© The Arachnid

© Copyright © 2026 by I. V. Ophelia

© Ю. Серегина, перевод на русский язык

© RAJEL.ART, иллюстрация на обложке

© В оформлении использованы материалы по лицензии © shutterstock. com

© ООО «Издательство АСТ», 2026

Дизайн обложки Владислава Воронина

Ужасным друзьям и несносным возлюбленным – давайте будем эгоистами вместе.

Это готический любовный роман, в котором присутствуют откровенные сексуальные сцены. В книге также встречаются элементы хоррора и мистики, а значит, и описания насилия и крови. После некоторых сцен, связанных с элементами хоррора, подробно описываются смерти людей, а также сопровождающие их эмоции, такие как горе, боль и депрессия. Персонажи могут употреблять запрещенные вещества или неправильно обращаться с огнестрельным оружием, что не рекомендуется делать и не должно повторяться. Не пытайтесь также повторить описанные в книге способы сбора дикорастущих растений, так как вайперы могут есть ядовитые ягоды, а вы – нет. В книге есть описание смерти животного и охоты. В некоторых сценах присутствуют элементы БДСМ, которые в реальной жизни могут практиковаться только опытными партнерами, прошедшими долгий путь обсуждения доверия, согласия и личных границ. Ничто в этой книге не должно восприниматься как руководство к действию. Как всегда, изображение чего-либо на этих страницах не означает его одобрения.

Полное или частичное несогласие на сексуальную связь, вампиризм, первобытный инстинкт, одна из разновидностей бондажа, фетиши, связанные с осознанным согласием на риск, преследование, укусы, дергание за волосы, игры с кровью, раздвоенные языки, легкий звериный облик, нарушитель/усмиритель, плевки, затруднительное положение, взаимное преследование, игры с ударами, унижение/восхваление, садизм, игры с оружием, вылизывание пола, игры с удушьем, игры на контрасте (жар и холод) и эджинг (практика контроля оргазма).

Дорогой читатель, если что-то из перечисленного тебе незнакомо, изучи информацию об этом. Твое согласие должно быть осознанным.

А в остальном – наслаждайся.

Перед глазами у меня стояла раскаленная докрасна луна.

Алые сосуды ритмично пульсировали, пока не замедлились, и кровь не стала черной.

Конденсат стекал каплями, пока я проводила пальцем линию по прохладному стеклу, обводя контур шпиля часовни на той стороне площади. На улицы лег, как сахарная пудра, свежий снег, приглушая краски укутанного им города. Экипажи врезались в нетронутую белизну, оставляя позади колеи цвета мокрой земли, пока весь этот снег не превратился в неминуемую слякоть.

На фонограф встал новый цилиндр, и музыкальная шкатулка на столике у окна с треском ожила. Размеренный вальс был приятной мелодией для сурового дня. Царапанье иглы вернуло мое сознание обратно в комнату.

Сзади на меня смотрел широко раскрытыми глазами мужчина.

Он напоминал детеныша летучей мыши – потного и дезориентированного, но вместо материнского соска в его разинутый рот был вставлен старый тряпичный кляп. Мужчина висел вниз головой: лодыжки прикреплены к мясному крюку, а руки связаны и болтаются над ведром, как у оленя, приготовленного к обескровливанию.

Мои пальцы обвили рукоять мясницкого ножа, лежавшего на столе, который я содержала в идеальном порядке, и стали поглаживать ореховое дерево, пока я изучала клинок с обеих сторон. Краска слезла на том месте, где моя ладонь сжимала его снова и снова. Он верно служил мне для работы со свиньями и овцами, подойдет и для человека.

Этот нож – лишь временная замена, пока остальные на заточке. Когда я нежно подняла его, ощущая, как рукоять удобно улеглась в моей руке, тишину прорезал глухой скрежет лезвия о деревянную столешницу.

Мой гость заерзал. Сквозь ткань в его рту прорвался сдавленный стон или два. Глаза пленника метались, останавливаясь на чем угодно, только не на мне.

– Тшш, – успокоила я, приседая перед ним.

Напряженный звук усталого плача, зов о том, чтобы кто-нибудь услышал. Он откинул голову к одному плечу, затем к другому – по направлению к открытой двери.

Наклонившись к лицу мужчины так, что моя щека почти коснулась его, я посмотрела туда же.

– Зовешь призраков? – прошептала, склонив голову набок.

Его глаза дико вспыхнули. Звук – мольба, приглушенные слова, которые я так никогда и не услышу сквозь его кляп.

Я провела пальцем по его щеке, ощущая всю неровность кожи вплоть до мельчайших покалываний небритой щетины. Его глаза были налиты кровью – паутина черных сосудов, словно я только что ударила по куску незакаленного стекла.

– Это займет всего мгновение, – заверила я.

Возможно, это было жестоко – тянуть время, позволять его сердцу так трепетать. Не существовало веской причины разрешать панике бродить, точно фруктовому меду. Моя проблема состояла в том, что я просто не могла удержаться.

Дразнить – это часть удовольствия, а сегодня я была в феноменальном настроении. Учитывая все обстоятельства, моя чуткость за последний год значительно улучшилась.

Клинок секача прочертил линию по горлу мужчины, разрывая трахею. Разрез мог бы получиться чище, будь у меня под рукой что-то острее, – в этом заключалась моя ошибка, так долго откладывать заточку пил.

Не было взвизга, не было крика, не было больше мольбы – только бульканье, прежде чем взгляд пленника угас во тьме. Обсидиановая жидкость стекала в ведро ровной струей.

Занятно, что сущность мужчины может быть сведена ко всего-то полутора литрам крови.

Хотя изначально моя цель больше походила на истребление этих тварей, я осознала, что их рациональное использование важнее. Безусловно, они паразиты, но относиться к останкам любого живого существа расточительно – это неуважение. Вайперы полезнее живые, чем мертвые.

– У тебя есть яд? – робко спросила девушка в дверях. – Мне на смену пора.

– На столе. – Я наблюдала, как ведро медленно наполняется жидкостью, что добралась уже до половины.

– А в следующий раз можно держать их живыми подольше? Собрать больше крови за один раз?

– Это значит, что кто-то должен быть здесь и следить за ними. Я слишком занята.

– Я не против остаться и помочь как-нибудь вечером.

– У тебя же ночные смены в больнице.

– Я могу взять выходной!

– Эдит. – Я сузила глаза. – Это все, что у меня сейчас есть. Хватит с тебя.

Горло Эдит дрогнуло, словно мои слова летели камнями в ее сторону. Сестринский халат на ней был уже отутюжен и надет, а лично выбранный белый головной платок скрывал почти всю голову и шею. Лишь несколько светлых завитков выбивались из-под ткани, обрамляя веснушчатое лицо.

Фиби и я повстречали Эдит в аптеке – в новой – много лет назад.

Она разыскивала простые снадобья для своих благотворительных визитов к старикам. Лишь сойдясь поближе, мы узнали, что она – юный вайпер, лет этак пятидесяти. Конечно, с учетом особенностей ее вида, Эдит нельзя было дать больше двадцати пяти. А с ее скромной манерой одеваться она и вовсе могла сойти за девочку. Мы и не ведали тогда, что она станет лишь первой из многих.

– Прости. – Я подошла ближе, обхватив ее лицо ладонями, словно пытаясь убедить не плакать. – Я добуду еще. Мы можем попросить девочек помочь. Я принесу домой стеклянную посуду, чтобы ты завтра взяла образцы с собой на работу. Договорились?

– Договорились. – Она позволила себе робкую улыбку, и мое обещание немного снизило напряжение.

Я похлопала ее по щеке и отпустила.

Когда я обернулась, мужчина был уже почти цвета мела. Я приложила указательный и средний пальцы к его шее. Артерии не пульсировали. Моя дневная работа официально завершена.

Я перелила кровь в янтарный стеклянный кувшин и убрала его в ледяной ларец в углу. Потому что лучший способ хранить ее – вдали от света и в прохладе, в целости и сохранности, пока она не будет готова к использованию.

Я выяснила, что кровь вайперов мертва, потому она и черная. Однако химические вещества в ней очень даже живы и находятся в процессе ферментации. Как, наступив на мертвую пчелу, можно все равно получить яд через ее жало, так и с кровью вайперов: безопасность при обращении с подобными токсинами крайне важна.

Небо поблекло почти так же быстро, как труп на льду: дневной посмертный холод вытянул остатки тепла, уступая место ночи. К этому часу большинство уже благополучно сидели по домам, целовали жен и детей и уплетали сытный ужин прямо с плиты, дабы противостоять грядущему мрачному вечеру.

Я вскочила на своего скакуна – лишний вес не заставил его и ухом шевельнуть. Учитывая его размеры, я не была уверена, что хоть что-то способно его потревожить. Разорвись рядом с ним мина – он лишь зевнул бы. Мой дымчатый жеребец был самым надежным мужчиной, какого я знала. Я назвала его Конь.

Знаю, некоторые могут подумать: насколько же ленивой надо быть, чтобы назвать коня Конем? Правда в том, что у меня возникли трудности с выбором клички. Я не могла найти идеальный вариант и просто в шутку стала называть жеребца Конь; потом это прижилось, и он начал откликаться. Это простое создание никогда не возражало.

Поправив поводья, я щелкнула языком и направила Коня вперед. Громоздкое тело жеребца двинулось с места, и он вышел на путь к дому. Грязная дорога была долгой, и вскоре вид очаровательного города сменился деревьями и тропой с изредка попадающимися вдоль нее домами. Наше скромное жилище возвышалось на небольшом холме, как раз перед тем, как дорога поворачивала за угол в темную лесистую чащу.

Фермерский дом был идеей, которую мы с Фиби давно хотели попробовать. Дешевый и остро нуждающийся в ремонте, он, тем не менее, располагался в удобных тридцати минутах езды от Буффало. Это было уютное поместье, утопающее в пасторальных пейзажах. Позади дома простиралось поле, окруженное кленами, пихтами и дубами.

Идеальное место для погребения тел с целью естественного разложения – достойный конец для недостойных мужчин.

Весной поле расцветало дикими цветами, а трава оставалась высокой до тех пор, пока мороз не пригибал ее к земле перед зимой. Когда приходила осень, деревья вспыхивали самыми яркими оранжевыми и алыми оттенками, точно мир полыхал, едва воздух начинал жечь щеки. То было напоминание: береги свои мысли, оставляй в них лишь тепло.

Ступени крыльца скрипели, особенно старательно – третья, поскольку я так и не удосужилась заменить покоробившуюся доску. Дом был белым – или, вернее, должен был быть белым. Облупившаяся краска поблекла и покрывала фасад пятнами. Угольно-черная окантовка вокруг ставней и перил крыльца выцвела до пепельного сланца. Но, несмотря на обветшалый вид, глядя на подвижные силуэты деревьев за окнами, я забывала о претензиях к сомнительной эстетике этого места, которое называла домом.

Когда мы с Фиби прибыли в Буффало, то купили два владения: ферму и аптеку. Единственная трудность с этим состояла в том, что по закону только замужние женщины могли покупать недвижимость в Нью-Йорке.

Фиби пришлось подделать брачные документы. Она взяла мою фамилию, и, признаться, мы не были уверены, проверят ли записи. Это оказалось несущественным, поскольку Фиби привезла с собой из Лондона крупную сумму наличными. Мы выдумали несуществующего брата. Я предложила имя Алан Лис для ее воображаемого мужа, якобы работавшего за границей. Посторонние считали меня ее золовкой.

Я обхватила латунную дверную ручку, толкнув дважды, чтобы расшевелить заедающий механизм. Когда вошла, запах тушеного кролика, картофеля и свежего хлеба обнял меня, как любовник после долгого морского путешествия. То был запах дома, какие бы ужасы ни ждали меня в мире.

Прихожая тянулась вдоль гостиной и узкой лестницы на второй этаж. В конце коридора находилась кухня. В камине в гостиной лениво потрескивал огонь, а женщины, расположившиеся по всей комнате, уже заняли свои привычные места на вечер.

Я сбросила шарф и пальто при входе, накинула их на первые свободные крючки, которые нашла среди множества других пальто. И сразу же меня потянуло на кухню. Я двинулась вперед, лавируя между несколькими женщинами, как раз выходившими оттуда.

– Пахнет, как в раю. – Я глубоко вдохнула, упиваясь ароматами.

– Три ночи подряд одно и то же. – Фиби вытерла лоб рукавом, лицо раскраснелось от жара плиты. Сам этот вид был лучшей частью моего дня, особенно если день выдавался долгим.

– Мое замечание в силе, – рассмеялась я.

Села по другую сторону стойки, наблюдая, как Фиби месит тесто для последней на сегодня буханки перед ужином. Готовка была идеальным хобби для такого внимательного к деталям ума, как у нее.

У нас сложился особый распорядок. Каждый вечер – время кормления. Соотношение вайперов и Гостей было почти равным, хотя, как правило, я брала на себя одно дополнительное кормление. Вайперы готовили ужин для Гостей – каждую ночь новая смена девушек, – а затем Гости кормили вайперов.

Фиби умела заводить друзей где угодно, при любых обстоятельствах. Она была общительной, уступчивой и миловидной. За последние два года она собрала в нашу компанию более дюжины вайперов и Гостей.

Ситуация со спальными местами была далека от идеала: поскольку у нас имелось всего четыре комнаты, в некоторых стояло по нескольку кроватей. Мы делились всем, что имели, на этом этапе. Даже деньгами, чтобы откладывать на еду, лекарства и прочие необходимые вещи, которые не могли сделать сами.

Мы стали коммуной. Гнездом, если хотите.

Сложностей в правилах нашего Гнезда не наблюдалось, их было всего три.

Автономия, рациональное использование, практичность.

Значительную часть нашего дохода составляли жидкости, отцеженные у вайперов-мужчин для фармацевтических нужд – этого с лихвой хватало на все расходы. Они были дарами, которые не переставали приносить прибыль даже после смерти.

Так родилось наше Гнездо. Мы объединились с целью создать лучший мир, поскольку мужчины не слишком преуспевали в улучшении чего бы то ни было. Если мы хотели жить той лучшей жизнью, к которой стремились, именно нам следовало сделать первый шаг. Кроме наших домочадцев, нам удалось сплотить под нашим знаменем почти две тысячи женщин – союз, созданный специально для Гостей, прокладывающих свой путь в новой реальности.

– В магазине было много клиентов? – спросила я Фиби.

– Прилично. Болезни ведь процветают зимой. – Она поставила последнюю порцию хлеба, как раз когда тушеное мясо приготовилось. Затем положила немного в миску для меня и позвонила в обеденный колокольчик.

Фиби подтолкнула миску через стойку вместе с деревянной ложкой, и я остановила ее ладонью. Подруга села рядом со мной, пока женщины начали собираться на кухне, выстраиваясь в аккуратную очередь.

– Как прошел сбор?

– Как обычно. Нужно попросить Джона сделать еще один крюк. Ужасно неэффективно отрабатывать по одному за раз, – сказала я, отправляя в рот полную ложку.

У Фиби была привычка пристально смотреть на меня, пока я ем. Не знаю, делала ли она это, потому что жила чужими ощущениями, или потому что ей нравилось наблюдать, как кто-то ценит то, что она делает.

Закончив есть, я вымыла свою миску и столовые приборы в раковине. Тот факт, что все убирали за собой, помогал свести нагрузку по хозяйству к минимуму. Существовали куда более важные задачи, чем мытье тарелок.

К плите подошла за добавкой смуглая темноволосая женщина.

– Ребекка?

Она нехотя отвела взгляд от тушеного мяса.

– В лаборатории есть тело. Если у тебя будет время завтра, не могла бы ты отнести его в лес?

– Конечно. Предать земле целиком или расчленить? – спросила она, наливая себе еще одну миску.

– Расчленить желательно. Уверена, какое-нибудь животное захочет полакомиться.

– Займусь этим завтра ночью. – Она кивнула и удалилась в гостиную.

Когда я повернулась к Фиби, то увидела тот самый маленький огонек в ее глазах.

Теперь была ее очередь кормиться.

Первое воскресенье месяца было отведено для кормления Фиби. Большинство вайперов обычно питаются от Гостя раз в месяц или раз в неделю – от любого, у кого кровь обычного состава.

– Хочешь покормиться здесь или наверху?

– В нашей комнате. – Она схватила меня за руку и потащила из кухни.

Вайперы спят в среднем каждые три дня, поэтому девушки чередуют графики сна. Фиби оказалась исключением; мы делили кровать каждую ночь. Я не возражала. Будь на ее месте кто-то другой, возможно, и возразила бы.

Она сильно привязалась и не любила упускать меня из виду.

Наша комната ничем не превосходила остальные. Одна кровать, застеленная колючим льняным бельем с потертостями от слишком частых стирок, общий комод и письменный стол. Засушенные травы и полевые цветы с прошлого лета поблекли и посерели, как и выцветшие, осыпающиеся обои.

Мы сели рядом на кровать, устроившись поудобнее, прежде чем начать.

Я расстегнула пуговицы на блузке, отодвинув воротник от шеи.

– Тебе не холодно? Хочешь, я принесу одеяло? – засуетилась Фиби, теребя свои руки.

Я подняла на нее взгляд.

– Это не займет много времени. Если закоченею, присяду у камина.

Она заерзала на месте, и по ее щекам разлился яркий румянец. Это происходило каждый месяц. Я сама предложила такой порядок. Несмотря на ее явную ревность, когда я позволяла кормиться другим, она всегда робела, когда наступала ее очередь.

Фиби робко приложила ладонь к другой стороне моей шеи, наклонилась. Я чувствовала ее дыхание на своей коже – снова колебание.

– Давай же. – Я положила руку ей на затылок, ожидая укуса.

С ее губ срывались мелкие, дрожащие вздохи, и наконец в мою плоть вонзились тонкие иглы. Фиби резко вдохнула, словно ощущение было для нее новым. Затем появилось покалывание нерешительного всасывания – кровь потекла.

Я вздрогнула, но крепко держала ее за голову, чтобы не дать ей испугаться этой реакции. Фиби часто требовалось несколько попыток, чтобы правильно присосаться. Она чрезмерно беспокоилась о моих ощущениях и впивалась только наполовину. Она забывала, что облегчение для меня наступит лишь тогда, когда она вонзится как следует, обеими парами клыков.

Боль была минимальной из-за размера ее клыков, но сила яда – подавляющей.

Когда вторая пара дополнительных клыков погрузилась под мою кожу, напряжение развеял слишком знакомый прилив спокойствия, проникнув в мускулы и разум и унося меня куда-то в тепло, в тишину. Ощущение зубов Фиби во мне растворилось, когда я закрыла глаза. Из нее вырвалось мягкое стрекотание, почти как у сверчка. Ткань моей блузки смялась в ее нежных кулачках.

После она облизнула рану, слюна свернула кровь, останавливая кровотечение, а лицо Фиби стало почти таким же алым, как и кровь на ее губах.

Она провела языком по зубам, счищая оставшиеся следы.

– Видишь? Не из-за чего было так переживать. – Я приподняла уголок ее губы большим пальцем. Клыки выглядели небольшими, но ей подходили. Две пары дополнительных зубов казались крошечными по сравнению с клыками некоторых старых вайперов.

– Что?

– Они милые.

– Мои клыки?

– Да.

Я не думала, что возможно стать еще краснее.

– Как зубная боль? – Я аккуратно надавила на десны над этими смертоносными маленькими иглами, и раздвоенный язык Фиби судорожно дернулся от неприятных ощущений.

– Лучше, хотя обезболивающее уже на исходе. Осталось примерно на одну порцию. – Она отвела мою руку.

– Я достану еще. Попрошу Эдит.

Ее выражение лица помрачнело при упоминании девушки. Фиби смотрела так, будто я допила без спроса ее любимый чай. У меня было чувство, будто неприязнь Фиби к Эдит как-то связана с тем, что та стала моим вторым партнером для кормления. У нас было больше вайперов, чем Гостей. Не знаю уж, чего еще Фиби от меня хотела.

Впрочем, ни одна настоящая семья не живет в полном согласии.

Это был последний раз, когда я играл со своей добычей. Мне следовало убить ее, пока она была зажата в моих челюстях.

Плоть на моем лице пылала, будто я приложился головой к живому костру. Я до сих пор чувствовал запах горящей кожи. Когда я дотронулся, ее поверхность стала шершавой от шелушения, а ожог расползался, точно пожар в засушливый сезон. Даже с закрытым ртом я чувствовал, как обнажился клык, стянутый кожей. Мой левый глаз не переставал наполняться кровью, та сочилась слезами. Яд разъедал тело, нервы. По крайней мере, теперь процесс замедлялся.

Все, что я мог, – это прижимать к лицу холодную тряпицу и надеяться, что скоро начну исцеляться. Мне повезло, что Алина была неопытна в своем ремесле, лишь слегка задев поверхность. Иначе я потерял бы левую половину лица, вплоть до кости.

– Успокойтесь, все! – рявкнул старейшина-вайпер в конце банкетного стола, подняв бокал, который зазвенел чистым звуком от удара изящного ножа об его край. Что касается чистокровных вайперов – они не позволяли каким-то мелким помехам омрачить их маскарад в роли знати.

Сайлас стоял за пределами комнаты, прислонившись к краю лестницы за аркой. Любого обычного вайпера обезглавили бы за такую ребяческую провинность, как та, что случилась недавно. Но поскольку его отец был Прародителем, Гнездо коллективно решило позволить ему самому решать, что делать со своим блудным сыном. Прибытие Прародителя теперь было не за горами.

Две красные линии пересекали щеку Сайласа – следы, оставленные моими клыками во время драки, – куда менее впечатляющая отметина, чем та, что досталась мне. Он уже исцелился за прошедшие несколько часов, и следы были почти не видны. Моя же рана все еще пылала.

Тем не менее, я сидел за столом с едой.

А он – нет.

Я поднял в его сторону бокал, наполненный кровью, прежде чем мое внимание вернулось к трапезе перед нами.

Прекрасный портерхаус, идеально мраморный, идеально прожаренный. Приготовленный лишь с оливковым маслом и солью, как и завещал Бог для стейка такого качества.

Оссобуко[1] с костью, гордо возвышающейся среди подливы. Розмарин, петрушка, лавровый лист, цедра апельсина и шафран, объединенные теплотой выпаренного сухого белого вина, в комбинации со свежемолотым черным перцем.

И наконец, мое любимое – потроха. Фаршированные почки и обжаренный язык, приготовленные в жире и зарумяненные до совершенства в голландской печи.

Существовали определенные преимущества жизни в Гнезде, особенно в таком состоятельном, как это. Моей любимой частью были блюда, приготовленные по рецептам, созданным специально для вкусовых рецепторов вайпера – иначе все это великолепие было бы пустой тратой продуктов. Я бы сказал, что скучаю по другой стороне палитры вкусов, но, по правде, уже не могу вспомнить. Единственный намек на ностальгию можно найти в крови Гостя. Хотя мясо, крепкий напиток и изредка что-то кислое или подгорелое тоже сгодились бы.

– Поднимем бокал за Элеанор, – произнес мужчина с торжественной протяжностью, обводя взглядом пиршество. – Она ушла на покой на прошлой неделе, в тридцать пять. Двенадцать плодотворных лет служения. К нашему счастью, она сделала чудесное вино, а также восхитительную трапезу.

Раздался мягкий одобрительный гул, сопровождаемый торжественными кивками, словно неделей ранее они не ликовали, отправляя Элеанор на покой.

Я поднял бокал, как и все остальные, и бросил последний взгляд на Сайласа.

Несколько слуг стояли по углам позади и рядом с ним, следя, чтобы он больше ничего не натворил.

Я ожидал надутости на его лице, но там играла самая коварная и расчетливая улыбка, какую я только мог вообразить. Он усмехнулся, глядя на меня, словно забавлялся моим растерянным выражением лица. Сайлас небрежно откинулся на балюстраду и полез в карман, откуда извлек серебряный портсигар. Он снова встретился со мной взглядом, словно спрашивая: «Ты внимательно смотришь?»

Когда Сайлас открыл портсигар, между его пальцами оказалась не сигарета.

А длинный пустой стеклянный флакон.

Я быстро запустил руку во внутренний карман пиджака. Все четыре флакона, которые я конфисковал у его сестры, исчезли. Он стащил их во время нашей потасовки? Сколько он использовал? И где они сейчас?

Звон разбитого стекла и звук булькающего удушья, неотличимого от того, что издает тонущий, резко перевели мое внимание на вайперов поблизости.

Двое по обе стороны от меня затрепыхались: один ударил меня локтем, а второй вцепился когтями в мою руку. Когда я посмотрел на женщину напротив, ее глаза переполнились кровью – слезы были ужаснее, чем у статуи святого, – она захлебывалась отравленной кровью и кашляла мне в лицо.

Я вывалился из стула, пока тела вокруг обрушивались на меня, друг на друга, цепляясь за что попало в отчаянной попытке вдохнуть. Хотя дышать им вряд ли было чем, судя по тому, как их кожа слезала пластами, пока они ее скребли.

Вайпер, провозгласивший тост, теперь грузно лежал на столе, кровяное вино смешивалось с его собственной кровью, сочившейся из прожженной дыры в горле.

Кто-то умер быстро, кто-то боролся долго и мучительно, пока яд разъедал их внутренности.

Так, всего за минуту, Гнездо было мертво. И родился новый хищник.

Тьма звала меня щелчками.

Мое тело плавало нагим в бескрайнем пространстве.

Щелк. Щелк.

Нечто похожее на щелканье челюстей нетерпеливой гончей звучало вокруг отрывистыми всплесками. Щелчок слева, справа, затем щипок за пятку. Я споткнулась и дернулась вперед, но позади никого не было. Щипок за икру, и сзади. Я ринулась вперед, пытаясь уйти от неведомого нечто, чем бы оно ни было, а после снова ощутила это – теперь сильнее, у пяток и у спины в районе плеча. Я резко обернулась и увидела нависающую надо мной темную фигуру, сочащуюся той же самой кровью, что разливалась по темному простору.

Рука потянулась ко мне, и я бросилась бежать так быстро, как только могла, уповая на свободу, но меня дернули назад, и я рухнула грудью на землю. Я не могла дышать, а ощущение клыков, вонзающихся мне в шею, лишило меня последней надежды.

И все же, превозмогая страх и опустошение, я смогла медленно прийти в себя. Сперва увидела лишь мокрые пятна на потолке – все их буро-серое великолепие. Тридцать секунд тишины, короткая передышка – и тут боль вонзилась в виски.

Я оторвала спину от пола. Холодный пот пропитал ночную рубашку, та прилипла к коже, вдавившись в нее рельефом.

Солнце уже переползало через пол на стену, тревожа пыль, что встрепенулась и закружилась в воздухе, когда я поднялась.

Тихого треска ступеней под ногами, пока я спускалась вниз, было недостаточно, чтобы нарушить оживленную обстановку. Гул голосов и мягкое потрескивание огня щекотали слух, прежде чем до меня донеслись запахи свежесваренной каши, кофе и бисквитов.

В гостиной, где мы чаще всего собирались, устроившись у камина, болтала Фиби, выбирая ягоды из миски, отправляя их в рот и запивая несладким чаем.

Аделина и Ребекка сидели напротив нее на другом диване, внимательно слушая какую-то приукрашенную историю. Аделина бесцельно ковыряла вилкой пирожное, а рука Ребекки покоилась на спинке дивана за ней, ее пальцы бессознательно теребили кружево на рукаве чайного платья Аделины. Иногда я завидовала их контакту. Тому, как Ребекка смотрела только на Аделину, пока та говорила. Суровые карие глаза Ребекки смягчались при взгляде на нее – это был особый, затяжной взгляд. Не голодный, а такой, при котором слова Аделины становились гипнотическими, лишая Ребекку способности или желания сосредотачиваться на чем-либо еще.

Мэри заняла угол, полностью погрузившись в вышивание розового шелка. Учитывая качество ткани, в последнее время наши дела шли хорошо. Я восхищалась ее трудолюбием. Требовались преданность и дисциплина, чтобы работать в свой выходной.

Корделия сидела рядом с Фиби, уткнувшись носом в книгу, хотя и отвлекалась на рассеянный кивок, когда Фиби говорила что-то особенно приятное или смешное.

Мой желудок сжался, урчание напомнило мне о более человеческих потребностях.

– Алина! – донесся из гостиной писк, за которым последовал мягкий стук чашки о блюдце.

Я не успела сделать и пары шагов к кухне, как она уже поднялась с места и оказалась рядом со мной.

– Ты… вся взмокла. – Фиби сжала губы в тонкую линию и бережно взяла меня за руку. – Давай я принесу тебе завтрак.

– Всего лишь дурной сон, – пробормотала я, внезапно остро осознав, что стою вся потная. – Я сама могу наложить.

– Нет-нет, я сделаю! – Она потянула меня за собой на кухню. Небольшая печь еще не остыла, выступая в качестве второй топки в борьбе с холодом. – Как ты вообще спишь? Я не хотела тебя будить, ты ведь так редко дремлешь допоздна.

– Спала, как и в любую другую ночь. – Я облокотилась о стол, сгорбив плечи.

Фиби застыла с ложкой на полпути, прищурившись на меня.

– Мне следовало…?

– Нет, нет…

– Ты пахнешь тревогой.

– Перестань так делать.

– Я ничего не делаю! – фыркнула она, пододвигая мне через стол миску с кашей.

Теплая миска ударилась о мою руку.

– Перестань пытаться меня обнюхать. У меня был обычный кошмар, вот и все.

– Ладно! Я просто хотела помочь. – Она плюхнулась на табурет и перевела взгляд с меня на миску. Между нами повисло неловкое молчание, и по тому, как Фиби теребила ногти, было понятно, что неизбежен еще один вопрос.

– Что тебе снилось?

Я предупреждающе на нее взглянула, отправляя в рот ложку еды.

– Мне просто любопытно!

– Ты назойлива.

– Да, я ужасна в своем необычайном сочувствии. – Она вскинула руки, затем скрестила их на груди.

– Собаки, – вот и все, что я ответила.

Ее хмурое выражение лица исказилось, преобразовавшись в усмешку поражения, она прикусила щеку. После очередной паузы раздалось:

– Маленькая собака или большая…

– Фиби! – рассмеялась я, сделав вид, будто вот-вот запущу в нее ложкой.

Нашу перепалку тут же прервал звонок в дверь.

Я вытерла рот рукавом, а затем руки о юбку. Поспешно собрав волосы в некое подобие прически, бросилась к двери.

Взглянув в глазок, я прищурилась, увидев раннего гостя. За дверью стоял мужчина с темными волосами и пробивающейся сединой на висках. Его усталое лицо, когда я открыла дверь, озарила легкая улыбка, а взгляд смягчился.

– Ты рано. – Я открыла дверь шире, приглашая его войти.

– Я так и сказал, что приду рано, – буркнул он, поднимая свой ящик с инструментами, прежде чем переступить порог.

– Это Джон? – крикнула из кухни Фиби.

Из гостиной донесся хор приветствий при звуке этого имени.

– Вы сможете одолжить его позже! – Я жестом предложила ему следовать за мной на второй этаж.

Пройдя коридор, потянулась за веревкой, чтобы открыть дверь на чердак. Лестница разложилась, едва я дернула за шнур. Скрип старой, сухой древесины пригласил нас в темноту, затаившуюся наверху.

Чердак был низким, и мне приходилось нагибаться всякий раз, когда я поднималась туда. Только под самой высокой точкой двускатной крыши я могла стоять, да и то сгорбившись. Помещение было душным и скромным, с единственным круглым окном, выходившим на фасад дома. Из обстановки – только стул и несколько бельевых веревок, натянутых как паутина, а на них – наша поникшая от зноя выстиранная одежда.

Кап. Кап. Кап.

– Вот. – Я указала на пятно на потолке, глубокую, сырую кляксу над переполненным ведром. – Можно это заделать?

Джон наклонил голову, потрогав мокрое дерево.

– Вам нужно менять крышу.

– Ну а сколько времени это займет? Мы можем подняться туда сейчас.

– Там снег и лед. Скорее всего, придется ждать, пока растает.

– А что тогда делать с протечкой?

– Взять ведро побольше.

Я откинула голову назад и громко застонала.

– Это всего лишь небольшая протечка, – рассмеялся Джон. – Будь благодарна, что крыша продержалась так долго. Ты же не покупала этот дом в идеальном состоянии.

– Знаю, просто еще одна задача, которую нельзя выполнить прямо сейчас.

Я потерла затылок, постучав тапочком по ведру.

– Терпение – добродетель, – в его тоне звучала ирония. – Но оно редко сочетается с упорством.

– Я терпеливая! – Я закатила глаза. – Просто кажется, что я не смогу отдохнуть, пока все не будет идеально.

– Тогда можешь всю жизнь прожить в неудовлетворенности. – Он похлопал меня по плечу и ободряюще сжал его. – Я починю ее ранней весной. Если будет неделя хорошей погоды, можно будет заменить все полностью.

– Ты должен показать мне, как это делать. – Я прищурилась на пятно.

– Это небезопасно. Просто позволь мне все решить.

– Для тебя это не безопаснее, чем для меня.

– Пожалуй, – усмехнулся Джон. – Если я сразу научу тебя всем своим приемам, когда-нибудь могу и не понадобиться тебе вовсе.

– Ой, перестань, не говори так. – Я повернулась к нему и обняла, сжав его за торс и положив голову ему на плечо.

– Ты всегда будешь нам нужен, папаша, даже если нам придется ломать вещи, чтобы ты мог их починить.

– Ну, надеюсь, так и будет. Чтоб в тонусе меня держать, верно? – Его руки обхватили мои плечи. – Только давай не раскисай тут, Ворона.

По мне прокатилась волна облегчения. Будто тяжесть и сила этих объятий оказались тем самым прессом, что превратил уголь моего настроения в алмаз.

Джон никогда не разжимал объятия первым – только после меня. Он не был заменой моему отцу, но в некоторые дни мне хотелось, чтобы так и было.

Не осталось ни единой плитки, не запачканной черной кровью. Тела свалили в кучи, некоторые из них были неузнаваемы в состоянии кровавого месива. Единственное, что оказалось хуже этого зрелища, – запах, похожий на вонь горящей конской щетины.

Глупая удача – вот та причина, по которой я не оказался среди трупов. Я не сделал ни глотка того вина, но трудно быть благодарным, когда тебя к стене пригвоздил декоративный меч.

Когда треск горящей плоти и крики утихли, в комнатах воцарилась тишина. Редко случалось, чтобы вокруг меня лежало так много тел, и при этом все молчали. Единственным различимым движением были промелькнувшие за окном тени птиц, на миг прервавшие поток утреннего света, заливавшего помещение. Блики от окон мерцали в лужах крови, покрывшей пол.

В арочном проеме замерла пара изящных туфель.

– А, вот ты где, – проговорил Сайлас, приглаживая окровавленными руками волосы и пряча в карман пригоршню ослепительных фамильных ценностей. Тысячи лет, коллективно прожитых вайперами, – и все оборвалось из-за чьей-то истерики.

Он даже не сделал вид, будто мое присутствие требует какого-то срочного внимания. Подойдя к телу, обмякшему в кресле, Сайлас обшарил карманы и извлек маленький золотой складной ножик и пачку банкнот. Его полное равнодушие заставило мою бровь дрогнуть, хотя я не был уверен, от яда ли, точившего нервы, или просто от досады.

– И вот теперь ты решил защищать ее честь? – съязвил я. – Социальные последствия внезапно перестали быть для тебя важными, как только ты понял, что она больше в тебе не нуждается?

– Никаких социальных последствий не будет, если не останется никого, кто мог бы вынести приговор, – спокойно ответил Сайлас, разглядывая коллекцию разномастных фотографий на стене, забрызганных мелкими каплями крови.

– Он убьет тебя за это.

Сайлас прошел вдоль стены, пока не оказался рядом со мной.

– Я его единственный сын. Не убьет, – парировал он.

Затем схватил меня за лицо, повернул в одну, потом в другую сторону и наконец остановил взгляд на обожженной части.

– Проблемы с заживлением?

Он щелчком раскрыл нож, лезвие замерло прямо над глазом. Все, что я смог сделать, – это тяжело сглотнуть. Сайлас упер лезвие в место над бровью, вонзил в нежную, пылающую кожу и провел им вниз – через бровь, глаз, и далее до самого подбородка.

– Каинова печать, – напел он. – Добро пожаловать в клуб, братоубийца.

Я зашипел от жара, прожигавшего кожу на месте разреза. Попытался укусить Сайласа, но он лишь отступил. Клинок в моем плече не давал мне разорвать этого выродка в клочья. Кожа натянулась, когда я прошипел:

– Что ты несешь?

– Ты все это сделал, помнишь? Помнишь, как помогал мне вырезать несколько поколений этого Гнезда? Мы прошлись по ним, как медоеды. – Он похлопал меня по щеке, и я дернулся. – Твоя голова на том же колу, что и моя.

Ложь оседала медленно, как ил в солоноватой воде, тяжело и неотвратимо.

– Ты… оставляешь мне жизнь?

– В долг. Пока мы кое-что не уладим. – Он отвернулся и опустился в одно из кресел. Ткань поглотила кровь, пропитав его безупречный костюм.

Я ждал, что он продолжит, но Сайлас полез во внутренний карман пиджака и наконец достал сигареты и зажигалку.

– Почему бы просто не убить меня? – Каждое мое движение вгоняло клинок глубже. Я стоял на цыпочках, лишь бы не дать ему резать дальше. – Или ты и на это не способен, трус?

Сайлас издал жесткий смешок, будто его это позабавило.

– Нет, Люка. Не мне выпадет честь убить тебя. Это будет ее решение.

– Вот оно что, – фыркнул я. – Думаешь, преподнеся ей месть на блюдечке, ты заслужишь ее прощение?

Он оставил сигарету висеть в уголке рта, затем несколько раз щелкнул колесиком зажигалки, но так и не смог высечь огонь.

Теперь он просто пытал меня.

