Западный мир достиг нового этапа развития: теперь защита капиталистической системы требует организации контрреволюции внутри страны и за рубежом. В своих крайних проявлениях она практикует ужасы нацистского режима. Массовые убийства в Индокитае, Индонезии, Конго, Нигерии, Пакистане и Судане развязаны против всего, что называется «коммунистическим» или восстает против правительств, подчиненных империалистическим странам. Жестокие преследования преобладают в странах Латинской Америки при фашистских и военных диктатурах. Пытки стали обычным инструментом «допроса» во всем мире. Агония религиозных войн возрождается на пике западной цивилизации, а постоянный поток оружия из богатых стран в бедные помогает увековечить угнетение национальных и социальное освобождение. Там, где сопротивление бедноты ослабело, студенты возглавляют борьбу против солдатески и полиции; сотнями студентов убивают, травят газом, бомбят, держат в тюрьме. Триста из них, преследуемых и расстрелянных на улицах Мехико, открыли фестиваль Олимпийских игр. В Соединенных Штатах студенты по-прежнему находятся в авангарде радикального протеста: убийства в штатах Джексон и Кент свидетельствуют об их исторической роли. Чернокожие боевики платят своими жизнями: Малкольм Икс, Мартин Лютер Кинг, Фред Хэмптон, Джордж Джексон. Новый состав Верховного суда институционализирует прогресс реакции. И убийство Кеннеди показывает, что даже либералы не в безопасности, если они кажутся слишком либеральными…

Контрреволюция в значительной степени носит превентивный характер, а в западном мире – вообще превентивный. Здесь нет недавней революции, которую можно было бы отменить, и ее нет в ближайшем будущем. И все же страх перед революцией, который создает общие интересы, связывает различные стадии и формы контрреволюции. Она охватывает всю гамму – от парламентской демократии через полицейское государство до открытой диктатуры. Капитализм реорганизует себя, чтобы противостоять угрозе революции, которая была бы самой радикальной из всех исторических революций. Это была бы первая по-настоящему всемирно-историческая революция.

Падение капиталистической сверхдержавы, вероятно, ускорит крах военных диктатур в странах Третьего мира, которые полностью зависят от этой сверхдержавы. На смену им придет не правление национальной «либеральной» буржуазии (которая в большинстве этих стран принимает неоколониальные связи с иностранной державой), а правительство освободительных движений, приверженное осуществлению давно назревших радикальных социальных и экономических изменений. Китайская и кубинская революции могли бы пойти своим путем – освободившись от удушающей блокады и столь же удушающей необходимости поддерживать все более дорогостоящую оборонительную машину. Мог ли советский мир долго оставаться неуязвимым или в течение какого-либо периода времени быть способным «сдерживать» эту революцию?

Более того, в самих капиталистических странах революция будет качественно отличаться от своих неудачных предшественников. Степень этого различия будет варьироваться в зависимости от неравномерности развития капитализма. В своих самых передовых тенденциях эта революция может разрушить репрессивный континуум, который сегодня все еще связывает социалистическую реконструкцию с капиталистическим прогрессом. Без этой ужасной конкуренции социализм мог бы преодолеть фетишизм «производительных сил». Это могло бы постепенно уменьшить подчинение человека орудиям его труда, направить производство на ликвидацию отчужденного труда, отказавшись при этом от расточительных и порабощающих удобств капиталистического общества потребления. Больше не ограничиваясь навязчивой агрессивностью и репрессиями в борьбе за существование, люди смогут создать техническую и естественную среду, которая больше не будет увековечивать насилие, уродство, невежество и жестокость.

За этими знакомыми чертами грядущего социализма скрывается идея самого социализма как качественно иной целостности. Социалистический мир – это также нравственный и эстетический мир: диалектический материализм содержит идеализм как элемент теории и практики. Преобладающие материальные потребности и удовлетворение формируются – и контролируются – требованиями эксплуатации. Социализм должен увеличить количество товаров и услуг, чтобы уничтожить всю бедность, но в то же время социалистическое производство должно изменить качество существования – изменить сами потребности и способы удовлетворения. Моральные, психологические, эстетические, интеллектуальные способности, которые сегодня, если они вообще развиты, отнесены к сфере культуры, отдельной от материального существования и находящейся над ним, тогда стали бы факторами самого материального производства.

Если эта интегральная идея социализма сейчас становится руководством для теории и практики среди радикальных левых, то это исторический ответ на фактическое развитие капитализма. Уровень производительности, который Маркс прогнозировал для построения социалистического общества, уже давно достигнут в технически наиболее развитых капиталистических странах, и именно это достижение («общество потребления») служит для поддержания капиталистических производственных отношений, обеспечения народной поддержки и дискредитации обоснования социализма. Конечно, капитализм не был и никогда не сможет привести свои производственные отношения в соответствие со своими техническими возможностями; механизация, которая могла бы постепенно исключить человеческую рабочую силу из процесса материального производства, в конечном итоге означала бы конец системы. Но капитализм может еще больше повысить производительность труда, усилив зависимость основного населения. Фактически, уравнение: технический прогресс = растущее общественное богатство (растущий ВНП!) = расширенное рабство – это закон капиталистического прогресса. Эксплуатация находит свое оправдание в постоянном расширении мира товаров и услуг – жертвами становятся накладные расходы, несчастные случаи на пути к хорошей жизни.

Поэтому неудивительно, что там, где капиталистическая техноструктура все еще сохраняет относительно высокий уровень жизни и структуру власти, практически невосприимчивую к народному контролю, люди апатичны, если не полностью враждебны социализму. В Соединенных Штатах, где «народ» включает в себя подавляющее большинство рабочего класса «синих воротничков», эта враждебность направлена как против Старых, так и против Новых левых; во Франции и Италии, где марксистская традиция рабочего движения все еще жива, Коммунистическая партия и профсоюзы заручитесь преданностью большей части рабочего класса. Связано ли это только с тяжелыми условиями жизни этого класса или также с политикой коммунистов с их демократической парламентской программой-минимумом, которая обещает (относительно) мирный переход к социализму? В любом случае, эта политика предполагает перспективу значительного улучшения для рабочих классов их преобладающего положения – за счет уменьшения перспективы освобождения. Не только приверженность СССР, но и сами принципы стратегии устойчивого минимума уменьшают разницу между существующим и новым обществом: социализм больше не выступает как однозначное отрицание капитализма. Довольно последовательно эта политика отвергает – и должна отвергнуть – революционную стратегию Новых левых, которая связана с концепцией социализма как разрыва с континуумом зависимости, разрыва с самого начала: появление самоопределения как принципа реконструкции общества. Но радикальные цели, а также радикальная стратегия ограничены небольшими меньшинственными группами, скорее средним классом, чем пролетариатом по своему составу; в то время как большая часть рабочего класса стала классом буржуазного общества.

Подводя итог: высшая стадия капиталистического развития соответствует в развитых капиталистических странах низкому уровню революционного потенциала. Это достаточно знакомо и не потребовало бы дальнейшего обсуждения, если бы не тот факт, что за внешним видом скрывается совсем иная реальность (которая достаточно реальна!). Внутренняя динамика капитализма изменяет, с изменениями в его структуре, модель революции: она не только не сокращает, а расширяет потенциальную массовую базу для революции, и это требует возрождения радикальных, а не минимальных целей социализма.

Адекватная интерпретация парадоксальной связи между разрушительным ростом капитализма и (кажущимся и фактическим) снижением революционного потенциала потребовала бы тщательного анализа неоимпериалистической, глобальной реорганизации капитализма. Большой вклад в такой анализ был сделан. Здесь я попытаюсь, на основе этого материала, только сосредоточить обсуждение на перспективах радикальных перемен в Соединенных Штатах.

Преобладание нереволюционного – нет, антиреволюционного – сознания среди большинства рабочего класса бросается в глаза. Безусловно, революционное сознание всегда выражало себя только в революционных ситуациях; разница в том, что сейчас положение рабочего класса в обществе в целом препятствует развитию такого сознания. Интеграция большей части рабочего класса в капиталистическое общество не является поверхностным явлением; она уходит корнями в саму инфраструктуру, в политическую экономию монополистического капитализма: преимущества, предоставляемые столичному рабочему классу благодаря сверхприбыли, неоколониальной эксплуатации, военному бюджету и гигантскому правительству субсидии. Сказать, что этот класс может потерять гораздо больше, чем свои цепи, может быть вульгарным заявлением, но оно также верно.

Легко отмахнуться от аргумента о тенденциозной интеграции рабочего класса в развитое капиталистическое общество, заявив, что это изменение относится только к сфере потребления и, следовательно, не влияет на «структурное определение» пролетариата. Сфера потребления является одной из областей социального существования человека и как таковая определяет его сознание, которое, в свою очередь, является фактором, формирующим его поведение, его отношение как на работе, так и на досуге. Политический потенциал растущих ожиданий хорошо известен. Исключить сферу потребления в вывод более широких социальных аспектов из структурного анализа нарушает принцип диалектического материализма. Тем не менее, интеграция организованного труда является поверхностным явлением в другом смысле: она скрывает дезинтегрирующие, центробежные тенденции, выражением которых она сама является. И эти центробежные тенденции не действуют за пределами интегрированной области; в этой самой области монополистическая экономика создает условия и порождает потребности, которые угрожают взорвать капиталистическую структуру. Предвосхищая последующее обсуждение, я напоминаю классическое утверждение: именно огромное богатство капитализма приведет к его краху. Станет ли общество потребления его последней стадией, его могильщиком?

Кажется, мало доказательств для утвердительного ответа. На высшей стадии капитализма самая необходимая революция оказывается самой маловероятной. Наиболее необходимо, потому что установленная система сохраняет себя только за счет глобального уничтожения ресурсов, природы, человеческой жизни, и преобладают объективные условия для ее прекращения. Этими условиями являются: общественное богатство, достаточное для ликвидации бедности; техническое ноу-хау для систематического использования имеющихся ресурсов для достижения этой цели; правящий класс, который растрачивает, арестовывает и уничтожает производительные силы; рост антикапиталистических сил в Третьем мире, которые уменьшают резервуар эксплуатации; и огромный рабочий класс, который, отделенный от контроля над средствами производства, противостоит небольшому паразитическому правящему классу. Но в то же время власть капитала, распространенная на все сферы труда и досуга, контролирует основное население через товары и услуги, которые оно предоставляет, и через политический, военный и полицейский аппарат ужасающей эффективности. Объективные условия не преобразуются в революционное сознание; жизненная потребность в освобождении подавляется и остается без власти. Классовая борьба протекает в формах «экономического» соревнования; реформы не предпринимаются как шаги к революции – субъективный фактор отстает.

Однако было бы неправильно интерпретировать это несоответствие между необходимостью и возможностью революции только в терминах расхождения между субъективными и объективными условиями. Первые в высокой степени гармонируют со вторыми: реформистское или конформистское сознание соответствует достигнутой стадии капитализма и его вездесущей структуре власти – ситуации, которая концентрирует политическое сознание и восстание в неинтегрированных миноритарных группах, среди рабочих (особенно во Франции и Италии), а также среди средний класс. Парадокс «невозможной» революции находит свое решение именно в самих объективных условиях.

Рестабилизация капитализма и неоимпериализма, начавшаяся после Второй мировой войны, еще не подошла к концу – несмотря на Индокитай, несмотря на инфляцию, международный валютный кризис и растущую безработицу в Соединенных Штатах. Система все еще способна «управлять», благодаря своей экономической и военной мощи, обостряющимися конфликтами внутри и за пределами своего доминиона. Именно беспрецедентные возможности капитализма 20-го века приведут к революции 20-го века – революции, однако, которая будет иметь основу, стратегию и направление, совершенно отличные от ее предшественников, особенно от русской революции. Его отличительными чертами были лидерство «идеологически сознательного авангарда», массовая партия в качестве его «инструмента», основная цель – «борьба за государственную власть».

Не случайно, что такого рода революция никогда не могла произойти на Западе. Здесь капиталистическая система не только достигла многих целей, которые в слаборазвитых странах были движущей силой современных революций, но капитализму также удалось благодаря постоянному росту доходов, усложнению инструментов посредничества, международной организации эксплуатации предложить для большинства населения возможность выживания и, зачастую, частичное решение насущных проблем.

Растущее удовлетворение потребностей, даже превышающих потребности в средствах к существованию, также меняет черты революционной альтернативы: она становится проектом построения социального порядка, который способен «не только производить больше и лучше распределять продукт, но и производить другим способом другие товары и давать новую форму человеческих отношений».

Массовая база, созданная отношениями между капиталом и трудом в 18 и 19 веках, больше не существует в метрополиях монополистического капитала (и постепенно изменяется в более отсталых капиталистических странах), и создается новая база, расширение и трансформация исторической динамики способа производства.

На последнем этапе экономической и политической концентрации отдельные капиталистические предприятия во всех секторах экономики подчиняются требованиям капитала в целом (Gesamtkapital). Эта координация происходит на двух взаимосвязанных уровнях: через нормальный экономический процесс в условиях монополистической конкуренции (растущий органический состав капитала; давление на норму прибыли); и через «государственное управление». Следовательно, все больше слоев ранее независимых средних классов становятся прямыми слугами капитала, занятыми созданием и реализацией прибавочной стоимости, будучи отделенными от контроля над средствами производства». Третичный сектор» (производство услуг), издавна необходимый для реализации и воспроизводства капитала, набирает огромную армию наемных работников. В то же время все более технологический характер материального производства вовлекает в этот процесс функциональную интеллигенцию.

Таким образом, база эксплуатации расширяется за пределы фабрик и магазинов и выходит далеко за пределы рабочего класса «синих воротничков».

Коммунистическая стратегия давно признала решительные изменения в составе рабочего класса. Следующее заявление взято из обсуждения тезисов XIX съезда Французской коммунистической партии: «…Коммунистическая партия никогда не путала принадлежность к рабочему классу с физическим трудом… С фактическим прогрессом в технологии и ростом числа работников, не занятых физическим трудом, фактически становится все труднее разделить ручной и интеллектуальный труд, хотя капиталистический способ производства пытается сохранить это разделение». Далее в заявлении говорится, что концепция Маркса о «коллективном труде» не идентична концепции традиционного (наемного) рабочего класса: «коллективный труд включает наемных работников, которые не являются рабочими, таких как исследователи, инженеры, кадры и так далее». Сегодняшний рабочий класс значительно расширился: он состоит «не только из пролетариев в сельском хозяйстве, на фабриках, в шахтах».

Литература о новых левых и нынешней фазе капитализма уже может заполнить библиотеку. Я хотел бы упомянуть только одну – на мой взгляд, самую четкую, честную, критичную и очаровательную, написанную двумя молодыми активистами: «Разрушенная история: новые левые и новый капитализм» Грега Калверта и Кэрол Нейман (Нью – Йорк: Random House, 1971): «строительные верфи, которые формируют ядро этого класса, но также и совокупность тех рабочих, которые непосредственно участвуют в подготовке и функционировании материального производства». В этой трансформации рабочего класса не только новые слои наемных работников «интегрируются» в этот класс, но и «занятия, которые не были частью сектора материального производства, приобретают производственный характер».

[Сегодня] власть монополии [капитала] проявляется уже не в трудовых отношениях [Arbeitsverhaltnis], а за их пределами, на рынке и во всех сферах политической и социальной жизни… Монополистический капитал находит своих жертв не только среди тех, кто зависит от него, но таким образом каждый из нас в тот или иной момент попадает в сети капиталистических отношений – хотя не исключено, что те [жертвы], которые непосредственно зависят от этого, иногда могут быть «меньшими жертвами», иногда даже выгодоприобретателями и потенциальными союзниками.

Расширение масштабов эксплуатации и необходимость вовлечения в нее дополнительных групп населения внутри страны и за рубежом обусловливают доминирующую тенденцию монополистического капитализма: организовать все общество в своих интересах и по своему образу и подобию.

Направляющая и организующая сила Gesamtkapital противостоит производительной силе Gesamtarbeiter (коллективной рабочей силы): каждый индивид становится простым фрагментом или атомом в скоординированной массе населения, которая, отделенная от контроля над средствами производства, создает глобальную прибавочную стоимость. В этой массе интеллигенция играет жизненно важную роль не только в процессе материального производства, но и во все более научном манипулировании и регулировании потребления и «продуктивного» поведения.

Процесс реализации капитала вовлекает в свою орбиту все большие слои населения – он выходит за рамки рабочего класса «синих воротничков». Маркс спроектировал структурные изменения, которые расширяют базу эксплуатации, включая ранее «непроизводительные» работы и услуги.

Уже не отдельный работник, а скорее социально объединенная рабочая сила становится фактическим агентом коллективного трудового процесса. Различные конкурирующие трудовые силы, составляющие производительную машину в целом, очень по-разному участвуют в непосредственном производстве товаров (здесь, скорее, продуктов). Один человек работает руками, другой – головой, один – менеджером, инженером, технологом и так далее, другой – наблюдателем, третий – непосредственным чернорабочим или простым помощником. Таким образом, все больше и больше функций рабочей силы подпадают под непосредственный концепция производительного труда и рабочие в рамках концепции производительных рабочих. Они непосредственно эксплуатируются капиталом… [Совместная деятельность коллективного работника приводит] немедленно к коллективному продукту, который в то же время является совокупностью товаров, и безразлично, выполняет ли функция отдельного рабочего, который является только членом этого коллективного рабочего, более отдаленный или близкий к непосредственному ручному труду… Деятельность этой объединенной рабочей силы заключается в ее непосредственном производительном потреблении капиталом – самореализации капитала, немедленном создании прибавочной стоимости.

Таким образом, во внутренней динамике развитого капитализма «понятие производительного труда неизбежно расширяется», а вместе с ним и понятие производительного работника, самого рабочего класса. Изменение не просто количественное: оно затрагивает всю вселенную капитализма.

Расширенная вселенная эксплуатации – это совокупность машин – человеческих, экономических, политических, военных, образовательных. Он контролируется иерархией все более специализированных «профессиональных» менеджеров, политиков, генералов, преданных поддержанию и расширению своего соответствующего доминиона, все еще конкурирующих в глобальном масштабе, но действующих в высших интересах капитала нации в целом – нации как капитала, империалистического капитала. Правда, этот империализм отличается от своих предшественников: на карту поставлено нечто большее, чем сиюминутные и конкретные экономические требования. Если безопасность нации теперь требует военного, экономического и «технического» вмешательства, когда местные правящие группы не выполняют работу по ликвидации народных освободительных движений, то это потому, что система больше не способна воспроизводить себя с помощью своих собственных экономических механизмов. Эта задача должна быть выполнена государством, которое сталкивается на международной арене с воинствующей оппозицией «снизу», что, в свою очередь, разжигает оппозицию в метрополиях. И когда сегодня смертельная игра силовой политики приводит к эффективному сотрудничеству и эффективному разделению сфер влияния между государственно-социалистической и государственно-капиталистической орбитой, эта дипломатия предусматривает общую угрозу снизу. Однако «внизу» находятся не только несчастные на земле, но и более образованные и привилегированные человеческие объекты контроля и репрессий.

В основании пирамиды преобладает распыление. Она превращает всего человека – тело и разум – в инструмент или даже часть инструмента: активный или пассивный, продуктивный или восприимчивый, в рабочее и свободное время он служит системе. Техническое разделение труда делит само человеческое существо на частичные операции и функции, координируемые координаторами капиталистического процесса. Эта техноструктура эксплуатации организует обширную сеть человеческих инструментов, которые создают и поддерживают богатое общество. Ибо, если он не принадлежит к безжалостно подавляемым меньшинствам, индивид также извлекает выгоду из этого богатства.

Капитал в настоящее время создает для большинства населения метрополий не столько материальные лишения, сколько управляемое удовлетворение материальных потребностей, превращая все человеческое существо – разум и чувства – в объект управления, направленный на производство и воспроизведение не только целей, но также ценностей и обещаний о системе, ее идеологическом рае. За технологической завесой, за политической завесой демократии появляется реальность, всеобщее рабство, потеря человеческого достоинства в заранее подготовленной свободе выбора. И структура власти больше не «сублимирована» в стиле либеральной культуры, даже не лицемерна (сохраняя при этом хотя бы «формальности», оболочку достоинства), а жестока, отбрасывая все претензии на правду и справедливость.

Ложь и правда, хорошее и плохое открыто становятся категориями политической экономии; они определяют рыночную стоимость людей и вещей. Товарная форма становится универсальной, и в то же время с исчезновением свободной конкуренции «врожденное» качество товара перестает быть решающим фактором его конкурентоспособности. Президента продают, как автомобиль, и кажется безнадежно старомодным судить о его политических заявлениях с точки зрения их правдивости или лжи – что подтверждает их, так это их качество для сохранения или получения голосов. Безусловно, президент должен быть в состоянии выполнять функцию, для которой он куплен: он должен быть в состоянии обеспечить ведение бизнеса в обычном режиме. Точно так же качество автомобиля определяется (и ограничивается) нормой прибыли. Автомобиль тоже должен выполнять функцию, для которой он куплен, но на это «техническое» качество «накладываются» качества, требуемые политикой продаж (чрезмерная мощность, изнурительный комфорт, блестящий, но плохой материал и так далее).

Поскольку товарная форма становится универсальной и объединяет отрасли материальной и «высшей» культуры, которые ранее сохраняли относительную независимость, это выявляет существенное противоречие капитализма в его предельной концентрации: капитал против массы работающего населения в целом.

Внутри этой зависимой массы иерархия позиций в процессе производства приводит к постоянным классовым конфликтам – конфликтам непосредственных интересов, например, между высокооплачиваемыми техниками, экспертами и всевозможными специалистами, с одной стороны, и, с другой стороны, рабочим, который страдает от такого применения технологии; между организованным трудом и субпролетариатом национальных и расовых меньшинств». Непроизводительная» интеллигенция пользуется большей свободой передвижения, чем производительный рабочий. И все же отделение от контроля над средствами производства определяет общее объективное состояние наемных работников: состояние эксплуатации – они воспроизводят капитал. Распространение эксплуатации на большую часть населения, сопровождаемое высоким уровнем жизни, является реальностью, стоящей за фасадом общества потребления; эта реальность является объединяющей силой, которая объединяет за спиной отдельных людей самые разные и конфликтующие классы основного населения.

Эта объединяющая сила остается силой распада. Тотальная организация общества под властью монополистического капитала и растущее богатство, создаваемое этой организацией, не могут ни отменить, ни остановить динамику его роста: капитализм не может удовлетворить потребности, которые он создает. Повышение уровня жизни само по себе выражает эту динамику: оно вынуждало постоянно создавать потребности, которые могли быть удовлетворены на рынке; в настоящее время оно поощряет трансцендентные потребности, которые не могут быть удовлетворены без отмены капиталистического способа производства. По-прежнему верно, что капитализм растет через растущее обнищание, и что обнищание будет основным фактором революции – хотя и в новых исторических формах.

В марксистской теории первоначально обнищание означало лишения, неудовлетворенные жизненные потребности, в первую очередь материальные. Когда эта концепция больше не описывала положение рабочего класса в развитых индустриальных странах, она была переосмыслена в терминах относительной депривации: по отношению к имеющемуся общественному богатству, культурному обнищанию. Однако это переосмысление предполагает ошибочную преемственность в переходе к социализму, а именно улучшение жизни в рамках существующего универсума потребностей. Но то, что поставлено на карту в социалистической революции, – это не просто расширение удовлетворения в рамках существующего универсума потребностей, или сдвиг удовлетворения с одного (более низкого) уровня на более высокий, но разрыв с этим универсумом, качественный скачок. Революция включает в себя радикальную трансформацию самих потребностей и стремлений, как культурных, так и материальных; сознания и чувствительности; рабочего процесса, а также досуга. Эта трансформация проявляется в борьбе с фрагментацией работы, необходимостью и производительностью глупых выступлений и глупый товар, против жадного буржуазного индивидуума, против рабства под маской технологии, лишения под маской хорошей жизни, против загрязнения окружающей среды как образа жизни. Моральные и эстетические потребности становятся основными, жизненно важными потребностями и ведут к новым отношениям между полами, между поколениями, между мужчинами и женщинами и природой. Свобода понимается как коренящаяся в удовлетворении этих потребностей, которые являются чувственными, этическими и рациональными одновременно.

Если Новые левые подчеркивают борьбу за восстановление природы, за общественные парки и пляжи, за пространства спокойствия и красоты; если они требуют новой сексуальной морали, освобождения женщин, то они борются против материальных условий, навязанных капиталистической системой и воспроизводящих эту систему. Ибо подавление эстетических и моральных потребностей является средством господства.

Маркс видел в развитии и распространении жизненно важных «избыточных» потребностей помимо основных потребностей уровень прогресса, на котором капитализм созрел бы для своего конца:

Великая историческая роль капитала заключается в создании избыточного труда, труда, который является излишним с точки зрения простой потребительной стоимости, простого существования. Историческая роль капитала выполнена, как только (с одной стороны) уровень потребностей был развит до такой степени, что избыточный труд сверх работы для удовлетворения потребностей сам по себе стал всеобщей потребностью, порожденной самими индивидуальными потребностями, и (с другой стороны), когда строгая дисциплина капитала обучало последующие поколения трудолюбию, и это качество стало общим достоянием нового поколения…

Всеобщая потребность в работе, отличной от потребностей и превышающей их, рассматривается здесь как развивающаяся из индивидуальных потребностей – только при таких условиях индивидуумы сами определяют цели, приоритеты и направление своей работы. На самой продвинутой стадии капитализма, когда работа для удовлетворения потребностей технически сведена к минимуму, всеобщая потребность в прибавочной работе ознаменовала бы разрыв, качественный скачок. Историческим локусом революции является та стадия развития, на которой удовлетворение основных потребностей создает потребности, выходящие за рамки государственно-капиталистического и государственно-социалистического общества.

В росте этих потребностей заключаются радикально новые импульсы революции. Настаивание на них никоим образом не указывает на ослабление или даже отказ от основного требования всех революций, а именно, удовлетворение материальных потребностей для всех. Но это выражает осознание того, что с самого начала удовлетворение жизненно важных материальных потребностей в революции должно происходить под горизонтом самоопределения – мужчин и женщин, которые отстаивают свою свободу, свою человечность в удовлетворении своих жизненно важных материальных потребностей. Человек есть и остается животным, но животным, которое реализует и сохраняет свое животное существо, делая его частью себя, своей свободы как Субъекта.

Центробежные силы, которые проявляются в возникновении превосходящих потребностей, действуют за спиной капиталистических менеджеров, и они порождаются самим способом производства. Растущая производительность труда, сопровождаемая сокращением использования рабочей силы, используемой в производстве товаров, вызывает необходимость внутреннего расширения рынка, аналог внешнего империализма. Установленный способ производства может поддерживать себя только путем постоянного увеличения массы предметов роскоши и услуг, выходящих за рамки удовлетворения жизненно важных материальных потребностей (удовлетворение этих потребностей требует все меньшего количества рабочего времени), что означает увеличение потребительского населения (массы покупательной способности), способного покупать эти товары. Страдание от неудовлетворенных жизненно важных потребностей отменяется для большинства населения; откровенная бедность «сдерживается» меньшинством (хотя и растущим) из населения. Технический прогресс и массовое производство «предметов роскоши» создают и воссоздают, наряду с миром отчужденного труда (в ежедневной рекламе и демонстративной демонстрации товарного богатства), образы мира легкости, наслаждения, удовлетворения и комфорта, который больше не представляется исключительной привилегией элиты, но скорее в пределах досягаемости масс. Технические достижения капитализма врываются в мир разочарования, несчастья, репрессий. Капитализм открыл новое измерение, которое одновременно является жизненным пространством капитализма и его отрицанием. Производство товаров и услуг в расширенных масштабах сокращает базу для дальнейшего капиталистического развития.

Развитие «третичного сектора», сектора «услуг», отныне происходит в ускоренном ритме. Это поглощает растущие требования и требует все большего непроизводительных инвестиций. Рост этого сектора создает неравновесие в балансе сил, который до сих пор полностью зависел от увеличения объема товаров и прибыльности производства.

Это не парадокс, если производитель начинает все больше и больше отступать перед потребителем, если воля к производству ослабевает перед нетерпением потребления, для которого приобретение произведенных вещей менее важно, чем удовольствие от живых вещей…

Бунт молодого поколения против общества потребления – это не что иное, как интеллектуальное проявление воли выйти за пределы индустриальной эпохи, поиск нового типа общества, которое каким-то образом выходит за рамки общества производителей.

Конечно, «наслаждение живыми вещами» предполагает их производство – хотя и не полностью! Многие из них уже есть; их просто нужно перераспределить. И вещи, необходимые для удовлетворения материальных потребностей для всех, могут быть произведены с минимумом отчужденного труда. Но создание адекватной прибавочной стоимости требует не только интенсификации труда, но и увеличения инвестиций в ненужные и прибыльные услуги (реклама, развлечения, организованные поездки) при одновременном пренебрежении и даже сокращении неприбыльных общественных услуг (транспорт, образование, социальное обеспечение). Несмотря на это, монополистическому капитализму угрожает насыщение инвестиционного и товарного рынков. Конкурентное потребление должно постоянно увеличиваться, что означает, что высокий уровень жизни увековечивает жизнь во все более бессмысленных и бесчеловечных формах, в то время как бедные остаются бедными, а число жертв prosperitas Americana растет.

Кажется, что это противоречие между тем, что есть, и тем, что возможно и должно быть, проникает в сознание зависимого населения в очень конкретных формах. Осознание иррациональности целого отрицательно влияет на производительность системы. Фетишизм товарного мира истощается: люди видят структуру власти, стоящую за предполагаемой технократией и ее благами. За пределами небольших радикальных меньшинств это осознание все еще неполитично, спонтанно; снова и снова подавляемое; «идеологическое», но оно также находит выражение в самой основе общества. В распространении диких забастовок, в воинствующей стратегии захвата фабрик, в отношении и требованиях молодых рабочих протест обнаруживает восстание против всех навязанных условий труда, против спектакля, на который человек обречен.

Молодое поколение, которое уже потрясло кампусы, проявляет признаки беспокойства на заводах индустриальной Америки. Многие молодые рабочие требуют немедленных изменений в условиях труда и отвергают дисциплину фабричного труда, которую пожилые рабочие приняли как рутину. Они не только возражают своим бригадирам, но и повышают голос в профсоюзных залах, жалуясь на то, что их профсоюзные лидеры действуют недостаточно быстро. [Молодые рабочие] лучше образованы и хотят равного отношения со стороны начальства на заводе. Они не так боятся потерять работу, как мужчины постарше, и часто оспаривают приказы бригадира.

Человек знает, что он может жить иначе. Нередки акты индивидуального и группового саботажа. Прогулы достигли огромных масштабов! Среди наемных работников (торговый персонал, офисные работники и так далее) бросается в глаза безразличие – даже враждебность – к работе: человеку все равно. «Эффективность» устарела; это все равно продолжается. Раньше, в период свободной конкуренции, функционирование капитализма во многом зависело от ответственного отождествления человека со своей работой, своей функцией – отождествления, навязанного рабочему, но являющегося неотъемлемой частью хорошего бизнеса для буржуа: банкротство угрожало равнодушным и неэффективным. Сегодня, когда целый сектор экономики (сельское хозяйство) и крупный сектор промышленности зависят от государственных субсидий, банкротство больше не представляет угрозы.

Для подавляющего большинства населения разум и тело всегда воспринимались как инструменты «социально необходимых» болезненных действий. Фактически, вся культура, и особенно интроецированная религия и мораль, настаивали на этой необходимости – части человеческой судьбы, предпосылке вознаграждения и удовольствия. Рациональность репрессий, организованных при капиталистическом способе производства, была очевидна: они служили победе над дефицитом и господству над природой; они стали движущей силой технического прогресса, производительной силой. Сегодня происходит обратное: это подавление теряет свою рациональность». Аскетизм внутреннего мира» плохо сочетается с обществом потребления; его с удвоенной силой заменяет кейнсианство.

С удвоенной силой: сама политика, которая должна была обеспечить дальнейший рост капитализма, сделала это, усугубляя его противоречия. В Соединенных Штатах, которые все еще являются защитниками «капитала в целом», эта защита потребовала создания военной машины, которая стала лидером в контроле над капиталом. Глобальная экспансия доведена до предела: в Латинской Америке, в Азии, в Европе американской гегемонии фактически брошен вызов.

И в обществе потребления, внутреннем аналоге неоимпериализма, тенденция также обратная: реальная заработная плата снижается, инфляция и безработица продолжаются, а международный валютный кризис указывает на ослабление экономической базы империи. Потенциальная массовая основа социальных изменений находит свое диффузное, неполитическое выражение в рабочих настроениях и протестах, которые угрожают подорвать эксплуатационные требования и ценности капитализма. Разве нельзя зарабатывать на жизнь без этого глупого, изнурительного, бесконечного труда – жить с меньшим количеством отходов, меньшим количеством гаджетов и пластика, но с большим количеством времени и большей свободой? Этот древний вопрос, который всегда отрицался фактами жизни, навязанными владыками земли, больше не является абстрактным, эмоциональным, нереалистичным вопросом. Сегодня это принимает опасно конкретные, реалистичные, подрывные формы.

Действительно ли общество потребления является последней стадией капитализма? «Общество потребления» – неправильный термин первого порядка, поскольку редко когда общество было организовано так систематически в интересах, которые контролируют производство. Общество потребления – это форма, в которой монополистический государственный капитализм воспроизводит себя на своей наиболее продвинутой стадии. И именно на этом этапе репрессии реорганизуются: «буржуазно-демократическая» фаза капитализма завершается новой контрреволюционной фазой.

Администрация Никсона укрепила контрреволюционную организацию общества во всех направлениях. Силы закона и порядка стали силой, стоящей выше закона. Обычное оснащение полиции во многих городах напоминает оснащение СС – жестокость ее действий знакома. Вся тяжесть подавления ложится на два центра радикальной оппозиции: колледжи и черно-коричневые боевики: активность в кампусах подавлена; партия «Черные пантеры» систематически преследовались, прежде чем организация распалась в результате внутренних конфликтов. Огромная армия тайных агентов разбросана по всей стране и по всем слоям общества. Конгресс был выхолощен (или, скорее, выхолостил себя) перед исполнительной властью, которая, в свою очередь, зависит от своего обширного военного истеблишмента.

Это ни в коем случае не фашистский режим. Суды по-прежнему поддерживают свободу прессы; «подпольные» газеты по-прежнему продаются открыто, а средства массовой информации оставляют место для постоянной и резкой критики правительства и его политики. Безусловно, свобода выражения мнений едва ли существует для чернокожих и фактически ограничена даже для белых. Но гражданские права все еще существуют, и их существование не опровергается (правильным) аргументом о том, что система все еще может «позволить себе» такой протест. Решающим скорее является то, не подготовит ли нынешняя фаза (превентивной) контрреволюции (ее демократическо-конституционная фаза) почву для последующей фашистской фазы.

Нет необходимости подчеркивать факты, что в Соединенных Штатах ситуация отличается от Веймарской Германии, что там нет сильной коммунистической партии, что нет военизированных массовых организаций, что нет тотального экономического кризиса, нет нехватки «жизненного пространства», нет харизматичных лидеров, что Конституция и правительство, созданное от его имени, хорошо функционирует, и так далее. История не повторяется в точности, и более высокая стадия капиталистического развития в Соединенных Штатах потребовала бы более высокой стадии фашизма. Эта страна обладает экономическими и техническими ресурсами для тоталитарной организации, неизмеримо большими, чем когда-либо имела Гитлеровская Германия. Администрация может быть вынуждена под тройным воздействием неудач в ее империалистической экспансии, внутренних экономических трудностей и повсеместного недовольства среди населения привести в действие гораздо более жестокий и всеобъемлющий механизм контроля.

Я подчеркивал неполитический, рассеянный, неорганизованный характер этого недовольства. Потенциальная массовая база для социальных изменений вполне может стать массовой базой для фашизма: «Мы вполне можем быть первыми людьми, которые станут фашистами по результатам голосования демократов». Связь между либеральной демократией и фашизмом нашла свою самую короткую и яркую формулировку во фразе: либеральная демократия – это лицо имущих классов, когда они не боятся, фашизм, когда они боятся».

Усиление репрессий и новая экономическая политика государственно-капиталистического контроля, похоже, указывают на то, что, по крайней мере, в Соединенных Штатах, правящий класс начинает бояться. А для народа в целом конфигурация политических и психологических условий указывает на существование протофашистского синдрома. Несколько примеров:

– Так же, как голоса лейбористов составили значительную часть голосов за Джорджа Уоллеса на последних президентских выборах, так и на недавних выборах правого мэра Филадельфии, который охарактеризовал себя как самого жесткого полицейского в стране.

– Распространенность накопленного насилия среди населения ужасающим образом взорвалась почти религиозной идентификацией с осужденным многократным военным преступником, которого приветствовали как еще одного Христа, подлежащего распятию. Протест заключался в том, что военного преступника следует почтить, а не наказать, и с перевесом в сто к одному письма, телеграммы, телефонные звонки оспаривали приговор.

– Я цитирую следующую правдивую историю ужасов о реакции после убийства четырех студентов в государственном колледже Кента в мае 1970 года:

Но ни один случай родительского отказа не сравнится с случаем семьи, живущей в маленьком городке недалеко от границы с Кентукки, с тремя симпатичными, хорошо воспитанными, умеренными сыновьями в университете. Без каких-либо записей об участии в акциях протеста мальчики оказались непреднамеренно вовлечены в водоворот: средний сын оказался рядом с одним из учеников, которого застрелили (на большом расстоянии от места стрельбы); младший был арестован за незаконное проникновение, и его фотография появилась в газете родного города, к смущению его семьи. Когда семья разговаривала с одним из наших исследователей, разговор был настолько ошеломляющим, что было предпринято больше, чем обычно, усилий, чтобы передать его точно так, как он был передан.

Мать: Любой, кто появляется на улицах такого города, как Кент, с длинными волосами, в грязной одежде или босиком, заслуживает расстрела.

Исследователь: Разрешите мне процитировать это?

Мать: Вы, конечно, знаете. Было бы лучше, если бы Охрана перестреляла их всех в то утро.

Исследователь: Но у вас там было три сына.

Мать: Если бы они не делали то, что им сказали Охранники, их следовало бы прикончить.

Профессор психологии (слушает): Длинные волосы – это оправдание для стрельбы в кого-то?

Мать: Да. Мы должны очистить эту нацию. И мы начнем с длинноволосых.

Профессор: Вы бы позволили расстрелять одного из ваших сыновей только за то, что он ходил босиком?

Мать: Да.

Профессор: Откуда у вас такие идеи?

Мать: Я преподаю в местной средней школе.

Профессор: Вы имеете в виду, что вы учите своих студентов таким вещам?

