, — спокойно говорит Глеб.

— Она моя сестра.

— Я в курсе.

Я принимаю вызов.

— Да?

Пауза.

А потом голос Веры — резкий, напряженный:

— Ты где?

— На обеде.

— С кем?

Я перевожу взгляд на Глеба.

Он спокойно смотрит в окно. Как будто не слушает.

Как будто это не он сидит напротив.

— По работе.

— С ним?

— Вера…

— Просто ответь!

У меня внутри все сжимается.

— Да.

На том конце — тишина. Несколько секунд.

Потом она произносит очень тихо:

— Ты решила сделать это окончательно?

— Что именно?

— Украсть то, что изначально было моим.

И сбрасывает.

Я остаюсь сидеть с телефоном в руке, чувствуя, как все хорошее, все хрупкое, что только начало появляться во мне за этот день, рушится в одну секунду.

Глеб смотрит на меня внимательно.

— Что она сказала?

Я кладу телефон экраном вниз.

— Ничего нового.

Но он видит.

Конечно, видит.

И в этот момент я впервые думаю не о том, как держаться от него подальше.

А о том, что если я не остановлюсь сейчас, то потеряю не только себя.

Я потеряю сестру.

---

Глава 12

Глава 12

Вечером я все-таки возвращаюсь не к Антону, а в ту квартиру, которую для меня снял Глеб.

Мне нужно побыть одной.

Без чужих глаз. Без утешения. Без необходимости объяснять, почему мне так больно от слов Веры.

Я снимаю обувь прямо у двери, бросаю сумку на диван и долго стою в темной гостиной, не включая свет.

Город за окнами мигает огнями. На кухне тихо гудит холодильник. В квартире слишком чисто, слишком спокойно, слишком… не по-настоящему.

Я медленно обхожу комнаты, будто пытаюсь убедиться, что это место вообще существует.

Большая спальня.

Светлая ванная.

Гостиная с книжными полками.

Кухня, где никто не готовил.

И вдруг меня прошибает совершенно дикой, неправильной тоской.

Потому что это красиво.

Удобно.

Тепло.

И очень похоже на жизнь, которую можно было бы начать заново.

Если бы только она не была оплачена им.

Я опускаюсь на пол у дивана и обнимаю колени.

Вера права в одном: я уже зашла слишком далеко.

Я думаю о ней. О том, как она смотрела вчера. Сегодня. Все эти дни.

В ее злости всегда было что-то личное, еще до Глеба. Я долго не хотела замечать этого, потому что проще считать сестру холодной, чем признать: внутри у нее столько же боли, сколько и у меня. Просто она привыкла заворачивать ее в шелк и молчание.

А я — в крик и бегство.

Телефон снова вибрирует.

На этот раз не Вера.

Отец.

Я почти не думаю, когда принимаю вызов.

— Мирослава.

Голос сухой.

Официальный.

Как будто он разговаривает не с дочерью, а с сотрудником, который подвел в важный день.

— Да.

— Ты переехала?

Я закрываю глаза.

Кто сказал ему адрес? Впрочем, глупый вопрос. С его связями он найдет кого угодно.

— Да.

— Хорошо. Значит, истерика закончилась.

У меня медленно сводит пальцы.

— Это не была истерика.

— Конечно. Просто очередной эмоциональный срыв. Ты в этом стабильна.

Я молчу.

Потому что если отвечу сейчас, опять все сорвется.

— Слушай внимательно, — продолжает он. — Через три дня у фонда Ардова благотворительный вечер. Мы приглашены. Там будет объявлено о помолвке Веры и Глеба.

Я будто перестаю слышать на секунду.

Помолвка.

Официально.

Вот так быстро.

— И? — выдавливаю я.

— И ты тоже будешь там.

Я резко выпрямляюсь.

— Нет.

— Да.

— Я не поеду.

— Поедешь, — его голос становится жестче. — И будешь вести себя так, будто в этой семье еще осталась хотя бы одна дочь, способная не опозорить мою фамилию.

— Вашу фамилию? — смеюсь я коротко, нервно. — Отлично. Значит, я уже не часть семьи, когда неудобно?

— Не драматизируй.

— О, конечно. Это же мое любимое.

— Мирослава, — чеканит он. — Ты приедешь. В красивом платье. С улыбкой. И не испортишь вечер своей сестре. Ты поняла меня?

Я долго молчу.

Потом говорю очень тихо:

— А если не приеду?

Он тоже молчит.

И именно эта пауза страшнее крика.

— Тогда я просто перестану делать вид, что у меня две дочери.

Гудки в трубке звучат как пощечина.

Я медленно опускаю телефон на пол.

Смотрю в стену перед собой.

И чувствую, как внутри, рядом с болью, рядом со страхом, рядом с обидой поднимается нечто куда более опасное.

Ярость.

Спокойная.

Холодная.

Я больше не хочу быть той, кого отодвигают, когда нужно.

Той, кого зовут только затем, чтобы поставить в нужный угол.

Той, кто вечно должен быть удобной.

Я поднимаюсь с пола и иду к зеркалу в прихожей.

Смотрю на себя долго.

— Хорошо, — говорю отражению. — Хочешь красивое платье, папа? Будет тебе платье.

Пусть играют в свои благотворительные сказки.

Я тоже приду.

И впервые в жизни не для того, чтобы угодить.

---

Глава 13

Глава 13

На следующий день Глеб ведет себя так, будто ничего не случилось.

И именно это сводит меня с ума сильнее всего.

Никаких двусмысленных взглядов. Никаких лишних прикосновений. Никаких фраз, после которых у меня потом дрожат руки.

Он просто работает.

Подписывает документы. Проводит встречи. Делает звонки. Требует отчеты. Сухо, четко, точно.

Как будто вчерашнего ресторана не было.

Как будто его пальто на моих плечах — не было.

Как будто я не слышала, как он сказал это «да» на вопрос, испугался ли он за меня.

Я сижу в приемной, вношу правки в таблицу поставщиков и чувствую себя идиоткой.

Потому что именно сейчас мне хочется, чтобы он снова посмотрел.

Снова вывел из равновесия.

Снова сделал вид, что между нами не просто работа.

Ненавижу себя.

Ближе к обеду в приемную заходит Алексей.

Тот самый.

Высокий. Жесткий. Вчерашний мужчина из кабинета, из-за которого я чуть не умерла от стыда.

Он останавливается у стола Лидии, потом переводит взгляд на меня.

И в уголке его рта появляется кривая, почти незаметная усмешка.

О нет.

— Мирослава, — говорит он.

— Алексей, — отзываюсь я максимально нейтрально, хотя щеки уже начинают наливаться жаром.

Он подходит ближе.

Садится на край соседнего стола, как будто имеет полное право на это пространство.

Хотя, возможно, имеет.

— Жива после вчерашнего?

Я хочу провалиться сквозь пол.

— Простите?

— Да ладно тебе, — он машет рукой. — Я не из тех, кто сплетничает. Но лицо у тебя вчера было такое, будто ты хотела лично поджечь весь этаж.

— А у вас? — поднимаю я бровь. — Лицо человека, который очень любит вовремя заходить без стука.

Алексей хмыкает.

— С характером. Понятно.

— Удивлены?

— Скорее сочувствую.

— Мне?

— Пока не решил. Может, ему.

Я смотрю на него в упор.

— Очень смешно.

— Я не шучу.

Он вдруг становится серьезнее.

— Слушай, Мирослава. Я не лезу в чужие дела. И обычно мне плевать, кто кому нравится, кто с кем спит и кто кого потом проклинает. Но в данном случае…

Он замолкает.

Смотрит на закрытую дверь кабинета Глеба.

Потом снова на меня.

— Будь осторожна.

У меня по спине проходит холод.

— С ним?

— С собой, — отвечает Алексей. — С ним поздно быть осторожной тогда, когда уже зацепило.

Он поднимается и идет к кабинету, оставляя меня с абсолютным хаосом в голове.

Потому что это не похоже на шутку.

Не похоже на случайное замечание.

Не похоже вообще ни на что, что мне хотелось бы услышать.

Дверь кабинета открывается.

Глеб выходит, и я сразу понимаю: он все видел. Или хотя бы понял, что Алексей говорил со мной.

— В чем проблема? — спрашивает он ровно.

Алексей пожимает плечами.

— Информировал твою новую сотрудницу о правилах выживания.

— Без тебя справится.

— Сомневаюсь.

Их взгляды сталкиваются — коротко, жестко, как будто под словами идет совсем другой разговор.

Я опускаю глаза в экран.

Не хочу быть между ними.

Не хочу чувствовать, что речь явно не только о работе.

А через несколько минут Алексей уходит, и воздух в приемной становится как будто тяжелее.

Глеб задерживается у моего стола.

— Что он тебе сказал?

— Что вы не умеете стучать.

— Мирослава.

— Что нужно быть осторожнее.

Пауза.

— И?

— И еще, что с вами уже поздно быть осторожной, если зацепило.

Я специально поднимаю на него глаза именно в этот момент.

Хочу увидеть реакцию.

И вижу.

Очень короткую.

Очень сдержанную.

Но вижу.

У него напрягается челюсть.

— Не слушай Алексея.

— Почему?

— Потому что он лезет туда, куда его не звали.

— А если он прав?

Тишина.

Глеб опирается ладонью о мой стол и наклоняется ниже.

— А ты как думаешь?

У меня сбивается дыхание.

Пальцы замирают над клавиатурой.

Он слишком близко.

Снова.

Всегда.

— Я думаю, — говорю я тихо, — что рядом с вами у меня слишком быстро заканчиваются разумные мысли.

Его взгляд темнеет.

— Это не худшее, что может со мной случиться, Мирослава.