– Видишь это? Давай, оглядись хорошенько. – Он указал сигаретой в сторону груды тел, сам тем временем с видом ценителя оглядывая помещение. – Ты единственный, кто выжил в этой бойне, кроме меня. Никто не поверит, будто ты не причастен к этому. Каждое Гнездо в мире узнает, что ты поднял руку на одно из самых могущественных Гнезд, что существуют. Уверен, ты прекрасно осведомлен, насколько далеко простирается его влияние.

Взгляд его бледных глаз на миг унесся куда-то вдаль, пока он обозревал свои владения, и наконец вернулся ко мне.

– Ты понимаешь?

Я кивнул.

– Если попытаешься сбежать куда-то еще,– продолжил он,– тебе не станут доверять. Тебя не наймут. Куда бы ты ни отправился, я буду всегда у тебя на хвосте. Я уже отправил телеграмму, взял на себя ответственность – за тебя и за себя.

– Зачем?

– Потому что ты будешь мне помогать.

– Ты бредишь.

– Возможно. – Сайлас усмехнулся. – К тому же ты окажешься в лучшем положении, если поможешь мне.

– В чем помогу?

– В поисках моей отравительницы.

Я едва набрался сил, чтобы издать смешок, выплюнув немного застоявшейся крови из пылающего рта.

– Гнезда не должны быть такими слабыми, – начал он. – Почему их оказалось так просто превратить в груды крови да костей? Пригнанные на убой овцы. И все ради их благородных обычаев. Такая традиция сгубит нас быстрее любой охоты на ведьм.

– О чем ты?

– А если бы мы отбирали только тех, у кого есть дар, умение… представляешь, что мы могли бы сделать, собрав сильнейших – без разбора на род и возраст.

Сайлас поднялся, затянулся и приблизился ко мне. Я учуял металлический душок, смешанный с табаком.

– Задумал построить свое Гнездо? Тебе не позволят.

– Не здесь. – В его глазах вспыхнула безумная искра. Я видел, как он, упоенный замыслом, уже рисует в уме свое великое пророчество. – Но я слышал, в Нью-Йорке есть возможности.

– Ваши отметины такие уникальные. Я как-то подстрелил пегого олененка на севере. Если окажетесь в городе, могу показать вам чучело. Я его сохранил. – Мужчина осклабился, выпуская клуб дыма от сигары.

– Как мило с вашей стороны вспомнить свой трофей при взгляде на меня. – Я провела пальцами по его лацкану. – Что еще вы собирали? Мне так любопытно. Вы, должно быть, очень искусный охотник.

Я не могла заставить себя слушать. Боялась, что стошнит.

Его рот двигался, но я не могла разобрать ни слова. Мой взгляд скользил по золоту его запонок, пока толстая рука сжимала сигару. Его зубы были неровными и кривыми, как и клыки. Каким-то образом, даже с даром выглядеть молодо, этот мужчина оказался генетическим неудачником, а из-за того, что он плохо о себе заботился, на его лице отразились следы времени. Он был стар, старше, чем казался. Я могла сказать по клыкам, толстым и длинным. К тому же в его речи проскальзывали комплименты, которые уже не звучали как комплименты, по крайней мере, в нынешние времена. Скорее как ужасный сексизм. Настоящая свинья.

Влажные ладони скользнули по ткани платья – слишком тонкой преграды для моего спокойствия. Платье было красным – этот цвет всегда будоражил их аппетит. Синий тоже пользовался успехом, но больше привлекал взгляд, чем возбуждал голод. У этого платья был глубокий квадратный вырез, и оно плотно облегало фигуру до линии бедер, а затем ниспадало мягким шлейфом. Даже при тусклом свете свечей ткань отливала дорогим блеском. Я и не помнила, каково на ощупь хорошо сшитое платье, пока не наступали такие ночи – ведь большую часть наших вещей мы оставили, переезжая сюда.

Но одна из девушек в нашем Гнезде, Корделия, была портнихой. Именно она сшила мне это платье для охоты.

В Буффало существовало примерно три известных заведения. Они являлись чем-то средним между Гнездами и Логовами – идеальный вариант для тех, у кого не было родовых связей, а многие как раз приехали сюда за новой жизнью. Минус состоял в том, что они выстраивали свою собственную кастовую систему, и для благопристойных падших или вайперов без капитала почти не оставалось пристанища.

Эти новые американские помеси Гнезд и Логовищ походили на закрытые клубы, и мы прозвали их Гильдиями. Название прижилось: в городе и так полно было всяких обществ по интересам, и это вошло в моду. Клубы путешественников, профсоюзы, да мало ли еще чего. В Гильдиях был свой дресс-код, некоторые требовали с вайперов вступительный взнос или ежемесячные платежи. К Гостям они особо не придирались, разве что симпатичных женщин ценили больше. Деньги шли от клиента прямо к Гостю, так что Гильдии кормились со вступительных взносов и с продажи зелья.

Моими охотничьими угодьями была Северная гильдия – наименее утонченная из трех, что занимали позиции в этом районе. Нам, девушкам, разрешалось приходить бесплатно, но эти болваны, несомненно, платили кругленькую сумму только за право переступить порог.

Хотела бы я сказать, что заманить этих тварей в ловушку было трудно, но это оказывалось проще, чем с обычным мужчиной. Эти животные бросались на добычу при виде глубокого декольте и миловидного личика. Примитивные существа – примитивные пороки.

Этот конкретный индивид уже некоторое время совал нос в дела нашего Гнезда. Он часто околачивался возле аптеки, больницы или нашего дома. Сыщик. Мои худшие опасения сбылись, но если разобраться с ним быстро, он не продвинется далеко в своем расследовании.

– Может…– оборвала я его неуклюжую речь,– вам стоит показать мне свою коллекцию, а не рассказывать о ней?

– Нам не положено…

– Вы что, на службе?– Я уставилась на капли пота, выступившие у него на висках. Он сглотнул и ответил нервным смешком.– Вы всегда слушаете, что вам говорят другие мужчины?

Он заерзал на стуле, надув грудь при намеке, что слушается кого-то, кроме себя.

Как я и сказала – просто.

Он встал, его потные лапы засуетились в пуговицах пиджака, прежде чем одна из ручищ протянулась ко мне. Я улыбнулась, возможно, слишком широко, чувствуя, как губы натягиваются. Мы почти закончили, этот будет последним на сегодня.

– Давайте воспользуемся другой дверью. – Я повела его в противоположную сторону, к боковому выходу.

– Нам придется выйти к парадному, чтобы сесть в экипаж… – начал он, когда мы ступили в переулок.

– Не нужно. Почему бы нам не подождать здесь? – Я притянула его ближе за воротник пальто.

Его щеки заалели румянцем, а взгляд стал остекленевшим. Я бы не удивилась, обнаружив в нем излишки жира на сердце и печени – это жадное животное даже по меркам вайперов слишком увлекалось трапезами.

Лязг!

Металлический прут врезался ему в затылок. Он рухнул, словно мешок с углем.

– Что так долго?

– Я сначала проверила другой переулок! – Эдит сжимала в руке лом. На ней была облегающая мужская одежда, черная с головы до ног, включая головной убор. Форму для охоты мы выбрали строгую: темная одежда лучше скрывала нас в ночи и прятала черты лица.

– Конь? – Я вытерла ладони о платье.

– Ждет в конце переулка.

Втащить добычу по лестнице в лабораторию оказалось той еще работенкой. На этот раз нагрузка вышла больше обычной, так что Ребекка и Аделина спустились, чтобы помочь. Когда мы наконец добрались до второго этажа, то перевели дух, прежде чем приступить к обработке четырех обнаженных мужчин, прислоненных к стенам – со связанными за спиной руками и лодыжками.

Я переоделась из платья в нашу форму – облегающие мужские брюки с рубашкой. Все было аккуратно заправлено: брюки в сапоги, рубашка в брюки, а волосы убраны в тугую косу, спрятанную под шерстяным платком. Все черное, разумеется. Нет смысла надевать что-то другого цвета, если планируешь испачкаться.

– Они доставили вам много хлопот? – спросила я, возвращаясь в комнату.

– Никаких хлопот, они даже сами поднялись по лестнице, – рассмеялась Ребекка.

– Какие же они наивные. Мы сказали им, что они могут взять нас обеих сразу, и это сработало во всех трех случаях. – Аделина покачала головой.

– Что мы делаем с ними сегодня? – спросила Фиби, нетерпеливо постукивая ногой, оглядывая нас и бесчувственного вайпера.

– Сегодня ночью – сбор яда, остальными займемся позже, если кто-то из вас устанет. – Я взяла деревянную колодку и свой топор, положила их на центральный стол. – Ты можешь уйти, Фиби, если тебя это слишком тревожит.

– Я-я не тревожусь! – Она скрестила руки на груди. – Я прекрасно справлюсь, просто посмотрю.

– Как скажешь. – Я взяла свою сумку и высыпала содержимое на стол. Несколько стеклянных бутылок покатились по поверхности, а вместе с ними – рулон марли, иглы, разные лезвия и запасной жгут.

Вдоль стен были разложены ящики, каждый под свой тип безделушек. Жесткий футляр для шляпы, полный зубов вайперов – после обработки они шли на пуговицы, бусины и застежки. Сундук с очками – их можно было перепродать или разобрать на части. Ящик с флягами, ключами, поясными пряжками – все это еще предстояло переплавить или отсортировать по типу металла для Джона.

– Уже начинаем сбор? – Ребекка разглядывала бутылки.

– Нет, сперва одно дело. Я кое-что поменяла в процедуре. – Подняла деревянную колодку и топор. – Ребекка, иди сюда, – распорядилась я.

Ребекка была дочерью мясника, с сильными руками. Годы помощи отцу дали ей мощь, почти равную его собственной, что очень помогало нам по ночам.

Сегодня я решила попробовать кое-что новое – ради эффективности.

– Откинь ему голову назад, за волосы, желательно у самого темени, чтобы руки не мешали. – Я перевела внимание на первого мужчину в ряду.

Ребекка подчинилась. Пока мужчина был без сознания, его челюсть безвольно отвисла.

– Вот так, – похвалила я, взяв клиновидную колодку и вставив ту в рот мужчины, отчего челюсть раскрылась еще шире. Он начал просыпаться, его глаза дико забегали по сторонам. – Держи голову неподвижно.

Я слегка отступила. Перевернула топор в руках тупой стороной вперед. Мужчина издал писклявый звук, умоляюще глядя на Ребекку.

– Не смотри на нее, – приказала я. – Смотри на меня.

Одним ударом я вогнала тупую сторону топора в широкий конец колодки, рассекая рот мужчины и отделяя его челюсть с хрустом.

Он пускал слюни и кричал, рыдая, пока мы вынимали колодку.

А после переходили к следующему.

Хрясь!

Следующий.

Хрясь!

И вот мы оказались перед нашим сыщиком. Его голова моталась из стороны в сторону, он был в полубессознательном состоянии и, казалось, не замечал страданий своих товарищей. Его разбудил собственный храп.

– Доброе утро, – промурлыкала я, присаживаясь перед ним на корточки и положив топор на колени. – Как мило с твоей стороны, что ты к нам присоединился.

– Что… что это? – простонал он, несомненно ощущая боль от удара Эдит по затылку.

– Возмездие. – Я не смогла сдержать ухмылку, наблюдая за тем, как он приходит в себя.

– Ты… ты та… он предупреждал нас о тебе, – выдохнул мужчина от боли.

Я приподняла бровь, улыбка тут же исчезла с лица, и я взглянула на Ребекку. Она лишь пожала плечами, не меньше моего удивленная его словами.

– И о чем же, позволь спросить, тебя предупреждали?

– Черная вдова… – выдохнул он. Из-за сотрясения ему было трудно смотреть на меня и держать голову прямо. – Отравительница.

Я схватила его за челюсть, впившись ногтями в щеку, и подняла его голову.

– Говори четко, – потребовала я.

– Твои эксперименты… – Он тяжело дышал, как будто ему было жарко. – Твои жертвы – исключительно вайперы.

– Подопытные, – поправила я.

– Я же говорила, что не надо было сбрасывать тела в реку на прошлой неделе, – прошипела Фиби у меня за спиной. – Только сожжение.

– Боже, я и не думала, что несколько тел повредят, они же все не помещаются на участке. Койоты не успевают их сожрать. Крематорий пока не работает. – Я отодвинула лицо сыщика в сторону и встала.

Ребекка схватила его за волосы и поднесла колодку к его лицу.

– Подожди! Подожди, пожалуйста… – умолял он.

Я терпеливо вздохнула и взялась за рукоятку топора.

– Ну что еще?

– Если ты меня убьешь, тебя поймают. – Должно быть, выброс адреналина помог ему произнести последнее загадочное послание. – Он найдет меня, а потом найдет и тебя.

– Тогда я позабочусь о том, чтобы тебя никогда не нашли. – Я мотнула головой в его сторону, давая Ребекке знак продолжать.

Она засунула колодку ему в рот, заставив ублюдка открыть рот так широко, чтобы он не смог ее выплюнуть, а лишь прикусить.

Хрясь!

Крик, вырвавшийся из груди сыщика, был резким и отчетливым, точно кошачье мяуканье.

Я бросила топор обратно на стол и начала подготавливать склянки.

– Это было необходимо? – Фиби отвернулась от остальных и понизила голос.

Трое мужчин, что лежали перед сыщиком, были без сознания от боли, но живы. Мой улов рыдал, его отвисшая челюсть тряслась при каждом вздохе.

– Слишком долго, мы провозимся всю ночь. – Я выхватила у Аделины бутылку, которую она протягивала. – Эдит сказала, что ей нужно еще.

– Не слишком ли много для одной ночи? Похоже, поползли слухи. Стоит ли упоминать, что случилось в прошлый раз, когда ты навлекла на себя дурную славу?

– Хватит болтать, – огрызнулась. – Я знаю, что делаю.

Мы плотно обмотали горлышки бутылок марлей и закрепили бечевкой.

Начали с первой тройки мужчин, которых привели Ребекка, Аделина и Эдит. Фиби стояла рядом, готовая вмешаться, если кто-то из них начнет буянить.

Потом я взялась за свою добычу. Подцепила врачебным инструментом оба клыка, уперев металлический стержень прямо в нёбо и двигая его вперед. Каждый клык по очереди прокусывал ткань, янтарная жидкость била струей в пробирку, затем замедлялась до редких капель. Я периодически подталкивала инструмент вверх, будто доила корову – с той лишь разницей, что сок этого животного стоил неизмеримо дороже.

Через час Ребекка, Эдит и Аделина уступили место другой смене волонтеров, и весь процесс повторился, растянувшись на всю ночь.

– Набрали литров пять, не меньше.

– Не верится, что столько! Надо бы устраивать такое раз в несколько недель. Этого хватит почти на всех моих пациентов.

Эдит наблюдала, как я укладываю флаконы в седельную сумку, и когда та надежно защелкнулась, похлопала лошадь по крупу.

– Посмотрим. Ночь была долгой. Используй экономно. – Свет очерчивал ее силуэт, а я едва держала глаза открытыми. – Я бы сама отвезла. Прости, что отняла у тебя перерыв.

– Пустяки. Аптека недалеко от больницы. Я не против. – Она улыбнулась. – Ну, мне пора.

– Конечно, конечно. – Я лениво взмахнула рукой, словно отгоняя муху. – Иди.

Эдит послала лошадь вперед, та тяжело тронулась, и копыта принялись колоть лед, пока она разворачивалась и брала курс обратно, к больнице.

– Ты правда думаешь, что такие фокусы стоит повторять часто? Это же каторжный труд, – донесся из дверного проема магазина надменный вопрос.

Я тяжело и раздраженно выдохнула, резко развернулась на каблуках, задев плечом Фиби, и снова вошла в аптеку.

Магазин был выдержан в том же стиле, что и прошлый: темное дерево, бессчетные ящики, только здесь оказалось теплее. Пахло иначе – не стариной. Отделка была новой, а за стойкой тянулись аккуратные ящички, доходившие до трети стены, а выше их сменяли застекленные полки. На них мои настойки смотрелись замечательно, хоть часть и стояла на витринах у окна. Там, впрочем, хранились пустышки – я не держала настоящий товар под солнцем. Просто подкрашенная вода в бутылках, чтобы зацепить взгляд.

Я прошла за стойку, взяла шестой флакон с ядом с табурета и запихнула его в ящик. На потом.

– Что это было? – спросила сзади Фиби.

– Выпивка, – отрезала я.

– Алина.

– Оставь меня, Фиби.

Она не проронила ни слова, но в ее взгляде отразилось все. В нем читались и жалость, и стыд. Не ей было меня судить – страдать ведь пришлось не ей.

Ожоги на горле от укуса Люки заживали месяцами. Я была благодарна, что выжила, но чувствовала себя не лучше трупа – разве что из нас двоих я одна больше не чувствовала боли. Раны затянулись, но разум снова и снова возвращался в ту ночь. Мне снились кошмары, где двое моих созданий приходят за мной, впиваются пальцами в живот и вырывают все нутро, пока от меня не остается одна пустая оболочка.

Моей шеи коснулись теплые пальцы, и я вздрогнула.

– Алина, – прошептала Фиби, положив другую руку поверх моих, которые вцепились в край стойки. Холодный пот сделал кожу липкой. – Что такое?

– Ничего. – Я отпустила стойку и прошла мимо девушки.

– Это из-за того, что он сказал? Тот мужчина? Я не хотела тебя напугать, когда заговорила об…

– Да-да, знаю, ты невинная овечка. Ты просто говоришь, что думаешь. Я знаю, – пробормотала я с сарказмом.

Она решила не спорить. Хотя едва ли я бы услышала ее, даже если бы она стала спорить. Мои сапоги уже отбивали дробь по ступеням, унося меня обратно в лабораторию.

Какими бы ни были богатства, золото, роскошь – все это удовлетворяло не больше, чем покупка готового чучела. Ни охоты, ни плоти, ни души – одна пустая оболочка для показухи. Какую бы историю о победе ты ни сочинил, правдой она не станет. Жест столь же пустой, как выплюнуть пищу, не проглотив – вкус есть, калорий никаких.

Впервые за свою долгую, внушительную жизнь я познал ненасытность.

Ни секунды покоя не было даровано мне за эти два года – самый неудовлетворительный сезон моей жизни. Я хотел снять с себя кожу, точно костюм, и вымыть ее, отскрести кости, чтобы снова стать чистым. Все было так бессмысленно.

Самая ироничная часть во всей этой истории заключалась в том, что за последние два года я сделал больше, чем за прошедшее тысячелетие. Я никогда не был так мотивирован создать нечто, выходящее за пределы моего собственного комфорта. Я твердил себе, что это начинание – основание собственного Гнезда – будет вознаграждено, однако не чувствовал награды. Чего-то всегда не хватало.

Нью-Йорк. Место, где, как говорят, сбываются мечты. Что ж, впечатляет, спору нет. Здесь на каждом углу поджидает своя возможность. Моя притаилась в нефти и стали – именно они позволили мне купить поместье, что я теперь величаю своим Гнездом. Но домом оно пока не стало. Еще не время.

Звать это «таунхаусом» было бы смешно – усадьба занимала полквартала на Пятой авеню. Кирпич под побелкой и белый камень эффектно смотрелись с улицы, а из окон открывался не менее потрясающий вид на парк. Забавно было наблюдать такой зеленый остров посреди этого индустриального ада.

Глядя на него сейчас, я различал вдали за окном сверкающие водные глади. Солнце было горячим, преломлялось в стекле, но все равно не могло как следует осветить темный кабинет.

Вся комната была отделана благородным темным кленом. Резьба тянулась по потолку и стенам, обрамляя даже дверные проемы и окна. По комнате были разбросаны акценты темно-красного – в коврах, в деталях обивки.

Вдоль стен висело несколько картин. Я выбрал осенние охотничьи сцены – они дополняли убранство комнаты. Возле единственной стены без окон стоял книжный шкаф, хотя он был куда скромнее моей лондонской коллекции. Я не привез с собой в эту новую и загадочную землю ровным счетом ничего – всегда можно купить больше.

Я стряхнул пепел с сигареты в хрустальную пепельницу, прежде чем выдохнуть последнюю струйку дыма.

– Так и знал, что ты тут будешь киснуть, – прозвенел в дверях русский акцент.

– Что я говорил насчет входа в мой кабинет без приглашения?

– Что бы там ни было, я не слушал, – рассмеялся он. С другой стороны стола раздался скрип – по-видимому, Люка уселся на него. Вполне разумно держать между нами дистанцию в виде стола. – Будь благодарен, что я пришел с хорошими новостями.

Люка не был моей правой рукой в полном смысле этого слова, однако из соображений безопасности я держал его достаточно близко, чтобы он таковым казался. Ценой за то, чтобы не спускать с него глаз, было его присутствие рядом со мной. Наказание, которое я едва выносил. Я загружал его работой рекрутера, что на деле сводилось к обязанностям секретаря, лишь приукрашенным громким званием.

Мы провели последние два года, заманивая в наши сети людей из круга Люки – тех, кто был достаточно искусен в своем ремесле, но не имел родословной, чтобы претендовать на блага старого Гнезда. Отклик пока что был положительным: вайперы-одиночки не хранят верности ничему, кроме собственного выживания. Мы отбирали в наше Гнездо только лучших, самых умных и самых смертоносных. У нас набралось почти пятьсот новобранцев, двадцать из которых жили прямо в поместье, на нижних этажах.

Существовала лишь одна проблема: среди них не было Гостей. Конкуренты объединили их в профсоюз, организовавший бойкот именно нашего Гнезда. Видимо, не все были готовы к чему-то новому. Обычные люди годились для некоторых трапез – было на что зубы поточить. Но в наши дни в любом уважающем себя заведении ожидают наличие Гостей. Удобных, утонченных жертв. Гнездо может добиться большего, если будет кормиться от Гостя раз в месяц, а не от обычных тел еженедельно. Мы жили в эпоху удобства, и современные вайперы не ожидали меньшего. И без того было трудно вербовать их в совершенно новое Гнездо, не говоря уже о том, чтобы добавлять к списку проблем нехватку пищи. Классовая гордость – штука капризная. Не все питали слабость к богачам и выскочкам, хотя мои деньги были старше любого из них впятеро.

– Да уж, видно, скоро конец света, раз ты принес добрые вести.

– Какой ты драматичный. – Люка наклонился вперед, шлепнул лист бумаги на стол, выдернул перьевую ручку из подставки и обвел, а затем подчеркнул строку текста. Прежде чем заговорить, он взглянул наверх, словно оценивая мою реакцию. – Я нашел Алину.

Его голос в моих ушах стал просто жужжанием. Сердце подступало к горлу с каждым ударом, прежде чем я снова проглатывал его.

– Что?

– Я нашел…

Я швырнул в него стеклянную пепельницу. Он пригнулся, и она разбилась об пол позади него.

– Но это же хорошая…

Я перегнулся через стол и схватил его за челюсть. Его ноздри расширились, но Люка был достаточно умен, чтобы не показывать свое недовольство каким-то иным образом. Мои пальцы впились в его изуродованную кожу.

Он так и не исцелился после той ночи – кожа осталась темнее в тех местах, где его обожгло. Шрам и пигментные пятна тянулись от брови до подбородка, пересекая глаз и губу. Подарок от нее и от меня. Напоминание. Предупреждение. Там, где шрам рассекал губу, из-за стянутой кожи слегка обнажались его клыки. Пусть это клеймо и было вечным, как по мне, подобного наказания все равно недостаточно.

– Я запрещал тебе искать. Я не желаю слышать ее имя из твоего грязного рта. Никогда. – Я смотрел ему в глаза по очереди, выискивая повод размозжить его голову о резной махагон между нами.

Люка схватил мое запястье, сжал его, давая понять, что может сломать, если придется.

– Она не вернется…

– Ей нужно время.

– Прошло два года, Сайлас.

– Она вернется, ей известно, где меня найти. Я оставлял ей письма…

– Она не вернется, – медленно и твердо повторил он.

Я отпустил его с усмешкой и плюхнулся в кресло за столом. Кожа сиденья была теплой от солнечного света из окна.

– Мне и не пришлось ее искать. – Люка потер челюсть и пододвинул бумагу вперед. – Это пришло со счета твоего отца.

Я вырвал у него лист и пристально вгляделся.

– Как ты это достал?

– Анонимный источник.

Там была дата, счет от компании «Фэзерманс и Ко».

Преодолевая спазм в горле, я проследил по пунктирной линии через всю страницу к номеру счета и списку товаров.

К отправке в Буффало,

штат Нью-Йорк

Рулон шелка,

окрашенный анилином

(розовый) 1.

– Нет.

– Да, – парировал Люка, опускаясь в гостевой стул напротив. – Ей вовсе не нужно время, она сбежала на другой конец света с твоей сестрой, чтобы скрыться от тебя.

– Она убегала не от меня.

– Что ты говорил мне тогда, годы назад?– Он постучал пальцем по подбородку.– «Куда бы ты ни отправился, я буду всегда у тебя на хвосте».

– Это совпадение.

– Нет, это неспособность твоей сестры жить без роскоши, на которой ее воспитали. Потому-то она и использует счет твоего отца для своеобразного утешения. Я не так давно послал сыщика, просто чтобы убедиться, что это действительно они. Подтверждение пришло вчера.

– Ты, видно, смерти захотел, раз полез в это дело.

– Нет. Я срываю с тебя шоры и прекращаю эту сделку.

– Да ну? – фыркнул я. – И как ты это сделаешь?

– Заключим пари.

– Я не играю в азартные игры.

– Если хочешь увидеть ее снова, да еще живой, то еще как сыграешь. Потому что скоро Леви…

– Прекрати, – предупредил я, зажмурившись и цепляясь за боль сжатого кулака, лишь бы не сорваться.

– Я готов подставить шею под гильотину, лишь бы показать, насколько твой план безумен, – продолжал он. – Выслушай мою ставку и назови свою.

– Ладно, – медленно выдохнул я и открыл глаза. – Каковы твои условия?

– Мы едем к ней, в Буффало. – Я открыл рот, но Люка поднял руку. – Сделаем ставку на исход, и я гарантирую, что оба варианта закончатся тем, что она останется в живых.

Я закрыл рот, откинулся на спинку кресла, скрестил руки и кивком велел ему продолжать.

– Если мы найдем ее, и она примет тебя с распростертыми объятиями, мне конец, и вы оба пойдете своей счастливой дорогой. Как ты и планировал на случай ее возвращения.

– Или?

– Или, – продолжил Люка, – этот изощренный план мести выстрелит тебе в лицо, и я получу долю в твоем Гнезде.

– Прости?

– Ты меня слышал.– Люка наклонился вперед.– Думаю, она возненавидит тебя сильнее, чем ты можешь представить, особенно узнав, что я жив. Ты перешел точку невозврата. Убьешь ты меня сам или дашь ей это сделать – итог один: она возненавидит тебя за саму твою суть, а не только за то, что ты мужчина.

– Помимо того, что это предположение смехотворно, – рассмеялся я, – зачем тебе привязывать себя ко мне? Боишься, что будешь скучать, если я тебя отпущу?

– Как бы мы ни решили этот вопрос, меня никто не захочет принять в свое Гнездо или нанять в ближайшие сто лет из-за той мерзкой выходки, которую ты устроил. Я устал охотиться на улицах, а у тебя тут даже Гостей нет.

– И это все, чего ты просишь?

– Если я ставлю на кон свою жизнь, я хочу получить что-то стоящее взамен.

– Ладно, – пробормотал я, – но только потому, что знаю: ты проиграешь.

– Идет. – Его губы расплылись в ухмылке, и он протянул руку через стол.

– Идет. – Я взял ее и пожал.

– Еще один? – Я ткнула бледный труп носком сапога. – Третий за этот месяц.

– К сожалению. – Ребекка поправила хватку на рукояти топорика.

Тело еще дергалось, но было несомненно мертво. Его голова лежала в трех метрах от того места, где должна была крепиться к туловищу, оставив в снегу дорожку черной жижи от своего пути.

Тело было бледным и тощим даже для взрослого мужчины. Одичавшие падшие имели очень характерный вид – будто что-то пожирало их изнутри, а нервы напряжены настолько, словно сделаны из пороха. Даже с отсеченной головой его высохшие и скрюченные губы дергались, а кожа стягивалась на черепе.

В последнее время у нас возникла проблема с падшими. Лишь поселившись здесь, мы смогли в полной мере оценить, насколько разрушительным может быть недавно обращенный падший, если у него нет доступа к Логовам для кормления. Они походили на животных, готовых поживиться чем угодно. Если бы падший ежедневно потреблял кровь в Логове, он, возможно, мог бы стать вполне функционирующим членом общества.

По крайней мере, так утверждают другие вайперы. Они говорят, что, если падший не ест, недостаток питания начинает уничтожать его мозг, опустошая органы и вгоняя его в безумие. Вот почему даже сытый падший редко доживал до тридцати, а до пятидесяти – лишь в единичных случаях, если фанатично следил за своим состоянием. По этой причине вайперы предпочитали обезглавливать людей, убитых во время кормления, если это не Гости, поскольку у Гостей такой проблемы при обращении не возникало: у них все нужные части скрыты глубоко внутри тел.

А главный закон в их мире – это, безусловно, скрытность.

Учащение подобных случаев меня беспокоило. Особенно с домом, полным Гостей.

– Пока никому об этом не говори, – пробормотала я. – Поищу информацию. Не знаю, из какой Гильдии они приходят, но я разберусь.

– Ты уверена, что хочешь скрывать такое? – Фиби подняла на меня взгляд, присев рядом с телом. – Я бы поняла, если бы это был один раз в несколько месяцев, как раньше, но сейчас они появляются слишком часто.

– Вероятно, это одна и та же группа. Кто знает, может, этот был последним. – Я перешагнула через тело, чтобы рассмотреть его получше.

Девушки обменялись взглядами без единого слова. Я знала, что им не нравится скрывать что-то от Гнезда, но мы пострадаем куда сильнее, если будем дергаться по каждому поводу или потеряем голову.

Ребекка нахмурилась, взвалив топорик на плечо и переминаясь с ноги на ногу в ожидании моих указаний. Хотя все любили высказывать свое мнение, у них никогда не было готового плана действий. Для нас крайне важно уметь предвидеть события на несколько шагов вперед.

– Оттащите его к реке. Этот не наш, так что ничего страшного, если мы уберем его с нашей территории. – Я толкнула вялое плечо трупа носком сапога, проверяя, не дернется ли оно снова.

Ребекка кивнула, но напряжение в ее челюсти сказало мне, что насчет дальнейших действий мы во мнении не сходимся. Фиби поправила ремень ружья на плече, выпустила облачко морозного дыхания и нахмурилась.

– Я зайду сегодня к Генри, проверю, не было ли в морге больше работы, чем обычно. – Я надавила на затылок, пытаясь размять затвердевший узел в плече.

– Ты ему уже рассказала? – Взгляд Фиби резко устремился на меня.

– Рассказала что?

– Про падших, про вайперов. Неужели ему не интересно, что все это такое?

– Даже если расскажу, он не поверит. – Я пожала плечами. – Генри человек практичный, слишком аналитичный для своего же блага.

– Звучит знакомо, – фыркнула Ребекка.

Уголок моего рта дрогнул в слабой улыбке, но она тут же исчезла, когда я посмотрела на голову падшего, бессмысленно уставившуюся в нашу сторону. Челюсть отвисла, склонив голову вправо, пустые глаза смотрели сквозь нас.

Одного я никогда не могла понять: как нечто, способное ощущать всю гамму человеческих чувств, оказывается полностью ее лишено? Для меня не было худшего посмертия, чем превратиться в то, что я ненавидела больше всего. Люди часто мечтают исчезнуть, лишь бы не брать на себя ответственность за свою жизнь. Но я не могла представить большей боли, чем пустота, которая наступает, когда становишься лишь оболочкой своего прежнего «я».

Квартира над магазином была предназначена не только для работы с субъектами. Большую часть времени в лаборатории я занималась множеством других задач: дистилляцией яда, выпариванием токсинов или просто изготовлением сальных свечей.

Сегодня мне предстояло обработать кровь, добытую несколько ночей назад. Процесс был проще, чем приготовление экстракта из растений, хотя и этим я тоже занималась. Использовать кровь вайпера в качестве яда безопаснее – ее не отследить, и для убийства человека требовалось совсем немного. При разбавлении иссиня-черная жидкость, рассеиваясь, приобретала почти фиолетовый оттенок. Вторую половину объема я оставляла для исследований.

Эту кровь продавали как средство от вредителей – для чего она, кстати, работала превосходно, – хотя многим была известна и ее темная сторона: устранение неугодных мужей и прочих подобных мужчин.

Хотя помогать тем, кто попал в ужасное положение, было благородно, меня больше радовало новое направление моих исследований.

Работая со слюной, кровью и ядом вайпера, я научилась снимать боль, принося в мир не только смерть, но и облегчение. Слюна являлась исключительно целебным средством, но мы еще не нашли лучшего способа добывать ее в нужном количестве. Яд служил отличным болеутоляющим, однако его использование было рискованнее и имело больше побочных эффектов, пусть собрать его получалось чуть проще, чем слюну.

Зато крови было предостаточно. Единственная легкая часть процесса.

В ходе исследований я выяснила, что если в растворе содержится менее пяти миллилитров яда, он не обратит субъекта, даже если тот умрет. Хотя риски обращения были серьезны, средства работали против большинства болей – от артрита и женских недомоганий до тех, что сопровождают тяжелые травмы, превращая нечто столь ужасное, как ощущения от ампутации, в легкую пульсацию. Как бы я ни презирала уловки торговцев-шарлатанов, это и вправду был чудодейственный эликсир.

Моя беда была в том, что я привыкала к нему – и снаружи, и изнутри. Я начала гнать для себя более крепкий раствор, хотя другим ни за что не посоветовала бы такого. Проблему я осознавала, но решить ее можно было и позже. Лишь это снадобье избавляло меня от гнетущего чувства, что мое существование на этой земле, в этом городе, в этой самой лавке лишено всякого смысла.

Сами эти чувства были мне чаще всего непонятны – никаких причин для такой тоски не наблюдалось. Теперь у меня была семья, друзья и любовь, способная растопить даже самое холодное сердце. Так отчего же мое сердце ныло, словно булыжник, вмерзший в мартовскую наледь?

– Ты готова?– донесся снизу голос. Фиби.

– Заканчиваю! – крикнула я, убирая использованные иглы в ящик верстака. Я спустила рукава, затем сделала долгий, глубокий вдох, чтобы собраться.

Эдит и Фиби сидели рядом друг с другом на передней скамье повозки в ожидании. Повозка качнулась под моим весом, когда я вскарабкалась в кузов и уселась позади них.

Некоторые вещи оставались неизменными. Существовали традиции, которые чтились словно святыня. Для меня и Фиби такой была наша утренняя прогулка. Лишь недавно она стала допускать на эти маленькие променады гостей. Обычно с нами гуляла Эдит, но лишь потому, что ее участие считалось важным. Она была созданием пугливым, не слишком удачливым в заведении друзей – что я понимала, как никто другой.

Парк, который мы посещали, был тихим. Множество тропинок для прогулок, скамейки, разбросанные вдоль воды, чтобы любоваться видом, а если хотелось пройтись дальше – каменные мостики, откуда весной можно было смотреть на воду и кормить утят.

Зимой же выбор развлечений сужался: ни уток, ни красок, ни цветов. Я пыталась полюбить зиму, но она казалась мне слишком печальной. При всей моей мрачной одежде я ценила краски и звуки природы. Неоткуда стало красть черенки растений, некому петь мне по утрам. У меня оставались вороны – прелестные создания, когда дело касалось уборки беспорядка.

Эти прогулки были нужнее скорее Фиби, нежели мне. Так она пыталась сохранить крупицы того, что осталось от прошлой, нормальной жизни. Порой я видела, как она скучает по прежним временам, когда был смысл держать марку и пользоваться лучшими благами жизни.

Она каким-то образом умудрялась и сейчас следовать своим изысканным вкусам, даже при скромном бюджете. Сегодня на ней была шерстяная юбка и подходящее пальто глубокого пурпурного цвета с отделкой из белого кролика. К ним прилагалась муфта из того же меха.

На Эдит был зеленый прогулочный костюм с подходящей пелериной. Меховая оторочка естественного коричневого цвета обрамляла рукава и ворот. Сегодня она обошлась без головного убора, хотя обычно предпочитала прятать золотые кудри под шляпку в тон отделке пальто.

Две пары изумрудных глаз уставились на меня, словно ожидая ответа.

– Ты что-то спросила? – Я затянулась сигаретой из длинного тонкого мундштука.

– Я спросила, не могли бы мы сыграть в «Грязного Санту[2]» на Рождество. Девочкам будет приятно, – сказала Фиби.

– Не вижу причин отказывать. – Я пожала плечами.

– Ты словно затерялась в мыслях, – сказала Эдит, шагая справа от меня.

– Я много думаю, и часто. Я полагала, для этого и нужны прогулки.

– Ты проводишь больше времени в своей голове, чем с живыми собеседниками. – Фиби уцепилась за мою левую руку.

Я снова поднесла мундштук к губам, глубоко вдохнула и медленно выпустила дым. Погода скорее навевала сон, чем желание гулять. Хотя, судя по тому, как тепло мне становилось под платьем, я, пожалуй, могла бы заснуть прямо в сугробе – было так уютно.

– Когда ты собираешься рассказать остальным о нашей… проблеме с паразитами? – Фиби изящно приподняла бровь.

– После праздников, – ответила я.

– Ты имеешь в виду падших? – вставила Эдит, глядя поверх меня на Фиби. – Они не больше паразиты, чем ты или я. Это не их вина.

Ну вот, началось.

– Ну, мы не разрываем людей на части с таким безумием. – Бровь Фиби дернулась. – Мы чистокровные. Они же просто обращенные.

– Я была обращена.

– Но ты цивилизованна и разумна. К тому же ты была Гостем.

– При чем тут быть Гостем? Ну ты и пуристка.

– Их не должны были обращать. Медовые Гости – это другое. Превращать обычных мужчин и укорачивать их и без того короткую жизнь – жестоко.

– Они же как дети, их можно воспитывать, указывать им путь, показывать, как жить в то малое время, что им осталось.