Мать: Да. Я учу их истине. Что ленивых, грязных, тех, кого вы видите разгуливающими по улицам и ничего не делающими, всех следует расстрелять.

– Согласованная атака на образование, отличное от «профессионального» и «жесткого» научного, больше не ограничивается обычными репрессиями через бюджет. Таким образом, ректор колледжей штата Калифорния хочет систематических ограничений в области гуманитарных и социальных наук, где традиционно нашло нишу нонконформистское образование.

Многие студенты приходят в колледж, которые не уверены, зачем они там… Они почти рефлекторно занялись гуманитарными и социальными науками без конкретных профессиональных целей.

Когда-то провозглашенным принципом великой буржуазной философии было то, что молодежь «должна воспитываться не для настоящего, а для лучшего будущего состояния человечества, то есть для идеи гуманности». Теперь Совет по высшему образованию призван изучить «подробные потребности» существующего общества, чтобы колледжи знали, «какого рода аспирантов выпускать».

Монополистическое капиталистическое управление населением, раздутая экономика, «оборонительная» политика убийств и излишеств, подготовка к геноциду, нормализация военных преступлений, жестокое обращение с огромным количеством заключенных создали пугающий резервуар насилия в повседневной жизни. Целые районы больших городов были отданы на откуп преступности, а преступность по-прежнему остается любимым развлечением средств массовой информации. Там, где это насилие все еще скрыто, вербально или выражается лишь в незначительных действиях (таких как избиение демонстрантов), оно в первую очередь направлено против бессильных, но бросающихся в глаза меньшинств, которые кажутся тревожащими чужаками установленной системе, которые выглядят иначе, говорят и ведут себя иначе, и которые что-то делают (или не делают, но подозреваются в совершении действий), которые те, кто принимает общественный порядок, не могут себе позволить. Такими целями являются чернокожие и коричневые люди, хиппи, радикальные интеллектуалы. Весь комплекс агрессии и целей указывает на протофашистский потенциал по преимуществу».

Единственной противодействующей силой является развитие эффективно организованных радикальных левых, берущих на себя огромную задачу политического образования, рассеивания ложного и искаженного сознания людей, чтобы они сами воспринимали свое состояние и его отмену как жизненную необходимость и понимали пути и средства своего освобождения.

Конечно, фашизм не спасет капитализм: он сам по себе является террористической организацией капиталистических противоречий. Но как только фашизм установится, он вполне может уничтожить любой революционный потенциал на неопределенное время.

Марксистский анализ не может искать утешения «в долгосрочной перспективе». В этой «долгосрочной перспективе» система действительно рухнет, но марксистская теория не может предсказать, какая форма общества (если таковая имеется) придет ей на смену. В рамках объективных условий альтернативы (фашизм или социализм) зависят от интеллекта и воли, сознания и чувствительности человеческих существ. Это зависит от их все еще существующей свободы. Идея длительного периода варварства в противовес социалистической альтернативе – варварства, основанному на технических и научных достижениях цивилизации, – занимает центральное место в марксистской теории. В настоящее время инициатива и власть находятся на стороне контрреволюции, которая вполне может завершиться такой варварской цивилизацией.

Именно на почве контрреволюции новые левые в Соединенных Штатах (только в Соединенных Штатах?) имеет свою базу операций. Она кажется чрезвычайно слабой, особенно среди рабочего класса. Радикалы сталкиваются с жестокой враждебностью со стороны народа, и они становятся легкой мишенью для преследования и преследования. Но этот низкий революционный потенциал на пике капиталистического развития обманчив: обман исчезает, если мы понимаем, что на данном этапе возникает новая модель дезинтеграции и революции, соответствующая, и порожденный новой фазой капитализма: монопольно-государственным капитализмом. И понимание этого, в свою очередь, требует не пересмотра, а восстановления марксистской теории: ее освобождения от собственного фетишизма и ритуализации, от застывшей риторики, которая останавливает ее диалектическое развитие. Ложное сознание свирепствует как среди Новых, так и среди Старых левых.

В предыдущем разделе я набросал тенденции, которые способствуют расширению и изменению потенциальной массовой базы и изменению «мотивов» революции. Они являются результатом самого способа производства, который расширяет (и изменяет) базу эксплуатации, создавая потребности, которые не может удовлетворить установленный способ производства. Потребности по-прежнему связаны с лучшей жизнью, «растущими ожиданиями», но для жизни, которая больше не определяется бесчеловечным трудом на полный рабочий день, – для жизни в самоопределении. Цель требует, на основе социалистического способа производства, полной реконструкции технической и природной среды.

С этим историческим сдвигом капитализм отрицает свою легитимность, чтобы больше управлять жизнью мужчин и женщин, формировать природу и общество по своему образу и подобию. Разрушение репрессивного правила материального производства теперь смещает фокус с материального на интеллектуальный сектор производства, с отчужденного труда на творческую работу. Или, скорее, материальное производство, все больше подвергающееся технологической организации, становится восприимчивым к гуманизации. Вес мертвого труда на живом труде можно уменьшить путем постепенного удаления живого труда из механизированной и фрагментированной работы процесс, в котором он все еще удерживается требованиями капиталистического производства. Передача живого труда «надзорным» функциям открыла бы возможность изменения направления и целей самого материального производства. Человеческий труд, вместо того, чтобы быть товаром, производящим товары в соответствии с законом стоимости, мог бы производить для удовлетворения человеческих потребностей в соответствии с законом свободы – потребностей освобожденного человеческого существования; появляется альтернатива, которая предполагает подрыв материальной и интеллектуальной культуры. Общество потребления порождает призрак не только экономической, но и культурной революции: новой цивилизации, в которой культура больше не является привилегированной отраслью общественного разделения труда, а вместо этого культурой, которая формирует общество в целом, во всех его отраслях, включая отрасли материального производства, и которая радикально изменит преобладающие ценности и устремления.

Это изменение предвещает в идеологической форме контробразами и противовесами, с помощью которых новые левые противоречат образу капиталистической вселенной. Демонстрация неконкурентоспособного поведения, отказ от жестокой «мужественности», разоблачение капиталистической производительности труда, утверждение чувствительности, чувственности тела, экологический протест, презрение к ложному героизму в космосе и колониальным войнам, женское освободительное движение (где оно не рассматривать освобожденную женщину просто как равную – там оно разделяет репрессивные черты мужских прерогатив), отказ от антиэротического, пуританского культа пластической красоты и чистоты – все эти тенденции способствуют ослаблению принципа Представления. Они выражают глубокое недомогание, распространенное среди людей в целом.

Но именно эти противоположные ценности, это контрповедение изолируют, в открытой враждебности, радикальное движение от «народа». Такая изоляция имеет двоякие корни: (1) социалистическая, марксистская теория и практика не имеют почвы, «достаточных оснований» для подавляющего большинства работающего населения, и, следовательно, (2) радикальное различие между свободным обществом и существующим обществом остается неясным, как и очень реальные возможности о создании свободного общества. Таким образом, освобождение предстает как угроза: оно становится табу. И табу нарушается политическими, а также сектор хиппи Новых левых. Между этими двумя секторами существует внутренняя связь (помимо всех организационных и личных связей) – либертарианские черты отражают моральные и эстетические качества социализма, которые были сведены к минимуму при разработке самой марксистской теории (см. Главу II ниже). Они «предвосхищают» на индивидуальном и групповом уровне крайние «утопические» аспекты социализма. В существующем обществе они выглядят как «привилегия» посторонних – непродуктивные и контрпродуктивные (какими они на самом деле являются и должны быть с точки зрения капиталистической производительности).

В политическом секторе Новые левые приобретают явно элитарный характер в силу своего интеллектуального содержания: забота об «интеллектуалах», а не о «рабочих». Преобладание интеллектуалов (и антиинтеллектуальных интеллектуалов) в движении действительно очевидно. Это вполне может свидетельствовать о растущем использовании интеллектуалов всех мастей в инфраструктуре, а также в идеологическом секторе экономического и политического процесса. Более того, в той степени, в какой освобождение предполагает развитие радикально иного сознания (настоящего контрсознания), способного прорваться сквозь фетишизм общества потребления, оно предполагает знание и чувствительность, которые установленный порядок через свою классовую систему образования блокирует для большинства людей. На современном этапе «Новые левые» по необходимости и по сути являются интеллектуальным движением, и антиинтеллектуализм, практикуемый в их собственных рядах, действительно служит Истеблишменту.

Таким образом, изоляция «Новых левых» вполне обоснована: эта изоляция не только не свидетельствует об отсутствии у движения социальных корней, но и соответствует реальной исторической ситуации; она действительно проецирует «определенное отрицание» всей культуры монополии. старый капитализм на его наиболее продвинутой стадии. Эта изоляция отражает беспрецедентные, «неортодоксальные» качества революции, радикальное противоречие установленной культуре, включая культуру рабочего класса! Именно в ее экстремальных интеллектуальных, моральных и «физиологических» потребностях возможности – нет, потребности – революции находят свое наиболее полное и реалистичное выражение. Только качественные изменения являются изменениями, и только новое качество жизни может положить конец длинной череде эксплуататорских обществ. Эти крайние аспекты, именно из-за их радикально нового качества, легко проявляются как идеологическая озабоченность более или менее состоятельных интеллектуалов.

Страдая аллергией на свое фактическое отделение от масс, не готовые признать, что это выражение социальной структуры развитого капитализма и что его отдельный характер может быть преодолен только в длительной борьбе за изменение этой структуры, движение проявляет комплексы неполноценности, пораженчество или апатию. Такое отношение способствует деполитизации и приватизации сектора хиппи, которому политический сектор противопоставляет свой политический пуританизм в теории и на практике.

Марксистская теория остается руководством к действию даже в условиях отсутствия революции, тяжелая ситуация. Но здесь проявляется еще одна слабость Новых левых: искажение и фальсификация марксистской теории через ее ритуализацию. Очевидно, что концепции, используемые для анализа капитализма 19-го и начала 20-го века, не могут быть просто применены к его нынешней стадии: будучи историческими концепциями, они несут в себе исторические показатели, а структура, которую они анализируют, является исторической структурой. Безусловно, капитализм – это капитализм во всех его фазах, и его организация способа производства лежит в основе все его развитие. Однако возможности способа производства также развиваются, и эти изменения влияют на базу и надстройку. Изолирование идентичной капиталистической базы от других секторов общества оставляет марксистскую теорию в самом ее основании с неисторической, недиалектической абстракцией. Изменения происходят в рамках капитализма; они внутренние, постепенные, количественные, но они приведут к точке «качественного разрыва», к дореволюционной ситуации. Нежелание сопоставлять марксистские концепции с развитием капитализма и не извлекать из этого противоречия последствий для политической практики приводит к механистическому повторению «Базового словаря», превращению марксистской теории в риторику, едва ли имеющую какое-либо отношение к реальности. Это еще больше усиливает отчуждение Новых левых; это серьезно ухудшает передачу их послания.

Окаменение марксистской теории нарушает тот самый принцип, который провозглашают Новые левые: единство теории и практики. Теория, которая не догнала практику капитализма, не может руководить практикой, направленной на ликвидацию капитализма. Сведение марксистской теории к прочным «структурам» отделяет теорию от реальности и придает ей абстрактный, отстраненный, «научный» характер, что облегчает ее догматическую ритуализацию. В некотором смысле, вся теория абстрактна: ее концептуальная диссоциация от данной реальности является предпосылкой для понимание и изменение реальности. Кроме того, теория обязательно абстрактна в силу того факта, что в марксистской теории она охватывает совокупность условий и тенденций; историческую совокупность. Таким образом, он никогда не может принять решение о конкретной практике – например, следует ли занимать или атаковать определенные здания – но он может (и должен) оценить перспективы конкретных действий в рамках данной совокупности, а именно, преобладает ли ситуация, при которой такие занятия и нападения указаны. Единство теории и практики никогда не бывает мгновенным. Данная социальная реальность, еще не освоенная силами перемен, требует адаптации стратегии к объективным условиям – предпосылка для изменения последних. Нереволюционная ситуация существенно отличается от дореволюционной или революционной ситуации. Только теоретический анализ может определить и выделить преобладающую ситуацию и ее потенциал. Данная реальность существует в своем собственном праве и силе – почва, на которой развивается теория, и в то же время объект, «другой теории», который в процессе изменения продолжает определять теорию.

Новые левые сыграли решающую роль в инициировании процесса перемен. В Соединенных Штатах активизация чернокожих и коричневых меньшинств, народная оппозиция, которая раскрыла политику военных преступлений в Индокитае, конфликт между влиятельными СМИ и правительством – этими достижениями во многом обязаны боевики левых, особенно студенты. Во Франции и Италии радикализация экономических требований профсоюзов и всей стратегии левых (возрождение рабочих советов) представляет угрозу мощной власти реформистских Коммунистический аппарат – несмотря на разворот после мая 1968 года. И в этих странах окаменению марксистской теории противостоит анализ, основанный на трансформации капитализма и потенциальной базе революции. В Соединенных Штатах экономические и политические условия требуют еще более радикального пересмотра; это только начало. В ожидании дальнейшего развития следующие разделы, в которых делается попытка оценить положение новых левых в Соединенных Штатах, должны быть весьма предварительными и фрагментарными.

Нынешняя ситуация Новых левых существенно отличается от периода, в течение которого сформировалась радикальная оппозиция и имела первые общенациональные последствия (воинствующее движение за гражданские права, военное сопротивление, активизм в колледжах и университетах, политическое движение хиппи). Около десяти лет назад стали четко сформулированы и трансцендентные цели: новая мораль, эмансипация чувствительности, требование «свободы сейчас», культурная революция. Учреждение не было подготовлено. Тогда стратегия может быть массовой, открытой и в значительной степени наступательной: массовые демонстрации, захват зданий, единство действий, соединение с черными боевиками. Период подошел к концу, когда влияние Новых левых стало очевидным. Уход президента Джонсона, битва на Съезде Демократической партии в Чикаго и усиление войны в Индокитае знаменуют начало нового этапа. Не рабочий класс, а университеты и гетто представляли первую реальную угрозу системе изнутри. Истеблишмент лучше понимал серьезность угрозы, чем сами Новые левые. Теперь система подготовлена – до такой степени, что само выживание радикального движения как политической силы находится под вопросом. Как движение реагирует на эти новые условия?

По-видимому, он ослаблен до опасной степени. В первую очередь это связано с законными и незаконными агрессивными репрессиями со стороны властных структур – концентрацией грубой силы, против которой у левых нет адекватной защиты. Эта мобилизация власти подчеркивает внутренние слабости Новых левых, прежде всего: (1) идеологические конфликты внутри воинствующей оппозиции и (2) отсутствие организации.

Левые всегда были разделены: это естественно, потому что, в то время как преобладающий интерес к частной собственности и сохранению ее институтов легко объединяет защитников статус-кво, никакая такая ощутимая общая цель не объединяет тех, кто стремится к отмене статус-кво. Они работают в условиях открытого горизонта нескольких альтернатив и целей, стратегии и тактики.

Но разделение не всегда предотвращало или даже задерживало революцию; посмотрите на борьбу между меньшевиками и большевиками. Возможно, только в такой борьбе «правильная» стратегия может быть проверена на практике. Однако ситуация иная там и тогда, когда движение еще не пустило корни в народной среде и, прежде всего, когда из-за своей численной слабости оно подвергается легкому и эффективному преследованию; другими словами, там и тогда, когда революционная стратегия не стоит на повестке дня, а только подготовка почвы для такой стратегии. Такая ситуация требует «приостановки» преждевременных (или устаревших) идеологических конфликтов в пользу более неотложной задачи наращивания численного состава. И в радикальной стратегии переход в качество предполагает количественный рост.

В этом контексте проблема коммуникации становится острой. Чем больше интегральные, «утопические» цели социализма выступают в качестве конкретных исторических целей, тем больше они отдаляются от установленного универсума дискурса». Народ» говорит на языке, который практически закрыт для концепций и положений марксистской теории. Их отвращение к иностранным словам, «громким словам» и так далее не только является результатом их образования, но и выражает степень их приверженности Истеблишменту и, следовательно, языку Истеблишмента. Вырваться из-под власти этого языка означает сломать «ложное сознание»: осознать необходимость освобождения и способы приближения к этой цели. Марксистская теория и практика преуспели в развитии политического сознания рабочего движения, когда под двойным воздействием поражения европейских революций 1918 года и стабилизации капитализма произошел поворот: столкнувшись с эффективным профсоюзным движением и эффективным капитализмом, революционная теория приобрела абстрактный характер – забота о меньшинствах. Она приобрела этот характер в еще большей степени там, где не существует сильной марксистской традиции. Как мы уже отмечали, разрыв между теорией и реальностью увеличился из-за широко распространенного сведения диалектических концепций Маркса к «базовому» словарю. Диалектические понятия постигают реальность в процессе изменения, и именно этот процесс составляет определение самого понятия. Таким образом, трансформация классического империализма в неоимпериализм переопределяет классическую концепцию, демонстрируя, как новые формы вытекают из предыдущих. То же самое с «пролетариатом», «эксплуатацией», «обнищанием». Бомбардировка людей этими терминами без перевода их в реальную ситуацию не передает марксистскую теорию. В лучшем случае эти слова становятся идентификационными ярлыками для своих групп (прогрессивные лейбористы, троцкисты и так далее); в противном случае они функционируют как простые клише, то есть они вообще не функционируют. Их использование в качестве мгновенных стимулов в консервированном словаре убивает их истинность. Марксистские концепции определяют сущность реальности: их значение проявляется при анализе «внешнего вида», а «внешний вид» капитализма сегодня сильно отличается от его стадии 19-го века.

Окаменение (Verdinglichung) концепций искажает анализ классовой структуры монополистического капитализма. Радикальная идеология часто поддается фетишизму труда – новому аспекту фетишизма товаров (в конце концов, рабочая сила – это товар). Из трех качеств, которые в марксистской теории делают рабочий класс потенциально революционным субъектом (он один может остановить процесс производства, он составляет большинство населения, и само его существование является отрицанием того, что он человек), из этих трех качеств, только первое все еще относится к та часть американского рабочего класса, которую с полным основанием можно было бы назвать современным преемником пролетариата: рабочие «синие воротнички». Но марксистская концепция определяет единство трех качеств; пролетариат, составляющий большинство населения, революционен в силу своих потребностей, удовлетворение которых недоступно капиталистическим возможностям. Другими словами, рабочий класс является потенциальным субъектом революции не только потому, что это класс, эксплуатируемый в капиталистическом способе производства, но и потому, что потребности и устремления этого класса требуют отмены этого способа производства. Из этого следует, что, если рабочий класс больше не является этим «абсолютным отрицанием» существующего общества, если он стал классом в этом обществе, разделяющим его потребности и стремления, тогда передача власти только рабочему классу (независимо от того, в какой форме) не гарантирует переход к социализму как качественно иному обществу. Сам рабочий класс должен измениться, если он хочет стать силой, которая осуществит этот переход.

Если потребности, создаваемые, но не удовлетворяемые монополистическим капиталом, приобретут подрывную силу и станут почвой для развития политического сознания среди рабочего населения, это не будет (это имеет решающее значение!) возрождением пролетарского классового сознания; это не настроит рабочий класс против всех других секторов экономики. Работающее население, не «наемный труд» против капитала, а скорее все зависимые классы против капитала. Точно так же это новое сознание выступило бы против рамок профсоюзной политики: оно предусматривало бы конец установленный способ производства во всей его полноте. Такова динамика монополистического капитализма: подчинение всего населения власти капитала и его государства соответствует всеобщей необходимости его отмены. Если это развитие изменяет первоначальную концепцию класса, если оно затушевывает резкий контраст между рабочим классом «синих воротничков», другими слоями работающего населения, то это связано с изменениями в реальности капитализма, которые должны быть концептуализированы в теории капитализма.

Правда, это всего лишь тенденции. Они встречают усиленное сопротивление со стороны властных структур, и они еще не сократили разрыв между рабочим классом и Новыми Левыми, особенно радикальной интеллигенцией. Для последнего бесполезно преуменьшать враждебность рабочих: эта враждебность рациональна и хорошо обоснована. И все же соединение двух сил является предварительным условием для перемен: профсоюзное сознание должно стать политическим сознанием, социалистическим сознанием. Этого нельзя достичь, «идя к рабочим», присоединяясь к их пикету линии, поддерживающие их «причины» и так далее. Переломный момент может наступить только в процессе социальных изменений, в которых две группы действуют каждая из своих собственных оснований и с точки зрения своего собственного сознания, недовольства и целей. Такова, например, стратегия пролетариата Синистра в Италии: «студенты и интеллектуалы, которые ранее работали в базовых группах на фабриках, теперь больше не агитируют на фабриках или перед ними. Там воинствующая политическая пропаганда ведется самими рабочими, главным образом молодыми рабочими, в то время как студенты поддерживают рабочие, поставляя материалы для агитации, исследований в различных частях города и так далее. «Аналогично во Франции, группа Base-Ouvriere на заводе Renault-Flins организована в equipe exterieure и equipe interne, причем первые в основном состоят из «интеллектуалов», а вторые (гораздо меньшие) – из рабочих на заводе. Внутренняя группа все еще слишком слаба, чтобы «навязать свой ритм и направление всему Base-Ouvriere». Такое (временное) разделение функций, которое позволяет избежать покровительства и автоматической негативной реакции, могло бы способствовать единству в той степени, в которой различные специфические интересы каждой группы, испытанные и сформулированные в ее собственных терминах и ситуации (на фабрике, в магазине, офисе, по соседству), находят общую почву и общая стратегия.

Это сильно отличается от «развития классового сознания извне»; сегодняшние миноритарные группы, на которые ляжет задача организации, будут сильно отличаться от ленинского авангарда. Последний взял на себя руководство, в теории и на практике, рабочим классом, в котором он был укоренен и который жил с непосредственным опытом нищеты и угнетения – до такой степени, что проигранной войны было достаточно, чтобы организовать его для революционных действий. И эти массы были человеческой основой для материального воспроизводства общества. В современных империалистических метрополиях такая ситуация не преобладает.

Более того, ленинский авангард был коррелятом массовой партии, существующей или формирующейся. Таково было его обоснование – иначе это был бы чистый и простой бланкизм. Сегодня, когда коммунистические партии все еще являются массовыми оппозиционными партиями, они придерживаются «программы-минимума» парламентской стратегии. В своей практике (хотя ни в коем случае не в своей официальной идеологии) они признают политическую слабость и нереволюционное отношение большинства рабочего класса при развитом капитализме. Оценка гораздо более точная, чем оценка некоторых радикальных группировок слева. Однако эти коммунистические партии не являются социал – демократией недавнего прошлого и не являются современной – несмотря на их реформистскую стратегию. Ибо социал-демократия все еще сохраняется как организация рабочего класса, а коммунистические партии и профсоюзы все еще являются единственными массовыми организациями слева от социал-демократии. В силу этой констелляции они все еще являются потенциально революционной силой.

Для Соединенных Штатов (и, возможно, не только для Соединенных Штатов) необходимо поставить вопрос о том, не устарела ли исторически высокоцентрализованная и иерархически структурированная революционная массовая партия в условиях монополистического государственного капитализма. Это относилось к прошлой стадии капиталистического развития: к все еще либеральной фазе. Тогда эти партии действовали в рамках все еще функционирующего парламента, даже когда они бойкотировали выборы. Но когда парламент становится орудием контрреволюции, они теряют политическое пространство действия – вся радикальная оппозиция становится внепарламентской оппозицией.

Здесь вполне может быть поворотный момент в стратегии левых. Стремительная концентрация власти и контроля в общенациональном политическом и военном истеблишменте требует перехода к децентрализованным формам организации, менее подверженным разрушению со стороны механизмов репрессий и более выражающим расходящиеся и рассеянные ядра дезинтеграции. Монополистический капитализм придал «революции снизу» новый конкретный смысл: подрывные действия на низовом уровне. Техническая и экономическая интеграция системы настолько плотная, что ее нарушение в одном ключевом месте может легко приводят к серьезной дисфункции целого. Это справедливо для местных центров не только производства и распределения, но также образования, информации и транспорта. В этих условиях процесс внутренней дезинтеграции вполне может принять в значительной степени децентрализованный, диффузный, в значительной степени «спонтанный» характер, происходящий в нескольких местах одновременно или путем «заражения». Однако такие локальные точки дисфункции и разрушения могут стать ядрами социальных изменений, только если им будет дано политическое руководство и организация. На данном этапе первичная автономия местных баз будет казаться решающей для обеспечения поддержки работающего населения на месте и для подготовки новых кадров в реорганизации производства, распределения, транспорта и образования.

Я ссылался на понятие, широко распространенное сегодня среди радикальных групп Новых левых, что «захват власти» в смысле прямого нападения на центры политического контроля (государство), поддерживаемый и осуществляемый массовыми действиями под руководством централизованных массовых партий, – что такая стратегии нет и не может быть на повестке дня в передовых капиталистических странах. Основными причинами являются: (1) концентрация подавляющей военной и полицейской власти в руках эффективно функционирующего правительства и (2) преобладание реформистского сознания среди рабочего класса. Есть ли историческая альтернатива?

Мы вспоминаем модель буржуазной революции: захвату политической власти предшествовало достижение буржуазией экономической власти в феодальном обществе. Конечно, эту модель нельзя просто перенести на социалистическую революцию; но возникает вопрос: есть ли какие-либо признаки того, что рабочий класс может достичь экономической, хотя и не политической власти в рамках капиталистической системы и до революции? Это было бы так, если бы рабочие взяли под свой контроль фабрики и магазины, перенаправили и реорганизовали производство. Но именно это и было бы революцией и повлекло бы за собой политическую власть. Мыслимо ли постепенное изменение экономической мощи (превращение количественных изменений в качественные путем радикализации требований и успехов рабочих) в рамках капитализма?

Преобладающие тенденции в этом направлении весьма двойственны. Они могут привести к качественным изменениям; они могут привести к дальнейшей интеграции рабочего класса. Интегрирующая тенденция обусловлена некоторыми усилиями руководства по уменьшению фрагментации и распыления работы на конвейерной ленте и наделению отдельного работника ответственностью и контролем над большей единицей продукта. Согласно отчету о таких инновациях, внедренных несколькими электронными заводами в Соединенных Штатах, результатом стало значительное улучшение качества продукта и более позитивное отношение рабочего к своей работе и к предприятию.

Вероятно ли, что эта тенденция приведет к радикализации инициативы рабочих до такой степени, что их контроль над своим продуктом, над своей индивидуальной работой будет равнозначен концу самого капиталистического способа производства? Или эту тенденцию можно сдержать, не изменяя существенно иерархию на заводе? Чтобы вывести рабочий контроль за пределы капиталистической терпимости, требуется развитие радикального политического сознания среди членов рабочего класса; в противном случае рабочий контроль все еще был бы имманентным для установленная система, ее рационализация. Революционный рабочий контроль предполагал бы примат политических факторов над экономическими и техническими. Если произойдет эта политическая радикализация влево, система будет ослаблена и в конечном итоге разрушена децентрализованным, де-бюрократизированным способом, на который указывает общее состояние монополистического капитализма: неравномерное развитие: рабочий контроль на отдельных заводах или группах заводов – «гнездах» посткапиталистических (социалистических) единицы во все еще капиталистическом обществе (подобно городским центрам буржуазной власти в феодальном обществе).

Такое развитие событий восстановило бы основополагающее достижение революционной традиции, а именно «советы» («советы», Rate) как организации самоопределения, самоуправления (или, скорее, подготовки к самоуправлению) в местных народных собраниях. На их возрождение указывает не только историческое устаревание бюрократических массовых партий, но и необходимость найти, как их исторические наследники, новые адекватные источники инициативы, организации и лидерства. Исторический наследник авторитарной массовой партии (или скорее, ее самосохраняющееся руководство) – это не анархия, а самоналоженная дисциплина и авторитет – авторитет, который может возникнуть только в самой борьбе, признанный теми, кто ведет борьбу. Однако теория и стратегия советов также не должны поддаваться фетишизму «снизу». Непосредственное выражение мнения и воли рабочих, фермеров, соседей – короче говоря, народа – само по себе не является прогрессивным и силой социальных изменений: оно может быть противоположным. Советы будут органами революции только в той степени, в какой они представляют восстающий народ. Они не просто существуют, готовые быть избранными на заводах, в офисах, в районах – их появление предполагает новое сознание: разрыв власти Истеблишмента над работой и досугом людей.

Прямая демократия, подчинение всех делегированных полномочий эффективному контролю «снизу», является существенным требованием левой стратегии. Требование неизбежно двойственное. Взять пример из студенческого движения: эффективное участие студентов в управлении университетом. В политическом плане это требование предполагает, что большинство студентов более прогрессивно, чем преподаватели и администрация. В противном случае перемены обернулись бы против левых. Аргумент верен, но не подразумевает вывода о том, что требование должно быть отменено. Ибо при данных условиях (которые являются долгосрочными условиями, коренящимися в преобладающих социальных тенденциях) у студенческого контроля было бы больше шансов провести крайне необходимые реформы, чем у нынешней иерархии, и стратегия левых должна быть ориентирована на эти условия.

Такого рода критическая оценка также применима к гораздо более широкому вопросу рабочего контроля. Я только что подчеркнул его двойственность. Рабочий контроль может привести к облегчению бремени труда, к его более эффективной организации, к развитию инициативы рабочих. Но в то же время эти изменения вполне могут пойти на пользу капиталистическому предприятию. Тем не менее, требование правильно стало центральным в радикальной стратегии. Ибо такой контроль в долгосрочной перспективе ослабил бы связь между процессом труда и процессом реализации капитала; это устранило бы необходимость в производстве отходов и запланированном устаревании; это дало бы технологии шанс избавиться от ограничений и искажений, которым она сейчас подвергается.

Двойственность «низов» также характеризует левый лозунг «власть народу». Под «народом» здесь подразумеваются не те, кто сегодня поддерживает буржуазную демократию: избиратели, налогоплательщики, большое количество тех, кто выражает свое мнение в письмах в редакцию, которые считаются пригодными для печати. Эти люди, хотя они ни в коем случае не являются суверенными в каком-либо смысле, уже обладают значительной властью как избиратели правителей, как производная власть, зависящая от правителей». Власть народу» не означает (ничего, кроме «молчаливого») большинство населения в том виде, в каком оно существует сегодня; это означает меньшинство – жертвы этого большинства, те, кто, возможно, даже не голосует, не платит налоги, потому что им нечего облагать налогом, те, кто в тюрьмах и тюрьмах, те, кто не пишет письма редактору, которые печатаются. Однако амбивалентность лозунга выражает правду о том, что «народ», большинство людей де-факто отличаются от своего правительства и отделены от него, за самоуправление народа все еще нужно бороться. Это означает, что эта цель предполагает радикальное изменение потребностей и сознания людей. Люди, которые имеют власть освободить себя, не будут теми же людьми, теми же людьми, которые сегодня воспроизводят статус – кво, даже если это те же люди.

Хотя верно, что люди должны освободиться от своего рабства, также верно и то, что они должны сначала освободиться от того, что из них сделали в обществе, в котором они живут. Это первичное освобождение не может быть «спонтанным», потому что такая спонтанность выражала бы только ценности и цели, вытекающие из установленной системы. Самоосвобождение – это самообразование, но как таковое оно предполагает обучение другими. В обществе, где неравный доступ к знаниям и информации является частью социальной структуры, различие и антагонизм между воспитателями и теми, кого нужно воспитывать, неизбежны. Те, кто образован, обязуются использовать свои знания, чтобы помочь мужчинам и женщинам реализовать свои истинно человеческие способности и наслаждаться ими. Всякое подлинное образование – это политическое образование, а в классовом обществе политическое образование немыслимо без руководства, воспитанного и проверенного в теории и практике радикальной оппозиции. Функция этого руководства состоит в том, чтобы «перевести» спонтанный протест в организованное действие, которое имеет шанс развиться и превзойти сиюминутные потребности и стремления к радикальному переустройству общества: превращению сиюминутности в организованную спонтанность.

Спонтанность не противоречит власти: поскольку революционная практика представляет собой взрыв витальных потребностей (которые, как мы видели, не обязательно должны быть потребностями в материальных жизненных потребностях), она коренится в спонтанности – но эта спонтанность может быть обманчивой: она может быть результатом интроекции: социальные потребности, требуемые установленным порядком, но препятствующие освобождению человека. Сегодня это имеет место в беспрецедентной степени. Интенсивная идеологическая обработка и управление людьми требуют интенсивного контрвоспитания и организации. И эта самая необходимость сталкивается с антиавторитарными тенденциями среди Новых левых.

Эти тенденции трудно оценить: их нельзя просто осудить. С одной стороны, они являются частью исторически правильной оппозиции против бюрократически-авторитарных массовых партий; с другой стороны, они преждевременны и ставят под угрозу эффективность движения. В абстрактной форме они выражают отличительную черту сегодняшней радикальной оппозиции, а именно, степень, в которой она черпает свою силу (и истину) из своих корней во всем индивидууме и его жизненной потребности в образе жизни в обществе других свободных индивидуумов и в новых отношениях с природа – его собственная, а также внешняя природа.

Новый индивидуализм поднимает проблему соотношения личного и политического бунта, личного освобождения и социальной революции. Неизбежный антагонизм, напряжение между этими двумя, легко превращается в немедленное отождествление, разрушая потенциал в них обоих. Верно, никакое качественное социальное изменение, никакой социализм невозможны без появления новой рациональности и чувствительности в самих людях: никакие радикальные социальные изменения не происходят без радикального изменения индивидуальных агентов изменений. Однако это индивидуальное освобождение означает выход за пределы буржуазного индивидуума: это означает преодоление буржуазного индивидуума (который состоит из напряжения между личной, частной реализацией и общественной деятельностью), в то же время восстанавливая измерение самости, приватности, которое когда-то создала буржуазная культура.

Но буржуазный индивид не может быть побежден простым отказом от социальной деятельности, отказом от участия и ведением собственного стиля жизни. Конечно, нет революции без индивидуального освобождения, но также нет и индивидуального освобождения без освобождения общества. Диалектика освобождения: так же, как не может быть никакого немедленного воплощения теории в практику, так и не может быть никакого немедленного воплощения индивидуальных потребностей и желаний в политические цели и действия. Напряженность между личной и социальной реальностью сохраняется; средой, в которой первая может влиять на вторую, все еще является существующее капиталистическое общество. По формулировке одного из молодых немецких радикалов, «каждый из нас [радикалов] каким-то образом заражен, придурковат, пропитан, искажен» противоречиями существующего общества. Поскольку разрешение этих противоречий может быть делом только самой революции, их должно нести движение, но как осознанные противоречия, входящие в разработку стратегии.

Ни один индивидуальный или групповой эксперимент по освобождению не может избежать этой инфекции благодаря самой системе, с которой он борется. Возбудителей инфекции нельзя отбросить в сторону, с ними нужно бороться на их собственных основаниях. Это означает, что с самого начала личное и конкретное освобождение, отказ, уход должны происходить в политическом контексте, определяемом ситуацией, в которой находится радикальная оппозиция, и должны продолжаться, в теории и на практике, радикальная критика Истеблишмента внутри Истеблишмента; другими словами, индивидуальное освобождение (отказ) должно включать всеобщее в конкретный протест, а образы и ценности будущего свободного общества должны проявляться в личных отношениях внутри несвободного общества. Например, сексуальная революция не является революцией, если она не становится революцией человеческого существа, если сексуальное освобождение не согласуется с политической моралью. Осознание грубого факта, что в несвободном обществе ни один конкретный индивид и ни одна конкретная группа не могут быть свободными, должно присутствовать во всех усилиях по созданию условий эффективного отказа от Истеблишмента.

Объективная амбивалентность характеризует каждое движение радикальной оппозиции – амбивалентность, которая в одно и то же время отражает власть Истеблишмента над целым и пределы этой власти. Кооперация угрожает культурной революции: экология, рок, ультрасовременное искусство – наиболее яркие примеры. Перед лицом этой угрозы совершенно преждевременное немедленное отождествление частной и социальной свободы создает скорее успокаивающие, чем радикализирующие условия и ведет к уходу из политической вселенной, в которой только и может быть достигнута свобода. Возможно, самая серьезная угроза такого умиротворения или «умиротворения» стоит перед коммунами.

Они продолжают оставаться возможными ядрами, «клетками», лабораториями для тестирования автономных, неотчужденных отношений. Но они подвержены изоляции и деполитизации. И это означает самосогласование или капитуляцию: отрицательное, которое является лишь обратной стороной утверждения, а не его качественной противоположностью. Освобождение здесь – это веселиться внутри Истеблишмента, возможно, также с Истеблишментом, или обманывать Истеблишмент. Нет ничего плохого в том, чтобы развлекаться с истеблишментом, но есть ситуации, в которых веселье не приносит успеха, становится глупым в любом смысле, потому что это свидетельствует о политическом бессилии. При гитлеровском фашизме сатира замолчала: даже Чарли Чаплин и Карл Краус не могли продолжать в том же духе.

Делай свое дело, да, но пришло время понять, что не все подойдет, а только те вещи, которые свидетельствуют (неважно, насколько молчаливо) об интеллекте и чувствительности мужчин и женщин, которые могут делать больше, чем сами, живя и работая для общества без эксплуатации, между собой. Различие между потворством своим желаниям и освобождением, между клоунадой и иронией, между преступными группировками и коммунами (само слово должно быть священным!) могут быть совершены только самими боевиками – это не может быть оставлено на усмотрение судов и полиции. Практиковать это различие предполагает самоподавление: предшественник революционной дисциплины. Также благое побуждение называть себя буржуа больше не достигает своей цели, потому что традиционного «буржуа» больше не существует, и никакая «непристойность» или безумие не могут шокировать общество, которое сделало процветающий бизнес на «непристойности» и институционализировало безумие в своей политике и экономике.

Тот факт, что пришло время для самодисциплинированной организации, свидетельствует не о поражении, а о перспективах оппозиции. Первый героический период движения, период радостных и часто захватывающих действий, подошел к концу. Капиталистическое предприятие быстро приближается к присущим ему пределам в глобальном масштабе и прибегает к усилению насилия и усилению сотрудничества. Приятная непосредственная гармония собственного дела и политического дела была признаком слабости Новых левых – как и столь часто очаровательное и необходимое неприятие the esprit de serieux. Если «Новые левые» хотят продолжать расти в реальную политическую силу, они разовьют свой собственный дух серьезности, свою собственную рациональность в своей собственной чувствительности; они преодолеют свой эдипов комплекс в политическом плане. Стандартизированное использование «языка свиней», мелкобуржуазный анальный эротизм, использование мусора в качестве оружия против беспомощных индивидуумов – это проявления пубертатного бунта против неправильной цели. Противник больше не представлен отцом, или начальником, или профессором; политики, генералы, менеджеры – не отцы, а люди, которыми они управляют, не братья по восстанию. В обществе в целом пубертатный бунт имеет кратковременный эффект; он часто кажется детским и шутовским.

