Дорогой друг Санька!

И когда ж ты, наконец, в вашей глуши появится надежный Интернет, – а главное, когда ты научишься – и захочешь! – им пользоваться? Сам подумай, скольким чадам ты мог бы помочь не медля, если б расстался с идеей-фикс о злокозненности всемирной Сети! Я же вот прекрасно освоился, хотя мы с тобой в одной песочнице жизни учиться начинали, – и злодеем не стал. Хм. Надеюсь. Хотя… Пишу на бумаге, конверт уже припасен, – и самому странно, будто на волю почтового голубя намереваюсь доверить это письмо, хотя и знаю, что дойдет как положено. Теперь, спустя полных полгода, я почти точно могу сказать, что выкарабкался. Твоими ли молитвами, стараниями ли Алены, усилиями ли коллег… А может, просто благодаря удачно выбранному для меня мамой тридцать с гаком лет назад институту: все-таки, когда обширный инфаркт долбанет именно врача, шансов уцелеть у него несколько больше, чем у простого смертного… Шучу. Для тех я тоже делаю все, что могу, ты знаешь: и дерзание, граничащее с дерзновением, применяю, и фантазию – нашу, российскую, исконную, без которой четверть больных перемерла бы еще на стадии приемного покоя… Здесь совесть моя чиста. Почти. Потому что, если дают, – беру, ты знаешь. Но сам никогда плату вперед не оговариваю, и даже если подозреваю грядущую ощутимую мзду – не раболепствую, золотых швов не накладываю. То же и когда наоборот: вижу, что и пол-литра родной не поднесут, и сволочь у меня на столе лежит отменная – а клепаю и шью, как хорошего человека. Ладно, ладно, не хмурь брови: и сам знаю, что не мне судить.

Короче, Санек, я, наконец, на реабилитации – в отдельной палате с личным душем, сортиром и дополнительной койкой для неутомимой Алены, которая почти поселилась здесь, – и, честно говоря, иногда очень уж душно от ее неустанной заботы… Она все видит меня лежачим и беспомощным – а стало быть, находящимся в полной ее собственности, аки грудничок, – чуть ли не протертыми супчиками норовит меня с ложки кормить… Не ведает, бедная дура моя, что я от нее уже четыре раза в одних тапках по снегу сбегал на соседний рынок – благословенное место, только от запаха съестных павильонов можно в астрал выйти! – где то шаурму ядовитую на картонной тарелочке, то чебуреков горелых пято́к, то шашлычка перченого от души наворачивал. Планшет у меня несколько раз пыталась отобрать в десять вечера – дескать, переутомишься, миленький, – ну, тут уж я не выдержал и пригрозил, что если меру терпения моего, и без того близкую к краю, переполнит, то вообще запрещу персоналу ее пускать, пусть, как все порядочные жены, приемных часов дожидается… А утром, чуть проснусь – опять два тревожных глаза надо мной зависли – и вопрошают безмолвно, не собираюсь ли от чего-нибудь загнуться, выражая полную готовность немедленно спасти, даже вопреки моему желанию… Так бы и стукнул, прости меня, Господи, козла неблагодарного. Просто не люблю я ее, Санек, хорошую такую…

Ладно. Не об этом я хотел вообще. Это – данность, теперь не вывернешься. Я последние полгода совсем о другом думаю. Я тут, под инфарктом лежа, как девка под насильником, ухитрился вылежать целую теорию, которой даже эффектное название дал: «Диалектика правды и лжи». Был бы философом в пиджаке и при воротничке с отогнутыми уголками да с хитрым галстуком – книгу бы написал, с примерами и отступлениями. Хотя, наверное, и без меня написал уже кто-нибудь прыткий. А я просто скажу: самая страшная, самая опасная ложь – эта не та, что утверждает то, чего не было, или, наоборот, небывшее выдает за случившееся. А та, в которой по отдельности – только маленькие подлые правдочки, незыблемые факты, с которыми не поспоришь, – а собери их вместе – и получится одна грандиозная ложь. Смертоносная и безжалостная. Та, которая на корню губит, кроме солгавшего, – что еще и пусть бы! – всех, кого коснулась. Какой пример мне привести, чтобы именно тебе было понятно? Достаточно вспомнить дощечку, которую Пилат приказал прибить над Крестом: «Иисус Назорей, Царь Иудейский». То-то старейшины всполошились – вели, мол, написать, что выдавал себя за Царя иудейского! Сколько правд здесь перемешалось – а главной, той, что Бог на Кресте том висел, – ее не было. Царь был? Конечно, из рода Давидова. А для старейшин (по официальной версии, хоть мнится мне, знали, Кого казнят, иначе не торопились бы так, да и другие сомнения имеются) – бродяга и богохульник, что и с их точки зрения, и с общественной тоже было вполне правдиво, да так и выглядело, собственно…

А уж в жизни, Санек… Мы же взрослые люди, нажившие каждый по нешуточному брюшку и по серой, что шерсть у дворового кобеля, бороде, – не по чину нам врать, как первоклашкам перед нахмурившей брови мамашей: не трогал я, дескать, того варенья, честное октябрятское, само оно – того… себя съело. Поэтому мы осознанно говорим только проверенную правду – как позже учили вожатые, чтобы можно было беспорочно клясться «честным пионерским»… И как тридцать лет спустя, когда уже в другой школе – воскресной для взрослых, желающих креститься, – вдруг заново узнали, что лгать не есть хорошо. А правда – вот она, готовая и незыблемая: и отцами Церкви, и дядей Маяковским, что хорошо и что плохо, навеки расписано…

Спасибо, что приехал в те страшные, незабываемые дни. Ведь когда я дышать едва-едва начал, и ощущения недоумершего вампира от предусмотрительно воткнутого ему под ребра осинового кола чуть ослабели, то понял не только, что жив еще и слева сидит, как идеальная мать над больным ребенком, Алена, но и что совсем этим обстоятельствам не рад, потому что… жить не хочу.

Но, справа, потеснив Ангела-Хранителя, сидел ты – не круглоголовый питерский шкет из наших глубоких и гулких, мощеных черным булыжником дворов, не скромный хорошист с задней парты для непризнанных гениев – а понимающий сельский священник отец Александр, в меру строгий, веселый и проницательный, чуть юродствующий и выпить не дурак (кстати, что Ольга-то твоя, вездесущая и всеведущая, как все матушки, – все так же по ночам тебя, пьяного, домой из гостей огородами гоняет?). Я не забыл и никогда не забуду той исповеди, про которую тогда уверен был, что она – последняя. Да, собственно, если помнишь, – исповедовался-то за меня ты, а я только испуганно моргал глазами – так, батюшка, так, грешен… Иногда, правда, смутно мелькало, что грешен не так, а по-другому, будто без отягчающих, – но еще усердней моргал на всякий случай: Саньку́ видней, его учили. Так и звучит до сих пор у меня в ушах твой добрый насмешливый голос, походя исключающий меня из списка приличных людей: «Ну, чего, допрыгался, раб Божий? Долетался? До неба решил взлететь и там остаться? Ну, туда торопиться мы не будем… Потому что кто его знает, что там на самом деле ждет… Мы тут еще покопошимся маленечко… Да и с грузом таким можно не долететь – сверзиться… Вот, к примеру, ты чего, охальник, шесть лет с чужой женой путался? Знал ведь, что прелюбодеи Царства Небесного не наследуют… Знал – а путался… Ну, ладно, так и быть, поженились, наконец, – хоть живите мирно, грех свой заглаживайте… А еще чего-нибудь по этому делу за последнее время было? Моргаешь – значит, было, да? Ох, грехи наши тяжкие, а этот и вовсе смертный… Надо же, наш пострел везде поспел – бес, что ли, в ребро сунулся? Эти мне блудницы вавилонские! А ты и не упирался, небось, шел, как телок на веревочке… Ну, ладно, раз помирать собрался, так что тут скажешь? Иди и не греши – как Христос велел… И еще рукоблудствовал, поди, и на красоток-медсестер разжигался… Моргай-моргай, бесстыжий… Я ведь почему с самого неудобного начал: эти грехи ад наполняют, а уж остальные – постольку-поскольку… Но тебе хватит… Детей когда растил – на руку скор был, признавайся? С них спрашивал, но на воспитание времени жалел, на жену спихивал – не отрицаешь? На работе что – превозносился, конечно? Лучший хирург на свете, и руки твои… золотые? Хм, бриллиантовые – точно: мздоимствовал ведь, признавайся? Вот видишь, было дело. А еще осуждал всех, кого видел, за то, что грешат не по-твоему, и слова, что Мать-Богородицу оскорбляют, почем зря в людей кидал, даже не думая… И врал, когда надо и не надо, и от работы, когда мог, отлынивал, а если провинился чем, так искал, на кого свалить, да? А как гадость какую делал, – давай сразу себя оправдывать! – мол, ну, никак не обойтись было, – правильно говорю? И одежду носил с выбором, что получше, и пьянствовал, как… (ну, это ладно, тут у каждого своя мера, кхм… зато обжорствовал)… Что, моргаешь, сердечный? То-то и оно. На свой пол мужеский, надеюсь, похотливо не заглядывался? К экстрасенсам-гадалкам не ходил? Ну, да то дело бабье, а ты ведь врач, не должен, вроде… На столе никого не зарезал с бодуна или там по оплошности? Баб до абортов не доводил? Таращишься? Ну, и слава Всевышнему: ты хоть не содомит, не вероотступник и не убийца. Э-хе-хе… Если еще чего вспомнил, про себя покайся, Господь простит. Ну, подставляй голову грешную… Господь и Бог наш Иисус Христос Своею благодатию и человеколюбием да простит ти, чадо Виктор, вся согрешения твоя. И аз, недостойный иерей, властию Его мне данной, прощаю и разрешаю тя от всех грехов твоих во имя Отца и Сына, и Святаго Духа, аминь».

Помнишь? Или для тебя это дело обычное? Я помню. Помню, как легко сразу стало, как далеко отодвинулась мимолетная мысль: «Неправда!!!», что четко мелькнула два раза посреди твоего вольного монолога, в котором неправды по определению быть не могло. Потом я прилежно и серьезно, как послушный ребенок, облизал маленькую ложечку, которой ты перед тем зачерпнул из нагрудного флакончика (забыл название) густую багровую каплю Чего-то непознаваемого и целительного, – и торжественно возлег на приподнятые подушки, все так же опутанный трубками, но уже другой, таинственно новый – и заснул неожиданно и беспробудно. Мне снился пыльный летний город с его будто припудренной скупой листвой, широкая полоса Невы зловещего цвета каленой стали; ржаво-рыжая бесконечность питерских крыш, за которые увядшей розой валится тяжелое июльское солнце; стаи суровых серых и черных котов; пророчески-страшный грай умных, почти как люди, ворон; затянутые плотными бельмами, но все равно зрячие и враждебные глаза измученных атлантов; лица разнообразных сфинксов, полные спокойного зла, – и ни одного человека, будто по планете пронесся последний мор. Я шел и знал, что умер, и мыкаться в одиночестве по этому великолепному адскому чертогу мне предстоит до века. Проснувшись, я позорно плакал и выдергивал острую, как шпиль Петропавловки, медицинскую сталь, понатыканную там и тут в мое жалкое голубоватое тело, и жалобно, по-стариковски заливался перед сонной некрасивой ординаторшей: «Я должен ее увидеть, поймите! Я не могу без нее!! Приведите ее ко мне!!!» – но это было все, что я мог произнести вслух по имевшимся правилам игры в правду. Она кивнула с усталым пониманием и вскоре доставила к скорбному ложу мою верную незаменимую Алену… Все встало на свои места, я был сильно и нежно наглажен по голове и ушам, как взбунтовавшийся пес, быстро и умело усмирен и утешен. Я больше не был ни виртуозным лжецом, ухитрившимся одним лишь подлым морганием соврать аж на предсмертной исповеди, ни гнусным предателем – а просто мелко психанувшим инфарктником.

Тебе до меня из Брянских лесов так просто не добраться, но к другому я с этим идти не хочу: как-никак, а ты в теме, все-таки. Прости, Санек, – или отец Александр, это уж как тебе больше нравится, – придется тебе прочитать эту небольшую рукопись о диалектике истины – больше некому.

Но сперва о привходящих обстоятельствах, иначе снова получится большой лживый паззл из маленьких правдивых фрагментов…

Ужасно, когда даже официантки тебя узнают и уже почти не прячут свое отвратительное любопытное сочувствие. Шалман не из дорогих и пафосных, а с претензией на домашность – того и гляди какая-нибудь из этих простых возрастны́х теток, осторожно, как на тумбочку болящей, ставя горячий френч-пресс на твой одинокий столик у окна, проронит как бы про себя: «Да бросьте вы убиваться – такая красивая… Да у вас таких еще будет – …» – и махнет освободившейся рукой, эдаким длинным-предлинным махом, символизирующим грядущую долгую и счастливую жизнь. И в качестве утешительного бонуса подкинет лишний пластиковый кругляшок со сливками. А вдруг… (Виктория прекрасно понимала, что вот именно такого в жизни происходить не может, это было бы уже слишком, – но не могла отказать себе в удовольствии чуть-чуть пофантазировать.) А вдруг – он тоже приходит сюда, страдающий и потерянный, садится за тот же «их» неизменный столик и так же, как прежде, заказывает себе большую кружку кофе с молоком, но без сахара, и так же обреченно смотрит в огромное окно на постепенно оживающий к концу августа, мягко золотящийся город… Но приходят они в разные дни и часы – и официантки вот-вот решатся ради женской солидарности, которую никто не отменял, шепнуть об этом своей грустной посетительнице… А может, им плевать и они этого не сделают – тогда Виктория с Виктором, весьма сомнительные победители, останутся навеки в одном и том же месте, но в непересекающихся реальностях…

Чушь собачья. Никуда он не ходит. Живет себе преспокойно с той нормальной женщиной, на которой женился, – а этот его (наверняка же один из многочисленных!) краткий яркий роман с пациенткой был всего лишь последней быстрой ходкой налево перед вторым брачным закабалением. Жаль, Юля уволилась из их больницы, а то бы рассказывала, как там дела у Виктора с этой его коллегой, как там ее, Алена, что ли… Нет уж, не жаль: хорошо, что махом отсекло – чик и все, а не по кусочкам. Вика даже решилась сменить телефонный номер, перенеся все сопутствующие неприятности, – именно чтобы не ждать звонка. Какого-нибудь фантастического звонка на тему: «Я понял, что мне нужна только ты, приди в мои объятья!».