– Дети, которые могут разорвать любого так же легко, как свежий теплый хлеб из печи.

– Хватит, вы обе. – Я сузила глаза, посмотрев на Фиби.

– Ты встаешь на ее сторону? – ахнула та.

– Я ни на чью сторону не встаю. Хотелось бы избежать политики на наших прогулках. – Сигарета догорела, от нее осталось больше пепла, чем бумаги.

– Я же говорила, что мне не нравится, когда ты так о них говоришь. Ты испытываешь отвращение совсем не к тому. У них ведь нет никого, кто показал бы им, как это контролировать, – продолжила Эдит.

– Может, тебе самой им показать, раз ты так обожаешь благотворительность?

– Нет, – оборвала их. – Я едва могу прокормить вас двоих, у нас больше нет места, чтобы брать новых людей, а для тех, кто уже есть, комнат почти не хватает. Прекратите.

Девушки уставились друг на друга, но, к счастью, больше не проронили ни слова на эту тему.

– Я думаю насчет гуся на Рождество, – нарушила я тишину. – Можем позволить себе несколько крупных, еще фруктов и вина.

– Мне нравится эта идея, – промурлыкала Эдит. – Можно выделить немного денег на новый цилиндр для фонографа? Я бы хотела купить с рождественскими гимнами! Для атмосферы, конечно.

– Можно. – Я взглянула на Фиби, которая по-прежнему молчала. Она была погружена в свои мысли. – Фиби?

– М-м? – Она моргнула, глядя на меня.

– Что думаешь насчет подарков?

– Может, каждому выделить немного денег, вытянуть имена из шляпы и купить или сделать подарок тому, кто выпадет? Было бы весело, как мне показалось, хотя, возможно, это глупо. – Она покраснела. Что-то ее беспокоило. Она всегда сомневалась в себе, когда ее разум был занят чем-то другим.

– Думаю, это прекрасная идея. Так никто не останется в стороне. – Я подтолкнула ее локтем. – Ты в этом эксперт. Я не знаю, как организовывать вечеринки, разве что в состоянии решить, какие рюмки к какому ликеру подойдут.

Эдит рассмеялась моему замечанию, а Фиби ответила легкой усмешкой. Для меня этого было достаточно.

– Как насчет того, чтобы поглазеть на витрины? Мы уже прошли весь парк. Идемте, – сказала я, когда мы свернули на пешеходный мостик, и при выходе из парка перед нами открылась улица.

Толпа на тротуарах густела – деловитые прохожие, парочки, гуляющие без цели. Мы направились на нашу любимую улицу, чтобы полюбоваться витринами.

Фиби всегда задерживалась у одной меховой лавки, что ей нравилась, хотя мы и обещали не привязываться к чересчур материальным вещам. Однако это не помешало мне спросить у скорняка, сколько кроликов нужно подстрелить, чтобы получить целую шубу. Ответ был: около тридцати – на полный комплект чего угодно.

Мы внушали себе, что будем рациональны и станем воздерживаться от покупки всяких безделушек. Любой здравомыслящий человек заподозрит неладное, если у нас накопится слишком много дорогих вещей.

Пока я наблюдала, как Фиби изучает витрины, Эдит дернула меня за рукав.

Я взглянула на нее. Ее глубокие зеленые глаза тревожно смотрели на меня снизу вверх. Эдит с трудом просила о чем-либо. Она не была создана для конфронтации, но могла настоять на своем, если дело ее действительно волновало.

– Не хочу быть назойливой, но мы могли бы поскорее отправиться домой? Я бы хотела покормиться перед сменой, если это возможно. – Она прикусила губу, взгляд на мгновение метнулся к Фиби.

– Ах да. Я забыла. Этот квартал пройдем и отправимся домой, – заверила я ее.

Она улыбнулась и кивнула, взяла меня под руку и прижалась головой к моему плечу, пока мы шли. Нежная душа, с золотым сердцем. В отличие от меня, Эдит была из тех людей, что дали бы второй шанс даже бешеному медведю.

Паровоз шипел, металл скрипел и стонал, затихая, как и положено промышленному зверю. Я почти чувствовал вкус угля на языке, сажа обжигала небо.

Из всех видов дыма паровозный должен бы раздражать меньше всего, но по какой-то причине оказался самым невыносимым. Возможно, дело в том, что еще жгут в топках, кроме угля, чтобы двигать этих мамонтов вперед. По крайней мере, сигары и сигареты пытались прикрыть часть вони от какао и смолы кедра.

Перрон кишел пассажирами, они проходили то слева, то справа, вваливались в двери вокзала, дабы спастись от лютого холода.

– Я нанят не в качестве твоего камердинера. – Люка поставил наши чемоданы на землю без особых церемоний.

– За соответствующую плату ты мог бы стать кем угодно, алчное ты чудовище. Неужто еще один саквояж тебе не по силам? – Я бросил на него взгляд.

– Не будь таким гадом, еще слишком рано. – Люка поправил свою подбитую мехом куртку. – Едем в отель?

– У вокзала должен ждать экипаж. Путь недолгий.

– Сегодня вечером начнешь ее искать?

– Нет. Это подождет до завтра. – Я не хотел посвящать его в детали. Люка знал, что трогать Алину нельзя, и, казалось, не таил на нее зла за оставленные шрамы, но осторожность не помешает.

– Я все еще без вестей от детектива Мура. Его помощники дали адрес, но сам он так и не отчитался о находках.

– Странно. Передай его помощнику, где мы остановились. Вдруг он вынырнет из той таверны, где наверняка засел.

Я взглянул на часы. Если бы удалось отвлечь его на пару часов, я мог бы сдвинуться с мертвой точки в поисках и решить исход этого нашего глупого пари.

По прибытии в отель носильщики засуетились вокруг и забрали наши вещи, едва мы успели оглянуться. Нам выдали ключи от номеров – два ключа для двух отдельных комнат. Мне требовалось пространство и отдых от моего раздражающего спутника.

Я предпочел компанию бара своему номеру, поскольку пустое помещение не сулило ничего хорошего для ума, готового закипеть. Мое настроение становилось все более неустойчивым по мере того, как видения о ней глубже просачивались в трещины моего черепа.

Бар был прилично заполнен для буднего дня и полон интересных компаний. Свет от стойки озарял бутылки и столешницу, превращая все на периферии моего зрения в темноту.

Бармен уже открыл рот, чтобы предложить мне выбрать выпивку, которой я стану себя травить, но я уже указывала на верхнюю полку.

– Бурбон. Любой. – Я облокотился о стойку и подпер голову рукой.

– Вы празднуете? – раздался робкий голос.

Обернувшись к его источнику, я уткнулся взглядом в миниатюрную женщину. У нее были кудрявые светлые волосы, собранные в аккуратный, замысловатый узел. Глаза глубокого зеленого цвета напоминали о лете в лесу. Несомненно, хороша, но у меня не было настроения для такой компании.

– Да, праздную, – пробормотал я, пока бармен передо мной наливал напиток, а затем аккуратно поставил рядом бутылку.

– Слишком бесцеремонно спросить, по какому случаю? – Она заняла место рядом со мной.

– Я ничего не покупаю.

– А я ничего не продаю. – Она нахмурилась. – Просто любопытная посетительница.

– А поговорки про любопытство, которое сгубило кошку, вы не слыхали?

Она грациозно приподняла плечо.

– Сомневаюсь, что ваши тайны могут как-то мне навредить.

Уголок моей губы дрогнул в ответ на ее реплику.

– Ну, если вы настаиваете, я праздную… утраченную любовь, в некотором роде.

– О. – Ее лицо исказилось от беспокойства. – Она… ушла?

– Нет. – Я сделал глоток. – Но она, несомненно, та опасность, которую стоит праздновать.

– Вы говорите об этом с нежностью, – заметила незнакомка.

– Потому что я питаю нежность ко многим порокам, и она среди них. – Я потянулся за еще одной рюмкой и бутылкой, а после налил и девушке.

Плечи красавицы опустились, она расслаблялась по мере того, как я говорил. Девушка горела любопытством, но явно отклонилась от первоначального намерения, с которым подсела ко мне.

– Вы часто так делаете?

– Что именно?

– Охотитесь в заведениях на мужчин. – Я долил себе еще бурбона.

– Ох… ну, не часто. Как правило, я тут не бываю в такое время – работаю в ночную смену. – Она нервно поиграла со своей рюмкой.

– В ночную смену?

– В больнице, – вздохнула она.

Дилетантка.

Я наклонился ближе, сделав глубокий вдох прямо у ее шеи. Сильные духи хорошо маскировали запах – сладковатый, металлический, похожий на латунь.

– Бар – лучшее место для охоты за пропитанием?

Ее лицо побледнело, а плечи заметно напряглись, когда она осознала вопрос.

– Я-я прошу прощения, я не думала, что…

– Ты пахнешь кровью и хлоркой, – сказал я ей, и в горле раздался легкий щелчок, когда посмотрел на нее, – но не тревожься, я прощу тебя, если скажешь одну вещь: ты из Гнезда?

– Я-я не совсем принадлежу к Гнезду, – залепетала она, слишком смущенная, чтобы смотреть на меня.

– Расскажи. – Я покрутил прядь ее волос, выбившуюся из прически.

– Это вроде как дом только для женщин, не совсем Гнездо. В городе есть несколько, но я ни к одному не принадлежу.

– Как интересно. Значит, ты здесь со своими сожительницами?

– Нет, но они ждут меня дома. – Она оглянулась. – Мне нужно идти.

– Если нужно, то иди, конечно. – Я пожал плечами. – Но в следующий раз будь осмотрительнее в выборе жертвы.

Она быстро кивнула, пробормотала что-то вроде извинения, и ее лицо залил яркий румянец. Девушка улизнула при первой же возможности. Ее испуганное выражение лица оказалось идеальным лакомством, чтобы завершить вечер.

Я еще увижусь с ней, вне всяких сомнений.

Снег обжигал ступни холодом, и онемение не спасало. Каждый шаг отдавался такой болью, будто я шла по мелким осколкам, хотя стоять на месте было ничуть не легче. Из-под пятки доносился хруст. Ступни побелели, только кончики пальцев оставались красными – кровь плохо доходила до них на таком морозе. И все же снег вокруг и подо мной казался таким мягким. Нетронутым, умиротворенным.

Оглядываясь на ферму, я видела в ней последний тлеющий уголек в золе. Окна светились, изнутри доносились приглушенные звуки жизни. Внутри разливалось теплое чувство от знания, что даже если по мне и не скучали, я в какой-то мере была ответственна за создание места, где люди могли обрести дом. Это был благодарный труд.

И все же уют домашнего очага не приносил мне того утешения, на которое я надеялась. Чего-то не хватало.

В сумраке леса, чуть в стороне от припорошенной тропы меж вековых сосен, таилась бесконечная тень – вечно недосягаемая. Говорят, страх перед темнотой, перед неведомым, дается нам от рождения. А я считаю: мы рождаемся с ненасытным любопытством, и одного этого голода хватает, чтобы держаться от темных уголков подальше.

Некоторые считают, что бросаться в непредвиденные обстоятельства, едва уляжется пыль, – это саморазрушение. Опасность ненасытности. И все же тьма полна чудес, она буквально кишит ими. Она звала меня, я жаждала отведать ее.

Каждый шаг ничем не отличался от предыдущего, боль не прекращалась, а пустота всегда оставалась на расстоянии вытянутой руки.

Физические пределы моего тела вопили и умоляли остановиться тем отчаяннее, чем сильнее я налегала. Ломота в суставах, покалывание в ступнях, приходящее за ним онемение. И однако же пустота звала громче, подобно скрипу какого-то огромного корабля, чему-то столь спокойному, что невозможно игнорировать.

Я пыталась бежать, но кости мои, казалось, наливались свинцом, удерживаемые неведомой тяжестью – равной и в то же время противоположной силой, что старалась защитить меня от меня самой. Это была словно вечная борьба против течения солоноватой воды.

Боль нарастала, а в горле стоял привкус, от которого нельзя отмахнуться – будто пробуешь на вкус давно забытый адреналин. Безошибочный ужас накрыл меня с головой, и, взглянув вниз, я увидела: снег больше не был белым. Следы мои окрашивались алым. Этот цвет просачивался сквозь ткань рубашки тонкой струйкой, растекаясь потом по бескрайнему полю риса. Миллионы зерен впивались в подошвы. Каждый шаг отдавался острой болью, а идти было некуда – только вперед, через эту алую топь.

– Алина.

В моих руках было что-то мокрое, скользящее по предплечью. Я моргнула, зрение возвращалось медленно, точно пар, рассеивающийся со стекла.

Фиби стояла в арочном проеме кухни, обнимая косяк. Ее лицо было строгим, настороженным, несмотря на мягкость, с которой она произнесла мое имя.

Плитка холодила ступни, но этот холод был ничто по сравнению со снегом, что таял на моей лодыжке, образуя лужу прямо подо мной.

В этот час дом казался безжизненным. Стулья были аккуратно задвинуты под стол, стол безупречно чист, даже крошек для мышей не осталось. Ни кастрюль на плите, ни посуды в раковине. Глядя на эту безупречную пустоту, и в голову не приходило, что здесь может кто-то обитать, а уж тем более целая толпа. Ни намека на жизнь.

Я взглянула на свою руку: сгустки ягод белладонны сочились из ладони, выскальзывая между пальцев. Мягкие бледные руки взяли мои, затем положили их себе на плечи. Фиби обвила руками мой торс и крепко сжала, не обращая внимания на то, что ягоды оставляли темные пятна на воротнике ее ночной рубашки.

Слова были бесполезны, потому что даже я не могла придумать, что сказать.

Снег укрыл землю жесткой ледяной коркой, одарив утро сезонным очарованием. Мы с Ребеккой посвятили утро поискам необходимого или просто желанного. За линией деревьев, что окаймляли наше поле, лежал лес, щедрый на дары. Несмотря на время года, среди чащи таилось немало прелестей.

Раньше я отказывалась принимать в этом участие, ибо у меня были сомнения насчет поедания дикоросов. Так продолжалось до тех пор, пока Ребекка не показала нам, что можно собирать их с наименьшим риском.

Переезд в место, окруженное природой, но не слишком отдаленное от цивилизации, дался мне нелегко. С каждым месяцем я ощущала себя увереннее. Мы с Ребеккой сблизились за изучением лесных находок. Она была весьма искусной рукодельницей, эта девочка.

В снегу виднелись старые следы – мои. Вчерашние отпечатки, застывшие жесткой тропкой. Я подбила носком свежий снег в ямки, чтобы заполнить их, стирая следы вчерашних скитаний.

– Что у тебя сегодня в списке? – Ребекка легонько толкнула меня в бок, пока мы пробирались по нетронутой тропе.

– Олений мох, сумах и шиповник, – ответила я, уставившись вниз, на места, куда ступала, чтобы не запнуться о корни.

– Все, что любит Фиби, – усмехнулась она. – А у меня можжевельник и сосна. Подумала, для приправ и чая сгодятся.

– Только потому, что Аделине это нравится, – поддразнила я, отвечая ей легким толчком.

– Да уж, она обожает сосновый чай!

– Я бы предпочла, чтобы одна из вас пустила можжевельник в дело и научилась делать джин.

– Время – это единственное, чего у нас в избытке. – Ребекка остановилась, чтобы порыться в небольшом кустике, срывая мелкие восковые ягоды.

Я помогла ей собирать, покатав бледные ягоды между пальцами, прежде чем положить их в ее сумку.

– Как у вас с Аделиной?

– А что у нас? – нахмурилась она, и ее попытка скрыть румянец оказалась тщетной.

– Ну что ты смущаешься! Для кормящих партнеров такая близость – дело обычное, – рассмеялась я. – Так и предполагала, что это лишь вопрос времени, ведь из всех пар вы вместе дольше всех.

– Это сугубо практично, – отрезала она с деловым видом, хотя в уголках ее губ дрогнула слабая улыбка. – Эффективного партнера менять незачем.

Я узнавала в ней собственные черты. Строгость, целеустремленность, сдержанность. Она не делала ничего без плана или ясной цели. Мы обе не слишком преуспевали в сочувствии, потому и уходили в лес – подальше от болтовни. Иногда мы просто молча шли рядом, вполне довольные тихим присутствием друг друга, без лишних слов.

Ребекка была одной из тех вайперов, что прожили в Америке уже довольно долго – ей было двести лет. Она часто рассказывала о своей культуре, существовавшей здесь до прихода колонистов, той, которой ее обучила мать. Ребекка проявляла особый интерес к моим исследованиям и много помогала мне с местной флорой.

Ее родители держали в городе мясную лавку, где она подрабатывала днем и часто приносила нам мясо. По дороге к дому я заметила вдоль опушки характерные «рога» оленьего мха. Красно-фиолетовые ягоды отдавали горьковатым лимоном, щипали язык. Но для вкусовых рецепторов вайперов они были идеальны.

Издали дом казался воплощением уютной старины, точь-в-точь как с картин, что висят в гостиных добротных поместий. Его стены были почти того же оттенка, что и окружающий снег, растворяясь в пейзаже под безупречно чистым покровом инея. В замерзшей сказке вокруг шевелился лишь ленивый дымок из труб. Порой, когда ветер на мгновение стихал, не успев ущипнуть за нос, из дома доносился запах того, что варилось в очаге.

Переступая порог дома, я ощутила запах сидра, тихо томящегося в камине. Мы оставили сапоги и верхнюю одежду в прихожей рядом с инструментами и охапкой мелких поленьев.

Аделина и Мэри сидели на диване, переговариваясь между собой, не спуская пристального взгляда с пламени. Они были похожи как две капли воды: каштановые волосы, фарфоровая кожа, темно-синие глаза. Однако, несмотря на то что они были близняшками, Мэри всегда казалась холоднее. Ее брови вечно были нахмурены, а улыбка редко озаряла ее лицо. Впрочем, надо отдать ей должное – Мэри критик по натуре.

– Что-нибудь нашли? – взвизгнула Аделина, сорвавшись с места и очутившись перед Ребеккой, едва та вошла.

– Естественно. Могу поставить чайник. Не отходи от огня, – мягко рассмеялась Ребекка, глядя на сияющую брюнетку сверху вниз.

Наблюдать за их общением столь же странно, как впервые увидеть встречу кошки с собакой. Неукротимая энергия и несгибаемый оптимизм Аделины могли вселить надежду даже в самого черствого пессимиста. Ребекка же улыбалась нечасто – разве что наедине с собой или с Аделиной.

Их союз устроила я, потому что всегда верила: каждому нужна противоположность. Я гордилась своими девочками, они были моей семьей. Особенно зимой, когда из глубин сознания выползали горькие воспоминания. Они не давали мне остановиться – все они. Быть может, мне просто требовалась цель – люди, о которых стоило заботиться.

– Глаза у тебя красные.

– Повтори, что я уродлива, еще разок, дорогая. – Я вжала ладони в глазницы, пытаясь заглушить боль давлением.

Рынок кишел народом: повсюду выставляли рождественские украшения и принимали заказы на праздничных гусей. Пусть это и была сезонная радость, но сегодня запах хвои и корицы буквально висел в воздухе, тяжелый и навязчивый. Я куда охотнее ждала первой поставки цитрусовых.

– Нам нужно поговорить. – Голос Фиби понизился.

– О чем?

– Ты знаешь.

– Нет, не знаю. – Я отняла руки от лица, и размытое зрение прояснилось: передо мной предстал образ надменной рыжеволосой дивы. – Говорить не о чем.

– Ах да, конечно, ведь твое поведение совершенно нормально. – Она ловко продела руку под мою, пока мы шли по рынку, словно боясь потерять меня в толпе. – А вдруг ты забредешь куда-нибудь в опасное место? Замерзнешь во сне? Отморозишь палец, если выйдешь прогуляться в особенно холодный вечер?

Я отрицательно качнула головой, сбитая с толку едой и сшибающим с ног гулом голосов вокруг. Легкая дрожь пробежала по запястью, а затем поползла вверх по руке. Я нервно потерла рукав, но зуд уже переметнулся на позвоночник, заставив волосы на затылке приподняться. Из рыночного гама внезапно вырвался отчетливый звук – он проник в сознание и тут же исчез, дразня, словно комар, что пролетает рядом с ухом. Даже запахи давили: с каждым шагом накатывала новая волна – то приятная, то нет.

Чем дальше вглубь рынка, тем больше пахло свежей зеленью, а затем – мясом. Свежевыловленная пикша и лосось уже были разделаны и ждали, когда их заберут домой в маслянистой оберточной бумаге. И вот я уже не так сильно противилась хвойному аромату – на фоне тяжелого рыбного духа он даже казался спасением. Рынок был для меня худшим из испытаний.

Я умоляла не тащить меня сюда.

– Тебе вредно так нервничать…

– Единственная, кто меня нервирует, – это ты, – резко бросила я.

Она впилась ногтями мне в предплечье, еще сильнее сжав руку.

– Ты себя угробишь, и разгребать последствия буду не я.

– О? – Я иронично приподняла бровь. – Признайся, милая, разве не ты всегда первая разгребаешь последствия? Ты ведь не ищешь легких путей.

Ее губы исказила гримаса, прежде чем сложиться в деланную улыбку, а сузившийся взгляд стал острым, точно лезвие, уловив новое движение в толпе.

– Вы видели венки на северной стороне? – восторженно спросила Аделина, подтягивая жемчужно-белые перчатки выше на запястья.

– Ты же знаешь, что я думаю об украшениях, – буркнула я, выуживая сигарету из сумочки.

– Мы знаем, что ты думаешь о любых лишних тратах, – заметила Ребекка, сжав мне плечо, и на ее губах дрогнула лукавая усмешка. – Мы можем сами сделать венки. На нашей территории растет несколько хороших пихт.

– Дайте Алине передышку, вы же знаете, рукоделие – не ее конек, – ущипнула Ребекку за руку Аделина.

– О! Мы могли бы добавить ленточек, если попросим у Корделии обрезки, – предложила Фиби.

– Вы хоть что-нибудь из еды на эту неделю купили? – перебила я, затягиваясь сигаретой.

– Пока нет… – нетерпеливо поправила чепец Аделина.

– Разве это не важнее украшений? – пробормотала я, чиркая новой спичкой, чтобы сделать еще одну затяжку.

– На этой неделе будем варить рагу. Мне нужно лишь немного трав, остальное привезет отец из лавки. Там как раз доставили свежую свинину.

– Свинина, – сморщила нос Фиби.

– Ты ведь не будешь ее есть, так на что ты жалуешься? – приподняла бровь Ребекка.

– Мне не нравится ее привкус в крови, – проворчала Фиби.

Сзади донесся тихий, едва различимый на фоне рыночного гама и болтовни Фиби, шепот. Фиби, Ребекка и Аделина синхронно отвели взгляды, инстинктивно сбившись в кучку, словно испуганные гуси.

– Едва ли мы обязаны улавливать твой мышиный шепот, – произнесла Фиби, с трудом пряча усмешку, пока Ребекка, фыркнув, отворачивалась, пытаясь подавить смех.

Я обернулась через плечо.

Эдит стояла – и надо признать, выглядела несколько смущенной, – крепко сжимая корзинку.

– Я не хотела мешать.

Рядом послышался сдавленный хохоток, и я резко повернулась к девушкам. Они тут же прикусили губы и щеки, делая вид, будто и не перешептывались. Лишь тихое щелканье языком, которое издавала Фиби, выдавало их.

– Я, пожалуй, пойду…

– Нет. Идем со мной, Эдит. – Я сделала шаг к ней, протягивая руку и будто создавая незримую нить между нами, чтобы она пошла рядом.

Я успела бросить убийственный взгляд в сторону Фиби, прежде чем Эдит поспешила за мной, едва поспевая: один мой шаг равнялся двум ее.

– Я правда могу пойти своей дорогой, раз вы заняты…

– Они действовали мне на нервы. – Я затянулась последним клочком тлеющей бумаги, прежде чем швырнуть окурок в снег.

– Кстати о нервах… – начала Эдит, роясь в своей корзинке и доставая оттуда маленькую баночку.

– Что это?

– Рождественский подарочек. – Эдит улыбнулась, и на ее щеках заиграл нежный румянец.

Я подняла баночку. Внутри – мелкие засушенные цветы, припорошенные теплой золотистой пыльцой.

– Это мне?

– Я-я слышала, ты не спишь. – Эдит сияла от возбуждения. – И, прежде чем ты скажешь что-то… Я ничего не потратила!

– Мы и так слишком много крадем из больницы.

Мои слова едва не заставили ее споткнуться на ровном месте.

– Но мы ведь и многое отдаем больнице. – Ее голос дрогнул от неуверенности. – Я просто подумала…

Эдит прикусила внутреннюю сторону щеки, не в силах выговорить то, что хотела.

Я притянула девушку к себе, обвив ее плечи руками.

– Спасибо, – сказала, мягко сжав ее хрупкое тело, прежде чем она успела погрузиться в тревожную тираду. – Я попробую сегодня же.

Одного лишь «спасибо» хватило, чтобы успокоить эту пугливую душу.

Эдит действовала из лучших побуждений, даже если это было вторжением в мое личное пространство.

– Я сделала что-то не так? – пробормотала она в мой плащ.

– Нет, нет. Просто все на взводе. Праздники и все такое. – Я взглянула на нее сверху вниз. – Как ты держишься?

– Тоже не могу найти в себе сил уснуть. Могу составить тебе компанию, если зажжешь эту траву. – Она вдруг подняла взгляд. – У меня есть идея для эксперимента, если ты не против.

– Эксперимента? – Я приподняла бровь. – Я же говорила, мы не можем позволить себе ничего, что слишком сильно отклоняется от нашей обычной прак…

– Для него не потребуется больше людей, только я. Я справлюсь! Прелесть задумки в том, что для него, собственно, не нужно никаких материалов…

– Алина! – донесся через весь рынок крик Фиби.

Компания собиралась у выхода, готовая отправиться в обратный путь.

– В другой раз, Эдит, – пробормотала я, кивнув ей, и мы направились к остальным.

Даже издалека было видно, как багровое пламя негодования пылало на лице Фиби, выдавая ее раздражение с предельной ясностью. Прятать чувства было не в ее характере, и с самого начала было очевидно, как она относится к Эдит. Хотя к остальным она никогда не проявляла такой нетерпимости. В лучшем случае – капризность. Но эту проблему я решила оставить на потом.

«Жаждал ли я ее смерти?» – вопрос, что не выходил у меня из головы.

Сердце бешено колотилось при одной мысли вновь отыскать ее, прижать к себе, но этим помыслам противостояли иные, темные. Те, что воображали стиснуть ее в объятиях и сдавить так сильно, что хрустнули бы ребра. Я жаждал раздробить ее кости в своем кулаке. Сжимать до тех пор, пока ее сердце не лопнет от давления, и она не истечет кровью у меня на руках. Мне было знакомо предательство, но ни одно не ранило так глубоко, как предательство моей изгнанницы, Алины.

Когда меня одолевала тоска по ней, я возвращался мыслями к нашим общим мгновениям. Имели ли они для нее хоть какой-то смысл, помимо грубой физической потребности? Уверен, она задавалась тем же вопросом, хотя я все же верил, что между нами существовала немая связь, способная развеять ее мелкие сомнения. Я отказывался верить, что она всерьез не желала меня больше видеть. Она не могла этого хотеть.

Я был убежден, что она найдет меня, как только сбежит, как только станет безопасно.

А между тем она жила – спокойно, тихо, вовсе не спеша искать меня. Она устроила свою жизнь куда лучше, чем прежде.

Разумеется, я не ждал, что она бросится мне в объятия с признаниями в вечной любви, но и не думал, что она вовсе от меня отвернется. Это наполняло меня неописуемой яростью, достаточной, чтобы спалить весь мир, будь у меня под рукой канистра бензина и коробок спичек.

Непрестанная дрожь в руках не желала утихать. Это был докучливый нервный тик, преследовавший меня всякий раз, когда мне являлся ее образ. Я не мог понять, вызван ли он тревогой, голодом или гневом. Скорее всего, всем сразу, учитывая, что я смотрел на нее. На единственную, кто был способен вызвать во мне столь животную реакцию.

У самой кромки воды располагалась площадка для отдыха. Вдоль пирса выстроились небольшие круглые столики с такими же изящными стульями. В теплые дни это, вероятно, было идеальное место для чаепития или ланча. Но лишь один человек мог находиться здесь в такую сибирскую стужу, наблюдая за чем-то столь обыденным, как замерзшая вода.

Алина сидела лицом к реке, спиной ко мне, пока я наблюдал издали. Она что-то разглядывала, погрузившись в глубины собственного сознания. Я понял это, потому что на ее сигарете скопилась так и не осыпавшаяся зола, а тлеющий кончик давно погас от ее невнимания.

Ее волосы цвета полночи туго заплетены в косы, собранные с предельной аккуратностью. Пальто на ней явно было недостаточно теплым для такой погоды – скромное, черное, шерстяное. Как типично. Вечно она носит по чему-то траур.

Она была пленительна в своей тоске. Сияла в ней, как ни странно.

Мне хотелось крикнуть ей, заставить обернуться, чтобы вновь увидеть безжалостные глаза. Единственное, что могло быть холоднее сегодняшнего ледяного ветра, – ее взгляд. Я и забыл, как сильно скучал по нему. Как жаждал увидеть эти глаза вновь, даже если в них не будет и тени былой привязанности.

Вся моя кипящая ярость улеглась, сменившись ровным, глухим тлением.

Алина вернула внимание к сигарете, стряхнула пепел и вновь прикурила. Скулы стали резче, изящная шея – выразительнее. В глазах не было той усталости, что я помнил. Скорее, она теперь реже хмурилась.

О, как же я хотел снова стать причиной тех ее яростных гримас.

Ноги понесли меня вперед, прежде чем разум успел вступить в борьбу. Я приблизился. Рука потянулась к ней – я и сам не понимал, какой вариант мне милее: сжать ее горло или ласково коснуться этой нежной кожи. Мне вновь захотелось вцепиться пальцами в эту бесконечную темную гриву, склонить ее к своей воле. Заставить кричать – для меня или на меня, лишь бы быть единственным, кто услышит этот крик.

Я уже почти чувствовал ее запах.

Осязал ее.

Вкушал ее.

Мороз пробрал меня до самых костей, волосы на затылке зашевелились, вставая дыбом. Я содрогнулась и наклонилась, чтобы стряхнуть окурок из мундштука в воду.

Я порядком засиделась. Стоило лишь чуть дольше предаться грезам, и холод уже начинал пощипывать кожу. Смахнув с одежды белую изморозь, я поднялась и свернула на тропинку. Прогулка могла бы оказаться приятной – не будь вокруг лишь мертвые деревья да бесконечные вариации черного и белого.

Громкий стук заставил меня замереть на месте. Звук повторился, и я заметила дятла на дереве вдоль тропинки. Склонила голову, разглядывая птичку.

– Вот ты где, доказательство, что я еще различаю другие цвета.

Я улыбнулась птице, а она в свою очередь наклонила голову, слушая мои слова. Наверное, ей было интересно, отчего же это большое создание с ней разговаривает. Она была прекрасным экземпляром – с ярко-алыми перьями на макушке.

– Я оставлю тебя в покое, не волнуйся, приятель, – пробормотала я и двинулась дальше.

Вдоль тропинки повис знакомый запах. Может, чья-то сигарета издалека, но зимний воздух обманул чувства, словно мираж. Бывало, после приема яда краски казались ярче, а запахи – насыщеннее. Сегодняшняя утренняя доза была щедрее обычной: этой зимой меланхолия одолевала сильнее прежнего. Должно быть, оттого сейчас и всплыли давние, ностальгические ароматы. Как мило со стороны моих чувств.

Я отправилась в больницу навестить Эдит. Мне хотелось узнать, как она держится. Сегодня у нее было две смены подряд, так что я принесла ей кое-что.

Здание было сложено из кирпича светло-песочного оттенка. Выглядело оно довольно уныло и даже угрожающе. Больницы всегда вызывали во мне настороженность, хотя мысль о том, что внутри Эдит заботится о людях, приносила облегчение. Не так давно здесь завершили пристройку нового крыла. Это вселяло надежду: расширение больницы означало, по идее, больше ресурсов. Я отряхнула снег с сапог о половик за входной дверью.

За стойкой регистрации работала медсестра.

– Ищете Эдит? – бодро спросила она, даже не взглянув на меня.

– Как догадались? – Я усмехнулась. – Просто хочу кое-что передать.

– Второй этаж, – ответила она с улыбкой.

Наверху меня встретили высокие потолки и длинный коридор со множеством дверей. У каждой большой палаты было по два входа и, возможно, по три окна. Количество пациентов в палатах варьировалось, но обычно там стояло много коек, разделенных занавесками.

Войдя внутрь, я увидела, что все койки заняты. Многие пациенты выглядели нездоровыми, но, судя по всему, не страдали. И в этом была заслуга моя и моих подруг.

Я улыбнулась этой мысли. Одно дело – знать, как действует лекарство, и совсем другое – видеть его работу.

– Алина! – прощебетала Эдит, отодвигая занавеску. На ней была белая форма: юбка и блуза с высоким воротником, а волосы убраны под косынку. Поверх – рабочий халат с пятнами на рукавах, скорее всего, от того, что она вытирала о них руки.

– Принесла тебе кое-что для сил, – прошептала я, доставая из корзинки бутылку со свежей кровью, собранной сегодня утром.

– Благослови тебя Бог, – улыбнулась она.

– Как твои запасы?

– Я уже использовала несколько литров из того, что ты дала в прошлый раз.

– Уже?

– Зима. Люди плохо переносят холод.

– Верно, – вздохнула я. – Дай знать, когда закончится.

– Обязательно, – кивнула она.

– Тогда увидимся дома, – сказала я и вышла обратно в коридор.

День оставил после себя тревожный осадок. Даже с ядом он показался на редкость долгим. Начиналась мигрень, и в глазах уже плыли темные пятна.

«Я вернусь домой и просплю до ужина. На всякий случай.»

– Ну? – Люка смотрел на меня в ожидании.

– Что?

– Нашел ее?

– Не понимаю, о чем ты.

– Ты вчера покидал номер.

– Я был в баре.

– Ты покидал отель.

– Я что, теперь твой пленник? Ты следишь за каждым моим шагом? – Я фыркнул. – Я вышел подышать воздухом.

– Ты боишься?

– С чего бы мне бояться? – Я сделал долгий глоток бурбона.

Один лишь этот жест заставил Люку приподнять бровь, его карие глаза будто прожигали мне щеку. Мне захотелось выколоть их, чтобы они перестали на меня смотреть.

Мы сидели друг напротив друга в гостиничном лаундже, в баре. Кресла были удобными, хоть я и не мог усидеть на месте. Это был не «Клуб исследователей», но для пары-тройки напитков пространство сгодилось.

– Каков план?

– Никакого плана. По крайней мере, тебе в нем места нет,– пробормотал я. – Ты мне не доверяешь?

– Разумеется, нет. Ты похитил ее, мучил. Думаю, она будет права, если прикончит тебя при встрече.

– Ах да, я и забыл об этом, – заметил он, и на его губах медленно расползлась усмешка. – На самом деле это ложь. Я до сих пор иногда об этом вспоминаю.

– Следи за языком, – отрезал я.

– Пришла телеграмма.

– От кого?

Люка сделал долгий глоток, словно не расслышал вопроса.

– Люка, – щелкнул я пальцами у него перед лицом. – Какая телеграмма?

– Из Лондона.

– Я спросил «от кого», а не «откуда», – прошипел я.

– От твоего отца.

Я снова поднес бокал к губам, осушил его до дна и уставился на игру света в хрустале, дав напитку обжечь горло, прежде чем проглотить.

– Нам нужно подготовить ответ, – сказал Люка, хотя и сам, судя по всему, был не в восторге. – Хотя бы чтобы выиграть время.

– Мы не станем с ним играть.

– Боюсь, у нас нет выбора. Мы должны ответить, иначе он перейдет к менее дипломатичным методам. У нас нет Гостей, а Гнездо начинает нервничать.

– И правильно делает.

– Сайлас, – предостерегающе произнес он, – ты убегаешь слишком долго. Какими бы оправданными ни были твои поступки, у них есть последствия. – Он провел пальцами по каштановым волнам своих волос, и мне показалось, я заметил дрожь в его руке. – Удивительно, что он так долго не выходил на связь.

Я отмахнулся пренебрежительным жестом.

– Делай, что должен, чтобы его задержать. Он согласится гоняться за призраком лишь какое-то время. Надеюсь, к тому моменту мы уже вернемся.

Он смотрел на меня чуть дольше, чем следовало, и в его взгляде читалось что-то вроде колебаний.

– Я отправлю ответ в Гнездо, – наконец произнес Люка.

Прямо за его спиной я заметил миниатюрную белокурую фею с той самой ночи.

– Прошу прощения. – Я поднялся с кресла, стремясь избежать продолжения разговора сразу по нескольким причинам.

Если кто и мог знать больше о местных порядках, так это она.

Девушка облокотилась ладонями о край стойки, глядя в зеркало позади бутылок. Я подошел бесшумно, возникнув позади нее в отражении.

– Ты надеялась снова меня увидеть, или это просто твои обычные охотничьи угодья?

Ее глаза расширились, и она резко обернулась.

– Не надо так удивляться. Хотя бы попытайся выглядеть так, будто ждала угрозы. – Я закатил глаза, передав пустой бокал бармену и заняв место рядом.

– Почему бы тебе не оставить меня в покое? Ты же уже знаешь, почему я здесь бываю, с нашего последнего разговора. – Она нерешительно опустилась на соседний стул.

– Успокойся, я не собираюсь причинять тебе беспокойство. – Я рассмеялся. – Но вопросы у меня действительно есть.

– Какие вопросы?

– Просто хочу помочь заблудившемуся туристу.

– Что ж, я постараюсь ответить в таком случае.

– Где в этом местечке можно перекусить?

– Тебе нужна Гильдия, – рассмеялась она.

– И это…?

– Особо нечего рассказывать. Они устроены как Логова со списком членов. Некоторые более закрытые, чем другие, но все двери открыты за достойную плату.