Безусловно, качество клоунады и ребячества легко проявляется в подлинных актах протеста в ситуациях, когда радикальная оппозиция изолирована и возмутительно слаба, в то время как Враг почти повсюду и возмутительно силен». Зрелость» – по определению – опирается на Истеблишмент, на то, что есть, и тогда другая мудрость – это мудрость клоуна и ребенка. Однако, когда протест приобретает черты, присущие самому Истеблишменту, вызванному им разочарованию и репрессиям, такого рода протесты либо игнорируются, либо наказываются властями с чистой совестью и широкой поддержкой со стороны людей.

Очень разный политический вес имеют индивидуальные и групповые действия, которые, хотя и осуждаются Истеблишментом и либералами как акты насилия (серьезное неправильное название по сравнению с насилием, практикуемым Истеблишментом), имеют прозрачную воспитательную функцию с точки зрения Новых левых. К таким действиям относятся нарушение судебных процедур, которые ясно разоблачают классовый характер отправления правосудия; мирное занятие зданий, которые явно служат целям военного или политического контроля; «критика» ораторов, которые явно поддерживают политика войны и угнетения. Эти действия наказуемы по закону, и они наказываются с возрастающей эффективностью. Сегодня каждая демонстрация сталкивается с вездесущим (скрытым?) насилие подавления: эскалация присуща ситуации. Это общество стремится навязать оппозиции принцип ненасилия, ежедневно совершенствуя свое собственное «законное» насилие, тем самым защищая статус-кво. Таким образом, радикальная оппозиция сталкивается с проблемой «экономики насилия»: ее собственное противодействие насилию дорого обойдется в виде жизней и свобод. Какова политическая ценность жертв в этих обстоятельствах?

Мученики редко помогали политическому делу, и «революционное самоубийство» остается самоубийством. И все же было бы самодовольным равнодушием утверждать, что революционер должен жить, а не умирать за революцию, – оскорбление коммунаров всех времен. Там, где Истеблишмент провозглашает своих профессиональных убийц героями, а своих восставших жертв преступниками, трудно сохранить идею героизма для другой стороны. Отчаянный поступок, обреченный на провал, может на короткое мгновение приоткрыть завесу правосудия и разоблачить лица жестокого подавления; это может пробудить совесть нейтралов; это может выявить скрытые жестокости и ложь. Только тот, кто совершает отчаянный поступок, может судить, не слишком ли высока цена, которую ему придется заплатить, – слишком высока с точки зрения его собственного дела как общего дела. Любое обобщение было бы двойственным, более того, глубоко несправедливым: оно обрекало бы жертв системы на длительную агонию ожидания, на длительные страдания. Но тогда отчаянный поступок может привести к тому же результату – возможно, к худшему результату. Человек возвращается к бесчеловечным расчетам, которые навязывает бесчеловечное общество: взвешивание количества жертв и количества их жертв в сравнении с ожидаемыми (и разумно ожидаемыми) достижениями.

Необходимо проводить различие между насилием и революционной силой. В сегодняшней контрреволюционной ситуации насилие является оружием Истеблишмента; оно действует повсюду: в учреждениях и организациях, на работе и в развлечениях, на улицах и шоссе, в воздухе. Напротив, революционной силы, которая должна положить конец этому насилию, сегодня не существует. Революционная сила – это действие масс или классов, способных ниспровергнуть установленную систему с целью построения социалистического общества. Примерами могут служить неограниченная всеобщая забастовка, оккупация и захват заводов, правительственных зданий, центров связи и транспорта в скоординированных действиях. В Соединенных Штатах условия для таких действий не преобладают. Пространство действий, открытое для воинствующих левых, сведено к жестким ограничениям, и отчаянные попытки расширить его будут снова и снова взрываться физической силой. Эта сила должна контролироваться и сдерживаться самим движением. Действия, направленные на достижение неопределенных, общих, неосязаемых целей, бессмысленны; хуже того, они увеличивают число противников. Например: лозунг «жаркого лета» во Франции, который привел к идиотским акциям саботажа и разрушения, в основном в ущерб не правящему классу, а «народу»; или разрушение зданий и офисов компаний, которые в общественном сознании не признаются как «военные преступники»; и так далее.

В то время как «прямая демократия» большинства все еще остается формой правления или администрации для построения социализма, «буржуазная демократия», скорее всего, больше не обеспечит «поле деятельности» для перехода к социализму. Ее также нельзя вернуть там, где ее больше нет: тоталитарная тенденция монополистического капитализма выступает против этой стратегии, а развенчание ее фиктивной демократии является частью политического контробразования. Последнее, однако, должно учитывать то, что является подлинным в этой фиктивной демократии, а именно, в какой степени действительно интегрированное консервативное большинство выражает свое мнение, выбирает между данными альтернативами и, таким образом, определяет политику, в то время как решения, определяющие жизнь и смерть людей, принимаются правящая группа, находящаяся вне контроля народа (и даже Конгресса).

Господство этой демократии все еще оставляет место для создания автономных местных баз. Растущие научно-технические требования к производству и контролю превращают университеты в такую базу: сначала для самой системы, как учебные заведения для ее кадров, но также, на тех же основаниях, школы для обучения будущих контркадров. По-прежнему необходимо бороться с комплексом политической неполноценности, широко распространенным среди студенческого движения: представление о том, что студенты являются «всего лишь» интеллектуалами, привилегированной «элитой» и, следовательно, подчиненной силой, которая может стать эффективным только в том случае, если она откажется от своей собственной позиции. Это понятие оскорбительно для тех, кто пожертвовал своими жизнями, кто продолжает рисковать этими жизнями в каждой демонстрации против властей предержащих. Если в странах Третьего мира студенты действительно являются революционным авангардом, если они тысячами стали жертвами террора, то их роль в борьбе за освобождение указывает на особенность готовящейся глобальной революции, а именно на решающую силу радикального сознания. В странах Третьего мира, воинствующие студенты прямо выражают восстание народа; в развитых капиталистических странах, где у них (пока) нет этой авангардистской функции, их привилегированное положение позволяет (и обязывает) их развивать такое сознание в теории и на практике на их собственной базе – базе отправления для более масштабной борьбы. Захваченное своим фетишизмом труда, студенческое движение все еще неохотно (если не просто отказывается) «признать», что в кампусах у него есть своя собственная база в самой инфраструктуре. Более того, эта база простирается от университетских городков до экономических и политические институты, где нужен «образованный труд». Безусловно, в этих учреждениях более высокопоставленные кадры будут привержены им, станут частью иерархии. Но их ухудшающееся положение и шансы ослабят эту приверженность и обострят конфликт внутри их образования между возможностями освобождения и фактическим рабством науки и техники. Однако решение этого конфликта никогда не будет результатом внутреннего развития науки: новая научная революция будет частью социальной революции.

Чтобы расширить базу студенческого движения, Руди Дучке предложил стратегию долгого марша по институтам: работать против существующих институтов, работая в них, но не просто «скучно изнутри», а «выполняя работу», обучаясь (как программировать и читать компьютеры, как преподавать на всех уровнях образования, как использовать средства массовой информации, как организовать производство, как распознавать и избегать запланированного устаревания, как проектировать и так далее), и в то же время сохраняя собственное сознание в работе с другими.

Долгий марш включает в себя согласованные усилия по созданию контринститутов. Они долгое время были целью движения, но нехватка средств была в значительной степени причиной их слабости и низкого качества. Они должны стать конкурентоспособными. Это особенно важно для развития радикальных, «свободных» СМИ. Тот факт, что радикальные левые не имеют равного доступа к великим цепочкам информации и идеологической обработки, в значительной степени ответственен за его изоляцию. Аналогично с развитием независимых школ и «свободных университетов». Они могут быть конкурентоспособными, то есть способными противодействовать образованию Истеблишмента, только там, где они заполняют вакуум или где их качество не только отличается, но и превосходит. Сбор крупных средств для функционирования эффективных контринституций требует компромиссов. Время повального неприятия «либералов» прошло – или еще не наступило. Радикализм может многое выиграть от «законного» протеста против войны, инфляции и безработицы, от защиты гражданских прав – даже, возможно, от «меньшего зла» на местных выборах. Почва для создания единого фронта зыбкая и иногда грязная, но она есть…

Я подчеркнул ключевую роль, которую университеты играют в настоящий период: они все еще могут функционировать как учреждения для подготовки контркадров». Реструктуризация», необходимая для достижения этой цели, означает нечто большее, чем решительное участие учащихся и неавторитарное обучение. Сделать университет «актуальным» для сегодняшнего и завтрашнего дня означает, вместо этого, представить факты и силы, которые сделали цивилизацию такой, какая она есть сегодня, и какой она может быть завтра, – и это политическое образование. Ибо история действительно повторяется; именно это повторение господства и подчинения должно быть остановлено, и его прекращение предполагает знание его происхождения и способов, которыми оно воспроизводится: критическое мышление.

На этом долгом пути у воинствующего меньшинства есть мощный анонимный союзник в капиталистических странах: ухудшающиеся экономико-политические условия капитализма. Верно, они вполне могут быть предвестниками полностью развитой фашистской системы, и Новые левые должны энергично бороться с катастрофическим представлением о том, что это развитие ускорит приход социализма. Внутренние противоречия все еще ведут к краху капитализма, но фашистский тоталитаризм, основанный на огромных ресурсах, находящихся под контролем капиталистов, вполне может стать этапом этого коллапса.

Это повторило бы противоречия, но в глобальном масштабе и в глобальном пространстве, в котором все еще существуют непокоренные области господства, эксплуатации и грабежа. Идея социализма теряет свой научный характер, если ее историческая необходимость заключается в неопределенном (и сомнительном) будущем. Объективные тенденции ведут к социализму лишь в той мере, в какой субъективным силам, борющимся за социализм, удается склонить их в сторону социализма – склонить их сейчас: сегодня, завтра и послезавтра… Капитализм производит своих собственных могильщиков – но их лица могут сильно отличаться от лиц несчастных на земле, от лиц страдающих и нуждающихся.

Культурная революция: фраза «на Западе» в первую очередь предполагает, что идеологические изменения опережают события в основе общества: культурная революция, но не (пока) политическая и экономическая революция. В то время как в искусстве, литературе и музыке, в общении, в нравах и моде произошли изменения, которые предполагают новый опыт, радикальную трансформацию ценностей, социальная структура и ее политические выражения, похоже, остаются в основном неизменными или, по крайней мере, отстают от культурных изменений. Но «Культурная революция» также предполагает, что радикальная оппозиция сегодня в новом смысле затрагивает всю сферу, выходящую за рамки материальных потребностей, – более того, она нацелена на полное преобразование всей традиционной культуры.

Сильный акцент на политическом потенциале искусства, который является отличительной чертой этого радикализма, в первую очередь выражает необходимость эффективной коммуникации. Обвинение установленной реальности и целей освобождения. Это попытка найти формы общения, которые могут сломить гнетущее господство установленного языка и образов над разумом и телом человека – языка и образов, которые уже давно стали средством доминирования, идеологической обработки и обмана. Сообщение радикально нонконформистских, новых исторических целей революции требуется столь же нонконформистский язык (в самом широком смысле), язык, который доходит до населения, которое интроецировало потребности и ценности своих хозяев и менеджеров и сделало их своими собственными, воспроизводя таким образом установленную систему в своих умах, сознании, чувствах и инстинктах. Такой новый язык, если он должен быть политическим, невозможно «изобрести»: он обязательно будет зависеть от подрывного использования традиционного материала, и возможности такого подрыва, естественно, ищут там, где сама традиция разрешила, санкционировала и сохранила другой язык и другие образы. Такие другие языки существуют в основном в двух областях на противоположных полюсах общества:

1) в искусстве;

2) в народной традиции (черный язык, арго, сленг).

Последний в значительной степени является языком угнетенных, и как таковой он имеет естественную склонность к протесту и отказу. На языке чернокожих, методично поддерживаемом чернокожими людьми сегодня, это укрепляет солидарность, сознание своей идентичности и своей подавленной или искаженной культурной традиции. И из-за этой функции он борется с обобщением. Другой формой языкового бунта является систематическое использование «непристойностей». Я подчеркивал ее предполагаемый политический потенциал; сегодня этот потенциал уже неэффективен. Обращенный к Истеблишменту, который вполне может позволить себе «непристойности», этот язык больше не отождествляет радикала с тем, кто ему не принадлежит. Более того, стандартизированная нецензурная лексика является репрессивной десублимацией: поверхностным (хотя и опосредованным) удовлетворением агрессивности. Это легко оборачивается против самой сексуальности. Вербализация генитальной и анальной сферы, ставшая ритуалом в речи левых радикалов («обязательное» использование «тр…ся», «дерьмо»), является унижением сексуальности. Если радикал говорит: «К черту Никсона», он связывает слово, обозначающее наивысшее генитальное удовлетворение, с высшим представителем деспотического истеблишмента и «дерьмо» для продуктов Врага берет верх над буржуазным неприятием анальной эротики. В этом (совершенно бессознательном) унижении сексуальности радикал, кажется, наказывает себя за недостаток власти; его язык теряет свое политическое влияние. И, служа символом идентичности (принадлежащим радикальным нонконформистам), этот языковой бунт портит политическую идентичность простой вербализацией мелкобуржуазных табу.

На другом полюсе общества, в области искусства, традиция протеста, отрицания того, что «дано», сохраняется в своей собственной вселенной и по своему праву. Здесь другой язык, другие образы продолжают передаваться, их можно услышать и увидеть; и именно это искусство в извращенной форме сейчас используется в качестве оружия в политической борьбе против существующего общества – с воздействием, выходящим далеко за рамки конкретной привилегированной или обездоленной группы. Подрывное использование художественной традиции с самого начала нацелено на систематическое десублимация культуры: то есть уничтожение эстетической формы. «Эстетическая форма» означает совокупность качеств (гармония, ритм, контраст), которые делают произведение самодостаточным целым со своей собственной структурой и порядком (стилем). Благодаря этим качествам произведение искусства преобразует существующий в действительности порядок. Эта трансформация – «иллюзия», но иллюзия, которая придает представленному содержанию смысл и функцию, отличные от тех, которые они имеют в преобладающем универсуме дискурса. Слова, звуки, образы из другого измерения «берут в скобки» и аннулируют право установленной реальности ради примирения, которое еще впереди.

Гармонизирующая иллюзия, идеалистическое преображение, а вместе с ним и отрыв искусства от реальности были характерной чертой этой эстетической формы. Его десублимация означает: возвращение к «непосредственному» искусству, которое реагирует и активизирует не только интеллект и утонченную, «дистиллированную» ограниченную чувствительность, но также, и в первую очередь, «естественный» чувственный опыт, освобожденный от требований устаревающего эксплуататорского общества. Мы ищем формы искусства, которые выражают переживание тела (и «души») не как средства трудовой силы и смирения, а как средства освобождения. Это поиск чувственной культуры, «чувственной», поскольку она включает в себя радикальную трансформацию чувственного опыта и восприимчивости человека: их освобождение от самодвижущейся, прибыльной и калечащей производительности. Но культурная революция выходит далеко за рамки переоценки искусства: она поражает корни капитализма в самих людях.

В предыдущей главе я попытался обрисовать материальную, практическую силу этого освобождения. Культурные изменения больше не могут быть адекватно поняты в рамках абстрактной схемы базы и надстройки (идеологии). На современном этапе распад «буржуазной культуры» влияет на эксплуатационные ценности капитализма. Новый опыт реальности, новые ценности ослабляют конформизм среди основного населения. Более эффективно, чем его политические цели и лозунги, этот «экзистенциальный» протест, который трудно изолировать и трудно наказать, угрожает сплоченности социальной системы. И именно этот протест мотивирует усилия по ниспровержению «высшей» культуры системы: стремление к принципиально иному образу жизни, по-видимому, во многом зависит от освобождения от «буржуазной культуры».

Сегодня разрыв с буржуазной традицией в искусстве, как серьезной, так и популярной, кажется почти полным. Новые «открытые» формы или «свободные формы» выражают не просто новый стиль в исторической последовательности, а скорее отрицание самой вселенной, в которой двигалось искусство, попытки изменить историческую функцию искусства. Являются ли эти усилия действительно шагами на пути к освобождению? Действительно ли они подрывают то, что должны подрывать? Чтобы подготовить ответ, сначала необходимо сфокусироваться на цели.

«Буржуазная культура»: существует ли значимый общий знаменатель (кроме неопределенного неисторического), который характеризует доминирующую культуру с 16 по 20 века? Историческим субъектом этой культуры является буржуазия: сначала городской средний класс между дворянством и сельскохозяйственными и промышленными рабочими; впоследствии правящий класс, противостоящий промышленному рабочему классу в 19 веке. Но буржуазия, которая (предположительно) представлена культурой этого периода, эта буржуазия, с точки зрения ее социальной функции и духа, больше не является правящим классом сегодня, и ее культура больше не является культурой, доминирующей в современном развитом капиталистическом обществе: ни материальная, ни интеллектуальная, художественная («высшая») культура.

Необходимо помнить о различии между этими двумя сферами культуры:

– материальная культура, включающая фактические модели поведения в «зарабатывании на жизнь», систему операционных ценностей; правило принципа производительности; патриархальная семья как образовательная единица; работа как призвание, призвание;

– интеллектуальная культура, включающая «высшие ценности», науку и «гуманитарные науки», искусство, религию.

Мы увидим, что эти два измерения буржуазной культуры, далекие от того, чтобы составлять единое целое, развивались в напряжении, даже в противоречии друг с другом.

В материальной культуре типично «буржуазные» были:

– озабоченность деньгами, бизнесом, «коммерцией» как «экзистенциальной» ценностью, имеющей религиозную и этическую санкцию;

– доминирующая экономическая и «духовная» функция отца как главы семьи и предприятия; и

– авторитарное образование, призванное воспроизводить и интроецировать эти утилитарные цели.

Весь этот «стиль жизни» буржуазного материализма был пронизан инструменталистской рациональностью, которая боролась против либертарианских тенденций, унижала секс, дискриминировала женщин и вводила репрессии во имя Бога и бизнеса.

В то же время интеллектуальная культура, обесценивающая и даже отрицающая материальную культуру, была в значительной степени идеалистической: она сублимировала репрессивные силы, неумолимо соединяя удовлетворение и отречение, свободу и подчинение, красоту и иллюзию (Шейн).

Теперь довольно очевидно, что это перестало быть доминирующей культурой. Сегодня у правящего класса нет ни собственной культуры (чтобы идеи правящего класса могли стать господствующими идеями), ни буржуазной культуры, которую он унаследовал. Классическая буржуазная культура устарела, она распадается – не под воздействием культурной революции и студенческого бунта, а скорее в силу динамики монополистического капитализма, который сделал эту культуру несовместимой с требованиями ее выживания и роста.

Я кратко перечислю наиболее общие показатели этого внутреннего разложения буржуазной культуры:

– отказ от «внутреннего мирского аскетизма» как классического «духа капитализма»: «кейнсианская революция» как необходимое условие увеличения накопления капитала;

– зависимость правящего класса от воспроизводства «общества потребления», которое вступает во все большее противоречие с капиталистической потребностью в сохранении отчужденного труда;

– в соответствии с социальной потребностью в интенсивной интеграции поведения в капиталистическую орбиту: дискредитация идеалистических представлений, призыв к позитивизму, внедрение методов «точных» наук в социальные и гуманитарные науки;

– кооперация либертарианских субкультур, которые могут расширить товарный рынок;

– разрушение языковой вселенной: супер-оруэлловство как нормальное общение (см. ниже);

– упадок образа отца и Суперэго в буржуазной семье.

Где и когда сегодняшний правящий класс все еще придерживается традиционных культурных ценностей, это с ритуальным цинизмом, с которым говорят о защите Свободного мира, частного предпринимательства, гражданских прав, индивидуализма. Цинизм: потому что никакая идеология не может скрыть тот факт, что этот правящий класс больше не развивает производительные силы, которые когда-то содержались в этих учреждениях, а арестовывает их и злоупотребляет ими. Идеология отступает от надстройки (где она заменяется системой вопиющей лжи и бессмыслицы) и внедряется в товары и услуги общества потребления; они поддерживают ложное сознание хорошей жизни.

Теперь возникает вопрос: если сегодня мы являемся свидетелями распада буржуазной культуры, которая является результатом внутренней динамики современного капитализма и приспособления культуры к требованиям современного капитализма, не является ли тогда культурная революция, поскольку она направлена на разрушение буржуазной культуры, соответствующей капиталистическое приспособление и переопределение культуры? Не сводит ли она таким образом на нет свою собственную цель, а именно подготовить почву для качественно иной, радикально антикапиталистической культуры? Не существует ли опасного расхождения, если не противоречия, между политическими целями восстания и его культурной теорией и практикой? И не должно ли восстание изменить свою культурную «стратегию», чтобы разрешить это противоречие?

Противоречие наиболее отчетливо проявляется в попытках развить антиискусство, «живое искусство» – в отказе от эстетической формы. Эти усилия должны служить более широкой долгосрочной цели: отменить разделение интеллектуальной и материальной культуры, разделение, которое, как говорят, выражает классовый характер буржуазной культуры. И этот классовый характер считается основополагающим в самых представительных и самых совершенных произведениях буржуазного периода.

Во-первых, краткий критический взгляд на это понятие. Обзор этих произведений, по крайней мере, с 19-го века, показал бы, что преобладает полностью антибуржуазная позиция: высшая культура обвиняет, отвергает, отказывается от материальной культуры буржуазии. Она действительно отделена; она отделяет себя от мира товаров, от жестокости буржуазной промышленности и торговли, от искажения человеческих отношений, от капиталистического материализма, от инструменталистского разума. Эстетическая вселенная противоречит реальности – «методическое», преднамеренное противоречие.

Это противоречие никогда не бывает «прямым», непосредственным, тотальным; оно не принимает форму социального или политического романа, поэмы, картины и так далее. Или, когда это происходит (как в творчестве Бюхнера, Золя, Ибсена, Брехта, Делакруа, Домье, Пикассо), творчество остается приверженным структуре искусства, форме драмы, романа, картины, тем самым выражая дистанцию от реальности. Отрицание «сдерживается» формой, это всегда «сломанное», «сублимированное» противоречие, которое преображает, преобразует данную реальность – и освобождение от нее. Это преображение создает замкнутую на себя вселенную; какой бы реалистичной, натуралистичной она ни была, она остается другой реальностью и природой. И в этой эстетической вселенной противоречия действительно «разрешаются», поскольку они проявляются в рамках универсального порядка, к которому они принадлежат. И этот универсальный порядок, во-первых, очень конкретный, исторический: порядок греческого города-государства, или феодальных судов, или буржуазного общества. В этой вселенной судьба отдельного человека (как она изображена в произведении искусства) более чем индивидуальна: это также судьба других людей. Нет произведения искусства, в котором это универсальное не проявлялось бы в конкретных конфигурациях, действиях, страданиях». Проявляется» в непосредственной, чувственной, а не «символической» форме: индивид «воплощает» универсальное; таким образом, он становится предвестником универсальной истины, которая проявляется в его уникальной судьбе и месте.

Произведение искусства сначала преобразует конкретное, индивидуальное содержание в универсальный социальный порядок, частью которого оно является, – но заканчивается ли трансформация в этом порядке? Ограничивается ли истина, «действительность» произведения искусства греческим городом-государством, буржуазным обществом и так далее? Очевидно, нет. Эстетическая теория сталкивается с извечным вопросом: какие качества делают греческую трагедию, средневековый эпос все еще актуальными сегодня – не только понятными, но и приятными сегодня? Ответ следует искать на двух уровнях «объективности»: (1) эстетическая трансформация раскрывает состояние человека в том виде, в каком оно относится ко всей истории (Маркс: предыстория) человечества, помимо любых конкретных условий, и (2) эстетическая форма отвечает определенным постоянным качествам человеческий интеллект, чувствительность и воображение – качества, которые традиция философской эстетики интерпретировала как идею красоты.

Благодаря этой трансформации конкретной исторической вселенной в произведении искусства – трансформации, которая возникает при представлении самого конкретного содержания, – искусство открывает установленную реальность для другого измерения: возможного освобождения. Конечно, это иллюзия, Шейн, но иллюзия, в которой проявляется другая реальность. И это происходит только в том случае, если искусство желает быть иллюзией: как нереальный мир, отличный от установленного. И именно в этом преображении искусство сохраняет и превосходит свой классовый характер. И выходит за его пределы, не в область простого вымысла и фантазии, а во вселенную конкретных возможностей.

Я попытаюсь сначала выделить черты, которые кажутся типичными для классового характера высшей культуры буржуазного периода. Обычно они проявляются в открытии и праздновании индивидуального субъекта, «автономной личности», которая должна стать самостоятельной, стать самостью в мире и вопреки миру, который разрушает самость. Эта субъективность открывает новое измерение в буржуазной реальности, измерение свободы и самореализации; но это царство свободы в конечном итоге находится во внутреннем существе (Innerlichkeit) и, таким образом, «сублимируется», если не становится нереальным. В данной реальности индивид приспосабливается, или отрекается, или уничтожает себя. Данная реальность существует сама по себе, со своей истиной; у нее своя этика, свое счастье и удовольствия (и многое можно сказать о них!). Другая правда – это музыка, песня, стих, образ в творчестве мастеров: эстетическое царство, самодостаточное, мир эстетической гармонии, который оставляет жалкую реальность на произвол судьбы. Именно эта «внутренняя истина», эта возвышенная красота, глубина и гармония эстетических образов сегодня предстают как психически и физически невыносимые, ложные, как часть товарной культуры, как препятствие на пути к освобождению.

Признаюсь, мне трудно определить специфический классовый характер буржуазного искусства. Безусловно, произведения буржуазного искусства являются товаром; возможно, они даже были созданы как товары для продажи на рынке. Но этот факт сам по себе не меняет их сути, их истины». Правда» в искусстве относится не только к внутренней последовательности и логике произведения, но и к достоверности того, что оно говорит, его образов, звука, ритма. Они раскрывают и сообщают факты и возможности человеческого существования; они «видят» это существование в свете, сильно отличающемся от того в котором реальность предстает в обычном (и научном) языке и коммуникации. В этом смысле подлинное произведение действительно имеет значение, претендующее на всеобщую достоверность, объективность. В конце концов, существует такая вещь, как текст, структура, ритм произведения, которые существуют «объективно» и которые могут быть реконструированы и идентифицированы как существующие, идентичные в, через и вопреки любой конкретной интерпретации, восприятию, искажению. И эта объективность произведения, его всеобщая значимость не отменяется тем фактом, что те, кто его создал, вышли из буржуазных семей: путаница психологической и онтологической сфер. Конечно, онтологическая структура искусства исторична, но история – это история всех классов. Они живут в среде, которая одинакова в своих общих чертах (город, сельская местность, природа, времена года и так далее), и их борьба происходит в этой универсальной объективной среде.

Более того, искусство предполагает еще одну, более масштабную, так сказать, «негативную» тотальность: «трагическую» вселенную человеческого существования и постоянно возобновляющегося стремления к светскому искуплению – обещанию освобождения. Я предположил, что искусство призывает к этому обещанию и, благодаря этой функции, превосходит все конкретное классовое содержание, не устраняя его, однако. Очевидно, что в буржуазном искусстве есть такое особое классовое содержание: буржуа, его обстановка и его проблемы доминируют на сцене, как рыцарь, его обстановка и его проблемы в средневековом искусстве; но достаточно ли этого факта, чтобы определить истину, содержание и форму произведения искусства? Гегель раскрыл непрерывность субстанции, истину, которая соединяет современный роман и средневековый эпос.

Дух современной фантастики – это, по сути, дух рыцарства, вновь воспринимаемый всерьез и получающий истинное содержание. Случайный характер внешнего существования изменился на стабильный, безопасный порядок гражданского общества и государства, так что теперь полиция, суды, армия и правительство занимают место тех химерических объектов, которые рыцарь рыцарства предложил себе. По этой причине рыцарский характер героев, которые играют свои роли в наших современных романах, изменен. Они предстают перед нами как индивидуумы, чьи субъективные цели любви, чести, честолюбия или идеи мировых реформ сталкиваются с этим установленным порядком и обычной прозой жизни, которые создают препятствия со всех сторон. В результате субъективные желания и требования поднимаются до непостижимых высот. Каждый оказывается лицом к лицу с заколдованным (verzauberte, мистифицированным) миром – миром, который для него непригоден (неприступен, чужд), с которым он должен бороться, потому что он сопротивляется ему и в своей цепкой стабильности отказывается уступать его страстям, но ставит в качестве препятствия волю отца, тетя, буржуазные условия и т. д.

Конечно, есть конфликты и решения, которые специфически буржуазны, чужды предыдущим историческим периодам (см. Дефо, Лессинг, Флобер, Диккенс, Ибсен, Томас Манн), но их специфический характер наполнен универсальным значением. Точно так же, являются ли Тристан, Парсиваль, Зигфрид просто феодальными рыцарями, судьба которых просто обусловлена феодальным кодексом? Очевидно, что классовое содержание присутствует, но оно становится прозрачным как условие и как мечта человечества: конфликт и примирение между человеком и человеком, человеком и природой – чудо эстетической формы. В конкретном содержании появляется другое измерение, где (феодальные и) буржуазные мужчины и женщины воплощают человека вида: человеческое существо.

Безусловно, высшая культура буржуазного периода была (и остается) элитарной культурой, доступной и даже значимой только для привилегированного меньшинства – но этот характер она разделяет со всей культурой с древности. Низшее место (или отсутствие) трудящихся классов в этой культурной вселенной, безусловно, делает ее классовой культурой, но не конкретно буржуазной. Если это так, то у нас есть основания предполагать, что культурная революция направлена далеко за пределы буржуазной культуры, что она направлена против эстетической формы как таковой, против искусства как такового, литературы как литературы. И действительно, аргументы, выдвинутые культурной революцией, подтверждают это предположение.

Каковы основные пункты обвинения эстетической формы?

– это неадекватно отражает реальное состояние человека;

– он оторван от реальности, поскольку создает мир прекрасной иллюзии (schoner Schein), поэтической справедливости, художественной гармонии и порядка, который примиряет непримиримое, оправдывает неоправданное;

– в этом мире иллюзорного примирения энергия жизненных инстинктов, чувственная энергия тела, творчество материи, которые являются силами освобождения, подавляются; и в силу этих особенностей,

– эстетическая форма является фактором стабилизации в репрессивном обществе и, следовательно, сама по себе репрессивна.

На одном из ранних проявлений культурной революции, на первой выставке сюрреалистов в Лондоне, Герберт Рид программно сформулировал эту связь между классическим искусством и репрессиями:

Классицизм, пусть это будет сказано без дальнейших предисловий, представляет для нас сейчас и всегда представлял силы угнетения. Классицизм – интеллектуальный аналог политической тирании. Так было в древнем мире и в средневековых империях; оно было обновлено, чтобы выразить диктатуры эпохи Возрождения, и с тех пор стало официальным кредо капитализма.

[И позже] Нормы классического искусства – это типичные образцы порядка, пропорции, симметрии, уравновешенности, гармонии и всех статических и неорганических качеств. Это интеллектуальные концепции, которые контролируют или подавляют витальные инстинкты, от которых зависят рост и, следовательно, изменения, и ни в коем случае не представляют собой свободно определяемое предпочтение, а просто навязанный идеал.

Сегодняшняя культурная революция распространяет неприятие Гербертом Ридом классицизма практически на все стили, на саму суть буржуазного искусства.

На карту поставлен «утвердительный характер» буржуазной культуры, благодаря которому искусство служит украшению и оправданию установленного порядка. Эстетическая форма реагирует на страдания изолированного буржуазного индивидуума, прославляя всеобщую человечность, на физические лишения, превознося красоту души, на внешнее рабство, возвышая ценность внутренней свободы.

Но в этом утверждении есть своя диалектика. Нет такого произведения искусства, которое не нарушало бы своей позитивной позиции «силой негатива», которое по самой своей структуре не вызывало бы слова, образы, музыку другой реальности, другого порядка, отталкиваемых существующей и все же живых в памяти и ожидании, живые в том, что происходит с мужчинами и женщинами, и в их восстании против этого. Там, где это напряжение между утверждением и отрицанием, между удовольствием и печалью, высшей и материальной культурой больше не преобладает, где работа больше не поддерживает диалектическое единство того, что есть, и того, что может (и должно) быть, искусство потеряло свою правду, потеряло себя. И именно в эстетической форме это напряжение и критические, отрицающие, трансцендирующие качества буржуазного искусства – его антибуржуазные качества. Вернуть и преобразовать их, спасти их от изгнания должно быть одной из задач культурной революции.

Эта иная, позитивная оценка эстетической формы, ее оправдание для радикального переустройства общества, по-видимому, вызвана новым этапом исторического процесса, в который помещена культурная революция: этапом усиленной дезинтеграции капиталистической системы и усиленной реакции против нее, а именно, контрреволюционная организация подавления. В той степени, в какой последнее преобладает над первым, в той степени оппозиция «смещается» в культурную и субкультурную сферу, чтобы найти там образы и тона, которые могут прорваться сквозь устоявшийся универсум дискурса и сохранить будущее.

Сейчас ситуация хуже, чем была в период от зарождения современного искусства (в последней трети 19 века) до восхождения фашизма. Революция на Западе потерпела поражение, фашизм показал способ институционализации террора, чтобы спасти капиталистическую систему, и в самой развитой индустриальной стране, которая все еще доминирует в этой системе в глобальном масштабе, рабочий класс не является революционным классом. Хотя классической буржуазной культуры больше нет, развитие независимой постбуржуазной (социалистической) культуры было приостановлено. Без почвы и основы в обществе культурная революция предстает скорее абстрактным отрицанием, чем историческим наследником буржуазной культуры. Не поддерживаемый революционным классом, он ищет поддержки в двух разных и даже противоположных направлениях; с одной стороны, он пытается придать слово, образ и тон чувствам и потребностям «масс» (которые не являются революционными); с другой стороны, он разрабатывает антиреволюционные-формы, которые состоят из простого распыления и фрагментации традиционных форм: стихи, которые просто обычные проза, разделенная на стихотворные строки, живопись, заменяющая чисто техническое расположение частей и фрагментов для любого значимого целого, музыка, которая заменяет высокоинтеллектуальную, «потустороннюю» классическую гармонию очень спонтанной, открытой полифонией. Но антиформы не способны преодолеть разрыв между «реальной жизнью» и искусством. И против этих тенденций выступают те, которые, радикально обновляя буржуазную традицию, сохраняют ее прогрессивные качества:

В этой традиции порядок, пропорции, гармония действительно были важнейшими эстетическими качествами. Однако эти качества не являются ни «интеллектуальными концепциями», ни они не представляют «силы подавления». Они скорее противоположны: идея, представление об искупленном, освобожденном мире – освобожденном от сил подавления. Эти качества «статичны», потому что творчество «связывает» разрушительное движение реальности, потому что оно имеет вечный «конец», но: это статика исполнения, покоя: конец насилию; постоянно возрождающаяся надежда, которая завершает трагедии Шекспира – надежда на то, что мир теперь может быть другим. Именно статичность в музыке «Орфея» останавливает борьбу животного существования – возможно, это качество присуще всей великой музыке. Нормы, определяющие порядок искусства, – это не нормы, управляющие реальностью, а скорее нормы ее отрицания: это порядок, который будет преобладать в стране Миньон, о бодлеровском «Приглашении в путешествие», о пейзажах Клода Лоррена…; порядок, который подчиняется «законам красоты», формы.

Конечно, эстетическая форма содержит другой порядок, который действительно может представлять силы угнетения, а именно то, что подчиняет человека и вещи смыслу государства или разуму установленного общества. Это порядок, который требует смирения, власти, контроля над «жизненными инстинктами», признания права того, что есть. И этот порядок навязывается Судьбой, или богами, королями, мудрецами, или совестью и чувством вины, или он просто есть. Это порядок, который торжествует над Гамлетом, Лиром, Шейлоком, Антонием, Береникой и Федрой, Миньоном, мадам Бовари, Жюльеном Сорелем, Ромео и Джульеттой, Дон Жуаном, Виолеттой – над инакомыслящими, жертвами и влюбленными всех времен. Но даже там, где беспристрастная справедливость произведения почти освобождает власть реальности от преступления угнетения, эстетическая форма отрицает эту беспристрастность и возвышает жертву: правда в красоте, нежности и страсти жертв, а не в рациональности угнетателей.

Нормы, которые управляют эстетическим порядком, не являются «интеллектуальными концепциями». Безусловно, нет подлинного творчества без предельных интеллектуальных усилий и интеллектуальной дисциплины при формировании материала. Не существует такой вещи, как «автоматическое» искусство, и искусство не «имитирует»: оно постигает мир. Чувственная непосредственность, которой достигает искусство, предполагает синтез опыта в соответствии с универсальными принципами, которые одни могут придать произведению большее, чем частное значение. Это синтез двух антагонистических уровней реальности: установленного порядка вещей и возможного или невозможного освобождения от него – на обоих уровнях взаимодействие исторического и универсального. В самом синтезе соединяются чувствительность, воображение и понимание.

Результатом является создание объектного мира, отличного от существующего и все же производного от него, но это преобразование не наносит насилия объектам (человеку и вещам) – оно скорее говорит за них, дает слово, тон и образ тому, что молчит, искажается, подавляется в установленной реальности. И эта освобождающая и познавательная сила, присущая искусству, присутствует во всех его стилях и формах. Даже в реалистическом романе или картине, которые рассказывают историю так, как она действительно могла произойти (и, возможно, действительно произошла) в то время и в том месте, история изменяется эстетической формой. В творчестве мужчины и женщины могут говорить и действовать так, как они делали «в реальности»; вещи могут выглядеть так, как они выглядят «в реальности» – тем не менее, присутствует другое измерение: в описании окружающей среды, структурировании (внутреннего и внешнего) времени и пространства, в отмеченных молчанием в том, чего нет, и в микрокосмическом (или макрокосмическом) взгляде на вещи. Таким образом, мы можем сказать, что в эстетическом порядке вещи перемещаются на свое место, которое не является тем местом, где они «случайно оказались», и что в этой трансформации они становятся самими собой.

Конечно, эстетическая трансформация воображаема – она должна быть воображаемой, ибо какая способность, кроме воображения, может вызвать чувственное присутствие того, чего нет (пока)? И это преобразование скорее чувственное, чем концептуальное; оно должно доставлять удовольствие («бескорыстное удовольствие»); оно остается приверженным гармонии. Делает ли это обязательство традиционное искусство неизбежно средством подавления, измерением соответствующего Истеблишмента?