Самое ужасное заключалось в том, что Вика знала, что ощущение острого горя отпустит не скоро: ее цельная впечатлительная натура не позволяла весело переходить от одного увлечения к другому, и разбитое сердце могло оставаться таковым не один год, пока не стучалась в него внезапно новая страсть, – чтобы столь же глубоко и больно вонзиться в едва подживший рубец. Ей советовали вспоминать только счастливые, самые светлые моменты погибшей любви, но кому они были нужны теперь, когда их грубо и жестоко перечеркнули, продемонстрировали их фальшивость и конечную зряшность! Одно только воспоминание о последнем случайном столкновении с Виктором чего стоило… На той неделе Вика купила себе в утешение замечательные коричневые замшевые туфли с крупными причудливыми бантами и, надев под них тонкие колготки в тон, отправилась на Невский, чтоб выгулять обнову и заодно развеяться человеческим мельканием. Зашла и в Дом Книги приглядеть какой-нибудь продвинутый роман, который успешно приглядела и, прижимая к груди свою недешевую покупочку, ступила на крутую лестницу, ведущую со второго беллетристического этажа на первый научный. Сделала один шаг – и увидела внизу плотно остриженную седеющую голову Виктора, его испуганно приподнятое лицо, охватила сверху мгновенным взглядом смешную раскоряченную позу человека, делающего, лунатически цепляясь за перила, первые шаги по высоким ступеням, идущим вверх… И сразу в темпе прокрутился в голове нехороший ролик: вот она от неожиданности оступается и беспомощной тушей гремит вниз по лестнице, сметая на пути людей и хватаясь за все подряд, а потом впечатляюще плюхается на площадку, по пути привычно подвернув ногу на высоком каблуке. «Спокойно! – успела приказать себе Вика. – Считать! Раз, два…» – три, четыре, пять – грозно чеканя шаг и неотрывно глядя на дивные замшевые банты своих быстро мелькающих туфель, она пронесла мимо его постепенно поднимающихся глаз свои полные, туго обтянутые колени, летнее ярко-синее пальто с красно-золотым жаккардовым узором и мнимо равнодушную, на совесть подстриженную и в солнечный цвет выкрашенную голову… Она не помнила, как выбралась на воздух, как постепенно вернулись временно отступившие дружелюбные звуки, как ударил по ноздрям, приводя в чувство, родной и сложный запах мегаполиса: тут тебе и водоросли вперемешку с соляркой от канала Грибоедова, и бесконечные стада машин с их милым бензиновым дыханием, и обнадеживающая струя густого кофейного аромата… Полуобморок прошел. Она поковыляла в ненавистных уже туфлях вдоль набережной, где удалось удачно приткнуть немолодую проказливую девочку-«Шкоду», хлопнула дверцей, уронила голову на руль…

– Молодые люди, этот стол заказан. Может быть, вам в том уголке будет удобно? – близкий голос официанта, обращающегося к юной паре с осоловелыми от гормонов глазами, заставил Вику словно вынырнуть из-под воды.

– Да-да, это как раз я, наверное, заказывала! На пять часов! – звонко возникла рядом худенькая женщина в стильных дымчатых очках и с пышными, волос к волосу уложенными волосами. – Нас будет восемь человек, и я думаю, столик маловат… Вот если бы к нему другой такой же… или чуть поменьше…

– Сию минуту сделаем, – тотчас засуетился монументальный официант, опытным носом учуявший запах нешуточных чаевых.

– Годива! – послышался низкий женский голос, и его обладательница, высокая дама в каштановых локонах прошуршала нарядным платьем мимо Вики и бросилась, раскинув руки, к очкастой.

– Мирей, ты, что ли? – радостно отозвалась та, и женщины аккуратно обнялись прямо перед Викиным столиком.

«Что за имена такие дурацкие? – с неудовольствием подумала та. – Взрослые тетки, а гламурничают, как малолетки. Наверняка же – одна Галя, а другая Маша какая-нибудь или Марина… Дуры старые».

Манерные тетки между тем уселись за свой стол непосредственно за ее спиной, и абстрагироваться от их сорочьего щелканья уже не получалось:

– Кто еще обещал? Я только про Анжелину знаю точно, и Заюня, вроде, собиралась.

– Ну, Веруца еще… Лапушка с Нютой… Лапушка вся из себя довольная – стабилизировалась, вроде…

– Чудеса… Зло у нее уж до головы дошло, говорили… А что мужики – так-таки и ни одного?

– А что им наш курятник… Но Ланселот сказал, придет обязательно. Будет тут с нами сидеть, как султан в гареме.

– Да уж… Видать, дамский угодник был неслабый… Ну и сейчас – не потрогает, так хоть понюхает. А вообще, он герой, Годива. Такой герой, какой редко бывает. Его цяця ведь не больше, чем на восемь месяцев рассчитана, из них пять прошло, я специально посчитала… А он книгу писать задумал – про нас и вообще про все это…

– Может, пока писать будет, так и цяця заглохнет? Склонится перед силой?

– Дай-то Бог… Сама-то как?

– Как-как – как сбитый летчик…

– Да все мы тут сбитые летчики. Бак пробит, хвост горит, но машина летит…

– …на честном слове и на одном крыле!

Это последнее они почти выкрикнули хором, и озадаченная Вика, невольно подслушивая и последовательно миновав стадии презрения, любопытства и искренней заинтересованности, шагнула на следующую – уважительного недопонимания. Тут происходило что-то настолько неординарное и серьезное, скрытое пока за кодовыми словами, понятными только посвященным, что поначалу собравшаяся немедленно заплатить и сбежать Вика невольно прислушалась, стремясь разгадать шифр невиданного ребуса. А там, позади, их было уже четверо: теряясь в догадках, Вика пропустила тихое присоединение еще двух женщин, судя по возгласам за столом – неких Веруцы и Лапушки.

– Мирей, я сейчас застрелюсь от зависти. На канекалон разорилась?

– Ну вот, кто о чем, а лысый о расческе. С Троицкого рынка он, просто новый. Я предпочитаю не трястись над одним драгоценным, а почаще задешево разнообразить свой неземной облик.

– Ой, девчонки, мне срочно… Что-то стома разбушевалась…

Мимо Викиного столика птицей пролетела изящная женская тень. «Что там у нее разбушевалось? – недоумевала та. – А, вспомнила: "stomach" – это ведь "живот" по-английски! Тогда понятно… Только уж очень как-то заковыристо».

Но за столом продолжали:

– Чую, мне тоже пожизненная светит. Смотрю на Лапушку и обалдеваю: как ни в чем не бывало, бегает… Сроднилась, видно. А я оттягиваю, оттягиваю – пока в мозги не выстрелит.

– Ты, Веруца, стому не бойся – она хорошая. Она жить помогает. Я вот…

– Стоп, стоп, стоп, девушки! У меня рацпредложение! Давайте сегодня не будем об эм-тэ-эсах, катэшках и прочих вкусняшках… Давайте как люди…

– Вот именно – как… – прервал вдруг говорящую новый хрипловатый голос – и за столом сразу стало тихо-тихо.

«Что у них там за хрень происходит? – вздрогнула Вика. – Прямо инопланетяне какие-то…». С каждой минутой в ней усиливалось противоречивое, раздирающее чувство: одновременно страстно хотелось отгородиться, не слушать, не знать – и столь же непреодолимо тянуло немедленно проникнуть в заманчивую бездну тайны.

– Нюта-шестьдесят девять, королева пессимизма! – ожил тем временем соседний стол. – Нет уж, будем трепыхаться, бабоньки, – ведь еще спаржи не поели!

– Это поправимо, Годива-две семерки: сейчас закажем и можем закругляться со спокойной совестью… Эй, официант, как там тебя, имеется спаржа в меню? – отозвалась Нюта все с той же легкой хрипотцой.

«Ах, вот оно что! – озарило в эту минуту Вику. – Это форумчане! Обычное, собственно, дело: питерские активисты какого-то форума решили встретиться вживую! И зовут друг друга по никам, латинских букв ведь на слух не воспринимаешь…».

В эту минуту у соседей раздался восторженный рев – и Вика с полным правом обернулась: к столу приближался высокий мужчина с благородной посадкой и формой гладко выбритой головы и сдержанными манерами эмигранта первого поколения – он вел под руку фигуристую улыбающуюся даму – яркую брюнетку с задорной молодежной стрижкой и быстрыми веселыми глазами. В дружном гомоне удалось разобрать: «Ланселот!!!».

– Он самый, честь имею представиться. Для желающих – Арсений. Вот, по дороге захватил и доставил нашу любимую Заюню – рекомендую.

Заюня помахала рукой и представилась:

– Катя.

– Рита, Марина, Вера, Люся… – посыпалось из-за стола – и Ланселот принялся усердно целовать дамские ручки.

Вернулась Лапушка, оказавшаяся Леной, а Нюта осталась, как была, не пожелав превратиться в Анечку. Все рассаживались, оживленно обсуждая меню.

– Я уж по-нашему, по-космонавтски, – шутил, переворачивая страницы, Ланселот. – Суфле из крабов, пюре из брокколи… Ныне блендер – мой лучший друг.

– Да вы, гурман, поручик! – хихикнул кто-то.

– О, да, между трамадолом и промедолом! – согласился он. – Ну, милые дамы, кто за красное, кто за белое?

– И то правда, девочки! – сказала одна из женщин. – Я все колебалась, а теперь думаю: и так ливер уже, наверное, в темноте светится, так что вино для нас – просто слезы младенца…

За столом одобрительно загалдели, принялись наперебой терзать терпеливого официанта составляющими блюд, а полностью игнорируемая всеми Вика медленно холодела за их спинами. Она почти готова была догадаться – вернее, догадка уже сидела где-то неглубоко и рвалась в сопротивляющееся сознание. Промедол и этот второй, как его, – да, она знала, что это такое… Это полунаркотические обезболивающие, которые Виктор не стал назначать ей даже при ее свежем двойном переломе (она незаметно побаюкала постепенно выздоравливающую руку), когда хотелось горько выть в недоступные небеса, – сказал, что с такой ерундой справятся два кубика анальгина! И справились… Это что же должна быть у этого Ланселота-Арсения за боль, если… Вдоль хребта будто сороконожка пробежала, откуда-то отчетливо повеяло влажной землей…

– Первый тост – за насущное! – торжественно провозгласил Арсений в полной тишине. – Долгой нам всем стабилизации! Легких химий!

– Ура, ура! – подхватили его сотрапезницы. – Чтоб всем нам настал полный и окончательный стабилиздец!

Дрожащими руками Вика отодвинула дребезжащую чашку; дыхание перехватило, и волосы отчетливо приподнялись. Позади нее беззаботно радовались полноте жизни петербургские блогеры с международного онкологического форума.

Она никогда со мной не выходила в так называемый «свет» – стеснялась: «В качестве кого я пойду?». Все мои попытки ненавязчиво растолковать, что в двадцать первом веке бояться жестокой участи Анны Карениной, по крайней мере, странно, ровно никак не отзывались в Алене. Она никогда ни о чем не спорила – просто улыбалась и молчала, сразу становясь олицетворением внутрь направленной женской тихости: такие каменные стены я не штурмую, себе дороже. А вскоре мне как бы и по нраву пришелся наш глухой виртуальный бункер – когда даже на работе о нашей прочной связи коллеги целых шесть лет могли лишь догадываться. Ты – и то только после свадьбы узнал. Но, поскольку я из последних сил заставляю себя верить в «едино крещение во оставление грехов», то надеюсь, что хотя бы половина из этих лет мне – там – скостится. «Нашим» стал мой дом – то есть, та хилая однокомнатная фатерка в новостройке, что мне удалось выцарапать после развода. (Кратко о нем, чтоб не возвращаться: ты несколько раз видел первую мою жену – не хочу рефлекторной кислоты на языке при устном или письменном упоминании ее благозвучного имени – женщину достойную, но непонятливую; она и на двадцать втором году супружеской жизни не смогла постичь тот неоспоримый факт, что ни один мужнин бравый перепихон на стороне не может быть достаточным поводом для «зеркальных мер», ведущих к варварскому крушению непотопляемого семейного лайнера, – спасибо, хоть дождалась окончания института нашим умницей-сыном и свадьбы дурочки-дочки; ну, и хватит о ней… Чуть не написал: «Упокой, Господи, ее душу» – но нет, успел одуматься, в том смысле, что рановато еще, пусть поживет, сколько совесть позволит. Шучу.) Так вот, о бункере: я, что называется, привык быть женатым и вовсе не против был бы немедленно с Аленой «выйти из сумрака», честно зарегистрировав наш перспективный брак, но… Пришла, видно, пора рассказать тебе о том, как я, «охальник, шесть лет с чужой женой путался», и почему прозвучал во мне первый немой вопль протеста во время нашей с тобой последней исповеди.