– А сколько платишь ты?

– Я не плачу, как и Гости, – начала она. – Не знаю, как у вас принято, но здесь Гости объединены в профсоюз. Мое Гнездо стояло у истоков этого предприятия.

– Если ваши Гости в вашем же Гнезде, зачем им идти в другое?

– Гостям не нужно платить за вход в Гильдию. Им, наоборот, платят за присутствие, – объяснила она.

– А где находится твое Гнездо?

Она покачала головой.

– Не могу этого сказать.

– Можно тогда хотя бы узнать твое имя? Мы же друзья, верно?

Блондинка, казалось, внутренне колебалась, стоит ли мне говорить. Это, без сомнения, было ужасной идеей – рассказывать мне что-либо, но она выглядела достаточно наивной.

– Эдит, – наконец сказала она.

– Эдит, – повторил я, склонив голову набок. – А что насчет Матери твоего Гнезда?

Эдит заерзала на стуле при этом упоминании. Не нужно быть ученым, чтобы понять: ей запрещено обсуждать ее с посторонними. Какая милая малютка.

– Тебе не обязательно отвечать. Мне просто любопытно. Ты говоришь о ней с большим почтением. – Я пожал плечами, небрежно покрутив жидкость в стакане.

– Она сильная, – тихо сказала Эдит. – Иногда я боюсь даже произносить ее имя. Кажется, стоит его назвать – и она появится.

– Уверен, ты в безопасности. Она, должно быть, очень занята. – Я действовал аккуратно, легко, хотя мне приходилось сдерживаться, чтобы не выпытать больше.

– Ее зовут Алина, – прошептала девушка почти беззвучно.

– Алина, – не удержался я, и имя сорвалось с языка бархатистым рыком. – Прекрасное имя.

– Оно ей подходит, – застенчиво улыбнулась крошка.

– Она ждет тебя сейчас?

– Думает, что я на работе. – Улыбка померкла. Выдала ее виноватая складка между бровей. Она напомнила мне мою сестру – такая же выразительная. Ее лицо не умело лгать.

– Понятно. Значит, тебе нельзя здесь находиться?

– Все не так! Она просто беспокоится, когда мы охотимся в одиночку. А я веду собственное исследование. Иногда чувствую, что должна делать это сама.

– Справедливо. Бессмысленно отрицать свою природу.

– Она другая. Она верит, что мы можем приносить миру пользу. – Эдит разгладила складки на юбке. – Это дает нам надежду, что мы не какая-нибудь чума или проклятие для человечества.

– Человечество, – фыркнул я. – Почти уверен, что мы были здесь первыми.

– Это не значит, что нам следует заставлять людей страдать из-за этого, – тихо сказала она. – Уверена, вы думали бы так же, если бы существовал риск причинить вред тем, кого вы любите.

Моя губа дернулась в усмешке, но я подавил ее.

Мы посидели в молчании, допили свои напитки, после чего Эдит незаметно исчезла. Похоже на судьбу – встретить здесь любимицу Алины. Похоже, она держит своих собачек на коротком поводке. Сегодня удача была на нашей стороне. Осталось лишь дождаться момента, когда моя избавительница снова окажется рядом со мной.

– Как думаете, что могло стать причиной?

– Ох, не знаю, – протянула я, замявшись.

Ответ – кровь вайпера.

– Из вас выйдет ужасный судмедэксперт, – фыркнул Генри. – Хотя бы предположите.

– Яд?

– Это ленивый ответ.

– Но это же возможно.

– Очевидно. Но тогда встает вопрос: отравление было случайным или умышленным, а это доказать куда сложнее.

– Значит, аллергия.

– Это всего лишь еще один вид отравления, мисс Лис. Что вызвало отравление?

Я пожала одним плечом, прикусив губу.

– Сегодня ваши мыслительные способности оставляют желать лучшего.

– Я устала.

– Не больше, чем наш неопознанный, – парировал Генри, возвращая наше внимание к объекту. – Кажется, здесь имела место аллергическая реакция. Наблюдается отек гортани и внутренние кровоизлияния, но никаких подозрительных веществ анализ не выявил. Содержимое желудка тоже ничего необычного не показало. Я бы сказал, что он съел что-то неподходящее, но организм говорит, что помимо этого его еще и укусила змея. Если только он не держал таких тварей под рукой, что в это время года маловероятно. Болезнь, которая просто выглядит как аллергия, или нечто завезенное из другой страны. Я начинаю подозревать какой-то вид лихорадки. – Генри сжал щеки трупа, чтобы заглянуть ему в горло.

Генри был смышленым юношей. Он верил, что я готовлюсь стать гробовщиком, что не было чистой ложью. Он просто не знал, что мне это нужно, чтобы изучать вайперов и их воздействие на людей без лишних подозрений. Здесь я могла в покое копаться в трупах.

– Как странно.

– Что еще? – Я наклонилась, чтобы заглянуть ему через плечо.

– Удушье, насколько я могу судить. Возможно, аллергия на насекомое из-за некоторых особенностей крови, но сейчас же зима. – Он убрал руки с тела и повернулся ко мне.

Сын гробовщика был невысоким, во всяком случае, ниже меня. Его песочного цвета макушка едва доходила мне до плеча. Уверена, он мечтал занять место отца, судя по тому, с каким жаром Генри относился к ремеслу.

– Как странно, – заметила я. – Были еще необычные случаи в последнее время?

– Зависит от того, что вы называете необычным. – Он пожал плечами, вытирая руки об использованную тряпку. – Хотя да, был у меня труп, у которого перед смертью подозревали бешенство.

– Как это можно определить?

– Никак. Но описание схоже с другими случаями. Возможно, тот же вирус или заболевание. Пока это лучшее объяснение, – пояснил Генри, и его карие глаза засияли, когда он заговорил о тонкостях работы с телами.

Он горел своим делом – это всегда вызывало у меня уважение. Гробовщики были хранителями мертвых. Мы доверяли им говорить нашу правду и следить, чтобы мы обрели покой, когда наконец скользнем в последний деревянный приют, что станет нам домом. Это была благородная профессия, одна из немногих священных вещей, оставшихся вне традиций и религии. Простое восхищение жизнью и уважение к усопшим. Именно поэтому я и решила начать обучение.

– Уже уходите? – спросила я, когда он взял пальто.

– Мои клиенты не обидятся. – Генри кивнул в сторону тел.

– Если только к вам не зайдет ходячий мертвец.

– А вот это была бы причина уйти еще раньше. – Он покачал головой, нахлобучил кепку и, придержав дверь, подождал, пока я выйду, чтобы запереть помещение.

Дорога домой всегда была немного утомительной. Я уставала от работы, но дома ждало еще больше дел. Хозяйство само себя не ведет. Тот факт, что я основала наш маленький дом, не означал, что я могла позволить себе расслабиться. Если у меня были силы, я свято верила в то, что их нужно отдавать. Девочки трудились так усердно, что тому, кто всем этим управляет, было бы непростительно не работать еще больше.

Первое, что я делала, вернувшись, – направлялась в заднюю часть дома, чтобы набрать несколько поленьев из нашей аккуратной и обильно набитой поленницы. Огонь в камине, должно быть, уже угасал, и было самое время подбросить дров.

Я надела фартук – не то чтобы пепел или сажа будут заметны на моем мрачном одеянии. Огонь затрещал, наполнив дом ароматом копченого пекана. Я убедилась, что подложила твердые породы дерева, чтобы огонь продержался дольше. Используя жар, вскипятила чайник, налила себе чаю и приступила к послеобеденным делам.

Большинство девушек чем-то заняты в течение дня. Одни работали в больнице вместе с Эдит, другие занимались собственным ремеслом.

Ребекка трудилась в мясной лавке своих родителей, Мэри была швеей, Корделия – скорняком и портнихой, а Аделина – пекарем. Что бы нам ни понадобилось, женщины нашего Гнезда, будь то вайперы или Гости, могли это обеспечить. Мы заботились друг о друге, и это было приятным контрастом после жизни, где каждый выживал как мог. Всех нас объединяла общая цель – реализовать себя по максимуму и принести миру все лучшее, что в нас было.

Я начала с приготовления легкого перекуса, пока огонь еще не угас. Подогрела остатки хлеба для бутербродов. Съела один сама, чтобы не прерываться до самого ужина. Я держалась молодцом, воздерживаясь от выпивки до наступления сумерек, но, полагаю, это желание подавлялось множеством сигарет, выкуренных за день, не говоря уже о моих инъекциях.

– Ребекка, – окликнула я темноволосую девушку в гостиной, – не могла бы ты заказать для нас трех гусей к Рождеству в лавке твоего отца? Я могу дать деньги заранее.

– Конечно! Скажи, когда они понадобятся, и я оформлю заказ. – Она улыбнулась, усаживаясь перекусить вместе с подругами.

– Корделия! – Я поймала ее, когда она спускалась по лестнице, и встретила у перил. – У меня есть несколько шкурок – можешь дать приблизительную оценку? Мне бы хотелось, чтобы ты обработала их к Рождеству для Фиби. Думаю о рукавицах.

– Я не против сделать это для тебя и без оплаты. Я и так кормлюсь за твой счет, – рассмеялась она.

– Просто назови сумму, а я как-нибудь извернусь, – сказала я, проходя мимо.

Следующей задачей была чистка лошадей и вывод их на прогулку. Мне нравилось это занятие, даже несмотря на неприятный запах в конюшне и вечный слой пыли, который оставался на мне после расчесывания.

Я очень любила своего скакуна, моего статного Коня, и его нарядную кобылу, Герцогиню.

Их тела были высокими и сплошь в мышцах, так что даже мне, при моем росте, приходилось тянуться, чтобы вычистить некоторые места. Благородные создания. Они делали все, что мы приказывали, безропотно. А мы в ответ кормили их и давали кров. Хотя порой я и сама засыпала рядом с ними в стойлах, когда те укладывались в сено. Они были такими теплыми и безмятежно-равнодушными – удержаться, чтобы не прижаться к такому великану, невозможно.

После чистки я выпустила их на небольшой выгон. Обе лошади обожали бегать вдоль изгороди, наблюдая за проезжающими мимо другими экипажами. Лошади Фиби и моя были неразлучны, всегда паслись бок о бок. Иногда Герцогиня покусывала Коня, если тот уделял ей недостаточно внимания. Было забавно наблюдать за их невинными взаимодействиями.

Пока я стояла, прислонившись к изгороди выгона, почувствовала чье-то присутствие.

– Они не доставляют хлопот, надеюсь? – Фиби положила руки на деревянную перекладину.

– Не особо, но снег им явно по душе, теперь, когда они обросли шерстью. Своего порой не узнаю: с каждой зимой он будто бы меняет масть, – усмехнулась я.

Мы молча наблюдали, как за выгоном колышутся деревья, а наши животные резвятся на снежном просторе.

– Как там дела с Гильдией на восточной стороне? – спросила Фиби. – Ты же собиралась наведаться туда через несколько дней. «Клуб Сполдинга», если не ошибаюсь?

– Да, официальное приглашение у нас есть. Пока не решила, кто пойдет со мной. Еще не объявляла на общей доске.

– Просто… смотри в оба, – сдавленно проговорила Фиби. – Ты же знаешь мое отношение к этим клубным собраниям. От них веет чем-то… противоестественным.

– Все здесь противоестественно. Это новый мир, новый порядок. Дай ему шанс, я слышала, у них хорошие запасы.

– Возьми с собой кого-то из вайперов, пожалуйста, – вздохнула она, и ее дыхание застыло в воздухе, пока она наблюдала за лошадьми. Снегопад делал ее еще ярче. Рыжие волосы пылали, словно огонь, на белом фоне.

– Я возьму Эдит. – Я взглянула на нее. – Она в последнее время рвется на охоту. Рада, что она стала менее брезгливой. Все будет в порядке. При таком раскладе мы, возможно, сумеем позволить себе новое жилье.

– Было бы неплохо. – Фиби уперлась подбородком в скрещенные руки. – А что насчет тебя? Мы будем делить квартиру? Дом? Или тебе наскучило жить со мной?

– Наскучить мне ты не сможешь никогда. – Я обняла ее за плечи. – Мы лучшие подруги, сестры. Мы всегда вместе.

– Да, сестры, – прошептала она, глядя на покрытую инеем высокую траву, застывшую вдоль деревянного забора.

– Меланхолия? – спросила я, как она часто делала со мной.

– Меланхолия, – тихо подтвердила она, опустив голову мне на плечо.

Я чувствовала ее состояние – для этого не требовалось никаких сверхъестественных способностей. Надеялась, что смогу как-то помочь. И во всем винила эту бесконечно унылую погоду.

С наступлением ночи и похолоданием в доме становилось только уютнее.

Девушки возвращались домой одна за другой. Мы собирались на наш вечерний ритуал, по большей части в гостиной рядом с кухней. Сегодня на ужин была свиная похлебка с картофелем.

Большую часть вечера мы проводили, болтая обо всем подряд, и тягостью это, как ни странно, не ощущалось. Обычно мы обсуждали прошедший день, городские сплетни или прочие события. В основном я слушала, не вмешиваясь.

Перед камином лицом друг к другу стояли два параллельных дивана. Некоторые девушки сидели на диванах, другие расположились прямо на ковре, деля небольшой столик. Я расчесывала волосы Аделины, пока та сидела на полу у меня между ног, в то время как другие девушки выполняли похожие задачи, готовясь к нашему вечернему ритуалу.

Всего несколько лет назад эта обстановка была для меня в новинку. У меня никогда не было значимых отношений с женщинами, кроме Фиби. Я не имела матери, на которую можно было бы равняться, а большую часть моей профессиональной карьеры меня окружали мужчины, считавшие, что мне там не место. Долгое время я полагала, что женская дружба в основном бесполезна, но, возможно, это было следствием отсутствия женщин в моей жизни. Полагаю, так и случается, когда тебя воспитывает черствый отец-одиночка, совершенно слепой к социальным условностям.

Было приятно заботиться о людях и получать заботу в ответ. Между нами существовали немая любовь и преданность, более сильные, чем любые узы, которые я могла себе представить.

Одно оставалось неизменным – необходимость защищать их от мира.

Трудно было поверить, будто кто-то вроде меня заслужил ту любовь, что мои девочки дарили мне все эти годы.

Когда мой взгляд скользнул по лицам оживленно беседующих подруг, он остановился на Фиби, которая уже какое-то время наблюдала за мной. Наши взгляды встретились, и она тут же отвела глаза. Даже в тусклом свете я заметила румянец на ее щеках. Это вызвало у меня улыбку.

Я не могла представить более совершенного мгновения. Окруженная теми, кого любила и кто любил меня в ответ – страстно и преданно. Неважно, какое время года на дворе, мои девочки всегда будут рядом. Не было нужды чувствовать себя одинокой. Никогда.

Даже в самые ранние утренние часы белокурая фея по-прежнему сидела в баре отеля. К этому моменту я уже знал, когда начиналась и заканчивалась ее якобы ночная смена. Обычно с девяти вечера до двух ночи, учитывая, конечно, время на дорогу домой и обратно. Было глупо скрывать от своего Гнезда нечто столь естественное, как добыча пропитания, хотя, полагаю, я не до конца понимал местные порядки.

– Если ты будешь появляться здесь так часто, я могу решить, что ты с нетерпением ждешь нашей встречи. – Я занял место на соседнем барном стуле.

– Иногда говорить с чужеземцем проще, чем со своими, – пробормотала Эдит, пожав плечами.

– Снова пришла за моим угощением? Или на этот раз все-таки на охоту? – спросил я, пока бармен уже наливал мой привычный напиток.

– Ты задаешь чертовски много вопросов.

– Ну, я же путешественник, в конце концов! Для гостя важно понимать обычаи мест, которые он посещает. Не хотелось бы нарушить какой-нибудь запрет, – саркастически улыбнулся я.

– Возможно, ты и правда не так прост, как кажешься, – прозвучало в ответ с оттенком пренебрежения. – Но твой интерес к нашему Гнезду стоит проявлять деликатнее. Ты начинаешь вызывать подозрения.

– Просто я любопытен.

– Но откуда мне знать, что твои намерения чисты? – Эдит нахмурила брови.

Я усмехнулся.

– Возможно, мои намерения чище, чем ты предполагаешь.

– Возможно, – пожала она плечами, сделав паузу, чтобы отхлебнуть из моего бокала. – Хотя я подозреваю, что это связано с твоей возлюбленной.

– А если так?

– Тогда, быть может, я склонна помочь… если ты ответишь на несколько вопросов.

– Я открыт, как Библия, – усмехнулся я. – Клянусь.

Какое же умилительное доверие она питала к незнакомцам. Это казалось странным, но, полагаю, у девчушки не было причин для недоверия. Алина талантлива в искусстве укрывания тех, кто ей близок. Я не стал бы причинять вред милой Эдит, но для выуживания информации она была идеальна.

Самое приятное, что мне даже не пришлось бы ее пытать.

– Ты ищешь ее, – констатировала Эдит.

– Кого?

– Свою возлюбленную.

– С чего ты взяла?

– Ты интересуешься Гнездом. Полагаю, ты праздновал, что нашел ее, когда мы впервые встретились.

– Я строю множество догадок, но не исключено, что она сейчас под вашей крышей.

– А что заставляет тебя быть настолько уверенным, что она хочет, чтобы ее нашли?

– Она и не хочет.

– Тогда зачем преследовать ее?

– Потому что я совершил ошибку. И хочу ее исправить.

– А что заставляет тебя быть настолько уверенным, что она простит? – Эдит изящно приподняла бровь.

– Простит. Я знаю, что простит.

– Сайлас, у нас еще одно послание… – Люка поспешно подошел к стойке и замер, увидев Эдит. – Я не вовремя?

– Напротив. Эдит как раз собиралась рассказать нам о своем Гнезде, – улыбнулся я, снова повернувшись к ней.

Она пристально уставилась на Люку. Выглядела так, словно ее застали врасплох. Она напомнила мне, как краснела моя сестра, когда ей было неловко. Эта скромная, сдержанная малютка, похоже, не обрадовалась новому собеседнику.

– О? – Люка подошел и сел с другой стороны от нее. – Возможно, и вовремя.

– Я не собираюсь делиться ничем с твоим другом, – Эдит бросила на него сердитый взгляд.

– Почему? Он тебе не по вкусу? – поддразнил я. – Шрамы? Они, по правде говоря, придают ему менее изнеженный вид.

– И это говорит блондин? – хохотнул Люка. – Гены-то слабоваты.

– Благодарю за комментарий. – Я закатил глаза, а после снова встретился взглядом с Эдит. – Он работает на меня и здесь только ради помощи, несмотря на свое поведение.

Она заерзала на месте, переводя взгляд с одного на другого.

– Ну, и что вы хотите узнать?

– Расскажи про Матерь Гнезда. Ту, которую ты боялась упоминать. – Я откинулся на спинку стула. – Мне бы очень хотелось узнать подробности. Никогда не слышал о женщине, которая единолично возглавляет Гнездо.

– Алина, – она удержалась от того, чтобы назвать фамилию, хотя мне было достаточно и имени.

– Расскажи мне о ней, – подтолкнул я ее.

Люка бросил на меня быстрый взгляд, прежде чем снова посмотреть на Эдит.

– Она не похожа на других глав, она Гостья, – объяснила девчушка. – Она заботится о нас, как о родных. Даже позволяет нам кормиться от нее самой, когда больше некому выполнять эту обязанность.

– А кого она кормит? – Напряжение сковывало челюсть, растекаясь по телу, словно электрический разряд, пробегающий по нервам.

– Меня и еще одну девушку, иногда постоянных клиентов, – ответила Эдит. – Алина и та девушка вместе основали Гнездо.

– А сколько всего вас в Гнезде? – спросил Люка.

Эдит проигнорировала его вопрос.

– Ладно, – проворчал он, развалившись на стойке.

– А как ты потерял свою возлюбленную? – настойчиво спросила Эдит, внимательно наблюдая за мной, судя по всему, ожидая ясности в моих намерениях.

– Я пытался оставлять послания, но они, очевидно, не дошли.

– А откуда мне знать, что вы не в ссоре?

– Полагаю, у тебя нет способа это проверить.

– А она хочет, чтобы ее нашли?

Я выпрямился, поправив пуговицы пиджака. Ее слова задели меня, но я не нашел, что возразить.

– С какой стати вайперы позволяют Гостю распоряжаться своей жизнью? – Я фыркнул. – Люди не обладают реальной властью. Чего вы боитесь? Зачем скрывать свою природу и трепетать при упоминании имени Матери Гнезда?

– Вот здесь ты ошибаешься. – Голос Эдит стал строгим, звучал как предостережение. – Я видела, как она лишала мужчин конечностей столькими способами, сколько ты и вообразить не сможешь. Постоянно изобретает новые методы, чтобы истощить их.

– Истощить?

– Наша кровь, яд, даже слюна… Она превращает их либо в чудодейственное лекарство, либо в быструю смерть.

Мы с Люкой переглянулись.

– Где и когда состоится ваша следующая охота? – Я вернулся из своих мыслей, не дав им увести меня слишком далеко.

– Завтра. В Гнезде, в котором мы еще никогда не были. Они называют его «Сполдинг».

– Похоже, ты совсем без колебаний мне об этом говоришь. Почему же?

– Потому что у нас ушли месяцы, чтобы заслужить их доверие и получить приглашение. Сомневаюсь, что вас туда допустят. Алина вела переговоры с Сиром, который изначально не горел желанием соблюдать какие-либо правила ради присутствия Гостей.

Я кивнул, сделав вид, будто этих объяснений мне достаточно. Медленно поднялся – и Эдит тут же последовала моему примеру.

– Думаю, на сегодня наша беседа окончена.

– Ты так и не ответил, кого ищешь.

– Возможно, в следующий раз, когда мы встретимся, уже найду ее.– Я усмехнулся, встав со стула. Самое тревожное крылось в том, как Эдит, казалось, восхищалась дурной славой Алины. Похоже, на этот раз ее уважали за то, кто она есть. Мне было важно выяснить, сколько людей находится под ее влиянием, если мы собираемся захватить ее Гнездо – хотя я надеялся убедить Алину, при необходимости силой.

Очевидно, что на этот раз ей было что терять. Любая угроза теперь могла вызвать у нее лишь самую беспощадную реакцию.

– Сайлас. – Люка бросил мне предостерегающий взгляд, пока следовал за мной. – Я знаю, о чем ты думаешь…

– Нет, не знаешь.

– Нас будут превосходить числом.

– Нет, Люка. Это разумные люди. Нам достаточно приставить лезвие к горлу одной из них – и Алина сдастся. Все сдадутся. Одной угрозой мы можем получить целую армию Гостей. Она не станет рисковать своим хрупким цветочным садиком.

– Откуда ты знаешь, что они окажутся ромашками, а не чертополохом?

– Чертополох здесь только Алина.

– А откуда ты знаешь, что Эдит не расскажет ей о твоих расспросах?

– Потому что Эдит вообще не должна была здесь находиться. Ты наверняка заметил, как она оглядывалась через плечо, будто моя дорогая тень могла материализоваться от одного лишь упоминания ее имени. – Я усмехнулся. – О, это будет так занимательно.

Я тосковал по времени, что мы проводили вместе, даже по тем украденным мгновениям, когда она не подозревала о моем присутствии.

Алина не появлялась в своей аптеке до семи вечера. Здание из пыльного красного кирпича, с окнами над самой лавкой, намекало на жилые помещения. Мне было любопытно, устроено ли ее новое логово так же, как прежнее. Она была сентиментальна к подобным деталям, раба привычки, так что я мог не сомневаться: здесь тоже имелась комната для допросов.

Единственным новшеством оказалось то, что она приходила позже обычного. Прежде Алина вставала на рассвете, но теперь, живя с моей сестрой, не имела нужды просыпаться так рано, чтобы встретиться с ней.

Тем утром они прибыли вместе. Было забавно видеть Фиби, одетую в платье простой горожанки. Несмотря на дешевую ткань и более практичный, рабочий покрой, она умудрилась сделать его розовым.

Алина растворилась в глубине магазина, пока Фиби хлопотала у входа. Теплый свет в лавке резко контрастировал с закоптелой мглой за окном. Зимой мне больше всего нравилась эта утренняя тьма. Она делала мир камернее, заставляя ценить любой источник света. Само волшебство святок.

В комнате наверху тускло светилось окно. Я различал мелькающую за ним тень. Вскоре тень замерла – должно быть, за рабочим столом у окна, вне моего обзора, но я понимал: Алина не теряла времени даром.

То, что она все еще изучала вайперов, не удивляло, но мне любопытно, насколько она преуспела в своих изысканиях. Ее неумелая попытка отравления уже искалечила Люку, и было резонно задаться вопросом, стала ли она искуснее в своем ремесле.

Мне не пришлось долго стоять снаружи. Алина попрощалась с Фиби и покинула магазин после примерно трех часов работы в своей импровизированной лаборатории. Уходя, она несла корзину, хотя лошадь с собой не взяла.

Я последовал за ней. Неподалеку располагалась городская больница. Должно быть, настало время визита Алины к юной Эдит. Я выждал несколько минут, прежде чем пойти за ней внутрь. Медсестра за стойкой была чем-то занята.

– Здравствуйте. – Я подошел к стойке. – Моя жена кое-что забыла. Не подскажете, куда она пошла? Только что вошла.

– Наверх, налево! – Медсестра улыбнулась, хотя выглядела озадаченной.

– Храни вас Бог. – Я усмехнулся и направился к лестнице.

В глубине коридора я видел лишь дверные проемы, но слышал Алину совершенно отчетливо. Ее голос был мелодичным, но твердым. Насыщенным, как парфюмерное масло, опьяняющим, в котором так легко потеряться. Я прислонился к стене, этого оказалось достаточно, чтобы их слышать.

– Ты используешь дозировку, которую я рекомендовала, верно? – спросила Алина.

– Да, конечно! – ответила Эдит.

– Хорошо. – Она глубоко вздохнула. – Прости, у меня паранойя из-за падших. Хотела убедиться, что мы не стали причиной их возникновения.

О чем она?

– Обещаю, по крайней мере, с моей стороны все чисто. Трудно сказать, откуда они появились.

– Я беспокоюсь, что они подберутся слишком близко к Гнезду. – Алина снова перевела дыхание, а затем нервно рассмеялась. – Неужели я прошу так уж много – хоть чуточку покоя на праздники?

– Покоя в принципе не бывает, – поддразнила Эдит, – но все будет хорошо. Я уверена, вы с Фиби сделаете Рождество запоминающимся, как и всегда.

– Столько ртов нужно прокормить.

– С тех пор мы заработали немало. Продажи одежды с нашей охоты, общие взносы в Гнездо, доход от магазина – о чем тут волноваться?

– Полагаю, это просто общая тревожность.

– Алина. – Эдит сделала паузу. – У тебя все прекрасно получается. Они тебе доверяют и знают, как усердно ты для них трудишься. Поэтому мы тебя и любим.

Алина не ответила, лишь вздохнула. Наступила долгая пауза. Полагаю, они обнялись.

– Мне нужно отнести инструменты, – упомянула Алина.

– Тогда увидимся дома. Подождешь меня к ужину?

– Конечно.

Я почти забыл, что мне здесь быть не полагается, и скрылся в дальнем конце коридора, едва заслышав ее шаги.

Я выбрался из больницы и завернул за угол здания. Вскоре появилась и она, моя тень. Теперь, при дневном свете, я мог разглядеть ее лучше, и вид был внушительным. Черное шерстяное платье и короткая накидка на плечах делали Алину похожей на ту, что приходит собирать монеты с глаз умерших. Как символично, что она околачивается возле больницы. Я бы не возражал, чтобы ее лицо стало последним, что я увижу перед кончиной.

Остаток дня, судя по всему, она посвятила самой себе – вряд ли она пошла бы в морг по делам. Мне хотелось войти и посмотреть, чем она занята, но, увы, у кирпичного здания не было окон, кроме тех, что у входа. Все, что я видел, – ее стройный силуэт, растворяющийся в глубине заведения.

Последней остановкой перед тем, как отправиться домой, стала кузница, куда Алина сдала какую-то сумку. Мне дико хотелось узнать, что за инструменты она точила так регулярно, раз держала кузнеца «в кармане», но я был уверен, что скоро выясню это самостоятельно.

Если два года назад она уже привлекала внимание, то теперь обросла и вовсе причудливыми привычками. Морг и кузница – новшества. Да и приятелей вокруг себя собрала куда больше, чем я мог предположить. Каким образом она заманила в свое Гнездо столько людей, что стала беспокоиться о том, как прокормить их всех разом?

Моя слежка на этот день завершилась, когда я проводил Алину до дома. Я остановился на дороге, где заканчивалась линия деревьев и начиналось поле, окружающее ее жилище. Оно выглядело уютным и слегка запущенным. Не представляю, как Фиби переносит такие условия.

В столь небольшом помещении, помимо нее самой, Фиби и Эдит, вряд ли могло быть много обитателей. Если они – все, что у Алины есть, задача окажется проще, чем я ожидал.

Американцы оказались изобретательны. Заведения для кормления маскировались под респектабельные клубы, где исключительность, секретность и скандал были в порядке вещей – идеальное место, чтобы спрятать Логово у всех на виду. Хотя это было куда изящнее любого Логова, что я когда-либо видел.

Убранство не уступало хорошему столичному клубу. Стены украшали фрески с охотничьими сценами и пейзажами. Множество комнат, куда можно было незаметно ускользнуть. Барная стойка в углу. Гости перетекали из зала в зал, словно кровь по сердечным клапанам, пульсируя в самом сердце вечера. Здешние нравы были свободнее, чем те, к которым я привык, но возражать не приходилось. В этом месте чувствовалась основательность Гнезда и безудержная энергия Логова. Было по-настоящему освежающе – увидеть нечто столь новое во плоти.

В главном зале возвышался чудовищных размеров камин, выше человеческого роста. Полагаю, для его украшения требовались лестницы. Над ним висело большое зеркало, отражавшее блики сверкающей люстры, что гордо свисала с потолка. Ни один угол помещения не оставался пустым, и, вероятно, то же самое касалось и остальных комнат.

Среди всего этого гама, суеты, изящных силуэтов, порхающих словно птицы, наперебой добивающихся внимания друг друга, ничто не могло сравниться с моей дорогой тенью, застывшей среди пламени.

Изящные пальцы Алины скользнули по лицу девушки – нашей маленькой феи, Эдит. Ее стройные руки были обнажены, если не считать перчаток, так как платье не имело рукавов. Вырез опускался достаточно, чтобы обнажить легкую округлость груди, мягко подчеркнутую корсетом. Ее формы были еще ослепительнее, чем я помнил. Алина избавилась от того болезненного вида, что не оставлял ее все те годы, пока она скрывалась от меня. Плечи и шея стали более выразительными, а кожа приобрела здоровую бледность вместо того призрачного оттенка, что я так хорошо запомнил. Живой румянец украшал ее щеки и зону декольте, хотя, возможно, виной тому послужил алкоголь. Что казалось странным, учитывая, что в руках у нее не было никакого бокала.

Каждое движение ее губ, каждое неуслышанное мною слово заставляло мои зубы скрежетать от желания. Мне хотелось пожрать их, вгрызться в самую плоть. Они казались такими же мягкими, как и ее взгляд. Глаза сияли так ярко, так безмятежно. Даже в своей ледяной глубине они таили тепло, заметное лишь украдкой – подобно призраку, не желающему быть увиденным живыми, растворяющемуся в миг, когда его присутствие вот-вот обнаружат.

Я мог открыть ей себя, но мне хотелось насладиться ее умиротворенностью, прежде чем ее мир рухнет. Я сдерживал себя лишь до тех пор, пока не допью еще один бокал.

Ее пальцы вновь скользнули по щеке Эдит, после чего Алина жестом указала куда-то вне моего поля зрения. Когда она осталась одна, та сладостная нежность растворилась, словно пар. Лицо Алины не выражало ни недовольства, ни гнева, ни вообще каких-либо различимых эмоций. Она была непроницаема, сосредоточенна, но в целом вела себя, как и прежде.

Я помнил, что подобная зацикленность делала ее довольно несобранной и неуклюжей, порой даже неосмотрительной.

Однако это была не та зацикленность.

Ее взгляд, будто вечная мерзлота, сковал холод. Она была хищницей до мозга костей. Ее кровь, может, и красная, но суть оставалась черной, точно мрак.

Азартный огонек в глазах выцепил добычу, и Алина двинулась к ней. Несмотря на голодный блеск во взоре, ее движения были полны потусторонней грации. Я бы не осудил того, кого могла завлечь одна лишь ее энергия. Она была мрачной, соблазнительной, смертельной. Все в ней заставляло меня пасть на колени и каяться в мыслях, что роились в голове. Во всех тех гнусных, отвратительных вещах, что я жаждал с ней совершить.

По жилам разлился жар, когда я осознал: она вышла на охоту.

Алина приблизилась к другому мужчине, бросив ему холодную усмешку, в то время как ее пальцы нашли путь к его лацкану, отмечая изумрудный платок, выглядывающий из нагрудного кармана.

Осторожней.

Он слишком часто заморгал, пытаясь убедить себя, что такое чудесное видение, как она, может заинтересоваться столь заурядной особой, как он.

Она сожрет тебя заживо.

Ее манера напомнила мне движения некоторых кошачьих: медленные и выверенные, ибо ей не требовалось быть быстрой, чтобы поймать этих глупцов. Ей достаточно было просто замереть – и они бы пали перед ней на колени. Готов поспорить, они бы и сами накинули петлю себе на шею, если бы она сказала: «Пожалуйста».

Мне пришлось сознательно заставлять себя дышать – было так просто забыть о подобной мелочи, стоило Алине оказаться рядом. Если она и не стала прекраснее, то уж точно – более устрашающей.

Алина провела рукой по ткани пиджака цели, нашептывая что-то на ухо. Я почти ожидал, что она откусит его. Мужчина приник лицом к ее шее, кокетливо проводя обнаженными клыками по коже, оставляя на ней бледно-розовый след.

Ее сладострастная усмешка так и не добралась до глаз. В них читался ненасытный, прицельный голод, высматривающий следующую жертву.

Бедолага покраснел, когда губы Алины вдруг замерли на полуслове, а взгляд принялся изучать позолоченное убранство зала. Я видел, как прекрасные глаза медленно, неумолимо плывут сквозь толпу. Взгляд рассекал пространство. Искрящийся, он скользил, будто лезвие по точильному камню, и к тому моменту, когда он настиг меня, отточился до бритвенной остроты. И вокруг не осталось никого – только она и я.

Позвоночник пронзил электрический разряд, заставив клыки дернуться, будто я уже наметил добычу. Природа брала верх, и все мои мысли свелись к одному – наброситься. Покалывание в глазах от прилива крови зажгло в них краски, насыщенность залила собой все вокруг, размыв черно-белую слепоту.

В тот момент, когда наши взгляды сковало взаимное притяжение, лицо Алины перекосилось. Я видел, как в ее глазах промелькнули отрывки – все ужасы, что я ей устроил, всплыли из глубин, проламывая лед, будто раскаленный штык.

Я не знал, что страшнее – жажда увидеть, как она обратится в бегство, или то, что она сама двигалась навстречу, лишь разжигая во мне этот голод. Она так изящно вышла из разговора с тем, кем только что играла, и направилась сквозь толпу – словно истинная хозяйка этого места, величавая и гордая. С каждым ее шагом в мою сторону сердце билось все яростнее, неистовее, пока я не начал опасаться, что сорвусь.

Теперь она была достаточно близко, чтобы я различил ее запах, услышал легкое дыхание. Ее взгляд вцепился в мой. Все вокруг расплылось в тумане, а кровь, прилившая к глазам, делала образ Алины ослепительно ярким.

Она замерла прямо передо мной, и ее парфюм накрыл меня с головой – черная вишня и горький миндаль. Можно было сгинуть в этом аромате. Она опустила руку в перчатке мне на плечо и повела ладонью через грудь, медленно обходя вокруг меня.

Я следил за ней взглядом, рука легла ей на талию, когда она снова оказалась передо мной. Я шагнул навстречу, и мы закружились, словно уроборос, в котором неизвестно, где начало, а где конец.

Она вновь положила руку мне на плечо.

Я взял Алину за предплечье, притянул его ближе, и мои губы скользнули по ее запястью, затем вниз по руке, пока прохлада ее кожи не открылась мне – стоило ткани перчатки закончиться, а ее груди – прижаться к моей. Холод ее кожи был почти невыносим, он покалывал нервы, шипя, будто холодная вода на раскаленном чугуне.

Румянец на ее шее и щеках заставлял пульсацию в ушах и в груди нарастать. Алина попыталась высвободить руку, и я позволил шелковой оперной перчатке соскользнуть с ее предплечья.

Она дышала часто. Как бы спокойно она ни держалась, ее предательски выдавали вздымающаяся грудь и сердце, колотившееся где-то внутри.

Алина тянулась прочь – я притягивал ее к себе. Извечное противодействие, что превращало хаос в стремительный, подчиненный лишь нам пируэт. Ее ногти впивались в ткань моей одежды, желая добраться до кожи – так проявлялась скрытая жестокость, что опьяняла сердце лихорадочным восторгом, сила воплоти, что двигала нами, навеки скованными в смертельном вальсе.

Ее ногти оторвались от моих плеч, но я притянул ее еще ближе, не дав ей вырваться. И в тот же миг – острая боль в боку, будто укус. Глянув вниз, я увидел прекрасные, хрупкие пальцы, сжимающие рукоять небольшого кинжала, погруженного прямо под мою кожу.

– Существо. – Ее голос звучал иначе: теплый и твердый, спокойный и смертельный.

Я расслабился, вжимаясь в лезвие, позволяя ему войти глубже. Словно сама боль подтверждала реальность происходящего. Алина не отводила от меня взгляда.

Я усмехнулся, смотря на нее.

– А я-то думал, ты предпочитаешь наблюдать, пока потрошишь и режешь, жестокая девчонка.

– Боюсь, если начну смотреть, все окажется лишь сном, – произнесла она.