Утвердительный характер искусства основывался не столько на его отрыве от реальности, сколько на легкости, с которой его можно было примирить с данной реальностью, использовать в качестве декора, преподавать и воспринимать как необязательную, но ценную ценность, обладание которой отличало «высший» класс общества, образованных, от масс. Но утвердительная сила искусства – это также и сила, которая отрицает это утверждение. Несмотря на его (феодальное и буржуазное) использование в качестве символа статуса, демонстративное потребление, утонченность, искусство сохраняет это отчуждение от установленной реальности который стоит у истоков искусства. Это второе отчуждение, благодаря которому художник методично отделяет себя от отчужденного общества и создает нереальную, «иллюзорную» вселенную, в которой только искусство обладает и передает свою правду. В то же время это отчуждение связывает искусство с обществом: оно сохраняет классовое содержание – и делает его прозрачным. Как «идеология», искусство «аннулирует» доминирующую идеологию. Классовое содержание «идеализируется», стилизуется и тем самым становится вместилищем универсальной истины, выходящей за рамки конкретного классового содержания. Таким образом, классический театр стилизует мир реальных принцев, дворян, бюргеров соответствующего периода. Хотя этот правящий класс вряд ли говорил и действовал так, как его герои на сцене, он мог, по крайней мере, распознать в них свою собственную идеологию, свой собственный идеал или модель (или карикатуру). Версальский двор все еще мог понять театр Корнеля и распознать в нем его идеологический код; точно так же можно ожидать, что веймарский двор все еще найдет свою идеологию при дворе Таоса в «Ифигении» Гете или при дворе Феррары в «Торквато Тассо».

Среда, в которой встретились искусство и реальность, была стилем жизни. Паразитическое дворянство имело свою собственную эстетическую форму, которая требовала ритуального поведения: чести, достоинства, демонстрации удовольствия, даже «высшей культуры», образования. Классический театр был мимесисом и, в то же время, критической идеализацией этого порядка. Но, несмотря на все приспособление, на все родство с установленной реальностью, театр провозглашает свое собственное отмежевание от нее. Художественное отчуждение проявляется в театре как его историческое оформление, его язык, его «преувеличения» и уплотнения.

Способы отчуждения меняются вместе с основными изменениями в обществе. С капиталистической демократизацией и индустриализацией классицизм действительно потерял большую часть своей правды – он потерял свою близость, свое родство с кодексом и культурой правящего класса. Любая близость между Белым домом и классицизмом находится за пределами даже самого абсурдного воображения, и то, что все еще было едва мыслимо во Франции при де Голле, стало немыслимым при его преемнике.

Художественное отчуждение делает произведение искусства, вселенную искусства, по сути, нереальной – оно создает мир, которого не существует, мир Шейна, видимости, иллюзии. Но в этом превращении реальности в иллюзию, и только в этом, проявляется подрывная правда искусства.

В этой вселенной каждое слово, каждый цвет, каждый звук «новый», другой, нарушающий привычный контекст восприятия и понимания, чувственной уверенности и разума, в который заключены люди и природа. Становясь компонентами эстетической формы, слова, звуки, формы и цвета изолируются от их привычного, обычного использования и функции; таким образом, они освобождаются для нового измерения существования. Это достижение стиля, которым является поэма, роман, картина, композиция. Стиль, воплощение эстетической формы, подчиняя реальность другому порядку, подчиняет ее «законам красоты».

Истинное и ложное, правильное и неправильное, боль и удовольствие, спокойствие и насилие становятся эстетическими категориями в рамках творчества. Таким образом, лишенные своей (непосредственной) реальности, они попадают в другой контекст, в котором даже уродливое, жестокое, больное становится частью эстетической гармонии, управляющей целым. Тем самым они не «отменяются»: ужас на офортах Гойи остается ужасом, но в то же время «увековечивает» ужас.

Ранее я упоминал о подпольном выживании древней теории воспоминания в марксистской теории. Понятие, направленное на подавленное качество в людях и вещах, которое, будучи однажды распознанным, может привести к радикальному изменению отношений между человеком и природой. Обсуждение ранней марксистской теории прослеживало концепцию воспоминания в контексте «освобождения чувств»: «эстетическое» как относящееся к чувствительности. Теперь, при обсуждении критической теории искусства, снова предлагается понятие воспоминания: «эстетическое» как относящееся к искусству.

На начальном уровне искусство – это воспоминание: оно обращается к предконцептуальному опыту и пониманию, которые возникают в контексте социального функционирования опыта и понимания и вопреки ему – вопреки инструменталистскому разуму и чувствительности.

Когда искусство достигает этого начального уровня – конечной точки интеллектуального усилия, – оно нарушает табу: оно дает возможность услышать, увидеть и услышать то, что обычно подавляется: мечты, воспоминания, желания – предельные состояния чувствительности. Здесь больше нет наложенных ограничений: форма, далекая от подавления полного содержания, заставляет его предстать в своей целостности. Здесь также больше нет конформизма и бунта – только печаль и радость. Эти крайние качества, высшие черты искусства, по-видимому, являются прерогативой музыки (которая «дает самое сокровенное ядро предшествующий всякой форме, или сердцевина вещей»), а в музыке – мелодии. Здесь мелодическая доминанта, кантабиле, является основной единицей воспоминания: повторяющаяся во всех вариациях, остающаяся, когда она прерывается и больше не несет композицию, она поддерживает высшую точку: в и против богатства и сложности произведения. Это голос, красота, спокойствие другого мира здесь, на земле, и в основном этот голос составляет двумерную структуру классической и романтической музыки.

В классическом театре стих является доминирующим голосом двумерного мира. Этот стих бросает вызов правилам обычного языка и становится средством выражения того, что остается невысказанным в установившейся реальности. Опять же, именно ритм стиха делает возможным, до всякого конкретного содержания, извержение нереальной реальности и ее истины». Законы красоты» формируют реальность для того, чтобы сделать ее прозрачной. Это «сублимированный» режим, в котором говорят главные герои классического театра, а не только то, что они делают и страдают, который вызывает и в то же время отвергает то, что есть.

Буржуазный театр (здесь имеется в виду театр, в котором главными действующими лицами являются представители буржуазии) с самого начала движется в десублимированной, деидеализированной, эстетической вселенной. Стихи сменяет проза, исторический декор отбрасывается, преобладает реализм. Классическая форма уступает место открытым формам («Буря и стресс»). Но эгалитарные идеи буржуазной революции взрывают реалистическую вселенную: классовый конфликт между дворянством и буржуазией принимает форму трагедии, для которой нет решения. И когда этот классовый конфликт больше не занимает центральное место на сцене, специфическое буржуазное содержание выходит за рамки: буржуазный мир разрушается символическими фигурами или конфигурациями, которые становятся вестниками катастрофы и освобождения (Ибсен, Герхарт Гауптман).

Роман не закрыт для этой эстетической трансцендентности. Независимо от того, какой конкретный «сюжет» или среда являются предметом романа, его проза может разрушить устоявшуюся вселенную. Кафка, пожалуй, самый выдающийся пример. С самого начала связи с данной реальностью обрываются, называя вещи своими именами, которые оказываются неправильными. Несоответствие между тем, что говорится в названии, и тем, что есть, становится непреодолимым. Или это скорее совпадение, буквальная идентичность между ними, что и является ужасом? В любом случае, этот язык прорывается сквозь маскарад: иллюзия кроется в самой реальности, а не в произведении искусства. Эта работа по самой своей структуре является бунтом – с миром, который она изображает, нет никакого мыслимого примирения.

Именно это второе отчуждение исчезает в сегодняшних систематических усилиях сократить, если не закрыть, разрыв между искусством и реальностью. Попытка обречена на провал. Конечно, в партизанском театре, в поэзии «свободной прессы», в рок – музыке есть бунтарство, но оно остается художественным без отрицающей силы искусства. В той степени, в какой искусство становится частью реальной жизни, оно теряет трансцендентность, которая противопоставляет искусство установленному порядку – оно остается имманентным этому порядку, одномерным, и, таким образом, подчиняется этому порядку. Именно его непосредственное «качество жизни» является разрушением этого антиискусства и его привлекательности. Это происходит (в прямом и переносном смысле) здесь и сейчас, в пределах существующей вселенной, и заканчивается разочарованным протестом за его отмену.

Действительно, существует глубокое беспокойство по отношению к классическому и романтическому искусству. Почему-то это кажется делом прошлого: кажется, что оно потеряло свою правду, свой смысл. Это потому, что это искусство слишком возвышенно, потому что оно заменяет настоящую, живую душу «интеллектуальной», метафизической душой и поэтому репрессивно? Или может быть наоборот?

Возможно, экстремальные качества этого искусства поражают нас сегодня как слишком несублимированное, прямое, безудержное выражение страсти и боли – своего рода стыд реагирует на такого рода эксгибиционизм и «излияние» души. Возможно, мы больше не можем справляться с этим пафосом, который ведет к пределам человеческого существования – и за пределы социальных ограничений. Возможно, это искусство предполагает со стороны получателя ту дистанцию размышления и созерцания, ту избранную самим собой тишину и восприимчивость, которые отвергает сегодняшнее «живое искусство».

Атрофия органов художественного отчуждения является результатом очень материальных процессов. Тоталитарная организация общества, ее насилие и агрессивность вторглись во внутреннее и внешнее пространство, где экстремальные эстетические качества искусства все еще можно испытать и принять с честью. Они слишком явно противоречат ужасам реальности, и это противоречие выглядит как бегство от реальности, от которой нет спасения. Они требуют определенной степени освобождения от непосредственного опыта, «уединения», которое стало почти невозможным, ложным. Это не поведенческое, неоперативное искусство: оно не «активирует» ни к чему, кроме размышления и воспоминания – обещание мечты. Но мечта должна стать силой изменения, а не мечтать о человеческих условиях: она должна стать политической силой. Если искусство мечтает об освобождении в спектре истории, реализация мечты через революцию должна быть возможной – сюрреалистическая программа все еще должна быть актуальной. Свидетельствует ли культурная революция об этой возможности?

Культурная революция остается радикально прогрессивной силой. Однако в своих попытках высвободить политический потенциал искусства оно сталкивается с неразрешимым противоречием. Подрывной потенциал заложен в самой природе искусства – но как его можно воплотить в реальность сегодня, то есть, как его можно выразить так, чтобы оно могло стать проводником и элементом в процессе перемен, не переставая быть искусством, не теряя своей внутренней подрывной силы? Как это можно перевести таким образом, чтобы эстетическая форма была заменена «чем-то реальным», живым, и все же превосходящим и отрицающим установленную реальность?

Искусство может выразить свой радикальный потенциал только как искусство, на своем собственном языке и образе, которые сводят на нет обычный язык, «прозу мира». Освобождающее «послание» искусства также превосходит реально достижимые цели освобождения, так же как оно превосходит реальную критику общества. Искусство остается приверженным Идее (Шопенгауэр), всеобщему в частном; и поскольку напряженность между идеей и реальностью, между всеобщим и частным, вероятно, сохранится до тысячелетия, которого никогда не будет, искусство должно оставаться отчуждением. Если искусство, из-за этого отчуждения не «говорит» с массами, это работа классового общества, которое создает и увековечивает массы. Если и когда бесклассовое общество добьется превращения масс в «свободно ассоциирующихся» индивидов, искусство потеряло бы свой элитарный характер, но не свою отчужденность от общества. Напряженность между утверждением и отрицанием исключает любое отождествление искусства с революционной практикой. Искусство не может представлять революцию, то оно может вызвать его только в другой среде, в эстетической форме, в которой политическое содержание становится метаполитичным, управляемым внутренней необходимостью искусства. А цель всякой революции – мир спокойствия и свободы – появляется в совершенно неполитической среде, по законам красоты, гармонии. Так Стравинский услышал революцию в квартетах Бетховена.

Мое дальнейшее, личное убеждение состоит в том, что квартеты – это хартия прав человека, и постоянно мятежная хартия в платоническом смысле подрывной деятельности искусства…

Высокая концепция свободы воплощена в квартетах… как за пределами, так и включая то, что имел в виду сам Бетховен, когда писал [принцу Галитзину], что его музыка может «помочь страдающему человечеству». Они являются мерилом человека… и частью описания качества человека, и их существование является гарантией.

Происходит символическое событие, которое объявляет о переходе от повседневной жизни к принципиально иной среде, «скачке» из устоявшейся социальной вселенной в отчужденную вселенную искусства; это наступление тишины:

Момент, с которого начинается музыкальное произведение, дает ключ к пониманию природы всего искусства. Несоответствие этого момента по сравнению с бесчисленным, незаметным молчанием, которое ему предшествовало, является секретом искусства… это различие между действительным и желаемым. Все искусство – это попытка определить и сделать неестественным это различие.

И это молчание становится частью эстетической формы не только в музыке: оно пронизывает все творчество Кафки; оно всегда присутствует в «Финале игры» Беккета; оно присутствует в картине Сезанна.

«…единственным стремлением [художника] должно быть молчание. Он должен заглушить в себе голоса предрассудков, он должен забыть и продолжать забывать, он должен заставить все вокруг себя замолчать, он должен быть совершенным эхом».

«Эхо» не того, что является непосредственной природой, реальностью, а той реальности, которая проявляется в отчуждении художника от непосредственной реальности – даже от революции.

Связь между искусством и революцией – это единство противоположностей, антагонистическое единство. Искусство подчиняется необходимости и обладает свободой, которая является его собственной, а не свободой революции. Искусство и революция объединены в «изменении мира» – освобождении. Но в своей практике искусство не отказывается от своих собственных потребностей и не покидает своего собственного измерения: оно остается неработоспособным. В искусстве политическая цель проявляется только в преображении, которое является эстетической формой. Революция вполне может отсутствовать в творчестве, даже если сам художник «занят», является революционером.

Андре Бретон вспоминает случай с Курбе и Рембо. Во время Коммуны 1871 года Курбе был членом Совета коммуны, его считали ответственным за демонтаж Вандомской колонны. Он боролся за «свободное и непривилегированное» искусство. Однако в его картинах нет прямого свидетельства революции (хотя оно есть в его рисунках); в них нет политического содержания. После краха Коммуны и после расправы над ее героями Курбе пишет натюрморты.

«…немного этих яблок…». потрясающие, колоссальные, необычайные по своему весу и чувственности, они более мощные и более «протестные», чем любая политическая картина.

Бретон пишет:

Все происходит так, как если бы он решил, что должен быть какой-то способ отразить его глубокую веру в улучшение мира во всем, что он пытался вызвать, какой-то способ заставить это каким-то образом проявиться в свете, который он заставил упасть на горизонт или на брюхо косули.

И Рембо: он сочувствовал Коммуне; он разработал конституцию для коммунистического общества, но содержание его стихов, написанных под непосредственным влиянием Коммуны, «ни в коей мере не отличается от содержания других стихотворений». Революция была в его поэзии от начала и до конца: как забота технического порядка, а именно, перевести мир на новый язык!

Политическая «ангажированность» становится проблемой художественной «техники», и вместо того, чтобы переводить искусство (поэзию) в реальность, реальность переводится в новую эстетическую форму. Радикальный отказ, протест проявляется в том, как слова группируются и перегруппировываются, освобождаясь от их привычного употребления и злоупотребления. Алхимия слова; образ, звук, создание другой реальности из существующей – постоянная воображаемая революция, возникновение «второй истории» в историческом континууме.

Постоянное эстетическое ниспровержение – это путь искусства.

Отмена эстетической формы, представление о том, что искусство может стать составной частью революционной (и дореволюционной) практики, пока при полностью развитом социализме оно не будет адекватно воплощено в реальность (или поглощено «наукой») – это представление ложно и угнетающе: это означало бы конец искусства. Мартин Уолсер хорошо сформулировал эту ложь в отношении литературы:

Метафора «смерти литературы» приходит на вечность раньше: только когда объекты и их имена сольются воедино (в eins verschmelzen), только тогда литература будет мертва. До тех пор, пока не наступит это райское состояние, борьба за объекты (Streit um die Gegenstande) также будет вестись с помощью слов.

И значение слов будет продолжать обесценивать их обычное значение: они (а также образы и тона) будут продолжать воображаемую трансформацию предметного мира, человека и природы. Совпадение слов и вещей: это означало бы, что все потенциальные возможности вещей были бы реализованы, что «сила негатива» перестала бы действовать – это означало бы, что воображение стало полностью функциональным: слуга инструменталистского Разума.

Я говорил об «искусстве как форме реальности» в свободном обществе. Фраза двусмысленна. Предполагалось, что это указывает на существенный аспект освобождения, а именно, на радикальное преобразование технической и природной вселенной в соответствии с эмансипированной чувствительностью (и рациональностью) человека. Я все еще придерживаюсь этой точки зрения. Но цель постоянна; то есть, независимо от того, в какой форме искусство никогда не сможет устранить напряжение между искусством и реальностью. Устранение этого напряжения было бы невозможным окончательным единством субъекта и объекта: материалистическая версия абсолютного идеализма. Это отрицает непреодолимый предел изменчивости человеческой природы: биологический, а не теологический предел. Интерпретировать это непоправимое отчуждение искусства как признак буржуазного (или любого другого) классового общества – нонсенс.

Бессмыслица имеет под собой фактическую основу. Эстетическое представление Идеи, всеобщего в частном, приводит искусство к преобразованию частных (исторических) условий в универсальные: показать как трагическую или космическую судьбу человека то, что является только его судьбой в установленном обществе. В западной традиции существует празднование ненужной трагедии, ненужной судьбы – ненужной в той мере, в какой они относятся не к человеческому состоянию, а скорее к конкретным социальным институтам и идеологиям. Ранее я ссылался на работу, в которой класс содержание кажется наиболее очевидным по существу: катастрофа мадам Бовари, очевидно, обусловлена специфическим положением мелкой буржуазии во французской провинции. Тем не менее, вы можете в своем воображении, читая рассказ, убрать (или, скорее, «заключить в скобки») «внешнее», постороннее окружение, и вы прочтете в рассказе отказ и отрицание мира французских мелких буржуа, их ценностей, их морали, их устремлений и желания, а именно, судьба мужчин и женщин, попавших в катастрофу любви. Просвещение, демократия и психоанализ могут смягчить типичные феодальные или буржуазные конфликты и, возможно, даже изменить исход – трагическая сущность останется. Это взаимодействие между универсальным и частным, между классовым содержанием и трансцендентной формой и есть история искусства.

Возможно, существует «шкала», согласно которой классовое содержание наиболее отчетливо проявляется в литературе и наименее отчетливо (если вообще проявляется!) в музыке (иерархия искусств Шопенгауэра!). Слово ежедневно сообщает общество своим членам; оно становится именем для объектов, поскольку они сделаны, сформированы, используются установленным обществом. Цвета, формы, тона не несут такого «значения»; они в некотором смысле более универсальны, «нейтральны» по отношению к их социальному использованию. Напротив, слово может практически утратить свое трансцендентное значение – и имеет тенденцию к этому по мере того, как общество приближается к стадии полного контроля над вселенной дискурса. Тогда мы действительно можем говорить о «совпадении имени и его объекта» – но ложном, вынужденном, обманчивом совпадении: инструменте господства.

Я снова ссылаюсь на использование оруэлловского языка как обычного средства общения. Господство этого языка над умами и телами людей – это нечто большее, чем откровенное промывание мозгов, нечто большее, чем систематическое применение лжи как средства манипуляции. В каком-то смысле этот язык верен; он совершенно невинно выражает вездесущие противоречия, которые пронизывают это общество. При режиме, который оно установило, стремление к миру действительно ведет войну (против «коммунистов» повсюду); прекращение войны означает именно то, что делает воюющее правительство, хотя на самом деле оно может будьте противоположны, а именно, усиливайте, а не продлевайте бойню; свобода – это именно то, что люди имеют при администрации, хотя на самом деле может быть наоборот; слезоточивый газ и растения-убийцы действительно «законны и гуманны» по отношению к вьетнамцам, поскольку они причиняют «меньше страданий» людям, чем «сжечь их напалмом» – по-видимому, единственная альтернатива, открытая для этого правительства. Эти вопиющие противоречия вполне могут проникнуть в сознание людей – это не меняет того факта, что слово, как оно определено (государственной или частной) администрацией, остается действительным, эффективным, оперативным: оно стимулирует желаемое поведение и действие. Язык снова приобретает магический характер: представителю правительства стоит только произнести слова «национальная безопасность», и он получит то, что хочет – скорее раньше, чем позже.

Именно на этом этапе радикальные усилия по поддержанию и усилению «силы негатива», подрывного потенциала искусства, должны поддерживать и усиливать отчуждающую силу искусства: эстетическую форму, в которой только и может передаваться радикальная сила искусства.

В своем эссе «Фантазия о капитализме и культурной революции» Питер Шнайдер называет это возвращение эстетической трансцендентности «пропагандистской функцией искусства»:

Пропагандистское искусство искало бы в записанной истории сновидений (Wunschgeschichte) человечества утопические образы, освобождало бы их от искаженных форм, которые были навязаны им материальными условиями жизни, и указывало бы этим мечтам (Wtinschen) путь к реализации, которая теперь, наконец, стала возможной… Эстетика этого искусства должна быть стратегией реализации мечты.

Эта стратегия реализации, именно потому, что она должна быть стратегией мечты, никогда не может быть «полной», никогда не может быть переводом в реальность, что превратило бы искусство в психоаналитический процесс. Реализация скорее означает поиск эстетических форм, которые могут передать возможности освобождающего преобразования технической и природной среды. Но и здесь сохраняется дистанция между искусством и практикой, отделение первого от последнего.

В период между двумя мировыми войнами, когда протест, казалось, можно было непосредственно перевести в действие, соединенное с действием, когда разрушение эстетической формы казалось ответом на действия революционных сил, Антонен Арто сформулировал программу уничтожения искусства: «En finir avec les chefs-d’oeuvres»: искусство должно стать заботой масс (la foule), должно быть делом улиц и, прежде всего, организма, тела, природы. Таким образом, это сдвинуло бы людей, сдвинуло бы вещи, ибо: «il faut que les choses ere vent pour repartir et recommencer».

Змей движется в такт музыке не из-за их «духовного содержания», а потому, что их вибрации передаются через землю всему телу змеи. Искусство прервало эту коммуникацию и «лишило жест (un geste) его отражения в организме»: это единство с природой должно быть восстановлено: «под поэзией текста есть поэзия на суд, без формы и без текста».

Необходимо вернуть эту естественную поэзию, которая все еще присутствует в вечных мифах человечества (таких как «под текстом» в «Эдипе» Софокла) и в магии первобытных народов: ее повторное открытие является необходимым условием для освобождения человека. Ибо «мы не свободны, и небо все еще может упасть нам на голову. И театр создан прежде всего для того, чтобы научить нас всему этому». Для достижения этой цели театр должен покинуть сцену и выйти на улицу, к массам. И это должно потрясти, жестоко потрясти и разрушить самодовольное сознание и бессознательное.

[Театр], где жестокие физические образы подавляют и гипнотизируют чувствительность зрителя, захваченного в театре как вихрем превосходящих сил.

Даже в то время, когда Арто писал, «превосходящие силы» были совсем другого рода, и они захватывали человека не для освобождения, а для того, чтобы более эффективно поработить и уничтожить его. И сегодня, какой возможный язык, какой возможный образ может сокрушить и загипнотизировать умы и тела, которые живут в мирном сосуществовании (и даже извлекают выгоду из) геноцида, пыток и ядов? И если Арто хочет «постоянного звучания»: звуков, шумов и криков, сначала из-за их качества вибрации, а затем из-за того, что они представляют, мы спрашиваем: разве публика, даже «естественная» публика на улицах, давно не привыкла к жестоким шумам, крикам, каково повседневное оснащение средств массовой информации, спорта, дорог, мест отдыха? Они не разрушают гнетущую привычку к разрушению; они воспроизводят его.

Немецкий писатель Петер Хандке раскритиковал «ekelhafte Unwahrheit von Ernsthaftigkeiten im Spielraum (отвратительная ложь серьезности в игре). Это обвинение не является попыткой удержать политику вне театра, а указывает на форму, в которой она может найти выражение. Обвинение не может быть поддержано в отношении греческой трагедии, Шекспира, Расина, Клейста, Ибсена, Брехта, Беккета: там, благодаря эстетической форме, «пьеса» создает свою собственную вселенную «серьезности», которая не соответствует данной реальности, а скорее ее отрицанию. Но обвинение справедливо для партизанского театра сегодняшнего дня: это contradictio in adjecto; полностью отличается от китайского (независимо от того, играли ли в «Долгом марше» или после него); там действие театра происходило не во «вселенной игры», это было частью революции в действительном процессе, и установил, как эпизод, идентичность между игроками и бойцами: единство пространства пьесы и пространства революции.

Живой театр может служить примером саморазрушительной цели. Это систематическая попытка объединить театр и революцию, игру и битву, физическое и духовное освобождение, индивидуальные внутренние и социальные внешние изменения. Но этот союз окутан мистикой: «Каббала, тантрическое и хасидское учение, И Цзин и другие источники». Смесь марксизма и мистицизма, Ленина и доктора Р. Д. Лэйнга не работает; она ослабляет политический импульс. Освобождение тела, сексуальная революция, превращаясь в ритуал, который нужно выполнять («обряд всеобщего общения»), теряет свое место в политической революции: если секс – это путешествие к Богу, его можно терпеть даже в крайних формах. Революция любви, ненасильственная революция, не представляет серьезной угрозы; власть имущие всегда были способны справиться с силами любви. Радикальная десублимация, которая происходит в театре, как театре, – это организованная, организованная, осуществленная десублимация – она близка к превращению в свою противоположность.

Неправда – это судьба несублимированного, прямого представления. Здесь «иллюзорный» характер искусства не отменяется, а удваивается: игроки играют только те действия, которые они хотят продемонстрировать, и само это действие нереально, это игра.

Различие между внутренней революцией эстетической формы и ее разрушением, между подлинной и надуманной непосредственностью (различие, основанное на напряжении между искусством и реальностью) также стало решающим в развитии (и функционировании) «живой музыки», «естественной музыки». Это как если бы культурная революция выполнила требование Арто, чтобы музыка в буквальном смысле двигала телом, тем самым вовлекая природу в восстание. Музыка жизни действительно имеет подлинную основу: черная музыка как крик и песня рабов и гетто. В этой музыке сама жизнь и смерть чернокожих мужчин и женщин переживаются заново: музыка – это тело; эстетическая форма – это «жест» боли, скорби, обвинения. С захватом власти белыми происходит существенное изменение: белый «рок» – это то, чем не является его черная парадигма, а именно производительность. Как будто плач и крики, прыжки и игры теперь происходят в искусственном, организованном пространстве; что они направлены на (сочувствующую) аудиторию. То, что было частью постоянства жизни, теперь становится концертом, фестивалем, готовящимся диском». Группа» становится фиксированной сущностью (verdinglicht), поглощающей индивидов; она «тоталитарна» в том смысле, что подавляет индивидуальное сознание и мобилизует коллективное бессознательное, которое остается без социальной основы.

И по мере того, как эта музыка теряет свое радикальное влияние, она стремится к массовости: слушатели и соисполнители в аудитории – это массы, устремляющиеся на зрелище, на представление.

Правда, в этом спектакле зрители активно участвуют: музыка движет их телами, делает их «естественными». Но их (буквально) электрическое возбуждение часто принимает черты истерии. Агрессивная сила бесконечно повторяющегося стучащего ритма (вариации которого не открывают другого измерения музыки), сжимающие диссонансы, стандартизированные «замороженные» искажения, уровень шума в целом – разве это не сила разочарования? И идентичные жесты, изгибы и сотрясения тел, которые редко (если вообще когда-либо) по-настоящему касаются друг друга – это похоже на топтание на месте, это никуда не приведет, кроме как в массу, которая скоро рассеется. Эта музыка – в буквальном смысле имитация, имитация эффективной агрессии: более того, это еще один случай катарсиса: групповая терапия, которая временно снимает запреты. Освобождение остается частным делом.

Напряжение между искусством и революцией кажется непреодолимым. Искусство само по себе, на практике, не может изменить реальность, и искусство не может подчиниться реальным требованиям Эволюции, не отрицая себя. Но искусство может и будет черпать вдохновение и саму свою форму из господствовавшего тогда революционного движения, ибо революция заложена в самой сути искусства. Историческая сущность искусства проявляется во всех формах отчуждения; это исключает любое представление о том, что возвращение эстетической формы сегодня может означать возрождение классицизма, романтизма или любой другой традиционной формы. Позволяет ли анализ социальной реальности указать какие-либо формы искусства, которые отвечали бы революционному потенциалу в современном мире?

Согласно Адорно, искусство реагирует на тотальный характер репрессий и администрации полным отчуждением. Крайними примерами может быть высокоинтеллектуальная, конструктивистская и в то же время спонтанно-бесформенная музыка Джона Кейджа, Штокхаузена, Пьера Булеза.

Но достигли ли эти усилия точки невозврата, то есть точки, когда произведение выходит из измерения отчуждения, сформированного отрицания и противоречия и превращается в звуковую игру, языковую игру – безвредную и без обязательств, шок, который больше не шокирует, и, следовательно, уступает?

Радикальная литература, которая говорит в бесформенной полуспонтанности и прямоте, теряет вместе с эстетической формой политическое содержание, в то время как это содержание прорывается в наиболее высоко сформированных стихотворениях Аллана Гинзберга и Ферлингетти. Самое бескомпромиссное, самое крайнее обвинение нашло выражение в работе, которая именно из-за своего радикализма отталкивает политическую сферу: в работе Сэмюэля Беккета нет надежды, которую можно перевести в политические термины, эстетическая форма исключает всякое приспособление и оставляет литературу как литературу. И как литература, работа несет в себе одно-единственное послание: покончить с вещами такими, какие они есть. Точно так же революция присутствует в самой совершенной лирике Бертольда Брехта, а не в его политических пьесах, и в «Войцехе» Альбана Берга, а не в сегодняшней антифашистской опере.

Это уход антиискусства, возрождение формы. И вместе с этим мы находим новое выражение изначально подрывных качеств эстетического измерения, особенно красоты как чувственного проявления идеи свободы. Восторг красоты и ужас политики; Брехт сжал это в пяти строках:

Образ дерева по-прежнему присутствует в стихотворении, которое «подкрепляется» речью Гитлера. Ужас того, что есть, знаменующий момент творения, является источником стихотворения, воспевающего красоту цветущей яблони. Политическое измерение остается приверженным другому, эстетическому измерению, которое, в свою очередь, приобретает политическую ценность. Это происходит не только в творчестве Брехта (который уже считается «классиком»), но и в некоторых радикальных песнях протеста сегодняшнего или вчерашнего дня, особенно в текстах и музыке Боба Дилана. Возвращается красота, возвращается «душа»: не та, что в еде и «на льду», а старая и подавленная, та, что была в Лжи, в мелодии: cantabile. Это становится формой подрывного содержания, не как искусственное возрождение, а как «возвращение репрессированных». Музыка, в своем собственном развитии, доводит песню до точки восстания, где голос, в слове и высоте, останавливает мелодию, песню и превращается в протест, крик.

Соединение искусства и революции в эстетическом измерении, в самом искусстве. Искусство, которое стало способным быть политическим даже при (кажущемся) полном отсутствии политического содержания, где не остается ничего, кроме стихотворения – о чем? Брехт совершает чудо, заставляя самый простой обычный язык говорить невыразимое: стихотворение вызывает, на исчезающий момент, образы освобожденного мира, освобожденной природы:

Образ освобождения – в полете журавлей по их прекрасному небу с облаками, которые сопровождают их: небо и облака принадлежат им – без господства и господства. Образ заключается в их способности убегать из мест, где им угрожают: от дождя и винтовочных выстрелов. Они в безопасности до тех пор, пока остаются самими собой, полностью друг с другом. Образ исчезает: ветер может унести их в небытие – они все равно будут в безопасности: они перелетают из одной жизни в другую. Время само по себе больше не имеет значения: журавли встретились совсем недавно, и они скоро расстанутся друг с другом. Пространство больше не является пределом: они летят в никуда, и они бегут от всех, от всех. Конец – это иллюзия: кажется, что любовь дает длительность, покоряет время и пространство, избегает разрушения. Но иллюзия не может отрицать реальность, которую она вызывает: журавли в своем небе, со своими облаками. Цель – это также отрицание иллюзии, настаивание на ее реальности, реализация. Эта настойчивость заложена в языке стихотворения, который является прозой, становящейся стихом и песней посреди жестокости и коррупции из Нецештадта (Махагонни) – в диалоге между шлюхой и бомжом. В этом стихотворении нет ни одного слова, которое не было бы прозой. Но эти слова соединяются в предложения или части предложений, которые говорят и показывают то, чего обычный язык никогда не говорит и не показывает. Кажущиеся «протокольные утверждения», которые, кажется, описывают вещи и движения в непосредственном восприятии, превращаются в образы того, что выходит за рамки любого непосредственного восприятия: полета в царство свободы, которое также является царством красоты.

Странный феномен: красота как качество, которое есть в опере Верди, а также в песне Боба Дилана, в картине Энгра, а также Пикассо, во фразе Флобера, а также Джеймса Джойса, в жесте герцогини Германтской, а также девушки-хиппи! Общим для всех них является выражение, вопреки его пластической деэротизации, красоты как отрицания товарного мира и требуемых им действий, отношений, взглядов, жестов.

Эстетическая форма будет продолжать меняться по мере того, как политическая практика преуспевает (или терпит неудачу) в построении лучшего общества. В оптимальном случае мы можем представить себе вселенную, общую для искусства и реальности, но в этой общей вселенной искусство сохранит свою трансцендентность. По всей вероятности, люди не будут говорить, писать или сочинять стихи; проза мира сохранится». Конец искусства» мыслим только в том случае, если люди больше не способны различать истинное и ложное, добро и зло, прекрасное и уродливое, настоящее и будущее. Это было бы состояние совершенного варварства на пике цивилизации – и такое состояние действительно является исторической возможностью.

Искусство ничего не может сделать, чтобы предотвратить рост варварства – оно само по себе не может сохранить открытой свою собственную область внутри общества и против него. Для своего собственного сохранения и развития искусство зависит от борьбы за отмену социальной системы, которая порождает варварство как свою собственную потенциальную стадию: потенциальную форму своего прогресса. Судьба искусства по-прежнему связана с судьбой революции. В этом смысле это действительно внутренняя потребность искусства, которая толкает художника на улицы – сражаться за Коммуну, за большевистскую революцию, за немецкую революцию 1918 года, за китайскую и кубинскую революции, за все революции, которые имеют исторический шанс на освобождение. Но при этом он покидает вселенную искусства и входит в более широкую вселенную, антагонистической частью которой остается искусство: вселенную радикальной практики.

Сегодняшняя культурная революция вновь ставит на повестку дня проблемы марксистской эстетики. В предыдущих разделах я попытался внести предварительный вклад в эту тему; для адекватного обсуждения потребуется еще одна книга. Но в этом контексте снова должен быть поднят один конкретный вопрос, а именно, значение и сама возможность «пролетарской литературы» (или литературы рабочего класса). На мой взгляд, дискуссия никогда больше не достигла теоретического уровня, которого она достигла в двадцатых и начале тридцатых годов, особенно в споре между Георгом Лукачем, Йоханнесом Р. Бехер и Андор Габор, с одной стороны, и Бертольд Брехт, Вальтер Беньямин, Ханнс Эйслер и Эрнст Блох – с другой. Дискуссия в этот период записана и пересмотрена в превосходной книге Хельги Галлас «Марксистская литературная теория» (Neuwied: Luchterhand, 1971).

Все главные герои принимают центральную концепцию, согласно которой искусство (обсуждение практически ограничивается литературой) определяется, как в его «истинном содержании», так и в его формах, классовым положением автора (конечно, не просто с точки зрения его личной позиции и сознания, но объективного соответствия его работы к материальному и идеологическому положению класса). Вывод, который следует из этого обсуждения, заключается в том, что на историческом этапе, когда только позиция пролетариата делает возможным понимание целостности социального процесса, а также необходимости и направления радикальных изменений (т. е. «правды»), только пролетарская литература может выполнять прогрессивную функцию искусство и развитие революционного сознания: незаменимое оружие в классовой борьбе.

Может ли такая литература возникнуть в традиционных формах искусства, или она будет развивать новые формы и методы? Это случай противоречия: в то время как Лук и кс (а вместе с ним и тогдашняя «официальная» коммунистическая линия) настаивают на законности (обновленной) традиции (особенно великого реалистического романа 19-го века), Брехт требует радикально отличных форм (таких как «эпический театр»)и Бенджамин призывает к переходу от самой формы к таким новым техническим выражениям, как фильм: «большие закрытые формы против маленьких открытых форм».

В некотором смысле противостояние закрытых и открытых форм больше не кажется адекватным выражением проблемы: по сравнению с сегодняшним антиискусством открытые формы Брехта выглядят как «традиционная» литература. Проблема скорее заключается в лежащей в основе концепции пролетарского мировоззрения, которое в силу своего (особого) классового характера представляет истину, которую искусство должно передавать, если оно хочет быть подлинным искусством. Эта теория предполагает существование пролетарского мировоззрения.

Но именно это предположение не выдерживает даже предварительного (аннахернского) исследования.

Это констатация факта – и теоретическое понимание. Если термин «пролетарское мировоззрение» означает мировоззрение, распространенное среди рабочего класса, то в развитых капиталистических странах это мировоззрение, разделяемое значительной частью других классов, особенно среднего класса. (На ритуализированном марксистском языке это было бы названо мелкобуржуазным реформистским сознанием.) Если термин предназначен для обозначения революционного сознания (латентного или фактического), то сегодня оно, безусловно, не является отчетливо или даже преимущественно «пролетарским» – не только потому, что революция против глобального монополистического капитализма – это нечто большее, чем пролетарская революция, но и потому, что ее условия, перспективы и цели не могут быть адекватно оценены сформулировано в терминах пролетарской революции (см. Главу 1). И если эта революция должна быть (в какой бы форме) представлена в качестве цели в литературе, такая литература не может быть типично пролетарской.

Таков, по крайней мере, вывод, вытекающий из марксистской теории. Я снова напоминаю диалектику всеобщего и частного в концепции пролетариата: как класс в капиталистическом обществе, но не принадлежащий к нему, его особый интерес (его собственное освобождение) в то же время является общим интересом: он не может освободиться, не уничтожив себя как класс и все классы. Это не «идеал», а сама динамика социалистической революции. Отсюда следует, что цели пролетариата как революционного класса самотрансцендентны: оставаясь историческими, конкретными целями, они простираются по своему классовому содержанию за пределы конкретного классового содержания. И если такая трансцендентность является существенным качеством любого искусства, из этого следует, что цели революции могут найти выражение в буржуазном искусстве и во всех формах искусства. Кажется, что это больше, чем вопрос личных предпочтений, если у Маркса был консервативный вкус в искусстве, а Троцкий, как и Ленин, критически относились к понятию «пролетарской культуры».