И прежде чем я успеваю ответить, у него звонит телефон.

Он выпрямляется, смотрит на экран и на долю секунды становится совсем другим.

Жестким. Холодным.

— Да.

Слушает.

И чем дольше слушает, тем сильнее мне не нравится его лицо.

Он сбрасывает вызов.

— Лидия, перенеси все встречи после четырех.

— Хорошо.

— Мирослава, собирайся.

Я моргаю.

— Куда?

— К твоему отцу.

Сердце ухает вниз.

— Зачем?

Он смотрит на меня прямо.

— Потому что, кажется, кто-то решил ускорить свадьбу.

---

Глава 14

Глава 14

Дом встречает нас тишиной.

Той самой — напряженной, тяжелой, неправильной тишиной, которая бывает только перед бурей.

Отец ждет в кабинете.

Я вижу это сразу по открытой двери, по свету под потолком, по тому, как даже прислуга двигается по коридору почти бесшумно.

Когда мы входим, он не предлагает ни сесть, ни даже поздороваться.

Смотрит только на Глеба.

Будто меня здесь нет.

— Я хотел решить это без лишних сцен, — говорит отец.

— А получилось наоборот, — спокойно отвечает Глеб.

Я перевожу взгляд с одного на другого.

И чувствую себя ребенком, которого забыли предупредить, что сейчас будут делить его жизнь.

— Объясните, что происходит, — говорю я.

Отец наконец смотрит на меня.

И по его лицу я сразу понимаю: ничего хорошего.

— Вера согласилась перенести помолвку, — произносит он. — И ускорить подготовку к свадьбе.

Мне кажется, я ослышалась.

— Что?

— Через две недели будет официальное объявление даты.

Я делаю шаг назад.

Нет.

Это невозможно.

Слишком быстро.

Слишком.

— Зачем? — спрашиваю я хрипло.

Отец отвечает раньше, чем Вера, появившаяся на пороге кабинета, успевает открыть рот:

— Потому что так будет правильно.

Я смотрю на сестру.

Она бледная. Очень. Но спина снова идеально прямая.

На ней светлое платье, волосы собраны, лицо будто из воска. Только глаза слишком блестят.

— Это правда? — спрашиваю я.

Она кивает.

— Да.

— Ты сама этого хочешь?

— Да.

Слишком быстро.

Слишком ровно.

Ложь.

Я знаю ее всю жизнь. Я вижу, когда она врет.

— Зачем? — повторяю уже ей.

Вера сцепляет пальцы перед собой.

— Потому что так надо.

Господи.

Это не ответ.

Это приговор.

— Никому ничего не надо! — срываюсь я. — Вы что делаете? Вы оба вообще понимаете, что это за безумие?!

— Хватит, — резко бросает отец.

— Нет, не хватит! Вы толкаете ее в брак с человеком, которого она не любит!

— Мирослава, — голос Веры звучит ледяно. — Не говори за меня.

— Тогда скажи сама! Хоть раз! Скажи честно, что ты не хочешь этого!

Глаза сестры вспыхивают.

— А если хочу?

Я открываю рот.

Закрываю.

Потому что не знаю, где правда. Потому что она сама уже не знает, наверное.

— Мы не будем устраивать эту сцену, — спокойно произносит Глеб.

Вот теперь я поворачиваюсь к нему.

— А какую будем? Удобную для вас?

— Достаточно.

— Нет! — голос у меня срывается. — Недостаточно! Я не понимаю, как вы можете на это соглашаться!

Его лицо становится жестче.

— Это не твое решение.

— Конечно. Это же вообще не про людей, да? Это про договоры, деньги, влияние! Про что угодно, только не про жизни!

— Мирослава! — рявкает отец.

Я вздрагиваю, но уже не замолкаю.

Меня несет.

Потому что если я сейчас остановлюсь, потом уже не смогу открыть рот вообще.

— Почему никого не интересует, что будет с ней через год? Через пять? Когда все закончится? Когда вы наиграетесь в союз и останутся два чужих человека в одном доме?

Тишина.

Вера дышит часто. Очень.

Отец смотрит так, будто готов ударить.

А Глеб…

Он просто стоит и смотрит на меня с тем выражением, от которого мне делается совсем плохо.

Потому что в нем нет злости.

Только слишком внимательная, слишком опасная тишина.

— Закончила? — спрашивает он.

— Нет.

— Тогда я закончу.

Он делает шаг вперед.

— Ты вмешиваешься туда, где никто, кроме тебя, уже не сомневается. Вера дала согласие. Твой отец получил мои условия. Я свои решения не меняю.

У меня внутри словно что-то рвется.

— Даже если это неправильно?

— Неправильно — понятие для тех, кто может позволить себе роскошь выбора.

Я смеюсь.

Прямо ему в лицо.

Горько. Рвано.

— А вы, значит, не можете?

Он подходит ближе.

Слишком.

— Я давно не живу в мире, где все решают чувства.

И вот это почему-то бьет сильнее всего.

Потому что я слышу в этих словах не просто отказ.

Я слышу предупреждение.

Если я вдруг позволила себе подумать, что между нами есть что-то настоящее, — мне показалось.

— Тогда вам вообще нельзя жениться, — шепчу я.

Вера резко втягивает воздух.

Отец делает шаг ко мне.

Но раньше, чем он успевает что-то сказать, Глеб произносит:

— Мирослава, выйди.

— Нет.

— Сейчас.

— Нет!

И в эту секунду в кабинете что-то ломается.

Не предмет.

Не мебель.

Кто-то из нас.

Я не знаю кто.

Но именно в этот момент Вера вдруг делает шаг вперед и говорит то, после чего я перестаю дышать:

— Достаточно. Я выйду за него. И тебе пора прекратить вести себя так, будто ты имеешь на него хоть какое-то право.

---

Глава 15

Глава 15

Меня будто ударяют в грудь.

Наотмашь.

Без предупреждения.

Без воздуха.

Я смотрю на Веру и не узнаю ее.

Не потому, что она злая.

А потому, что она больше не прячет злость вообще.

— Что? — выдыхаю я.

Она держится прямо, но голос уже дрожит.

— Ты все прекрасно поняла.

— Нет, не поняла.

— Тогда я скажу яснее.

Отец открывает рот, будто хочет остановить ее, но не успевает.

Потому что Веру наконец прорывает.

— Ты смотришь на него так, будто тебе кто-то разрешил! — в ее голосе столько боли, что у меня на секунду отнимаются слова. — Будто ты уже мысленно поставила его рядом с собой! Но это не твое, Мира! Не твое! Слышишь? Ты вечно приходишь туда, где все уже выстроено, и ломаешь, потому что тебе скучно быть второй!

У меня начинают дрожать пальцы.

— Это неправда.

— Правда! Ты всегда хотела не то, что тебе нужно, а то, что уже выбрали для кого-то другого! Ты не умеешь жить внутри границ, тебе нужно проверять, можешь ли ты отнять! Перетянуть! Доказать, что тебя выберут!

— Замолчи, — шепчу я.

— А что, больно? — у нее уже тоже дрожат губы. — А мне каково, по-твоему?! Мне каково смотреть, как ты влезаешь взглядом, голосом, самим своим присутствием туда, куда тебя не звали?

Я отступаю на шаг.

Глеб молчит.

Отец молчит.

И от этого еще хуже.

Как будто весь этот страшный разговор должен был случиться давно, просто все ждали правильного момента.

— Я не влезала, — говорю я, чувствуя, как слезы подступают к глазам. — Это он…

Я осекаюсь.

Потому что не могу договорить.

Не при отце.

Не при ней.

Не при нем.

Вера горько улыбается.

— Конечно. Всегда не ты. Никогда не ты. Все вокруг виноваты, да?

— Вера…

— Нет! Сегодня ты меня дослушаешь. Ты думаешь, мне легко? Думаешь, я счастлива? Думаешь, я не вижу, как он на тебя смотрит?

Комната замирает.

Я больше не слышу ничего.

Совсем.

Только эти слова.

Как он на тебя смотрит.

Я перевожу взгляд на Глеба.

И сразу понимаю: не показалось.

Ему не все равно.

Ни капли.

Он стоит неподвижно, но в глазах у него вспыхивает что-то темное, опасное.

Вера тоже это видит.

И потому говорит уже тише. Почти шепотом. Но каждый звук — как стекло под кожу.

— Но даже если так… Даже если он тебя хочет… Он все равно женится на мне. Потому что я — правильный выбор. А ты — слабость. Проблема. Ошибка, которую потом будет удобно скрыть.

Мне становится нечем дышать.

Потому что она попадает туда, куда я сама боялась даже мысленно смотреть.

А если она права?

Если я для него не больше, чем срыв?

Ненормальная тяга.

Плохая привычка.

То, от чего потом отказываются в пользу правильной жизни.

— Все, — резко говорит Глеб.

Его голос будто разрезает комнату.

Он делает шаг вперед.

Смотрит не на меня.

На Веру.

— На сегодня достаточно.

— Нет, — выдыхает она, и вдруг в ее взгляде проступает настоящая ненависть. — Недостаточно. Пусть она знает, что проиграла. Пусть хотя бы раз не строит из себя жертву.

Я смотрю на сестру и чувствую, как внутри умирает что-то очень старое.

Наверное, остатки нашего детства.

Наверное, моя вера в то, что мы когда-нибудь снова сможем быть просто сестрами.

— Я не воюю с тобой, — говорю я тихо.

— Уже воюешь.

И я понимаю: да.

Просто мы обе слишком долго делали вид, что это не так.

Отец наконец вмешивается.

— Мирослава, выйди из кабинета.

Я даже не спорю.

Не могу.

У меня слишком сильно трясутся руки.

Я выхожу.

Не бегу.