Короче, вот как дело было. Муж ее – звали Анатолий, и меня при звуке этого имени совсем не передергивает – работал в нашем же Гадюкино, только на гинекологии, и, кроме всего прочего, ради небольшой денежки на полставки дежурил по санавиации. Может, знаешь, что это такое: когда где-то в далекой области приключится БП (это, надеюсь объяснять не надо), а местная хирургическая или какая там еще бригада стоит вокруг стола помытая и в позе крайнего изумления, то туда срочно направляется на «скорой», если получится, а чаще на вертолете подмога: команда опытных профильных медиков. У них дежурства суточные в прямом смысле, с полуночи до полуночи. Я тоже одно время, когда детей тянуть надо было всерьез, так калымил – и ничего, знаешь, чаще всего деньги поступали по принципу «солдат спит, а служба идет». Если вызов – то не дальше Луги какой-нибудь, да и пока доберешься, в машине выспишься, – а там больного уже своими силами вытянули… или не вытянули; матюгнешься – и в обратный путь. Так и Толик Аленин ездил – годами. Семья, казалось, крепкая, жили дружно, без особой романтики, пацана растили, как раз первый класс окончил. И вот однажды, за десять минут до конца дежурства – Алена на даче была, к приезду сынка с родителями дом намывала и борщ наваривала, а само-то дите у бабки с дедом припухало – Толяну звонок на мобильный: выезд-вылет в какую-то сельскую больницу далеко за Лодейным Полем, бригада в составе анестезиолога-реаниматолога, хирурга-травматолога и гинеколога; больная нетранспортабельна, даже до райцентра везти боятся. Ну, чего делать, нетбук (планшеты тогда еще в моду не вошли) в зубы – а ноги в руки, чай, не привыкать. Вниз спустился – уже машина с коллегами подъезжает, внутрь залез – и ахнул: наш Костик-хирург, нажратый до четвертой стадии, мешком на носилках лежит, реаниматолог над ним только головой качает. В воздушное судно Костика, как известного коллегу его, Женю Лукашина, вдвоем погрузили, а ближе к Лодейному Полю зенки он от тряски продрал и прогундосил – простите, мол, други, однокурсник вечером из Владика прилетел, как откажешь; думал, пронесет, да вишь, как вышло… – и опять в несознательность. Больница в деревне не больница оказалась, а дощатый барак с пятью лампочками, в операционной – испуганные фельдшерица с интерншей друг к дружке жмутся, дрожащими руками по очереди капельницы перезаряжают. «Три литра крови перелили, – шепчут, а у самих глаза по юбилейному рублю. – Хорошо хоть, у нас тут первой группы запас оказался… А у нее какая, даже и не знаем – откуда…». Реаниматолог Костика головой в ведро с колодезной водой макнул раза три, совместными усилиями помыли кое-как – и к столу пинками. Фельдшерица простыню откинула – а там почти, то же, что в свое время предстало перед булгаковским доктором Бомгардом1. Нет, хуже, гораздо хуже: ниже пояса – месиво, и ноги врозь.…(Да не смутит тебя такая картина; сам-то привык.) Все просто: отправились питерские скауты в дальний поход; на место прибыли, лагерь разбили; а эта вот дура пубертатная возьми – да и влезь на ночь глядя с биноклем на сосну, вожатых не спросясь; сук под ней сломался, она вниз – а там другой такой же, у которого обломок вверх торчал; так на него и села с разлету… Женское там все, мочевой пузырь, кишечник – насквозь… Болевой шок, кровопотеря, перитонит и прочие прелести на лице. Да и лица-то нет уже, вместо него – маска Гиппократа2: ну, да что тебе объяснять, врачи и попы знают. Костик только глянул – и буркалы, почти трезвые уже, – на лоб: «Да она, считай, давно покойница, нн-а; сейчас кишки лишние отчекрыжим, конец, какой останется, на бок выведем; мочеточник один перевяжем, в другой катетер сунем – и туда же; клоаку сформируем, чтоб видимость работы была; ты, гинеколог, матку уберешь со всеми причиндалами… Зашьем, что сможем, – и, глядишь, до Лодейного Поля дотянем, а там… Ну, с чем ей жить, мужики, сами посудите…». Смотрел Толян на это, смотрел, прикидывал – и, как ни крути, а видел, что Костик прав, и главное, чтобы больная прям со стола не ушла. Кивнуть уж собирался – да вдруг подбородок под маской сам вздернулся: «Не позволю, – говорит, – девку на месте губить, шанс ей дам! Ты, козел вонючий, ассистировать будешь – и только взбрыкни мне тут – враз скальпелем поперек пьяной морды пройдусь…». «Э-э, коллеги, вы полегче там! – реаниматолог от изголовья. – А ты, Углов3 пальцем деланный, учти, что аппаратуры тут вообще никакой нет, поэтому анестезия только местная будет, а давление уже и так на двадцать делений выше, чем у трупа!». Анатолий зубы сжал: «Рискнем! Два раза не умирать!» – и понеслось. Время остановилось, но потом выяснилось – семь часов шили без перерыва на обед. По кусочкам ее сложил, как пятитысячный паззл. Бабой оставил, для которой в будущем родить не заказано, дерьмо из брюшины выгреб, кишки, как в анатомическом атласе, выложил, мочевой пузырь залатал, мочеточники приладил… Промыли, зашили, трубок, где надо, понатыкали, прокапали стотысячный раз – живи, родная! А у той уж и давление само расти начало… На обратном пути вырубился Толян – не помнил, как из вертолета в «скорую» пересел. Домой приехал, холодильник открыл, там полбутылки водки для компрессов оставалось – не уважали в семье крепкого, а тут пролечился: так стакан и шарахнул. Только голова с подушкой сроднилась – звонок в дверь. Доплелся кое-как: тесть с тещей и сынулей его махоньким на площадке. Теща – дама, как положено, голосистая: мы тут как тут, с вечера еще договорились, что ты нас на дачу везешь, а у тебя телефон отключен… И трещит, трещит… Ну, ты представляешь: сам не без тещи. И что, в этот вот стрекот пытаться вклинить свои жалкие объяснения, что у тебя полчаса как двести пятьдесят грамм во лбу? Да и не сказываются они никак – еще бы, шкаф такой, чуть не в полтора центнера весом, и водила классный, одним мизинцем водит, и трасса у них до фазенды спокойная, да и воскресенье, три часа пополудни – завтра на работу, не на неделю же их отъезд откладывать… А поспать – так, вроде, вздремнул на обратном пути, остальное на даче доберем, а уж утречком, по холодочку – обратно вдвоем с Аленой покатим… И вообще, с тещей спорить – что ссать против ветра. «Грузитесь, – велел. – А я пока рожу ополосну»…

Ну и все. На пустой трассе пошел на обгон, да откуда ни возьмись – фура. Резко вывернул руль… Сам водитель, знаешь, как это бывает. Фура мимо проскочила и уехала. Их трижды перевернуло. Сын и родители жены – на месте. Сам – в инвалидное кресло навсегда: от пояса и ниже – только осколки. Хотел руки на себя наложить – кишка тонка оказалась: вдруг там действительно что-то есть? – подумал – а дальше по Шекспиру: «…и начинанья, взнесшиеся мощно, сворачивая в сторону свой ход, теряют имя действия4…» – короче, до действия дело не дошло. Так и просидел восемь лет, пока от воспаления легких не помер, – правда, по-христиански отошел, чин по чину. До катастрофы-то он сроду в Бога не верил, слышать даже не хотел, и сына, младенцем еще, бабушке выкрасть пришлось, чтоб до церкви добежать и окрестить внучка. А как в кресле оказался, – так разобиделся на Него вдруг прямо до чрезвычайности: я, мол, девочку от неминуемой смерти спас, а мне за это – нет, чтоб орден с небес спустить герою, а Он семьи, почитай, лишил, и самого в жалкие калеки упек. Но как-то раз поутру покойного деда, которого отроком любил, уважал и слушался, не то во сне, не то наяву увидел: сел тот напротив дивана, седой бородой, длинной, как у святого Онуфрия, потряс грозно, наклонился – да и рукой Толяна за ухо. «Ты, – говорит, а сам знай себе ухо внуку накручивает, – чего Бога гневишь, нехристь? Милость Он оказал тебе по молитвам нашим: не забрал со всем багажом на суд! Девочку, говоришь, спас? За то и милость: согласился бы с Костиком твоим у стола – и лежать бы тебе на шоссе четвертым под тем брезентом. Потому как одну – спас, а скольких сгубил, абортмахер-ирод? Сказать тебе? – четыре тысячи восемь…». Толян очнулся, за ухо хватается – а оно горит, будто и впрямь дедовой ласки отведало…

Я почему так подробно пишу? Просто не хочу, чтобы какие-то неясности остались насчет шести лет нашего разнузданного разврата. Потом, два года спустя, рассказала Алена мне все это как-то в ординаторской, когда я дежурил, а она платный прием вести осталась. Тогда Алена с удивлением призналась, что ей не пришлось ни по сыну, ни по родителям даже толком поубиваться: на руках у нее сразу оказался муж, несколько недель пролежавший между жизнью и смертью в нашей реанимации! Похороны, которые организовывали свои же коллеги, прошли для нее как-то между делом, в мыслях о многообразных неутешительных показателях гаснущей мужниной жизнедеятельности, и свежая рана затянулась, как под анестетиком, потому что все силы души сразу же сосредоточились на одном: не отпустить хоть этого! Когда Толяна перевели к нам в отделение, она койку себе у него в палате поставила – как теперь у меня, ха! – ну, и дедка за репку, бабка за дедку – вытянули его всем миром… А когда муж оказался дома, душа его потребовала срочно найти виноватого – тоже понятное дело: на себя одного такую вину взвалить – не потянешь. Виновный быстро нашелся – под боком, можно сказать: а зачем Алена накануне одна на дачу уехала? Знала, же, что мужа могут вызвать, и из него водитель никакой будет! Ведь если б она за рулем была, – ничего бы не случилось! И вообще – что за фантазия ей припала в этом году так рано выезжать – никогда же раньше июня не собирались! А мать свою, дуру, почему не укротила – не подождать было денек?! И вообще, экспертиза показала, что там тормозные колодки поистерлись – именно из-за того, что она их вовремя не заменила, все и случилось, а он человек занятой, ему некогда по сервисам мотаться! А дачу она что – раньше подготовить не могла? Это он от стола днем и ночью не отходит, а она только знай на приемах халат просиживает – могла бы и время выбрать, не загнулась бы! А вот теперь из-за нее, суки… И почему это она на час позже приходить повадилась – что, муж инвалид, так она по кобелям мотается, горит у нее там?

Эта лавина желчных слов встречала Алену ежедневно после изматывающего рабочего дня – и поток оскорбительных обвинений аккомпанировал всем ее вечерним трудам, как то: смена мужниных памперсов и калоприемника, промывание его стомы (это дырка такая в боку для отвода г…а, на случай, если ты не знаешь), приготовление отдельного, предписанного диетой ужина для мужа, и уборка, и стирка – и чем там еще жены по совместительству занимаются…

Через два года, после того нашего вечера откровений в ординаторской, Алена сломалась. Ты готов осудить ее? По факту мы, конечно, прелюбодеи конченные, но так ли это на самом деле? Не допускаются ли некоторые исключения из правил в виде гераньки в горшочке для белой мышки под стеклянным колпаком? Пожениться мы не могли по определению, но шесть тяжелых и страшных лет я был ее маленькой вентиляционной отдушиной, а она – моей. А насчет разврата… Я мужик, со мной все ясно, а что до нее… Алене, наверное, это вообще не требовалось, она говорила, что для нее секс вообще не плотское, а душевное наслаждение, типа, радость близости с любимым, – ну, того мне не понять, хотя и от других баб раньше слышать приходилось… Я привык к ней, доверялся и жаловался – все как положено. Ожидал дельных советов и получал их. Ну, и опять же – проза, а куда денешься: джинсы постираны, рубашки наглажены, в холодильнике рассольничек… Приходила, правда, ненадолго, мчалась домой, врала там что-то. Мне было легче, конечно, и я твердо знал, что как только муж ее из земной юдоли выступит, – а он к тому шел потихонечку, мы оба, как врачи, понимали, – то немедленно станет эта чудная женщина моей женой перед людьми, не только перед Господом… Так и случилось, как видишь…

Но так не должно было случиться, Санек.

Вика включила обогрев стекол – и запотевшее ветровое немедленно прояснилось. Домой? Предыдущий заказ она сегодня утром отправила, а следующий – ерундовый: этикетка для винной бутылки, что-то кубанское… Нарисуем казачку – костюм в Интернете посмотреть, а шрифт… может, «устав»? Ладно, это в любом случае завтра… Значит, через четверть часа она будет хрестоматийно стоять у своего усеянного каплями окна, с высоты последнего семнадцатого этажа (на двести тысяч дешевле оказался – не кот начхал) тоскливо наблюдать недалекую, в час пик небыструю рубиново-золотую реку Московского проспекта сквозь сероватое густеющее марево. И – да, все-таки ждать звонка на неизвестный Виктору новый номер телефона! Легко или нет, а вычислил бы: в наше время стоит только захотеть по-настоящему! Милая моя, угомонись со своими мечтами: да если он хоть имя твое еще помнит, так потому только, что у вас они одинаковые… почти…

Именно в эту минуту проснулся и призывно залился новенький смартфон – опять у Вики, как и весь последний месяц, при звуке этой нейтрально-светлой мелодии на миг прострелило сердце: вдруг?!! Сколько длинных и вполне оформленных мыслей может проскочить в голове за те короткие секунды, что вылавливаешь аппарат из сумки и отбрасываешь крышечку! На этот раз Вика успела дать себе страшную клятву, что сегодня же установит на его номер отдельную, какую-нибудь громовую музыку, типа Баха – та-та-та-там, та-та-та-там – чтоб уж точно не ошибиться, и при остальных вызовах не вздергиваться так панически, рискуя каждый раз схлопотать сердечный приступ. Открыла – экран сиял морковного цвета веснушками и очаровательной редкозубой улыбкой: племянник Павлушенька, одиннадцати лет отроду. Конечно не забыла, миленький, он у меня и сейчас на заднем сиденье лежит… Когда, когда… да сегодня и завезу… скоро… поки-чмоки… Этот старый планшет у нее уж сколько пылился без дела – а ребенку все радость, от матери и такого не допросится.

Конечная точка маршрута нарисовалась сама собой: отчий дом, принципиально покинутый, наконец, два года назад вопреки едким упрекам и мрачным предсказаниям матери и надутому неодобрению младшей сестры. За год до этого Вике свалился, как метеорит в огород, небывалый заказ – единоличный дизайн-проект и авторский надзор оформления респектабельного двухэтажного ресторана, и работа пошла настолько гладко и безконфликтно, что вскоре не осталось и тени сомнений: это – один из редких даров Небес, неких долговременных беспроцентных ссуд, положенных время от времени каждому человеку, и уж только от него зависит грамотное вложение сего оборотного капитала – и размер прибыли. Тут главное – слушать только себя и не поддаваться на провокации ложного человеколюбия и болезненного чувства долга. «Ах, как удачно! – возрадовалась мама. – Теперь мы на нашем участочке быстренько построим жилую времяночку и выкопаем колодчик, грядочки с клубничкой разобьем, петрушечку с морковочкой посадим, парничок с огурчиками-помидорчиками устроим, – и будет наш Павлуша летом витаминчики кушать и в речке купаться, а на зиму мы закруточек понаделаем…». И сердце Вики умилительно качнулось было в сторону доброделания – хорошо хоть не успела дать положительное обещание – тогда уж точно ей слаженно вывернули бы руки. Но засветилась в мечтах, как бы уже и собственных, солнечная полянка с домиком-пряником, пригрезились сладкие чудо-ягоды под крупными рельефными листьями – и стукнуло в голову: стоп! А кто будет руководить постройкой, убиваться над грядками, трудиться над заготовками – и до кучи три месяца в году, то стуча зубами от обидного летнего холода, то погибая от долгожданной жары, приглядывать, чтоб обаятельный сорванец Павлушенька не утонул в упомянутой речке? Да кто, кроме нее, которая «все равно целыми днями ничего не делает», а «дурацкие картинки можно и на даче рисовать»?! Это мать с сестрой – «ломовые лошади, от работы не продохнуть», а сестра вообще «ребенка одна, без мужа, тянет, да еще в такое время»… Она им обязана. Как дочь, как сестра, как тетя, как человек, как христианка. Конкретно сейчас – купить себе ради них веселенький дощатый гроб на шести сотках… Но ведь Господь не учил любить ближних больше самого себя, Он заповедал любить их – в той же мере… Она внесла весь свой гонорар целиком в качестве первого взноса за миниатюрную квартирку под крышей хрупкой дешевой многоэтажки: студию с прихожей и даже кладовкой, куда вполне влезал полуторный диван.

Просто чтобы иметь свою территорию за дверью, в которую никто не войдет без стука, как долгие годы спокойно входили днем и ночью в ее проходную, семи ветрам открытую комнату в отчем доме. Чтобы наклеить такие обои, как нравятся ей, дизайнерски-вульгарные, – а не те, которые прилично показать нормальным людям. Чтобы все весьма спартанское хозяйство пригнано было под ее беспечную, а не чужую строгую руку. Чтобы ложиться спать и вставать, когда нужно и удобно ей, а не вздрагивать и воровато тушить голубой ночник, заслышав в коридоре материнские шаги, во избежание суровой проповеди о вреде и аморальности ночного чтения, и не просыпаться оттого, что любимый племянник со звонким смехом бросается в шесть утра тебе на сонный живот. Чтобы спокойно приглашать хороших знакомых обоего пола для интересных бесед за бокалом «Кьянти» – и не сжиматься от острого чувства вины, когда с непроницаемо мраморным лицом сестра под надуманным предлогом проходит сквозь комнату, как одинокая каравелла по вражеской гавани, и оскорбленно цедит на ходу: «Нас ты за свой стол, разумеется, не приглашаешь…». И чтобы, может быть, в один благословенный вечер устроить там ужин для двоих: себя самой – и того единственного мужчины, которой совсем уж близко в ее жизни, почти на подходе, – это ясно хотя бы из-за того, что не так уж много ему времени остается, чтобы успеть дойти.