Поэтому нет ни парадокса, ни исключения, когда даже специфически пролетарское содержание находит свое пристанище в «буржуазной литературе». Они часто сопровождаются своего рода лингвистической революцией, которая заменяет язык правящего класса языком пролетариата – без разрушения традиционной формы (романа, драмы). Или, наоборот, пролетарское революционное содержание формируется в «высоком», стилизованном языке (традиционной) поэзии: как в «Трехгрошовой опере» Брехта и «Махагонни» и в «художественной» прозе его «Галилея».

Представители специфически пролетарской литературы пытались спасти это понятие, установив широкий критерий, который позволил бы отвергнуть «реформистских» буржуазных радикалов, а именно появление в произведении основных законов, управляющих капиталистическим обществом. Сам Лукач сделал это шаблоном, по которому можно определить подлинную революционную литературу. Но именно это требование оскорбляет саму природу искусства. Базовая структура и динамика общества никогда не могут найти чувственного, эстетического выражения: в марксистской теории они являются сущностью, стоящей за внешним видом, которая может быть достигнута только с помощью научного анализа и сформулирована только в терминах такого анализа». Открытая форма» не может закрыть разрыв между научной истиной и ее эстетическим видом. Введение в пьесу или роман монтажа, документации, репортажа вполне может (как у Брехта) стать неотъемлемой частью эстетической формы – но это может быть только второстепенной частью.

Искусство действительно может стать оружием в классовой борьбе, способствуя изменениям в преобладающем сознании. Однако случаи, когда существует очевидная корреляция между соответствующим классовым сознанием и произведением искусства, крайне редки (Мольер, Бомарше, Дефо). В силу своих подрывных качеств искусство ассоциируется с революционным сознанием, но в той степени, в какой преобладающее сознание класса является утвердительным, интегрированным, притупленным, революционное искусство будет противостоять ему. Там, где пролетариат нереволюционен, революционная литература не будет пролетарской литературой. Оно также не может быть «закреплено» в преобладающем (нереволюционном) сознании: только разрыв, скачок может предотвратить возрождение «ложного» сознания в социалистическом обществе.

Заблуждения, окружающие понятие революционной литературы, все еще усугубляются в условиях сегодняшней культурной революции. Антиинтеллектуализм, свирепствующий в Новых левых, поддерживает спрос на литературу рабочего класса, которая выражает реальные интересы и «эмоции» рабочего. Например: «Левых интеллектуалов» обвиняют в их «революционной эстетике», а «определенную группу талмудистов» обвиняют в том, что они больше «разбираются во многих оттенках и нюансах слова, чем в участии в революционном процессе». Архаичный антиинтеллектуализм питает отвращение к идее, что первое может быть существенной частью второго, частью того перевода мира на новый язык, который может передавать радикально новые требования освобождения.

Такие представители пролетарской идеологии критикуют культурную революцию как «поездку среднего класса». Обывательский ум находится в самом лучшем состоянии, когда он провозглашает, что эта революция «станет значимой» только «когда он начнет понимать очень реальное культурное значение, которое, например, имеет стиральная машина для семьи рабочего класса с маленькими детьми в подгузниках». И обывательский разум требует, чтобы «деятели этой революции… настроились на эмоции этой семьи в тот день, когда после месяцев споров и планирования будет доставлена стиральная машина…

Это требование реакционно не только с художественной, но и с политической точки зрения. Регрессивными являются не эмоции семьи рабочего класса, а идея превратить их в стандарт для подлинной радикальной и социалистической литературы: то, что провозглашается фокусом революционной новой культуры, на самом деле является приспособлением к устоявшейся.

Безусловно, культурная революция должна признать и разрушить эту атмосферу дома рабочего класса, но это не будет сделано путем «настройки» на эмоции, вызванные доставкой стиральной машины. Напротив, такое сочувствие увековечивает господствующую «атмосферу».

Концепция пролетарской литературы – революционной литературы остается под вопросом, даже если она освобождена от «настройки» на преобладающие эмоции и, вместо этого, связана с самым передовым сознанием рабочего класса. Это было бы политическим сознанием, распространенным только среди меньшинства рабочего класса. Если бы искусство и литература отражали такое передовое сознание, они должны были бы выражать реальные условия классовой борьбы и реальные перспективы свержения капиталистической системы. Но именно это жестокое политическое содержание препятствует их эстетической трансформации – поэтому очень веское возражение против «чистого искусства». Однако это содержание также препятствует менее чистому переводу в искусство, а именно переводу в конкретность повседневной жизни и практики. Лукойл на этом основании подверг критике репрезентативный рабочий роман того времени: персонажи этого романа разговаривают дома за обеденным столом на том же языке, что и делегат на партийном собрании.

Революционная литература, в которой рабочий класс является субъектом-объектом и которая является историческим наследником, определенным отрицанием «буржуазной» литературы, остается делом будущего.

Но то, что справедливо для понятия революционного искусства в отношении рабочего класса в развитых капиталистических странах, не относится к положению расовых меньшинств в этих странах и большинства в Третьем мире. Я уже упоминал о черной музыке; существует также черная литература, особенно поэзия, которую вполне можно назвать революционной: она дает голос тотальному бунту, который находит выражение в эстетической форме. Это не «классовая» литература, и ее конкретное содержание в то же время универсально: то, что поставлено на карту в конкретной ситуации угнетенного расового меньшинства, является самой общей из всех потребностей, а именно, само существование индивида и его группы как человеческих существ. Самое экстремальное политическое содержание не отталкивает традиционные формы.

Общим знаменателем неуместного радикализма в культурной революции является антиинтеллектуализм, который она разделяет с наиболее реакционными представителями Истеблишмента: бунт против Разума – не только против Разума капитализма, буржуазного общества и так далее, но и против Разума как такового. И точно так же, как действительно неотложная борьба с подготовкой кадров для учреждения в университетах превращается в борьбу против университета, так и разрушение эстетической формы превращается в разрушение искусства. Безусловно, в обеих ветвях интеллектуальной культуры изоляция и отчуждение от данной реальности действительно могут привести к «башне из слоновой кости», но также могут (и приводят) к тому, что Истеблишмент становится все более неспособным терпеть, а именно к независимому мышлению и чувствам.

Но при всем своем неуместном радикализме движение по-прежнему является самой передовой контрсилой. Оно расширило восстание на два основных направления: оно вовлекло в политическую борьбу сферу нематериальных потребностей (самоопределения, неотчужденных человеческих отношений) и физиологическое измерение существования: царство природы. Освобождение чувствительности – это общая основа. Это порождает новый опыт мира, нарушенного требованиями существующего общества, и жизненной необходимости полной трансформации. Что стало невыносимым, так это подавляющее единство противоположностей в этом мире: единство удовольствия и ужаса, спокойствия и насилия, удовлетворения и разрушения, красоты и уродства, которое ощутимо поражает нас в нашей повседневной жизни. Преобладающее презрение к «эстетическому снобизму» больше не должно удерживать нас от выражения этого опыта: отталкивающее единство противоположностей (наиболее конкретное и несублимированное проявление капиталистической диалектики!) стало жизненным элементом системы; протест против этих условий должен стать политическим оружием.

Битва будет выиграна, когда будет разрушен непристойный симбиоз противоположностей – симбиоз между эротической игрой моря (его волны накатывают как наступающие самцы, разбиваются по собственной воле, превращаясь в самку: лаская друг друга и облизывая камни) и процветающей индустрией смерти на его берегах, между полетом белых птиц и серых самолетов ВВС, между тишиной ночи и злобным пуканьем мотоциклов… Только тогда мужчины и женщины смогут свободно разрешить конфликт между Пятыми авеню и гетто, между деторождением и геноцидом. В долгосрочной перспективе политическое измерение больше не может быть отделено от эстетического, разум от чувствительности, жест баррикады от жеста любви. Конечно, первое вызывает ненависть – но ненависть ко всему нечеловеческому, и эта «внутренняя ненависть» является неотъемлемой составляющей культурной революции.

Это крайне непопулярно; люди ненавидят это, «массы» презирают это. Возможно, они чувствуют, что восстание действительно направлено против целого, против всех его прогнивших табу – что оно ставит под угрозу необходимость, ценность их выступления, их веселья, процветания вокруг них. Преобладает негодование против новой морали, женского жеста, презрения к работе Истеблишмента – негодование против мятежников, которые позволяют себе то, от чего люди вынуждены отказываться и подавлять.

Вильгельм Райх был прав, подчеркивая корни фашизма в подавлении инстинктов; он ошибался, когда видел главные движущие силы поражения фашизма в сексуальном освобождении. Последнее может зайти довольно далеко, не подвергая опасности капиталистическую систему на продвинутой стадии (где количество физической рабочей силы и продолжительность рабочего дня постепенно сокращаются). За пределами этой стадии инстинктивное освобождение становится сила социального освобождения только в той степени, в какой сексуальная энергия преобразуется в эротическую энергию, стремясь изменить образ жизни в социальном, политическом масштабе. По крайней мере, сегодня покорность, агрессия и отождествление людей со своими лидерами имеют рациональную, а не инстинктивную основу: лидеры все еще доставляют товары (и, периодически, тела врагов, которые угрожают продолжению доставки этих товаров). Это основа, на которой сформулированы и организованы ненависть и агрессия против повстанцев. И инстинктивный бунт станет политической силой только тогда, когда он будет сопровождаться и направляться бунтом разума: абсолютным отказом интеллекта (и интеллигенции) оказывать поддержку Истеблишменту и мобилизацией силы теоретического и практического разума для работы по изменению.

Фетишизм товарного мира, который, кажется, становится плотнее с каждым днем, может быть разрушен только мужчинами и женщинами, которые сорвали технологическую и идеологическую завесу, скрывающую происходящее, которая скрывает безумную рациональность целого, – мужчинами и женщинами, которые получили свободу развивать свои собственные потребности, чтобы построить, в знак солидарности, свой собственный мир. Конец овеществления – это начало индивидуума: нового Субъекта радикальной реконструкции. И генезис этой темы – это процесс, который разрушает традиционные рамки радикальной теории и практики. Идеи и цели культурной революции основаны на реальной исторической ситуации. У них есть шанс стать по-настоящему конкретными, повлиять на целое, если повстанцам удастся подчинить новую чувствительность (личное, индивидуальное освобождение) строгой дисциплине ума (die Anstrengung des Begriffs). Только последнее может защитить движение от индустрии развлечений и сумасшедшего дома, направляя его энергию на социально значимые проявления. И чем больше кажется, что безумная сила целого оправдывает любое спонтанное противодействие (каким бы саморазрушительным оно ни было), тем больше должно быть отчаяния, а неповиновение должно быть подчинено политической дисциплине и организации. Революция – ничто без собственной рациональности. Освобождающий смех хиппи, их радикальная неспособность воспринимать кровавую игру в «справедливость», «закон и порядок» всерьез, может помочь сорвать идеологическую завесу, но оставляет нетронутой структуру за завесой. Последнее может быть подавлено только теми, кто все еще поддерживает установленный рабочий процесс, кто составляет его человеческую основу, кто воспроизводит его прибыль и его власть. Они включают в себя постоянно растущий сектор среднего класса и интеллигенции. В настоящее время лишь небольшая часть этого огромного, по-настоящему скрытого населения движется и осознает. Помощь в распространении этого движения и этого осознания является постоянной задачей все еще изолированных радикальных групп.

Чтобы подготовить почву для этого развития, освобождение сознания по-прежнему является первостепенной задачей. Без этого всякая эмансипация чувств, вся радикальная активность остаются слепыми, обреченными на провал. Политическая практика все еще зависит от теории (только Истеблишмент может обойтись без нее!): от образования, убеждения – от Разума.

Есть один аргумент против этого «интеллектуализма», который еще предстоит обсудить. Суть аргументации такова: упор на теорию и образование отвлекает умственную и физическую энергию от арены, на которой будет решаться борьба против существующего общества – политической арены. Она преобразует экономические и социальные условия в культурные; она поглощена абстрактными интеллектуальными проблемами, в то время как грубая сила собирается уничтожить отчаянные движения сопротивления по всему миру. Таким образом, за весомым названием «культурная революция» (заимствованным из страны, где это массовое движение) скрывается не что иное, как частный, частный, идеологический бунт: оскорбление страдающих масс.

Лозунг «давайте сядем и порассуждаем вместе» по праву стал шуткой. Можете ли вы убедить Пентагон в чем-либо другом, кроме относительной эффективности машин для убийства – и их цена? Государственный секретарь может урезонить министра финансов, а последний – другого секретаря и его советников, и все они могут урезонить членов Правления крупных корпораций. Это кровосмесительные рассуждения; все они согласны по основному вопросу: укрепление установленной структуры власти. Рассуждать «извне» про структуры власти – наивная идея. Они будут прислушиваться только в той степени, в какой голоса могут быть преобразованы в те голоса, которые, возможно, приведут к власти другую группу той же структуры власти с той же конечной заботой.

Аргумент является подавляющим. Бертольт Брехт заметил, что мы живем в такое время, когда говорить о дереве кажется преступлением. С тех пор все стало намного хуже. Сегодня кажется преступлением просто говорить о переменах, в то время как общество превращается в институт насилия, прекращая в Азии геноцид, который начался с уничтожения американских индейцев. Разве сама сила этой жестокости не невосприимчива к устному и письменному слову, которое ее обвиняет? И разве слово, которое направлено против практикующих эту силу, не то же самое, что они используют для защиты своей власти? Существует уровень, на котором даже неразумные действия против них кажутся оправданными. Ибо действие разрушает, хотя и только на мгновение, замкнутую вселенную подавления. Эскалация встроена в систему и ускоряет контрреволюцию, если ее вовремя не остановить.

И все же в этой системе есть время для разговоров и время для действий, и эти времена определяются (отмечаются) конкретной социальной констелляцией сил. Там, где радикальные массовые действия отсутствуют, а Левые несравнимо слабее, их действия должны быть самоограничивающими. То, что навязывается восстанию усиленными репрессиями и концентрацией деструктивных сил в руках властной структуры, должно стать почвой для перегруппировки, пересмотра. Необходимо разработать стратегии, адаптированные для борьбы с контрреволюцией. Результат во многом зависит от способностей молодых людей нового поколения – не отсеиваться и не приспосабливаться, а научиться перегруппировываться после поражения, как развивать с новой чувствительностью новую рациональность, чтобы выдержать длительный процесс воспитания – непременную предпосылку для перехода к крупномасштабным политическим действиям. Ибо следующая революция будет заботой поколений, а «окончательный кризис капитализма» может занять почти столетие.

Мир должен быть преобразован; все специалисты по его благоустройству вместе взятые не помешают этому. Поскольку я не хочу понимать их, меня устраивает то, что я не понят ими.

Что касается прочих, я взываю к их доброй воле со смирением, которое не ускользнёт от них. Я бы хотел, чтобы эта книга была доступна для тех умов, что менее всего загрязнены идейным жаргоном. Надеюсь, что я ни в малейшей степени не допустил этого. Однажды из этого хаоса, выйдет несколько формул, которые нанесут сокрушительный удар по нашим врагам. Между тем, свою работу будут вершить перечитываемые фразы. Путь к простоте является самым сложным и, здесь в особенности, было бы полезно не вырывать из банальностей многочисленные корни, которые позволят нам пересадить их на другой почве и культивировать их для нашего собственного блага.

Я никогда не претендовал на новые откровения или на поставку новинок на рынок культуры. Незаметная корректива в существенном намного важнее сотни дополнительных инноваций. Единственное, что бывает новым, это направление потока банальностей.

Всё уже сказано, поскольку существуют люди, в т. ч. люди, читающие Лотреамона, хоть и немногие воспользовались им для себя. Поскольку наши знания сами по себе банальны, они могут быть благотворными только для тех умов, которые сами таковыми не являются.

Современный мир должен познать то, что он уже знает, стать тем, чем уже является, путём упорного преодоления препятствий на практике. Нельзя избежать банальности одним лишь манипулированием ей, доминированием над ней, её преодолением в грёзах, её сдачей на милость удовольствий субъективности. Я отвожу большую роль субъективной воле, но кто решится пенять мне на это прежде чем оценить всё на что способны, в пользу субъективности, объективные условия, реализуемые этим миром каждый день? Всё начинается с субъективности, но никогда не останавливается на ней. Сегодня менее чем когда-либо.

Борьба между субъективным и тем, что подтачивает его, расширит пределы старой классовой борьбы. Она оживит и обострит её. Стремление жить это политическое стремление. Мы не хотим мира, в котором мы застрахованы от голодной смерти в обмен на риск умереть от тоски.

Выживающий человек, это человек, пропущенный через мясорубку механизмов иерархической власти, попавший в хитросплетение вмешательств, в хаос угнетающих техник, которые должны быть упорядочены лишь терпеливым программированием программируемых мыслей.

Выживающий человек, это также единый человек, человек глобального отрицания. Не проходит ни одного момента, когда кто-то из нас не хочет жить противоречиво, и на каждом уровне реальности происходит конфликт между угнетением и свободой; а если нет, то этот конфликт причудливо деформируется и предстаёт в одно и то же время в двух различных антагонистических перспективах: в перспективе власти и перспективе преодоления. Посвящённые анализу этих двух перспектив, две части, из которых состоит

Трактат об умении жить, следует читать не по порядку, как обычно при чтении книг, а одновременно, причём описание негативного служит основой для позитивного проекта, а позитивный проект подтверждает негативность. Наилучший порядок для книги, это отсутствие всякого порядка, так чтобы читатель мог обнаружить свой собственный.

Когда книге чего-то не хватает, это отражает также то, чего не хватает читателю, как читателю и, даже больше, как человеку. Если какая-то часть скуки при работе над этой книгой проступает при её чтении, это лишь ещё один аргумент, обличающий недостаток жизни в нас самих. В остальном, серьёзность нашего времени должна оправдать серьёзность моего тона. Лёгкость всегда обретается за словами или по ту сторону их. Ирония здесь состоит в том, чтобы не забывать об этом.

Трактат об умении жить является частью течения агитации, которое ещё не прекратило говорить. Он является простым вкладом, вместе с другими, в воссоздание международного революционного движения. Его важность не ускользнёт ни от кого, и никто, со временем, не сможет избежать его выводов.

Современная история напоминает некоторые персонажи мультфильмов, которые стремительно мчатся куда-то, вырываясь за край обрыва, не замечая его, так что сила их воображения удерживает их в воздухе; пока они не взглянут вниз и, придя в сознание, не упадут.

Подобно героям Босустова, современная мысль больше не держится на плаву силой своих собственных миражей. То что поддерживало её ранее, сегодня топит её. Она полным ходом устремляется в реальность, которая уничтожает её: эта реальность проживаемая каждый день.

Действительно ли эта новая ясность является абсолютной новинкой? Мне так не кажется. Потребность в более ярком свете постоянно исходит из повседневной жизни, из необходимости, которую чувствует каждый, гармонизировать ритм своих шагов с маршем всего мира. В двадцати четырёх часах жизни одного человека больше истин, чем в сочинениях всех философов. Сами философы не могут проигнорировать этого, в той определённой снисходительности, с которой они относятся сами к себе; и этой снисходительности их учит их философия. После пируэтов над самим собой они приземляются на свои собственные плечи, чтобы с ещё большей высоты прокричать своё послание миру, этому миру, который философы в конце концов начинают воспринимать наизнанку; и все существа и все вещи начинают двигаться задом наперёд, вверх тормашками, чтобы убедить их, что они стоят прямо, в хорошем положении. Но они остаются в центре своего собственного бреда; не соглашаясь с этим они просто делают свой бред ещё более некомфортабельным.

Моралисты XVI и XVII вв. правили целым складом банальностей, но так тщательно скрывали это, что сделали из него целый дворец из штукатурки и размышлений. Идеальный дворец принимает прожитый опыт, но оставляет его в заточении. Здесь появляется сила убеждения и искренности, которую оживляют утончённые манеры и выдумка об «универсальном человеке», с духом постоянного страдания. Аналитик стремится избежать, через глубины сути, постепенного склероза по отношению к существованию; и чем больше он абстрагируется от самого себя, самовыражаясь в соответствии с доминирующим воображением своего века (феодальный мираж, где неразделимо слиты Бог, королевская власть и мир), чем больше его ясность фотографирует скрытое лицо жизни, тем больше она «изобретает» повседневное.

Философия Просвещения ускоряет спуск к конкретному по мере того, как конкретное в какой-то мере приходит к власти вместе с революционной буржуазией. После разрушения обиталищ Бога, человек низвергается в руины своей собственной реальности. Что произошло? Что-то вроде следующего: вот десять тысяч человек, убеждённых, что они видели как верёвка факира взвилась в воздух, в то время как множество фотоаппаратов продемонстрировали, что она ни на миллиметр не сдвинулась. Научная объективность выявляет мистификацию. Хорошо, но что она этим демонстрирует? Свёрнутую верёвку, абсолютно неинтересную. Я мало склонен к какому-либо выбору между сомнительным удовольствием быть одураченным и тоскливым созерцанием реальности, до которой мне нет дела. Реальность, которой я не понимаю, разве это не старая ложь изложенная по новому, не последняя стадия мистификации?

С сегодняшнего дня, аналитики выходят на улицы. Ясность – их единственное оружие. Их мысль больше не рискует оказаться в заточении: ни в фальшивой реальности богов, ни в фальшивой реальности технократов!

Религиозные верования отдаляли человека от самого себя; их Бастилия замуровала его в пирамидальном мире, с Богом на вершине и королём прямо под ним. Увы, 14 июля свободы на руинах единой власти явно не хватило, чтобы помешать самим руинам построиться в новую тюрьму. Под заёмной вуалью предрассудков проявилась не обнажённая истина, как мечтал Мелье, но клейкие идеологии. У пленников фрагментированной власти нет иного убежища от тирании, кроме тени свободы.

Нет ни одного жеста, ни одной мысли, которые не были бы заключены сегодня в сеть полученных идей. Медленное выпадение бесконечных фрагментов разорванного мифа распространяет повсюду пыль священного, пыль, от которой задыхается дух и воля к жизни. Ограничения стали менее оккультными, более грубыми; менее мощными, более многочисленными. Повиновение больше не излучается церковной магией, оно становится результатом массы мелких гипнозов: информации, культуры, урбанизма, рекламы, обусловливающих предложений на службе у любого установленного или будущего порядка. Для Гулливера, связанного по рукам и ногам, распростёртого на берегу Лиллипутов, решившего освободиться, внимательно осматривающегося вокруг себя, малейшая деталь, мельчайший контур на земле, слабейшее движение, всё обладает решающим значением, способным указать на то, от чего может зависеть его освобождение. В знакомом рождаются самые надёжные шансы на освобождение. Разве когда-то было иначе? Искусство, этика, философия доказывают это: под наслоением слов и концепций, всегда существует живая реальность неприспособленности к миру, всегда наготове, всегда готовая к прыжку. Поскольку ни боги, ни слова сегодня не могут уже стыдливо прикрывать её, эта банальность бродит обнажённая по вокзалам и незанятым участкам; она встречает вас при каждом вашем шаге в сторону, она кладёт вам руку на плечо, ловит ваш взгляд; и начинается диалог. Нужно потерять себя с ней или спастись вместе с ней.

Слишком многими трупами усеяны дорожки индивидуализма и коллективизма. По двум явно противоположным причинам бесновался один и тот же бандитизм, одно и то же угнетение отчуждённого человека. Рука, что задушила Лотреамона, вернулась, чтобы удавить Сергея Есенина. Первый умер в квартирном доме своего домохозяина Жюля-Франсуа Дюпуи, второй повесился в национализированной гостинице. В обоих случаях подтвердился закон «нет оружия твоей индивидуальной воли, которое, не обернулось бы против тебя, если им завладеют другие». Если кто-то говорит или пишет, что его устраивает если с этих пор практические предпосылки для личных прав будут основаны исключительно на самой личности, он приговаривает сам себя своим предложением, если при этом также не призывает свою аудиторию находить доказательство этого лишь в самих себе. Но такое доказательство можно только прожить, ощутить его внутри себя. Поэтому далее в данной работе не будет излагаться ничего, что не нужно будет проверять и исправлять в непосредственном опыте каждого. Ничто не является настолько ценным, чтобы его нельзя было начать заново, ничто не обладает такими богатствами, чтобы не нуждаться в том, чтобы его постоянно обогащали.

Как в частной жизни то, что человек думает и говорит о себе отличается от того, что он делает и кем является в реальности, так нет никого, кто не знал бы, чем отличается фразеология от мессианских претензий разных партий, их реальной организации и реальных интересов: есть то, что они о себе думают и есть то, чем они на деле являются. Иллюзии, которые человек питает в отношении себя и других в глубине не отличаются от иллюзий, которые питают о себе группы, классы и партии. Более того, они происходят из одного источника: из господствующих идей, которые есть идеи господствующего класса, хотя бы и в антагонистической форме.

Мир Измов, объемлющий всё человечество и каждую отдельную личность, всегда был лишь миром лишённым своей реальности, ужасно реальным соблазном лжи. Троичное поражение Коммуны, Спартакистского движения и Красного Кронштадта (1921 г.) продемонстрировало раз и навсегда кровавую баню, которая служит итогом трёх идеологий свободы: либерализма, социализма и большевизма. Само собой получается, что для того, чтобы универсально понять и признать это, незаконнорожденные или смешанные формы этих идеологий вульгаризуют свои первые преступления более тяжкими доказательствами: концлагерями, Алжиром Лакоста, Будапештом. Великие коллективные иллюзии, обескровленные сегодня из-за беспрестанного кровопролития множества людей, уступают место тысячам фрагментарных идеологий, продаваемых обществом потребления, подобно портативным машинкам промывания мозгов. Понадобится ли опять столько же крови, чтобы доказать, что сто тысяч уколов булавкой убивают с такой же верностью, как и два удара кувалдой?

Что я должен делать в группе действия, которая хочет, чтобы я оставил в гардеробе, не скажу несколько идей – потому что именно эти мои идеи и привели бы меня в эту группу – но мечты и желания, что неотделимы от меня, волю к аутентичной жизни без ограничений? Сменить отчуждение, сменить монотонность, сменить ложь, зачем?! Там где раскрыта иллюзия реальных перемен, простая перемена иллюзий становится невыносимой. Теперь, условия настоящего момента таковы: экономика не удержит нас от увеличивающегося потребления, а потребление без передышки это смена иллюзий в возрастающем ритме, которая мало помалу растворяет иллюзию перемен. Мы оказываемся в одиночестве, без перемен, замороженные в пространстве, образованном водопадом приспособлений, фольксвагенов и карманных книг.

Люди без воображения устают от значимости, придаваемой комфорту, культуре, досугу, всему тому, что уничтожает воображение. Это означает, что люди устали не от комфорта, культуры и досуга, но от способов их использования, как раз из-за которых мы не получаем от них удовольствия.

Общество изобилия это государство вуайеризма. У каждого свой калейдоскоп; лёгкое движение пальцев и образ изменяется. Нельзя упускать ничего: два холодильника, автомобиль Дофин, телевизор, карьера, трата времени… потом монотонность потребляемых образов выходит на поверхность, отражая монотонность производящих их действий, лёгкое вращение калейдоскопа между указательным и большим пальцами. Не было Дофина, только идеология не имеющая отношения к самой машине. Когда мы пробуем «Джонни Уокер, виски Элиты», мы ощущаем на себе эффекты странного коктейля из алкоголя и классовой борьбы. Ничто нас больше не удивляет, вот это драма! Монотонность идеологического спектакля заставляет нас осознать пассивность этой жизни, выживания. По ту сторону сфабрикованных скандалов – торговой марки «Скандал» и скандала в Панаме – появляется позитивный скандал, скандал действий лишённых своей субстанции, служащей той иллюзии, что утрачивает свою привлекательность и становится всё более ненавистной с каждым днём. Тщетные и бледные действия обладают силой, подпитывающей блистательные воображаемые компенсации, они обладают силой обогащения высоких философских размышлений, куда они входят подобно лакеям нелицеприятной категории «тривиальных» или «банальных», действия, которые сегодня свободны и обессилены, готовы потеряться снова, или погибнуть под весом своей собственной слабости. Вот они, в каждом из вас, знакомые, грустные, вновь вернувшиеся к непосредственной, движущейся реальности, которая является их «спонтанной» средой. И вот вы, сбитые с толку и потерянные в новой прозаичности, в перспективе сочетающей близкое и далёкое.

В конкретной, тактической форме, концепция классовой борьбы воплотила в себе первую перегруппировку болезненного опыта, проживаемого каждым индивидуально; она зародилась в вихре страданий, созданных ограничением человеческих отношений, превращаемых в механизмы эксплуатации повсюду в индустриальных обществах. Она порождается волей к преобразованию мира и изменению жизни.

Такое оружие нуждается в постоянном модифицировании. Мы видим, что Первый Интернационал повернулся спиной к художникам, основываясь исключительно на требованиях рабочих в своём проекте, который, как это продемонстрировал Маркс, включал в себя всех тех, кто искал, отказываясь быть рабами, обогащённой жизни и общности человечества. Ласнер, Борель, Ласальи, Бюхнер, Бодлер, Гёльдерлин, разве они тоже не воплощали в себе нищету и её радикальное отрицание? Было ли это простительной ошибкой? Не хочу даже знать об этом – но это приобретает бредовые пропорции, менее, чем век спустя, когда экономика потребления поглощает производственную экономику, а эксплуатация рабочей силы поглощается эксплуатацией повседневного творчества. Одинаковая энергия отбирается у рабочего как в часы его работы так и в часы его отдыха, поддерживая ход турбин власти, которую хранители старой теории блаженно смазывают своим формальным противоборством.

Те, кто говорит о революции и о классовой борьбе, не имея при этом в виду повседневную жизнь, не понимая подрывного элемента в любовных отношениях и позитивного заряда в отказе от ограничений, у таких людей во рту мертвечина.

Как-то раз, Руссо, пересекая крупную деревню, был оскорблён одним деревенским дурнем чья энергичность приводила в восторг толпу. Застигнутый врасплох Руссо, не найдя ни слова, чтобы ответить ему, был вынужден ретироваться на радость толпе. Когда его дух вновь обрёл покой, и он нашёл множество достойных, остроумных ответов, любой из которых был способен заткнуть за пояс того дурня, он был уже в двух часах езды от деревни.

Разве не напоминает большинство повседневных тривиальностей это смехотворное приключение Жан-Жака, но при этом приключение разведённое, разбавленное, уменьшенное до расстояния одного шага, одного взгляда, одной мысли, пережитое в качестве мелкого шока, ускользающей боли, недоступной для сознания и не оставляющей духу ничего кроме невнятного раздражения, которое не в силах обнаружить своё происхождение? Вовлечённые в постоянную погоню друг за другом, унижение и ответная реакция на него придают человеческим отношениям непристойный ритм, вихляющий бёдрами и хромающий одновременно. За приливами и отливами толпы, вдыхаемой и смятой прибытием и отходом пригородных поездов и вторгающейся на улицы, в конторы и цеха, являющимися при этом лишь робкими отступлениями, жестокими нападениями, жеманством и ударами когтей, наносящими рваные раны без какой-либо видимой причины. Волей навязанных встреч, вино превращается в уксус по мере того, как мы его пробуем. Невинность и доброта толпы, ради всего святого! Посмотрите, как она ощетинивается, угрожает со всех сторон, неуклюже появляется на территории противника, в то время как люди в ней далеки, слишком далеки от самих себя. Вот место, где из-за нехватки ножей, люди учатся использовать локти и взгляды.

Нет мёртвых сезонов, нет перемирий в вечной схватке между агрессорами и жертвами агрессии. Поток едва различимых знамений атакует того прохожего, который не одинок. Толки, жесты, взгляды переплетаются, сталкиваются, отклоняются от своего курса, отскакивают рикошетом подобно случайным пулям, убивающим тем более уверенно, чем больше нервного напряжения они создают. Мы только и делаем, что заключаем самих себя в странные скобки; подобно этим пальцам (я пишу в данный момент на террасе кафе), этим пальцам, бросающим на стол чаевые и пальцам официанта, подбирающим их, в то время как лица этих двух людей, словно сговорившись изо всех сил прятать те позорные действия, в которые они вовлечены, приобретают выражение равнодушия.

С точки зрения принуждения, повседневной жизнью правит экономическая система, в которой производство и потребление оскорблений приходят к равновесию. Старая мечта теоретиков свободного обмена достигает, таким образом, своего совершенства во взглядах некой демократии, обновлённой из-за отсутствия воображения у левых. Разве не странной, на первый взгляд, кажется ярость, с которой сторонники прогресса нападают на разрушенное здание либерализма, как если бы капиталисты, его признанные разрушители, уже не решили бы национализировать его и ввести планирование? На деле, она является не такой уж странной, если учесть, что концентрация внимания на критике уже подтверждённой фактами (поскольку уже общепризнанно, что капитализм медленно самореализуется в форме плановой экономики примитивной формой которой видимо, является советская модель) направлена на сокрытие того, что именно экономическая модель, просроченная и списанная со счетов, является той основой, на которой перестраиваются человеческие отношения. С каким беспокойным упрямством «социалистические» страны упорствуют в организации жизни по буржуазному образцу! Повсюду, это «вооружённое присутствие» в семье, браке, жертвоприношении, труде, отсутствии подлинности, будучи упрощённым и рационализированным гомеостатичным механизмом, сводит человеческие отношения к «равному» обмену уважением и унижениями. И вскоре, в идеальной демократии кибернетиков, все будут зарабатывать без каких-либо явных усилий какую-то часть бесчестья, которую досуг позволит распределять в соответствии с наилучшим регламентом справедливости; тогда справедливость распределения достигнет своего апогея, счастливы те старики, что доживут до этого дня!

Для меня – и, осмелюсь думать для некоторых других – в заболевании не может быть равновесия. Планирование – это лишь антитеза свободного обмена. Лишь обмен распланирован в нём, а с ним и взаимные жертвы, подразумеваемые им. Однако, если сохранить смысл слова «новшество», оно должно отождествляться с преодолением, а не с переодеванием. Для основания новой реальности не может быть иного принципа, кроме принципа дара. Я вижу в историческом опыте рабочих советов (1917, 1921, 1934, 1956 гг.), несмотря на его ошибки и на его нищету, как в трогательном поиске дружбы и любви, единственный вдохновляющий повод не отчаиваться в данной действительности. Но характер подобных экспериментов тщательно скрывается всем и всеми; умело поддерживается сомнение в их реальной значимости, даже в их существовании. Почему-то, ни один историк не потрудился изучить, как жили люди в самые экстремальные революционные моменты. Воля покончить со свободным обменом человеческими отношениями спонтанно выказывается в окольных негативных проявлениях. Когда установлена причина недомогания, удары более сильного и интенсивного заболевания уничтожают его.

В негативном смысле, бомбы Равашоля или, ближе к нам, эпопея Каракемады развеивают непонимание, царящее над глобальным отрицанием – явное более или менее, но явное повсюду – отношений, основанных на обмене и компромиссах. Я не сомневаюсь, испытав это много раз, что любой кто проведёт хоть один час в клетке ограничивающих отношений почувствует глубокую симпатию к Пьеру-Франсуа Ласнеру и его страсти к преступлению. Дело здесь абсолютно не в апологии терроризма, а в признании в нём самого жалкого и самого достойного действия, способного нарушить ход саморегулирующегося механизма социальной иерархической общины, обличая его. Запечатлённое в логике неспособного к жизни общества, убийство, зачатое таким образом, может предстать в виде дара. Именно это отсутствие страстно желанного присутствия описывал Малларме; тот самый, кто на суде Тридцати, назвал анархистов «ангелами чистоты».

Моя симпатия к убийце одиночке заканчивается там, где начинается тактика; но возможно самой тактике нужны исследователи, движимые индивидуальным отчаянием. Как бы то ни было, новая революционная тактика, та, что неразделимо основывается на исторической традиции и на практике индивидуальной самореализации, настолько же неизвестных, насколько распространённых, не имеет ничего общего с теми, кто будет лишь редактировать своими действиями жесты Равашоля или Бонно. Эта тактика, однако, лишь приговорит себя к теоретической спячке, если она коллективно не привлечёт тех, кого одиночество и ненависть к коллективной лжи, уже рациональным образом привели к решению убивать других или убить себя. Ни убийц, ни гуманистов! Первые принимают смерть, вторые приговаривают к ней. Пусть встретится десять человек, решившихся на молнии насилия вместо долгой агонии выживания; и только тогда закончится отчаяние и начнётся тактика. Отчаяние – это детская болезнь революционеров повседневной жизни.

Восхищение, которое я испытывал в юности перед преступниками – я чувствую его снова сегодня, но не из-за устаревшего романтизма, а из-за того, что благодаря им на свет выходят те алиби, которыми прикрывается социальная власть для того чтобы не быть свергнутой прямо на месте. Иерархическая социальная организация напоминает гигантский рэкет со способностью, выведенной на свет благодаря анархистскому терроризму, становиться вне досягаемости для насилия, вызываемого ей, поглощая и переправляя жизненную силу каждого во многообразие мелкой несущественной борьбы. («Очеловеченная» власть не может позволить себе обращаться к старым процедурам войны и этнической чистки). Свидетелей обвинения вряд ли можно заподозрить в анархистских симпатиях. Также, биолог Ганс Сейль констатирует, что «существует, в той же мере, в какой исчезают специфические причины болезней (микробы, недоедание), возрастающая пропорция людей, умирающих от того, что принято называть болезнями износа или болезнями вырождения, причинёнными стрессами, т. е. возникающими от износа тела, вызванного конфликтами, шоком, нервным напряжением, противоречиями, изматывающими ритмами…». Человек не может избежать необходимости вести своё собственное расследование рэкета, который преследует его даже в его мыслях, даже в его мечтах. Мельчайшие детали приобретают важнейшее значение. Раздражение, усталость, наглость, унижение… Кто выигрывает от них? И кто выигрывает от стереотипных ответов, что «Большой Брат Здравый Смысл» распространяет прикрываясь мудростью, как многие другие алиби? Должен ли я довольствоваться объяснениями, которые убивают меня, когда у меня есть всё чтобы выиграть там, где всё работает на то, чтобы я проиграл?

Рукопожатие связывает и развязывает узел встреч. Жест заодно любопытный и тривиальный, которым по весьма точному выражению обмениваются; разве он не является фактически самой упрощённой формой социального контракта? Какие гарантии они пытаются обеспечить, эти руки, сжимаемые справа, слева, случайно, с либеральностью, которая кажется восполняющей недостаток убеждённости? Убеждённости в том, что правит согласие, что существует социальная общность, что жизнь в обществе совершенна? Нас не перестаёт мучить эта потребность убеждать в этом самих себя, верить в это по привычке, скреплять это силой рукопожатия.