Не хлопаю дверью.

Просто иду по коридору, пока не сворачиваю в пустую гостевую комнату и не закрываюсь изнутри.

Только там меня накрывает.

Слезы, злость, унижение — все сразу.

Я сгибаюсь пополам, цепляясь пальцами за край комода, и стараюсь не закричать.

Господи.

Как же больно.

Я не хотела быть ее врагом.

Не хотела.

Но она права хотя бы в одном: я уже проиграла.

Потому что если женщина видит, как ее жених смотрит на другую, никакой брак не будет нормальным.

Никогда.

Стук в дверь заставляет меня резко выпрямиться.

Я не отвечаю.

— Мирослава.

Его голос.

Конечно.

Я вытираю лицо ладонями, как будто это может что-то изменить.

— Уходите.

— Открой.

— Нет.

Пауза.

Потом тихо:

— Тогда я войду сам.

У меня перехватывает дыхание.

— Не смейте.

— Открой.

Я смотрю на дверь несколько секунд, потом все же подхожу и распахиваю ее.

Слишком резко.

Слишком зло.

Глеб стоит прямо передо мной. Один.

И смотрит так, будто за этой дверью сейчас не заплаканная женщина, а нечто, что он едва удерживает от себя самого.

— Что? — шепчу я. — Пришли сказать, что она права?

Он заходит внутрь. Закрывает за собой дверь.

— Нет.

— Тогда что?

— Сказать, что ты не выйдешь отсюда в таком состоянии одна.

Я нервно смеюсь.

— Какая трогательная забота.

— Не начинай.

— Почему? Вам же нравится, когда я спорю. Или только до тех пор, пока это вас заводит?

Его лицо меняется мгновенно.

Я попала.

Но уже поздно.

— Это все, да? — голос у меня дрожит. — Вот она, правда? Вы просто хотите меня. Не больше. Удобно, ярко, опасно. А женитесь вы все равно на правильной девушке, которая подходит вашему миру.

Тишина.

И в этой тишине он вдруг делает еще один шаг.

Совсем близко.

— А если я скажу, что все давно уже не так просто?

— Вы уже говорили.

— И?

Я смотрю на него снизу вверх.

И понимаю, что если сейчас он меня тронет, я не смогу оттолкнуть.

Поэтому делаю единственное, что еще могу.

Говорю правду.

— Тогда скажите это не мне, — шепчу я. — А ей.

---

Глава 16

Глава 16

После этого вечера я не возвращаюсь домой.

И к Антону тоже не еду.

Я отключаю телефон, беру такси и прошу везти меня куда угодно, только подальше от семейного дома, офиса, ресторана, всего, что хоть как-то связано с Ардовым и Ланскими.

В итоге оказываюсь в маленьком отеле на окраине города — анонимном, тихом, почти пустом.

Комната пахнет стиральным порошком и старым кондиционером.

Кровать узкая. Шторы слишком плотные. На тумбочке лампа с желтым светом.

И почему-то именно здесь, в этой временной, чужой тишине, мне впервые становится чуть легче дышать.

Я выключаю телефон совсем.

Скидываю одежду.

Смываю с лица остатки макияжа.

Ложусь поперек кровати и долго смотрю в потолок.

Я не знаю, что будет дальше.

Не знаю, способен ли он что-то изменить.

Не знаю, хочу ли я, чтобы он меня искал.

Но в три часа ночи я просыпаюсь от стука в дверь.

Сначала думаю, что показалось.

Потом снова.

Три коротких удара.

Сердце сразу уходит в горло.

Я сажусь на кровати.

Еще один стук.

И голос. Приглушенный, но узнаваемый мгновенно.

— Мирослава.

Боже.

Нет.

Нет, нет, нет.

Я встаю босиком на холодный пол и какое-то время просто смотрю на дверь.

Он не мог меня найти.

Не должен был.

Я же ничего никому не сказала.

— Уходите, — говорю тихо, даже не подходя ближе.

За дверью пауза.

Потом снова его голос:

— Открой.

— Нет.

— Мирослава.

— Я сказала — нет.

Я слышу, как он выдыхает.

Не раздраженно.

Тяжело.

— Тогда я просто буду стоять здесь, пока ты не решишь, что делать дальше.

— Это шантаж.

— Это честность.

Я закрываю глаза.

Сердце колотится так сильно, что больно в ребрах.

Чего я хочу?

Чтобы он ушел?

Чтобы остался?

Чтобы оказался по ту сторону двери и при этом не был реальным?

Я подхожу ближе.

Становлюсь в шаге от двери.

— Зачем вы приехали?

Молчание.

А потом — очень тихо:

— Потому что ты сказала мне сказать это не тебе.

Я перестаю дышать.

— И?

— И я сказал.

Мир качается.

По-настоящему.

Я хватаюсь за стену свободной рукой.

— Что… сказали?

— Что свадьбы не будет.

У меня подкашиваются колени.

Я медленно сползаю вниз по стене, прямо на пол, не чувствуя, как холод плитки пробирается через тонкую ткань халата.

За дверью тишина.

Он не торопит.

Не давит.

Не требует.

И именно поэтому мне еще страшнее.

— Почему? — шепчу я.

— Потому что я не собираюсь ломать жизнь одной женщине и врать другой.

Слезы подступают к глазам так резко, что я зажимаю рот ладонью.

Нет.

Нет, не сейчас.

Только не плакать.

— А если уже поздно? — спрашиваю я.

И в этой фразе не только про Веру.

Про меня тоже.

Про то, что, возможно, мы все уже сломаны сильнее, чем способны починиться.

За дверью тишина длится долго.

Потом он отвечает:

— Тогда разберемся с тем, что осталось.

Я сижу на полу еще несколько секунд.

Потом встаю.

Руки дрожат.

Я открываю дверь.

Глеб стоит передо мной без пальто, в темной рубашке, расстегнутой у горла, с усталым лицом и глазами, в которых нет обычной стали.

Только напряжение.

И что-то еще.

Что-то, от чего у меня внутри снова все сжимается.

— Ты правда отменили свадьбу? — спрашиваю почти неслышно.

— Да.

— Вера…

— Сейчас не о Вере.

— А о ком?

Он делает шаг ко мне.

Не заходя в номер.

Останавливается на пороге.

— О нас.

Я зажмуриваюсь на секунду.

Потому что слышать это слишком больно.

Слишком поздно.

Слишком правильно.

И я все еще не знаю, хватит ли у меня сил снова ему поверить.

Глава 17

Глава 17

Я открываю дверь шире, но не отступаю.

Глеб стоит на пороге, высокий, собранный, слишком настоящий для мужчины, которого я еще утром пыталась вырвать из своей жизни с мясом.

Коридор отеля пуст. Лампа под потолком гудит тихо, однообразно. За окнами где-то шумит трасса.

А между нами — слишком много всего.

Слишком много сказанного.

И еще больше — недосказанного.

— Зайдете? — спрашиваю я наконец.

Он молча кивает и входит внутрь.

Комната сразу становится меньше.

Я отхожу к окну, обнимаю себя руками. Мне хочется держать дистанцию хотя бы телом, если внутренне я уже рассыпаюсь на куски от одного его присутствия.

Глеб оглядывается быстро — кровать, стул, узкий шкаф, пакет с моими вещами у стены.

Потом переводит взгляд на меня.

— Ты правда собиралась жить здесь?

— А что? Не по статусу вашей бывшей… кого?

Его лицо чуть меняется.

Не злость.

Усталое раздражение.

— Не начинай.

— Почему? Сегодня у нас день честности, кажется.

— Мирослава.

— Нет, правда. Кто я для тебя была? Сотрудница? Развлечение? Сбой в графике? — я слышу, как мой голос становится выше, рвется, но уже не могу остановиться. — Ты таскал меня за собой, смотрел так, будто имеешь право, трогал, целовал, а потом спокойно говорил о свадьбе с моей сестрой! Объясни мне, как это вообще помещалось у тебя в голове?

Он делает шаг ко мне, но я вскидываю ладонь.

— Не подходи.

И он… останавливается.

Вот так просто.

От этого почему-то еще больнее.

Глеб проводит ладонью по лицу, на секунду зажмуривается, словно собираясь с тем, что сам ненавидит — с объяснениями.

— Сначала это должно было быть сделкой, — говорит он тихо. — С твоим отцом. С твоей семьей. Я не врал тебе в этом.

Я молчу.

Сделка. Да. Я уже слышала.

Но сейчас это слово снова режет.

— Мне нужен был этот союз. У твоего отца связи, нужные фамилии, влияние. У меня — цели, к которым проще прийти не одному. Это была логика. Чистая. Без эмоций.

— А потом?

Он смотрит мне в глаза.

Долго.

Слишком долго.

— Потом ты влезла в мою жизнь.

Я сжимаю губы, чтобы не дать себе откликнуться.

— Красиво звучит.

— Это не красивая фраза, Мира. Это проблема.

— Какая трогательная.

— Для меня — да.

Я отворачиваюсь.

Потому что если еще секунду буду смотреть на него, то начну верить раньше, чем он договорит. А мне нужно дослушать все. До конца. Без иллюзий.

— Почему не сразу? — спрашиваю глухо. — Почему не остановился, как только понял?

— Потому что не привык останавливаться.

— Очень удобно.

— Нет. Удобно было бы, если бы ты мне не нравилась. Если бы я спокойно женился на Вере и закрыл тему. Но я не смог.

От этих слов в животе что-то падает.

Тяжелое. Горячее.

— И когда собирался мне это сказать? После свадьбы? После того, как окончательно втянул бы меня в роль любовницы, о которой даже говорить вслух мерзко?

— Не говори со мной чужими словами.

Я резко поворачиваюсь.