– У тебя еще за машину кредит не выплачен! – схватилась за сердце мать. – Отнимут!

– Под полтинник бабе подкатывает, а все никак не перебесится… – презрительно кинула в сторону сестра, узнав, на что истрачены деньги.

Мать боялась, что лишится бесплатного и безотказного семейного водителя с личным транспортом, а сестра – что Вика на свободе выйдет замуж… Странно было даже вспомнить теперь о том, что эта старообразная худая женщина с крашеным хвостиком секущихся волос, тонкой и частой паутинкой морщинок, крикливая, как весенняя городская утица, с глазами постоянно «на мокром месте» – была когда-то резвой хохотушкой, активисткой кружка юного журналиста, уже в старших классах активно публиковавшейся в молодежной периодике и подававшей по этому поводу серьезные надежды… «Ты посмотри на них, на этих журналистов! – хором сказали ей мама и живой еще папа после выпускного вечера. – Это же не люди, а каторжане! Вечные командировки, вся жизнь на колесах, друг другу – враги… Была бы парнем – еще бы подумали, но девочка… Среда сомнительная, семейная жизнь под вопросом, а ведь для женщины главное – дети… И, наконец, посмотри на упрямую Вику с ее дизайнерством, будущую безработную…». Сестра послушно закончила на все четверки престижный финансово-экономический, успела даже научный коммунизм на госах сдать, вскочив в последний вагон уходящего социализма… Так же быстро разобрались и с ее несостоявшимся мужем, начав с проверенного: «Ты посмотри на него…» и закончив самоуверенным: «Сами прекрасно вырастим, выучим и женим!». Гипотетическую карьеру экономиста ей подточили частые и длительные детские болезни, а повторная, самая скромная попытка сестры задуматься об устройстве личной жизни немедленно пресеклась на корню неоспоримым постулатом овдовевшей матери: «Ну, какой он твоему сыну отец!». Больше сестра не рыпалась. Окна ее рабочего кабинета вот уже лет восемь можно было прекрасно видеть из окон их квартиры: она трудилась главным бухгалтером родного ЖЭКа в здании напротив и на протяжении рабочего дня свободно летала домой и обратно, контролируя учебу и досуг всегда находящегося в поле зрения сына. В освещенных домашних окнах с раздвинутыми шторами все его перемещения были известны матери так же хорошо, как золотой рыбки в аквариуме, и мальчишка мог скрыться от всевидящего ока разве что в туалете.

– Я бы попросила советоваться со мной, прежде чем дарить моему ребенку дорогие вещи, – и сегодня холодно отчеканила Ляля, когда отпрыск ее, высоко подскакивая от избытка чувств, рыжим котенком ускакал в обнимку с теткиным подарком к себе в комнату – бывшую Викину, чин по чину на него переписанную, за что только и было прощено ей самовольное отселение.

– Да уж, действительно, дочка, – поддержала бабушка, – Ляленька – мать и лучше знает, когда можно бы и поощрить мальчика. Сейчас, как из лагеря приехал, – совсем от рук отбился. Поэтому следовало планшет твой пока припрятать и подарить в сентябре – ну, скажем, после первой пятерки.

Их мама была заслуженным учителем России, в свои семьдесят пять лет преподавала боготворимую географию запоем, как хронический алкоголик, и всегда заверяла дочерей, что из школы ее вынесут только вперед ногами – и такая возможность вовсе не исключалась, так как именно там она перенесла на ногах уже два ничуть не согнувших ее инфаркта. Спорить с ней на воспитательные темы было бесполезно, тем более Вике, немножечко презренной не-матери. Теперь, регулярно бывая в отчем доме, она намеренно обходила в беседах острые углы – впрочем, на обнаженный нерв нигде было не заказано нарваться – и ни о чем не спорила: почти осязаемое ощущение твердого тыла в виде маленького, но собственного гнезда позволяло не ломать копья в… да, уже в чужом. Но нужно было о чем-то говорить за неизбежным чаем – и Вике вдруг пришло в голову посмотреть с мамой старые школьные альбомы, где с фотографий минувшего века уверенно смотрели в век грядущий светло-серые лица их с сестрой ровесников, – и вот как минимум с четвертью из них случайно на улице уже никогда не столкнешься… Мама узнает всех безошибочно: вот Люда, у нее трое детей, все прошли через мамины руки; вот Володя – тот по политической части преуспел; ну, Ося, ясное дело, в Израиле, – зубной техник; Женечка-медалистка – доктор-кардиолог, муж у нее военный; а вот эти две – закадычные Викины подружки: Валя закончила иняз и работает при ООН переводчиком, живет в Европе, свой дом, деток – двое; Нина – та преподает в университете, кандидат исторических, сына вырастила…

– Да, состоялись твои подруги, что тут скажешь… – мама демонстративно вздыхает и шумно захлопывает альбом, ее брови скорбно изломлены. – Самой-то не обидно? Мне было бы обидно… Если б и подруги, и сестра…

Она не договаривает. И не спрашивает, как раньше: «На работу устраиваться не собираешься?». И так все ясно: ее неудачная старшая дочь расплатилась за ослушание родителей полным жизненным крахом. Что это за занятие для взрослой женщины – стряпать дома на компьютере какие-то этикетки-обложки-альбомы?! Другое дело – если б дизайнер в солидной фирме, – хоть какие перспективы… Четыре персональные выставки? Когда это было, да и кто их заметил, – два человека-то всего и видели, старушки, небось, какие-нибудь, которые случайно зашли, – Вика же, в конце концов, не Пикассо! Ни семьи, ни детей – пустоцвет… Слава Богу, хоть Ляленька – мать и на уважаемой службе…

Вика тоже грустно смотрит на маму: неужели та всерьез считает, что ее «младшенькая», которую в общих с мамой невыразительных одежках часто принимают за не Викину, а мамину младшую сестру, – потухшая, истеричная, болезненная особа, не ведающая и не дающая ласки, ежедневно с проклятиями несущая свою отупевшую от недосыпания костлявую тушку на ненавистную работу, эта женщина только по названию, – достойно состоялась в жизни? Да, считает, и цепляется за эту уверенность.

Добравшись до машины уже в темноте, Вика чувствовала такую опустошенность, что, казалось, не наскрести сил повернуть ключ и проехать три улицы до дома: каждое посещение семьи словно выпивало из нее некую важную жизненную силу, которую приходилось потом долго восполнять – созвучными стихами, любимыми художественными альбомами, странными и умными фильмами. Она снова выудила из сумки смартфон, чтобы перебить неприятную душевную оскомину от чая в кругу самых близких хотя бы просмотром поступивших за это время сообщений, – но и их не оказалось для нее в глобальной паучьей сети. Мутно поднялось изнутри еще одно тяжелое впечатление сегодняшнего неудачного дня, и пальцы быстро набили адрес сайта, прозвучавший недавно позади нее за веселым столом. Вика уже точно помнила только один ник – godiva77 – и он тотчас же выскочил перед ней в топовой десятке и здесь неминуемого рейтинга. На аватарке красовался черный пудель, наверняка, питомец той стильной, похожей на яркую стрекозу дамы со стрижкой из салона-люкс. Не долго думая, она вошла в ее блог и сразу инстинктивно перескочила на самый первый пост под соответствующим названием «Позвольте представиться». Полтора года назад леди Годива пришла на сайт так.

Здравствуйте, уважаемые форумчане! Я давно уже читаю вас и со многими даже мысленно породнилась, но из какого-то суеверия не хотела вступать в ваши дружные ряды. Думала – вот напишу, и случится рецидив. Получилось все наоборот: рецидив произошел – и вот я пишу. История моя повторит некоторые ваши: 8 лет назад, когда мне был 31 год, – РМЖ T 1 N 0 M 05. Левосторонняя мастэктомия6 (хотели только резекцию, но я сама настояла, чтобы целиком убрали, – все равно оставили бы только огрызок, а тут с запасом оттяпают, думалось мне…), прохимичили красненькой7, тамоксифен в зубы на пять лет – и гуляй по холодку, считай, что отделалась легким испугом: при твоих исходных – 98% пятилетней выживаемости. Муж, с которым прожили 10 лет, сбежал, даже не успев увидеть, как выпали мои волосы, – но после всех, как теперь, увы, понимаю, смешных (тогда казавшихся фатальными) мучений я это восприняла чем-то вроде комариного укуса: думала, волосы отращу, новую сисю пришью – и опять невеста хоть куда. Все кругом, как заведенные, твердили про пятилетние почти гарантии, но никто не говорил, что дальше идет порог – десятилетний, и выживших там – только две трети… Пять лет пролетели, как пять дней, но я еще раньше расслабилась, только и слыша со всех сторон: победитель рака! победитель рака! На седьмом году ежегодные проверки бросила: ну, сколько можно в инвалидах себя числить! Имплантат прижился идеально, говорили, что новая грудь – краше прежней, волосы вообще кудрявые с тех пор росли, любовников меняла себе на радость. Низ, правда, полгода побаливал – так думала, от активного секса… А на прошлый свой день рождения – вдруг за столом закашлялась… Постучал меня друг по спине, водки дал… Но кашель проходить и не думал, через неделю прибавилась одышка… Сказали – пневмония, отправили на рентген… Дальше, думаю, вы и сами догадались. Из легких откачали три литра жидкости, на МРТ – mts8 в костях таза, легких – и в печени уже два очага… 6 курсов химии сделали – так все зеркала дома завесить пришлось, будто при покойнике, потому что как гляну туда, – фонтаном рвет… Друга, конечно, и след простыл – я даже и не заметила. Так-то вот. Никакой я, оказывается, не победитель. Примите меня, пожалуйста, в вашу семью! Я теперь, пока дышу, уже никуда от вас не денусь, честное слово.

Прости, Санек, прервался на побег: Алены сегодня, Божьей милостью, нет, отпросилась на наш медицинский корпоратив по поводу 23 февраля – я вчера чуть календарь от радости не поцеловал. У женушки, поди, целый день сердце не на месте: ну, как я тут, сердешный в прямом и переносном смысле, без крепкой женской руки в такой праздник обойдусь! Грозила пожертвовать собой и остаться на посту у моего скорбного ложа – я только на колени не встал, чтоб уговорить ее хоть на один вечер пощадить себя (подразумевалось, что меня, но разве такое вслух произносят?). Чуть она исчезла с гарантией, многократно вздохнув, прослезившись в дверях и вернувшись разок с половины лестницы, вся в колебаниях, не проявить ли все-таки самоотверженность, чем чуть не довела меня до повторного инфаркта, – мы с мировым мужиком из палаты напротив, тоже оказавшимся в прошлом суровым балтийским матросом, немедленно набросили халаты на свои больничные олимпийки и, один другого прикрывая от дежурной медсестры, тишком пробрались на черную лестницу… Он-то воспринимал нашу тайную экспедицию вполне всерьез, за водкой шел, будто в разведку, по всем правилам блюдя почти профессиональную конспирацию, – ну, а я радовался, как школьник, сачкующий контрольную! Я-то ведь знаю, как при попустительстве опытного персонала наши больные обоего пола, чуть сползя с койки, шитые-перешитые, гремящие гипсом, костылями и спицами, точно так же, как жирафы на водопой, тянутся к внушительному, многократно заделанному, но неизменно возникавшему вновь лазу в стене больничного сада, что граничит с бойкой рыночной площадью. Здесь, в реабилитационном центре, все обстоит точно так же: по широкой народной тропе, ведущей к столь же гостеприимному пролому, бороздя талый снег отнявшимися правыми и левыми ногами, ковыляют в обоих направлениях целеустремленные инсультники, бодро топают выжившие жертвы обширных инфарктов… Мы с товарищем судьбу не искушали – я, как доктор, на том настоял: раздавили в его санузле по симпатичному «мерзавчику» и парой темного отполировали… Все хорошо. Бутылки выкинули в окно – там кусты. Жизнь продолжается. Пишу уже утром.

А теперь о вавилонской блуднице, вернее, о моем втором и главном в горле застрявшем крике «Неправда!». Сам посуди – ну, какие в моем возрасте и при моей профессии могут случиться сантименты? Рядом со мной шесть лет была женщина практически родная, до печенок мне преданная, известная до последнего сантиметра, не сулящая неожиданностей. Миловидная, на ощупь бархатная, как мне нравится. Если б я даже и хотел гипотетически под занавес надкусить что-то экзотическое, то профессия хирурга-травматолога этого попросту не позволяла, так как иногда цинично низводила меня почти до мясника. А что ты хочешь, когда на столе перед тобой подчас лежит просто куча неизвестно чего – но, вопреки здравому смыслу, она еще дышит и страдает, и твоя задача – собственными руками придать ей форму и вернуть функции, максимально близкие к тем, что имелись у нее до, скажем, какого-нибудь производственного взрыва. Я стал серьезно уставать – физически и душевно – после того, как добрел до середины шестого десятка… Я много чего умел и предвидел в своей области, обзавелся надежной профессиональной интуицией, почти никогда не подводившей; я подходил к больному, смотрел его и никогда не ужасался; я с трезвой головой и холодным сердцем обдумывал, как ему помочь, принимал решение и прикладывал максимум своих обширных знаний и навыков…

Как священник, ты скажешь, что я должен сострадать каждому, – поверь, в этом нет нужды: мое дело спасать, а не соболезновать. Если случались на тридцать пятом году карьеры проблески человеческого соучастия, то они всегда оставались более умственными, чем исходили из глубины души. Для чего я тебе обо всем этом пишу? Да чтобы ты понял, что однажды со мной произошло нечто чрезвычайное.

Я просто вальяжно шел вечерком кофейку попить – на спокойных «сутках» да по коридорчику – мимо прикрытой двери смотровой, когда из-за нее донесся самый обыкновенный женский голос. И вот теперь я скажу тебе что-то необычное: я узнал его сразу, хотя в тот же миг понял, что никогда на земле не слышал. Нет, нет, ничего ангельского и даже особо красивого: нечто такое, знаешь, резковатое, на средних тонах… Женщина спрашивала кого-то: «А он точно согласится?» – и у меня, битюга здоровенного, ноги на месте подкосились, и сердце зашлось. Потому что там, за дверью, была – она. В этом коротком словечке самым таинственным образом заключалось все: мое веселье и горе, жизнь и смерть, и даже благополучие самого́ посмертного бытия… Там, за стенкой, могла ждать меня совершенная дура и крокодилица – я уже был и на такую согласен, потому что узнал ее сразу и всю, еще не видя, – и все клетки остро и сладко пронзила радость… Не похоть – заметь себе наперед. Я открыл дверь и вошел. Заплаканная женщина лет сорока пяти, осторожно поддерживая правой рукой шину, наложенную на беспомощную левую, ссутулясь, сидела на низкой оранжевой кушетке рядом с нашей тогдашней старшей сестрой, которая обнимала ее за поникшие плечи и что-то успокоительно бормотала. Коротко остриженная – а мне всегда нравились у женщин длинные волосы; рыжеватая блондинка с карими глазами – а я всегда предпочитал светлоглазых шатенок; с крупной грудью и широкими бедрами – а у меня только на хрупких тростиночек раньше стоял… Так вот, все это за считанные секунды сорвало, смяло и выбросило – так внезапный городской ураган расправляется с рекламными щитами и крышами жалких ларьков: передо мной во всю мощь сияло солнце – а какие на солнце могут быть пятна?