Взгляд игнорирует эти удовольствия; он не признаёт обмена. В чьём-либо присутствии, глазам становится неловко, как будто в зрачках того, кто находится напротив, отразится их собственный пустой и бездушный вид; едва встретившись, они скользят мимо и пытаются обмануть, их линии боя сталкиваются на некой виртуальной точке, очерчивая угол, в котором открытость означает разногласия, фундаментальным образом ощущаемую дисгармонию. Иногда достигается согласие, глаза встречаются; это прекрасный параллельный взгляд королевских пар запечатлённых в египетской скульптуре, это туманный, влажный взгляд, излучающий эротичность любовников; глаза, пожирающие друг друга издалека. Чаще всего, взгляд отрекается от слабого согласия, скреплённого рукопожатием. Распространённая мода на энергично подкреплённое социальное согласие – причём «пожмём руки» принимает коммерческий смысловой оттенок – разве это не игра на чувствах, не способ притупить восприимчивость взгляда и адаптировать его к виду спектакля, чтобы он не бунтовал? Здравый смысл потребительского общества привёл старое выражение «смотреть вещам в лицо» к логическому завершению: смотреть стало не на что кроме вещей.

Стать настолько же бесчувственным и поддающимся манипуляциям, как кирпич, вот к чему социальная организация благожелательно приглашает каждого. Буржуазии удалось распределить тяготы на основе большего равенства, она позволила большему числу людей страдать в соответствии с более рациональными нормами во имя конкретных и специализированных императивов (экономических, социальных, политических, юридических потребностей…) Расколотые таким образом, ограничения в свою очередь расщепляют хитрость и энергию, коллективно посвящаемые уходу от них или их уничтожению. Революционеры 1793 г. обладали величием потому что осмелились сбросить с трона, правившего людьми Бога; пролетарские революционеры получат свою силу из защиты такого величия, которое не смог бы дать им их буржуазный противник; их сила заключена в них самих.

Вся эта мораль, основанная на меновой стоимости, пользе дела, достоинстве труда, измеренных желаниях, выживании и на их противоположностях, чистой стоимости, бесплатности, паразитизме, инстинктивной жестокости, смерти, вот подлая канава, в которой человеческие качества варились в течение двух столетий. Из этих ингредиентов, само собой улучшенных, кибернетики мечтают сотворить будущего человека. Так ли мы убеждены, что уже не достигли безопасности абсолютно адаптируемых существ, передвигающихся с той же неуверенностью и бессознательностью, что и насекомые? Уже какое-то время совершаются попытки производить подсознательную рекламу, введение в фильмы кадров с автономными образами, длящихся 1/24 секунды, которые видит глаз, но не различает сознательное восприятие. Первые лозунги прекрасно передают то, что должно последовать. Это фразы: «Не води машину слишком быстро!» и «Пойдём в церковь!». Но что представляет из себя такое малое усовершенствование по сравнению с огромной обусловливающей машиной, каждая из шестерёнок которой, урбанизм, реклама, идеология, культура … способна на дюжину подобных улучшений? Опять же, знание участи, которая будет продолжать быть человеческой участью, если они ничего не предпримут, менее интересно, чем чувство самой жизни в этих деградирующих условиях.

«Лучший из миров» Хаксли, «1984» Оруэлла и Cinquieme Coup de Trompette Турена отодвигают в будущее тот ужас, который может спровоцировать один взгляд на настоящее; и именно в настоящем вызревает сознательность и воля к отрицанию. В отношении моей нынешней несвободы, будущее не представляет для меня интереса.

Чувство унижения это ни что иное, как ощущение того, что ты просто предмет. Его суть, когда ты её понял, становится боевой ясностью, в которой критика организации жизни не может быть отделена от мгновенного осознания проекта иной жизни. Да, строительство невозможно, кроме как на основе индивидуального отчаяния и его преодоления; попыток предпринятых для маскировки этого отчаяния и манипуляции им в иной оболочке достаточно для того, чтобы доказать это.

Что это за иллюзия, которая не позволяет нашему взгляду разглядеть разложение ценностей, развал мира, фальшь, разъединённость? Может это моя вера в собственное счастье? Вряд ли! Подобная вера не может выстоять ни анализа, ни приступов боли. Скорее это вера в счастье других, неиссякаемый источник зависти и ревности, который негативным путём даёт нам чувство того, что мы существуем. Я завидую, значит я есть. Определять себя по отношению к другим, означает определять другого. А другой, это всегда предмет. Поэтому жизнь измеряется по шкале пережитого унижения. Чем больше кто-то выбирает своё унижение, тем больше он «живёт»; тем больше он живёт упорядоченной жизнью вещей. В этом хитрость овеществления, благодаря которой она просачивается, словно кислота в варенье.

Предусмотрительная вежливость этих методов угнетения определённым образом объясняет эту извращённость, которая не позволяет мне выкрикнуть как в сказке братьев Гримм: «а король-то голый!», каждый раз когда суверенитет моей повседневной жизни обнажает свою нищету. Конечно зверства полицейских всё ещё сильны, и ещё как. Везде, где это проявляется, добрые души леваков, весьма правильно обличают их. И затем? Призывают ли они массы вооружаться? Призывают ли они к законной мести? Призывают ли они к охоте на мусоров, подобно той, что украсила деревья Будапешта самыми отменными плодами AVO? Нет, они устраивают мирные демонстрации; их профсоюзная полиция третирует как провокаторов всех тех, кто отказывается подчиняться их призывам к порядку. Там есть новая полиция. Психосоциологи будут править без ударов дубинками, без наглядности моргов. Угнетающее насилие находится на грани своего преобразования в разумно распределённые уколы игл. Те же, кто обличал полицейское насилие с высоты своих великих чувств призывают нас к обществу, основанному на вежливом насилии.

Гуманизм подслащивает машину, описанную Кафкой в «Исправительной колонии». Меньше избиений и криков! Вас расстраивает кровь? Не беспокойтесь, люди станут бескровными. Обетованная земля выживания станет сладкой смертью, и за эту безболезненную смерть борются гуманисты. Нет Гернике, нет Аушвицу, нет Хиросиме, нет Сетифу. Ура! Но эта невозможная жизнь, но эта удушающая посредственность, но это отсутствие страстей? И эта завистливая ярость, в которой негодование на то, что мы так никогда и не жили полноценно, заставляет нас изобретать счастье других? И это чувство, что ты никогда не пребываешь в своей собственной шкуре? Пусть люди здесь не вдаются в подробности, во вторичные детали. Не существует мелких неприятностей, мелких недостатков. Лёгкое прикосновение способно вызвать гангрену. Кризисы, сотрясающие мир в основе своей не отличаются от тех конфликтов, в которых мои действия и мои мысли противостоят враждебным силам, тормозящим их и отклоняющим их с их пути. (Как то, что является моей повседневной жизнью может утратить историческую ценность, если история не имеет значения, в сумме своей, кроме как благодаря её точкам соприкосновения с моим индивидуальным существованием?) В накоплении и ухудшении неприятностей, атом непереносимой для жизни реальности расщепляясь рано или поздно, высвобождает ядерную энергию, о которой никто и не подозревает под наслоениями пассивности и мрачной обречённости. То, что производит общее благо всегда ужасно.

Колониализм, с 1945 по 1960 гг., был крёстным отцом левой. Он обеспечивал её противником, наследующим фашизму, чтобы левая не могла самоопределяться сама по себе, чего она никогда не делала, но определять себя только по отношению к чему-то другому; он позволил ей воспринимать себя как вещь, в порядке вещей, в котором вещи являются или всем или ничем.

Люди не осмеливались провозгласить конец колониализма из страха, что он начнёт выпрыгивать повсюду, как чёртик из плохо закрытой коробочки. С того момента, как колониализм падёт, обнажая колониализм власти человека над человеком, проблемы цвета или расы примут такое же значение как кроссворды. Какова польза от всех этих левых клоунов антирасизма и анти-антисемитизма, оседлавших своего любимого конька? В конечном итоге, они только заглушают крики мучимых негров и евреев, издаваемые самими неграми и евреями, криками тех, кто сами неграми или евреями не являются! Я не стал бы и мечтать, ясное дело, о том, чтобы поставить под сомнение роль щедрой свободы, которая смогла вдохновить сердца недавнего поколения антирасистскими чувствами. Но прошлое не интересует меня с того момента, с которого я не могу выбирать его. Я говорю сегодня, и люди, во имя Алабамы или Южной Африки, во имя их зрелищной эксплуатации, не смогут убедить меня забыть, что эпицентр подобных проблем находится во мне самом и в каждом униженном существе, растаптываемом всем уважением общества, которое не называет «полицией» то, что очевидность фактов упорно переводит в полицейские термины.

Я не стану отрицать свою долю насилия.

В вопросе человеческих отношений не существует более или менее терпимого состояния, более или менее приемлемого бесчестья, качественное не подлежит подсчёту. Оскорбительные слова, такие как «макака» или «пархатый», неужели они более болезненны, чем слова приказов? Кто осмелится искренне утверждать это? Когда мент, шеф, власть вмешивается, отчитывает, приказывает, кто не чувствует в глубине души с ясностью переживаемой реальности, что он и есть «япошка, черномазый, китаёза»?

Каким чудесным фотороботом нас обеспечивали старые колониалисты, предсказывавшие падение в животное состояние и нищету для тех, кто считал их присутствие нежеланным! Закон превыше всего, говорит охранник заключённому. Вчерашние враги колониализма очеловечивают вездесущий колониализм власти; они становятся её сторожевыми собаками в самой эффективной манере: гавкая на все последствия бесчеловечного прошлого.

Перед тем, как попытаться стать президентом Мартиники, Эме Сезар констатировал в своей знаменитой фразе: «Буржуазия стала неспособной решать свои самые большие проблемы, которые дали рождение ей самой: проблему колониализма и проблему пролетариата». Он только забыл добавить: «потому что дело здесь в одной и той же проблеме и каждый кто разделяет их, приговаривает себя к их вечному непониманию».

Я прочитал у Гюи: «Мельчайшее оскорбление королю считалось утратой жизни» (История Франции); в американской конституции: «Народ является суверенным»; у Пуже: «Короли бесятся с жиру в своей суверенности, а мы голодаем в нашей» (Отец Пейнар), а Корбон говорит мне: «Народ в наше время собирает толпу людей, которым отказано в каком бы то ни было уважении» (Тайна народа). Вот, в нескольких строчках изложены все злоключения суверенности.

Монархия предполагала под именем «субъектов» объекты для своего суда. Несомненно, она стремилась смоделировать и скрыть слишком явную бесчеловечность своего господства над человечеством во времена идиллических связей. Обязательное уважение к личности короля нельзя критиковать само по себе. Оно становится одиозным из-за его права унижать подчинением. Презрение подтачивало троны монархов. Но что тогда сказать о суверенности граждан, я имею в виду: о правах, размноженных тщеславием и жадностью буржуазии, о суверенности распределяемой на каждого подобно дивидендам? Как насчёт демократически распределённого принципа монархии?

Сегодня Франция насчитывает двадцать четыре миллиона «мини-королей» из которых те, что побольше – шефы – становятся такими только благодаря величине своей смехотворности. Чувство уважения деградировало до того, что находит удовлетворение в унижении. Демократизированный в общественных функциях и ролях, принцип монархии плывёт пузом вверх, подобно дохлой рыбе. Заметен лишь его самый отвратительный аспект. Его воля быть (безоговорочно и абсолютно) верховным исчезла. Вместо того, чтобы основывать свою жизнь на суверенности, сегодня люди пытаются основать свою суверенность на жизнях других. Рабские нравы.

У нас нет ничего общего кроме той иллюзии, что мы вместе. И против иллюзии этого юридического средства существует лишь коллективное желание уничтожить одиночество (1). – Нейтральные отношения являются ничейной землёй одиночества. Одиночество – это подпись под смертельным приговором современной организации общества и его оглашение (2).

Они были словно в клетке с широко открытой дверью, но они не могли бежать. Ничто не имело значения вне этой клетки, потому что ничто больше не существовало. Они находились в клетке, отчуждённые от всего, что было вне её, и не испытывали даже тени желания ко всему тому, что находилось по ту сторону решётки. Это было бы ненормально – фактически невозможно – укрыться в чём-то, не имеющем ни реальности, ни значимости. Абсолютно невозможно. Потому что внутри этой клетки, где они родились и умрут, единственным приемлемым для жизненного опыта климатом была реальность, являвшаяся просто неумолимым инстинктом, заставляющим действовать так, словно каждая вещь обладает значимостью. Только если вещи будут важными можно будет дышать и страдать. Казалось, что нет понимания между ними и безмолвными мёртвыми, что так оно и должно быть, из-за привычки действовать таким образом, словно все вещи обладают значимостью, ставшей человеческим инстинктом, причём явно навеки. Жизнь была важной вещью, и реальность была частью инстинкта, придававшего жизни хоть какой-то смысл. Инстинкт и представить себе не мог всего, что может существовать по ту сторону реальности, потому что по ту сторону реальности ничего нет. Ничего важного. Дверь оставалась открытой, а клетка становилась всё болезненнее в своей реальности, такой важной благодаря бесчисленным причинам и бесчисленным манерам.

Мы так и не вышли из времён работорговцев.

Люди в общественном транспорте, сталкивающем их друг с другом со статистическим равнодушием, несут на себе невыносимое выражение обманутости, гордости и презрения, словно естественный эффект смерти во рту без зубов. Атмосфера фальшивого общения превращает каждого в жандарма своих собственных встреч. Инстинкт побега от реальности и агрессии преследует рыцарей наёмного труда, у которых больше ничего нет для их убогих путешествий, кроме метро и пригородных поездов. Если бы люди превратились в скорпионов, жалящих самих себя и друг друга, разве что-то бы поменялось, разве люди с пустыми глазами и вялыми умами уже не стали «таинственным образом» тенью людей, призраками, и в чём-то, разве они не перестали быть людьми вообще, кроме как по названию?

У нас нет ничего общего кроме той иллюзии, что мы вместе. Конечно, предпосылки истинной коллективной жизни существуют в дремлющем состоянии в лоне самой иллюзии – нет иллюзий без поддержки реальностью – но настоящую общность всё ещё предстоит создать. Бывает, что сила лжи стирает из сознания людей грубую реальность их одиночества. Бывает, что на оживлённой улице мы забываем о существовании страдания и отчуждения. И, поскольку мы забываем об этом только благодаря силе лжи, страдание и отчуждение усиливаются; и ложь также выпускает из рук бразды правления из-за такого краеугольного камня своей поддержки. Иллюзии уходят по мере нашего страдания.

Болезнь атакует меня в той мере, в какой вокруг меня растёт толпа. Более того, компромиссы, на которые меня вынудила пойти цепь обстоятельств, торопятся ко мне навстречу, плывут ко мне в галлюциногенных волнах безликих голов. Знаменитая картина Эдварда Мунка, Крик, подразумевает для меня нечто, что я испытываю по десять раз в день. Человек, несомый толпой, который лишь один видит сам себя, внезапно начинает кричать в попытке разрушить проклятие, позвать самого себя к себе, вернуться в свою собственную шкуру. Молчаливые признания, застоявшиеся улыбки, безжизненные слова, равнодушие и унижение, которыми усеян его путь, внезапно подымаются в нём, уничтожая в нём все его желания и грёзы, развеивая иллюзию, что он не одинок. Люди прикасаются друг к другу не знакомясь; одиночество накапливается, но не становится тотальным; пустота накрывает людей в той мере, в какой увеличивается их густонаселённость. Толпа оттаскивает меня от себя самого, оставляя в моём присутствии тысячи мелких отречений.

Повсюду, сверкающая реклама воспроизводит в неоне формулу Плотина: «Все существуют вместе, хотя каждый пребывает в одиночестве». Достаточно было бы просто протянуть руку и прикоснуться, поднять глаза и встретиться друг с другом, и, благодаря этому простому жесту, всё станет близким и далёким, как по волшебству.

Точно так же как толпа, наркотики и чувство любви, алкоголь обладает привилегией одурманивать самые светлые умы. Благодаря ему, бетонная стена одиночества начинает казаться бумажной стеной, которую действующие лица могут разрывать по своему усмотрению; поскольку алкоголь распоряжается всем на сцене интимного театра. Щедрая иллюзия и, как таковая, ещё более мертвящая.

В мрачном баре, полном тоскующих людей, молодой человек разбивает свой стакан, затем хватает бутылку и швыряет её о стену. Никто не реагирует; ослабевший от своих усилий молодой человек позволяет вышвырнуть себя вон. И всё же каждый из присутствующих виртуально сделал то же самое. Только он один конкретизировал мысль, только он первым пересёк радиоактивный пояс одиночества: внутреннего одиночества, этого отчуждения между самим собой и внешним миром, обращённого внутрь. Люди не ответили на этот жест, который он счёл говорящим сам за себя. Он остался один, как хулиган в чёрной куртке, который сжигает церковь или убивает полицейского, в согласии с самим собой, но обречённый на изгнание, пока остальные люди остаются изгнанными из своей собственной жизни. Он не сбежал из магнитного поля одиночества; он остался заблокированным в утяжелённой сфере. В любом случае, из глубин равнодушия, приветствующего его, он может расслышать нюансы своего собственного крика; даже если это откровение мучит его, он знает, что сделает это снова, в другой тональности, с большей силой; с большей последовательностью.

Лишь проклятье будет общим до тех пор пока каждый изолированный человек будет отказываться понять, что жест освобождения, каким бы он ни был слабым и неуклюжим, всегда будет нести в себе истинное общение, соответствующее персональное послание. Репрессия, настигающая либертарного бунтаря обрушивается на всех. Кровь всех людей течёт в крови убитого Дуррути. Везде, где свобода отступает хотя бы на дюйм, она стократно увеличивает тяжесть порядка вещей. Исключённые из истинного участия, действия людей уводят их в хрупкую иллюзию того, что они вместе, или в её противоположность, беспощадное и абсолютное отрицание общества. Оба чувства колеблются подобно маятнику, который движет часовыми стрелками на циферблате смерти.

И любовь в свою очередь увеличивает иллюзию единства. Ведь большую часть времени она не ладится и терпит неудачу. Страх вернуться, вдвоём или вдесятером, к слишком явной и слишком знакомой ноте, к одиночеству, леденящим аккордом вкрапляется в любовные симфонии. Не необъятность неудовлетворённого желания доводит нас до отчаяния, но новорожденная страсть сталкивающаяся со своей собственной пустотой. Неутолимое желание страстно познать множество очаровательных девушек, рождено из тоски и страха любви, поскольку мы боимся, что так никогда и не освободимся от встреч с объектами. Рассвет, во время которого расстаются любовники, напоминает тот рассвет, когда гибнут революционеры без революции. Одиночество вдвоём не может избежать всеобщего одиночества. Удовольствие прекращается рано, любовники остаются обнажёнными в этом мире, их действия внезапно становятся смешными и бессильными. Любовь невозможна в мире несчастий.

Лодка любви терпит крушение в потоке жизни.

А ты готова, пока твоё желание не уничтожено навсегда, готова ли ты крушить рифы старого мира? Любовникам не хватает любви к их собственному удовольствию с большей последовательностью и с большей поэзией. Говорят, что принц Шакур, захватил и отдал город своей любимице ради её улыбки. Некоторые из нас открыли для себя удовольствие любить без ограничений, достаточно страстно для того, чтобы предлагать нашу любовь на магическом ложе революции.

Адаптироваться к миру – это заранее проигранная партия, в которой априори решено, что негативное становится позитивным, что невозможность жить является основным обязательным условием жизни. Никогда отчуждение не укоренялось так сильно, как когда оно притворялось неотделимым благом. Мутировавшее в позитивность, сознание одиночества не является ничем иным как частным сознанием, отходами вечного индивидуализма, который бравые люди повсюду таскают за собой, как свою собственность, лелеемую и бесполезную. В этом есть какое-то удовольствие-боль, которое мешает нам как пребывать вместе в иллюзии общности, так и застревать в подвале одиночества.

Ничейная земля нейтральных отношений простирает свою территорию от блаженного приятия фальшивой коллективности до глобального отрицания общества. Это мораль лавочника: «хорошо помогать друг другу», «честные люди есть везде», «не всё плохо, не всё хорошо, достаточно выбирать», это вежливость, искусство ради искусства недопонимания.

Признаем это, при всём том, что социальная иерархия сделала с человеческими отношениями, нейтральные отношения являются наименее утомительной формой презрения; они позволяют проходить через мясорубку ежедневных контактов без бесполезной суеты. Они не мешают нам мечтать о высших формах цивилизации, таких как куртуазность или Ласнер, который накануне своей казни, упрашивал своего друга: «В первую очередь, прошу вас, передайте мою благодарность месье Скрибу. Скажите ему, что однажды, страдая от схваток голода, я пришёл к нему, чтобы выпросить немного денег. Он ответил на мою просьбу с большой щедростью; я думаю, он вспомнит об этом. Скажите ему также, что он поступил хорошо, потому что у меня в кармане, наготове, было средство лишить Францию драматурга».

Однако, безвредность нейтральных отношений является лишь затишьем в беспрестанной борьбе против одиночества, кратким промежутком, ведущим к общению, и, намного чаще, с другой стороны, к иллюзии общности. Я так бы объяснил моё отвращение к тому, чтобы останавливать незнакомца и спрашивать у него время, направление, пару слов… это сомнительный способ искать контакт: вежливость нейтральных отношений является тяжёлой постройкой на песке; пустое время никогда не приносило мне добра.

Невозможность жить гарантирована повсюду с таким цинизмом, что уравновешенные удовольствие-боль нейтральных отношений участвуют в общем механизме уничтожения людей. В конце концов, кажется, что предпочтительнее без колебаний начинать тактически выверенное радикальное отрицание, чем вежливо стучаться во все двери, за которыми один способ выживания обменивается на другой.

«Было бы грустно умереть таким молодым», написал Жак Ваше, за два года до своего самоубийства. Если отчаяние в выживании не объединяется с новым осознанием для того, чтобы изменить наступающие годы, остаётся лишь две «отговорки» для одинокого человека: горшок партий и патафизико-религиозных сект, или немедленная смерть от Уморы. Недавно, один шестнадцатилетний убийца объяснил: «Я убил потому что мне было скучно». Любой, кто уже почувствовал как в нём растёт сила саморазрушения, знает, с этой небрежной усталостью, что он когда-нибудь возможно убьёт организаторов его тоски. Когда-нибудь. Если выдастся случай.

В конце концов, если человек в равной мере отказывается как от адаптации к насилию этого мира, так и от насилия тех, кто не адаптируется в нём, что ему остаётся? Если он не поднимет до уровня последовательных теории и практики свою волю к достижению единства с миром и с самим собой, великое молчание социальных пространств воздвигнет вокруг него дворец бредового солипсизма.

Обвиняемые в душевных болезнях присоединяют, из глубин своих тюрем, крики своего задушенного бунта к общей негативности. Какой Фурье был мудро умерщвлён в этом больном психиатра Вольна: «Он перестал видеть разницу между своим я и внешним миром. Всё что случалось в мире, происходило также в его теле. Он не мог поставить бутылку между двумя полками в буфете, потому что полки могли сомкнуться и разбить бутылку. И это отдалось бы болью в его голове. Было так, словно его голова должна была находиться между двух полок. Он не мог закрыть чемодан, потому что сжимание вещей в чемодане происходило бы в его голове, как в чемодане. Если бы он вышел на улицу после закрытия всех дверей и окон в его доме, он чувствовал неудобство, воздух сжимал его мозги, ему приходилось возвращаться домой и открывать дверь или окно. «Чтобы чувствовать себя нормально», сказал он, «мне нужно широкое, открытое пространство. […] Мне необходима свобода моего пространства. Это борьба с вещами, которые меня окружают».

Консул остановился. Он прочитал надпись «No se puede vivir sin amar».

Страдание, причиняемое естественным отчуждением, уступило место страданию от социального отчуждения, в то время как лекарства стали оправданиями (1). Там, где нет оправдания, появляется изгнание бесов (2). Но ни одна уловка не сможет утаить существования организованного страдания, основанного на распространении ограничений (3). Сознание, ограниченное сознанием ограничений, является передней смерти. Отчаяние сознания производит убийц порядка; сознание отчаяния производит убийц беспорядка (4).

Симфония криков и слов прибавляет подвижности пейзажу. На постоянной основе сменяются торжественные и легковесные темы, хриплые голоса, поющие призывы, ностальгические обрывки фраз. Сонорная архитектура довлеет над очертаниями улиц и фасадов, завершая или исправляя привлекательный или отвратительный тон квартала. От Контрэскарп до Елисейских полей, основные аккорды, звучащие повсюду остаются теми же: их зловещий резонанс настолько хорошо инкрустирован в ушах каждого, что перестал быть заметным. «Такова жизнь», «человек никогда не изменится», «жизнь как жизнь», «всему есть причина», «не каждый день веселиться»… Это самооплакивание, объединяющее разговоры самых разных людей, настолько извратило нашу чувствительность, что стало одним из наиболее общих человеческих настроений. Там где оно неприемлемо, отчаяние становится абсолютно незаметным. Радость, отсутствовавшая в европейской музыке в течение двухсот лет, говорит всё. Потребляйте, потребляйте: зола стала нормальным состоянием огня.

Каково происхождение этой значимости, узурпированной страданием и ритуалами его изгнания? Несомненно суровые условия выживания, наложенные на первых людей враждебной природой, кишащей жестокими и таинственными силами. Перед лицом опасности, слабость людей обнаружила в общественной концентрации не только защиту, но и способ сотрудничества с природой, вступления с ней в договор и даже её видоизменения. В борьбе против естественного отчуждения (смерть, болезнь, страдание), отчуждение стало социальным. В свою очередь, смерть, болезнь, страдание – как и следовало ожидать – также стали социальными. Люди ушли от сурового климата, голода и неудобств, чтобы пасть в ловушку рабства. Они были порабощены богами, людьми, языком. В то же время, подобное рабство содержало в себе определённую победу, было некое величие в жизни, проживаемой в ужасе бога, сделавшего тебя неуязвимым. Этой смеси человеческого и бесчеловечного было достаточно для того, чтобы объяснить двойственность страдания, его способа проявляться в курсе человеческой истории заодно как злую болезнь и как целебное зло, как добро, в каком-то смысле. Но мы упустили из вида подлую золу религий, в первую очередь христианской мифологии, посвятившей свой гений доведению до высшей точки совершенства этой мрачной и развратной идеи: защищать себя от мучений добровольным самомучением!

«После пришествия Христа, мы освободились не от зла страдания, но от зла бесполезного страдания», совершенно верно написал отец Шарль из Компании Иисуса. Проблема власти никогда не заключалась в том, чтобы упразднить себя, но в том, чтобы найти себе причины не угнетать «бесполезно». Обручив человека со страданием, под предлогом божественной милости или естественного закона, христианство, эта болезнетворная терапия, совершила свой «мастерский удар». От принца до менеджера, от священника до специалиста, от исповедника до психолога, принцип полезного страдания и добровольного самопожертвования всегда был самой твёрдой основой иерархической власти. Каковы бы ни были провозглашаемые ей мотивы, лучший мир, потусторонний мир, социалистическое общество или благополучное будущее, приемлемое страдание всегда остаётся христианским, всегда. Церковному червю сегодня наследуют, фанатики Христа, перекрасившегося в красный. Повсюду официальные требования несут в глубине своей отвратительный образ человека на кресте, повсюду товарищей заставляют принять глупый ореол мученика за правое дело. Мясники правого Дела на пролитой крови готовят деликатесы будущего: меньше пушечного мяса, больше мяса идеологического!

На первый взгляд, буржуазная идеология кажется решительно настроенной на то, чтобы искоренять страдание с таким же упорством какое она посвящала гонениям на ненавистные ей религии. Сходя с ума по прогрессу, комфорту, прибыли, благополучию, она овладела многими видами оружия – если не реального оружия, то по крайней мере воображаемого – для того, чтобы убедить всех в своей воле научно покончить со злом страдания и со злом веры. Ей пришлось, как известно, только изобрести новые виды анестезии, новые суеверия.

В отсутствие Бога, когда страдание становится «естественным», присущим «человеческой природе»; его можно будет преодолеть, но только ценой другого, компенсирующего страдания: мучеников науки, жертв прогресса, принесённых в жертву поколений. Но в самом этом движении, понятие естественного страдания выдаёт свои социальные корни. В отсутствие Человеческой природы, когда страдание становится социальным, оно присуще бытию-в-обществе. Но, понятное дело, революции продемонстрировали, что социальное зло не было метафизическим принципом; что может существовать такая форма общества, в котором отсутствовала бы боль бытия. История уничтожила социальную онтологию, но вот, страдание, далёкое от исчезновения, нашло новые причины в потребностях истории, внезапно заходящей в тупик, в свою очередь, в своём знаменитом едином смысле. Китай готовит детей к бесклассовому обществу, обучая их любви к Родине, любви к семье и любви к работе. Историческая онтология нагромождает остатки всех метафизических систем прошлого: вещи в себе, Бога, Природы, Человека, Общества. С данного момента, люди творят историю борясь с самой Историей, потому что История стала последним онтологическим пристанищем власти, её последней тайной уловкой, спрятанной под обещанием продлённых выходных, её волей к упорствованию вплоть до субботы, которая никогда не наступает. По ту сторону фетиша истории, страдание проявляет свою зависимость от иерархической социальной организации. И когда воля покончить с иерархической властью достаточно возбудит сознание людей, все признают, что в вооружённой свободе и в тяжести ограничений нет ничего метафизического.

Технологическая цивилизация, поставив в повестку дня процветание и свободу, изобрела идеологию процветания и свободы. Она таким образом приговорила себя к созданию одной лишь свободы апатии и процветания в пассивности. Этого изобретения, извращённого самого по себе, по крайней мере хватило на то, чтобы отречься на вселенском уровне от того, что страдание присуще человеку, что оно может быть человеческим состоянием целую вечность. Вот почему у буржуазной мысли ничего не получается, когда она хочет утешить страдание; ни одно из оправданий не обладает такой силой, как надежда, появившаяся из её основной ставки на технологию и благополучие.

Отчаянное братство в болезни это худшее, что может случиться с цивилизацией. Смерть меньше пугает человека в XX веке, чем отсутствие реальной жизни. Каждое мёртвое, механизированное, специализированное действие, крадущее сотню, тысячу моментов жизни в день, пока не истощатся тело и дух, пока не наступит этот конец, который не является больше концом жизни, но её отсутствием доведённым до перенасыщения; вот что рискует придать очарования апокалипсисам, гигантским разрушениям, массовому уничтожению, жестокой, тотальной и точной смерти. Аушвиц и Хиросима были реальным «утешением нигилизма». Достаточно того, что бессилие перед видом страдания стало коллективным чувством, и потребность в страдании и смерти может захлестнуть собой всё общество. Сознательно или нет, большинство людей предпочитает умереть, чем вечно чувствовать вновь и вновь неудовлетворённость жизнью. Я всегда замечал это в антиядерных демонстрациях: большинство людей в них – помимо деятельного и радикального меньшинства – представлено лишь кающимися грешниками, стремящимися изгнать собственное желание исчезнуть вместе со всем человечеством. Они конечно будут отпираться, но недостаток радости в них – ведь истинная радость всегда революционна – безоговорочно выдаст их.

Возможно, как раз, чтобы избежать того, что универсальное желание погибнуть охватит всех, был организован самый настоящий спектакль вокруг отдельных проявлений страдания и боли. Что-то вроде общественно полезного человеколюбия вынуждает каждого утешаться, со всеми своими слабостями, зрелищем страданий других.

Вот, фотографии катастроф, драмы обманутых жёнами певцов, избитые банальности а ля Берт Сильва, смехотворные трагедии в Франс Суар; больницы, психушки и тюрьмы: настоящие музеи утешения для использования теми, чей страх оказаться там заставляет их чувствовать себя счастливыми оттого, что они снаружи. Иногда у меня возникает такое чувство, что такое распространённое страдание проникает в меня, и я чувствую облегчение, когда случайная неудача конкретизирует и оправдывает его, предлагает ему законный выход. Ничто не разубедит меня в этом убеждении: моя грусть при разлуке, неудаче, утрате не вонзается в меня снаружи подобно стреле, но проистекает изнутри меня подобно роднику, освобождённому оползнем. Есть такие травмы, которые позволяют духу высвободить долго сдерживаемый крик. Отчаяние никогда не выпускает свои жертвы; только жертва различает отчаяние в конце любви или смерти ребёнка, там где есть лишь его тень. Утрата это лишь предлог, удобный способ извергнуть ничто мелкими каплями. Слёзы, плач и вой детства остаются заточенными в сердцах людей. Навсегда? Даже пустота растёт в тебе.

Я скажу ещё об алиби власти. Предположим, что какой-либо тиран получает удовольствие от того, что швыряет узников, с которых возможно содрали кожу живьём в крошечную камеру; что его сильно веселит слушать их душераздирающие крики и видеть как они корчатся от боли каждый раз, когда слегка соприкасаются друг с другом, в то же время заставляя его задуматься о натуре человека и о любопытном поведении людей. Предположим, что в ту же эпоху и в той же стране живут философы и мудрецы, которые должны объяснять миру науки и искусства, что страдание связано с человеческой общностью, с неизбежным присутствием других, общества как такового, разве тогда не будет обоснованным считать этих людей сторожевыми псами тирана? Пропагандируя подобные тезисы, некая экзистенциалистская концепция двумя ударами камня, отскакивающего рикошетом, доказывает сговор левацких интеллектуалов с властью, а также грубую уловку, которой бесчеловечная социальная организация приписывает ответственность за свои жестокости своим жертвам. Один публицист заметил в 19 веке: «На каждом шагу, в литературе наших дней, мы сталкиваемся с тенденцией рассматривать индивидуальное страдание как социальное зло и списывать на организацию нашего общества ответственность за нищету и деградацию его членов. Это глубокая новая идея: страдание более не считается плодом судьбы». Настолько актуальная «новая идея» не особенно беспокоит некоторые добрые души, проникнутые фатализмом: Сартра, который видит преисподнюю в других людях, Фрейда с его инстинктом смерти, Мао с его исторической необходимостью. Что отличает их от тупости трюизма: «Такова человеческая натура»?

Иерархическую общественную организацию можно сравнить с системой кузнечиков и отточенных лезвий. Сдирая с нас кожу живьём, власть мудро убеждает нас, что это мы сдираем кожу друг с друга. Ограничиваясь написанием этих строк я рискую вскормить новый фатализм, это правда; но когда я пишу их, я точно подразумеваю, что читатель не должен ограничиваться их чтением.

Альтруизм это оборотная сторона «преисподней в других»; только мистификация предлагается на этот раз под позитивным знаком. Покончим раз и навсегда с этим духом старого вояки! Для того, чтобы другие заинтересовали меня, сначала нужно, чтобы я нашёл в себе силы для подобного интереса. То, что связывает меня с другими должно появляться из того, что связывает меня с самой богатой и требовательной частью моей воли к жизни. Не наоборот. В других я всегда ищу только себя, своё обогащение и свою самореализацию. Если все поймут это, принцип «каждый сам за себя» доведённый до своего логичного завершения, преобразуется в принцип «все за каждого». Свобода одного станет свободой всех. Община, которая возводится не на индивидуальных требованиях и их диалектике может только укрепить гнёт и насилие власти. Другой, в котором я не нахожу себя является лишь вещью, а мой альтруизм вызывает во мне лишь любовь к вещам. Любовь к моему одиночеству.

Под углом альтруизма, или солидарности – этого левацкого альтруизма – чувство равенства стоит на голове. Чем оно может быть ещё, кроме как общей тоской сообщников по одиночеству, униженных, избитых, обобранных, заключённых, тоской разделённых частиц, надеющихся воссоединиться, не в реальности, а в мистическом союзе, в любом союзе, союзе нации или рабочего движения, не важно в каком именно, лишь бы появлялось чувство, что «все мы братья» как во время крупных вечерних пьянок? Равенство в великой человеческой семье попахивает ладаном религиозной мистификации. Нужно иметь забитый нос, чтобы не почувствовать вонь.

Что касается меня, я не признаю никакого равенства кроме того, которое моя воля к жизни в соответствии с моими желаниями признаёт в воле к жизни других. Революционное равенство будет индивидуальным и коллективным неразделимо.

У перспективы власти есть лишь один горизонт: смерть. И жизнь постоянно обращается к этому источнику отчаяния до тех пор пока не тонет в нём. Везде, где застаивается вода повседневной жизни, черты утопленников проступают на лицах живых, позитивное при ближайшем рассмотрении оказывается негативным, молодые уже постарели и всё, что мы строим уже превратилось в руины. В царстве отчаяния, ясность ослепляет также как и ложь. Люди умирают от незнания, сражённые ударом из-за спины. Вдобавок к этому, знание смерти, ожидающей нас, только усиливает мучения и предвосхищает агонию. Износ наших заторможенных, скованных, контролируемых действий пожирает нас вернее, чем рак, но ничто не распространяет «рак» сильнее чем ясное осознание этого износа. Я всё ещё убеждён, что ничто не может спасти от аннигиляции человека, которого беспрерывно спрашивают: «Заметил ли ты руку, что со всей надлежащей церемонностью убивает тебя»? Оценить воздействие каждого назойливого жеста, измерить на уровне нервов вес каждого ограничения, было бы достаточно, чтобы обескуражить самого сильного человека, заполонив его одним-единственным чувством, чувством дикой слабости и полнейшего бессилия. С самых глубин духа подымается этот червь ограничений; ничто человеческое не может противостоять ему.

Иногда мне кажется, что власть заставляет меня уподобляться ей: великая сила на грани падения, ярость бессильная высвободиться, внезапно ожесточившееся желание тотальности. Бессильный порядок выживает только благодаря тому, что обеспечивает бессилие своих рабов: Франко и Баттиста, кастрируя пленных революционеров, живо продемонстрировали это. Режимы в шутку окрещённые «демократическими» лишь гуманизируют кастрацию: провоцирование преждевременной старости кажется менее феодальным, чем нож и лигатура. Только с первого взгляда, потому что как только ясный взгляд осознаёт, что эта импотенция приходит через посредство собственного ума, можно запросто объявить, что партия проиграна!

Существует некое понимание, дозволенное властью, поскольку служит её планам. Занимать свет у фонаря власти значит освещать тьму отчаяния, кормить истину ложью. Определяется эстетическая стадия: или смерть против власти или смерть у власти; Артюр Краван и Жак Ваше с одной стороны, СС, полувоенные группировки и наёмный убийца с другой. Смерть для них является логичным и естественным финалом, высшим подтверждением состояния дел, последней точкой в линии жизни, в строке, которая, в конечном итоге, ничего не означает. Те, кто не избежал вселенского притяжения власти точно так же падают замертво. Глупые и помешанные всегда, умные во многих случаях. Тот же шрам можно обнаружить в Дрие и Жаке Риго, но у них он является противоположным знаком, бессилие первого было выражено в покорности и услужливости, бунт второго преждевременно разбился о невозможность. Отчаяние сознания порождает убийц порядков, сознание отчаяния порождает убийц беспорядков. Возвращение так называемых правых анархистов вспять к конформизму фактически вызвано той же самой гравитационной силой, что и падение проклятых архангелов в стальные челюсти страдания. В глубинах отчаяния резонансом отдаётся скрежет зубовный контрреволюции.