— А чем они чужие? Они точные.

— Нет.

Его голос звучит ниже.

Опаснее.

— Тогда скажи мне, чем бы я стала.

Он молчит.

Всего секунду.

Но мне этой секунды хватает, чтобы снова внутренне оборваться.

И я горько усмехаюсь.

— Вот именно.

Но он вдруг делает тот самый шаг. И еще один. И уже стоит рядом, так близко, что я чувствую его тепло даже сквозь воздух.

— Ты бы стала той женщиной, которую я не смог бы отпустить.

Я поднимаю на него глаза.

Слишком поздно.

Потому что в них уже дрожит надежда. Предательская. Живая.

— Это не лучше, Глеб.

— Я знаю.

— Это тоже эгоизм.

— Да.

— Это почти признание в том, что ты хотел удержать обеих.

Он чуть наклоняет голову.

— Нет. Это признание в том, что слишком поздно понял, какая из вас мне действительно нужна.

У меня перехватывает дыхание.

И именно в этот момент мне становится страшнее, чем было до этого.

Потому что теперь он не прячется за холод.

Теперь он говорит по-настоящему.

А я не знаю, выдержу ли эту правду.

---

Глава 18

Глава 18

Я отступаю на шаг, но спиной упираюсь в подоконник.

Дальше некуда.

Глеб остается стоять напротив. Между нами расстояние меньше вытянутой руки. И этого достаточно, чтобы все внутри у меня снова сорвалось в пропасть.

— Скажи это еще раз, — прошу я почти шепотом.

Не потому, что не расслышала.

Потому что боюсь, что мне показалось.

Он смотрит прямо в меня.

— Мне нужна ты.

Господи.

Воздух будто выбивает из легких.

Я закрываю глаза на секунду, потому что слышать это слишком… слишком.

— Ты понимаешь, что я тебе не верю? — выдыхаю я.

— Понимаю.

— И все равно говоришь?

— Да.

— Почему?

Он делает еще полшага вперед.

Теперь его колени почти касаются моих.

— Потому что впервые в жизни мне плевать, как это выглядит со стороны.

Я нервно смеюсь.

Почти беззвучно.

— А раньше не плевать было.

— Было. Я не романтик, Мира. Я просчитываю последствия. Всегда.

— И меня тоже просчитывал?

— Сначала — да.

Это честно.

Очень больно честно.

Я киваю.

— Спасибо. Очень ободряюще.

— Не закончил.

Его ладонь ложится по обе стороны от моих бедер, упираясь в подоконник. Он не касается меня. Но делает ровно то, что умеет лучше всего: забирает все пространство вокруг.

— А потом перестал. Потому что рядом с тобой схемы не работают.

Я поднимаю взгляд.

— Ты хочешь, чтобы я растаяла от этого?

— Нет. Хочу, чтобы ты поняла, насколько это для меня ненормально.

— И что мне с этой информацией делать?

— Решать, дашь ли ты мне шанс все исправить.

Смешно.

Если бы кто-то год назад сказал мне, что Глеб Ардов будет стоять в дешевом отеле на окраине города и просить у меня шанс, я бы покрутила пальцем у виска.

А сейчас он здесь.

И у меня сердце сходит с ума.

— А Вера? — спрашиваю я тихо.

Вот. Самый больной вопрос.

Не про нас.

Про нее.

Он отводит взгляд впервые за весь разговор.

— Я поговорил с ней.

— И?

— И это было плохо.

Я закрываю глаза.

Конечно, было.

— Она тебя ненавидит.

— Я знаю.

— И меня тоже.

— Знаю.

— И ты думаешь, после этого у нас может быть что-то нормальное?

Он снова смотрит на меня.

— Нет.

Я моргаю.

— Что?

— Нормального уже не будет. Не после всего, что произошло. Но может быть настоящее.

У меня к горлу подступает что-то острое.

Потому что именно это слово я боялась услышать сильнее всего.

Настоящее.

Если оно настоящее — значит, болеть будет еще сильнее.

— Ты очень убедительно разрушаешь мою оборону, — шепчу я.

— Тогда перестань обороняться.

— А если ты снова передумаешь?

— Не передумаю.

— А если все-таки?

— Тогда можешь разбить мне голову чем угодно, что найдешь под рукой.

Я вскидываю брови.

— Очень щедро.

— Я серьезно.

И он действительно серьезен.

Я вижу это.

И именно поэтому мне хочется сделать самую глупую вещь на свете.

Поверить.

— Я не умею вот так сразу, — признаюсь я.

— Я и не прошу сразу.

— Врешь. Ты всегда хочешь все сразу.

Уголок его губ едва заметно дергается.

— Возможно.

— Очень самоуверенный.

— Только с тобой.

— Это плохой навык.

— Согласен.

Мы стоим так близко, что уже не разговор это, а почти электричество между телами. Он не трогает. Не давит. Не требует.

И это хуже всего.

Потому что мне самой хочется сократить эти последние сантиметры.

Он первым опускает взгляд на мои губы.

Я вижу это.

И сердце тут же срывается в бег.

— Не надо, — шепчу я, хотя не уверена, к кому именно обращаюсь.

— Почему?

— Потому что если ты меня сейчас поцелуешь, я не смогу думать.

— Ты и так уже не думаешь.

— Глеб.

— Мира.

Тишина.

Только наше дыхание.

Потом он все-таки касается.

Не губ.

Пальцами.

Очень осторожно проводит по пряди волос у моего виска, убирает ее назад.

И все.

Всего одно прикосновение.

А я уже будто обнаженная.

— Я уеду завтра, — говорю я вдруг.

Он замирает.

— Куда?

— Не знаю. Возможно, в Петербург. Возможно, дальше. Я не могу сейчас оставаться в городе.

Его лицо становится жестче.

— Нет.

Я усмехаюсь.

— Очень в твоем стиле.

— Я серьезно.

— А я нет? Меня полощут в новостях, моя семья считает меня катастрофой, сестра меня ненавидит, а ты думаешь, я просто вернусь в офис и продолжу сверять таблицы?

Он молчит.

И это значит, что он понимает: я права.

— Мне надо исчезнуть хотя бы на время, — шепчу я. — Иначе я просто не соберу себя обратно.

Он опускает глаза.

Потом тихо говорит:

— Тогда я поеду с тобой.

Я смотрю на него так, будто он предложил бежать в другую галактику.

— Что?

— Я поеду с тобой.

— Ты не можешь.

— Почему?

— Потому что у тебя бизнес. Выборы. Репутация. Целый мир, который на тебе висит.

— И что?

— И ты не можешь все бросить.

Он усмехается. Но как-то совсем невесело.

— А вот тут ты ошибаешься.

---

Глава 19

Глава 19

Мы не целуемся.

Хотя хотим оба.

Это чувствуется слишком явно, слишком телесно, слишком страшно.

Но именно в том, что он не целует меня первым, я вижу нечто, чего раньше в нем не замечала.

Уважение к тому, что я еще не готова.

Он уходит через десять минут.

Без давления. Без требований. Только задерживается в дверях и говорит:

— Завтра в девять я буду здесь.

— А если меня не будет?

— Будешь.

Самоуверенный. Невыносимый.

И, что хуже всего, я не уверена, что он ошибается.

Ночь я почти не сплю. Снова.

Потому что теперь у меня новая пытка — не страх, а надежда.

Я перебираю его слова. Его лицо. То, как он смотрел, когда говорил о Вере. То, как звучал, когда просил шанс.

И вместе с этим — чувство вины.

Перед сестрой.

Перед собой.

Перед той частью меня, которая все еще не верит в счастливые повороты.

В восемь утра я уже собрана.

Рюкзак у двери. Волосы в хвост. На мне темное платье-свитер и плотные колготки — просто чтобы было удобно.

Я правда думаю об отъезде.

О том, что могу уехать одна, никого не дожидаясь. Сесть на поезд, выключить телефон, начать заново.

Именно в этот момент в дверь стучат.

Сердце подскакивает, но я знаю: это не он.

Не в девять.

Я открываю.

Антон.

На нем куртка нараспашку, в одной руке стаканчики с кофе, в другой — пакет с булочками. Он врывается внутрь как порыв привычной, почти родной жизни.

— Я решил, что если ты сбегаешь, то хотя бы не на голодный желудок.

Я невольно улыбаюсь.

— Ты слишком хороший.

— Да, знаю. Проклятие моей биографии.

Он ставит кофе на стол, окидывает взглядом рюкзак.

— Значит, все-таки едешь?

— Не знаю.

— Это плохой ответ.

— У меня сейчас все ответы плохие.

Антон становится серьезнее. Садится напротив.

— Он был здесь?

Я замираю.

Потом киваю.

— И?

— И… — я провожу ладонью по лицу. — Он отменил свадьбу.

Антон долго молчит.

Потом очень медленно говорит:

— И ты снова готова ему поверить.

Это не вопрос.

Констатация.

Я смотрю в кружку.

— Я не знаю.

— Знаешь.

— Антон.

— Нет, правда. Знаешь. У тебя лицо ровно такое, как было в шестнадцать, когда ты влюбилась в преподавателя по графике и три месяца носила только черные водолазки, потому что ему нравился минимализм.

Я хмурюсь.

— Это был короткий период поиска себя.

— Это был затяжной период идиотизма.

Я невольно смеюсь.

Но сразу же снова мрачнею.

— Все сложнее.

— Еще бы. Там хотя бы не было сестры, семьи, скандала и человека, который одним взглядом может заставить тебя забыть, как пользоваться мозгом.

— Спасибо за поддержку.

— Всегда пожалуйста.

Антон тянется за кофе, но вдруг останавливается.

— Ярина.

Я поднимаю глаза.