Ее и звали-то, как меня, но на женский манер: Виктория. Одноклассница нашей старшей медсестры, она позвонила той – прямо в ванную! – после того, как дома из-под ног вывернулась хлипкая табуретка… Когда кое-как поднялась с пола и, проведя ревизию сотрясенного организма, поняла, что ушибы некритичные, зато рука висит плетью и пальцы не шевелятся… Конечно, связываться с районным травмпунктом в здравом уме не захочет никто, а частный вполне способен выпустить пострадавшего под утречко да без штанов. Наша Юля не подкачала: из ванны вылезла, оперативно вернулась к месту работы, встретила там расстроенную товарку и доставила на починку в родное отделение, по дороге заведя в приемном на рентген, четко показавший самый простой, без роковых смещений, перелом лучевой и локтевой косточек… Случай для фельдшера – да и опытная сестра бы справилась…

Я кружил вокруг нее больше часа. Лично вытирал ей слезы, заговаривал зубы и трясся, как первокурсник, – не причиню ли малейшей боли прикосновением; украл ради нее упаковку облегченного платного гипса и ампулу трамала, а когда сестра колола ей попу, – отвернулся! Позже, обманом заманив в комнату отдыха, отдал ей свой ужин и заставил съесть, записал номер телефона, чтоб заочно контролировать течение болезни, а потом довел до такси… У нее мог быть муж и пятеро детей – но это даже в мыслях у меня не промелькнуло. Ну, а Алена… Алена как раз похоронила незадолго перед тем своего многострадального супруга и, вроде бы, находилась в официальном отпуске и трауре, но для меня с той первой минуты и на целый месяц она просто исчезла с лица земли.

То есть, возникал временами смутно знакомый испуганный голосок в телефоне – но я каждый раз торопливо отделывался от него парой небрежных фраз, внутри себя знал, что она обо всем догадалась и страдает, обиженная, – но было мне, прости, друг Санек, глубоко плевать. Я даже не думал, как стану объясняться, – просто списал ее, будто просроченную колбасу в универсаме.

А там, в том единственном пригодном для Вечности месяце жизни, что была мне Господом милостиво отпущена, – многим и того подчас не достается – все шло так, как может идти только настоящее. Июль прошлого года не был ни жарким, ни дождливым. Я бросал машину невдалеке от метро, где мы встречались (ее рука под гипсом предсказуемо быстро перестала болеть, а гипс парадоксально даже шел ко всему ее облику), сразу вел ее и себя обедать в один полупустой по случаю лета и кризиса ресторанчик – и до уже далеко не перламутровой, а скорей, сиренево-бархатной июльской ночи мы шатались, видя только друг друга, вдоль каких-то полусонных каналов, мимо невнятных домов и размытых скульптур… На ней всегда были необычные, яркие платья и кофточки, каждый вечер разные: нарядная, зрелая женщина мегаполиса, дизайнер на вольных хлебах… Не замужем и без детей – но это ничего не меняло, ни в лучшую, ни в худшую сторону. Думаешь, целовались по подворотням? Ни-ни, Санек, сам до сих пор удивляюсь: мы разговаривали. О чем?!! Ни руки мои, ни ноги до какого ни есть изобразительного искусства так и не дошли серьезно – когда бы это?! – только мелькают в памяти какие-то насильственные школьные экскурсии, когда что-то пестрое по стенам было понавешано, да разве Джоконду на картинке узнаю; в женатую бытность раз в полгода модный спектакль, вроде трудовой повинности, отбывал – только как шея, к воротничку непривычная, чесалась, помню… Да Вика в медицине, лучше, чем я во всем этом, разбиралась, – а ведь не замолкали же! В детстве одно и то же любили, те же книжки читали, в юности одним мучались, в молодости одинаково обожглись, в зрелости пришли к схожим выводам… Словарь у нас похожий – это когда один за другого договаривает, отцы у обоих почти одновременно умерли, а матери живы… Глубокой ночью до подъезда ее доводил и обе руки целовал по очереди: здоровую по-гусарски, больную, что из-под гипса выглядывала, – с братской бережностью… А чтоб на кофе какой-нибудь напрашиваться… да я бы при одной мысли от стыда сгорел! Закроется за ней дверь – и я лечу в машине через весь город, торопя рассвет, – потому что новый день опять принесет встречу… И такие кульбиты на половине шестого десяточка.

Я пишу сейчас тебе, а не ей, потому что заветный адрес с тех пор для меня таков: указанный ею правый, один из многих, если ехать от центра, поворот с Московского на тихую улицу; там уже метров через двести – левый, в зеленый дворик с детской площадкой – в центре еще синий коник стоит мозаичный! – и несколько разновеликих новостроек, вроде карикатуры на Стоунхендж. В крайней правой – вторая парадная, и на семнадцатый этаж лифтом… Но туда подняться не пришлось, и я даже номер квартиры не знаю. Да что там номер – я и фамилию не спросил!

О том месяце досказать осталось немногое. Тут я уж скупо, потому что ведь сокровенное. Время пришло, конечно, – взрослые же люди, не век под ручку ходить. Привез ее к себе, потому что в берлоге своей любой самец себя уверенней чувствует, а в чужой – там еще обнюхаться надо. Гипс размочили и срезали, руку ее несчастную высвободили, и я сразу без всякого рентгена понял, что все срослось, как в учебнике, – благо четыре недели кальций в нее во всех видах запихивал… Если ты видел человеческую конечность непосредственно после гипса, то помнишь, конечно, что из-за временной атрофии мышц она выглядит тощенькой, как у дистрофика, и жалкой до невозможности… Я ее двумя пальцами обхватил – и они сошлись. Кто бы мог подумать, что так сексуальна окажется травмированная женская лапка…

А под утро вступила в дело наша подлая мужская физиология: брюки на мужике или ряса – а знакомо это любому не понаслышке. Когда, наконец, добиваешься желанной женщины, то после всяких гормональных восторгов и соловьиных трелей почти неизменно приходит легкая пресыщенная разочарованность. И все те сомнения, что за ненадобностью были до поры отложены, вдруг дружно обступают тебя, как вражья сила одинокого витязя… Я лежал на спине, закинув руки за голову, и было мне страшно: что я тут наворотил? Какие такие крутые виражи в моем возрасте? Я, возможно, и влюблен в эту женщину, но с чего я взял, что с ней надо связать жизнь? Она ведь не одна в мире, у нее какие-то родственники, друзья – как я во все это буду вписываться? А она – в мое? Не станет ли для меня через пару месяцев попросту неприемлемым этот ее неуютный художественный мир, в котором она своя, а я чужой, хоть голову разбей? Мы далеко не юные – и ни одного из нас не перекроить уже по мерке другого! А с Аленой как быть – так вот взять и бросить? Наступил понедельник, она с дачи, наверно, еще вчера приехала, сегодня на работу выйдет – и что? Ей теперь из больницы увольняться? Был момент, когда я почти с неприязнью глянул на тихо спящую рядом женщину: правильные черты ее лица постепенно проступали в ненавязчивом утреннем полусумраке, и уже очевидно было, что возраст не щадит ее, как и всех. Машинально отметил, что у нее, должно быть, грядут серьезные проблемы с почками и давлением, потому что за ночь лицо довольно заметно отекло… Скоро, пожалуй, придется показывать ее нефрологу и кардиологу – а как ты хотел, дорогой: муж – врач, она что, в поликлинику пойдет? Я скрипнул зубами и осторожно тронул спящую за плечо: «Вика, пора вставать, я почти проспал на работу…».

В машине молчали – женщина была сонная, бледная и некрасивая, едва припудренная. «Конечно, – с легким раздражением подумал я. – С твоей богемной свободой ты, пожалуй, раньше полудня вставать не привыкла!». Я подвез ее только до метро, предвидя нешуточные пробки, – на прощанье Вика подняла на меня неприятно вопросительный взгляд. «Сегодня не получится, сил не хватит», – вымученно улыбнулся я в ответ. «Конечно, не сегодня! – радостно застрекотала она. – Завтра! И давай не у тебя, а у меня, да? Надоели эти рестораны – я приготовлю праздничный ужин сама! Вино у меня есть! Не все же тебе… Ты во сколько приедешь? Номер моей квартиры…». «Созвонимся…» – перебил я.

До больницы полз, как обычно, больше часа, перебираясь из «красной» пробки в «желтую» и обратно. Руки тряслись на руле, я видел их, и отстраненно думал – как буду сейчас оперировать? Никогда еще не двигался так медленно нетерпеливый поток машин, никогда так долго не горел на перекрестках красный… Я должен был успеть. Успеть помешать повороту всей своей жизни на прямую дорогу в сомнительную неизвестность. Предотвратить легкомысленную утрату всего таким трудом нажитого, близкого и понятного, не подлежащего мгновенному пересмотру. Не допустить полный хаос вместо привычного и надежного порядка… Успеть, пока она вновь не проросла во мне ощущением жгучего счастья и боли. Пока не вернулся на губы вкус ее губ, пока не встали ее вопрошающие глаза перед моим смятенным внутренним оком… Спастись от всего этого, попросить помощи – сейчас, немедленно, пока не поздно!..

Я шел по больничному комплексу почти неприлично быстро, кое-где переходя на рысь в коридорах, потому что Виктория уже начала вновь победительно распускаться где-то внутри, как тугой пионовый бутон, постепенно являющий волшебную нежную сердцевину… О, счастье! – успел, конференция еще не началась, и наши доктора цепочкой тянулись в ординаторскую… «Алена Никитична, можно вас на секундочку?».

И, когда она подошла, на ходу просияв и вспыхнув, я с остановившимся сердцем без улыбки спросил в упор: «Теперь ты станешь моей женой?».

К тому времени, когда бурная осень, вволю натешившись над закаленными чувствами давно ничему не удивляющихся горожан, готовилась передавать права бесконечной питерской зиме, уже мягко подступающей на серебристых, как у породистого кота, лапах, Вика значительно расширила свои познания в области расплывчатой науки под коротким названием жизнь.

Как-то внутри это слово – «рак» – организм гармонично переложил на себя и мгновенно сросся с ним, словно ждал.

В таком небольшом, едва за пределы ладони выходящим прямоугольничке смартфона обитали теперь живые люди, ничего о Вике не знавшие и, пожалуй, сильно удивившиеся бы, если б узнали, с какой силой любви и сострадания думает о них каждый день не знакомая ни с одним из них лично немолодая женщина. Те, что сидели когда-то за соседним столом в третьесортном ресторанчике, – и другие, порой вступавшие в их зазеркальный, нетутошний диалог… В Викином арсенале неожиданно оказались новые и страшные знания, отражавшие привычную картину мира, словно в кривом зеркале, – но порой казалось, что именно это невероятное отражение и выдает истинную суть вещей…

Боюсь, странный пост у меня сегодня получится. Знаю, что у нас на форуме не приветствуется всякая мистика, но ведь втайне каждый из нас думает об этом. Разве не правда? Знаете, у меня теперь ночью заснуть почти не получается: в плевре вода – хоть рыбок запускай, лежу на пяти подушках, как шамаханская царица, мешаю мужу спать своим пыхтением, да и вообще страшно… А днем – вырубает, то на два часа, то больше… Перекимарю – и, вроде, опять жива. А сегодня часа так в четыре дня… Вот честно – не знаю, что это было… Как будто понимаю, что в комнате у себя, завтра на Песочную, нужно собрать себя в кучу и подготовить скорбный узелок. Но одновременно стою посреди какого-то пляжа с серым песком, рядом залив не залив, а какой-то водоем, полностью замусоренный. И идет ко мне от кромки ужасная женщина в отрепьях – вроде бомжихи. Это я только так пишу – женщина, а на самом деле просто карла какая-то, даже хуже. Кто картины Босха знает, – вот вроде такого персонажа. Роста пигмейского, ножки кривые, короткие, ручки торчат, как у сахарницы, прости, Господи… Голова и тулово слились, глаза навыкате, будто у старой жабы, сама сине-зеленая и скользкая, как падаль, волосы пучками по всей поверхности, а поперек во всю ширину – пасть с сальными губищами. А как она ближе подошла, так стало ясно, что это не пасть никакая, а… ну, она, в общем. Та, что у меня уж давно не работает – после всех прелестей РШМ(3)9-то… И говорит она – то ли ртом, то ли, ну, этим самым – и кокетливо так ко мне то одним, то другим бочком поворачивается: «Ну, как я тебе? Скоро свидимся…». И вдруг ручки свои тянет – а в них две карточки с цифрами, как в школе были… На обеих по единице нарисовано. «Ты кто?! – кричу. – Я тебя знать не знаю!». Она ухмыляется: «Ну, как же! Я душа твоя. Неужели не узнаешь?». И сгинула…

Девочки, я бы с удовольствием решила, что это кошмарный сон. Но это как бы и не сон, не знаю, как объяснить. С кем-нибудь бывало похожее? Я по квартире, как лунатик ползаю, все из рук валится. Завтра мне ехать воду в третий раз откачивать, и химика, наконец, дожму… Господи, неужели опять доцетаксел? У меня только ногти на руках появляться стали… Я не нытик по природе, вы меня знаете, но тут… Блин, а вдруг этот сон означает, что я из больницы вообще не вернусь? Ведь завтра десятое, а послезавтра как раз… Ну, те самые две единички… Или она одиннадцать дней имела в виду? Или месяцев? Ни то, ни другое не вдоховляет.

Девочки не смейтесь надо мной, я по жизни не суеверная, просто у меня впервые такое!

Люся, успокойся, это она тебе одиннадцать лет обещала.

Ну, ты-то ясное дело: «в гроб пойдет, пляша…»10.

Ты в мой блог не заходила? Я тут вознамерилась умереть под пальмой и уже третий месяц лечусь в Израиле. Представляешь, когда в клинику химичиться в первый раз пришла – они на рецепшн сделали такие улыбки, что я начала озираться в страхе – не стоит ли у меня за спиной премьер Израиля…

Зоя, а ты рассказы писать не пробовала? Зощенко нервно курит в сторонке…

Слушай, Люсь, ну, правда, вдребезднись давай! Это из-за воды ты такая квелая, а кошмары потому, что вода на мозги давит. У меня тоже было: живот такой вырос, что, когда брат с племянником меня на откачку в машину почти несли, консьержка спросила, кого я жду – мальчика или девочку. Полгода прошло, восемь раз химию прокапали, mts ы укротились чуток – так я даже вечернее платье себе сшила. Выйдешь, как огурец, а прокапают – на паричок канекалоновый11 разоришься и можешь замуж идти.