Страдание это болезнь ограничений. Частица чуждой радости, какой бы они ни была крошечной, не подпускает его к себе. Укрепление стороны радости и истинного праздника едва ли можно отличить от подготовки восстания.

В наши дни, люди приглашены на гигантскую охоту, в которой дичью являются мифы и приобретённые идеи, но для того, чтобы не растоптать их, охотникам не выдают оружия вообще, или, что ещё хуже, их вооружают бумажным оружием чистого размышления и посылают в болота ограничений, в которых они в конце концов увязают. Поэтому радость рождается, пожалуй, в начале, когда мы толкаем перед собой идеологов прояснения, чтобы посмотреть как выбираются они, с тем, чтобы воспользоваться их методами или пройти по их трупам.

Люди, как писал Розанов, раздавлены шкафом. Не подняв шкафа, невозможно вывести целые народы из вечных и невыносимых страданий. Ужасно даже когда один человек раздавлен шкафом. Вот, он хочет дышать и не может. Шкаф покоится на всех людях, и каждый получает свою неотделимую долю страдания. И все люди прилагают усилия к тому, чтобы поднять шкаф, но не все с одинаковой убеждённостью, с одинаковой энергией. Странная больная цивилизация.

Мыслители спрашивают себя: «Люди под шкафом? Да как они туда попали?». Тем не менее, они там. И если приходит кто-то, кто во имя объективности начинает доказывать, что бремя нельзя сбросить, каждая его фраза, каждое слово добавляют веса этому тяжёлому шкафу, этому объекту, который он хочет представить с универсальностью своего «объективного страдания». И весь христианский дух находится там, лаская страдание, как послушного щенка и раздавая фотографию раздавленных, но улыбающихся людей. «Разумность шкафа всегда самая лучшая», заявляют тысячи книг, издаваемых каждый день, для того, чтобы ими забивали шкаф. И постоянно весь мир хочет дышать, но никто не может вздохнуть, и многие говорят: «Мы подышим потом», и большинство этих людей не умирает, потому что они уже мертвы.

Сейчас или никогда.

Обязанность производить отчуждает от созидательной страсти. Производственный труд облегчает процесс поддержания порядка. Рабочее время сокращается по мере роста империи условий.

В промышленном обществе, смешавшем труд с продуктивностью, необходимость производить всегда была врагом созидательной страсти. Какая искра человечности, а значит и возможной созидательности, может остаться в существе разбуженном в шесть утра, толкающемся в пригородном поезде, оглушённом шумными станками, обесцвеченном, иссушенном статистическим контролем, ритмами и действиями лишёнными смысла, и выброшенного в конце дня к воротам вокзала, этого собора отправлений в ад будней и мизерный рай выходных, где толпа объединяется в своей усталости и озлобленности? От юности до пенсии, суточные циклы должны повторять своё однообразное толчение битого стекла: трещины в плотном ритме, трещины во времени-деньгах, трещины в подчинении боссам, трещины в скуке, трещины в усталости. От зверски разрываемой в клочья жизненной силы, до зияющих разрывов старости, жизнь трещит по всем швам под ударами принудительного труда. Ни одна цивилизация никогда не доходила до такого презрения к жизни; никогда ни одно поколение, тонущее в отвращении, не выказывало в такой степени вкуса к бешенству по жизни. Те, кого медленно убивают на механизированных бойнях рабочих мест, могут также обсуждать, петь, пить, танцевать, целоваться, захватывать улицы, браться за оружие и изобретать новую поэзию. Уже установился фронт против принудительного труда; уже действия отрицания моделируют сознание будущего. Любой призыв к продуктивности в тех условиях, которых захотела капиталистическая и советская экономика является призывом к рабству.

Необходимость производить настолько легко находит себе оправдания, что любой Фурастье без труда может заполнить ими десять книг. К несчастью для всех этих нео-мыслителей экономики, эти оправдания принадлежат к XIX веку, эпохе, когда нищета рабочих классов сделала право на работу созвучным праву на рабство, к которому на заре человечества взывали ожидающие казни пленники. Забота здесь в первую очередь в том, чтобы не исчезнуть физически, в том, чтобы выжить. Императивы производительности являются императивами выживания; но теперь люди хотят жить, а не просто выживать.

Трипалиум – это инструмент пыток.

Труд означает «наказание». В том, что мы забываем происхождение слов «работа» («travail») и «труд» («labeur») есть некое легкомыслие. Аристократы по крайней мере всегда помнили, что отличает их от рабов. Аристократическое презрение к работе отражало презрение хозяина к низшим классам; работа была искуплением на которое их обрёк на всю вечность божественный декрет, захотевший, по непонятным причинам, чтобы они были низшими существами. Работа была записана, среди прочих санкций Провидения, как наказание бедных, а поскольку оно также было залогом потустороннего здравия, такое наказание могло принимать атрибуты радости. В основе своей, работа значит меньше, чем покорность.

Буржуазия не господствует, она эксплуатирует. Она не хочет повелевать, она предпочитает использовать. Как получилось, что никто не заметил, что принцип продуктивного труда просто заменил собой принцип феодальной власти? Почему никто не захотел этого понять?

Может быть это потому что труд улучшает человеческие условия и спасает бедных, хотя бы иллюзорно, от вечного проклятия? Несомненно, но сегодня оказывается, что шантаж завтрашним днём незаметно сменил собой шантаж потусторонним благоденствием. И в том и в другом случае, настоящее всегда находится под пятой угнетения.

Может быть это потому что труд преобразовывает природу? Да, но что я буду делать с природой, заказанной в терминах прибыли при таком порядке вещей, при котором техническая инфляция скрывает дефляцию потребительной стоимости жизни? Кроме того, точно так же как половой акт осуществляется не ради функции воспроизводства, однако слишком уж случайно плодит детей, организованный труд преобразовывает поверхность континентов, ради самопродления, а не из каких-либо мотивов. Труд по преобразованию мира? Полноте! Преобразование мира происходит в том же смысле, в каком существует принудительный труд; и поэтому он преобразовывается так плохо.

Может быть человек самореализуется в своём принудительном труде? В XIX веке концепция труда всё ещё сохраняла в себе едва различимый след созидательности. Золя описывает конкурс изготовителей гвоздей, в котором рабочие состязаются в совершенствовании своих крохотных шедевров. Любовь к ремеслу и поиск уже больной созидательности неизменно позволял человеку выдерживать от десяти до пятнадцати часов, которых бы не выстоял никто если бы в этом не было хотя бы немного удовольствия. Всё ещё ремесленническая в принципе концепция позволяла рабочему сохранять хрупкое чувство комфорта в преисподней цеха. Тейлоризм нанёс смертельный удар по ментальности, которую тщательно поддерживал архаичный капитализм. Бесполезно надеяться хотя бы на карикатуру созидательности от работы на конвейере. Любовь к хорошо выполненной работе и вкус к карьере сегодня являются лишь несмываемой печатью поражения и самой тупой покорности. Именно поэтому, там где требуется покорность, своим путём следует старая идеологическая вонь, от Arbeit Macht Frei концлагерей до речей Генри Форда и Мао Цзэдуна.

Так какова же функция принудительного труда? Миф власти, осуществляемой совместно шефом и Богом находил в единстве феодальной системы свою силу к принуждению. Отбросив единый миф, фрагментарная власть буржуазии открыла, под знаком кризиса, царство идеологий, которые никогда не добьются хотя бы частично, по отдельности или вместе, эффективности мифа. Диктатура продуктивного труда воспользовалась случаем произвести замену. Её миссия заключается в физическом ослаблении наибольшего количества людей, их коллективной кастрации и отуплении до такой степени, что они становятся восприимчивыми к наименее плодоносным, наименее зрелым, наиболее дряхлым идеологиям, когда-либо существовавшим в истории лжи.

Пролетариат начала XIX века в своём большинстве был ослаблен физически, людей систематически разрушала пытка цеха. Бунты исходили от мелких ремесленников, от привилегированных категорий или от безработных, но не от рабочих раздавленных пятнадцатью часами труда. Разве не смутит нас констатация того факта, что сокращение количества рабочих часов произошло как раз в тот момент, когда зрелище идеологического разнообразия, представленное обществом потребления начало естественным образом сменять феодальные мифы, уничтоженные юной буржуазией? (Люди действительно работали на холодильник, на машину, на телевизор. Многие продолжают делать это, «приглашённые» такими, какие они есть, потреблять пассивность и пустое время, «предлагаемое» им «потребностью» производить).

Статистика, опубликованная в 1938-м указывала на то, что использование в работе современных производственных технологий могло снизить необходимое рабочее время до трёх часов в день. Не только мы сильно отстали с нашими семью рабочими часами, но после пользования поколениями рабочих, которым было обещано благоденствие, продаваемое им сегодня в кредит, буржуазия (и её советская версия) стремится теперь к уничтожению человека вне цеха. Завтра она украсит свои пять часов ежедневного износа временем для творчества, которое будет расти в той мере, в какой она сможет заполнить его невозможностью творить (знаменитая организация досуга).

Правильно было написано: «Перед Китаем стоят гигантские экономические проблемы; для него, продуктивность стала вопросом жизни или смерти». Никто и не думал отрицать это. То что мне кажется важным, это не экономические императивы, а способ отвечать на них. Красная Армия 1917-го была новым типом организации. Красная Армия 1960-го является точно такой же армией, какие встречаешь в капиталистических странах. Обстоятельства доказали, что её эффективность гораздо ниже способностей революционной милиции. Точно так же, планируемая китайская экономика, отказываясь позволить федеративным группам автономно планировать свою работу, обрекает себя на усовершенствованную форму капитализма под названием социализма. Кто-нибудь брал на себя труд изучить трудовые модели примитивных народов, значимость игры и творческого начала, невероятные результаты, достигнутые при помощи методов, которые с применением современных технологий стали бы в сто раз эффективнее? Мне так не кажется. Любой призыв к продуктивности исходит сверху. Только созидательность обладает спонтанным богатством. Богатой жизни следует ожидать не от продуктивности, и не от продуктивности следует ожидать коллективного энтузиазма в ответе на экономические потребности. Но что ещё сказать, когда известно, насколько чтут культ труда на Кубе и в Китае и насколько удачно бы вписались добродетельные страницы Гизо в первомайскую речь?

В той же мере, в какой автоматика и кибернетика предвосхищают массовую замену рабочих механическими рабами, принудительный труд выказывает себя как чистую принадлежность к варварским процедурам по поддержанию порядка. Власть фабрикует таким образом дозу усталости, необходимую для пассивного подчинения её телевизионному диктату. За какую приманку тогда будет стоить работать? Это мошенничество исчерпало себя; нечего больше терять, не осталось ни единой иллюзии. Организация труда и организация досуга это лезвия кастрирующих ножниц, предназначенных для улучшения породы послушных собак. Настанет ли когда-нибудь тот день, когда бастующие, требуя автоматизации и десятичасовой недели, вместо икетирования предпочтут заняться любовью в цехах, офисах и домах культуры? Не останется никого кроме программистов, менеджеров, профбоссов и социологов, кто был бы удивлён и обеспокоен этим. Возможно, не без причины. Ведь помимо всего прочего под угрозой окажется их шкура.

До сих пор, тирания только переходила из рук в руки. В общем уважении к командным функциям, антагонистические силы никогда не переставали ухаживать за семенами своего будущего сосуществования. (Когда лидирующий игрок берёт власть шефа, революция гибнет вместе с революционерами). Неразрешённые антагонизмы гниют, скрывая реальные противоречия. Снижение давления является постоянным контролем за антагонистами со стороны правящего класса. Третья сила радикализирует условия и помогает преодолеть их, во имя индивидуальной свободы и против всех форм ограничений. У власти нет иного выбора кроме как уничтожать или интегрировать третью силу не признавая её существования.

Подведём итог. Миллионы жили в доме без окон и без дверей. Бесчисленные керосиновые лампы соперничали своим тусклым светом с тенями, которые правили вечно. Как вошло в обычай с самой глубокой древности, бедные должны были следить за ними, чтобы поток керосина верно следовал курсу бунтов и умиротворений. Однажды вспыхнуло всеобщее восстание, самое яростное из всех, которые знали люди. Его лидеры требовали справедливого перераспределения тарифов за освещение; большое количество революционеров говорило, что то, что они называли общественными услугами должно было быть бесплатным; некоторые экстремисты зашли так далеко, что говорили о необходимости разрушить здание, которое они считали нездоровым и непригодным для человеческого обитания. Как обычно, самые разумные оказались безоружными перед жестокостью конфликта. Во время особенно оживлённого столкновения с силами порядка, шальная пуля пробила брешь во внешней стене, через которую полился свет. После того как прошёл первый момент ступора, этот поток света был встречен победными криками. Здесь заключалось решение: достаточно было пробить больше таких брешей. Лампы были выброшены на свалку или выставлены в музеях, власть перешла к оконщикам. Были забыты партизаны радикального разрушения и сама их тихая ликвидация, кажется, прошла незаметно. (Все теперь спорили о количестве и местоположении окон). Затем их имена ожили в памяти, век или два спустя, когда, привыкнув к огромным застеклённым окнам, люди, этот вечный источник недовольства, начали задавать экстравагантные вопросы. «Влачить наши дни в теплице – разве это жизнь?», спрашивали они.

Современное сознание немного является сознанием замурованного, немного пленника. Это колебание занимает место свободы; человек ходит, подобно приговорённому от пустой стены своей камеры к зарешеченному окну побега. Если в камере одиночества пробивается дыра, вместе со светом просачивается надежда. Надежда на побег, которая поддерживает существование тюрем зависит от податливости узника. Когда же он прикован к стене без просветов, к которой он не чувствует ничего кроме яростного желания развалить её или разбить об неё свою голову, что достойно лишь сожалений с точки зрения хорошей общественной организации (даже если у самоубийцы не появляется удачной идеи о вхождении в смерть в манере восточных принцев, приносящих в жертву также всех своих рабов: судей, епископов, генералов, полицейских, психиатров, философов, менеджеров, специалистов и кибернетиков)

Замурованному заживо нечего терять; узник может ещё потерять надежду. Надежда – это бич подчинения. Когда власть рискует взорваться от напряжения, она использует предохранительный клапан, она снижает внутреннее давление. Начинают говорить о том, что она изменяется; на самом деле она только лишь адаптируется и разрешает свои трудности.

Нет такой власти, которая не видела бы, что восстающая против неё власть, подобна ей, хотя почему-то считается её противоположностью. Но нет ничего опаснее для принципа иерархической власти, чем безжалостная конфронтация двух антагонистических сил, вдохновляемых яростной страстью абсолютного уничтожения. В подобном конфликте, волна фанатизма уносит самые стабильные ценности; ничейная земля простирается повсюду, устанавливая везде межцарствие принципа «ничто не истинно, всё дозволено». Правда, история, не предлагает ни одного примера титанической схватки, которая не была бы благоприятно обезврежена и преобразована в опереточный конфликт. Откуда исходит это снижение давления? Из принципиального соглашения, подспудно достигнутого присутствующими силами.

Иерархический принцип остаётся присущим обоим враждующим лагерям. Не бывает ни безнаказанных, ни невинных конфронтаций. Против капитализма Ллойда Джорджа и Круппа возводится антикапитализм Ленина и Троцкого. В зеркалах господ настоящего, отражаются господа будущего. Как написал Генрих Гейне:

Тиран умирает улыбаясь; потому что он знает, что после его смерти тирания лишь перейдёт из рук в руки, и рабство не прекратится никогда. Хозяева различаются по способам своего господства, но они остаются хозяевами, владельцами власти, осуществляемой по частному праву. Величие Ленина несомненно происходит от его романтического отказа от абсолютной власти, которую подразумевала его чересчур иерархичная организация большевистской группы; и именно этому величию рабочее движение обязано Кронштадтом 21-го, Будапештом 56-го и батюшкой Сталиным.

Отсюда, их общее место становится точкой снижения давления. Отождествление противника со Злом и присваивание себе ореола Добра предполагает наверняка стратегическое преимущество гарантированного единства действий путём поляризации энергий бойцов. Но маневр требует уничтожения противника. Подобная перспектива заставляет засомневаться умеренных. Оттого что радикальное уничтожение врага может означать и для дружественного лагеря уничтожение того общего, что есть между антагонистами. Большевистская логика должна была получить головы лидеров социал-демократии. Эти же поспешили стать предателями, как раз потому что были лидерами. Анархистская логика должна была добиться ликвидации большевистской власти. Она же поспешила уничтожить их, и сделала это потому что была иерархической властью. Та же предсказуемая цепь предательств бросила анархистов Дуррути под объединённые дула республиканцев, социалистов и сталинистов.

Как только лидирующий игрок стал шефом, иерархический принцип спас свою шкуру, и революция председательствует на казни революционеров. Об этом стоит вспоминать постоянно: повстанческий проект не принадлежит никому кроме масс; лидер укрепляет его, шеф предаёт его. С самого начала, истинная борьба происходит между лидером и шефом.

Для специалиста по революции, отношение силы измеряется количественно, так же как количество подчинённых указывает, для военных, ранг офицера. Шефы так называемых повстанческих партий в своих претензиях предпочитают потерять в качестве ради количественного измерения своего ясновидения. Если бы у «Красных» было на 500000 человек с современным оружием больше, испанская революция всё равно была бы проиграна. Она погибла под каблуками народных комиссаров. Речи Пасионарии уже звучали как похоронные молитвы; жалкие заявления затопили язык фактов, дух арагонских коллективов; дух радикального меньшинства решительно настроенного одним ударом отсечь все головы гидры, не только её фашистскую голову.

Абсолютной конфронтации так никогда и не произошло, и не без причины. У последнего боя были лишь фальстарты. Всё нужно начать сначала. Единственное оправдание истории в том, что она поможет нам.

Под процессом снижения давления, антагонизмы, непримиримые вначале, стареют бок о бок, затвердевают в своём формальном противостоянии, теряют свою вещественность, нейтрализуются, перетекают друг в друга. Большевик с ножом в зубах, кто узнает его в гагаринизме чокнутой Москвы? По милости экуменического чуда, девиз «пролетарии всех стран соединяйтесь!» сегодня цементирует союз всех начальников. Трогательная сцена. Общая часть в антагонизмах, эмбрион власти, который радикальная борьба вырвала бы с корнем, разросся, примиряя враждующих братьев.

Так просто? Не совсем. Фарс утратил бы свою компетентность. На международной сцене, дряхлые капитализм и антикапитализм, обогащают зрелище своей галантностью. Чтобы зрители дрожали при мысли о их несогласии, чтобы они топали ногами от радости, когда мир снисходит на переплетённые народы! Интерес ослабевает? К берлинской стене добавляется кирпич; отвратительный Мао скрежещет зубами, хор маленьких китайцев славит свою родину, семью и труд. Залатанное таким образом, старое манихейство следует своим путём. Идеологическое зрелище увеличивает, для того, чтобы обновиться, виды обезвреженных антагонизмов: вы за или против Бриджитт Бардо, Джонни Холлидея, «Ситроэнов 3 СВ», молодёжи, национализации, спагетти, стариков, ООН, мини-юбок, поп-арта, термоядерной войны, автостопа? Нет таких людей, к которым в какой-то момент дня не обращалась бы афиша, новости, стереотипы, призывая занять ту или иную сторону по отношению к префабрикованным деталям, которые тщательно скрывают все источники повседневной созидательности. В руках власти, этого ледяного фетиша, крупицы антагонизмов формируют магнетическое кольцо, обязанное дерегулировать индивидуальные ориентиры, абстрагировать каждого от самого себя и изменять контуры силы.

Снижение давления в общем является ни чем иным как манипуляцией антагонизмов властью. Конфликт двух сил обретает свой смысл в введении третьей. Пока существует только лишь два полюса, и тот, и другой аннулируют друг друга, поскольку обретают свою ценность друг в друге. Невозможно отдать предпочтение и мы входим в царство терпимости и относительности, настолько дорогих буржуазии. Насколько же понятен интерес апостольской иерархии к манихейству и тринитаризму! В беспощадном противостоянии Бога и Сатаны, что осталось бы от клерикальной власти? Ничего, это доказали милленарные кризисы. Вот почему мирская рука осуществляет священную службу, вот почему горели костры для мистиков Бога или дьявола, для тех отважных теологов, которые осмеливались усомниться в принципе «три в одном». Только временные повелители христианства могли трактовать разницу между повелителем Добра и повелителем Зла. Они были великими посредниками, через которых в обязательном порядке осуществлялся выбор одного или другого лагеря; они контролировали распределение спасения и проклятия, и этот контроль был для них важнее, чем сами спасение и проклятие. На земле, они объявляли себя безаппеляционными судьями, так как они решили, что в потустороннем мире будут судимы по законам, изобретённым ими.

Христианский миф обезвредил жестокий манихейский конфликт предложив верующим возможность индивидуального спасения. Это была брешь пробитая Шелудивым из Назарета. Человек избежал жестокой конфронтации, которая неминуемо вела к уничтожению ценностей, к нигилизму. Но благодаря тому же удару, он утратил шанс вновь отвоевать самого себя посредством всеобщего восстания, шанс занять своё место во вселенной, изгнав оттуда богов и их супервайзеров. Поэтому, движение понижения давления словно бы обладает основополагающей функцией сковать самую неодолимую волю человека, волю быть самим собой безраздельно.

Во всех конфликтах между одним лагерем и противоположным, в игру вступает неукротимая часть индивидуальных требований, часто принимая угрожающие размеры. На этом этапе можно говорить о третьей силе. Третья сила с индивидуальной точки зрения будет тем же, чем является и сила снижения давления с точки зрения власти. Благодаря этой спонтанной общей точке в каждой борьбе становятся радикальными восстания, выходят на свет фальшивые проблемы, угрожает ей в самой её структуре. Именно на неё намекал Брехт в одной из своих историй о г-не Кейнере: «Как в ответ на вопрос, заданный одному пролетарию, вызванному в суд, хочет ли он поклясться в религиозной или мирской форме, он ответил «Я не на работе»». Третья сила направлена не на изнашивание препятствий, но на их преодоление. Досрочно уничтоженная или интегрированная, она становится, путём переключения силой снижения давления. Точно также, спасение души не является ничем иным, как волей к жизни интегрированной мифом, опосредованной, лишённой своего реального содержания. Напротив, вечное требование полнокровной жизни объясняет ненависть по отношению к некоторым гностическим сектам или Братьям Свободного Духа. Во времена упадка христианства, борьба, которую вели Паскаль и иезуиты противопоставила необходимость реализации Бога в нигилистичном преобразовании мира и реформистской доктриной спасения и примирения с небесами. Наконец, освободившись от теологического балласта, третья сила выжила чтобы вдохновить борьбу бабувистов против позолоченного миллиона, марксистский проект цельного человека, мачты Фурье, взрыв Коммуны, насилие анархистов.

Индивидуализм, алкоголизм, коллективизм, активизм… разнообразие идеологий доказывает: существуют сотни способов быть на стороне власти. Есть лишь один способ быть радикальным. Стена, которая должна быть разрушена, необъятна, но в ней уже пробито столько брешей, что достаточно одного крика для того, чтобы увидеть как она рушится. Пусть выйдет наконец из туманов истории третья сила, та, что наполняла индивидуальными страстями восстания прошлого! Вскоре мы узнаем, что повседневная жизнь содержит в себе энергию способную двигать горами и покрывать расстояния. Длительная революция готова писать фактами действий анонимных или безвестных авторов, присоединяющихся к компании Сада, Фурье, Бабёфа, Маркса, Ласенера, Штирнера, Лотреамона, Леотье, Веана, Анри, Вильи, Сапаты, Махно, Коммунаров, повстанцев Гамбурга, Киля, Кронштадта, Астуриаса – всех тех, кто не закончил игру, вместе с нами, кто только начал эту великую игру, поставив на свободу.

Невозможность общения или Власть, как универсальный посредник.

Посредничество, в порядке власти, является фальсифицированной потребностью, в которой иллюзия законных средств, облечённая исключительно в рождённую посредничеством обобщённую волю, в наши дни разрослось и стало под вопрос из-за диктатуры потребляемого (VII), примата обмена над даром (VIII), кибернетизации (IX), правления количественного (X).

Современное социальное государство с запозданием предоставляет гарантии выживания которые требовались лишённым слоям производительного общества прошлого (1). Богатство выживания подразумевает обнищание жизни (2). Власть приобретать является лицензией на приобретение власти, на то, чтобы стать предметом в порядке вещей. Угнетённые и угнетатели обладают тенденцией подпадать, хотя и на неравной скорости, под одну и ту же диктатуру: диктатуру потребляемого (3).

Лик благополучия исчез из литературы и искусства после того как он размножился на всех стенах и палисадах, предлагая каждому определённому прохожему универсальный образ в котором он должен был признать себя.

С Фольксвагеном нет больше проблем!

Живи без забот с Баламюром!

Этот человек со вкусом – мудрец. Он выбрал Мерседес Бенц.

Счастье больше не миф, радуйтесь, Адам Смит и Бентам Джереми! «Чем больше мы производим, тем лучше мы живём», написал гуманист Фурастье, в то время как ещё один гений, генерал Эйзенхауэр, отвечает эхом: «Чтобы спасти экономику, надо покупать, покупать, неважно что». Производство и потребление стали сосцами современного общества. Вскормленное таким образом, человечество растёт в силе и красоте: повышение уровня жизни, количества удобств, культура для всех, комфорт из грёз. На горизонте Хрущёвского доклада, наконец-то появляется сияющая и коммунистическая заря, через инаугурацию его царствия двумя декретами: об упразднении налогов и бесплатном транспорте. Да, золотой век уже в поле зрения, на расстоянии плевка.

В этой революции пропала одна великая вещь: пролетариат. Он испарился? Ушёл в подполье? Его выставили в музее? – спорят социологи. Пролетарий исчез в высоко индустриализированных странах, уверяют некоторые. Накопление холодильников, телевизоров, Дофинов, HLM, народных театров доказывает это. Другие, напротив, возмущаются, обличая эти ловкие пассы фокусника, указывая пальцем на прослойку рабочих, чья низкая зарплата и убогие условия неоспоримо напоминают XIX век. «Отсталые секторы, огрызаются первые, проходят через процесс перепоглощения; будете ли вы отрицать, что экономическая эволюция развивается в сторону Швеции, Чехословакии, социального государства, а не в сторону Индии?»

Подымается чёрный занавес: открыта охота на голодающих и на последних пролетариев. Для тех, кто продаст им свою машину и свой миксер, свой бар и свою библиотеку. Для тех, кто признает в них персонаж с афиши, заверяющий их: «Счастлив тот, кто курит Лаки Страйк».

И счастливое, счастливое человечество в своём будущем сближении, скоро получит не подлежащие возврату передачи от повстанцев XIX века, переправленные ему ценой их борьбы. У бунтарей из Лиона и Фурмье есть шанс на посмертные почести. Миллионы человеческих существ, расстрелянные, подвергшиеся пыткам, заключённые в тюрьму, заморенные голодом, озверевшие, превращённые в посмешище, могут обладать гарантиями, в тишине своих братских могил и котлованов, историческими гарантиями, что они погибли ради того, чтобы их потомки, изолированные в апартаментах с кондиционерами, повторяли, благодаря усилиям ежедневных телепередач, что они счастливы и свободны. «Коммунары погибли ради того, чтобы в итоге ты тоже мог купить стерео-систему «Филипс» высокой надёжности». Прекрасное будущее, которое воплотило все мечты прошлого, в этом нет сомнений.

Только настоящее списано со счетов. Неблагодарное и невоспитанное, молодое поколение хочет проигнорировать всё, что касается славного прошлого, предлагаемого в первую очередь всем потребителям троцкистско-реформистской идеологии. Оно претендует на то, что требовать значит требовать немедленного. Оно вспоминает, что причины прошлой борьбы коренятся в настоящем людей, которые боролись, и что несмотря на различие исторических условий, оно тоже их чувствует. Вкратце, можно сказать, что один постоянный проект вдохновлял все революционные радикальные течения прошлого: проект целостного человека, воли к целостной жизни, которой Маркс первым придал тактику научной реализации. Но всё это жуткие теории, которые христианские и сталинистские Церкви никогда не упускали шанса с жаром проклясть. Увеличение зарплаты, количества холодильников, священных таинств и ВНП, вот и всё, что должно утолить современную революционную жажду.

Приговорены ли мы к состоянию благополучия? Разумные души не смогут не сожалеть о формах, в которых ведётся борьба против программы с которой все, от Хрущёва до доктора Швейцера, от папы римского до Фиделя Кастро, от Арагона до Кеннеди, согласны единодушно.

В декабре 1956-го, тысяча молодых людей промчалась по улицам Стокгольма, поджигая автомобили, разбивая неоновые знаки, срывая рекламные щиты, подвергая разграблению большие магазины. В Мерлебахе, во время стачки, объявленной для того, чтобы заставить хозяев поднять наверх трупы семи заваленных шахтёров, рабочие напали на автомобили припаркованные у шахты. В январе 1961-го, бастующие в Льеже сожгли вокзал Гильемин и разрушили здание редакции газеты Ла Мёз. На бельгийских и английских курортах, совместными усилиями сотен хулиганов, в марте 1964-го были подвержены опустошению все пляжные конструкции. В Амстердаме (1966), рабочие захватили улицы и держали их много дней. Не проходит и месяца без дикой стачки, в которой рабочие встают против хозяев и профсоюзных боссов. Социальное государство. Народ Уоттса дал ему ответ.

Рабочий с завода «Espérance-Longdoz» резюмировал все разногласия между Фурастье, Бержером, Армандом, Молем и прочими сторожевыми псами будущего: «Начиная с 1936-го я боролся за повышение зарплаты; мой отец до меня боролся за повышение зарплаты. У меня есть телевизор, холодильник, «Фольксваген». Короче, у меня не прекращалась идиотская жизнь».

В словах или в действиях, новая поэзия не уживается с Социальным государством.

Самые красивые модели радио для всех.

Вы тоже входите в большую семью ДАФистов.

Карван предлагает вам качество. Выбирайте свободно в гамме его продуктов.

В королевстве потребления гражданин является королём. Демократическое королевство: равенство перед потреблением, братство в потреблении, свобода в потреблении. Диктатура потребляемого завершила уничтожение барьеров крови, происхождения и расы; можно было бы испытывать по этому поводу неизбывную радость, если бы она не была защищена логикой вещей от любых качественных различий, не вынося ничего кроме количественной разницы между вещами и людьми.

Расстояние не изменилось между теми, кто обладает многим и теми, кто владеет малым, но постоянно увеличивающимся, однако умножились промежуточные ступени между ними, по-своему сближая крайности, властителей и подвластных, вокруг одного и того же центра посредственности. Быть богатым в наше время значит обладать большим количеством бедных предметов.

В потребительских товарах заключено всё меньше потребительной стоимости. Их природа состоит в потребляемости любой ценой. (Известен факт недавней моды на nothing box в США, совершенно негодный для какого-либо использования предмет). И как слишком искренне объяснял генерал Дуайт Эйзенхауэр, современная экономическая система не может спастись, если не превратит человека в потребителя, отождествляя его с наибольшим возможным количеством потребляемых товаров, то есть не-стоимостей, или пустых, фиктивных, абстрактных стоимостей. После того как он уже был «самым драгоценным капиталом» по удачному выражению Сталина, человек должен теперь стать самым ценным из потребительских товаров. Стереотипные образы знаменитости, бедняка, коммуниста, убийцы по любви, законопослушного гражданина, бунтаря, буржуа, заменяют человека системой механико-графических категорий, рассортированных в соответствии с бесспорной логикой роботизации. Идея тинэйджера уже определяет покупателя по покупаемому им продукту, сводит его к разнообразной, но ограниченной гамме продаваемых предметов (диски, гитары, джинсы…). Нет больше возраста сердца или кожи, лишь возраст совершаемых покупок. Время производства, которое было как говорили, деньгами, становится, измеренное ритмом смены покупаемых, используемых и выбрасываемых продуктов, временем потребления и истощения, временем раннего старения, которое является вечной юностью деревьев и камней.

Концепция обнищания сегодня находит своё наглядное подтверждение не в наборе товаров, необходимых для выживания, как думал Маркс, поскольку эти товары, будучи далеко не дефицитными, не перестают становиться всё более изобильными, но скорее в самом выживании, всегда антагонистичном по отношению к настоящей жизни. Комфорт, уже обещавший обогащение жизни уже прожитой богато феодальной аристократией, является лишь детищем капиталистической продуктивности, детищем, обречённым на раннее старение, которое цикл распределения превращает в простой объект пассивного потребления. Труд для выживания, выживание в потреблении и для потребления, инфернальный цикл остановлен. Выживание, в царстве экономизма, является заодно необходимым и достаточным. Это первостепенная истина, на которой покоится буржуазное общество. Верно также то, что исторический этап, основанный на такой антигуманной истине может быть исключительно переходным периодом, переходом от жизни, прожитой во мраке феодального господства к жизни рационально и страстно созидаемой хозяевами без рабов. Остаётся где-то тридцать лет чтобы закончить переходный период рабов без хозяев до того, как ему исполнится двести лет.

Буржуазная революция принимает, по отношению к повседневной жизни, поступь контрреволюции. Редко, на пути человеческих ценностей, в концепции существования, подобная девальвация достигает такой степени очевидности. Обещание – брошенное подобно вызову Вселенной – установить царство свободы и благополучия, обострило ощущение посредственности жизни, которую аристократия обогащала страстями и приключениями и которое, в конце концов став доступной для всех, пережила судьбу дворца, разбитого на комнаты для прислуги.

В наши дни предпочитают жить с презрением вместо ненависти, с привязанностью вместо любви, с тупостью вместо смехотворности, с сентиментальностью вместо страсти, с завистью вместо желаний, с расчётом вместо разумности, с умением выживать вместо вкуса к жизни. Абсолютно презренная мораль выгоды заменила собой абсолютно ненавистную мораль чести; абсолютно смехотворное таинственное право рождения сменилось абсолютно безобразной властью денег. Дети 4 августа придали честь герба банковским счетам и деловым цифрам, рассчитав все таинства.

Где живёт таинство денег? Явно, в том, что оно представляет сумму существ и вещей, которые можно приобрести. Аристократический герб выражает выбор Бога и реальную власть, осуществляемую избранным; деньги являются лишь знаком того, что можно приобрести, это портрет власти, возможный выбор. Феодальный Бог, явная основа социального порядка, был в реальности лишь предлогом и величественной коронацией власти. Деньги, этот буржуазный бог без запаха, также являются посредником; социальным контрактом. Это бог, которым манипулируют больше не молитвы и проповеди, а наука и специализированные технологии. Их таинство больше не лежит в мрачной, непостижимой всецелости, но в сумме частичных уверенностей в бесконечном количестве; не в качестве господства, но в качестве продаваемых существ и вещей (того, что 10 миллионов франков, например, ставят в пределы достижимости их владельца).

В экономике, над которой господствуют производственные императивы капитализма свободного обмена, богатство дарует власть и честь лишь самому себе. Владея средствами производства и рабочей силой, оно гарантирует заодно развитие производственных сил и потребительских товаров, богатство их потенциального выбора в бесконечности линейного прогресса. Тем не менее, в той мере в какой этот капитализм превращается в свою противоположность, планируемую экономику государственного типа, престиж капиталиста подминающего рынок весом своего состояния, постепенно исчезает, а вместе с ним и карикатура торговца человеческой плотью с сигарой в пасти и с необъятным пузом. Сегодня менеджер черпает свою власть из своих способностей организатора; и вычислительные машины уже представляют собой, выставляя его на осмеяние, модель, которой он никогда не достигнет. Но деньги, которыми он сам владеет, демонстрируют ли они, что доставляют ему удовольствие, представляя собой богатство его потенциального выбора: построить Ксанаду, содержать гарем, разводить цветочных детей? Увы, там где богатство требуется под давлением императивов потребления, как сохранит оно свою представительную ценность? При диктатуре потребляемого, деньги тают как снег на солнце. Их значение создаёт прибыль для более представительных, более вещественных предметов, лучше адаптированных для зрелища Социального государства. Их использование разве оно уже не содержится в рынке продуктов широкого потребления, которые становятся, облачённые в идеологию, истинными знаками власти? Их последнее оправдание уже скоро будет содержаться в количестве предметов и приспособлений, которые будут позволять ему приобретать и потреблять с убыстряющейся скоростью; в их количестве и в их эксклюзивной последовательности, поскольку их массовый сбыт и стандартизация автоматически стирают привлекательность редких и качественных вещей. Способность потреблять много и в быстром ритме, сменяя автомобили, марки алкоголя, дома, радио и девочек указывает теперь на ступень иерархической лестницы, уровень власти на который может претендовать каждый. От превосходства кровей к власти денег, от превосходства денег к власти приспособлений, христианская и социалистическая цивилизации вступают в свою последнюю стадию: цивилизацию прозаичности и вульгарных деталей. Хорошенькое гнездо для маленьких людей, о которых говорил Ницше.

Покупательная способность – это лицензия на приобретение власти. Старый пролетариат продавал свою рабочую силу, чтобы выжить; он проводил своё убогое время досуга, хорошо или плохо, в обсуждениях, ссорах, играх в бистро и в любви, бродяжничестве, празднествах и бунтах. Новый пролетариат продаёт свою рабочую силу, чтобы потреблять. Когда он не ищет в рабочей силе средства продвижения по иерархической лестнице, рабочему предлагают купить предметы (машину, галстук, культуру…), которые отличали бы его на социальной лестнице. Вот и идеология потребления становится потреблением идеологии. Чтобы человек не недооценивал обмена между Востоком-Западом! С одной стороны, hommo consomator покупает литр виски и получает в подарок ложь, сопровождающую его. С другой, коммунистический человек покупает идеологию и получает в подарок литр водки. Парадоксально, советские и капиталистические режимы выходят на общую тропу, сначала, благодаря своей производственной экономике, затем благодаря своей экономике потребления.

В СССР, прибавочный труд рабочих, собственно говоря, не обогащает напрямую товарища директора треста. Он просто передаёт ему власть организатора и бюрократа и усиливает её. Его прибавочная стоимость это прибавочная стоимость власти. (Но эта прибавочная стоимость нового типа не перестаёт подчиняться понижающейся тенденции ставки прибыли. Законы экономической жизни Маркса демонстрируют сегодня его правоту в экономике жизни). Он зарабатывает её, не на основе капитала-денег, но на примитивном накоплении капитала-доверия благодаря верному усвоению идеологической материи. Машина и дача прибавляются в качестве компенсации за излишек его услуг отечеству, пролетариату, производительности, Делу, предвосхищая форму общественной организации, в которой исчезнут деньги, уступая место отличиям по почестям, мандаринству бицепсов и специализированной мысли. (Чтобы люди мечтали о специальных правах, которыми наделялись ученики Стаханова, «герои космоса», мучители струн и холстов).