Он редко зовет меня полным именем. Только когда волнуется по-настоящему.

— Если ты поедешь с ним — это уже не флирт и не игра, да? Ты понимаешь?

Я киваю.

— Да.

— И ты не сможешь потом сделать вид, что это было случайно.

— Знаю.

— И если он тебя снова сломает…

— Я не соберусь, — заканчиваю я за него.

Тишина.

Потом Антон тихо выдыхает.

— Ненавижу, когда ты права в самом дерьмовом.

Я смотрю на него и вдруг ощущаю, насколько он рядом. Насколько надежен. Какой он… настоящий.

Не опасный. Не сложный. Не рвущий меня на части.

Просто хороший.

Правильный.

С ним было бы спокойно.

Очень.

И именно поэтому, наверное, у меня никогда не дрожали от него руки.

— Если хочешь, я увезу тебя сам, — говорит он. — Куда скажешь.

Я знаю, что он сделает.

Правда знает, что сделает.

И в груди от этого теплеет.

— Спасибо, — шепчу я. — Но если уеду… мне нужно понять, от кого именно я бегу. От него — или от себя рядом с ним.

Антон мрачно усмехается.

— Ну, диагноз уже тяжелый.

— Критический, — соглашаюсь я.

И именно в этот момент раздается стук в дверь.

Ровно в девять.

Мы оба замираем.

Антон смотрит на меня.

Я — на дверь.

Сердце стучит так, будто ему срочно надо наружу.

— Откроешь? — тихо спрашивает он.

Я сглатываю.

И встаю.

---

Глава 20

Глава 20

Я открываю дверь и первое, что вижу, — это не Глеба.

А Веру.

У меня все внутри обрывается.

Она стоит на пороге в длинном темном пальто, без привычного безупречного макияжа, с собранными волосами и таким лицом, будто не спала всю ночь.

За ней — он.

Глеб чуть в стороне, молчаливый, мрачный, с лицом человека, который заранее согласен, что ничего хорошего сейчас не будет.

— Я могу войти? — спрашивает Вера.

Я не сразу нахожу голос.

— Зачем?

— Потому что я не собираюсь устраивать истерику на лестнице.

Антон поднимается с дивана и подходит ближе.

Я вижу, как сестра смотрит на него — быстро, оценивающе, с легким раздражением.

— Это Антон, — говорю я. — Мой друг.

— Я догадалась.

Я делаю шаг назад.

— Входи.

Она проходит внутрь, снимает пальто, не оглядываясь по сторонам. Как будто пришла не в мой временный угол, а на деловую встречу.

Глеб заходит последним. Закрывает дверь.

Антон явно не собирается уходить.

И я благодарна ему за это сильнее, чем могу показать.

Мы стоим вчетвером в маленькой гостиной, и тишина здесь такая плотная, что кажется — если кто-то заговорит громче, треснут стекла.

Первой это делает Вера.

— Я приехала не ругаться, — говорит она.

— Неожиданное начало, — вырывается у меня.

Она бросает на меня взгляд.

— Не усложняй.

— Ты приехала сюда сама. Уже сложно.

Вера шумно выдыхает.

Потом, к моему полному шоку, смотрит не на меня.

На Глеба.

— Оставь нас.

Я перевожу взгляд на него.

Он хмурится.

— Нет.

— Глеб.

— Нет, Вера.

Она сжимает губы. Потом кивает.

— Хорошо. Тогда пусть все слышат.

Сестра поворачивается ко мне.

И впервые за много лет я вижу ее такой уязвимой.

Не идеальной.

Не холодной.

Просто уставшей женщиной, которой очень больно.

— Я не приехала за тем, чтобы отвоевывать его, — говорит она тихо. — Я приехала, потому что вчера поняла: если сейчас не скажу честно, мы уже никогда не сможем быть хотя бы людьми друг для друга.

Я молчу.

Антон тоже.

Глеб — неподвижен.

— Я не люблю его, — говорит Вера. — И никогда не любила.

У меня внутри что-то болезненно сжимается.

Я это знала.

И все равно слышать вслух тяжело.

— Но я правда хотела этот брак. Не из-за романтики. Не из-за влюбленности. А потому что устала быть дочерью, которая должна спасать все своим «правильным» лицом и манерами. Я думала, что если уж меня и продают, то хотя бы дорого. И безопасно. И в красивой упаковке.

Каждое ее слово бьет.

Потому что в них слишком много правды.

— А потом ты появилась между нами, и я сначала взбесилась не из-за него, — продолжает она. — Из-за тебя. Из-за того, что тебя снова выбрали. Даже в истории, где выбрали вроде бы меня.

Я опускаю глаза.

Больно.

Очень.

— Я тебе завидовала, — говорит Вера совсем тихо. — Всегда. Тому, как ты умеешь чувствовать. Как умеешь ломать правила. Как можешь уйти, хлопнуть дверью, жить по своему сердцу. Я так никогда не умела. Я всегда делала, как надо. И в итоге даже мужчина, который должен был стать моим мужем, смотрел не на меня.

Слезы жгут глаза.

У нее тоже.

Но она не плачет.

Как всегда. Даже сейчас.

— Я ненавидела тебя в тот момент, — признается она. — И хотела сделать тебе больно. Очень. Поэтому говорила все то, что говорила. Про роль. Про любовницу. Про то, что он тебя бросит. Часть из этого я говорила потому, что сама боялась именно этого — оказаться той, кого оставили.

Я не дышу.

Потому что это не извинение.

Это вскрытие.

Себя. Меня. Всего, что копилось между нами годами.

— И что теперь? — спрашиваю я хрипло.

Она смотрит прямо на меня.

— Теперь я хочу, чтобы ты перестала думать, будто украла у меня любовь. Ты ничего не украла. У меня ее там не было.

У меня подкашиваются ноги.

Я сажусь на край дивана.

Антон тихо опускается рядом.

— Но семью ты все равно разрушила, — добавляет Вера, и я вскидываю голову. — Просто не так, как думала. Ты разрушила ту ложь, в которой мы все жили. И я не могу тебя за это простить быстро. Может, вообще не смогу. Но и врать дальше не хочу.

Тишина.

Глеб подходит ближе.

Не ко мне.

К Вере.

— Мне жаль, — говорит он.

Она коротко кивает.

— Мне тоже.

Потом резко разворачивается, берет пальто и идет к двери.

Я поднимаюсь.

— Вера.

Она останавливается, но не оборачивается.

— Я правда не хотела…

— Знаю, — перебивает она. — Именно поэтому и хуже.

Дверь закрывается за ней негромко.

Но мне кажется, что в этот момент умирает какая-то целая эпоха.

---

Глава 21

Глава 21

После того, как Вера уходит, в комнате будто остается эхом ее голос.

Тяжелым, тихим, больным.

Я стою у окна и не могу ни на что опереться внутри. Ни на злость. Ни на чувство правоты. Ни даже на облегчение.

Потому что все оказалось сложнее.

И, наверное, честнее.

Антон первым нарушает тишину:

— Мне выйти?

Я оборачиваюсь.

Глеб смотрит на него спокойно. Без раздражения. Без привычного напряжения.

— Это решает Мирослава.

Я резко моргаю.

Потому что раньше он бы ответил за меня.

А сейчас — нет.

— Не надо, — говорю я. — Останься еще минуту.

Антон кивает, но поднимается с дивана.

— Я на кухне. Если что — я плохой, но очень шумный свидетель.

— Очень ободряюще, — бормочу я.

Он чуть касается моего плеча и уходит.

Мы с Глебом остаемся вдвоем.

И вот теперь становится по-настоящему страшно.

Потому что больше не на кого отвлечься.

Не за кого спрятаться.

— Ты специально привез ее? — спрашиваю я.

— Нет. Она сама меня нашла раньше, чем я успел подняться к тебе.

— И решил, что это хорошая идея?

— Я решил, что ты имеешь право услышать правду не только от меня.

Я качаю головой.

— Правды сегодня слишком много.

— Мало. Ее всегда мало, когда люди долго врут.

— Это сейчас была философия или самокритика?

— И то, и другое.

Я смотрю на него.

Он устал.

Правда устал.

Под глазами тень. Лицо жестче, чем обычно, но не от злости — от бессонницы и напряжения.

— Ты не спал? — спрашиваю почти против воли.

— Немного.

— Из-за меня?

— В основном.

Удивительно, как он умеет говорить такие вещи без капли театральности.

Просто как факт.

И именно это делает их опасными.

Я провожу ладонью по волосам, вздыхаю.

— Что ты собираешься делать дальше?

— С тобой?

— Со всем.

Он подходит ближе, но не слишком.

Соблюдает расстояние.

Новый навык. Непривычный.

— С помолвкой все закончено. С твоим отцом — тоже. По крайней мере, на тех условиях, на которых он рассчитывал. С прессой разберутся мои юристы.

— «Разберутся» — звучит очень мирно для тебя.

— Не нарывайся.

— Я серьезно.

— Я тоже. Уберут публикации, где возможно. Остальное перекроют другим инфоповодом.

— Каким?

Он смотрит на меня несколько секунд.

— Еще не решил.

Вот тут я напрягаюсь.

— Только не вздумай сделать вид, что я какая-нибудь сумасшедшая фанатка.

— Это был бы плохой ход.

— Для кого?

— Для нас обоих.

Пауза.

Нас обоих.

Я слышу это слишком остро.

— Ты все еще говоришь так, будто «мы» уже существуем, — тихо замечаю я.

— А ты все еще делаешь вид, что его нет.

Я закрываю глаза на секунду.

Потому что он снова бьет туда, где тонко.

— Я не умею так быстро перестраиваться, Глеб.

— Я знаю.

— И я не уверена, что смогу тебе поверить.