Ей нужен волшебный пендель от Заюни. Катя, ты где?

Здесь я! Люся, встань раком и приготовься. Раз-два-три – мой волшебный пендель на удачу поднимет тебя с колен.

Спасибо, чувствительно. Дай Бог, чтобы помогло. Сама-то как?

Как, как – как бездомная мышка: мне-то пенделей не давали. Я в хосписе вторую неделю. Отправили меня на симптоматику…

Где?!! Что случилось?!!

Слушай, Катя, – ты того… Дурак ты, боцман, и шутки твои дурацкие. Торпеды-то вон, где прошли…

На этот раз не промазали. Кроме шуток. Я и сама не ожидала, что так скоро все кончится. И полутора лет с рецидива не прошло. Химичка как на анализ крови глянула – а там билирубин в 30 раз превышает норму. Вы, говорит, еще одной не перенесете. У вас и печени-то нет больше, один сплошной метастаз… Предложила хоспис, чтоб хоть как-то промыли, и мне б каждый день в ОД12 не таскаться, – так ведь и по дороге откинуться недолго.

Спокойно, милые дамы. С симптоматики возвращаются, я сам видел. У нас в ОД одного мужика с РЖ(4)13 два раза отправляли. Три года прошло, он до сих пор на своих ногах и с новой женщиной.

Катя! Не смей, слышишь?! Не смей! А мы тут как все без тебя?! Ты о нас подумала?! Закогтись и не сдавайся! Вот назло! Катя, ты здесь?!!

Арсений вернулся!!! Где Вы были целый месяц?! Последний пост в конце сентября – и все. Я уж боялась…

Я был в Иерусалиме.

Вот здорово, наша Зоя-Солнышко как раз там сейчас свой РМЖ(4)14лечит.

Не знал. А то отыскал бы. Но я не лечиться ездил, я в паломничество. Зайди в мой блог, я только что запостил там что-то вроде отчета, а здесь другая тема. Люся, я тебе вот что хотел сказать: то, что у тебя было, – это называется страхование. Неужели сама не понимаешь? Это тебя пытаются деморализовать, показать, что все твои муки напрасны, что никакими покаяниями ты свою душу ничуть не очистила, и все напрасно, не трепыхайся, дескать. Уверяю тебя, дорогая, если б твоя душа была такая, как ты описываешь, на тебя никто – оттуда, снизу, я имею в виду – и тратиться бы не стал. У всех нас души раньше были похожи – да, на твою «бомжиху», но ведь не могли даром пройти эти месяцы и годы страданий. Давай же, вспомни про тех лягушек в молоке!

Слушайте все… Мне только что позвонил сын Ани. Которая nuta69… Она умерла вчера утром. Дома.

Вика отложила в сторону смартфон. Нет, это невозможно – прямо камера смертников какая-то… Словно по одному уводят на расстрел… Вот кто-то обернулся в дверях, махнул шапкой: прощайте, товарищи! И стучат, стучат по обшарпанным стенам, направо и налево – точка-тире-точка-тире – услышьте хоть кто-нибудь, не забывайте меня! Не так ли оглянулась в дверях Нюта? Ее последний прерывистый пост на блоге – как криво выцарапанная надпись на тюремной стене – «Братья и сестры, отомстите за меня!»:

Девочки, родные, пишу, наверное, последний раз. Диктую мужу, потому что у меня уже нет сил держать айпад… Если обезболики – то плавать в нирване, а без них – мечтать о петле… Я не вижу ничего, все сливается, гадов в мозгу ничто не берет, зато они последние, кажется… Новым просто уже некуда ползти… Пишу, чтобы сказать всем спасибо, – без вас мне бы так долго не продержаться… Вы стали второй моей семьей, до последнего дыхания вас не забуду… Простите, если кому чем досадила или сказала что-то не так… Кто ходячий – подайте записочки за упокой Анны, а я вас и там буду помнить… Солнышку-70 отдельный респект… Пусть ее там вылечат, пусть все вы выздоровеете, вечной вам ремиссии… Если б мне обещали, что завтра найдут лекарство от рака, мне бы все равно не жаль было уходить сегодня, потому что лучшим подарком было бы знать, что вы победили проклятое зло… Это все. Простите… Прощайте… Вспоминайте иногда свою Нюту…

Несколько месяцев Вика на форум не заходила, порой испытывая там неприятное чувство праздного любопытного, бесцельно стоящего на улице над покалеченной жертвой несчастного случая, которой уже кто-то оказывает умелую помощь в ожидании «скорой» – и вот-вот с осуждением оглянется на тебя: «Вам здесь что – кинотеатр?». Потому что сколько ни сострадай – а не переведешь же ты им деньги на лечение, хотя бы потому, что их просто нет, а если б были… У тебя кредит с ипотекой, как шерочка с машерочкой, солнечный зайчик-племянник, да мать надо на пенсию выталкивать… У тебя одиночество почти на чердаке и разбитое сердце – от него ведь тоже не придумали лекарства!.. Как будто вчера, а ведь почти полгода прошло…

Наклеила я ногти, ресницы прицепила, ногу пристегнула – и парик напялила новенький с обалденной стрижкой. Оказалась местами даже красивая тетенька.

Это она спустя три месяца прочтет, а в тот день…

Тот день после их первой и единственной ночи она весь, почти до вечера, проспала – тем глухим сном выздоравливающего, что целебен, как горный воздух, как пряный запах трав… Она не ждала тогда звонка от Виктора, а, наоборот, с жалостью, уже почти как жена, думала о нем: и двух часов, наверное, не проспал мужик – а ему же людей оперировать! Небось, еле до дома добрался и упал в кровать, как подрубленный… Упал, а там запах ее духов по всем подушкам… Ночью на одном дыхании Вика вдохновенно слепила чуть не всю серию заказанных плакатов – решения приходили стремительно, будто выстреливали, – и, встав из-за компьютера с ощущением хорошо поработавшего и заслужившего награду человека, успела еще сладко и тягуче вздремнуть до полудня… Ее подбросило: ужин! Виктор работает официально до трех – ну, полчаса накинуть на всякое разное, да час добираться…

Принимаю поздравления и подарки! Мой зацелованный до дыр анализ крови показал лейкоциты 3,7 – это значит: химия, химия, химия, сугубая химия!

Вика рассчитала, что приедет он между половиной пятого и пятью, и, стало быть, звонка следовало ожидать после трех: он ведь по-прежнему не знал номер квартиры! Она улыбалась, наскоро собираясь на недалекий рынок: сегодня предстояло то, зачем вообще было упрямо и жестоко свито год назад это странное гнездо со спальней в кладовке и кое-как отгороженным кухонным закутком. Ужин! В собственном доме! Славная бутылочка доброго вина, лукавый взгляд поверх полупустого бокала, протянутая через узкий стол рука… Как просто – и как грандиозно, если вдуматься!

Все пытаюсь донести до Кого-то наверху, что мне тут надо еще миллион дел доделать!

Вика оперативно купила ляжку упитанного ягненка у знакомого дружелюбного дагестанца, он же досылом сунул ей в сумку с продуктами пакетик специй – и на попытку достать деньги протестующее сверкнул страстными глазами и зубами: это подарок, как постоянному покупателю! Весело было выбирать тугие азербайджанские помидоры – один был разрезан напоказ, и сахарный налет на пунцовой мякоти напомнил какой-то особенный арбуз из детства… Яркие букетики южной зелени пахли остро и завораживающе, а кондитерском она чуть не заплакала от умиления, увидев и немедленно купив точно такой же – или очень похожий! – бисквитно-кремовый тортик в стиле рококо, какой ее молодой папа каждый раз пунктуально приносил домой в день получки, – и тогда в доме сразу начиналась радостная суета. Все виделось добрыми предзнаменованиями простого человеческого счастья…

Бабоньки, счастье в жизни, определенно, есть, только я не там, где оно.

…Засыпанная дареными специями, заботливо обернутая в несколько слоев фольги ягнячья ножка так вкусно, мирно и по-домашнему благоухала на всю квартиру, ровные розоватые картофелины покоились на дне белой кастрюльки, почищенные и залитые водой, уютно гудел и подмигивал неуклюжий добрый кондиционер – вот сейчас зазвонит телефон, и тогда Вика поставит картошку на огонь, чтоб поспела к приезду Виктора… Сама она, с пушистыми одуванчиковыми волосами, в легком платье с рисунком из перепутанных роз, в меру подкрашенная, летала вокруг стола, поправляя и так идеально разложенные приборы. За час до того она специально пошла на ужасную, почти казуистическую хитрость: заранее кратко поболтала со всеми, кто гипотетически мог позвонить, – чтоб не вздрагивать понапрасну, когда в час настоящего ожидания они вдруг скопом, будто сговорившись, начнут добираться до нее, – и каждый раз придется хвататься за сердце. Она навек запомнила головокружительный аромат теплых специй, дружески пахнувший ей в лицо из духовки в тот момент, когда раздался звонок в самое подходящее время – в половине четвертого. Вика споткнулась с противнем в руках и с лязгом запихнула его обратно, схватила телефон – но на экране высветилось: Юля. Та самая, что работала старшей медсестрой и месяц назад, в тот незабываемый день, передала ее с рук на руки Виктору. Было бы приятно услышать ее когда угодно, но сейчас… Не брать трубку. А вдруг – Виктор на срочной операции, и это именно он попросил ее позвонить от его имени?

Совсем не хочется писать о том, как я в очередной раз страданула!

Юля звонила по собственной инициативе. Просто так. Обсудить новости – они ведь одноклассницы. Женька вернулась из Америки и проклинает ее так же рьяно, как год назад превозносила, – невкусными оказались техасские хлеба. Таня и Митя развелись – жалко, да? – а казались такой классной парой… Алексеевы уехали в отпуск – совсем рехнулись, годовалого внука с собой в Тунис повезли… А с работы она с понедельника увольняется – хватит, напахалась за копейки – ее взяли в новый перинатальный центр, должность та же, зато оклад в полтора раза выше и премии не на словах, а на деле…

Боже мой, Боже, пожалуйста, пожалуйста… Если она протарахтит так еще минут десять, то Витя просто не сможет дозвонится, и ему придется ломиться во все шесть дверей на площадке – по закону стервозности природы, в ее дверь он позвонит в последнюю очередь.

«…Ну, в общем, такие дела… Да, помнишь своего доктора? Ну, этого, Виктора Иваныча, еще гипс тебе накладывал, здоровый такой, седоватый… Так представляешь, он нашей докторице одной, ее Алена Никитишна зовут, вчера при всех предложение сделал, а сегодня у них тут что-то вроде помолвки было… Довольные оба, как веники… Она ничего такая, худенькая, нашего примерно возраста… Муж у нее недавно умер – раньше здесь на гинекологии работал – так и башмаков еще не износила…».

А вот вам, девочки, мой смайлик, утонувший в слезах!

Господи, прости, ну когда же боль-то отпустит?! Полгода уже… Господи, я же не прошу Тебя – дай мне его. Я давно не прошу. Я прошу – отжени… И можно – пусть я сейчас зайду на сайт, а у Солнышка-Зои там, в Израиле, все это время – ремиссия…

Миленькие люди, в меню фильм ужасов. Собралась со всеми своими силами и решила написать, объяснить, чего это я растворилась на блоге… Может, это неприлично, то, что я сейчас пишу, но ни думать, ни говорить про болезнь у меня теперь не получается. Так скажем, у меня в последнее время вообще мало чего получается – ни поесть, ни лечь, ни даже нормально дышать, последний ПЭТ показал, что угажены практически все органы. Опухоль пытались облучить, сама она подсохла, но тотчас полезла к левой груди, шее и поясу. В больнице лежать на облучении оказалось очень тяжело, потому что даже поднять чашку попить без посторонней помощи могу не каждый раз – только сильно обезболенная. До туалета, который прямо в палате, доползти еще как-то, но заканчивается плачевно, сразу в обморок, иногда с непроизвольным хождением в туалет по-большому, прямо уже на кровати. В таком вот состоянии я домой и прибыла. В химии мне отказано – ваш организм уже получил нереальную дозу химии, ну, я и сама уже чувствую, что врачи не врут. Тем более, что облучать пытались, с самим облучением тоже вышла нестыковка – опухоль так проела кости, что скелет развернуло, и спереди и сзади наросли два больших горба кошмарных и распялить меня на аппарате не удалось, вернее, удалось два раза, но, как доктор сказал, аномальными способами. Да и смысл, если шишки с гноем и кровью прут в левую сторону по всему телу, на голове только 20 штук, и самые смачные уже намекают на то, что скоро заколосятся. В общем, про все это, честно, даже говорить неохота. Стали приходить ужасные психические состояния, кто не испытывал, тому не объяснишь. Я стараюсь держаться, расслабиться и пореветь не могу, задохнуться боюсь… Ночью так тяжко, что кажется – с ума сойду, мысли о смерти просто душат. Не теряйте меня. Я люблю всех, всем благодарна, и не только за помощь, а просто за то, что вы есть и я не одна, я это чувствую… Хотя последнее время что-то более сильное выпинывает меня от всего моего куда-то туда, где мне, отчаянной трусихе, совсем невыносимо и не хочется!!! Я целую вас всех, люблю, мои хорошие, пусть вам всем повезет!!! Ваша я.

Собственно, это все, что я хотел написать, Санек. Наша вера православная, наша вера парадоксальная. За то и люблю, что не как у людей: родила Девственница царского рода, да не во дворце, а в хлеву, ждали царя – пришел Какой-то Дервиш, хотели благополучия – получили страдания – и радуются… И вполне допускаю, что осуждены будут не те, что осуждаемы, и оправданы не оправданные, а заклейменные. Откуда я знаю, отец ты мой Александр, что не поставит мне Бог во грех ни смятенный месяц, ни благословенную ночь, – а сурово осудит мой самый законный и праведный брак? А оттуда. В прямом смысле.

Пять недель, считая с памятного утра, я прогордился своей правильностью, с чувством победителя попирая покорную, как безответно влюбленная женщина, землю. Пять недель мне успешно удавалось справляться с рвущимся наружу, как невинно осужденный из острога, приговоренным чувством. Я успешно запретил себе обращать внимание на трещавшую по ночам от глухой боли грудную клетку-камеру – и лишь крепче прижимал к ней сонную голову официальной невесты… Но все равно неслась изнутри далекая морзянка, как последний призыв о помощи с уходящего в пучину корабля… Я не отвечал. Я принял решение. Я не мальчик, я муж.

Сразу после нашей приятной и скромной свадьбы Алена взяла на работе три недели за свой счет – ну, а я, выйдя в законный отпуск, вознамерился отпустить нас обоих на волю каких-нибудь благодатных волн Средиземноморья, для чего мы однажды и решили отправиться с уважаемой супругой в сговорчивое турбюро за горящими путевками. Она пришла на место нашей заранее назначенной встречи – известный мостик через канал Грибоедова – минут за десять до меня, целый день прозанимавшись счастливым шоппингом: я уже знал по телефону о двух французских рубашках для себя и новых ее, невиданных босоножках – и вот новоявленная супруга моя взахлеб щебечет в трубку об авангардном дамском романе, в поисках которого хищно рыщет по второму этажу Дома Книги… Я понял, что, чем нервно стоять у парапета в течение ближайшего тоскливого получаса и с презрением созерцать папуасский досуг резвящихся там и тут представителей очередного подросшего и вполне готового потребовать неких прав поколения, я лучше поднимусь в прохладное святилище книголюбов и подберу себе непритязательную книжицу на сон грядущий.