В капиталистических странах, материальная прибыль владельца, в производстве, как и в потреблении, всё ещё отличается от идеологической прибыли, которую на этот раз не один владелец получает от организации потребления. Это именно то, что всё ещё мешает нам увидеть в разнице между менеджером и рабочим разницу между обновляемым каждый год «Фордом» и «Дофином» заботливо поддерживаемым в течение пяти лет. Но признаем, что планирование, к которому сегодня всё беспорядочно склоняется сегодня, стремится количественно измерить социальную разницу в смысле возможностей потреблять и заставлять потреблять других. При том, что уровни становятся всё более многочисленными и мелкими, фактически сокращается разрыв между богатыми и бедными, объединяя человечество в одних лишь вариациях бедности. Кульминационной точкой станет кибернетическое общество специалистов иерархизированных в соответствии с их способностью потреблять и заставлять других потреблять дозы власти, необходимые для функционирования гигантской социальной машины в которой они будут одновременно программой и ответом. Общество эксплуатируемых эксплуататоров в равенстве рабства.

Остаётся «третий мир». Остаются старые формы угнетения. То, что слуги латифундии могут быть современниками нового пролетариата мне кажется создаёт совершенный взрывоопасный коктейль, из которого будет рождена мировая революция. Кто осмелится предположить, что андский индеец сложит оружие добившись аграрной реформы и улучшенного рациона, когда лучше всех оплачиваемые рабочие Европы требуют радикальных перемен в своём образе жизни? Да, бунт в государстве благополучия с этих пор устанавливает уровень минимальных требований для всех революций мира. Тем, кто их забудет, останется лишь повторить то, что однажды сказал Сен-Жюст: «Те, кто совершает революцию наполовину, только выкапывают себе могилу».

Аристократия и пролетариат понимают человеческие отношения в соответствии с моделью дара, хотя пролетариат стоит выше феодального дара. Буржуазия, или класс обмена, является рычагом, благодаря которому путём долгой революции может быть свергнут и преодолён феодальный проект (1). – История является постоянным преобразованием естественного отчуждения в социальное отчуждение, и с другой стороны усилением борьбы, которая растворит её и покончит с отчуждением. Историческая борьба против естественного отчуждения преобразует его в социальное отчуждение, но движение исторического разотчуждения в свою очередь атакует социальное отчуждение и обличает её магический фундамент. Эта магия имеет отношение к частной собственности. Она выражается в жертвоприношении. Жертвоприношение это архаичная форма обмена. Крайняя количественность обменов сводит человека до чистого предмета. На этой нулевой точке может родиться новый тип человеческих отношений без обмена и без жертв (2).

Буржуазия гарантирует временное и мало чем славное междуцарствие между священной иерархией феодалов и анархическим порядком будущих бесклассовых обществ. Вместе с ней, ничейная земля обмена становится необитаемой областью, отделяющей старое нездоровое удовольствие принесения в дар себя, которому предавались аристократы от удовольствия дарить из любви к себе, которое мало-помалу открывают для себя новые поколения пролетариата.

Дашь-на-дашь – это любимый избыток капитализма и его антагонистичных продолжателей. СССР «предлагает» свои больницы и своих техников, как США «предлагают» свои инвестиции и услуги доброй воли, как супермаркеты «предлагают» свои конфетки-сюрпризы.

Остаётся тот факт, что смысл дара искоренён из нашей ментальности, чувств и действий. Можно вспомнить Бретона и его друзей, предлагавших по розе каждой симпатичной прохожей на бульваре Пуасоньер и немедленно вызывавших подозрительность и враждебность публики.

Разложение человеческих отношений обменом и торговлей явно связано с существованием буржуазии. Упорство обмена в той части мира, где, говорят, было реализовано общество без классов, доказывает, что тень буржуазии продолжает править под красным стягом. Везде, где живёт промышленное население, удовольствие дарить слишком ясно очерчивает границу между миром расчёта и миром изобилия, празднества. Этот способ дарить не имеет абсолютно ничего общего с таким престижем, который практиковала аристократия, неизлечимая пленница понятия жертвоприношения. Воистину, пролетариат осуществляет проект человеческого изобилия, проект полной жизни. Это проект, который аристократии удалось завершить только до своей самой роскошной ошибки. Признаем тем не менее, что подобное будущее стало возможным для пролетариата благодаря историческому присутствию буржуазии, и её предприимчивости. Разве не из-за технического прогресса и развития производительных сил развитых капитализмом пролетариат может реализовать, путём научно разработанного проекта новое общество, мечты о равенстве, утопии о всемогуществе, волю к жизни без мёртвого времени? Сегодня всё подтверждает миссию, или лучше, исторический шанс пролетариата: уничтожение феодализма в его преодолении. И он сделает это, сбросив буржуазию, обречённую представлять, в развитии человека, лишь переходный период, но переходный период без которого невозможно представить себе преодоление феодального проекта, необходимый этап, создающий незаменимый рычаг без которого унитарная власть никогда не сможет быть сброшена; и в первую очередь без которого, она не сможет быть преобразованной и исправленной в соответствии с проектом полноценного человека. Унитарная власть уже была, как это доказывает изобретение Бога, миром для полноценного человека, для полноценного человека, стоящего на голове. Оставалось только перевернуть его.

Не существует возможного освобождения по эту сторону экономики; в царстве экономики существует лишь гипотетическая экономика выживания. Под давлением двух этих истин буржуазия толкает человечество к преодолению экономики, по ту сторону истории. Предложив технологию к услугам новой поэзии, буржуазия осуществляет лишь малое из своих благодеяний. Никогда буржуазия не будет такой великой как в тот день когда она исчезнет.

Обмен связан с выживанием первобытных орд, так же как и с частной собственностью; оба факта создают постулат на котором строится история человечества вплоть до наших дней.

Формирование охотничьих угодий, наделяя первых людей растущим чувством защищённости от враждебной природы, создало основы для общественной организации, у которой мы до сих пор находимся в плену. Единство первобытного человека с природой в сущности покоилось на магии. Человек реально отделяется от природы преобразовывая её и профанизируя её священный характер при помощи технологии. Но использование технологии подчиняется общественной организации. Общество рождается вместе с орудием труда. Более того, организация является первой последовательной техникой борьбы с природой. Общественная организация – иерархизированная, поскольку она основана на частной собственности – мало помалу уничтожает магическую связь существующую между человеком и природой, но она в свою очередь сама заряжается магией, создавая мифическое единство между собой и людьми скопированное с их участия в таинстве природы. Связанная с доисторическим человеком «естественными» отношениями, она медленно растворяет эту связь, которая определяет и ограничивает её. История с этой точки зрения, является лишь преобразованием естественного отчуждения в социальное отчуждение: раз-отчуждение становится социальным отчуждением, освободительное движение тормозится до тех пор пока, спровоцированная этим торможением, воля к человеческому освобождению не бросится прямо на весь ансамбль парализующих механизмов, то есть на общественную организацию, основанную на частной собственности. Именно это разотчуждающее движение откроет историю, реализует её в новых способах жить.

Фактически, восхождение буржуазии к власти объявляет победу человека над силами природы. Вместе с тем, иерархическая общественная организация, рождённая из потребностей борьбы против голода, болезни, неудобств…, теряет своё оправдание и не может не взять на себя ответственность за недомогание промышленных цивилизаций. Люди сегодня обвиняют в своей нищете больше не враждебность природы, но тиранию определённой общественной формы, абсолютно неприспособленной и устаревшей. Уничтожая магическую власть феодалов, буржуазия вынесла приговор магии иерархической власти. Пролетариат осуществит этот приговор. То, что буржуазия начала посредством истории будет достигнуто вопреки её узкому представлению об истории. И всё же именно историческая борьба, борьба классов реализует историю.

Иерархический принцип – это магический принцип, который сопротивлялся человеческому освобождению и исторической борьбе людей за свою свободу. Ни одна революция, с этих пор, не будет достойной своего имени, если она не будет подразумевать радикального уничтожения любой иерархии.

В тот момент, когда члены орды определяют границы охотничьего угодья, в тот момент, когда они объявляют его своей частной собственностью, они сталкиваются с враждебностью, которая является уже не враждебностью диких зверей, климата, негостеприимных областей, болезни, но враждебностью человеческих групп, исключенных из пользования охотничьим угодьем. Гений человека помог ему избежать альтернативы животного царства: уничтожить соперничающую группу или быть уничтоженным ей. Пакт, контракт, обмен являются основой возможности существования первобытных общин. Выживание кланов, предшествующих сельскохозяйственным обществам и наследующих ордам т. н. «собирательного» периода, обязательно упирается в тройной обмен: обмен женщинами, обмен пищей, обмен кровью. Будучи наделённой магической ментальностью, эта операция предполагает высший порядок, хозяина обменов, силы, расположенной вне и над сторонами вступающими в договор. Рождение богов связано с двойным рождением священного мифа и иерархической власти.

Обмен далёк от соответствия равной выгоде обоих кланов. Разве не производятся все действия ради того, чтобы обеспечить нейтральность исключенных, одновременно не давая им доступа к охотничьему угодью. Тактика совершенствуется на стадии сельскохозяйственных обществ. Будучи арендаторами до того, как они стали рабами, исключенные входят в группу владельцев, не в качестве собственников, но в качестве их деградированного отражения (знаменитый миф о первородном грехе), как посредники между землёй и её владельцами. Как произошло подчинение исключенных? Из-за последовательного давления, осуществляемого мифом, скрывающим – не по умышленной воле хозяев, поскольку это подразумевало бы в них рациональность, которая была им ещё чужда – хитрость обмена, неравномерность жертв приносимых двумя сторонами. Для собственника исключенные реально жертвуют важной частью своей жизни: они принимают его власть и трудятся на него. Для угнетённых, господин мифически жертвует свою власть и свои права собственника: он готов платить за общее благополучие своего народа. Бог является гарантом обмена и стражем мифа. Он наказывает нарушителей контракта и воздаёт тем, кто соблюдает его властью: мифической властью тем, кто жертвует ей в реальности и реальной властью тем, кто жертвует ей мифически. (Исторические и мифологические факты подтверждают, что хозяева в своих жертвах мифическому принципу могли идти даже на смерть). Уплата цены за отчуждение, которое он навязал другим укрепляла божественный характер повелителя. Но слишком быстро, как кажется, публичная смерть повелителя или его заместителя, освобождала его от такой сомнительной торговли. Бог христиан делегируя на землю своего сына, дал поколениям правителей модель, равнения на которую им было достаточно для того, чтобы засвидетельствовать истинность своих жертв.

Жертвоприношение – это архаичная форма обмена. Оно осуществляло магический, неколичественный, иррациональный обмен. Оно господствовало над человеческими отношениями, включая коммерческие отношения, до тех пор пока коммерческий капитализм и его деньги-как-мера-всех-вещей не принимают такое распространение в рабских, феодальных и буржуазных мирах, что экономика начинает представать как отдельная область, сфера отдельная от жизни. Феодальный дар начинает принимать черты обмена с появлением монеты. Дар-жертва, обряд, эта игра обмена по таким правилам, при которых зарабатывает тот кто теряет, причём размер жертвы увеличивает вес престижа – абсолютно не находит себе места в рационализированной бартерной экономике. Изгнанный из сфер, над которыми господствуют экономические императивы, он остаётся воплощённым в таких ценностях, как гостеприимство, дружба и любовь, официально обречённых на исчезновение в той мере, в какой диктатура количественного обмена (рыночной стоимости) колонизирует повседневную жизнь и преобразует её в рынок.

Торговый капитализм и промышленный капитализм усилили количественное измерение в обмене. Феодальный дар был рационализирован в соответствии с жёсткой моделью коммерческого обмена. Игра с обменом перестала быть игрой, став расчётом. В римском обещании прирезать петуха для богов в обмен на удачную поездку преобладала игривость. Неравенство обмениваемых материй обходилось без торговой мерки. Понятно, что в эпоху, в которой Фуке должен был разрушить себя лишь бы ещё ярче сиять в глазах современников и Луи существовала поэзия, которой больше не знает наше время, привыкшее принимать за модель человеческих отношений обмен 12.80 франков на 750-граммовое филе.

В итоге человечество пришло к количественному измерению жертвоприношений, к их рационализации, их взвешиванию и торгам ими на бирже. Но чем стала магия жертвоприношения в царстве рыночных ценностей? И что стало с магией власти, со священным ужасом, который заставляет образцового работника уважительно приветствовать своё начальство?

В обществе, в котором количество приспособлений и идеологий передаёт количество потребляемой, воспринимаемой, истощённой власти, магические отношения испаряются, оставляя иерархическую власть в центре борьбы. Падение последнего священного бастиона станет концом одного из миров или концом мира. Нужно действовать так, чтобы свалить его до того, как он увлечёт за собой человечество.

Будучи в жёсткой зависимости от количественного измерения (из-за денег, затем из-за количества власти, которое можно измерить в «социометрических единицах власти»), обмен загрязняет собой все человеческие отношения, все чувства, все мысли. Везде, где господствует он, остаётся лишь присутствие вещей; мир людей-предметов в расписаниях кибернетической власти; мир опредмечивания. Но с другой стороны, существует также шанс радикально перестроить наш образ жизни и мышления. Нулевая точка, на которой всё может начаться по-настоящему.

Феодальная ментальность казалось рассматривала дар как отказ от обмена свысока, проявляя волю к отрицанию взаимозаменяемости. Этот отказ шёл рука об руку с презрением к деньгам и общей мере. Конечно, жертвоприношение исключало чистый дар, но часто настолько большой была империя игры, благодарности, человечности, что бесчеловечность, религия, серьёзность могли выдавать себя за аксессуары таких занятий, как война, любовь, дружба, услуги гостеприимства.

Отдавая в дар самих себя, аристократы объединили свою власть с тотальностью космических сил и заодно с этим претендовали на контроль над тотальностью, освящённой мифом. Обменяв бытие на обладание, буржуазная власть утратила мифическое единство бытия и мира; и тотальность распалась на мелкие фрагменты. Полурациональный обмен в производстве подотчётно приравнивает созидательность, сведённую к рабочей силе, к её почасовой зарплате. Полурациональный обмен в потреблении подотчётно приравнивает прожитое потребление (жизнь сведённая к потребительской деятельности) к сумме власти, указывающей положение потребителя в иерархической таблице. За жертвоприношением повелителя следует последнее жертвоприношение, жертвоприношение специалиста. Для того, чтобы потреблять, специалист заставляет других потреблять по кибернетической программе, в которой гиперрацинальность обмена упразднит жертвоприношение. А заодно и человека! Если чистый обмен регулирует в течение одного дня образы жизни граждан-роботов кибернетической организации, жертвоприношение прекратит существование. Для того, чтобы подчиняться, вещам не нужны причины и объяснения. Жертвоприношение исключено из программы машин, как и из антагонистичного проекта, проекта полноценного человека.

Раздробленность человеческих ценностей под влиянием механизмов обмена ведёт к раздробленности самого обмена. Недостаточность аристократического дара ведёт к построению новых человеческих отношений а основе чистого дара. Мы должны вновь открыть удовольствие дарить; дарить от изобилия. Какие прекрасные ритуалы без торговли рано или поздно увидит общество благополучия, рано или поздно, когда изобилие молодых поколений откроет для себя чистый дар! (Всё более и более распространяющаяся среди молодых страсть к воровству книг, манто, дамских сумочек, оружия и ювелирных изделий ради простого удовольствия предлагать их в подарок указывает нам на волю к жизни, которая таится в обществе потребления).

В сфабрикованных потребностях скрыта единая потребность в новом образе жизни. Искусство, эта экономика прожитых моментов, уже поглощено деловым рынком. Желания и мечты работают на маркетинг. Повседневная жизнь распалась на серию взаимозаменяемых моментов подобно приспособлениям, соответствующим ей (миксер, хай-фай, противозачаточные, эйфориметры, снотворные). Повсюду равные частички кружатся в равномерном свете власти. Равенство, справедливость. Обмен ничем, ограничениями и запретами. В мёртвом времени ничто не движется.

Надо будет начать с феодального несовершенства, но не для его усовершенствования, а для его преодоления. Нам надо будет начать с гармонии единого общества освобождая его от призраков божества и священной иерархии. Новая невинность не так уж далека от суда божьего и его суждений; неравенство по происхождению ближе, чем буржуазное равенство, к равенству свободных и неотделимых друг от друга личностей. Ограничивающий стиль аристократии не является ничем иным как грубым эскизом будущего великого стиля властелинов без рабов. Но только этот мир между стилем жизни и способом выживания, опустошает так много современных жизней.

Техника уничтожает священные чары, вопреки интересам тех, кто ей пользуется, контролируя её. – Демократическое царство потребления отбирает у приспособлений их магическую ценность. Схожим образом, царство организации (техника для новых технологий) лишает новые производственный силы их подрывной и соблазнительной силы. – Таким образом, организация не представляется ничем иным, как чистой организацией власти (1). – Отчуждённое посредничество, становясь незаменимым, ослабляет человека. – Социальная маска скрывает существа и предметы. В нынешних условиях частной собственности, она превращает тех, кто ей прикрывается в мёртвые предметы, в товар. Нет больше природы. – Вновь открыть природу, значит вновь изобрести её, как ценного противника, создав новые социальные отношения. – Рост материального оборудования растрескивает кожу старого иерархичного общества (2).

Равная нехватка больно бьёт по непромышленным цивилизациям, где всё ещё умирают от голода, и по автоматизированным цивилизациям, где уже умирают от скуки. Любой рай является искусственным. Богатая, несмотря на табу и ритуалы, жизнь тробрианца находится под угрозой эпидемии оспы; жизнь среднестатистического шведа, бедная, несмотря на комфорт, находится под угрозой самоубийства и болезни выживания.

Пасторальные идиллии Руссо сопровождают первые биения промышленной машины. Идеология прогресса в том виде, в каком её находишь у Кондорсе или Смита, появляется из старого мифа о четырёх веках. С веком железа, предшествующим золотому веку, казалось «естественным», что прогресс должен был происходить как возвращение: он должен был вновь достичь состояния невинности, предшествовавшего первородному греху.

Вере в магическую силу технологий сопутствует её противоположность, движение десакрализации. Машина является моделью вразумительного. Её провода, её передатчики, её переплетения не скрывают ничего таинственного, всё абсолютно объяснимо, но машина является также чудом, которое должно перенести человека в царство счастья и свободы. Кроме того, двойственность служит хозяевам: мистика блаженного грядущего оправдывает на различных уровнях рациональную эксплуатацию людей сегодняшнего дня. Следовательно, не столько логика десакрализации расшатывает веру в прогресс, сколько бесчеловечное использование технического потенциала, который использует скрежещущая мистика. В то время, как трудовые классы и недоразвитые народы служат зрелищем медленно уменьшающейся материальной бедности, энтузиазм насчёт прогресса обильно подпитывается в кормушках либеральной идеологии и её продолжения, социализма. Но, век спустя после спонтанного развенчания тайн лионскими рабочими, разрушившими ткацкие станки, вспыхнул общий кризис, на этот раз, происходящий из кризиса крупной промышленности. Фашистские репрессии, дебильная мечта о возвращении к ремесленничеству и корпоратизму, арийскому «благородному дикарю» в духе папаши Убу.

Обещания старого производственного общества, сегодня струятся ливнем потребляемых товаров, который никто не рискнёт назвать манной небесной. Праздновать волшебство приспособлений, так же как волшебство производительных сил является обречённым на успех предприятием. Существует литература о паровом молоте. Невозможно представить себе литературу о миксере. Массовое производство удобств – всех в равной мере революционных, если верить рекламе – дало самому неотёсанныму человеку право выносить суждение о чудесах технических изобретений с таким же восхищением, с каким его рука задирает юбку привлекательной официантки. Первый человек, высадившийся на Марсе не сможет прервать деревенский праздник.

Ярмо с вожжами, паровой двигатель, электричество, возникающая ядерная энергия, надо это признать, нарушили и изменили инфраструктуру общества. Было бы тщетным ожидать сегодня, что новые производственные силы радикально изменят способы производства. Расцвет технологии стал очевидцем рождения супертехнологии синтеза, возможно настолько же важной, как и социальная община, этот первый технический синтез, основанный на заре времён. Даже ещё более важной; поскольку, отнятая у своих хозяев, кибернетика освободила бы человеческие группы от труда и социального отчуждения. Именно таким был проект Шарля Фурье, в эпоху, когда утопия всё ещё была возможной.

Но между Фурье и кибернетиками, которые контролируют эксплуатационную организацию технологий, пролегает расстояние от свободы до рабства. Несомненно, кибернетический проект претендует на то, что он уже достаточно усовершенствован для того, чтобы разрешить весь свод проблем, поставленных появлением новой технологии.

Ничего меньше, поскольку нечего больше ждать от производственных сил в их постоянной эволюции, нечего больше ждать от потребительских товаров в их постоянном умножении. Больше дифирамбов и од в сторону музыкальных кондиционеров, больше гимнов новой солнечной печи! Вот, новая усталость, и уже настолько явно присутствующая здесь, что она рискует рано или поздно превратиться в критику самой организации.

Вся гибкость кибернетического синтеза никогда не сможет скрыть, что он является лишь высшим синтезом различных форм правления, осуществлявшегося над человечеством; и их последней стадией. Как он замаскирует отчуждающую функцию, которую ни одна власть не смогла защитить от вооружённой критики и от критики оружия? Платить ей, это всё равно, что делать крокодилов умнее. Закладывая основы совершенной власти, кибернетики стимулируют только совершенствование отрицания. Их программирование новой технологии разобьётся об эти самые технологии, подорванные другим типом организации. Революционной организацией.

Технократическая организация поднимает техническое посредничество до его высшей точки последовательности. Уже давно известно, что рабовладелец овладевает объективным миром с помощью раба; что орудие труда отчуждает работника только с того момента, как оно начинает принадлежать его хозяину. Точно так же, в потреблении, товары не имеют ничего отчуждающего в самих себе, однако обусловленный выбор и идеология, в которую они завёрнуты, определяют отчуждение их покупателей. Инструмент в производстве, обусловленный выбор в потреблении становятся опорой лжи, посредничеством, которое, побуждая человека, производителя и потребителя, действовать иллюзорно в реальной пассивности превращает его в существо в корне зависимое. Узурпированное посредничество отделяет личность от самой себя, от своих желаний, своих снов, своей воли к жизни; так, что люди начинают верить в легенду согласно которой ничто не может миновать его, или той власти, которая ими правит. Там где власти не удаётся парализовать путём ограничений, она парализует предложением: навязывая всем костыли, которыми владеет и которые контролирует она одна. Власть как универсальное посредничество дожидается лишь кибернетического крещения, которое приведёт её к состоянию тотальности. Но нет тотальной власти, есть лишь тоталитарная власть. Организация не может стать священной благодаря смехотворности своих попов.

В силу своей постижимости через отчуждённое посредничество (орудие труда, мысль, фальсифицированные потребности) объективный мир (или природа, по желанию), оказался в итоге окружённым неким экраном, который, парадоксальным образом, отчуждает человека в той мере в какой он изменяет его и изменяется сам. Вуаль общественных отношений нерасторжимо оплетает собой царство природы. То, что сегодня называется «натуральным» является таким же искусственным как «натуральная» парфюмерия. Инструменты практики не принадлежат тем, кто осуществляет практику, рабочим, и это происходит явно из-за того, что зона туманности, отделяющая человека от самого себя и от природы стала частью человека и природы. Нет природы, которую можно заново открыть, но есть природа, которую можно переделать, перестроить.

Поиск истинной природы, естественной жизни яростно противостоящий общественной идеологии, является одной из наиболее трогательных наивностей революционного пролетариата, анархистов, и таких замечательных фигур, как молодой Вильгельм Райх, например.

В царстве эксплуатации человека человеком, реальное преобразование природы происходит только через реальное преобразование общественной лжи. Никогда в своей борьбе друг с другом, человек и природа не сталкивались реально лицом к лицу. Посредничество иерархичной общественной власти и её организации видимостей объединяет и разделяет их. Преобразовать природу, означало обобществить её, но природа была обобществлена плохо. Нет другой природы кроме общественной потому что история никогда не знала общества без власти.

Является ли землетрясение естественным феноменом? Воздействуя на людей, оно воздействует на них исключительно в сфере общественного отчуждения. Что такое землетрясение само по себе? Если, в тот момент, когда пишутся эти строки происходит сейсмическое сотрясение безвозвратно изменяющее рельеф Сириуса, но проигнорированное всей Вселенной, кому до него будет дело кроме метафизических остатков в университетах и других центрах чистой мысли?

И смерть, она также наносит удар по людям в общественном измерении. Не только потому что энергия и богатство, поглощённые военной горячкой и капиталистической или бюрократической анархией предлагает научной борьбе против смерти особенно востребованный пункт, но в первую очередь из-за того, что бульон культуры, в котором развиваются бактерии смерти варится, с благословения науки, в гигантской лаборатории общества. Стресс, нервное истощение, обусловленность, заколдованность, болезненная терапия). Только животные всё ещё имеют право на естественную смерть, и ещё…

Отделяясь от высшего животного состояния путём истории, дойдут ли люди до того, что начнут сожалеть об утраченном животном контакте с природой? Это, я полагаю, инфантильный смысл, удобно применимый к поиску естественного. Но обогащённое и повёрнутое вспять, подобное желание означает преодоление 30000 лет истории.

Задача, в настоящее время заключается в том, чтобы сотворить новую природу, как достойного противника, что означает вновь обобществить её, высвободив технический комплекс из отчуждения, отобрав его у руководителей и специалистов. Природа не примет значение достойного противника без социального разотчуждения, в лоне цивилизации «тысячекратно превосходящей» нынешнюю, в которой созидательность человека не будет наталкиваться, как на первое препятствие для своей экспансии, на самого человека.

Техническая организация не поддаётся давлению внешней силы. Её падение станет эффектом внутреннего распада. Далёкая от наказания за прометеевскую волю, она зачахнет наоборот оттого, что так никогда и не освободилась от диалектики хозяина и раба. Даже если они когда-то придут к власти, кибернетикам всегда будет слишком трудно править. Их самые многообещающие перспективы уже содержатся в следующих словах чернокожего рабочего, сказанных белому шефу: «Когда мы впервые увидели ваши грузовики, ваши самолёты, мы подумали, что вы были богами, но затем, через несколько лет, мы научились водить ваши грузовики и скоро мы научимся управлять вашими самолётами, и мы поняли, что больше всего вас интересует производство грузовиков и самолётов с тем, чтобы получить за них деньги. Что же до нас, то, что нас интересует, так это их польза. Так что вы наши кузнецы».

Экономические императивы стремятся навязать ансамблю видов человеческого поведения эталонную меру товаров. Очень большое количество должно занять место качества, но даже количество должно быть в соответствии с квотой, или с экономическими требованиями. Миф основан на качестве, идеология на количестве. Идеологическое насыщение – это раздробление на мелкие противоречивые количества, неспособные избежать ни саморазрушения, ни разрушения качественной негативностью народного отказа (1). – Количественное и линейное неразделимы. Линейное измерение времени и линейное измерение жизни определяют выживание; последовательность взаимозаменяемых моментов. Эти линии составляют хаотическую геометрию власти (2).

Система коммерческих обменов закончила тем, что начала править повседневными отношениями человека с самим собой и с себе подобными. Всем ансамблем частной и общественной жизни правит количественное.

«Я не знаю, что такое человек», признаётся купец в «Исключении и правиле», «я знаю только его цену». В той мере, в какой личность признаёт власть и позволяет ей существовать, власть кроит её по своей мерке, приводя в соответствие со своими эталонами. Для авторитарной системы, что есть личность? Пункт, расположенный надлежащим образом в перспективе. Пункт, который она, конечно же признаёт, но посредством математики, согласно диаграммы, в которой элементы, вносимые в абсциссах и подчиняющиеся приказам, определяют своё точное место.

Рассчитанная способность человека производить или заставлять производить, потреблять или заставлять потреблять, удивительным образом конкретизирует это выражение, настолько дорогое нашим философам (настолько характерное для их миссии): мера человека. Даже скромное удовольствие автомобильной прогулки по сельской местности обычно измеряется в километрах пробега, достигнутой скорости и потребления горючего. С той скоростью, с какой экономические императивы овладевают чувствами, страстями, потребностями, в их фальсификации, у человека скоро больше ничего не останется кроме воспоминаний о бытии. История, где живут в ретроспективе, будет утешать в выживании. Как истинная радость может продержаться в измеримом и измеренном времени-пространстве? Ценой ещё одного франка. В лучшем случае это будет скучное довольство того-кто-при-своих-деньгах, и существует по этой таксе. Только предметы измеримы, вот почему любой обмен овеществляет.

Всё, что остаётся от напряжения страсти в наслаждении и его авантюристическом поиске расщепляется в кряхтящую последовательность механических действий, в ритме, от которого тщетно было бы ожидать ускорения, способного достичь хотя бы подобия оргазма. Количественный Эрос скорости, быстрой смены, круглосуточной любви, повсюду уродует истинный лик наслаждения.

Качественное медленно принимает аспект бесконечного количественного, бесконечной серии, чей конец во времени всегда является отрицанием наслаждения, как у Дон Жуана. И всё же если современное общество поощряет неудовлетворённость в таком стиле, оно предоставляет этой неутолимой жажде абсолютную лицензию на опустошение и бредовые фантазии! Кто откажется согласиться, что есть определённый шарм в жизни бездельника, может быть слегка разочарованного, но наслаждающегося в своём досуге всем тем, что придаёт наслаждение пассивности: сераль красивых девушек и прекрасных умов, утончённые наркотики, изысканные блюда, сильные ликёры и нежные ароматы; человека, говорю я, склонного не столько к изменению жизни, сколько к поиску убежища во всём том, что в ней есть притягательного; развратника большого стиля (у свиней есть лишь их манера наслаждаться)? Однако, достаточно! Нет сегодня человека перед которым стоял бы подобный выбор: само количество отмерено на Востоке и на Западе. Финансовый магнат, которому остался бы лишь месяц жизни всё же отказался бы спустить всё своё состояние в одной огромной оргии. Мораль прибыли и обмена не отпускает свою добычу; капиталистическая экономика на службе у семьи называется бережливостью.

И тем не менее, какая удача для мистификации, что качественное оказалось заключено в оболочку количественного, я хочу сказать, оставило множеству возможностей престижную иллюзию основания мира многочисленных измерений. Причислить обмен к дару, увидеть расцвет всех приключений между Землёй и Небом, стало как раз тем, что заказано буржуазному классу, от чего он отказался во имя коммерции и индустрии. И к какой же тоске он себя этим приговорил! Нищий и драгоценный катализатор – заодно всё и ничего – благодаря которому общество без классов и без авторитарной власти реализует мечты своего аристократического детства.

Унитарные феодальные и первобытные общества обладали качественным мифическим и мистифицирующим элементом первичной важности в акте веры. Как только буржуазия разорвала единство власти и Бога, которое пыталось одеть собой единый дух у неё не осталось в руках ничего кроме фрагментов и крупиц власти. Увы, без унитарности нет качественного! Демократия – это власть ограниченная подавляющим большинством и ограниченная власть подавляющего большинства. Слишком быстро, великие идеологии оставляют веру ради количества. Что такое Родина? Сегодня это несколько тысяч старых солдат. И что Маркс и Энгельс называли «нашей партией»? Сегодня это несколько тысяч голосов в выборах, несколько тысяч расклейщиков афиш; массовая партия.

Фактически, сущность идеологии заключается в количестве, она является лишь идеей, воспроизведённой огромное количество раз во времени (павловское обусловливание) и пространстве (которое захватывают потребители). Идеология, информация, культура всё больше и больше утрачивают своё содержание и становятся чистым количеством. Чем меньше важности у информации, тем чаще она повторяется и тем больше она отвлекает людей от их реальных проблем. Но мы далеки от грубой лжи Геббельса, сказавшего, что чем она грубее, тем лучше проходит. Идеологическое надувательство предлагает с равной силой убеждения сотню книг в мягкой обложке, сотню стиральных порошков, сотню политических концепций, в предпочтительности которых она убеждает каждый раз. В самой идеологии, количество уничтожается количеством; условия силой выталкивают друг друга. Как обнаружить свойства качественного, способные двигать горами?

Напротив, противоречивое обусловливание рискует закончиться травмой, комплексом, радикальным отказом от промывания мозгов. Конечно, существует ещё один способ: оставить обусловленному человеку заботу судить о том какой из двух обманов ближе к правде, поставить перед ним фальшивые вопросы, поднять фальшивые дилеммы. Тщетность таких отклонений весит мало по сравнению с болезнью выживания которую вызывает общество потребления у своих членов. Из скуки каждый момент может родиться неукротимое отрицание однообразия. События в Уоттсе, Стокгольме и Амстердаме продемонстрировали, что малейшего предлога достаточно для того, чтобы вызвать кризис общего благополучия. Какое количество лжи способен уничтожить один-единственный жест революционной поэзии! От Вильи до Лумумбы, от Стокгольма до Уоттса, качественные волнения радикализируют массы, поскольку они рождены в радикальности масс, и исправляют границы подчинённости и озверения.

При унитарных режимах, священное цементировало общественную пирамиду, в которой от сеньора до слуги, любое отдельное существо занимало своё место в соответствии с волей Провидения, мировым порядком и удовольствием короля. Плотность всего этого здания, разъеденного ядовитой критикой молодой буржуазии, исчезла, не уничтожив при этом, как мы знаем, тень божественной иерархии. Разобранная пирамида, далёкая от уничтожения бесчеловечного, фрагментирует его. Различима абсолютизация мелких отдельных существ, маленьких «граждан» появившихся на свет благодаря социальной атомизации; воспалённое воображение эгоцентризма возводит во вселенной то, что уже содержится в одной точке, схожей с тысячами других, со свободными песчинками, равными и братскими, суетящимися здесь и там, подобно множеству муравьёв, когда разрушены лабиринты их домика. Остались только такие линии, которые стали толпами с тех пор как Бог перестал предлагать им точку сближения, линии, что переплелись и распались в явном беспорядке; поскольку ничто не ошибается: несмотря на анархию конкуренции и индивидуалистическое одиночество, интересы класса и касты соединяются, выстраивая геометрию, соперничающую с божественной геометрией, но нетерпеливой в новом обретении своей последовательности.

Итак, последовательность унитарной власти, хотя и основанной на божественном принципе, является ощутимой последовательностью, интимно переживаемой каждым. Материальный принцип фрагментарной власти не предоставляет, парадоксальным образом, абстрактной последовательности. Как организация экономического выживания безболезненно заменит имманентного Бога, присутствующего всюду и всюду призываемого в свидетели полностью лишённых значимости действий (когда режут хлеб, чихают…)? Предположим, что светское правительство людей, может, с помощью кибернетиков, стать равным всемогуществу (в любом случае довольно относительному) феодального господства, которое обеспечивает – и как? – мифическую и поэтичную атмосферу, которой окружена жизнь общин с социальной солидарностью и придать им, неким образом, третье измерение? Буржуазия точно и чётко попалась в ловушку полу-революции.

Количественное и линейное смешиваются друг с другом. Качественное многовалентно, количественное однозначно. Разбитая жизнь становится линией жизни.

Сияющее восхождение души к небесам сменилось клоунскими перспективами будущего. Любой момент больше не излучается в циклическом времени старых обществ; время – это нить; от рождения до смерти, от воспоминаний о прошлом к ожиданиям будущего, вечное выживание тащит за собой последовательность моментов и гибридного настоящего в равной мере перегрызаемого временем, которое ушло и временем, которое грядёт. Чувство жизни в симбиозе с космическими силами – это чувство одновременности – открыло перед нашими предками радости, которые наше преходящее пребывание в этом мире затруднилось бы нам дать. Что остаётся от такой радости? Временное головокружение, попытка идти в ногу со временем. Существо своего времени, как говорят о себе те, кто делает из него коммерцию.

Не нужно сожалеть о циклическом времени, времени извержения мистики, но неплохо было бы внести в него поправки, поставив в его центре человека, а не божественное животное. Человек не находится в центре настоящего времени; он является в нём лишь точкой. Линия времени состоит из последовательности точек, в котором каждая из них взятая вне зависимости от других, как абсолют, хотя и вновь и вновь повторяемый абсолют. Поскольку они все находятся на одной и той же линии, все действия, все моменты принимают одну и ту же значимость. Вот где обретается прозаичность. Царство количественного – это царство одного и того же. Абсолютизированные клетки, разве они не взаимозаменимы? Отделённые друг от друга – и таким образом отделённые от самого человека – моменты выживания следуют друг за другом, напоминая друг друга, подобно тому, как следуют друг за другом, напоминая друг друга специализированные виды поведения, соответствующие им, роли. Любовью занимаются точно так же, как ездят на мотоцикле. У каждого момента есть свой стереотип, и фрагменты времени импортируют фрагменты людей в неисправимое прошлое.

Чего ради метать нанизывать жемчуг в надежде произвести колье воспоминаний! Если бы изобилие жемчужин могло разорвать нить, но нет. Момент за моментом, время течёт, всё утрачивается, ничего не создаётся…

Я хочу не последовательности моментов, но одного грандиозного момента. Переживаемой тотальности, которая не знает продолжительности. Нависающее время, в котором пребываю я является лишь временем моего старения. И тем не менее, поскольку для того, чтобы жить нужно также выживать, в этом времени, само собой, коренятся виртуальные, возможные моменты. Объединять моменты в федерацию, извлекать из них удовольствие, добиваться сдерживания обещаний жизни, уже становится уроком в построении «ситуаций».

Индивидуальные линии выживания пересекаются, сталкиваются и сочетаются. Каждая устанавливает пределы перед свободой других, проекты аннулируют друг друга во имя собственной автономии. Такова основа геометрии фрагментарной власти.

Люди верят, что живут в этом мире, и фактически распределяются в одной перспективе. Уже не в одновременной перспективе первобытных художников, но в рациональной перспективе Возрождения. Взгляды, мысли, действия, с трудом избегают притяжения приказывающей им и правящей их удалённой и удаляющейся точки; расставляющей их по местам в общем спектакле. Власть это величайший урбанист. Она фрагментирует частное и общественное выживание, она закупает по низкой цене пустующие земли, допуская строительство только в соответствии со своими нормами. Она сама строит для того, чтобы экспроприировать у каждого его собственную шкуру. Она строит с тяжеловесностью, которой завидуют строители её городов, превращающие старинные обиталища святой иерархии в зоны менеджеров, кварталы служащих и рабочие районы (как Муран).

Переустройство жизни, преобразование мира: одна и та же воля.