– Что ж… – Я притянул ее за талию еще ближе, и ее кожа обожгла мою всполохами возбуждения. – Оправдались твои надежды? – прошептал я прямо в ухо.

Она наклонилась, резко довернув лезвие вверх – достаточно, чтобы моя губа дернулась в судороге, прежде чем я обрел самообладание.

– Не так, как было бы, умри ты сейчас.

Один лишь звук ее голоса заставил меня вцепиться в нее еще яростнее, и тихое стрекотание, рожденное в горле, отозвалось эхом где-то глубоко в груди.

– Наконец-то. Я так жаждал вновь услышать этот яд в твоих словах.

У нее между бровей мелькнула морщинка – явная борьба с тем, что так и рвалось из груди наружу.

– Неужели в тебе не найдется ни капли снисхождения, чтобы отбросить эту злобу? – прошептал я, коснувшись нижней губой ее уха. Близко – достаточно, чтобы впиться, но сдержался.

– Я не хочу иметь с тобой ничего общего.

– Это ложь, я знаю, ты скучала по этому.

– Я счастлива и без тебя.

– Лжешь.

– Ты мне не нужен, мужчин вокруг полно.

– Я не мужчина.

– Существ тоже хватает. – Она усмехнулась.

– Так что, нашла себе компанию из существ? – Я приподнял бровь, изучая ее, хотя в мыслях уже представлял ее нагой.

– Не твое дело, с кем я провожу время.

– Глупо с твоей стороны так считать, но я тебя прощаю.

– Это тебе следует просить прощения.

– Да? И ты заставишь меня?

– Ты знаешь, что могу.

– Тогда сделай это. – Мой голос стал ниже, губы парили над ее губами.

Алина стала другой. Это было не взросление – скорее, перебродившая версия того, какой она была раньше. Ее наглость завораживала. Хотя по-настоящему бояться Алина никогда и не умела.

– Нет,– выдохнула она,– мне от тебя ничего не нужно, даже раскаяния. В этом зале, в этом городе, во всех окрестных поселениях – я могу иметь любого мужчину. Ты мне не нужен.

– Мне все равно, сколько мужчин в тебе побывало,– процедил я сквозь стиснутые зубы, вплетая пальцы в ее волосы у самого затылка и откидывая голову назад.– Важно лишь то, что твое тело знает, кому на самом деле принадлежит.

– Используешь меня, как всегда? – выплюнула она.

Я не смог сдержать смешка.

– Использую? Нет, лишь напоминаю.

– А было ли то, что стоит помнить?

– Упрямица.

Я склонил голову набок. Признаюсь, у меня уже слюнки текли при мысли поставить ее на место. Я сжал волосы Алины крепче, и ее руки взметнулись к моей груди, пытаясь сохранить хоть какую-то дистанцию.

Ее пульс отдавался в моих губах, коснувшихся шеи. Я привык владеть собой, но она стирала все правила одним лишь присутствием. Другая моя рука скользнула по ее талии, затем по пояснице, притянув бедра вплотную ко мне. Ее запах опьянял, вводя в транс. Пальцы замерли на швах платья, что облегало ее тело.

Глубоко в груди прокатилось низкое, довольное рычание. Я опускал поцелуи вдоль ее шеи, все ниже, к груди, плавно склоняя ее назад.

– Скажи, что не хочешь этого, – выдохнул я, встречаясь с ее взглядом снизу. Холодные, широко раскрытые глаза смотрели на меня сквозь ресницы.

– Я презираю тебя.

– Я не об этом спросил. – Я усмехнулся, пальцами впиваясь ей в бедро.

– Твои жесты ничего не значат.

– Когда ты выкрикивала мое имя, я слышал совсем не это.

– А не помнишь случайно, когда я в последний раз на тебя кричала?

– Разве можно забыть хотя бы одно оскорбление, слетевшее с этих нежных губ?

– Недостойный – определенно подходящее описание.

– Я бы описал тебя теми же словами. – Я провел языком между ее грудями и обратно вверх к шее.

– Алина? – раздался робкий голос.

Алина застыла у меня в объятиях, словно доска, ее взгляд устремился к тому, кто говорил. Если бы я ее не знал, то сказал бы, что она напугана.

– О,– почти мурлыкнул я.– Привет, Эдит.

Плечи Алины сжались от напряжения.

– Не будь грубой, – отчитал я, дернув ее за волосы и заставив повернуть лицо к Эдит. – Так ты обращаешься со своим Гнездом? Даже не поздороваешься?

– Эдит, пожалуйста… тебе нужно уйти, – взмолилась Алина.

Глаза Эдит широко раскрылись от ужаса и не могли оторваться от разворачивающейся перед ней сцены.

– Ты выглядишь так, будто увидела призрака.– Мне удалось придать голосу невинно-насмешливый оттенок, и я бросил взгляд на Алину.– У меня дежавю от нашей первой встречи, любовь моя, – поддразнил я.

– Алина… – Эдит прикрыла рот и нос ладонями, будто испытала вину.

Я прижался щекой к щеке Алины, разглядывая Эдит.

– Я должен благодарить тебя за то, что это случилось, Эдит. Без тебя я бы ее не нашел! – Я рассмеялся.

Как же все это восхитительно.

– Что… ты говоришь? – прошипела Алина.

– Хочешь рассказать ей?

Эдит выглядела так, будто вот-вот разрыдается. Я видел, как влага застилает ее глаза, а губы дрожат. Она избежала вопроса с помощью побега, растворившись обратно в толпе. Люди начали оборачиваться на захватывающее зрелище.

– Она весьма мила, да еще и болтлива, – прошептал я, слегка прикусив щеку моей возлюбленной, прежде чем она начала вырываться. – Ай-ай-ай! Я с тобой еще не закончил.

– Отпусти меня, – выдохнула Алина, отпихиваясь от моей груди.

– Никогда больше. – Я глубоко вдохнул, держа ее крепко. – Хотя, в духе старых времен, я дам тебе еще одну ночь покоя.

И несмотря на напряжение, я отпустил ее.

Она отшатнулась, а после, не теряя времени, улизнула от меня, растворившись в толпе тел. Я ухватился за нож в боку, выдернул его одним резким движением, и черная кровь закапала на мраморные плиты. Я покачал головой, вытерев лезвие с обеих сторон о свой пиджак.

До следующей встречи, моя дорогая тень.

Обычно вечерние ритуалы были для меня самым отрадным временем, но сегодня я не могла заставить себя насладиться ни одним из них.

Даже самые любимые моменты дня были омрачены всепоглощающим чувством вины, что медленно сжимало мои внутренности. Я не могла заставить себя есть, дышать, мыслить. Дорога домой уподобилась маршу к обрыву, окрашенному ужасом перед необходимостью притворяться, будто все в порядке. Время, предназначенное для отдыха, вновь превратится в спектакль.

Вся семья собралась в гостиной. Большинство теснилось у огня, помогая друг другу подготовиться ко сну. Я рассеянно расчесывала волосы Фиби, пока та сидела рядом со мной на диване. Весь день я истязала свои губы, покусывая их в предвкушении того, как найду оставшиеся флаконы с ядом после отхождения всех ко сну.

Если раньше мое существо не тревожило меня в присутствии других, то теперь, судя по вчерашним событиям, оно переросло эту сдержанность. Беспокойство – вот единственное слово, которым я могла описать свои чувства относительно этой перемены в его повадках.

Я думала, моих слов много лет назад хватило, чтобы разорвать эти узы, но явно ошиблась. Он был одержим. Если он всерьез считал, что имеет надо мной какую-то власть, конечно, он стал бы меня искать. Мне следовало быть осторожнее.

Единственное, о чем я молила, – чтобы ошибки моего прошлого не коснулись Гнезда. Знание того, на что он способен, особенно если его игнорировать, наполняло меня дискомфортом, тяжелым и сковывающим, словно раскаленный пар в герметичном котле.

Я никому не рассказала о случившемся, даже Фиби. Эдит домой не вернулась.

Возможно, я скрывала это от них из стыда, хотя и планировала рассказать в более подходящее время. Хорошего момента для плохих новостей не бывает никогда, но я предпочла бы нести это бремя в одиночку. Лишь до тех пор, пока не возьму ситуацию под контроль.

Образы недавней встречи преследовали мое подсознание. В каком-то смысле это было похоже на сон. Меня охватил слишком хорошо знакомый трепет, когда его хватка сковала мое тело, когда его пальцы впились в кожу, оставляя синяки, когда я ощутила…

Нет, хватит. Выбрось это из головы.

– Алина?

Фиби смотрела на меня так, словно уже что-то спросила, а я не расслышала.

– Что? – пробормотала я. – Кажется, отвлеклась… Что ты сказала?

– Ты какая-то тихая. Все в порядке? Выглядишь бледнее обычного.

– Да, все хорошо. Просто невезучая охота выбила из колеи.

– Уверена?

– Абсолютно.

– Не могла бы ты принести мне дополнительное одеяло с верхнего этажа?

– Конечно. – Я кивнула и поднялась с дивана.

Средние ступени пронзительно взвыли под моей тяжестью, пока я медленно поднималась. Чем дальше я углублялась в дом, тем больше свет растворялся в полумраке, и комнаты окрашивались в синеватые тона от холодного воздуха, проникавшего с улицы.

Комната, которую мы делили с Фиби, была не мрачнее прочих. Я сидела одна на кровати, держа сложенное одеяло на коленях. От частого использования на нем начали появляться маленькие катышки. Я вспомнила, как Аделина сделала его для нас, когда ей подарили ткацкий станок. Это был такой простой жест, но что-то в подарке, созданном вручную, наполняло меня приятным теплом и ощущением дома.

За окном пушистый снег прилипал к стеклу, а поднявшийся ветер скребся по нему шелестящим звуком. В комнате царил особый покой. Та блаженная тишина, что доступна лишь в минуты глубокой задумчивости.

Я легла на кровать и уставилась в потолок, без трещин, виднелось лишь небольшое влажное пятно.

Сердце было тяжелым, будто билось с усилием. Словно с каждым вдохом я погружалась глубже в вязкую, затягивающую трясину. Именно это чувство я так радостно игнорировала, приняв утреннюю дозу и отправившись по своим делам. Не было времени предаваться подобным переживаниям, когда столько людей зависело от моей собранности. Оставалось лишь закрыть глаза и надеяться на то, что смогу все это отпустить.

Пока сознание металось между сном и явью, на самой его грани заскрежетало жужжание летней цикады.

Я открыла глаза. Комната была пуста.

Затем звук повторился снова, но уже в сопровождении шагов.

Я повернула голову к двери спальни. В темноте едва угадывались очертания перил, двери напротив, небольшого столика в коридоре с увядшими, забытыми в вазе цветами. Свет с нижнего этажа пробивался наверх, едва касаясь края ступеней.

Шаги слышались в дальнем конце коридора, а с ними и более отчетливое стрекотание: будто щелчки лишь набирали силу.

Сердце взметнулось в груди с той же быстротой, с которой я вскочила. Кулаки вцепились в простыни, словно ища опору. Бежать? Лестница рядом. Но как далеко она от того места? Он может быть прямо за дверью, в считанных шагах, просто вне поля зрения.

Я поднялась и пошла вперед, ступая с пятки на носок, чтобы не тревожить скрипучие доски. Оказавшись в дверном проеме, задержала дыхание и шагнула в темноту. Краем глаза увидела свет снизу, но также и новую тень в моем доме. В дальнем конце коридора было окно, и сейчас его загораживала худая фигура и вспыхнувшие в темноте глаза.

Все, что я слышала, – это шум крови в ушах, а затем щелчок, вспышку пламени и тление закуренной сигареты. Силуэт прислонился к окну, откинув голову, чтобы выпустить ровную струйку дыма.

Что ты будешь делать?

Я замерла, зная, что любое движение может спровоцировать его. Он мог убить меня прямо здесь, и, полагаю, меня бы не нашли, пока все бы не разошлись по своим кроватям – если бы он оказался настолько милостив, чтобы оставить мое тело на их попечение.

Его рука резко метнулась, и в воздухе мелькнул какой-то предмет. Я поймала его на лету, почти не глядя. Тень по-прежнему стояла на месте, пока моя рука оставалась поднятой. Что-то острое впилось в ладонь.

Тень не шелохнулась, лишь тлеющий кончик сигареты то разгорался, то угасал. Я медленно опустила руку: в ней был носовой платок. Осторожно, все еще не отрывая от темной фигуры глаз, я развернула шелковые изумрудные складки, обнажив длинный фарфоровый клык, лежащий посередине. Я уже видела владельца этих вещей.

Я отступила назад, споткнувшись на первой же ступеньке. Внезапно рука впилась в мой воротник, сдавив горло. Я ухватилась за его запястье – из страха или инстинкта самосохранения, сама не знала.

Лишь тогда я увидела лицо Сайласа.

И одного этого было достаточно, чтобы разжечь во мне ярость.

Крик с первого этажа и поднявшийся хаос заставили меня встрепенуться. Я вонзила ногти в его запястье и откинулась всем своим телом назад, мы оба полетели вниз, ударившись о стену перед последними ступенями. Сайлас упал на спину, а я, оседлав его, дважды ударила костяшками ему в лицо, прежде чем он впился зубами в мое запястье.

Я отпрянула с криком – его зубы разодрали мне запястье, оставив кровавую борозду. Он уже кинулся вперед, но успел схватить лишь край моей юбки, прежде чем обмяк и рухнул мне на колени, сбитый ударом сзади.

Фиби стояла с прикладом ружья в руках, на дереве расплывалось черное пятно крови Сайласа.

Мы ловили воздух, с трудом сдерживая прерывистое, измотанное дыхание.

Мы использовали снег с улицы, чтобы охладить раны. Серьезно никто не пострадал. Худшее досталось мне. Я перевязала руку – порез уже не кровоточил, но кожа вокруг была слегка припухшей.

Часть девушек теснилась наверху. Мэри помогала прикладывать лед к синякам. Фиби была внизу и разбиралась с ситуацией как могла.

Снизу донесся шум, переросший в крики.

Ребекка постучала в дверной проем моей комнаты, и все – включая меня – устремили на нее взгляды. Она резко мотнула головой в сторону лестницы, первым делом протянув рукоять топора.

Я глубоко вздохнула, потерла руку и поднялась. Взяла у нее топор и спустилась вниз.

Из-за внезапно участившегося сердцебиения, грохотавшего в ушах, я почти не различала происходящего. Еще крики, затем – грохот металла.

В гостиной меня ждал кошмар, отложенный, но наконец настигший.

Девушки теснились, беспокойно переминаясь с ноги на ногу.

– Пропустите меня.

Я толкнула одно плечо, затем другое, пока стена из тел не расступилась.

Две мои жизни наконец столкнулись – самым худшим из возможных способов. Один только взгляд Сайласа выдавал в нем человека, рядом с которым только что рванула мина, – и это не считая свежих следов побоев на лице. Но в ту же секунду, как я переступила порог комнаты, его потрясенная маска дрогнула – будто он надеялся, что я не замечу притворства за этой личиной ужаса.

Как постыдно. Для него, разумеется.

Я наконец перевела взгляд на того, кто стоял рядом с ним.

Сердце замерло, и ледяная волна пробежала по жилам, опережая отлив крови, что устремился в ноги, пытаясь удержать меня на месте. Рядом с Сайласом, на коленях и в не менее плачевном состоянии, стоял Люка Новиков.

Мой взгляд переметнулся к Фиби, застывшей перед ними. Она держала ствол обреза в метре от лица Сайласа.

– Гости? – Я приблизилась медленно, осторожно. Девушки, не занятые прямым наведением оружия, отступили, давая нам пространство.

Фиби не отводила глаз от Сайласа, когда спросила меня:

– Ты уверена, что хочешь здесь быть?

– А почему бы и нет?

– Тебе не обязательно, если чувствуешь…

– Я чувствую, что мое место именно здесь.

После секундной паузы она отступила.

Я презрительно окинула взглядом двух псов передо мной. Ребекка держала винчестер, прислоненным к их затылкам.

– Поза вам к лицу. – Я склонила голову набок, глядя на Сайласа.

– Это только ради тебя, – усмехнулся он.

Я проигнорировала его реплику, сделав шаг в сторону, чтобы посмотреть на Люку. Тупым концом топора приподняла ему подбородок. Затем протянула руку и провела ногтем по шраму на его лице.

– Осторожнее, – предупредил Люка, темные глаза не дрогнули. – Не хотелось бы напоминать, что я кусаюсь.

– Взаимно. – Я оскалилась, приподнимая его подбородок еще выше. – Мне всегда было интересно, что с тобой случилось. Судя по запаху горелой плоти, я решила, что ты погиб. Никогда не думала, что, если выживешь, это оставит такое прекрасное клеймо.

Выражение лица Люки становилось лишь более игривым по мере моих слов, и он потянулся к моему прикосновению.

– Если уж говорить о травмах…

Раздался резкий хлопок – тыльная сторона моей ладони встретилась с лицом Люки. Он вздрогнул, но лишь уставился на Сайласа.

– Как мило. Когда вы двое успели стать сообщниками? – поддразнила я, отступив, чтобы получше разглядеть обоих.

– Долгая история, – сказал Сайлас.

– Должно быть, захватывающая. Мне интересно, как в твоей голове уложилась мысль, что привести сюда моего мучителя – хорошая идея.

– Ну, если бы ты не сбежала, то увидела бы прекрасный жест, который я посвятил тебе. – Сайлас осклабился.

– Прекрасным жестом было бы довести дело до конца. – Я перекатила топор в ладони. – Но ты, полагаю, не из тех, кто доводит что-либо до конца.

– Видимо, мы оба никудышны в своем деле.

– Хочешь проверить эту теорию? Дегустацией чего-нибудь новенького?

– Не после того, что твой яд сделал с Гнездом, – медленно проговорил Сайлас, словно надеясь, что слова меня зацепят. – Я думал, ты оценишь, что все они исчезли после того, что случилось.

– Исчезли? Что ты имеешь в виду? – раздался голос Фиби позади меня.

– Ах, моя сестренка решила заговорить со мной! Здравствуй, Фиби, как поживаешь?– поддразнил он ее.– Слышал, ты замужем! Кто же этот счастливый мужчина?

– Сайлас, – голос ее стал тверже, – что значит «исчезли»?

– Буквально то, что сказал. Я вас, голубки, повсюду искал, но вся эта история с кучей трупов слегка помешала.

Я видела, как в ее глазах вспыхивало понимание, прежде чем Фиби окончательно побледнела.

– Говори яснее, – потребовала я.

– Лондонского Гнезда больше не существует. – Сайлас сделал небрежный жест плечом.

Я перевела взгляд на Люку, но он даже не смотрел в нашу сторону. Вес произнесенного начал обрушиваться на меня. Положение было серьезным, раз Люка молчал.

– Ребекка, – обратилась я к темноволосой женщине, но мне даже не пришлось просить – она и так поняла, что от нее требуется.

– Обычно, когда оказывают такую услугу, говорят «спасибо», – нахмурился Сайлас.

Ребекка вернулась с бутылкой из янтарного стекла.

Впервые оба мужчины не произнесли ни слова.

Внутри покоилась игла длиной почти в саму бутылку. Я медленно извлекла ее и наблюдала, как она мерцает в свете огня. Когда я приблизилась к нашим пленникам, пол скрипнул под моим весом.

– Вот что сейчас произойдет, – начала я.

Глаза Сайласа были прикованы к игле, он откровенно недоумевал, а вот Люка прекрасно понимал, что это такое.

– Вы оба завершите свою экскурсию досрочно. Сядете на ближайший поезд из Баффало и возвратитесь в тот круг ада, откуда выползли, и больше здесь не появитесь.– Я говорила медленно, чтобы слова как следует просочились в их головы.– В противном случае, если вы все же решите вернуться, я сделаю вас подопытными. Я свяжу вас узлами, и вы проживете остаток жизни в лаборатории. Вы будете существовать лишь для того, чтобы я выкачивала из вас почти все жидкости, что вы способны производить, поддерживая вас живыми ровно настолько, чтобы вы не сдохли.– Я снова сделала шаг к Люке.– Если повезет, я убью вас. Но нет, никаких больше увечий – это будет медленная и мучительная смерть. Ты, полагаю, хорошо помнишь это ощущение, верно, Люка?

В его взгляде было столько злобы, что я почти чувствовала ее вкус на языке. Я замерла с иглой над его шрамом, затем медленно перенесла ее на другую сторону его лица, на волосок от нетронутой кожи. Его челюсть дернулась, и это вызвало у меня самую радостную улыбку.

– Значит, мы поняли друг друга? – Я снова выпрямилась. – Проводите их.

Когда я повернулась, чтобы выйти из гостиной, то услышала голос.

– У меня есть предложение, – выпалил Сайлас. – Скромное.

Вздох, вырвавшийся из моей груди, наверняка услышали все. Сдерживать ярость оказалось сложнее, чем мне представлялось. Я неохотно повернулась. Махнула рукой, чтобы он продолжал, а после вновь опустила ее на рукоять топора.

– У вас проблема с падшими, верно? Они подбираются все ближе к вашему Гнезду, – заявил он.

Мои плечи напряглись. Другие любопытные взгляды тут же устремились на меня.

Я упрямо подняла подбородок.

– Никакой проблемы нет.

– Вы уязвимы. – Он поднялся. Люка бросил на него предостерегающий взгляд, острее любого, направленного на них оружия, заставив Сайласа поднять руки в попытке выглядеть безобидным. – Если вы не справляетесь с падшими, то как справитесь с организованными, вменяемыми вайперами?

– Мы прекрасно справляемся.

– Я слышал, у вас есть что-то вроде профсоюза для Гостей. – Он сделал шаг вперед. – Что ж, хвалю. Очаровательно, что вы думаете, будто он продержится с ростом населения этого города.

– Все работает идеально.

– А что будет, когда им надоест ваша власть? Они выволокут каждую из вас из этого дома и запрут в позолоченной клетке. А тебя, Алина? О, с тобой они позабавятся особенно, если разозлишь их сильнее, чем уже сейчас.

– Они уважают меня.

– Они тебя презирают, – выдохнул он с шипением. – Ты стоишь у них на пути, и, поверь, они без проблем устранят тебя, когда пресытятся.

По комнате пробежал встревоженный шепот, некоторые девушки даже опустили оружие, отвлеченные новоявленным страхом.

– Этого не произойдет, – сказала я и перевела взгляд с девушек на него.

– Возможно. – Сайлас пожал плечами. Теперь он мог стоять, раз на него больше не было направлено столько клинков. – Но что я знаю? Я всего-навсего сверг целое Гнездо. Полагаю, я профан в этих грязных политических играх. Возможно, я вообще ничего не смыслю, – пропел он с поддельной невинностью.

– Зачем ты здесь? – Я уставилась на него.

Он медленно шагнул ко мне, и оба мы отдавали себе отчет: на нас смотрело множество глаз. Два хищника, нос к носу.

– Я хочу, чтобы ты присоединилась ко мне.

– Нет.

– Ты даже не выслушала условия.

– Мне не нужно их слушать, чтобы знать, что они будут несправедливы.

– Все равно выслушай, а потом реши сама. Мы дадим тебе неделю обдумать этот вопрос. – Мы с Сайласом стояли близко. В его глазах мелькнул садистский огонек, желавший воспламенить меня, точно сухую шерсть.

Воздух в комнате стал разреженным, таким тяжелым, что я могла его ощущать.

– Говори прямо, чего ты хочешь? – понизила я голос, чувствуя себя неловко под пристальными взглядами, ловящими каждое наше слово.

– Мое Гнездо – самое могущественное в Нью-Йорке. Имение занимает целый городской квартал, – пояснил Сайлас, искоса наблюдая за толпой, чтобы оценить реакцию. По комнате поползли приглушенные перешептывания.

Довольный, он снова устремил взгляд на меня.

– Ты хочешь, чтобы мы стали его частью. – Мне стоило огромного труда сохранять лицо, хотя бы внешне. Я не доставлю ему удовольствия наблюдать, как я потею от напряжения.

– Да. У нас собраны одни из самых талантливых вайперов Нового Света. Наше Гнездо не сковано классами, семейными связями или родословной. К сожалению, из-за этого у нас также нет Гостей, поскольку в городе их ограниченное количество.

– Но это не все, – констатировала я.

– Твои девочки будут жить не просто в комфорте – они будут жить в роскоши.

За спиной снова поднялся встревоженный гул, и, кажется, его обманные слова уже находили отклик. Он не мог предлагать это просто так, без условий.

– В чем подвох?

– Они будут защищены куда лучше, чем в любых заповедниках или дворцах, – продолжал он.

– Что ты от меня скрываешь?

– Имение в пять с половиной этажей, из окон на север и запад виден парк…

– Что ты хочешь от меня? – Мой голос прозвучал напряженно.

– …лучшие наряды, привозные продукты, содержание, что угодно.

– Сайлас.

– Выходи за меня.

Все замерли. В тишине были слышны лишь потрескивание углей в камине и скрип шатких половиц. Любой шепот звучал оглушительно.

– Нет, – это первое, что вырвалось у меня изо рта.

– Мне не нужен ответ сию секунду. Подумай об этом – ради твоего же Гнезда.

– Я стану твоей пленницей.

– Будешь ты моей любимицей или пленницей – зависит лишь от тебя.

– Убирайся.

– Алина…

– Я сказала: убирайся! – закричала я, и топор со слабым свистом рассек воздух.

Сайлас отклонился назад, заложив руки за спину, и по его лицу поползла торжествующая ухмылка. Он сделал шаг назад.

– Неделя, – предупредил он, и его глаза потемнели. – У тебя неделя, чтобы решить.

– Убирайся, пока я не решила, каким именно способом хочу тебя выпотрошить, – прошипела я.

Он тихо присвистнул, изображая изумление.

– Все та же колючка, – усмехнулся он, кивнув Люке, чтобы тот поднимался. – Энергию советую поберечь.

Я пробилась сквозь толпу девушек и вылетела из комнаты, не дав ему договорить. Еще одно слово – и я взорвалась бы от бешенства. Какая наглость – пытаться согнуть мою волю. Возможно, я бы даже обдумала сделку, не будь в ней этого унизительного условия. С самого начала было очевидно: он хочет лишь владеть. Для него все это – сплошная забава.

Ничего не изменилось.

Пока я собирала бутылки в корзину для доставки на дом, над дверью прозвенел колокольчик.

– Мы закрыты до полудня, приходите позже, – крикнула я, не оборачиваясь.

– Алина? – раздался робкий голос Эдит.

Я подняла на нее взгляд, прищурившись. Она переминалась с ноги на ногу, стоя в дверном проеме, выглядя так, будто вот-вот расплачется.

– Что такое?

– Я хотела объясниться… извиниться.

– У меня очень мало правил, Эдит. Неужели ты не могла соблюсти хотя бы одно? – Я надела пальто, прежде чем перекинуть ручку корзины через локоть.

– Я знаю, знаю! – взвизгнула она, бросаясь к прилавку, словно горя желанием меня убедить.

– Что ты ему рассказала?

– Ничего! Чуть-чуть о профсоюзе, о местности – но я никогда не говорила ему, где находится Гнездо! – Она шла за мной по пятам, пока мы приближались к двери.

– А что он сказал тебе?

– Он сказал, что ищет женщину… Я бы не стала с ним говорить, если бы знала, что они ищут тебя. – На глазах у нее выступили слезы. – Мне было так его жаль. Он сказал, что ищет свою потерянную любовь, и я… я…

– Понимаю. – Я остановилась в дверном проеме.

Ее брови взметнулись от облегчения.

– Правда?

– Да, он весьма манипулятивен и жесток. Я не виню тебя за то, что ты поверила его лжи. – Я натянула перчатки и бегло глянула на улицу. – Но… – сделала паузу и повернулась к ней, – именно поэтому у меня есть правило не говорить с мужчинами о Гнезде. Легко обмануться теми, кто сулит благие намерения. Одним словам доверять нельзя.

– Это больше не повторится. – Она была жалкой, такой слабой, умоляя меня. Я с трудом могла смотреть на нее.

– Знаю. Верю, что ты усвоила урок. – Я положила руку ей на плечо, чтобы успокоить. – Сначала нам нужно решить эту проблему. Не пускай их на территорию.

– Да, я слышала о прошлой ночи.

Мышца на моей челюсти дернулась от напряжения.

– О, неужели?

– Ты примешь его предложение?

– Нет.

Эдит быстро опустила глаза, уставившись в пол.

– Иди отдохни. Тебя ждет долгая смена, – сказала я ей, убирая руку, и вышла из лавки. – Возьми, пожалуйста, дополнительные часы, на всякий случай.

Такие девушки, как она, временами раздражали меня, но я должна была помнить: не каждая женщина столь же сильна или опытна в делах с мужчинами. Эдит поймет, когда перерастет ту христианскую надежду, будто в глубине души все хорошие. Для нее было крайне важно осознать: не все желают ей добра.

Дневные дела были для меня отрадой. Они приносили покой, хотя с каждым разом находить удовольствие в простом становилось все труднее. Точно пытаться съесть яблоко, которое на языке обращается в пепел.

Мысли все кружились вокруг прошлой ночи. Как же хотелось верить, что это был лишь кошмар. Девушки ступали вокруг меня осторожно, не зная, как истолковать увиденное. Слова Сайласа удачно посеяли в них страх.

Он губил все.

В этой рассеянности я наткнулась плечом на кого-то на тротуаре и выронила корзину.

– Ох, простите… – пробормотала я, приседая, чтобы собрать бутылочки из снега. Моя рука коснулась руки в черной кожаной перчатке.

Легок на помине.

– Смотри, куда идешь, – прошипела я.

– Доброе утро, мой смертоносный цветочек. Что случилось с вежливыми приветствиями? – рассмеялся Сайлас.

– Они приберегаются для порядочных людей, а не для животных. – Я тут же повернула обратно на тропинку.

– А что же ты приберегла для такого зверя, как я? – Он ловко продел свою руку под мою. – Надеюсь, что-то с меньшим количеством одежды?

– Отстань от меня.

– Подумала над моим предложением? – Его рука сжала мою крепче.

– Конечно, нет. Я не стала бы даже рассматривать подобную шутку.

– Что же случилось с искусством торга? – Он нахмурился.

– Это называется запугиванием.

– Смотри, торг обычно начинается с предложения, затем ты выдвигаешь встречное, а я свое…

– Не нужно объяснять мне основы торга.

– О, я не был уверен, раз ты еще не выдвинула встречное.

– Ладно. – Я остановилась и повернулась к нему лицом. – Новые условия. Никакого брака, ты принимаешь правила моего Гнезда и финансируешь все.

– Брак остается, и я принимаю все остальные условия.

– Не оскорбляй меня.

– Тебе должно льстить мое предложение, ведь ты весьма неприятная леди. Тебе повезло, что я нахожу это милым.

– Я счастлива остаться старой девой, спасибо большое.

– Какие правила в твоем Гнезде? – спросил он, пока мы продолжали путь к центру города.

– Автономия, рациональное использование, практичность, – пробормотала я нараспев.

– Хотелось бы узнать побольше об этих терминах, прежде чем включать их в наш торг.

– Вы умный человек, мистер Форбс. Я знаю, вы прекрасно понимаете значение этих слов, – начала я. – Все, что имеет для меня значение, – это благополучие Гнезда.

– Сообщества?

– Да. Например, избавление от неприятных мужчин.

– А, все та же старая афера?

– Она изменилась.

– Каким образом?

– Оказывается, я могу выжать капельку пользы даже из таких, как ты. Лекарства и яды, например.

– Когда-нибудь я с удовольствием покопаюсь в твоих мыслях. – Сайлас бросил на меня взгляд, в котором сквозило нечто вроде потехи. – Я могу принять эти дополнения. Но мое исходное условие остается в силе.

– Что ж, у меня есть неделя, чтобы отказаться.

– У тебя есть неделя, чтобы решить, что ты предпочитаешь: бриллианты, рубины или изумруды.

– То, что сильнее опустошит твой кошелек, – пробормотала я. – Ответ все равно «нет», даже если принесешь камень размером с мою голову.

Мы остановились у мясной лавки. Настала моя очередь забирать свежие продукты для ужина, так как у нас кончилось мясо. Картофеля и консервированных запасов для рагу по-прежнему было более чем достаточно.

– Алина! – окликнул меня дородный мужчина из-за прилавка, скользнув по Сайласу удивленным взглядом. Я его не винила. Обычно выполнение поручений было моим единственным временем наедине с собой. К несчастью, сегодня у меня появилась компания. – Что будете брать? Как обычно?

– Да, восемь фунтов, – ответила я.

Мясник понимающе кивнул, хотя уже тянулся за теми стейками, что я, как правило, выбирала. Обычный выбор для меня всегда означал самый экономичный отруб говядины – чтобы растянуть его на три дня для девочек.

– Почему ты берешь такие дешевые стейки? – нахмурил брови Сайлас.

– А как иначе прокормить большую группу?

– Надеюсь, чем-то более качественным. Дела с ядами идут неважно? – поддразнил он меня.

– Замолчи, – пробормотала я, когда мясник вернулся с аккуратно завернутыми в коричневую бумагу и перевязанными веревкой отрубами.

– Я не следил за текущим рынком фармацевтики. Он был к тебе благосклонен с тех пор, как ты прибыла? – спросил Сайлас, пока я заканчивала расчет и получала сдачу.

– Процветает, вообще-то. По крайней мере, моя лавка, – сказала я, когда мы вышли.

– Неужели спрос на твои чудо-эликсиры так велик?

– Конечно.

– Это твой единственный доход?

– Не твое дело.

– Ты собираешь взносы с тех, кто в доме? А другие за его пределами есть?

– Да, все Гости города входят в наш профсоюз. И не вздумай что-то замышлять, я уже предупредила их о тебе.

– Как это работает? Вайперы что, и впрямь настолько отчаянны, что платят свободным Гостям?

– Они должны уважать нашу автономию, ведь Гость сам выбирает, кому позволить кормиться. Гость получает плату за каждое кормление. Нашим телам не должно причиняться вреда, вайперы обязаны предоставлять Гостям питание, и, наконец, у них должен быть на месте врач, – объяснила я.

– Слишком много ограничений.

– Больше никакой вседозволенности. Мы устанавливаем правила цивилизованности.

– А тебе платят за то, что ты сводничаешь? – ехидно усмехнулся Сайлас.

– Нет, я не получаю с этого ни цента.

– Значит, у тебя были другие партнеры для кормления?

– Время от времени, – ответила я и добавила: – Ты слишком любопытен.

– Я всего лишь защищаю свои будущие вложения.

Сайлас вдруг стащил меня с тротуара в узкий проулок между зданиями. Его грудь вдавилась в мою. Я почувствовала за спиной жесткую кирпичную кладку. От него исходил такой жар, словно под пальто он прятал раскаленные угли.

– Я не собственность, – отчитала его.

– Я такого не говорил.

– По сути, так и сказал.

– Ты такая же едкая, как я помню. – Он взял мое лицо в затянутую перчаткой руку, и наши носы оказались в дюйме друг от друга.

– А ты упрям, как гробовый гвоздь. – Я заерзала в его хватке, отворачиваясь, чтобы смотреть на тротуар. Мимо переулка проходили люди, не подозревая о нашем присутствии в тени.

– День только начался, а ты уже мрачна? – Сайлас снова повернул мое лицо к себе.

Свет из переулка едва пробивался внутрь, и от ледяных сугробов, устилавших землю, веяло пронизывающим холодом.

Смотреть на Сайласа было невыносимо. Столько воспоминаний, связанных с этими глазами, были отравлены. Его зрачки резко сузились, когда я промолчала. Между нами витали десятки невысказанных слов, но ни одно так и не сорвалось с губ, не превратилось даже в шепот.

Мы оставались неподвиджны несколько мгновений – все они казались украденными. Единственным доказательством, что мы живы, были клубы пара на морозе, выдававшие наше дыхание.

Сайлас поцеловал меня. Его губы оказались такими же теплыми, как я помнила, а может, и горячее теперь, на холоде. Рука скользнула к моей пояснице, удерживая. Большим пальцем он мягко провел по щеке. Зажатая между стеной и им, я, пожалуй, имела больше шансов провалиться сквозь кирпич. Сайлас, похоже, не собирался меня отпускать.

Его губы прижались к моим сильнее, глубже, словно он наконец-то пировал после долгого голода.

– Хватит, – выдохнула я.

– Не могу себя заставить. – Он осыпал поцелуями уголок моего рта, щеку, добрался до уха и прикусил кожу там, где шея встречается с линией челюсти.

– Я пока не простила тебя. – Моя рука поднялась, чтобы вцепиться в прядь его волос и оттянуть, но попытка оказалась тщетной.

– Пока, – повторил Сайлас, медленно проведя горячим влажным языком по моей шее.

– Ты не можешь просто загладить содеянное, временно притворяясь приятным.

– Ты считаешь меня приятным? – почти присвистнул он. Я почувствовала, как его дыхание опалило шею. Он поместил колено между моих ног, раздвигая их, и одновременно приподнимая мою ногу.

– Каким угодно, только не приятным. – Я заерзала.

– Такая лесть вызывает во мне желание быть щедрым. – Сайлас задрал мою юбку и снял перчатку.

– Что ты… – Он запихнул перчатку мне в рот, прижав ее ладонью.

Я вцепилась в его запястье, пытаясь оторвать руку от своего рта, но мои протесты были заглушены.

– Тсс-с, успокойся. – Сайлас оскалился. – Прикуси ее, если нужно. Ты же не хочешь, чтобы прохожие услышали?

Мои глаза расширились, когда его рука исчезла под тканью моей юбки. Он приподнял мою ногу, зацепив ее за внешнюю сторону своего бедра. Два пальца скользнули между моих ног, раздвигая и дразня половые губы с выступившей между ними влагой.

Я вздрогнула от его прикосновения. Рука Сайласа была единственным, что спасало от холода, если не считать двух слоев шерстяных чулок.

Его губы приникли к моей шее, всасывая кожу, в то время как он сжал мое лоно в своей ладони. Один палец вошел внутрь, а за ним и второй.