— Тоже знаю.

— И?

Он подходит еще ближе. Настолько, что я чувствую его тепло, но он не касается.

— И я все равно буду рядом, пока ты не перестанешь шарахаться от каждого моего слова.

— Самоуверенный.

— Упорный.

— Ужасный.

— Но нужный.

Я нервно смеюсь.

Потому что если не смеяться, то можно просто утонуть во всем этом.

— А если я все-таки уеду?

— Тогда я приеду.

— А если очень далеко?

— Значит, дальше полечу.

— А если я не скажу куда?

— Найду.

Я смотрю на него, и мне одновременно хочется стукнуть его чем-нибудь и прижаться лбом к его груди.

— Ты вообще когда-нибудь сомневаешься?

— Только в том, что поздно начал тебя добиваться нормально.

Сердце снова делает этот болезненный, сладкий кульбит.

Я ненавижу его за это.

Правда ненавижу.

— Мне нужно время, — шепчу я.

Он кивает сразу.

Без спора.

— Хорошо.

— И пространство.

Снова кивок.

— Хорошо.

— И чтобы ты не ломал двери, не командовал, не решал за меня…

— Ладно, — перебивает он.

Я подозрительно щурюсь.

— Так быстро согласился?

— Я учусь.

— Ужасно медленно.

— Зато с мотивацией.

Я не выдерживаю и все-таки улыбаюсь.

Слабее, чем раньше.

Осторожнее.

Но все-таки.

Его взгляд останавливается на моих губах, и я сразу чувствую, как внутри поднимается теплая волна.

Нет.

Нет.

Рано.

Он тоже это понимает.

Потому что вместо поцелуя просто говорит:

— Я поеду.

И разворачивается к двери.

Уже на пороге я вдруг окликаю:

— Глеб.

Он оборачивается.

— Спасибо.

В его взгляде на долю секунды появляется что-то очень мягкое.

Почти невозможное.

— Пока не за что, Мира. Вот когда снова начнешь мне доверять — тогда и поблагодаришь.

---

Глава 22

Глава 22

Я остаюсь у Антона еще на сутки.

Не потому, что боюсь возвращаться в квартиру.

Потому что мне нужно пережить тишину после большого разговора.

Потому что впервые за долгое время никто не требует от меня немедленного решения.

Глеб не пишет.

Не звонит.

Не появляется под окнами.

И от этого мне тревожно куда больше, чем следовало бы.

Антон, конечно, замечает.

— Ты уже третий раз за десять минут смотришь на телефон, — говорит он, не отрываясь от ноутбука.

— Нет.

— Да.

— Может, я время проверяю.

— Без разблокировки?

Я морщу нос.

— Ты отвратительно наблюдательный.

— Это дар.

Я вздыхаю и все-таки переворачиваю телефон экраном вниз.

— Он обещал дать мне время.

— И ты расстроена, что он держит слово?

— Я не расстроена.

— Врешь.

— Антон.

— Что? Я же вижу.

Я швыряю в него подушкой.

Он смеется, ловит ее и вдруг становится серьезнее.

— Ладно. Без шуток. Ты уже решила, что делать?

Я молчу.

Потому что не решила.

Вообще ничего.

Вечером я возвращаюсь в квартиру одна.

С ключом, который все еще кажется чем-то почти интимным — слишком личным, слишком связанным с ним.

Внутри чисто, тихо, спокойно. Никто не трогал мои вещи. На кухонном столе лежит пакет с продуктами и короткая записка:

Ты забываешь есть. Исправляю.

Я сажусь прямо на стул и смотрю на записку так долго, что буквы начинают расплываться.

Господи.

Ну как с ним быть?

Как обижаться, если он не ломится, не требует, а просто покупает мне еду и исчезает?

Я разрываю пакет. Там фрукты, йогурт, хлеб, сыр, паста, кофе, шоколад.

И лимоны.

Он что, издевается?

Я улыбаюсь через силу и чувствую, как внутри становится чуть теплее.

Только на полчаса.

Потому что потом звонит незнакомый номер.

Я не беру.

Снова звонит.

И снова.

На третий раз отвечаю, уже заранее раздраженная:

— Да?

— Мирослава Ланская?

— Да.

— Это клиника «Север». Вам необходимо забрать результаты анализов.

Я замираю.

Каких еще анализов?

— Простите?

— Вы сдавали кровь у нас неделю назад. По направлению.

Память дергается резко.

Неделя назад.

После того вечера, когда я обожгла руку.

Глеб возил меня в частную клинику.

Мне действительно брали кровь. Что-то проверяли после капельницы и ожога.

— Да, — медленно говорю я. — И?

— Врач просил вас прийти лично. Желательно завтра.

Тон у администратора вежливый.

Слишком.

Именно из-за этой вежливости меня начинает холодить изнутри.

— Это срочно?

Пауза.

— Желательно не затягивать.

Гудки в трубке звучат уже после того, как я кладу телефон.

Нет.

Это ерунда.

Наверняка просто что-то не так по тем анализам после того, как мне подсыпали дрянь в коктейль. Может, гормональный сбой. Может, стресс.

Господи, да что угодно.

Но почему тогда мне так холодно?

Почему пальцы дрожат, когда я наливаю себе воду?

Ночью меня впервые тошнит.

Не сильно. На уровне спазма, который проходит через минуту. Но я все равно долго стою в ванной, держась за раковину.

Я не пью.

Не курю.

Никогда не веду себя так, чтобы потом не помнить неделями.

Тогда что?

Я смотрю на себя в зеркало.

Бледная.

Уставшая.

С огромными глазами.

И вдруг в голове что-то щелкает.

Нет.

Нет-нет-нет.

Не может быть.

Я быстро считаю даты.

Сбиваюсь.

Считаю снова.

Мир будто отъезжает в сторону.

Потому что если я права, то все то, что происходило последние дни, — только начало.

И я уже не просто катастрофа.

Я катастрофа с таймером внутри.

---

Глава 23

Глава 23

Утром я не еду в клинику сразу.

Сначала убеждаю себя, что накрутила.

Что это невозможно.

Что организм просто сошел с ума на фоне стресса, недосыпа и всего остального.

Потом хожу по квартире из комнаты в комнату, как зверь по клетке. Дважды включаю чайник и забываю о нем. Десять минут смотрю в одну и ту же точку на экране телефона.

А потом все-таки вызываю такси.

В клинике слишком чисто.

Слишком светло.

И пахнет чем-то стерильным, безжалостным.

Я сижу в белом кресле напротив кабинета врача и чувствую, как сердце стучит прямо в животе.

Меня вызывают через семь минут.

Они кажутся семью часами.

Врач — женщина лет сорока пяти, спокойная, с мягким лицом и профессионально-ровным голосом.

Она смотрит в бумаги.

Потом на меня.

Снова в бумаги.

И уже по этой паузе я понимаю: да.

Все.

— Мирослава Викторовна, — произносит она аккуратно, — у вас ранний срок беременности.

Секунда.

Две.

Три.

Я слышу слова.

Но не понимаю их до конца.

Будто они бьются о стекло между мной и реальностью.

— Что? — выдыхаю я.

— Примерно пять недель. Точнее скажем после УЗИ. Но анализ крови однозначный.

Я смотрю на нее.

Потом на ее губы.

Потом снова в стол.

Пять недель.

Пять.

Недели.

Внутри все обрушивается — но без крика, без истерики. Тихо. Как снежный пласт с горы.

— Нет, — шепчу я. — Это ошибка.

— К сожалению или к счастью, нет.

Я не слышу ее дальше почти ничего.

Только отдельные слова.

«наблюдение», «аккуратно», «витамины», «перегрузки нельзя».

У меня ладони ледяные.

А живот — горячий.

Господи.

Там правда кто-то есть?

У меня?

От него?

От Глеба?

Меня одновременно тянет заплакать и рассмеяться в голос.

Это невозможно.

Абсолютно.

И вместе с тем — уже есть.

Когда я выхожу из кабинета, ноги будто не мои.

Я иду по коридору слишком медленно, потом останавливаюсь у окна и прижимаюсь лбом к холодному стеклу.

Я беременна.

Это слово не помещается в голове.

Оно слишком большое для меня сегодняшней. Для моей разорванной жизни. Для скандала, семьи, разрыва, любви, которую я не успела даже до конца признать.

Я достаю телефон.

Пальцы сами открывают чат с Глебом.

Пустой.

Он не писал с того дня.

Я смотрю на экран.

И не знаю, что делать.

Сказать?

Сейчас?

По телефону?

Нет.

Такое нельзя писать в сообщении.

Такое вообще нельзя говорить человеку, если не уверен, что он отнесется к этому не как к новой проблеме.

А если он решит именно так?

Если у него первым будет не счастье, не страх, не желание обнять, а расчет?

Ребенок. Наследник. Риск. Скандал. Давление. Контроль.

Я слишком хорошо знаю, каким он может быть.

И в то же время…

Это его ребенок.

Эта мысль пронзает неожиданным теплом.

И ужасом.

Потому что теперь мы связаны не эмоцией. Не выбором. Не ошибкой.

Жизнью.

Я опускаюсь на скамью у стены и впервые за долгое время плачу не от боли.

От шока.

И от осознания, что теперь каждое мое решение касается уже не только меня.

Через двадцать минут я вытираю лицо, умываюсь в туалете клиники, прячу заключение в сумку и выхожу на улицу.

Город шумит как обычно. Никто не знает, что мир только что раскололся пополам.

Мой телефон начинает вибрировать.

На экране — Глеб.

Я смотрю на его имя, и пальцы тут же немеют.

Он как будто почувствовал.

Гудки идут.

Один.

Второй.

Третий.

Я не беру.