Остро помню, как стремительно прошил человеческий поток, бурливший на кратком пути от входа до лестницы, как рассеянно ступил на нее, слепой ладонью нащупывая перила, как машинально поднял голову, обозревая недалекую вершину… Там стояла, нет, уже начала роковой спуск отвергнутая любовь моя – в нелепом сине-золотом пальто, двумя руками прижимавшая к груди местный фирменный пакет с книгами… Позади напирали – я не мог замедлить шаг; ее тоже несло общее озабоченное течение – в обратную сторону; прямо перед глазами с удивительным грохотом промелькнули вычурные дамские туфли, проплыли круглые, туго затянутые в темное колени, овеваемые сверкающими фалдами… Почти сразу я увидел каменно-голубоватый профиль с опущенными глазами и успел разглядеть только презрительно дрогнувший угол яркого рта. Не знаю, может быть, привычно исполненный нашей мужской самоуверенности, я полагал раньше, что при никогда не исключаемой внезапной встрече покинутая женщина обязана зарыдать, потребовать объяснений, осыпать горькими упреками? Вика ни разу не позвонила мне из глупой бабьей гордости (просвещенная, уверен, своей подлой товаркой, немедленно донесшей о моем трусливом вероломстве), но я знал, как много значили для нее наши отношения, – она не имела права оскорбить меня, не удостоив и взглядом! Но ни о чем таком я не подумал. Я внезапно понял, что очередному вдоху мешает тяжелая сквозная боль, – и вдруг мои слабеющие ладони оказались на верхней ступеньке. Уже видя, что кто-то бросается ко мне с испуганным лицом, я еще делал протестующе-успокоительные жесты, надеясь расстегнуть воротник и перевести дух… Это неправильно, я же врач, а не больной! Помню странные алые круги перед глазами, чудовищное нечто, проламывающее мне ребра изнутри, – и тишину, непроницаемо-ватную…

Здесь я пленник судьбы и Алены, но не могу ждать выписку, чтобы сделать все это самостоятельно, пойми. Ты не хуже, а лучше меня знаешь, что ни у кого нет гарантии завтрашнего дня: прошлым вечером я случайно выглянул не в то окно – и невольно пронаблюдал, как происходит изгнание из нашего реабилитационного рая: два хмурых санитара шустро провезли по короткой бетонной дорожке каталку с навеки реабилитированным и в два счета свернули за угол, где, можно не сомневаться, притаился морг. Никаких особенных подвигов я не прошу: просто приезжай отпустить мне грехи – а я дам тебе ключ от своей квартиры и расскажу, где в ней найти мою старую записную книжку. Я мог бы попросить об этой услуге и Алену, но… знаю, что при этом у меня дрогнет и изменится голос, забегают глаза. Неважно, о чем она, проницательная, догадается, важно, что опять вступит в дело отвергнутая мной диалектика, – и я снова начну неуклюже составлять проклятый паззл из разнородных правд… В книжке есть мобильный нашей бывшей старшей сестры – той самой Викиной одноклассницы, что доставила ее полгода назад прямиком в мои, увы, ненадежные руки. Она, может быть, знает новый Викин номер: не сомневайся, по старому я звонил и звоню, но… там снова и снова говорят, что он временно не обслуживается. Они лгут: это навсегда – она сменила его именно для того, чтобы я не смог дозвониться и так и умер когда-нибудь подлецом. Ну, а если и эта ниточка обрезана, – и скорей всего, так и есть… Ты ведь найдешь для меня ту «квартиру на семнадцатом этаже во второй парадной крайней правой новостройки над зеленом двориком в двухстах метрах слева по одной из улиц направо от Московского, если встать спиной к Адмиралтейской игле»? А главная примета – не забудь, это очень важно! – синий конь посредине детской площадки. Не надо ничего объяснять – просто покажи ей это письмо. Она поймет.

Вот теперь действительно все. Остается надписать адрес и вытащить шоколадку из тумбочки – для нашей Светочки, славной девочки, есть тут такая трепетная сестричка с большими-большими глазами. Надо успеть перехватить ее в коридоре у сестринской: рабочий день закончен, и она там, должно быть, переодевается и прихорашивается. Девочка скушает шоколадку и в благодарность донесет письмо до почтового ящика – я бы и сам выскочил, да не знаю, где теперь искать такой раритет.

Ах, да, вот еще что. У тебя там, наверно, сейчас опять забурлили в ясной голове нехорошие сомнения. Выкинь их: ничто назад не вернется. Из Жар-Птицы давно сварен суп.

Теперь, если что, я помру спокойно, когда дело оказалось в твоих крепких – ох, и помню ж я твои щелбаны, когда мальчиший спор во дворе проигрывал! – и верных руках. Теперь ты еще научился ими благословлять – так представь, что свои я держу ковшиком, а седая голова моя повинно склонена перед тобою. Было бы письмо электронным – поставил бы смайлик…

Безответная любовь – это не когда, представляя собой бо́льшую опасность для машин и пешеходов, чем вдребезги пьяная представительница золотой молодежи за рулем «лексуса», ты истерически взнуздываешь свою лохматку и несешься на ней в ночи, закусив губу, чтобы просто посмотреть снизу на его темное окно, за которым он безмятежно спит с в обнимку с другой. Это не когда, комкая лист за листом и ломая паркеровскую сталь, ты от руки пишешь ему двадцатишестистраничное письмо, годное только на то, чтобы подшить его в историю болезни. Это не скотские горячечные представления о бесконечных совокуплениях с ним – и не сентиментальные мечты о безоблачных совместных завтраках после бурной ночи. Это когда ты его просто – любишь. Ты механически варишь ежеутренний кофе, идешь, как приговоренная, в детский театр с племянником, стеклянно пялишься в четыре утра на компьютерный экран, отсылая готовый заказ… Да мало ли что еще! – тоскливо ругаешься с сестрой, сплетничаешь со случайной подружкой, спешишь на перспективный деловой обед… Бронируешь билет, чистишь зубы, заводишь машину… И просто любишь его. Он не с тобой, и ты знаешь, что вы никогда не будете вместе. Но он – внутри, прорастает во все клетки, как злокачественная опухоль, и поедает тебя то медленно, страшно медленно, постепенно, то вдруг делая огромный захватнический скачок, – как раз в те спокойные дни, когда тебе вдруг показалось, что начало отпускать, разжиматься… Ты со страхом смотришь в будущее и не знаешь, закончится ли все катастрофой – ты ведь тоже человек, и у тебя есть предел! – или все-таки любовь постепенно изживет сама себя, усохнет и распадется, как забытое на ветке яблоко…

Способов бороться с ней не существует. Можно безобразно напиться в одиночестве, или нахамить ему при встрече, или, наоборот, эту встречу коварно подстроить и сделать для него что-то очень хорошее, или заняться сексом с посторонним человеком… Расхристаться, устроить истерику – или взять и уехать в Америку15 – о, да, стихи тоже на время помогут… Как ударная «химия» только на время приостанавливает рак и дает возможность еще чуть-чуть погулять на свободе в мире здоровых людей, притворяясь перед ними и собой, что ты такая же, как они, и можешь строить планы, давать обещания, и вообще, с тобой можно общаться, как с равной!

А можно просто развеяться, пройдя ежегодную диспансеризацию, – бесплатно, потому что один из твоих благодарных заказчиков случайно оказался медицинской клиникой, которой понадобились рекламные щиты и проспекты, и он преподнес тебе в качестве бонуса свой годовой страховой полис, – разумеется, предварительно догадавшись, что ты практически здорова и особенно тратиться на тебя не придется.

По уютным, бежевой плиткой выложенным холлам, так густо уставленным кадками с изумительными растениями, что клинике, пожалуй, требовался штатный садовник, Виктория с любовью внутри и смартфоном в руках переходила из кабинета в кабинет.

Только держись, еще чуть-чуть осталось, я уверена! Доцетаксел поможет, не может не помочь, он всем помогает! Со мной в палате одна женщина лежала – так она после этого на четыре года в ремиссию вышла. А ногти новые нарастут – и оглянуться не успеешь! Знаешь, когда доходишь до ручки, всегда протягивается рука с Небес.

Я так долго жду, жду уже эту руку… Теперь я поняла. В том сне мне обещали одиннадцать не дней или месяцев, а недель. Я знаю. И по всем подсчетам так выходит…

Какой руки вы ждете, mirey? Что вы сами для этого сделали-то? Вас, godiva77, это тоже, между прочим, касается. Не тем вы лечитесь, напрасно только губите свой организм, проку не будет: травитесь химиями, сжигаете себя лучами – а стабилизация только временная! Посмотрите: у всех, у всех вас только краткие улучшения, и быстро становится намного хуже! Потом неизбежная смерть, а дальше что – вы думали? Считаете, как тут написал кто-то, «отмучаетесь»? Ничего подобного, там самое интересное и начнется. Потому что ни одна из вас не желает понять, отчего это с ней случилось. Только и читаю: «За что это мне? Я такая хорошая!» – и длинный список заслуг! А ведь рак – это болезнь непрощенных обид, которые вы в себе растите, болезнь зависти, болезнь ненависти к ближним, болезнь осуждения, блуда и других грехов. Бросайте вы носиться по так называемым врачам и убивать себя ядом, бегите, пока не поздно к Врачу Истинному – только Он исцелит вас.

Блин, это еще кто? Что это было, девочки? Уважаемый рrihozhanin, Вы попали не по адресу. У многих из нас есть свои духовные отцы, с которыми мы советуемся насчет лечения!

Вы, Екатерина, уже в хосписе, насколько я знаю, – вам следует пребывать в постоянной молитве, а не шататься по форумам, смущая людей.

Я знаю этого @удака. Он не только на нашем форуме гадит, он и по другим шастает, уча больных не лечиться у врачей. Остановитесь, рrihozhanin, вы ведь легко можете стать убийцей!

А вы сами неужели не стали им давно, уважаемая lapushka? У вас рак шейки матки третьей стадии – а сейчас, наверное, уже четвертая на химиях выросла, да? Рассказать, каким женщинам ставят этот диагноз? Или сами знаете? Задний проход вам на бок вывели – так может, вы его не по назначению использовали? Но вместо того, чтобы круглосуточно замаливать свои грехи, вы поддерживаете на форумах таких же падших женщин, как вы сами.

Админы, вы где?!! Как навечно забанить приличного человека, в сердцах не поставившего «собаку» на место и так всем известной буквы, – так вы тут как тут, а как надо – так вас нет! Ни один нормальный верующий не станет отговаривать онкобольных от лечения, да еще и измываться над ними! Да срубите, же @лять, наконец, этот гнилой сук! Неужели не видите, что это извращенец?!

Ни минуты не сомневался. Христа гнали почти теми же словами. В мире ничего не меняется.

Девоньки, давайте закроем эту ветку. Его ведь так просто не остановишь, как «гадов»…

– Так, ну, что у нас тут, прекрасная Виктория… Кардиограмма… Хм, по возрасту… Приливы не мучают еще? Это хорошо. Ну, флюорография, само собой, без изменений… Уж, конечно, – заподозрить в вас туберкулезницу было бы странно. Анализы, анализы… Угу…. Надо же, гемоглобин какой хороший – наверное, гранатов много кушаете, да? Все в норме. Так, смотрим, что узисты нам тут понаписали… А ничего не понаписали – печень чуть-чуть великовата… Что он тут пишет… Ага. Ну, я вам таблеточки порекомендую – пропьете. Смотрите, в нашем киоске берите, у нас вам хорошая скидка выйдет, только полис предъявите… О, вижу, кардиолог вам отличный препарат назначил – только не забывайте принимать, как написано, тогда сразу двух зайцев убьете: и давление в норму придет, и лишнюю жидкость сгоните… Похудеть не думали? Пока полис действует, можно вас к нашему диетологу записать… Ну, потом так потом… Маммография… Первый раз делали? Так… Ничего критичного… Возрастная жировая инволюция плюс фиброаденоматоз – все стандартненько… Никакого лечения не требует – наблюдайтесь раз в год… Мазки на гистологию гинеколог брал? Через неделю будут готовы, наша лаборатория у черта на рогах. Короче, живите спокойно, а полис мы вам продлим – ведь наше с вами плодотворное сотрудничество только, можно сказать, начинается. Я вот о чем думаю: а нельзя нам в коридорах установить такую… ну, как раньше говорили, наглядную агитацию? Помните, в поликлиниках висели такие милые стенгазеты – их еще от руки энтузиасты рисовали? Ну, а мы с вами сделаем шикарные современные рекламные конструкции – на пользу больным… и клинике – что вы об этом думаете?

Виктория думала о Викторе. А не о нем – только когда читала форум. Потом выписывала оттуда рецепт сырного пирога из блога покойной Зои-Солнышка – полпачки замороженного маргарина натереть на терке, добавить стакан муки и три ложки сметаны с гашеной содой… – тщательно пекла его, чтобы удивить племянника, – и любила. Смотрела фотографии дивного пряничного терема, испеченного Зоей между двумя израильскими хосписами для трехлетнего сынка Герочки, – и любила. И непохоже было, что скоро перестанет.

Мой химик сказал: какой вам еще Новый год? Вы не люди, а онкобольные, и должны радоваться химии, как празднику.

А мой посмотрел в мою медкарту, как в свидетельство о смерти участника Куликовской битвы, и говорит: «Что вас побудило обратиться?».

Не прошло и двух недель от начала, как волосы сбежали, а муж посмотрел и выдал: такой разнообразной женщины у меня вовек не бывало: то с сиськами, то без сисек, то с волосами, то без волос, то ходячая, то лежачая…

Живем, как г… в бурном потоке: куда прибьет, туда и ладно.

Зоя, я сейчас посмотрела фотки твоих кулинарных шедевров – ты волшебница! Внутрь пряничного дворца лампочки провести – это ж додуматься надо! Где бы ты ни была – обустраиваешь свое жизненное пространство так, что оно светится! У тебя что, волшебная палочка есть, признавайся!

Была бы у меня волшебная палочка – мы бы завтра все здесь проснулись здоровыми. Нет. У меня только волшебная скалочка и волшебная духовочка. А миксер вчера в руках застрелился.

Прости и прощай, Катя-Заюня! Нет, я не говорю «прощай» – до свидания… До скорого свидания.

Упокой, Господи, душу новопреставленной рабы Твоей Екатерины! Упокой ее в месте светле, в месте злачне, в месте покойне! Смотрите, какую мне вчера знакомая с другого форума молитву прислала: «Отче наш, пройди через мой дом и забери все переживания и болезни! И пожалуйста, оберегай мою семью! Во имя Отца и Сына и Святого Духа! Господи, люблю Тебя, нуждаюсь в Тебе, войди сейчас в мое сердце!».