Из моего рта вырвался приглушенный, жалкий писк. Глаза метались в поисках укрытия, надеясь, что наша поза достаточно хорошо скроет меня от любых случайных взглядов.

– Ты так хорошо себя ведешь, и все для меня, – прошептал он мне на ухо, пока его пальцы скользили внутрь и наружу. Хотя внешне Сайлас оставался невозмутимым, он явно наслаждался каждой реакцией, которую мог выжать из меня.

Я зажмурилась, отказывая ему в удовольствии увидеть мои эмоции, но чувствуя, как по лицу разливается жар.

Его пальцы изогнулись внутри меня, скользя вдоль передней стенки влагалища, а затем нажали на нее мягкими пульсирующими движениями. Я застонала и сжала его запястье еще крепче, так же, как и его пальцы внутри себя. Мой живот напрягся, сопротивляясь его движениям, в то время как нервное напряжение заставляло меня дрожать.

– Ты так прекрасно сжимаешь мои пальцы, – прошептал Сайлас. – Это возрождает в моей памяти приятные воспоминания.

Я прислонилась затылком к стене и посмотрела на него снизу вверх. Он нависал надо мной, все быстрее двигаясь внутри меня. Я томно выдохнула, прижимаясь к стене, потому что моя единственная опорная нога начала уставать.

– Терпи, – тихо сказал Сайлас, медленно вводя третий палец.

К своему стыду, я застонала под его рукой. Мое тело поразительно быстро адаптировалось, принимая его все глубже, не спрашивая разрешения у мозга.

Я замотала головой, вырываясь из хватки Сайласа. Мои руки взметнулись к его груди, я оттолкнула его. Он сжал мои щеки пальцами и притянул к себе.

– Нет, я хочу видеть тебя, когда ты кончишь. – От его зловещего выражения лица узел в животе затянулся еще туже. Жар все усиливался, грозя превратить меня в размазню, готовую получить удовольствие от такого порочного, мерзкого чудовища, как он.

Сайлас не сбавлял темп, и вскоре я практически растаяла в его руках. Колени наконец подогнулись, и я сползла по стене на землю. Если бы он меня не поддерживал, я бы упала на гравий.

Я на мгновение зажмурилась, а потом снова открыла глаза и посмотрела на него. Тучи рассеялись, и солнце осветило его светловолосую голову, словно нимб ангела, но я знала наверняка, как много прекрасных обличий может быть у дьявола.

Пока я пыталась взять себя в руки, он вытащил перчатку у меня изо рта. Я закашлялась, почувствовав привкус кожи, и вдохнула поглубже.

Взгляд Сайласа был прикован к моим губам. Его близость давила, удушала сильнее, чем перчатка. Каждый мой выдох успевал лишь коснуться его губ, прежде чем рассеяться в воздухе. Он наклонился ближе, и кирпичная стена за моей спиной вдавилась в плоть.

– Вот оно. – Его губы были так близко к моим, что я чувствовала каждое слово, которое он шептал мне на кожу. – Это выражение на твоем лице. Ты делаешь такое же, когда трогаешь себя?

Я впилась ему в губу, пока не выступила кровь, но это не остановило Сайласа от того, чтобы резко загнуть пальцы внутри меня.

Мое горло начало гореть, сжалось.

– Я спрошу тебя в последний раз, предоставлю шанс на мир. Отвечай осторожно. От этого будет зависеть твоя жизнь. – Его губы зависли прямо над моими. – Отдайся мне.

– Ты не спрашиваешь.– Мое горло сжалось, издав легкий свист от напряжения.– Ты требуешь. И будешь продолжать требовать, пока я не найду способ покончить с тобой и тебе подобными, гнусное чудовище.

Сайлас вздохнул и провел большим пальцем по моей губе, размазывая свою кровь, словно совершая ритуальное помазание.

Я закашлялась, не в силах сдержать жгучие слезы. Сухой воздух затруднял борьбу с удушьем. Он просто стоял и наблюдал с болезненным любопытством, словно проводил жестокий эксперимент.

– Ты могла бы получить все, лишь произнеся два слова.– Он кокетливо улыбнулся, в то время как я начинала тяжело дышать.– Это было бы так просто. Все, что тебе нужно сказать, это…– произнес он, наклонившись так, что его тень накрыла меня почти целиком, а щека прижалась к моей,– «Я твоя».

Мне удался смешок, больше похожий на кашель, на спазм.

– Даже… при смерти… я не произнесу этих слов.

Я хрипло выдыхала, слезы затуманивали зрение и согревали щеки, которые начинали неметь.

Его губы, скользнув от уха по щеке, вобрали соленый вкус слез и замерли – в миллиметре от моих губ. Я потянулась ближе, к противоядию, которое было так близко, но Сайлас отстранился. Я теряла сознание и возвращалась, его глаза то расплывались, то прояснялись в моем видении.

– Пожалуйста… – беззвучно прошептала я, но больше не могла вымолвить ни слова.

Он прикрыл мои уста ладонью и поцеловал ее тыльную сторону. Тело обмякло, звезды в глазах помутнели, я различала лишь свет и тени. Даже обездвиженную, меня по-прежнему сжимали цепкие объятия. Все, что я могла, – это выдохнуть, и тогда я почувствовала прикосновение его губ к моим – легкое, точно греза.

– Чувствуешь, Алина? Свою жизнь, висящую на кончике моего языка? – Его слова были почти шипением, но в тоне сквозила жажда обладания.

Тогда мне стало ясно, что Сайлас ничему не научился за мое отсутствие. Он был из тех мужчин, что, как я бы сказала, мало отличаются от гончих псов – им нужны четкие границы. К счастью, я знала, как иметь дело с животными. Как еще устанавливать границы, если не угрозами?

Если он так настроен применять силу, то и я не стану от нее отказываться.

Одной лишь этой встречи хватило, чтобы подпитать меня, вновь разжечь волнение от того, ради чего я вообще сюда явился.

То, как ее легкие бились в клетке корсета, как от ее кожи исходил ощутимый жар, восхитительный запах ее паники. Кто бы мог подумать, что все, чего мне не хватало, – это немного забавы?

Все было так прекрасно. Иначе как эйфорией это не назвать.

Когда я лег в постель на следующее утро, простыни казались мягче, цветочный аромат в комнате – насыщеннее. В ту ночь мне даже снились сны в полном цвете.

Единственное, о чем я сожалел, – что не попробовал ее на вкус. Бармен оказался посредственной пищей, слишком пресной для меня. Знакомое бурление в животе разгорелось с новой силой, теперь, когда Алина снова появилась в моей жизни. Потребовалась добрая половина года, чтобы научиться удерживать в себе другую кровь. Я жаждал Алину, словно яда прямо из трубки. Чувствовал, как эта нужда вновь поселяется во мне, хотя, надеюсь, на этот раз мне не придется долго кормиться кем-либо еще.

Я перевернулся, и что-то твердое уперлось мне в щеку. Я сонно пробормотал проклятие, но досада тут же испарилась, стоило мне поднять находку. Сжимая предмет между пальцами, я почувствовал, как сердце в груди замерло.

Зуб.

Точнее – клык.

У самого корня темнел чернильный след крови, намекая, что его совсем недавно вырвали из чьей-то плоти.

Провел языком по собственному нёбу, проверяя свои – но нет, мои были на месте.

Я сел в кровати, не в силах отвести взгляд от зуба, пока не заметил стакан на тумбочке, доверху наполненный такими же клыками. Я бы счел это галлюцинацией, порождением похмелья от какого-то невыносимого кошмара.

Уже собрался положить зуб в стакан к остальным, как почувствовал сухой, зернистый шелест прямо на простынях.

Это, должно быть, шутка.

По всей моей постели были рассыпаны сотни, если не тысячи зубов. Они щелкали и сталкивались друг с другом, словно бусы, стоило мне пошевелиться.

Я сбросил с себя простыни, рассыпав зубы по полу.

Всплеск адреналина закружил комнату в самой приятной игре – будто карусель, созданная, чтобы перевозбудить ребенка. Я натянул рубашку, втиснул ноги в брюки. Едва успев заправить рубашку, я уже был обут.

Направился к стойке администратора, намеренно сдерживая шаг, чтобы не выдать своего ликования.

– Вы. Кого вы впустили в мой номер сегодня утром? – потребовал я, оказавшись у ресепшена, сжимая в кулаке спрятанный клык.

– Номер комнаты? – Мужчина за стойкой взглянул на меня поверх тонких стекол очков.

– Сто семьдесят три.

Аккуратно подстриженный мужчина опустил взгляд на журнал регистрации, облизал палец, перевернул страницу.

– А… это была миссис Форбс, сэр.

– Миссис Форбс, – медленно повторил я.

Хитрый ход, Алина.

Сердце рвалось из груди от одной мысли, что она была в моей комнате, наблюдала за мной. Интересно, принесла ли она нож, приставляла ли лезвие к коже, пока я спал? Может, приберегла для меня капельку своего сладкого яда? Уверен, искушение перерезать мне глотку было для нее невыносимым. Но вместо этого она выбрала оставить подарок. Она никогда прежде не делала для меня ничего подобного. Скажу так: ей давно пора было отплатить мне взаимностью.

– Она передала вам послание? – голос мужчины за стойкой ворвался в мои мысли.

– Что?

– Она сказала, что у нее для вас послание, – терпеливо повторил он.

– Ах, да, оно было четким и ясным, – ответил я, не сумев сдержать широкую ухмылку.

Для такой, как она, это была остроумная маскировка – образ смиренной лавочницы. Ничто не выдавало в ней ту безумную женщину с топором, каковой она являлась на самом деле.

Я наблюдал с другой стороны улицы, как вывеска перевернулась на «Закрыто», а Алина в это время принялась сметать засохшую грязь, нанесенную за день клиентами. Она даже надела милейший рабочий фартук, чтобы картина стала безупречной. Возможно, ей и вправду было бы лучше в таком амплуа. Не потому ли Сайлас вообще смог вообразить ее покорной? Я не удержался от усмешки при этой мысли.

Моя сигарета стала на полдюйма короче от одной затяжки.

Снег запорошил плечи моего пальто. Я не двигался уже час. Алина не была слишком внимательна к окружению, так что, вероятно, я мог простоять здесь еще столько же незамеченным.

Чудо, что она вообще до сих пор жива, честное слово.

Солнце сегодня утром не спешило вставать, снаружи было темно и безжизненно, мое ожидание скрашивали лишь фонари да одинокий мерцающий светильник внутри лавки.

Когда Алина протирала прилавок, она замерла.

Ты чувствуешь мое присутствие, не так ли?

Ее движения стали нарочито медленными, будто она пыталась удостовериться в том, что видит периферическим зрением.

Кого бы ты предпочла увидеть – его или меня?

Алина перестала протирать стойку и повернулась лицом к темноте за стеклом. Сначала ее взгляд был расфокусирован, пытаясь приноровиться к внешнему мраку. Наконец, он остановился на мне.

Пульсация в яремной вене стала горячей и частой, как и во всем теле. Легкое жжение от прилива крови затуманило зрение, и неизбежная струйка крови потекла с той стороны лица, что была слепа.

Одним резким жестом Алина выключила свет – ее лицо и вся лавка погрузились в темноту.

В морозном воздухе облаком вырвался тяжелый вздох, и я шагнул через заледеневшую мостовую. Мощным ударом распахнул входную дверь, и маленький засов с грохотом отлетел на пол, рассыпав винты.

Пусто.

Хлоп!

Дверь за прилавком захлопнулась, и за стеной послышались шаркающие, торопливые шаги. На лестничной клетке мелькнуло движение – и дверь наверху тоже захлопнулась.

Глупая девочка.

Я перепрыгнул через ступеньки и распахнул дверь. В полумраке что-то сверкнуло, устремившись мне прямо в лицо, едва я вошел. Игла блеснула в дюймах от моего носа, и я отклонился назад. Только легкое дуновение ветра указывало, насколько она была близко. Но недостаточно.

Мой ботинок вонзился Алине в живот в тот самый миг, когда игла пронеслась мимо, отшвырнув ее тело через всю комнату – до тех пор, пока ее спина не врезалась в противоположную стену.

– У тебя было больше шансов, если бы ты побежала. В прошлый раз это сработало неплохо, – усмехнулся я, отряхнув руки и шагнув в комнату.

Она была грязной. Беспорядочно разбросанные инструменты, запах высохшей крови и телесных жидкостей. Это напомнило мне о подвальной кухне в Лондонском Гнезде.

Шаги.

Алина снова была на ногах, заносила руки над головой, чтобы ударить меня этой иглой, словно жертвенным клинком. Она обрушила орудие вниз, а я поймал ее запястья и сжал.

Ее взгляд вцепился в мой, полыхая потрясающей яростью. Вкуснейшее, пикантное лакомство.

Я одарил ее жалостливой улыбкой. Ее рука дрожала под напряжением, длинная обойная игла покачивалась у меня над грудью.

– Как считаешь, эта подействует так же слабо, как прошлая? Яд не зря считается дамским оружием.

Ее губы искривились в вызывающей ухмылке.

– Может, проверим эту теорию?

– Что ж, я все еще твой напарник по лаборатории. – Я наклонился чуть ближе, наведя острие прямо на область сердца. – Как насчет сюда? Прямо в кровь, чтобы разнеслось повсюду.

– Отпусти мою руку, и я исполню твое пожелание.

– В другой раз. – Я наклонил голову, сжимая ее запястье до хруста. Кость щелкнула, и игла с глухим звоном упала на пол.

Алина подавила стон и дернула руку на себя, бережно прижимая ее к груди.

– Не так-то просто управлять, когда кто-то не хочет играть по твоим дурацким правилам, верно? – Я сложил руки за спиной, подходя к ее захламленному столу. – Я, знаешь ли, впечатлен. Не подумай чего. Я бы никогда не поверил, что кто-то станет тебя слушать, но вот же – целая армия кукол в твоем распоряжении.

Она откинулась к противоположной стене, ухватившись за черенок лопаты, но все еще не решалась напасть.

Умнеешь на глазах. Хорошая девочка.

– Учитывая твой… близкий опыт общения с моим ядом, от тебя можно было бы ожидать чуть больше уважения к нему. Или хотя бы осторожности, – проговорила она сквозь стиснутые зубы. Ее сердце колотилось – я это слышал.

– Это единственная твоя работа, которую стоит помнить. Она, определенно, оставила впечатление. Я благодарен, что мне досталась именно бракованная партия.

Я провел пальцем по столу, растер пыль и небрежно опустился на стул.

– Возможно… Но именно поэтому люди доверяют мне. Я могу их защитить. Они будут в безопасности от таких, как ты.

– В безопасности. – Я рассмеялся, качая головой. – Понадобился бы всего один полностью созревший самец-вайпер, чтобы превратить вас всех в лоскуты.

– Много допущений. Я думала, ты человек доказательств, – фыркнула Алина.

– Женщины недостаточно опасны, чтобы их уважать, и чтобы они могли держать людей в узде.

– И с чего бы это?– Алина усмехнулась, делая шаг к центру комнаты и волоча за собой железное полотно лопаты.– Именно поэтому ты и остался калекой. Твоя ахиллесова пята – это твое…– она выдержала паузу,– слепое самомнение.

Я резко повернул к ней голову.

– Следи за своими словами, Алина.

Это заставило ее снова ядовито усмехнуться.

– Женщины всегда будут стоять выше тебя, потому что ты веришь, будто они неспособны на жестокость. Ты умрешь от женских рук и даже не поймешь этого, пока не станет слишком поздно.

– Можешь выпить за это в своих грезах, дорогуша, потому что это лишь фантазия.

– Ты носишь мое клеймо прямо на лице и до сих пор веришь той лжи, что себе повторяешь? – Ее брови сошлись на переносице, а улыбка стала вызывающе-недоверчивой.

– Оно было честно заработано, но в итоге стало лишь символом твоего провала.

Она занесла лопату, и та с глухим ударом пришлась мне в ладонь. Я мгновенно поднялся, шагнул вперед и прижал Алину к стене, придавив черенком поперек груди. Затем наклонился так, чтобы наше дыхание смешалось. Несколько черных капель крови из моего слепого глаза упали ей на лоб, затем скатились по щеке.

– Я пришел не для того, чтобы причинять тебе боль. Сегодня – нет.

Она засмеялась, напрягаясь под тяжестью, что я на нее обрушил. Я не стал отвечать на это.

– Не могу вообразить для тебя ничего хуже: быть в полной власти мужчины, которого ты презираешь, – ее голос стал острым, как лезвие, и ядовитым. – Полагаю, теперь твоя очередь нацепить ошейник.

Густой лесной массив, окружавший фермерский дом, почти скрывал строение с того места, где я стояла. Не планировала охотиться сегодня, но мне нужно было время вдали от всех, чтобы побыть наедине с собой. Если повезет, возможно, какое-нибудь невезучее существо перейдет мне дорогу, и у меня будет что разделать.

Пока я перешагивала через бревна и ветки на тропинке, под ногами хрустел мокрый снег. Вставало солнце, освещая обледеневшие ветви деревьев. Несмотря на холод, солнечные лучи приятно согревали лицо, пока я шла между деревьями. Моя теплая одежда немного защищала от холода. На мне были брюки и пальто, которые я недавно сняла с подопытного. Хотела бы я знать, кто их сшил, но бирок не нашла.

Винтовка отягощала, ремень врезался в плечо.

Подходя к склону холма, я заметила поистине царственное видение.

Среди плотного переплетения лесных стволов возвышался самец оленя. Он был крепок и мускулист, пар клубился от его тела, будто он только что бежал. Рога с тремя отростками устремлялись ввысь, к небесам.

Он был безупречен. Так величествен, что я почти хотела отпустить его, но нам не помешает лишнее мясо для засолки и вяления.

Я опустилась на одно колено, медленно и уверенно вскинула винтовку, стараясь не выдать себя ни малейшим шумом – и даже дыхание затаила.

Бум. Бум. Бум.

Я держала его на мушке, выжидая той единственной паузы между ударами сердца. Один миг абсолютной тишины.

Олень внезапно вскинул голову, уши его повернулись, ловя звук, который, как ему показалось, донесся издалека. Из раздувшихся ноздрей вырвался пар, будто из раскаленного котла, и олень застыл, неподвижный, словно сами стволы вокруг.

Треск.

Иллюзия покоя разбилась, когда он рванулся в прыжке: земля под ногами задрожала, вибрация слабела по мере того, как он уносился все дальше.

Я опустила винтовку и резко повернула голову, оглядывая окрестности. Все застыло в тишине, даже птицы приумолкли, прервав свой веселый щебет.

И снова треск.

Еще один звук – за спиной. Я обернулась: ничего, кроме тропы, по которой я пришла. Медленно поднялась с колена, не ослабляя осторожной хватки на оружии.

Солнце скрылось за свинцовыми тучами, укутавшими лес плотным покрывалом тени, от которой стужа стала еще острее. По лесу прокатился низкий, дребезжащий стук. Можно было бы решить, что это дятел, но я знала – это не так.

Я вскинула винтовку к плечу и двинулась дальше. Избегала сухостоя, ступая только на мягкие снежные островки в редких просветах между стволами. Лес вокруг я держала на прицеле, оглядывая все по линии ствола.

На мгновение мир вновь замер в полной тишине.

Ручей плескался тихо, лед вокруг него подтаивал и оседал. Белоснежный пейзаж резко контрастировал с черной, влажной корой деревьев. Мелкие шорохи то тут, то там заставляли меня вздрагивать, но я прислушивалась именно к тем невыносимым стукам.

Треск.

Я молниеносно развернулась и нажала на спуск. Винтовка ударила в плечо острой болью. Выстрел громом раскатился меж стволов, постепенно угасая в густом, напряженном воздухе.

Увы, моя пуля нашла лишь дерево – там никого не было.

Я чуть опустила ствол, вглядываясь в пространство перед собой.

– Ты промахнулась.

Я резко крутанула ствол – как раз вовремя, чтобы рука в перчатке перехватила его за дуло.

– Не так быстро, – ухмыльнулся Сайлас. – Что такая хорошенькая малышка, как ты, делает здесь совсем одна?

– У меня вообще-то еще патроны остались.

Он вырвал винтовку из моих рук, вскинул ее к плечу и навел на меня. Холодные, безжалостные глаза смотрели на меня сквозь прицел.

– Теперь нет. И что дальше?

– Не целься в меня этой штукой, если не собираешься спустить курок.

Я скользнула взглядом по почерневшему нутру ствола, прежде чем снова встретиться с Сайласом глазами.

– Бойкая, – рассмеялся он, чуть опустив ствол и окидывая меня взглядом. – Может, стоит прикусить язычок, когда в лицо смотрит винтовка.

– Побереги угрозы для тех, кто тебя боится. – Я сжала кулак. – Верни ее. Ты и так спугнул мою добычу.

– И оттого ты дрожишь? Потому что не боишься?

– Охотничья лихорадка.

Он ухмыльнулся, в его глазах что-то мелькнуло. Искра. Ничего доброго от нее ждать не стоило.

– Если это и вправду охотничья лихорадка, сними пальто.

– Но это…

– Сделай это, Алина. – Он медленно взвел курок, и в его взгляде загорелся дикий огонь от этого щелчка.

Все мои остроумные ответы разом пересохли в горле, превратившись в ком. В его лице не было ни капли игры – только суровая серьезность.

Не отрывая от него глаз, я стала расстегивать пуговицы. Одна. Вторая. Я сбросила пальто с плеч, открывая тонкую блузку под ним.

Сайлас упер дуло пистолета мне в шею. Мой бешеный пульс бился о холод металла. Мерзавец медленно повел ледяным стволом вниз по горлу, пока дуло не замерло в ложбинке между грудей. Коротким, резким движением он дернул оружием вниз, и пуговица на блузке со щелчком отлетела.

– Думаю, и это тебе ни к чему. – Он надавил дулом на следующую пуговицу, упираясь мне в грудину. – Боишься?

– Нет. А вот тебе стоило бы. – Я впилась в него взглядом. – Тебе еще повезет, если ты проспишь хотя бы полчаса, не думая о том, как я могу прикончить тебя, пока ты беззащитен.

– Ты плохо знаешь мои вкусы, если полагаешь, будто я не буду ждать такого развития событий. – Он сделал несколько шагов назад, оказавшись у меня за спиной. – А теперь сними эту отвратительную одежду. Меня оскорбляет, что ты позволяешь себе носить такую дешевку.

– А если я откажусь?

– Я могу снять ее за тебя, если предпочитаешь, – прошептал он мне на ухо сзади.

Я ответила лишь тем, что неохотно расстегнула оставшиеся пуговицы на блузке, а затем принялась снимать юбку. Когда та упала у моих лодыжек, я отшвырнула обе вещи прочь. На мне остались лишь не по размеру большие мужские ботинки и два слоя шерстяных чулок. Было слишком холодно, чтобы оставаться совсем без одежды.

Сайлас ударил меня сзади по ногам, заставив опуститься на колени.

– Какой в этом смысл? – прошипела я, пока чулки промокали от ледяного снега.

– А должен быть смысл? Я просто проверяю, не размякла ли ты в мое отсутствие, – поддразнил он, усаживаясь на поваленное бревно с винтовкой поперек колен, прямо передо мной.

Мои колени немели от контакта с холодной, мокрой землей. Сколько я ни пыталась сдержать дрожь, лед пробирал меня до самых костей.

Глаза Сайласа были полны крови, он наслаждался этим слишком явно.

– Алина, – ласково позвал он, указывая на землю перед собой, сидя с широко расставленными ногами.

Я подняла колено.

– Но-но… – отчитал он меня, качая головой.

– Что?

Его усмешка стала шире.

Я нахмурилась, опуская колено на промерзшую землю. Никакая шерсть не могла бы согреть меня лучше, чем то бешенство, что пылало во мне, как в раскаленной печи.

Я медленно уперлась руками в землю и скованно поползла к нему. Всего несколько шагов, но казалось, что я ползу целую вечность. Я остановилась перед Сайласом, опустившись на колени и уставившись на снег под ладонями. Мои пальцы побелели, лишаясь кровотока, как и все конечности. Мороз почти обжигал прикосновением.

Ствол уперся мне под подбородок, заставляя поднять на Сайласа взгляд. Красивые черты исказила безумная улыбка, пока он пожирал глазами картину, что предстала перед ним. Живот скрутило от мысли о нашем положении. От его взгляда на меня в таком виде. Это вызывало во мне чувства, в которых было стыдно признаться.

– Ты просто завораживаешь, когда злишься, – поддразнил он.

– А ты жесток.

– Тогда прикажи мне остановиться.

Я обдумала его слова, ища в них какой-либо подвох. Взглянула на дуло, касавшееся моей щеки, прежде чем снова встретиться с ним глазами.

– Ты по-прежнему будешь считать меня красивой, если я лишусь конечности из-за обморожения?

– Придется найти другие способы согреться, – усмехнулся он. – Ты пробовала трогать себя? Может помочь.

– А ты согреешь меня? – Я подняла руку к стволу, лаская его, проводя языком по холодному металлу.

Он замер на месте, но, судя по взгляду, был заинтригован. Следил за моим языком. Мне даже показалось, что он сглотнул.

Я приподнялась между его ног, положив руки на его бедра.

– Гадкие существа, подобные тебе, намного теплее людей. Сгодишься. – Я поднялась так, чтобы наши лица оказались почти на одном уровне. – Разве ты не хочешь прикоснуться ко мне, Сайлас?

Впервые он молчал. Я не была уверена, от шока ли это или потому, что он разозлился, что я не играю в его невыносимую игру так, как он хотел.

– Скажи мне. – Я сжала его челюсть, впиваясь ногтями в щеку, удерживая его лицо. – Ты думаешь, я не убью тебя? Поэтому и дразнишь?

– Если бы хотела убить, давно бы это сделала. – Он провел пальцем по моему бедру.

– И почему же ты думаешь, что у меня нет этого в планах?

– Ну, я ведь еще дышу. – Его губы замерли напротив моих.

– Дай мне свое пальто, – прошептала я ему.

– Ты пока не заслужила этого.

– Мне так… так холодно. – Я содрогнулась, позволив свободной руке накрыть явную выпуклость под его брюками. Он посмотрел вниз, но моя рука, держащая его лицо, сжалась и приподняла его подбородок. – Смотри на меня.

Он смотрел на меня, не поднимая глаз. Я видела, как участилось его дыхание в ответ на мои требования. Может, дело было в холоде, но я готова поклясться, что его суровое лицо слегка порозовело.

– Ты же хороший мальчик, правда? – ухмыльнулась я. – А теперь держи руки на коленях, пока я не разрешу тебе их опустить.

К моему удивлению, он послушался.

Я просунула руку под его брюки. От его горячей кожи кончики моих пальцев запылали, когда к ним вернулась кровь. Сайлас уже был возбужден, и сдерживали его только брюки.

Я отпустила его лицо, чтобы расстегнуть пуговицы на его пальто.

– Надень на меня, – велела я.

Снова послушался. Это было длинное темное пальто на меховой подкладке. Когда он накинул его мне на плечи, руки задержались на моей шее.

– А теперь положи ладони обратно на колени, тебе нельзя прикасаться ко мне, – прошептала я, нежно покусывая его шею и поглаживая его член. Он уже возбудился от той небольшой стимуляции, которую я ему позволяла. Другой рукой я провела по его груди, а затем по поясу. Нечто твердое было спрятано так, что нельзя достать сразу.

Сайлас повернул голову, чтобы посмотреть, к чему я прикасаюсь, но я укусила его за губу и игриво застонала.

– Что я говорила о том, чтобы ты не двигался?

Он не мог оторвать взгляд от моих губ.

Я поцеловала его, а после потянулась к члену и погладила, чем вызвала у него стон. Один только этот звук заставил меня ухмыльнуться. Пальто, касавшееся моей кожи, напоминало о тепле его тела.

Сайлас ответил на мой поцелуй, но по напряженным плечам было заметно, как сильно он хочет прикоснуться ко мне.

Не сегодня, Существо.

Я схватила твердый предмет, спрятанный у него за поясом, – охотничий нож. Лезвие проткнуло его штаны и вонзилось в бедро.

Сайлас оскалил на меня клыки, отвлеченный металлической преградой, сковавшей его конечности. Он попытался подняться, но лезвие в его ноге развернулось от движения.

Я отпрянула, плотнее запахнув его пальто на себе.

И побежала. Прямиком к просеке у дома. Сердце колотилось так яростно, что его гул стоял в ушах, а пульсация отдавалась в каждой конечности.

Я давно не ощущала такого прилива адреналина – и в довесок обзавелась новым пальто. Ветви кустов и голых побегов хлестали по ногам и рукам, пока я пробивалась к краю леса. Ближе, еще ближе – вот-вот и я вырвусь на открытую заснеженную поляну.

Но едва я коснулась свободы, как ее вырвали у меня.

Сайлас схватил меня за воротник пальто, словно непослушного щенка.

Бросить меня на землю было недостаточно, чтобы обездвижить. Он поставил ботинок мне на таз, придавив к снегу. В его руке блестел окровавленный нож, который он внимательно разглядывал.

– Посмотри, что ты натворила. – В его тоне звучало разочарование.

– Ты мразь! – закричала я, схватив пригоршню снега и швырнув в него.

Сайлас лениво уронил нож в сугроб.

Я рванулась, чтобы схватить его, но тот был в сантиметре от моих пальцев.

Существо усилило давление, пока я тянулась, и след от его подошвы прошелся по всем уязвимым местам.

– Продолжай, – поддразнил он, – твои конечности скорее замерзнут, чем освободятся.

– Если это значит, что ты не получишь меня, пусть будет так, – фыркнула я, запахивая пальто на груди и тяжело дыша от внезапного приступа истощения.

– Неужели? – Сайлас убрал ботинок, опустившись на одно колено передо мной.

Я воспользовалась сменой позиции, чтобы броситься за ножом, и он потянул меня назад за ноги, но было слишком поздно – лезвие ножа смотрело прямо на него.

– О? Я собирался предложить стоп-слово, но этот вариант, полагаю, тоже подойдет, – усмехнулся он, глядя на лезвие, сверкающее у него перед лицом.

– Ты не посмеешь.

– Испытай меня.

Он пополз ближе. Мы оба покрылись тонким слоем снега.

Его рука в кожаной перчатке потянулась ко мне, и я уперла острие ножа ему в шею. Даже тогда Сайлас не остановился, но каждое его движение теперь было выверено с учетом лезвия у горла. Его палец скользнул по моей груди, холодная гладкая кожа коснулась соска. Пальцы были холодными, и от его прикосновений я ощутила, насколько соски затвердели. Это начинало причинять боль, и я с трудом могла игнорировать холод.

Я выпрямилась, но не убрала оружие.

– Ты замерзла? – насмехался Сайлас, наклоняясь к ножу, но я держала его на расстоянии, не позволяя острию коснуться кожи.

Я не ответила.

Теперь он нависал надо мной, и эта близость напомнила, что, хоть он и был самым холодным человеком из всех, кого я знала, его тело оставалось теплым. Он принял мое нерешительное колебание как ответ и наклонился. Обхватил мою грудь, мягко сжав, затем его дыхание коснулось кожи, дразня теплотой. Он взглянул на меня, а я зажмурилась.

Губы прильнули к моей коже, мягко всасывая плоть. Затем сползли к соску, Сайлас ласкал его нижней губой, выжидая реакцию. Лишь когда мое дыхание выровнялось, он провел горячим языком по напряженному бугорку. Громкий, сдавленный вздох, вырвавшийся у меня, заставил его рассмеяться. Его хватка стала железной, и он вжал свои бедра между моих ног, лишив пространства для движения.

Мои глаза широко распахнулись, и я провела ножом по его щеке – тонкая линия медленно чернела.

– Слушай сюда, Существо, лучше не огорчай меня, – предупредила я.

– Если бы ты только позволила мне доставить тебе удовольствие.

– Ты приносил мне лишь неудовольствие, – выплюнула я.

Он подхватил меня, поднял и вогнал спиной в шершавую кору дерева. Я вцепилась ему в плечи, чтобы удержаться, но лезвие ножа уперлось ему в основание черепа. Сайлас втиснулся в меня бедрами, зажав мои ноги своими.

– Ты плохая лгунья, Алина, – прошептал он мне на ухо. – Если тебе так это ненавистно, прикажи мне остановиться, – бросил он вызов. Хватка была цепкой.

– Я испытываю к тебе отвращение.

Он усмехнулся, прижавшись лицом к моей шее, будто я каким-то образом ответила положительно.

– Мне кажется, тебе это нравится, – прошептал он.

– Нет. – Я сильнее вдавила нож в его кожу.

– Хотя бы твое тело не врет. – Его губы коснулись кожи. Я не понимала, этот жар – от мороза вокруг или от моей собственной чувствительности.

Я не видела его лица, но чувствовала все. Мне не требовалось видеть глаза Сайласа, чтобы знать, чего он ждет. Я выкроила для себя секунду, запрокинув голову на дерево. Пальто сползло с плеч, шершавая кора впивалась в обнаженную кожу, пока я принимала решение.

Медленно, обвив Сайласа ногами за талию, я подвинулась к выпуклости в его брюках. Даже при таком прямом приглашении нож по-прежнему был у меня в руке.

– У тебя всегда такой приятный запах, – проговорил он, медленно двигаясь напротив меня. Звучало так, будто он подавил стон, сдержал себя. – Но я не могу удержаться от желания утопить тебя в своем.

– Полагаю, так поступают псы. – Я повернула к нему голову, и он наконец встретился со мной взглядом, прежде чем снова двинуться.

Кора скребла спину, а глубоко внутри непроизвольно пульсировало тепло.

– С…

Его рука накрыла мне рот.

– Ни слова больше, – выдохнул он, разместив свои бедра между моих ног. Мне пришлось сжать их вокруг него. Нож по-прежнему касался его кожи.

Даже за этими угрожающими словами чувствовалось напряжение, Сайлас прекрасно ощущал опасность лезвия, готового содрать с него кожу при одном неверном движении. Его хватка была крепкой, дыхание – прерывистым, трепетным, будто ему не хватало времени на полноценный вдох. Обвила его ногами, и он начал медленно, почти мучительно, двигаться. То ли чтобы насладиться, то ли чтобы продлить мои мучения – с таким мужчиной, как он, никогда не угадаешь.

Мой приглушенный стон утонул в его ладони. Грубая кора за спиной не давала забыться в ритме его движений. Я уперлась свободной ладонью ему в грудь. Когда я задрожала, Сайлас прижался ко мне еще плотнее. Я слышала все: каждый его вдох, каждый приглушенный звук.

Губы Сайласа коснулись моего ледяного уха, дыхание обожгло кожу там, куда прилила кровь. Затем он перешел к шее – его поцелуй был легким и холодным, точно падающая снежинка.

Внутри разгорелся жар. При таком темпе внешние источники тепла могли и не понадобиться. Его пальто соскользнуло с моих плеч, и он воспользовался этим, оставляя следы поцелуев везде, где только мог.

Его недавние слова, без сомнения, были жестокими, а действия агрессивными, однако никогда – смертоносными. Даже сейчас, даже когда Сайлас притворялся, будто ненавидит меня, а я – его, он был ужасающе нежен.

Сайлас убрал руку от моего рта, крепко держа меня за талию, пока двигался. Мои бедра стучались о дерево. Затем он начал расстегивать ремень.

– Сайлас, прекрати, – едва слышно произнесла я.

– Ты говоришь это, потому что хочешь, чтобы я остановился, – он замер у моего уха, – или потому что не хочешь признавать, какие чувства это в тебе вызывает?

– Я… – покачала головой, нож дрожал в руке. – Я хочу остановиться.

К моему удивлению, его тело замерло. Мы замерли. Он отстранился ровно настолько, чтобы взглянуть на меня, но его глаза не встретились с моими до тех пор, пока не прошло мгновение, словно было что-то, чего он не хотел мне показывать.

– Пожалуйста, – прошептала я. – Мы можем… можем остановиться? – Я уронила нож, и он упал в снег позади нас. Я показала Сайласу свою ладонь в знак того, что была обезоружена. Лишь когда я увидела, как меняется его выражение лица, осознала, что мое лицо горячее. И мокрое. – Я хочу остановиться, – перефразировала я.

Он опустил меня, полностью отстранившись.

Моя спина скользнула по коре, и я упала в снег у ног Сайласа. Он повел плечами, словно быть моим мучителем для него – настоящая обуза. С видом полного безразличия стал одеваться. Застегнул брюки, заправил рубашку. Затем проверил карманы брюк, похлопав по ним, после чего посмотрел на меня и протянул руку.

Я протянула свою в ответ, а Сайлас шлепнул по ней, отведя в сторону. Я растерянно уставилась на него, прежде чем он приподнял бровь, указывая пальцем.

– Сигареты.

Я полезла во внутренний карман пальто, вытащила серебряный портсигар. Сайлас буквально вырвал его у меня из рук, а затем мне оставалось лишь смотреть на его спину, пока он уходил прочь.

– Оставь пальто себе, я куплю новое, – бросил он через плечо, отступая по тропинке и оставляя меня под пихтой одну. Униженную. Использованную.

Ублюдок.

Должно быть, поручение следить за католичкой было для Сайласа шуткой, но я все равно пошел, потому что где есть больница, там будет и кровь – среди прочих жидкостей.

Любое задание, даже данное ради забавы, – идеальный повод сыграть роль. Я решил, что пришло время снова примерить образ доктора. Не то чтобы я собирался выдавать себя за врача. Я заново проходил медицинскую подготовку всех видов каждые лет пятьдесят или когда открывалось что-то новое.

Я позаимствовал утренний костюм и сюртук из запасов Гнезда Алины, хотя больница была настолько маленькой, что они, вероятно, были бы рады любому новому врачу, независимо от того, как он одет.

– Простите? – обратился я к проходящей мимо медсестре.

Она споткнулась, встретившись со мной взглядом. Я не мог понять, что именно ее так потрясло – отшатнулась ли она от моего шрама или же просто опешила, оказавшись перед незнакомцем, пока сама была в защитной маске.

– Д-да? – спросила она, ее нахмуренные брови указывали на то, что она сбита с толку незнакомым врачом.