И в следующую секунду приходит сообщение:

Мне сказали, ты в клинике. Что случилось?

У меня внутри все обмирает.

Мне сказали.

Конечно.

Его уровень контроля не лечится.

Я закрываю глаза.

И впервые не злюсь.

Потому что если сейчас услышу его голос, я или все расскажу, или сорвусь.

Поэтому отвечаю коротко:

Ничего серьезного.

И почти сразу:

Не ищи меня сегодня. Пожалуйста.

Он читает.

Молчит.

Потом приходит только одно:

Хорошо. Но завтра мы поговорим.

Я смотрю на экран и понимаю, что «завтра» уже никогда не будет прежним.

---

Глава 24

Глава 24

Я вру.

Весь следующий день — сплошная ложь.

Антону — что просто устала и хочу побыть одна.

Глебу — что у меня мигрень.

Себе — что еще успею подумать.

Я хожу по квартире, как привидение. Пью воду. Пытаюсь есть. Потом снова сижу в тишине и считаю недели, даты, слова врача, варианты будущего.

Иногда ладонь сама ложится на живот.

Почти машинально.

Там пока ничего не чувствуется. Ни движения. Ни тяжести. Ни чуда.

Только знание.

И оно переворачивает все.

Я не готова быть матерью.

Не сейчас.

Не вот так.

Не после того, как вся моя жизнь только что разлетелась на осколки.

Но каждый раз, когда мозг пытается скатиться в панику, внутри вдруг вспыхивает что-то тихое, упрямое.

Не трогать.

Беречь.

Защищать.

Я не знала, что это чувство включается так быстро.

Так зверино.

Под вечер мне становится совсем тесно в квартире. Слишком много воздуха. Слишком много стен. Слишком много мыслей.

Я надеваю пальто и выхожу на улицу.

Просто пройтись.

Просто подышать.

Просто не сидеть в ожидании завтрашнего разговора.

Город уже темнеет. Фонари зажигаются один за другим. Люди торопятся с работы, кто-то смеется, кто-то тащит пакеты с продуктами, кто-то ругается в телефон.

Обычная жизнь.

Я иду медленно, кутаясь в шарф.

И не сразу замечаю, что сзади уже несколько минут слишком ровно едет черная машина.

Не одна и та же?

Я поворачиваю за угол.

Она тоже.

У меня внутри все собирается в точку.

Нет.

Это паранойя.

Это просто совпадение.

Я ускоряю шаг.

Машина останавливается у обочины впереди.

Дверца открывается.

Из салона выходит мужчина.

Не Глеб.

Ни разу.

Высокий, в темном пальто, с гладко зачесанными назад волосами и слишком мягкой улыбкой.

Такие лица бывают у тех, кто делает страшные вещи и не повышает при этом голос.

— Мирослава Викторовна? — спрашивает он так вежливо, что мне сразу хочется развернуться и бежать.

— Кто вы?

Он не отвечает.

Только делает шаг ближе.

— Меня попросили передать вам предложение. Вы не хотите обсуждать его на улице. Давайте проедем.

У меня леденеют пальцы.

— Я никуда с вами не поеду.

Улыбка не сходит с его лица.

— Боюсь, вопрос уже не в вашем желании.

Я разворачиваюсь.

Но не успеваю сделать и двух шагов.

Кто-то хватает меня сзади за локоть.

Рывок.

Я вскрикиваю, пытаюсь вырваться, ударить, зацепиться за что угодно — но меня слишком быстро тянут к машине.

Нет.

Нет.

Только не это.

Только не сейчас.

Паника обрушивается сразу всем телом. Сердце колотится так, что темнеет в глазах.

— Пустите! — кричу я, срывая голос. — Помогите!

Но улица почти пустая, а все происходит слишком быстро.

Меня впихивают в салон.

Дверца захлопывается.

Мужчина в пальто садится рядом и, наконец, перестает улыбаться.

— Лучше не шумите, — произносит он тихо. — И тогда, возможно, с вашим ребенком все будет в порядке.

Мир останавливается.

Полностью.

Я поворачиваюсь к нему так резко, что в шее простреливает боль.

— Что?..

Он смотрит прямо на меня.

И в его глазах нет ни капли сомнения.

— Вот теперь, Мирослава Викторовна, вы поедете с нами очень тихо.

У меня внутри все обваливается.

Они знают.

Они знают про ребенка.

И в этот момент я понимаю: игра, в которую нас втянули взрослые, давно перестала быть про деньги, репутацию и помолвку.

Теперь она про жизнь.

И не только мою.

Глава 25

Глава 25

Я не кричу.

Не потому, что смирилась.

Потому что в горле будто вата, а все тело сковывает один-единственный, ослепительный страх.

Ребенок.

Он сказал это так спокойно, будто произнес название улицы. Будто речь не о живом, крохотном, еще почти нереальном существе внутри меня, а о козыре, который оказался у него в рукаве.

Я прижимаю ладонь к животу прежде, чем успеваю подумать.

Мужчина в пальто замечает это мгновенно.

— Умная девочка, — говорит он. — Значит, не придется долго объяснять приоритеты.

Машина уже едет.

Я смотрю в окно, пытаюсь запомнить дорогу, повороты, вывески, хоть что-то. Но город быстро начинает смешиваться в размытые пятна света. Паника рвет мысль, как бумагу.

— Кто вы? — спрашиваю я хрипло.

— Это неважно.

— Чего вы хотите?

— Не я. От вас хотят совсем немного. Чтобы один очень упрямый мужчина, наконец, стал сговорчивее.

Глеб.

Конечно.

Все сводится к нему.

Все.

Я закрываю глаза на секунду и заставляю себя дышать ровнее.

Нельзя срываться.

Нельзя истерить.

Нельзя давать им видеть, насколько я боюсь.

Теперь не только за себя.

— Он не сделает то, чего вы хотите, — говорю я.

— Сделает.

— Вы плохо его знаете.

Уголок его рта едва заметно дергается.

— А вы, видимо, уже слишком хорошо.

Удар в солнечное сплетение.

Не физический.

Словами.

Я отворачиваюсь к окну и стискиваю зубы.

Машина сворачивает с освещенной дороги куда-то в темноту. Потом еще раз. И еще.

Через несколько минут нас уже окружает гулкое безлюдье. Старые склады? Промзона? Я не уверена. Только редкие фонари, ржавые ворота и черные силуэты зданий.

Меня выводят наружу быстро, без церемоний.

Холод бьет по лицу. Под ногами — гравий и грязь.

Я пытаюсь вырвать локоть, но хватка на руке только усиливается.

— Аккуратнее, — шиплю. — Мне больно.

— Это хорошо. Живые обычно чувствуют боль.

Меня толкают вперед, к металлической двери. Скрип. Темный коридор. Затхлый воздух. И комната.

Небольшая. Бетонные стены. Стол. Стул. Старый диван у стены.

Не подвал. Уже спасибо.

— Сядьте.

Я остаюсь стоять.

— Нет.

Мужчина останавливается у двери. Снимает пальто, аккуратно вешает его на крючок, как будто пришел не похищать беременную женщину, а на вечерний прием.

— Мирослава Викторовна, — говорит он тихо. — Давайте без ненужного героизма. У вас сейчас слишком мало ресурсов, чтобы изображать сопротивление.

— И слишком много причин не подчиняться вам.

Он делает шаг ближе.

Я автоматически отступаю назад.

— Хорошо, — кивает он. — Попробуем иначе. Как давно вы знаете о беременности?

У меня пересыхает во рту.

Я молчу.

— Не отвечайте. Вижу, что недавно. Значит, господину Ардову вы еще не сообщили.

Тишина.

Он считывает мое лицо.

И ему этого достаточно.

— Прекрасно, — говорит он. — Значит, для него это будет особенно убедительным аргументом.

Я чувствую, как меня начинает подташнивать.

Нет.

Нет, нет, нет.

Только не это.

— Не смейте, — шепчу я. — Не смейте использовать ребенка.

— А вот это уже не мне решать. Сядьте.

На этот раз я сажусь.

Потому что ноги дрожат слишком сильно.

Потому что мир сузился до одного: нужно сохранить спокойствие. Нужно думать. Нужно тянуть время.

Нужно дожить до того момента, когда Глеб узнает.

Потому что если он узнает…

Если он узнает, он перевернет весь город.

И вот именно это пугает меня почти так же сильно, как мои похитители.

---

Глава 26

Глава 26

Когда Глеб понимает, что я не отвечаю, проходит ровно двадцать восемь минут.

Сначала он просто пишет:

Где ты?

Потом:

Мира.

Потом звонит.

Раз.

Второй.

Третий.

Я не беру.

Потому что мой телефон уже лежит на столе перед мужчиной в пальто, а я сижу на жестком диване, сцепив пальцы так крепко, что ногти оставляют полумесяцы на коже.

Наконец экран загорается снова.

Он берет телефон. Смотрит на имя. И только тогда передает мне.

— Отвечайте.

Я поднимаю на него взгляд.

— И что сказать?

— Правду. В той форме, которую вам разрешат.

Я беру телефон в дрожащие руки.

Палец соскальзывает.

С третьей попытки принимаю вызов.

— Где ты? — голос Глеба раздается сразу. Без приветствия. Без паузы. Жесткий. Уже опасный.

У меня на секунду просто перестает биться сердце.

Господи.

Как же мне хочется ему все сказать.

Прямо сейчас.

Немедленно.

Но рядом стоит тот самый мужчина. Слишком близко. Слишком спокойно.

— Я… — начинаю я.

— Мирослава.

Всего одно слово.

Но в нем уже столько, что у меня горло сжимается.

Он понял.

Что-то понял.