Господи, войди и в мое – пусть эта молитва и неправильная… Дай здоровья моей матери, утихомирь мою сестру, сохрани племянника – и забери из меня эту любовь, посели в кого-нибудь, кому она нужна, Господи. Да, и этим людям, которые тут, на моей ладони, борются и умирают, – пошли, Господи, то, о чем они тебя просят – все вместе и каждый по отдельности!

Этот опыт был изумительным и бесценным. Сам не знаю, как получилось. Знаете, не люблю громких и пустых слов: наитие… подсказка свыше… Просто взял и пошел с ними. До этого слышал в экскурсионном автобусе, что человек восемь из нашей группы ночью не ложатся спать, а пешком идут в храм Гроба Господня. А тут возвращаюсь из соседней кофейни, только вхожу в холл отеля – а они навстречу: хочешь с нами? У нас мужчин недобор, женщинам по лабиринту старого города с двумя мужиками ходить неуютно. Развернулся и пошел в обратную сторону… В старом городе грозная тишина, слышен лишь настороженный стук наших шагов. В эти минуты я вдруг понял, что там ничего не изменилось с тех пор – совсем ничего: узкие улочки и серый камень кругом, никакой цивилизации вообще, а все ночное освещение – лучи наших фонариков… У Камня Помазания разошлись, сверив время, как перед началом боевой операции. Три часа хватит? Я поначалу удивился – зачем так долго, что тут делать? Но очень скоро понял, что времени мало, ужасно мало – как таким за три часа насытишься? В Кувуклии шла негромкая служба – и я отправился пока в обход храма по ротонде… Там и днем особого освещения нет, а уж ночью… Только свечи кое-где мерцают. Из мирян почти никого, иногда просто выступит из мрака сосредоточенная фигура, тихо минует тебя – и можно почти не сомневаться, что русский: у иностранцев режим и программа. Я уже писал в своем блоге о каждой святыне отдельно, но сейчас о другом хочу рассказать. Я шел и думал: как же повезло! Днем тут не протолкнуться, едва успеешь лоб перекрестить и к святыне приложиться – а сзади уж очередь возмущается… А сейчас вот, как служба закончится, я без спешки войду в Кувуклию, преклоню колени, уроню голову на белый мрамор… И внятно, спокойно, попрошу у Бога исцеления от моей ужасной болезни, пообещаю ходить в церковь, соблюдать посты и заповеди… А еще помолюсь, чтобы дети хорошо закончили Университет, создали крепкие семьи и чтобы тоже никогда ничем плохим не заболели… И чтобы жена моя успешно защитила докторскую, и ее бы взяли, наконец, в тот отдел, о котором она так мечтает… Да, и чтобы внуки обязательно родились, и мы бы их нянчили! Ну, что там еще… – чтобы у друзей и других родственников все было хорошо… Все говорят в один голос: о чем помолишься у Гроба Господня – то обязательно сбудется! У меня хватит времени обстоятельно попросить обо всем – ведь ночью здесь нет никакого ажиотажа! Я ходил, потрясенный окружающим величием и торжественностью момента, благоговейно опусткал руку в отверстие на Голгофе – и все это время заучивал список своих молений наизусть, чтобы совсем уж неподобающе долго не задержаться внутри Гроба! Около двух часов служба кончилась, я чинно отстоял недлинную очередь, прислушиваясь к себе и прикидывая, проглотить ли обезболик сейчас – или уж после молитвы, – а там, может, и глотать не придется, если все так, как говорят. Когда подошла моя очередь, – я сделал, как собирался: вполз на коленях, легонько стукнул головой по белому мрамору и прошептал… Вот что я прошептал, дорогие форумчане: «Спаси, Господи, как Тебе угодно… Ими же веси судьбами спаси меня и всех, кого я люблю, Господи… Делай со мной, что хочешь, но там ли, здесь ли – а я буду верен тебе, Господи, до конца света…».

– Узнали? Польщен, польщен… Как там наша с вами наглядная агитация, двигается помаленьку? Есть подвижки какие-нибудь?.. Ну, вот и ладненько. Я в вас никогда не сомневался, блистательная Виктория… Вы, может, выкроите как-нибудь на днях времечко, чтобы к нам в клинику подскочить? Да нет, какие эскизы-макеты, я ж понимаю, что такое дело в одну неделю не делается… Тут вот загвоздочка одна случилась, гистология ваша пришла из лаборатории. Вы только сразу не пугайтесь, это все еще проверять и перепроверять… Но только клетки там мне не очень нравятся… Даже очень, можно сказать, не нравятся. От слова совсем. Вы меня поняли?

Конец света уже был, Ланселот… У каждого из нас. А вы и не заметили?

Маму свою Света не помнила, а папа ее не любил. Он работал массовиком-затейником: зимой перебивался по свадьбам, а летом пристраивался на речной круизный теплоход, где имел отдельную каюту. Унылое время с середины осени до середины весны Света ненавидела не за мрак и холод, как другие, счастливые люди, а за то, что почти каждый день, когда не было дежурства в клинике, она была папой бита – сильно и очень больно, а кроме того, несправедливо и обидно. На работе он вынужден был всегда казаться веселым и смешным, зато дома дочь уже девятнадцать лет видела его только злым и мрачным. Когда-то он сказал случайно залетевшей от него девушке: родишь наследника – женюсь, а если на УЗИ скажут, что там еще одна дырка растет, – то лучше уж сразу аборт делай. Девушка не послушалась, родилась Светочка, отца родственники засовестили – и он все равно женился; бабушка рассказывала, что даже в Загсе, когда папу спросили, хочет ли он взять в жены маму, он с ненавистью посмотрел на невесту, сплюнул прямо на ковер и ответил: «А куда я денусь-то?!». Когда мама, родителей давно уж похоронившая, и сама умерла молодой, бабушка, мать папы, взялась воспитывать внучку и умела как-то сдерживать вечную вспыльчивую сварливость сына, как-то смягчала его жестокие выходки… Но вот уже полтора года назад, когда Света только-только закончила медучилище – почти на одни пятерки, между прочим, чуть-чуть не хватило до красного! – бабушки не стало в одночасье, и отец совсем озверел. Все кругом думали, что он колотит дочь спьяну, – ничего подобного: трезвенник был убежденный, а если пьяным порой казался, – так только потому, что какая-то странная, мутная, нутряная злоба вечно распирала его изнутри – и порой, как водка, бросалась в голову… Но на работе отца ценили, заказчики покатывались от смеху, слыша его оригинальные остроты, – и охотно передавали из рук в руки, рассовывая ему по карманам наградные сверх уговора.

После смерти бабушки хорошенькая сероглазая Света очень хорошо поняла, что спасение ее – только в удачном замужестве, и желание поскорей выйти замуж стало у нее таким навязчивым, так высвечивалось в ее глазах при знакомстве с любым симпатичным парнем, что все они рефлекторно отшатывались, чуя неминуемые серьезные проблемы в ближайшей перспективе. Ее готовность идти на все и сразу, чтобы задобрить сговорчивостью и покорностью предполагаемого супруга, обычно быстро и цинично использовали, не желая упускать удачный шанс, – и почти тотчас предусмотрительно сбегали, оставляя Свету то беременной, то попросту подвергнутой очевидному надругательству.

Сегодня вечером она снова убито ковыляла после смены на высоких каблуках по нескончаемому коридору их реабилитационного центра, где даже стоящих кавалеров среди больных было днем с огнем не сыскать: все сплошь козлы старые – инфарктники и инсультники, да еще сильно поломанные всякие – какой с таких прок… Слаще шоколадки от них ничего не видела – вот и сегодня дедок из отдельной – говорят, сам хирург, на работе сгорел – торжественно преподнес ей на выходе большую шоколадину с изюмом и орехами, взамен попросив опустить в почтовый ящик письмо. Ну, конечно, к компьютеру, небось, не знает, с какой стороны и подойти – неужели еще любовные письма строчит какой-нибудь климактерической развалине? Скажите, конь с яйцами оказался, жена от него не отходит, а он еще на сторону зыркает… Мельком глянув на конверт, Света почти разочарованно убедилась, что у адресата мужское имя, заученно поблагодарила за презент и сунула письмо в глубокий накладной карман своего старушечьего зимнего пальтишка: что ей, жалко, что ли, – почта-то за углом направо, прямо напротив остановки… Поганое все-таки пальто, она бабушкино сама, как смогла, для себя перешила… Как бы это извернуться с деньгами и наскрести на легкий модный пуховичок… практичный какой-нибудь, черненький… Ага, пуховичок, как же! За айфон еще почти год выплачивать, и абонемент в фитнесс-клуб – сплошное разорение, но без него никак: где еще с денежным парнем познакомишься? Еще раз кивнув оказавшемуся никаким не героем-любовником инфарктнику из полулюкса, она поплелась к вестибюлю, мысленно уговаривая себя выкинуть уже из головы Кирюху и заняться серьезными поисками нового ухажера. Обычно, в очередной раз покинутая, Света горевала недолго, лихорадочно ища и быстро находя столь же недолговечную замену неверному возлюбленному, но Кирюха, черт, зацепил ее чем-то не на шутку. Ласковый был, щедрый: вот золотой кулончик с фианитом подарил, сережки к нему обещал, если хорошо себя вести будет, – уж она ли не старалась! Специально порнуху ночами смотрела, хоть и с души от нее воротило, – не как забаву, а как учебное пособие: потом такие кренделя в постели выписывала, только держись! А Кирюха все равно пропал. Даже не позвонил ни разу, сам – вне зоны, хоть волком вой, – а с квартиры съехал… Другой бы с глаз долой – из сердца вон, а тут прям заноза какая-то, сил нет, как душа болит… Как вспомнит Света, какие у него глаза наивные, как у десятиклассника, руки большие, теплые и шершавые – в автосервисе компаньон, кузовщик классный, бабло особо не считает, тачку даже не в кредит брал – так и сожмется у нее где-то там, в глубине… Трезвым никогда на нее руку не поднимал – не то, что папаша! Ну, а если выпивши, – так ведь не часто же… Зато потом всегда подарок дарил – из косметики, что она просила, или сумочку там, – и не скупердяйничал…

Втянув голову в плечи, Света шагнула в раннюю городскую темень – да не крути ты башкой, дура, нет там его машины, он про тебя и думать забыл! – и повернула направо, подставив спину хваткому колючему ветру.

«Би-бип!» – весело раздалось позади.

Казалось бы, все машины гудят одинаково – а ведь она узнала, узнала, узнала – как родной голос! – и уже летела, оскальзываясь и еле ловя равновесие, туда, где у распахнутой дверцы знакомого «Фольксвагена» цвета голубиного крыла, стоял, подбоченясь, Кирюха – ее Кирюха! – и призывно махал рукой…

Они встретились так, словно не расставались ни на день. Кирюха сыпал деньгами и поцелуями – «Гуляем, Свето́к, один раз живем!» – немедленно повез ее в стильный ресторан, где сразу красиво поставил на место нерасторопного халдея – «Совсем офигела обслуга!» – и заказал бадейку красной икры; потом самолично выбрал ей дорогие духи во французском магазине, изрядно погоняв по нему заносчивую консультантшу, – у той аж рожа вытянулась, вот была умора! После этого поехали в бутик верхней одежды, где Света весело перемерила все фирменные пуховики и, когда остановилась на скромном, сталистого цвета, – Кирюха самолично сорвал его с девушки и швырнул в продавщицу: «Яркое давай неси, лохудра, а не ватники для зэчек нам подсовывай!» – и застегнул на обомлевшей девушке обалденное пуховое полупальто, шелковисто-розовое, невесомое, о каком она и мечтать не смела. «Да не заворачивай ты нам обноски! Кому она нужна, эта рвань, в помойку выкинь… А сдачу себе забери!» – и, заплакав от счастья, Света выбежала из магазина вся красная. Они прошвырнулись вдоль заваленной осколками льдин Малой Невки – там он стащил подругу по обледенелым ступенькам вниз, к спуску, и наскоро не по-детски прижал в темноте к гранитной стене – она даже лбом немножко ударилась – но перетерпела, ничего: сегодня-то уж он полное право имел, на что тут обижаться! – и снова повел в ночной ресторан, где хищно и весело уплетал кровоточащее мясо, отрезая куски и пихая их на вилке ей в рот, – она осторожно жевала, скрывая отвращение, но понимая, что это – особая льгота, и благодарная за нее. Задавать Кирюхе вопросы про его безвестное долгое отсутствие Света, конечно, не посмела, благо суровый урок о том, что у мужчины могут быть свои неотложные дела, за которые он никому не обязан отчитываться, был вколочен в нее давно и не им, – потому он смотрел на спутницу благодушно и степенно рассуждал, откинувшись на мягкую кожаную спинку дивана:

– Больше ты туда не вернешься. Не хватало еще, чтобы моя баба горшки за старперами выносила. Рожать будешь. Парней, девок – все равно кого. Штуки три. Смотри: справишься – так и распишемся, чего там. Хазу я новую снял, увидишь сегодня, даже кондей есть. Барахло твое завтра от бати вместе увезем, чтоб граблями своими не размахивал… А если морду его видеть не хочешь, – в чем есть тебя заберу, делов-то…

Слезы давно уже струились из глаз Светы, как у голодного крокодила, лились в тарелку, капали с подбородка – от принудительно выпитой бутылки красного вина, от жалости к себе и от за себя же – радости… Размазанный ее рот помимо воли растянулся в некрасивое корытце и выдал тонкий, жалобный бабий вой:

– Забери меня отсюда, Кирюшенька-а… Ой, забери ты меня отсюда-а-а…

Он сочувственно перегнулся к ней через стол:

– Не вопрос. Только откуда забрать, Свето́к? Не понял – тебя откуда забрать-то?

P.S.

Дорогие форумчанки…

Дорогие форумчанки! Пишу вам первый раз, хотя уже больше года постоянно читаю ваш форум. А история моя такова…

6 сентября 2017 г.

Букино – Новый Иерусалим

В произведении использованы материалы сайта:

www.oncoforum.ru.

Главный герой цикла рассказов М. Булгакова «Записки юного врача»; рассказ «Полотенце с петухом».

Вернуться

Изменения на лице больного как один из симптомов острой патологии живота.

Вернуться

Федор Григорьевич Углов (1904-2008) – великий русский хирург.

Вернуться

В. Шекспир, «Гамлет». Перевод М. Лозинского.

Вернуться

Рак молочной железы, 1-я стадия, метастазы отсутствуют.

Вернуться

Удаление молочной железы.

Вернуться

Наиболее агрессивная, т.н. «красная» химиотерапия.

Вернуться

Метастазы.

Вернуться

Рак шейки матки, 3-я стадия.

Вернуться

Стихи М. Цветаевой.

Вернуться

Изготовленный из особого вида водорослей.

Вернуться

Онкологический диспансер.

Вернуться

Рак желудка 4-й стадии.

Вернуться

Рак молочной железы 4-й стадии.

Вернуться

Стихи И. Ганделя.

Вернуться