– Не могли бы вы подсказать мне, где у вас берут кровь? – Я постарался улыбнуться как можно приветливее.

– Это вниз по коридору, затем налево.

– А хирургия-ортопедия?

– Все кабинеты на первом этаже. Вы ищете кого-то конкретного?

– У меня сегодня первый день, я приставлен к одной медсестре. Она мне объяснила, куда идти, но я, кажется, забыл. Ее звали… Иден?

– А, Эдит! Да, она как раз на втором. Пойдемте, я вас провожу, – защебетала медсестра и едва ли не вспорхнула со стула.

Больница была старым зданием, но ее регулярно обновляли. Медсестра болтала о новом крыле, а затем разбавила экскурсию жалобами на мелкие неудобства в планировке и инвентаре.

В моей родной деревне и больницы-то не было. Единственное, что имелось в свободном доступе, – это самогон, картошка и пшеница. Я видел больницы, которые, по сути, располагались в заброшенных строениях. Для кого-то, кому довелось слечь с болезнью, это место показалось бы настоящим курортом.

Второй этаж ничем не отличался от первого, хотя здесь было больше палат и коек, поскольку все кабинеты находились на первом. Медсестры сновали из палаты в палату, спешно носили миски, полотенца и другие инструменты. Среди этого хаоса они все же умудрялись время от времени бросать на нас взгляды.

Когда я вошел в палату, одна медсестра особенно выделялась. Ее форма представляла собой скромного цвета платье с длинными рукавами, белый халат и чепец. В то время как другие носили стандартную униформу, убирая волосы в аккуратный пучок, Эдит добавляла скромности, повязывая косынку.

Девушка ухаживала за каким-то бедным, липким от пота существом с желтоватым оттенком кожи. Когда она подняла взгляд, то побледнела почти так же, как ее пациент, и быстро сделала вид, будто не заметила меня.

Оставив сопровождавшую меня медсестру, я остановился напротив Эдит по другую сторону койки.

– Не собираешься поприветствовать нового доктора?

Она вздрогнула, и по ее щекам разлился дикий, яростный румянец, когда она увидела меня.

– Ты не настоящий доктор.

– Вне всяких сомнений, настоящий.

– Лжец.

– Обещаю тебе, я провел больше ампутаций, чем лет тебе исполнилось.

– Это не делает тебя врачом.

– Сотня совокупных лет обучения и практики говорят об обратном.

– Ладно, – проворчала она, выжимая в таз мокрое полотенце, которым вытирала мужчину. – Ты здесь, чтобы помочь, или ради развлечения?

– Можно ответить «и то, и другое»?

– Это Сайлас велел тебе присматривать за мной?

– Да, но мне искренне любопытно, что вы, девочки, делаете с жидкостью вайпера…

– Говори тише, – отрезала Эдит, бросая взгляд через плечо на других медсестер в углу комнаты, одна из которых обрабатывала пролежни у обездвиженной старухи.

– Жидкостью вайпера, – повторил я шепотом, игриво оглядываясь через плечо, чтобы подразнить ее.

– Не будь таким инфантильным, – отчитала она.

– Разве использовать яд не слишком рискованно? – Я наблюдал, как она собирает свои принадлежности на тележке. – Если уже столько смертей, не станут ли падшие появляться каждый день?

– Яд не превращает их, если мы даем его в определенном количестве. Ровно столько, чтобы снять боль.

– Понятно… и это открытие Алины?

– Да.

– Скольких вы убили, чтобы вычислить эту дозу?

– Достаточно.

– Впервые слышу о таком. Что еще?

– Что ты имеешь в виду?

– Для чего еще вы его используете? – спросил я, пока Эдит выкатывала тележку из комнаты, а я шел рядом.

– Яд – от боли. Мы используем слюну на ранах для заживления и обезболивания, – объяснила она, сохраняя голос тихим, пока мы проходили мимо группы медсестер.

– А кровь?

– Мы называем это яд. Работает безупречно на мышах и людях.

– Интересная философия. – Я взглянул на инструменты на ее тележке. – Как ты думаешь, что вызывает рост числа падших?

Она приподняла плечо, затем снова опустила.

– Ни малейшей догадки о причине?

– Вероятно, одна из Гильдий. В этом городе почти нет организованной структуры. Уверена, кто-то просто проявляет небрежность.

– Понятно. – Я замолчал. – Так зачем ты здесь? Как ты познакомилась с Фиби и Алиной?

– Мне не положено с тобой разговаривать.

– Ты была медсестрой до того, как превратилась?

Она покачала головой, но не стала ничего пояснять.

Мы добрались до подсобки, и Эдит начала разгружать тележку, убирая безделушки, полотенца и таз.

– Так в чем причина… – я сделал жест рукой у своей головы, указывая на ее косынку, – этого?

– Я служила в церкви.

– О. – Я скривился. – Значит, ты девственница.

– Э-это не твое дело. – Ее лицо покраснело быстрее, чем затлел кончик сигареты.

– Не нужно смущаться, ты в безопасности, – заявил я. – У меня строгое правило касаемо девственниц.

– Слишком много информации. – Она вылила мутную воду из таза в раковину с некоторой агрессией.

– Это вопрос этики. – Я пожал плечами, прислонившись к краю раковины, пока она работала. – Ты все равно что подросток. Не выношу этого.

– Не мог бы ты воздержаться от обсуждения своих похождений?

Эдит бросила мне саркастическую улыбку, прежде чем вернуться к мытью таза и наполнению его чистой водой.

– Боюсь, это невозможно. – Я пожал плечами. – О чем же еще говорить на работе?

– О пациентах, возможно?

– Я бы никогда не обсуждал похождения пациентов.

– Ты невыносим! – отрезала она, водрузив таз на тележку и схватив чистые мочалки с полки.

– Стараюсь изо всех сил.

Эдит была раздражена, хотя нервничала еще до того, как заметила меня в палате.

– Тебя что-то беспокоит помимо меня? – Я склонил голову набок, пока она торопливо вытирала руки о фартук.

– А тебе-то какое дело? – Она бросила на меня подозрительный взгляд.

– Ну, я отличный слушатель, среди прочих замечательных качеств. – Я небрежно пожал плечами. – Кроме того, если мы вскоре станем частью одного Гнезда, возможно, будет неплохо завести друга.

– Друга…

– Разве у тебя нет друзей, Эдит? – На моих губах заиграла жалостливая улыбка. – Как печально.

– У-у меня есть друзья!

– Помимо Алины, твоей госпожи.

– Она не госпожа. Не притворяйся глупцом. У меня есть друзья.

– Что ж, теперь стало на одного больше. – Я протянул ей руку. – Меня зовут Люка, друг по найму.

– Ты хочешь, чтобы я тебе платила? – Ее лицо помрачнело. – Ты собираешься просить у меня какие-нибудь мерзкие услуги?

– Ты что, не слышала меня раньше? Никаких девственниц. – Я сморщил нос от отвращения. – Это была шутка. Я наемник, своего рода Ликвидатор.

– А. – Ее плечи поникли, и она уставилась на мою протянутую руку. Девчонка боролась с собой где-то минуту, прежде чем взяла мою ладонь. – Эдит… эм… целительница по найму.

– Вот и отлично. – Я похлопал ее по макушке, прикрытой косынкой. – Молодец, мисс католичка, завела друга.

Эдит смущенно улыбнулась мне, все ее сомнения растаяли, как масло. Крошка похвалы – вот и все, что потребовалось, чтобы завоевать доверие одиночки.

– Теперь, когда мы друзья… – Я поправил косынку у нее на голове. – Может, ты поможешь мне с кое-какими делами после работы?

– Только если ты поможешь мне во время смены.– Она нахмурилась.– И! И если будешь делать все, что я скажу, пока мы не закончим.

– Ах, я, возможно, подумаю об этом, если ты одолжишь немного спинномозговой жидкости. Я даже могу сделать забор сам. – Я подмигнул.

– Спинномозговой жидкости?

– Она весьма вкусная, очень питательная. Тебе стоит попробовать.

– Я лучше продолжу пить кровь.

– Что ж, в таком случае мне больше достанется.

Предрассветный час был куда ласковее той непроглядной тьмы, что царила после полуночи. Солнце еще не поднялось, но небо уже заливали глубокие, бархатные тона – фиолетовые и синие, предвещающие рассвет. Самое время для прогулки.

– …а потом он насадил их на колья! Я и не думал, что он действительно сделает это, но, клянусь Богом, сделал! – рассмеялся я.

– Это не смешно! – Эдит ударила меня по руке.

– Если учесть, что это была просто пьяная шутка после литров медовухи, то это было чертовски смешно. – Я сделал еще глоток из бутылки, найденной в одном из кабинетов врачей.

Мы гуляли по парку поблизости. Город еще не проснулся, как и небо. Я по-прежнему видел звезды.

– Смотри, Эдит. – Я положил ладонь ей на макушку, слегка откинув ее голову назад, чтобы она взглянула вверх. – Полная луна.

– Ох, – выдохнула она, широко раскрыв глаза от чуда на небе.

Луна в этот колдовской час была больше, чуть ближе, чем обычно.

– Должно быть, мы застали ее в особую ночь.

– Да, – сказала она и откашлялась.

Когда я взглянул на нее, Эдит уже смотрела на меня своими грустными глазами.

– Что такое?

– Это была шутка, когда ты сказал, что мы друзья? – Я видел, как дернулась ее губа. Голова повернулась под моей ладонью, когда Эдит посмотрела на меня.

– Нет, с чего бы мне так шутить?

– Ты выдаешь много несерьезных замечаний. Я не уверена, когда ты искренен.

– Тогда давай поговорим о чем-то более серьезном, – сказал я, пока мы шли по тропинке у пруда. Когда приблизились к скамейке, я смахнул снежный налет с сиденья, сел и похлопал по месту рядом с собой.

– О чем ты хочешь поговорить?

– Расскажи мне о себе. – Я взял у нее бутылку и отпил. – Расскажи, как стала монахиней. Полагаю, ты больше ею не являешься.

– Я не монахиня. – Она села и нервно потерла руку. – Я служила там как сестра, но потом стало как-то неправильно продолжать.

– Тебя превратили в твоем монастыре?

– У меня не было монастыря. Я служила при своей церкви. Это случилось в ночь перед тем, как я должна была отправиться на службу. – Она вздохнула. – Я помню, как шла через двор в ночь, очень похожую на эту. Помню луну, знак надежды. – Эдит погрузилась в воспоминании. – А потом следующее, что помню, – я проснулась под землей. Мне потребовалось три дня, чтобы выкопаться.

Я наблюдал, как она ерзает от дискомфорта, и дело было не в ледяном воздухе вокруг. Я сделал еще глоток и подвинулся ближе, обняв ее за плечо.

– Если это тебя утешит, меня как-то бросили на дно озера. Мне пришлось сломать лодыжку, чтобы освободиться от кандалов.

– Спасибо, что поделился.

– Почему ты все еще покрываешь голову?

– Мне не всегда комфортно показывать волосы, но я работаю над этим, – пробормотала она. – Кроме того, у меня неприглядный шрам. – Эдит взглянула на меня и тут же широко раскрыла глаза. – Н-не то чтобы все шрамы были оскорбительными! Только мой! Я не имела в виду тебя…

– Понял, расслабься. – Я рассмеялся. – Тебе стоит быть смелее. Не нужно угождать другим. Говори то, что думаешь.

– Верно.

– А теперь, – я наклонился ближе, – ты собираешься рассказать мне, что на самом деле тебя тревожит?

Эдит отвлеклась, сосредоточенно обрывая катышки на ткани своего пальто.

– Это сложно.

– Попробуй.

– Алина недовольна мной, – прошептала она. – Кажется, как бы я ни старалась, всегда делаю что-то не так.

– Ах, это не имеет к тебе никакого отношения.– Я сжал ее плечо.– У Алины в самом интимном месте застрял… кол, скажем так. Конкретно – кол Сайласа, если ты понимаешь, о чем я.

Эдит вздрогнула от моей фразы, словно Алина могла услышать ее за много миль.

– Тебе не нужно ее бояться. Алина ни за что не станет причинять вред женщине, какую бы глупую ошибку та ни совершила, – заверил я ее. – Кроме того, тебе стоит быть увереннее. Не позволяй ей запугивать себя. Она безобидна.

– Безобидная – не то слово, которым я бы ее описала. – Эдит уткнулась лицом в ладони.

– Полагаю, это был бы своего рода парадокс. – Я неловко похлопал ее по спине. – Не позволяй другим становиться на пути величия, которого ты хочешь достичь. У тебя свои навыки и мораль, у Алины – свои. – Я протянул бутылку, взболтав оставшуюся жидкость на дне. – Хочешь еще, прежде чем я ее допью?

Эдит подняла лицо и схватила бутылку, запрокинула голову и сделала несколько больших глотков, пока не допила все.

– Так держать, мисс католичка! Как, по-твоему, есть ли что-то веселее, чем напиваться допьяна на людях в компании друга?

– Я могу назвать много других вещей, но не когда в голове хмель.

– Тогда проводить тебя домой? – поддразнил я, протягивая руку.

– Конечно, как я могу отказать такому обаятельному мерзавцу!

– Кажется, монашка научилась шутить.

– Сестра. Не монашка.

– Да какая разница?

Мысль встречаться с незнакомцами, пока те скрывают лица под масками, не внушала мне доверия.

Официально это называлось маскарадом. Девочки смастерили себе маски сами: Ребекка вырезала свою из дерева и держала на тонкой рукоятке; Аделина сшила несколько тканевых, что завязывались сзади на ленту, прикрывая лишь глаза. Мой наряд был куда скромнее: простая полоска черного кружева на глазах да траурная вуаль, наброшенная сверху. Тюль окутывал всю голову, а его концы спускались на плечо.

Приглашения от новых Гнезд мы получали часто, и первый визит всегда посвящен обсуждению условий.

Мое вечернее платье было без рукавов и едва держалось на плечах, лиф сходился в широкий V-образный вырез на верхней части корсета. Платье плотно облегало фигуру по форме корсета, а после бедер превращалось в изящные оборки, доходящие до пола. Оно было глубокого зеленого цвета с черными кружевными деталями, включая шелковые перчатки. На шее у меня красовалась широкая лента с овальным камнем спереди. Волосы я уложила в полупучок, часть из них ниспадала на плечи под вуалью.

Внутреннее убранство дома было отделано темными деревянными панелями, а дверные проемы украшали замысловатые резные арки. Яркий персидский ковер вел нас по коридору в гостиную. Потолки были высокими и достаточно величественными, чтобы вместить чрезмерно вычурную люстру и камин, украшенный свежим венком. Аромат сосны, сушеных цитрусов и яблок создавал уютную атмосферу, которая могла бы укутать меня и усыпить быстрее, чем глинтвейн.

Вечерние наряды девочек были безупречны – в этом я не сомневалась, хотя моя собственная нервозность мешала мне по-настоящему оценить их. Аделина и Мэри отвечали за гардероб, и я всецело полагалась на их вкус. Внешний вид имел значение, особенно когда мы ступали на чужую территорию. К тому же легкомысленно одетых запоминают. А когда речь заходит об устранении членов Гнезда, последними, на кого падает подозрение, оказываются куклы, затянутые в шелк.

На каждом из наших пальцев красовалось кольцо memento mori. Обычно такие перстни скрывали прядь волос усопшего. Наши же служили куда менее традиционным целям.

Во внутренней камере каждого кольца находился самодельный яд вайперов, снабженный латунным когтем, который выдвигался при открытии камеры. Это был прототип в полном смысле слова, мое первое механическое изобретение, созданное благодаря Джону, хотя у нас никогда не было повода применить его на практике. Надеюсь, и не будет.

Гости идеально вписывались в картину, словно их специально подобрали на эти роли. Карикатуры на то, как должно выглядеть богатство. Наряды демонстрировали одни из самых редких оттенков ткани, что я видела за долгое время, а некоторые – вообще впервые. Оттенки фиолетового, пурпурного, зеленого и желтого. У каждой дамы был свой фирменный парфюм, насыщенный нотами цветов и уда, но он почти не скрывал металлический запах крови в их дыхании.

На подобных встречах у каждого была своя роль. Ребекка и Аделина работали в паре, отвечая за светское общение, Эдит оставалась моим тылом, а я брала на себя переговоры. Девочки порхали вокруг, точно яркие птички, привлекая к себе внимание. Самцы-вайперы не отличались самоконтролем, поэтому кошельки распахивались быстро. Хотя формально Гнездом управляли и Сир, и Матерь, чувствовалось, что все ключевые решения принимала именно она. Это я могла понять и уважала.

В отличие от Гильдий, Гнездо располагалось не в городе и не притворялось клубом. Их подход был консервативным: классическое поместье, где вайперы и Гости могли встречаться на нейтральной территории. Однако, какую бы традиционную модель они ни воспроизводили, ни один Гость не согласился бы быть исключительной собственностью Гнезда, когда мог получать плату за посещение многих. Казалось, они наконец решили смириться с тем, что Гости не останутся на территории.

Матерь немедленно взяла меня под руку, вовлекла в дружескую болтовню и повела знакомиться с гостями, фактически взяв в заложницы своей экскурсии. Ее муж из своего угла кисло смотрел на нас, окруженный стаей волкоподобных приятелей и клубами сигарного дыма.

– Пойдем, присядем, – мягко настояла хозяйка, подводя меня к изящному шезлонгу в углу гостиной.

Сам материал обивки дышал древним богатством. Он был таким хрупким, что казалось – стоит лишь присесть, и сотрутся тончайшие золотые нити и пурпурная краска, сохранившиеся здесь с незапамятных времен. Вся комната запросто разместилась бы в музее, впрочем, нетрудно поверить, что и сами богатые вайперы владели подобными частными коллекциями.

– У вас очень… уютный дом, – нашлась я. Заминка вышла ненамеренной – просто все вокруг слишком отвлекало.

Я едва не наступила на двух собак, дремавших у ножек кресел. Они были длинными, с аристократической осанкой, похожими на борзых или иную старинную породу. Сперва я приняла их за статуи – настолько безупречно они замерли. Пусть они и выглядели спокойно, я все же выбрала место подальше.

– Они вам не нравятся? – Хозяйка улыбнулась, гладя одну из худощавых голов.

– Я не питаю к ним особой симпатии. – Это был самый вежливый ответ, на который я была способна.

– Неужели?

– В последнее время я устала иметь дело с волчьей породой.

– Полагаю, вам уже хватило других псовых?

Я кивнула, отмахнувшись от попытки дружеской шутки.

– Я с нетерпением ждала вашего визита. – Хозяйка улыбалась, но улыбка была слишком напряженной. Натянутой. Вежливая маска продержится ровно столько, насколько хватит ее терпения. И, конечно, пока она не проголодается достаточно сильно. Все вайперы одинаковы.

– Полагаю, вы знакомы с нашими условиями от других, миссис…

– Джорджиана, – поправила она, – и, конечно. Мы были бы рады видеть вас и ваших девочек здесь на регулярной основе.

– Пятьдесят за кормление, – сказала я, – и если кто-либо в вашем Гнезде нарушит правила поведения или если вы пропустите платеж, ни один Гость больше не переступит порог вашего Гнезда.

– Сразу к делу, как я вижу. – Ее улыбка исчезла, сменившись чем-то бесстрастным, хотя, подозреваю, такой она была все это время за этой невыносимо сладкой маской. Мои зубы точно бы попортились, если бы пришлось и дальше выносить эту приторность.

– Я бы не стала оскорблять вас или ваше заведение, тратя ваше время попусту.

– Вас бы не пригласили, если бы я подозревала, будто вы стоите чего-то меньшего.

– Тогда зачем танцевать вокруг да около?

Джорджиана похлопала меня по ноге.

– Искусство переговоров оттачивается только со временем. Вы молоды, поэтому я не стану использовать это против вас.

– Я не понимаю необходимости в лишних шагах.

– Переговоры предназначены не только для достижения сделки, они также могут быть проверкой того, когда ее не заключать, – плавно произнесла она, поднося бокал к губам и наблюдая за чем-то в толпе. – Это очень похоже на танец с незнакомцем. Сначала вы выполняете заученные движения, проверяете его темп, умение держать шаг.

– Возможно, когда есть больше вариантов, но пока я не вижу никакой конкуренции.

– Я сделаю тебе одолжение и скажу открыто, как женщина женщине.– Ее взор обратился ко мне. Она развернула плечи, чтобы смотреть на меня более прямо.– Я все еще заинтересована, я верю в тебя. То, что ты построила, прекрасно, но находится в зачаточном состоянии. Потребуются не только мои вложения, чтобы твоя идея процветала. Продай ее.

– Как насчет пробы? – предложила я.

– Хотя мне и не терпится попробовать на зуб главную сенсацию сезона, мне нужно знать, что ты умеешь обращаться с избранной публикой. – Хозяйка приблизилась так, что я смогла разглядеть каждую крошечную бисеринку на ее маске. – Мы не похожи на другие Гнезда. К нам приезжают гости с положением – чтобы ощутить цивилизованный уют, что-то вроде дома. Я знаю, ты справляешься с нетерпеливой толпой, но как насчет тех, у кого есть настоящий вкус?

– Ты что, намекаешь, что у меня его нет, Джорджиана? – Я наклонила голову, приблизив губы к ее уху. – Ты бы не стала нас звать, если бы отзывы были чуть менее восторженными. Особенно учитывая твою… осторожность в вопросах новых порядков среди Гостей.

– Мне бы очень хотелось тебе верить, но впечатлять нужно не меня. – Она склонила голову набок. – Сегодня у нас новые гости, помимо вас. Пока они не проявляли особого интереса к кому бы то ни было. Заставь их кормиться, и я заплачу всем вам вдвое больше запрошенного. Если, конечно, ты так хороша, как о себе заявляешь.

– Новые гости? – Я приподняла бровь.

Она взяла меня за подбородок и направила мой взгляд на фигуру, развалившуюся на диване, окруженную сигарным дымом и злобой. Фигуру с очень знакомым лицом.

– Из города, – пропела Джорджиана, приблизившись. – Такие стоят того, чтобы повозиться.

Мне не нужно было видеть лицо под маской, чтобы узнать Сайласа.

Я узнала его лишь по ярости, что вспыхнула в моем сердце.

– Вы сказали, заплатите вдвое? – Я повернулась к ней.

– Если он и другие проявят к вам интерес, то вы и ваши девочки будете желанными гостями здесь каждую неделю, если того захотите. Если это означает привлечь больше таких, как эти гости, я заплачу все, что потребуется.

Подавив любые внешние признаки разочарования или колебаний, я поднялась с места, чтобы пересечь зал. Разгладила юбку, прежде чем приблизиться.

Но тут проходящий гость толкнул меня плечом.

Я резко подняла голову и столкнулась с ним, но тот уже остановился, нос к носу со мной.

Люка.

– Удачной охоты. – Его слова были пропитаны сарказмом. Он щелкнул раздвоенным языком у моих губ. Я вздрогнула и отступила. Его смех растворился на фоне, пока я приближалась к Сайласу.

– Это место занято? – Я окинула взглядом окружение.

– А даже если бы и было, это имеет значение? – Он склонил голову в мою сторону, явно уже приняв изрядное количество алкоголя или крови.

Я заметила в толпе наблюдавшую за мной Эдит, но, когда почти поймала ее на этом, она отвела взгляд. Ее улыбка была такой яркой, такой уверенной, такой отрепетированной, что я почти поверила ей. К тому же выглядела она непривычно без своего головного убора.

– Не порть вечер. На нас смотрят, – тихо сказала я, опускаясь рядом с Сайласом на диван. Я наклонилась, и он едва заметно дрогнул, когда мои губы коснулись его уха. – Если ты все еще надеешься как-то искупить свою вину – сейчас твой шанс.

– А разве это вообще осуществимо с учетом твоих запредельных требований? – продолжил он игру.

Я провела пальцем по краю своего декольте.

– Пей, Существо. Кормись от меня.

– Это ловушка?

– Это разрешение, – прошипела я.

Он отвел вуаль от моей шеи, после чего его пальцы скользнули под нее, схватив частично распущенные волосы и притянув меня ближе. Я вздрогнула от давления у основания шеи, холод пробежал вверх и вниз по позвоночнику.

На его лице, пока он изучал мою реакцию, наслаждаясь преимуществом, танцевала игривая улыбка.

– Признай, ты скучала по мне.

– Нет.

– Еще скажи, что не грезишь обо мне. – Он игриво провел нижней губой по моей, вуаль была нашим единственным барьером.

– Мне снились кошмары о тебе.

– Потому что ты хочешь, чтобы я преследовал тебя?

– Потому что ты разбил мне сердце, – прошептала я. Мои губы коснулись его. Близость пленяла.

Он впервые замолчал. Вот как я поняла, что он услышал меня.

– Алина…

– Перестань болтать. – Я наклонилась, притянув его так близко, что его прерывистое от сдерживания дыхание обожгло мою шею.

Сайлас замедлился – единственное доказательство трезвой мысли. Его пальцы скользнули по краям и складкам платья на моей талии, пока не достигли спины. Глубокий вдох – и клыки погрузились под мою кожу при первой же возможности.

Стон невольно сорвался с моих губ, но трудно было не почувствовать наслаждение, охватившее меня во время его кормления. Одеколон Сайласа стал ощущаться сильнее. Мое сердце забилось чаще. Уверена, он слышал его, поскольку укус стал крепче, словно он пытался удержать меня.

Внезапно разум заполнили образы, точно кадры на старой кинопленке.

Тот тусклый, серый кабинет. Полная беспомощность в темноте, невозможность заснуть – иначе придут сны о свободе или новый кошмар, не оставлявший облегчения даже при пробуждении. Кожа будто загорелась, в глазах поплыли искры – ровно как на пленке, вспыхнувшей в проекторе.

Я вцепилась в рубашку Сайласа, чтобы не потерять опору.

Его рука на моей талии стала тверже, а та, что была на голове, сменила ласку на хватку в волосах – будто самого укуса ему оказалось мало. Странно, но он уже не пил, а лишь впивался.

Только тогда я поняла, что сама не отпускаю его.

– Сайлас… – мой голос предательски дрогнул.

Клыки высвободились мгновенно. Он тут же провел языком по ранке, будто только этого и ждал – малейшего шепота его имени на моих губах. Одного слова, чтобы сдаться.

Он откинул вуаль, открывая лишь мой рот, и впился в меня поцелуем. Отчаянным, ненасытным, словно пытался вытянуть из моих губ тот самый звук – и надеялся, что он сорвется снова.

Металлический привкус крови и бурбона обжег мне глотку. Я распахнула глаза и рванулась назад, но рука на затылке не отпустила, притянув так близко, что дыхание смешалось.

– Каково это, – прошептал он, пока кровь капала с его губ на мои, – снова оказаться в моей власти? – Он перевел взгляд с моего рта на глаза. – Так же сладостно, как мой яд, что течет по твоим жилам?

– Чувствую лишь злобу. – Я оттолкнула его, но он поймал мою руку, прежде чем я успела вырвать ее.

Удары моего сердца отсчитывали каждый шаг Алины, удалявший ее от меня, но чем больше становилось расстояние, тем громче, вопреки всякой логике, они рокотали в груди. О, какое бы это было зрелище – расписать эти стены ею… Какое великолепное вышло бы пиршество.

Я резко закинул голову, вливая в горло щедрый глоток бурбона, а затем – еще один. Едва вторая порция обожгла гортань, как я почувствовал затылком тяжелое дыхание Ликвидатора.

– Поубавь пыл, – бросил он, цепко перехватив мою руку. – Что ты задумал?

– Все это нелепица. К чему нам потворствовать этому балагану? – Я всучил пустой стакан в его ладонь, взамен вырвав из другой руки полный.

Прежде чем он успел меня удержать, я взошел на кофейный стол и, подхватив серебряную шпажку с ближайшего подноса, заставил стекло отозваться звонкой трелью.

Гул веселья и пересудов утих, словно залитый водой уголек.

– Я просто хотел выразить свою глубочайшую признательность за столь лестное приглашение и радушный прием, оказанный нам Сиром и Матерью, – начал я, легким кивком поднимая бокал в сторону Матери, которая ответила тем же. В зале прокатился одобрительный смешок, а напряженные лица гостей немного расслабились. – И, конечно, не могу не отметить, какая восхитительная компания собралась здесь сегодня!

В ответ раздались свистки и несколько бокалов поднялись в воздух.

Среди лиц, отражавших вынужденную веселость, выделялась одна кислая мина.

Моя дорогая тень, чье настроение идеально соответствовало ее траурному наряду, застыла и была сосредоточена, как и всегда. Даже черная вуаль не могла скрыть той животной брезгливости, что она ко мне испытывала. Внутри меня разгорался огонь, которому я не сумел придумать название.

– Знаете, приятно чувствовать себя желанным где-либо. – Я неспеша шел вдоль стола, пригубливая коктейль, чья оглушающая сладость была лишь пустой формальностью для моих мертвых рецепторов. – Америка повергла меня в некоторый шок. Нью-Йорк такой холодный. До следующего города ехать целую вечность, но я согласен, еда здесь лучше, – пошутил я. Кто-то рассмеялся, но я не отрывал взгляда от Алины, допивая напиток.

– Позвольте мне прояснить один момент.– Я сделал жест в воздухе.– Видите ли, я из очень, очень большого Гнезда. Громадного! Вы не поверите, сколько наших собратьев могло разместиться в одном имении. Каждый день меня окружали новые лица, и шанс встретить знакомого выпадал разве что несколько раз в году. Высокая текучесть, что уж. В одно и то же время у нас жили десятки вайперов, а верных сторонников были тысячи. Ресурсов хватало, чтобы подавать «свежее мясцо» каждую ночь, чтобы есть досыта три раза в день и содержать самых прекрасных Гостей, каких только можно вообразить. – Я бросил усмешку в сторону Алины, принимая новый бокал. По залу пополз шепот.

– А теперь они все мертвы.

В зале словно прогремел выстрел. Воцарилась гробовая тишина. Я дал ей повиснуть, смакуя каждую секунду этого напряжения.

Люка рядом со мной окаменел. Я учуял капли пота на его висках. Я слышал, как участили бег десятки сердец, как кровь заструилась в жилах быстрее, лихорадочнее.

– Хотите знать, почему?– рассмеялся я, но никто не присоединился к смеху, хотя я едва не поперхнулся глотком, прежде чем вновь обрел самообладание.– Потому что они были слабыми. Они обманули себя, возомнив, будто могут быть подобны людям – благовоспитанными и утонченными. Что, полагаю, сработало бы, имейся у них хоть капля силы или таланта. Я слышал, в Америке ценятся заслуги. Так почему же вы позволяете людям держать вас за причинные места?

– Верно, верно! – присвистнул пьяный Сир, поднимая бокал.

– Что мешает вам брать то, чего вы желаете? – провозгласил я, в свою очередь поднимая бокал под аккомпанемент свистов и медленно нарастающего гомона одобрительных пересудов.

Шум в зале перерос в смутный, переливчатый гул. Кроваво-черные глаза жадно скользили по малочисленным Гостям. Ерзали от смущения лишь хорошенькие игрушки Алины.

Люка дернул меня за рукав, резко заставив наклониться.

– Остановись сейчас же, идиот, – прошипел он.

Я вырвал рукав и швырнул свой бокал через весь зал.

– Братья, почему вы позволяете еде решать, когда вам голодно? – прокричал я, и еще несколько звонких ударов стекла подхватили мой призыв, образовав симфонию настоящего праздника.

Увещевания Люки потонули в нарастающем шуме.

Вот теперь веселье наконец-то начинается!

Патефон захлебывался, игла с визгом соскакивала с бороздки каждый раз, когда кто-то натыкался на тумбу. Воздух сгущался от смеха и криков – раскаленная энергия комнаты пожирала саму себя, раздуваясь в геометрической прогрессии. Люди вскакивали с мест. Где-то уже слышались голоса Гостей, пойманных чьими-то цепкими руками. Звон бьющегося стекла и скрежет ножек стульев по паркету действовали на меня, как плеть – голод зашевелился внутри, настойчивый и острый.

Сквозь мельтешение тел я поймал отчаянное движение – Алина пыталась пробиться к своим «птичкам», но тот пьяный Сир уже настиг ее.

Толпа сомкнулась, накатывая тяжелой волной. Тела толкались, отбрасывали друг друга, и меня в том числе, в стороны. И в этих кратких просветах, в разрывах между телами, я вновь и вновь ловил ее образ – ближе с каждым мигом.

Меня охватила безудержная, почти пьянящая дрожь. Наконец-то. Вот сейчас я шагну вперед, и она будет вынуждена признать, что ее спас именно я. Что она нуждалась во мне. Что…

Но тут Алина вывернулась из рук того мужчины, и ее волосы, вырвавшись из укладки, рассыпались по плечам, в то время как в его пальцах остался лишь клочок вуали. Затем она молниеносно провела пальцем по его горлу. На его коже появилась тончайшая черточка. Глаза Сира распахнулись в соверешенно немом потрясении.

И тогда я понял. Гибель моего Гнезда не была случайностью. Не была исключением. Не была чудом. Она была неизбежностью. Делом времени.

Зрелище, открывшееся мне сейчас, было тем, о чем станут слагать легенды. Зарей новой эры для нашей драгоценной добычи.

По тонкому разрезу на его шее проступила кровь, но тут же и остановилась. Вместо этого жилы почернели от самого надреза, а кожа вокруг медленно, точно гнилая, стала превращаться в пепельно-серую корку, ползущую по еще живому телу. Сир рухнул на пол, тело его одеревенело, будто было вытесано из колоды, а пена, выступившая на губах, выглядела фиолетовой, разбавленной кровью вайпера.

Она сделала это.

Она довела свой яд до совершенства.

В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь предсмертным хрипом Сира. Слуги осторожно расступились, осматривая наглядный урок, преподанный на теле некогда живого человека. Эта тишина была леденящей, оглушительный звон страха наполнял зал, словно тяжелый, удушливый смрад. Это было восхитительно – особенно от осознания, что ее лезвие могло бы вонзиться в мою шею.

Матерь дома рассекла толпу, ее острые ногти безжалостно расталкивали гостей на пути. Ничто не могло удержать ее от пепельных останков ее возлюбленного. Она рухнула на колени, и легкое облачко праха, поднявшееся от тела, заставило окружающих отступить.

Ее ладони затрепетали в воздухе, так и не коснувшись его груди.

Казалось бы, сейчас должна начаться кровавая резня. Так бы и случилось, сохрани Матерь еще способность что-либо чувствовать после такого удара. Но в ней оставалось лишь оцепенение, отказ принять картину, развернувшуюся перед глазами. Вайперы не знали смерти. Не от чего-то столь ничтожного, как лезвие или яд. Их мог остановить только перелом хребта – и то требовалась мощь, далекая от человеческой. Даже я почувствовал в воздухе это смятение, невероятность того, чему мы только что стали свидетелями.

Прямо здесь и сейчас появился новый хищник. Весы природы дрогнули. Началась эволюция.

– Вон! – завыла она, и ее тонкий палец указал на Алину. – Вон!

За этим последовали ужасные, раздирающие душу рыдания, прежде чем хозяйка обрушилась на тело своего возлюбленного.

Джорджиана опустила лицо к бездыханному телу. Запах ее слез резким уколом пронзил мое обоняние. Вот что было удивительно в наших обостренных чувствах – они позволяли считывать мысли. «Язык тела не лжет», – часто повторяла Алина. Она не ошибалась.

Слезы Матери были полны скорби, но подавляющая, едкая нота адреналина в них едва не пробудила мои собственные инстинкты. Ее дрожь исходила не от горя, не от рыданий – ее тело сражалось с непреодолимым пониманием, что в этой комнате находится нечто, способное убить нас, не пошевелив и пальцем.

Алина замерла посреди этого хаоса, недвижимая, а после оторвала взгляд от бесформенной груды, что была когда-то мужчиной. И посмотрела прямо на меня.

Ее девочки не разбежались, не впали в панику при столь чудовищном зрелище.

В ее глазах мне хотелось увидеть ярость. Я надеялся, что она закричит на меня, станет осыпать бранью, как делала это прежде. Учитывая произошедшее, я бы принял даже ее самодовольную усмешку – самый минимум.

Но нет. Она лишь молча покачала головой и вышла из особняка, а ее девочки четким строем, без единого сказанного слова, последовали за ней.

В груди у меня что-то горело, и это был не алкоголь. Возможно, ревность к их фанатичной преданности. Но коренилась ли она в силе? Или страхе? Или и в том, и в другом? Порой мне казалось, что ее притягательность – в красоте и неуловимости. Но откровение, которое должно было посетить меня раньше, заключалось в другом. В ее ужасности. Первозданном, но обузданном кошмаре. В том огне, которого я жаждал – в котором нуждался. Обладать тем, что повергает богов на колени – или, вернее, обращает их в прах, – это и есть высший уровень заигрывания со смертью.

Я скользнул взглядом к Люке. Он застыл, бледный, с легкой, но предательской дрожью в пальцах – некогда незыблемый мужчина, сломленный картиной того, что могло случиться с ним все те годы назад.

О произошедшем прошлой ночью говорить было нечего. Но вся тяжесть того зрелища осела в костях с утра. Мир стал другим – сдвинулся. Воздух сгустился. Сердцебиение отдавалось назойливым, неудобным гулом. Я слишком ясно чувствовал, как кровь толчками бежит по венам запястий, как пульсирует в виске, как отзывается даже в нервном подрагивании моего уцелевшего глаза.

Рука дрогнула, пока я вводил иглу сквозь кожу пациента. Затем я затянул узлы, зашивая рваные края раны на предплечье.

– Можете идти. Держите в чистоте, пока не покроется струпом. Швы отойдут сами, – выдавил я, поднимаясь, и взгляд сам потянулся к Эдит.

Она была занята другим пациентом – неподвижной, болезненной на вид женщиной в больничной сорочке. Синий платок оттягивал волосы от ее влажного, бледного лица.

Эдит что-то сосредоточенно поправляла, ее тело слегка сгорбилось, как будто она пыталась это скрыть. Я подошел и заглянул ей через плечо.