— Я немного занята, — говорю я, глядя в стену перед собой, потому что иначе расплачусь. — Не ищи меня сегодня.

Тишина.

На том конце — мертвая.

Пугающая.

— Кто рядом? — спрашивает он тихо.

Я сжимаю телефон сильнее.

Нет.

Не выдавай себя голосом.

Не дрожи.

— Никто.

Ложь звучит плохо.

Очень плохо.

Глеб молчит еще секунду.

Потом выдыхает:

— Скажи мне любую фразу, которую бы сказала, если бы была в порядке.

Господи.

У меня к глазам подступают слезы.

Он знает.

Он уже знает.

— Я в порядке, — шепчу я.

— Нет. Не эту. Любую свою.

Я закрываю глаза.

И понимаю: он дает мне шанс.

Код.

Что-то, что покажет правду.

Что-то, что поймет только он.

Мужчина у двери не вмешивается. Смотрит.

Я лихорадочно перебираю в голове все, что говорила Глебу за последние недели. Колкости, глупости, наши странные перепалки.

И выдыхаю:

— Ты очень хмурый… бука.

Пауза.

Микроскопическая.

Но мне хватает.

Он понял.

Потому что именно после этих слов голос его меняется.

Становится пугающе спокойным.

Смертельно.

— Хорошо, — произносит он. — До вечера, Мирослава.

И отключается.

Я медленно опускаю телефон.

Мужчина забирает его обратно.

— Это что было?

— Ничего.

— Мне так не кажется.

— А мне кажется, вы переоцениваете драматизм.

Он изучает меня секунду дольше. Потом кивает.

— Посмотрим.

Дверь за ним закрывается.

Я остаюсь одна.

И только тогда позволяю себе согнуться пополам, прижимая ладони к животу.

Пожалуйста.

Пожалуйста, только не сейчас.

Только держись.

Я не знаю, у кого прошу — у себя, у ребенка, у Бога, которого не вспоминала годами.

Но впервые в жизни мне так страшно, что я готова молиться кому угодно.

А через пятнадцать минут в коридоре начинают звучать шаги.

Много.

Слишком много.

И что-то подсказывает мне: время ожидания закончилось.

---

Глава 27

Глава 27

Глеб не едет один.

Он приезжает как война.

Позже я узнаю, что он поднял на ноги всех. Службу безопасности, своих людей, юристов, какого-то бывшего опера, который работал на него последние три года, даже мэра соседнего района, потому что тот был должен ему услугу.

Но в тот момент я ничего этого не знаю.

Я просто сижу в бетонной комнате, когда снаружи раздается первый глухой удар.

Потом еще один.

Мужские голоса.

Резкие команды.

Топот.

И тишина, оборвавшаяся так внезапно, что я перестаю дышать.

Дверь распахивается.

На пороге появляется не Глеб.

Сначала — тот самый мужчина в пальто. Но теперь без спокойствия. Без мягкой улыбки. Лицо перекошено злостью.

— Вставайте.

— Нет.

Он делает шаг вперед.

— Мне не нравится повторять.

— А мне не нравится, когда меня похищают.

Он хватает меня за локоть и рывком поднимает.

Больно.

Слишком.

Я вскрикиваю.

И именно в этот момент за его спиной раздается голос.

Низкий. Ледяной. Совершенно безэмоциональный.

— Руки убрал.

Мужчина резко оборачивается.

Я — тоже.

Глеб стоит в коридоре.

Черный. Жесткий. Убивающе спокойный.

За ним — еще двое. Один из них Алексей. Второго я не знаю.

Но никто из них не имеет значения.

Потому что я вижу только его.

И его лицо.

Никогда раньше я не видела его таким.

Не злым.

Это было бы проще.

А именно… пустым.

Почти страшно пустым.

Как будто вся ярость уже перешла ту точку, где выражается эмоцией, и стала решением.

— Это очень плохая идея, Ардов, — произносит мужчина в пальто.

— Для тебя — да, — отвечает Глеб.

И в следующую секунду все происходит слишком быстро.

Рывок.

Удар.

Тот мужчина валится в стену так сильно, что звук отдается по всему коридору.

Я дергаюсь назад, но кто-то уже подхватывает меня за плечи.

Алексей.

— Спокойно. Все.

Ничего не спокойно.

Потому что Глеб не останавливается.

Он не бьет как человек, который дерется.

Он бьет как человек, который пришел не за победой. За возмездием.

Точно. Жестко. Без лишних движений.

Я не успеваю следить.

Только слышу хрип, удары, глухой треск.

А потом Глеб уже стоит надо мной.

Смотрит.

Секунду.

И вдруг меняется весь.

Как будто из него разом вынули железо.

Он обхватывает мое лицо ладонями.

— Где больно?

Я моргаю.

Просто смотрю.

Потому что не ожидала именно этого вопроса первым.

Не «ты как».

Не «что было».

Не «он тронул тебя».

А именно:

— Где больно?

И от этого у меня в горле мгновенно встает ком.

— Мира.

— Рука, — шепчу я. — И… ничего. Я нормально.

— Врешь.

— Я правда…

— Врешь.

Он сжимает челюсть так, что желваки ходят под кожей.

Потом переводит взгляд ниже.

На мои ладони, которыми я все это время почти бессознательно прикрывала живот.

И застывает.

На долю секунды.

Очень короткую.

Но я понимаю сразу: заметил.

— Алексей, машину, — бросает он, не отрывая от меня глаз. — Быстро.

— Уже.

Глеб поднимает меня на руки.

Как будто я ничего не вешу.

И только тогда, оказавшись у него на груди, я наконец позволяю себе сделать то, чего держалась до последнего.

Вцепляюсь в него.

Обеими руками.

Крепко.

До дрожи.

До всхлипа.

И шепчу, уже не в силах сдерживаться:

— Я так боялась.

Он прижимает меня сильнее.

И отвечает не сразу.

Только когда мы уже выходим на холодный воздух:

— Больше не будешь одна.

---

Глава 28

Глава 28

Меня везут в ту же клинику, где я была вчера.

Я почти не сопротивляюсь.

Сил нет.

После выброса адреналина наступает странная пустота, а вместе с ней — резкая слабость и тянущая боль внизу живота.

Небольшая.

Но такая, от которой у меня леденеет кровь.

Глеб сидит рядом всю дорогу.

Ни на секунду не отпускает мою руку.

Не говорит ничего лишнего.

Только один раз, когда я слишком резко втягиваю воздух, поворачивается ко мне всем телом:

— Где?

— Низ живота, — шепчу я.

Его лицо становится еще белее.

И только тогда я понимаю: он все еще не знает наверняка.

Только догадывается.

В клинике нас уже ждут.

Меня забирают почти сразу, уводят в кабинет, потом на УЗИ.

Врач что-то говорит, медсестра задает вопросы, но я слышу все словно через воду.

Одно важно.

Одно.

Только одно.

— С плодом все в порядке, — наконец говорит врач. — Есть небольшой тонус на фоне сильного стресса. Нужен покой, никакой нагрузки, никаких нервов.

Я закрываю глаза.

Господи, спасибо.

Спасибо.

Спасибо.

Слезы текут сами.

Не истерика.

Не боль.

Просто облегчение.

Настолько сильное, что у меня трясутся губы.

— Отец ребенка знает? — спрашивает врач, просматривая бумаги.

Я молчу.

Потому что именно в этот момент в кабинет открывается дверь, и в проеме появляется Глеб.

Наверное, его впустили, потому что он уже напугал тут половину персонала.

Врач смотрит сначала на меня.

Потом на него.

И все понимает мгновенно.

— Хорошо, — говорит она уже другим тоном. — Тогда повторю для вас обоих. Срок маленький, состояние сейчас удовлетворительное, но пациентке нужен полный покой, минимум стрессов и контроль.

Глеб стоит неподвижно.

Смотрит на меня.

Не на врача.

На меня.

И я вижу тот самый момент, когда догадка окончательно становится правдой.

— Какой срок? — спрашивает он глухо.

— Пять недель с небольшим.

Тишина.

Я не могу на него смотреть.

Вообще.

Потому что страшно.

Что я там увижу? Радость? Шок? Расчет? Гнев, что я не сказала сразу?

Врач еще что-то объясняет про препараты, режим, повторный осмотр, но я уже не слышу.

Потому что в кабинете вдруг становится слишком тихо со стороны Глеба.

Ни одного лишнего движения.

Ни звука.

Только его взгляд, который я чувствую даже не поднимая глаз.

Когда врач выходит, оставляя нас вдвоем, мне кажется, что воздух в кабинете становится тяжелее вдвое.

— Посмотри на меня, — говорит он.

Я не хочу.

Очень.

Но все же поднимаю глаза.

И сразу понимаю: я не угадала.

Там нет гнева.

Нет холодного расчета.

Нет ничего из того, чего я боялась.

Там что-то гораздо опаснее.

Абсолютная, ошеломляющая серьезность.

И такой уровень внутреннего напряжения, будто весь мир для него только что сместился с оси.

— Почему ты не сказала? — спрашивает он очень тихо.

Я нервно смеюсь.

Господи, ну а что мне делать? Расплакаться? Сразу?

— Когда? — шепчу я. — В какой именно из моментов, Глеб? Когда ты говорил о свадьбе с Верой? Когда я убегала от тебя? Когда меня похитили, потому что кто-то узнал раньше тебя?

Он закрывает глаза на секунду.

Этого хватает, чтобы я увидела: попала точно.

— Я узнала вчера, — продолжаю уже тише. — И не успела ничего решить.

Он делает шаг ко мне.

Садится на корточки прямо перед креслом, в котором я сижу.

Берет мои ладони в свои.

Большие. Горячие. Чуть дрожащие.

— Это мой ребенок? — спрашивает он.