– Что ты делаешь?

– Запасы яда на исходе. Я собиралась использовать свой собственный. – Она развернулась, показывая мне стеклянный сосуд, горлышко которого было обтянуто марлей. – Или, может, пожертвуешь немного своего?

– От меня будет мало толку.

– Что ты имеешь в виду?

– У меня низкая ядовитость.

– И как же ты кормишься в таком случае? Разве это не вредит твоим Гостям?

– Через позвоночник. Концентрации как раз хватает, чтобы вызвать локальный паралич. Да и спинномозговая жидкость, признаться, не лишена определенного шарма.

Эдит, не отрываясь от пациента, посматривала на меня краем глаза. Ее нос слегка сморщился – явный знак того, что мой ответ ее не убедил.

– Спокойно, миссис Фостер. Всего один маленький укол, – мягко сказала она, вводя иглу шприца с янтарной жидкостью в руку женщины.

Пациентка тут же обмякла, будто с нее стянули тяжелое одеяло боли. Ее тело утонуло в стерильной белизне простыней. Ей вряд ли было больше сорока, тонкая сетка морщин у глаз лишь придавала лицу выразительность. Но стоило боли отступить – и черты смягчились, сбросив добрый десяток лет.

– Не стоит полагаться на яд, – продолжил я.

– Еще чуть-чуть не повредит, – сказала Эдит и положила шприц в раковину.

– Ничего хорошего из таких слов не выходит.

Я прислонился к стойке.

– Она в низкой группе риска, – пробормотала Эдит, пока мыла руки. – Несправедливо позволять кому-то страдать от хронического недуга. Это меньшее, что я могу сделать.

– Я бы не раздавал яд так щедро, – сказал я. – Растяни, чтобы помочь большему числу людей.

Она лишь пожала плечами, отказываясь меня слышать. Я оттолкнулся от стойки и направился к двери.

– Ты куда? – нахмурилась Эдит. – У нас еще полно работы.

– Хочу выйти подышать. Не желаешь ли удостоить меня своим обществом, коим все так жаждут завладеть? – поддел я.

Она колебалась – отказ читался в глазах, но в итоге, вопреки здравому смыслу, она все же решила последовать за мной.

Мы нашли удобный каменный парапет у лестницы, прямо у бокового входа, и уселись. Я достал сигарету из внутреннего кармана пиджака.

По двору порхали редкие снежинки – будто призраки, танцующие у самой земли, прежде чем исчезнуть.

Я заметил, что Эдит пристально смотрит на меня. Она тут же отвела взгляд, но недостаточно быстро. Не нужно быть сыщиком, чтобы понять: она хочет что-то сказать. Напряжение буквально исходило от нее волнами, пока она пересаживалась на противоположный парапет, лицом ко мне.

– Что еще? Выкладывай.

– Я рассказала тебе все о своей жизни.

– К чему ты клонишь?

– Я ничего не знаю о тебе.

Я какое-то время просто смотрел на нее, прежде чем взять сигарету в зубы, позволив ей болтаться, пока копался в карманах в поисках зажигалки.

– Ты и не спрашивала.

Ветер гудел в просветах между корпусами, заполняя наступившую тишину. Я сделал глубокую затяжку, дал едкому дыму прожечь горло, затем медленно выпустил его через ноздри.

– Тогда давай договоримся. – Ее голос прозвучал четко.

Я бросил на нее настороженный взгляд.

– Если один из нас начинает говорить о прошлом, второй обязан слушать. Работает в обе стороны. То же с вопросами – отвечать нужно честно. Так ведь делают друзья?

Я поднял глаза к небу, делая вид, будто раздумываю. Любимой забавой это не назвать, но время убить можно. В ответ я лишь кивнул.

– А чем ты занимался, прежде чем стал Ликвидатором? Откуда ты родом? Что с твоей семьей? – Она сглотнула, нервно поскребывая головной убор.

– Был музой. – Я взглянул на тлеющий кончик сигареты. Почему-то созерцание того, как нарастает пепел, а огонек медленно ползет по бумаге, действовало успокаивающе.

– Музой? Как у великих живописцев? – Эдит улыбнулась.

– Именно так. – Я стряхнул пепел с кончика. – Это был самый легкий способ заработать.

– Значит, тебя можно увидеть на многих картинах?

– Нет, – рассмеялся я. – Собственно, живописью там и не пахло.

Она кивнула, принимая ответ, но так, будто пыталась побудить меня продолжить.

– Откуда ты родом?

– Из маленького, ничем не примечательного места в сибирской глуши.

– А где сейчас твоя семья?

– Я сирота.

– Как ты обратился?

– А вдруг я чистокровный?

– Ты не чистокровный. Будь это так, ты бы с самой первой встречи назойливо давал об этом знать.

Снова пауза – на сей раз по моей воле. Я глубоко вздохнул, и ледяной воздух приятно охладил легкие между затяжками.

– Кем ты был до этого?

– Просто мальчишкой.

– Тебя обратили в детстве?

– Едва успел повзрослеть.

– Что случилось?

– Жадность.

– Расскажи.

– Он был просветленным, и на какое-то время мне выпала честь быть частью этого ослепительного сияния, – начал я, хотя еще не решил, насколько подробно стоит говорить. – Я служил ему и музой, и Гостем. Это помогло мне пережить одну из самых суровых зим, что я видел. Немногим из моих названных братьев и сестер так повезло к тому времени, как сошел лед. – Я швырнул окурок на землю и раздавил его каблуком. – Он был гениален. Научил меня всему, что я знаю.

– А что случилось потом?

– Он был пьян, питался мною слишком долго. – Я усмехнулся. – Удивительно, как одна мелкая оплошность может обернуться проклятием – худшим, чем сама смерть.

– Люка… – Я не заметил, как Эдит сократила расстояние между нами, пока ее руки не обвили меня. – Мне жаль, что тебе пришлось пройти через это в одиночку.

– Не все было так плохо.

– Тебе стоит записать все свои истории. Похоже, ты прожил долгую и интересную жизнь.

– Я бы и рад, но у меня нет пера.

– Ты творец, и у тебя нет пера?

– Не все истории заслуживают чести быть записанными, – рассмеялся я.

– Почему?

– Потому что тогда придется признать, что они были реальными.

– Одно оправдание за другим, – пробормотала Эдит.

Я инстинктивно напрягся от ощущения ее объятий.

– Не нужно раскисать, – проворчал, но все же обнял ее за плечи.

Эдит не отпускала, даже когда мы простояли так какое-то время. Меня окутала мягкая волна покоя, наполнив непривычным умиротворением. Неизведанная искра блаженства.

Возня с последствиями в городе безжалостно пожирала мое время.

Я смял в кулаке пачку записок – все от отца, тщетно ждущего ответ. Дел было по горло, распоряжений – больше, чем можно уместить на телеграфных бланках. Гнет давил так, что, кажется, еще немного – и я рассыплюсь в прах. Спасали только отвлекающие маневры. В том числе – мой самый излюбленный.

Лишь этот час я мог выкроить для нее. Что любопытно – Алина, покончив с делами, не вернулась в свое драгоценное Гнездо. Вместо этого глубокой ночью она отправилась в свою временную лабораторию.

И где я уже это видел?

Она подвела коня к аптеке, без повозки. Я был уверен, что она сочинит какую-нибудь отговорку, будто что-то забыла, но мне хотелось увидеть, что она затевает на самом деле. Моя тень чувствовала себя комфортнее всего под покровом ночи, да и компания других не всегда была тем, что ей требовалось.

Маленькая Эдит ушла на работу рано. Фиби занималась управлением Гнездом в отсутствие Алины, а остальной городок уютно устроился в домах. Не было ни единой души, что могла бы помешать нам, когда Алина окажется в моих зубах.

Ночь меняла город до неузнаваемости. Досадно, что так мало народу бодрствовало, чтобы лицезреть его таким. Почти все тянулись к центру – туда, где огни ярче, а шумные забавы отвлекают до рассвета. А здесь снег лежал нетронутым покрывалом, воздух был кристально чист, и звезды, словно свита, сопровождали луну в ее ночном путешествии до первых лучей.

Я не сводил глаз с окна над лавкой, где вспыхнул одинокий, тусклый огонек. Тень Алины металась по стене, скользя мимо пламени свечи.

При одной мысли о ней у меня ныли зубы, а сердце сжималось от воспоминаний о ее прикосновениях. Казалось, моя душа жаждала Алину куда сильнее, чем любая земная пища могла утолить голод. Я хотел обладать ею целиком – настолько, насколько она позволит, или настолько, насколько смогу взять.

Когда я толкнул входную дверь, та с жутким скрипом подалась, а я успел придержать колокольчик, чтобы не звенел, и тихо прикрыл ее за собой. Алина забыла запереться, когда заходила.

Но забыла ли? Было ли это приглашением?

Как глупо. Хотя, полагаю, еще глупее было бы думать, что простая задвижка сможет удержать меня снаружи.

Поднимаясь по ступеням, я почти не слышал движений в квартире наверху. Мои шаги были осторожны. Лестничный проход, длинный и узкий, ведущий к единственной двери, внушал трепет. Ощущение было давящим, клаустрофобным – но, возможно, виной тому стало мое собственное затаенное дыхание.

Распахнув дверь, я наконец увидел лабораторию, в которой Алина проводила все свое время. Те самые два окна, за которыми я следил снаружи, находились прямо передо мной, поблизости стоял верстак, а вдоль стен тянулись шкафы.

Противоположная стена была пуста, но явно не бездействовала. Ее поверхность испачкали бурые разводы, а копоть, похожая на сажу, въелась в штукатурку, несмотря на все попытки счистить ее.

Деревянный пол не покрыт лаком и нес на себе пятна того оттенка, который можно описать лишь как летопись жертв – каждая из которых добавила свою каплю, чтобы получился этот специфический, обугленный цвет.

К слову, об угле – передо мной открывалась любопытная картина. Моя дорогая тень сидела, поджав колени к груди, свернувшись в комок. Голова ее была запрокинута и опиралась о стену. Рядом валялась бутылка.

Все еще не может без этого, как я погляжу.

Но когда я подошел ближе, мое насмешливое настроение поникло, стоило разглядеть, что именно Алина выбрала в качестве своего зелья. На полу рядом с ней лежал пустой шприц, а рядом – высокая бутылка с пробкой. Похоже, она шагнула дальше простого алкоголя.

Присев на корточки перед ней, я увидел ее спокойное лицо. Не думаю, что она когда-либо была настолько безмятежной. Под сомкнутыми веками бегали зрачки – будто бы Алина спала и видела сны.

Я обхватил ее лицо ладонями, приподняв его. Она безвольно оперлась щекой об одну из моих рук, кожа сморщилась под ее тяжестью.

– Алина, – напел я, – о чем твои сны?

Ее глаза открылись. Она уставилась на меня сквозь ресницы разной длины, прежде чем зрачки снова закатились вверх.

Почему она не сопротивлялась?

Я стянул перчатки и приподнял ее лицо. Кожа была липкой от пота, и мне не потребовалась особая чувствительность, чтобы ощутить дрожь Алины – беспомощную, словно у слепого детеныша.

От нее пахло иначе. Не плохо – просто иначе, а это почти всегда дурной знак. Ее обычный сладковатый аромат был приглушен, размыт, истощен. Будто жаром спалило все, что делало ее яркой.

Моя игривость угасла, когда я осознал, насколько глубоко Алина ушла в себя. Словно покинула собственное тело. Это было на нее совершенно непохоже. Та Алина, которую я знал, уже давно бы запустила в меня чем-нибудь, вцепилась бы в лицо когтями – что угодно.

– Алина.

Она тихо простонала, затем медленно выдохнула и начала валиться на бок, но я поймал ее и снова усадил прямо.

Ее глаза опять открылись – и на этот раз остались распахнутыми. На губах дрогнула загадочная улыбка, когда она узнала меня. Пальцы потянулись и коснулись моего лица. Именно эта нежная, лишенная агрессии ласка встревожила меня больше всего.

Я долго смотрел на нее – на это незнакомое существо передо мной. Ее состояние сжало мне грудь, а пальцы вцепились в нее еще сильнее, словно она таяла у меня на глазах.

– Ты в сознании? – прошептал я.

– Я жива? – Алина протянула руку, чтобы прикоснуться ко мне, и холод ее пальцев заставил меня содрогнуться.

– Да, да, жива, – выдохнул я, но смог лишь выпустить воздух – она словно украла у меня все дыхание.

– Иди ко мне, – прошептала Алина, слабо уцепившись за мой плащ. Ее губы приблизились, и я не был уверен, поцелует она или укусит – по крайней мере, в этом она не изменилась.

Веки сами сомкнулись, когда ее губы, мягкие как шелк, коснулись моих.

Ее вкус на языке вспыхнул в нервах тысячей искр, будто тронутый огнем порох. Мне стоило огромных усилий не вцепиться в нее и не взять прямо здесь, на этом грязном полу. Но я знал – эта нежность призрачна. Мираж. Галлюцинация.

Алина прильнула ко мне, удерживая на месте своими поцелуями.

Я не мог не прикасаться к ней, не держать ее лицо, не впитывать каждый миг этого внимания. Кончики ее пальцев оставляли на коже прохладные следы. Я жаждал, чтобы она вонзила их мне в грудь и сдавила мое тяжелое от вины сердце.

– Зачем ты это с собой делаешь? – Мой голос сорвался, когда я выдавил эти слова. – Кто наслал на тебя эту напасть?

Ее руки скользнули по моим плечам, обвили шею. Худые пальцы прочертили линию вдоль лопатки. Алина бросила на меня недоуменный взгляд, полный смятения и какой-то тоски в остекленевших глазах.

– Разве ты не помнишь?– Ее губы скользнули по линии моей челюсти, затем опустились к шее. Руки сомкнулись на моих плечах крепче.– Это был ты, моя давняя навязчивая идея.

Это было почти трогательно – оказаться удостоенным хоть какой-то ее близости. Но восторг длился недолго: я увидел, как синева ее радужек поползла под веки, а кожа отлила трупной бледностью.

– Алина? – Я схватил ее за лицо.

Мускулы на ее челюсти напряглись, голова запрокинулась назад. Все тело Алины выгнулось дугой, и с губ, смешавшись со слюной, потекла тонкая струйка крови.

Если первый раз, когда я видел нечто подобное, был ужасен, то сейчас я ощущал себя вдесятеро хуже.

– Нет! Нет, прошу… – сорванным голосом умолял я, прижимая ее к себе. Я изо всех сил старался поддерживать ее голову, пока укладывал на пол. Положил на бок – так, как однажды делал Люка. Отпустил всего на секунду, чтобы сорвать с себя пальто, и быстро подсунул его Алине под голову, пока ее тело била судорога, под кожей вздрагивал каждый мускул.

– Все хорошо, все в порядке, с тобой все будет хорошо, – твердил я скорее для самого себя, лежа рядом и прижимая ее дергающееся тело к груди. Я боялся пошевелиться, боялся, что она поранится, если я ее отпущу. Моя дрожащая рука гладила ее мокрые волосы – я не знал, как ее успокоить.

Это я во всем виноват?

Так вот каково это – быть бессильным? Не иметь иного выбора, кроме как бездействовать и надеяться на лучшее, гадая, когда же это закончится? Я потерял счет секундам, не в силах понять, как долго длились мучения Алины. Может, тридцать, а может, и две минуты – целую вечность. Мое тело застыло в том же напряжении, что и ее, рука так и не отпускала шею Алины, следя за пульсом.

Даже когда она затихла, я не мог заставить себя пошевелиться. Мы застыли во времени и ужасе, в этом хрупком моменте, что был почти отнят у нас.

Вопреки желанию Алины, пусть и невысказанному, я направился к ее Гнезду.

Я усадил ее в седло перед собой. Даже держа Алину в своих руках, я чувствовал незнакомую тяжесть. Никогда еще она не была такой безвольной, такой податливой.

Когда я приблизился к дому на холме, на крыльце уже маячили нетерпеливые силуэты, и все они замерли, следя за моим медленным приближением.

Первой в лунный свет шагнула Фиби, за ней – несколько других женщин, мне незнакомых. Я поднял руку, хотя был уверен, что у каждой из них найдутся возражения.

Спрыгнув с коня, я подхватил Алину на руки. Две женщины увели лошадь, а Фиби решительно подошла ко мне. Поравнявшись, она ударила меня тыльной стороной ладони по лицу, и одно из ее колец рассекло мне щеку жгучей болью.

Я вздрогнул и повернулся к ней. Ее грудь тяжело вздымалась, будто она собиралась либо закричать на меня, либо разрыдаться.

– Ненавидь меня сколько хочешь, но я ее не трогал. – Я переложил Алину в руках так, чтобы ее голова удобно легла мне на плечо.

– Заноси ее внутрь, первая комната на втором этаже.– Фиби бросила взгляд через плечо на девушек, нервно обкусывая кожу вокруг ногтя.– Быстрее, прошу.

Я повиновался, стараясь сохранять уважение к их владениям.

Пока я поднимался по лестнице, другие девушки украдкой поглядывали на меня, перешептываясь между собой, притворяясь, будто не испуганы и не снедаемы болезненным любопытством.

Комната, куда меня привела Фиби, была безликой и холодной. Я не ждал роскоши, но, похоже, Алина стремилась жить настолько скромно, насколько возможно. Ей бы не помешало добавить немного цвета в убранство.

Я уложил ее на кровать, откинув одеяло, прежде чем укутать. Алина выглядела так, будто ее ничто не тревожило, словно все это время она находилась в глубоком сне. Я опустился на колени у постели, вынул шпильки из ее волос и распустил их, чтобы во сне она себе не навредила.

– Она была в лаборатории? – раздался голос Фиби из дверного проема. Она грызла ногти.

Я кивнул.

– Лежала на полу. Рядом только шприц и бутылка. – Я отказался отводить взгляд от моей дорогой, ужасающей женщины. – Ты знаешь, что она принимала?

Фиби тяжело вздохнула.

– Яд.

Я уставился на Фиби.

– Что ты сказала?

Она скрестила руки на груди, смотря на меня с негодованием.

– Я сказала – яд. Яд вайпера.

– И ты знала? – Я медленно поднялся, и гнев, кипевший во мне, грозил вот-вот вырваться наружу.

– Да, но было уже слишком поздно. Боюсь, я сама потворствовала ей. – Голос Фиби стал тише прежнего. – Пойдем, пусть она поспит.

Я кивнул, бросив последний взгляд на Алину, прежде чем последовать за сестрой из комнаты.

Когда мы спустились, разговоры оборвались почти мгновенно, как только я ступил на нижний этаж. Расстояние от лестницы до входной двери было коротким, но тягостная тишина растянула его. Сложно было понять, это неприветливое молчание или просто скорбная тишина.

Мы вышли на крыльцо, где Фиби присела на скамью и похлопала по месту рядом.

Я сел и уставился в ночь. Перед нами открывался вид на проселочную дорогу и лес по другую сторону. Дом стоял на небольшом холме, поэтому мы могли видеть и небо, и то, как дорога петляла вниз, теряясь в темноте.

– Я почти уверена, что это началось еще до того, как ее похитили. – Фиби плотнее укуталась в шерстяную шаль. – И после отъезда из Лондона ей не полегчало.

– Ты сказала, что потворствовала ей, – процедил я, уставившись на нее.

– Она мучилась от боли. – Фиби метнула в меня не менее убийственный взгляд.

– Что именно ты делала?

– Я кормилась от нее, а в особенно тяжелые дни кусала, но не пила.– Сестра нервно теребила подвеску на шее, прикусив губу.– Я остановилась, когда это стало происходить еженедельно, затем ежедневно, а потом и по два раза на дню. Я беспокоилась о ней и знала, что ее физические раны заживут. Но не ожидала, что Алине потребуется обезболивающее для душевных шрамов.

Я скрестил руки на груди. Я ждал от нее гнева, возможно, душевной травмы, но не предполагал, что боль, оставшаяся после всего, окажется настолько всепоглощающей.

– Думаю, она крадет яд из собранных нами партий.

– Почему ты так решила?

– У нас постоянно пропадает по литру. Алина утверждает, что это из-за концентрирования раствора и потери массы, но я знаю, что это неправда. Я веду учет по мере сбора.

– На сколько ей хватает литра?

– Полагаю, до следующего месяца, когда мы снова проводим сбор, – пробормотала Фиби, – но все хуже, чем ты думаешь. Она его модифицирует, что-то добавляет, делает концентрацию еще сильнее. Боюсь, она убьет себя этим.

Мы сидели в тишине – минуту, затем еще несколько. Осознание, что причина всего этого кроется в моих действиях, заставляло меня сгорать от стыда – чувства, к которому я был непривычен. Алина не заслуживала такого.

– Тебе не следовало выдвигать те условия, – нарушила молчание Фиби. – Давить на нее – последнее, что нужно делать.

– Давить на нее – мое любимое занятие, – попытался я разрядить обстановку.

– Сайлас. – Лицо сестры стало суровым. – Ты не представляешь, во что она превратилась.

– И во что же?

– В жнеца.

– Ты драматизируешь.

– Она не признается, но ей это нравится. Убивать их. – Фиби перевела взгляд на свои руки. – Она изменилась. Стала непредсказуема… ходит во сне… Она так часто исчезает – физически и мысленно, – что ее уже можно призраком считать.

– Завидую, что у тебя есть такой опыт общения с ней, – рассмеялся я, но понимал, что сестра говорит всерьез. Я лишь мельком коснулся этой ее стороны, когда озвучил свое предложение, но Фиби сумела разжечь во мне жгучий интерес к новым привычкам Алины.

– Сайлас, – Фиби замолчала, царапая носком туфли потертую древесину, – что… что ты имел в виду тогда?

Я откинулся на скамье, скрестил руки на груди и уставился на звезды.

– О чем ты?

– Там осталось хоть что-то, к чему можно вернуться? – Она прикусила губу. – В Лондоне?

– Ничего, кроме отцовского гнева.

– Тогда мы в опасности.

– Нет. Отец не настолько смел, чтобы соваться на неизведанные территории. – Я достал из кармана портсигар, но тот оказался пуст. – Пока что мы живем в блаженном неведении, – пробормотал я.

– Пока что, – с напряжением произнесла она, и ее взгляд упал на меня – не злой, но полный серьезности. Я не посмотрел в ответ, и ее челюсть дернулась. Фиби сплела руки на груди и снова отвернулась к темноте.

– Проклятье, Сайлас. Убийство сородича – не то пятно, что легко смывается. Из всех способов выместить свою злобу ты выбрал самый жестокий и бессмысленный.

– А ты хотела бы, чтобы я оставил им больше голов для охоты, когда они явятся за ней? – спросил я, наконец повернувшись к сестре. Ее щеки пылали от ярости, вызванной моим намеком.

– Зачем ты вернулся? – выпалила она. Я видел, как ее челюсть непроизвольно сжималась и разжималась, будто Фиби пыталась обуздать дрожь, исходящую от самой сердцевины ее гнева.

– Я приехал за ней.

– Нет. В самый первый раз.

Первый раз?

– Семь лет,– ее смех прозвучал сухо, без радости,– целых семь лет ты не навещал меня, после всех наших регулярных встреч. Просто взял и исчез. Сгинул. Ни письма, ни телеграммы – ничего. – Глаза сестры заблестели от влаги, хотя она яростно моргала, отгоняя слезы. – Год без Алины стал для меня самым одиноким. Я надеялась… что ты хотя бы появишься с каким-нибудь, пусть и надуманным, оправданием.

– Я больше не мог этого выносить, – сказал ровно, без колебаний.

– О, конечно! Дай угадаю. Отец. Гнездо. Бремя ответственности. – На сей раз ее смех прозвучал почти гротескно, насквозь пропитанный сарказмом. – И что? Даже мысль о какой-либо ответственности перед своим Гнездом – перед своей семьей – для тебя непосильна? Нашел ли ты наконец в тех бескрайних далях то, что искал? Свой высший смысл? Или, быть может, любая ответственность перед кем-либо, кроме собственной ненасытности, вызывает в тебе лишь глухую тоску?

– Фиби…

– Нет, я хочу это услышать! Что же, молю тебя, призвало великого и самодостаточного Сайласа Форбса обратно в лоно цивилизации?

– Он не сказал тебе? – скривился я.

Слова сестры всегда были отточены, словно лезвия, но в самой интонации, в том, как она сейчас говорила, сквозило нечто большее, чем просто критика.

– Позволь предположить – еще один сюрприз, о котором ты решил, что мне неизвестно.

– Твоя помолвка. Я боялся, что уже опоздал.

– Прошу прощения?– фыркнула Фиби, но смех затих, когда на моем лице не отразилось ничего, кроме серьезности.– Я не помолвлена.

– Что ж,– я сделал глубокий вдох,– именно это отец назвал причиной моего возвращения.

– Он не сделал бы этого.

– Иначе зачем ему понадобилось столь срочно возвращать тебя в Гнездо? Я не единственный мужчина в твоей жизни, который вечно отсутствовал, дорогая сестра.

– Не увиливай.

– Неужели ты думала, что для тебя будут действовать другие правила?

– Я его любимица, он сам это говорил, – выпалила Фиби, но в голосе уже не было прежней стальной уверенности.

– Я тоже был его любимцем, – тихо сказал я, протягивая руку к ее ладони. – Мы все любимцы, пока ему что-то не понадобится.

– В этом нет смысла. Ты же не женат.

– Это потому, что я был рожден мужчиной, Фиби.

– Ты что, всерьез намекаешь, что отец продавал наших сестер в какой-то больной игре за власть и поместья?

Я глубоко вздохнул, опустив взгляд.

– Я тебе не верю, – фыркнула она.

– Я не собирался продолжать его больную игру, – резко оборвал я. – Она оставила после себя слишком много детей без матерей. Тебя в том числе.

– Он в этом не виноват! – Ее голос дрогнул. – Мать умерла при родах. Как и другие.

– Вот как он тебе сказал?

– У меня нет причин ему не доверять!

– Он убил ее, Фиби. Как и всех женщин до нее.

– Это абсурдное обвинение. Твоя мать родила пять дочерей после тебя.

– Мою мать измучили до смерти размножением.

– Он не сделал бы такого!

– Твою мать, как и всех остальных после моей, убили за то, что они родили слишком много дочерей, – прошипел я.

– Это неправда…

– Фиби! – повысил я голос. – Одну за другой он убивал их, если они рожали не сыновей. У него была навязчивая идея – заиметь запасного наследника. Он сошел с ума от этой мании, возникшей после смерти моей матери.

Сестра не ответила, и между нами повисла оглушающая тишина. Что-то щелкнуло, и казалось, мы наконец поняли друг друга – даже если это понимание было неохотным.

– Тогда зачем ты здесь? – тихо спросила она.

– Ты уже знаешь.

– Ради Алины или ради своего Гнезда?

– И то, и другое. Я делаю это ради нее.

– Все это? – Она скептически приподняла бровь.

– Разумеется. Она мне нужна. И она поймет, что тоже нуждается во мне. Тем быстрее, чем сильнее давление.

– Тогда почему бы не позволить ей выбрать тебя самой? – Сестра упрямо скрестила руки на груди. – Боишься, что она не выберет?

– У нас нет такой роскоши, как время. Не на этот раз. – Я пристально посмотрел на нее.

– И в этом виноват ты. Ты – тот, кто поднял руку на сородича.

– Ты прекрасно знаешь, что это предложение – лучшее, что вы можете получить, – монотонно произнес я. – Как там звучит ваш принцип? Практичность?

– Сайлас, поверь мне – ты не хочешь, чтобы все зашло так далеко. Она возненавидит тебя за это.

– Наша связь родилась из ненависти. Она одумается. – Я поднялся со скамьи. – Приятного вечера, сестра. Передавай мои наилучшие пожелания девочкам.

Лестница сегодня утром скрипела громче обычного. Или, может, это в моей голове гудело. По правде сказать, я не слишком помнила, как добралась до дома. Все тело ныло куда сильнее, чем после обычного похмелья. Будто я впряглась в телегу вместо лошади и тащила ее в гору одна. Мало того – ощущалось сухое першение в горле, а в голове стоял туман, словно после тяжелого сна.

Когда я, волоча ноги, добрела до кухни, Фиби уже сидела за столом и о чем-то тихо говорила с Ребеккой и Аделиной. Еще несколько девушек убирали со стола после завтрака. Звон столовых приборов о тарелки отдавался в моих ушах оглушительно громко, будто нарочно.

Фиби заметила меня краем глаза, пока я кралась мимо них в гостиную.

– Алина! Доброе утро. – Она перевела взгляд на двух других девушек, а затем снова на меня. – Садись, садись.

Она ногой отодвинула стул рядом с собой, и по ее лицу пробежала натянутая улыбка. Я знала этот взгляд – сейчас последует назидательная беседа.

– Я приберегла для тебя каши, – тихо сказала Аделина, пододвигая ко мне миску.

– От похмелья. – Ребекка поставила передо мной стопку биттера со скотчем.

– Если что-то понадобится, – Аделина теребила свой фартук и нервно поглядывала на Ребекку, – просто скажи нам, хорошо? И постарайся отдохнуть.

– Хорошо. – Я подняла бровь, глядя на Фиби.

– Оставьте нас на минутку? – тихо попросила Фиби, и девушки потянулись в гостиную.

Утро было тихим. Со стороны камина доносилось потрескивание догорающих поленьев, а капли тающего льда за окном отбивали неторопливый ритм – два звука сливались в размеренную, успокаивающую мелодию. Воздух в доме хранил легкий, почти неосязаемый шлейф от завтрака – по-домашнему теплый, привычный. Вот только свет, лившийся из окна, резал глаза, будто прожигая их насквозь.

– Если тебе есть что сказать, говори сейчас. – Я взяла небольшую рюмку и, прислонив ее к губам, опрокинула содержимое в себя.

– Как прошла твоя ночная прогулка?

Трезвость нахлынула на меня внезапно и тяжело, будто на голову свалилась груда кирпичей. Или как будто меня ударили тростью по затылку. Я подавилась алкоголем – еще слишком рано для того, чтобы можно было ясно соображать и найти объяснение.

– Прости? – прокашлялась я.

– Твой слух в порядке, Алина, даже если ты слушаешь избирательно. – Фиби бросила на меня презрительный взгляд. – Ты что, не помнишь?

– Нет, – призналась я, ковыряя ложкой в каше.

– Засиделась допоздна в лаборатории?

– Просто нужно было кое-что доделать с прошлого дня…

– Не считай меня дурой, Алина. – Ее голос прозвучал сухо, слишком резко для такого часа. – Тебя домой принес Сайлас.

Я поперхнулась едой. Слишком рано для того, чтобы слышать это имя.

Жар прилил к затылку и шее. Я не знала, то ли сгорать со стыда, то ли кипятиться от злости. Но слышать это из уст Фиби было хуже всего.

– Что ж, может, теперь он отзовет свое идиотское предложение, раз все узнали, что я не в порядке! – пошутила я.

– К несчастью для тебя, его не так-то легко отпугнуть.

– Упрям, как термит.

– Тебе нужно взять себя в руки. Нельзя сейчас идти в разлад с собой – девочки волнуются. Им нужно, чтобы ты была сильной ради них. Если ты не собираешься принимать его сделку, будь уверена, что сможешь показать им, что справишься сама. – Фиби взяла мою руку и сжала. – Я знаю, это не то, чего ты хочешь, но, если дело дойдет до крайности, у тебя должна быть веская причина для отказа. Ты должна убедить девочек, что им не нужно ничего большего, что ты и сама можешь защитить их достаточно хорошо.

Я выдернула руку и, не удостоив ее ответом, набила рот кашей. Слишком рано для подобных нелепых разговоров.

– Не думаю, что они явятся сюда сегодня вечером. Если позволить себе надеяться, Сайлас, возможно, даст тебе отдохнуть после вчерашнего.

– Надеяться, вот где ключевое слово, – фыркнула я.

– Но он же принес тебя домой. И, насколько я могла судить, без каких-либо дурных намерений.

– Он просто играет в любезность, пока ждет ответа. Уверена, к концу недели, когда я ему откажу, он снова покажет свою подлинную, мерзкую натуру.

– Возможно, – сказала Фиби, и ее голос растворился в тишине.

Больше мы к этой теме в тот день не возвращались.

Я облачилась в уютное одеяние – шерстяной костюм-тройку для прогулок, дополнила его подходящей шалью и надела три пары шерстяных чулок. Дневной воздух был по-настоящему арктическим: слезы, вызванные ветром, намерзали на ресницах, стоило им лишь увлажниться. Я взяла с собой Коня и из-за непогоды оставила его в соседском каретном сарае позади лавки.

Идти быстро становилось почти невозможно – холод пронизывал до самых костей. До кузницы оставалось недалеко: мне нужно было забрать инструменты. Мои любительские резаки уже не годились для резки, как бы странно это ни звучало.

Белоснежное покрывало делало заметной любую, даже самую мелкую, тень – включая ту, что теперь шагала в ногу со мной.

– Ты вполне можешь посинеть, если будешь и дальше прогуливаться в такую погоду, – заметил Сайлас, поравнявшись со мной.

– Не понимаю, о чем ты. – Мои зубы выбивали дробь, а челюсть начинало сводить. – Кроме того, оставлять лошадь ждать на улице из-за мелких дел было бы жестоко. Ходьба полезна для здоровья.

– У тебя нет ничего потеплее? – Он ущипнул меня за рукав.

– Нету, – сказала я и подняла подбородок, практически бросив эти слова в небо в попытке проигнорировать Сайласа.

– Как скажешь, Крампус, – поддразнил он, стряхивая несколько снежинок с моей меховой шапки.

– Что же свело наши пути этим утром? – Я подняла на него взгляд. – Уверена, это не совпадение.

– Я хотел тебя увидеть.

– И?

– Больше ничего.

Я покачала головой.

Мы оказались перед кузницей. Внушительные ворота мастерской оказались приоткрыты лишь настолько, чтобы внутрь не проникал леденящий ветер. Звон металла становился отчетливее с каждым нашим шагом.

– Джон? – позвала я.

Внутри мастерская была такой же грубоватой, как и снаружи. В центре просторного цеха гордо пылала печь, безраздельно властвуя над своим царством. Рядом с ней опускала кувалду на докрасна раскаленный металлический прут мощная фигура. С прута слетали вишневые чешуйки, обнажая ярко-желтый слой под ними, прежде чем он вновь накалялся до того же красного оттенка. Чешуйки, падая, становились пепельными.

– Джон! – Мой голос перекрыл звонкий стук молота.

Загорелый мужчина обернулся, и его лицо озарила улыбка, почти столь же яркая, как пламя в горне.

– Не заметил тебя! Я собирался придержать твои инструменты до завтра – сегодня для выхода на улицу уж слишком морозно. – Он погрузил раскаленный металл в бочку с водой рядом с наковальней, и она с шипением взорвалась паром. Сбросив грубые рукавицы, мужчина направился к нам.

Он обнял меня по-дружески, затем взял за плечи и отодвинул на расстояние вытянутой руки.

– Полагаю, ты – мой единственный заказчик, которого я могу приветствовать объятиями, раз уж одежда у тебя обычно черна, как сажа у меня на ладонях, – рассмеялся он, и у внешних уголков его глаз залегли лучики морщинок. – А это кто у нас такой? – Он бросил взгляд через мое плечо, прежде чем пройти мимо.

– Сайлас Форбс, – протянул он руку Джону.

– Не нужно церемоний, иди сюда! – Джон радостно рассмеялся, обхватив его руками, хлопнул по плечу и отступил. – Любой друг Алины – и мой друг.

Я буквально отшатнулась от слова «друг», но это лишь развеселило Сайласа.

– Такое облегчение – встретить в этом городке кого-то столь приветливого. Заводить знакомства здесь – та еще задача,– пошутил Сайлас.– Я бы совершенно потерялся без моей гостеприимной подруги.

– Я подумала, что заберу инструменты сейчас. Знаю, вы закроете мастерскую на несколько дней из-за надвигающейся непогоды.

Я сняла шапку, чтобы стряхнуть влагу от растаявшего снега.

– Конечно! Хотя если бы ты не пришла, я бы сам отнес их тебе домой. – Джон наклонился к своему верстаку и вытащил оттуда кожаный сверток, туго скатанный в форме полена и стянутый ремнем с ручкой.

– Я бы не стала тебя утруждать.

– Ты вообще редко кого-нибудь о чем-либо просишь, – заметил Джон, приподняв бровь, и протянул сверток Сайласу. Когда Джон отпустил ношу, я уловила легкое напряжение в позе Сайласа – видимо, вес оказался неожиданным, – но он тут же восстановил самообладание и сделал вид, будто так и было задумано.

– Ты придешь на Рождество? – Я постаралась не звучать слишком уж надеющейся, на случай если в этом году у Джона другие планы, но его присутствие в доме всегда было желанным.

– Если хочешь, я приду, – ответил он, и в глазах мелькнула тень грусти.

Джон потерял жену за три года до того, как в город приехали мы с Фиби, и, по его словам, с тех пор проводил Рождество в одиночестве. Мы пригласили его к себе на празднование – ведь у нас, помимо нашего странного женского семейства, не было никого, с кем можно разделить светлые дни. Помню, в первый раз Джон пришел с имбирными печеньями на патоке, которые когда-то готовил для своей жены. На следующий год мы пекли их вместе с ним, всей нашей семьей-Гнездом.

– Приходи, девочки будут рады тебя видеть, как всегда. Фиби экспериментирует с новыми рецептами, уверена, ей будет чем с тобой обменяться. – Я сжала его плечо.

– Обязательно. – Он улыбнулся, а затем снова собрался, вернувшись к своему обычному бодрому настрою. – Так, а теперь в путь, пока не началась метель! Не буду больше задерживать вас, голубки!

– Увидимся на следующей неделе, папаша.

Мы выскользнули в щель между высокими створками ворот, и ветер тут же впился в мои щеки, высасывая из них тепло, словно оно было лишь временной ссудой.

– Папаша?

– Да.

Бровь Сайласа поползла вверх от недоумения.

– Если ты думал, что в безопасности, раз мой отец мертв и некому благословить твою ужасную идею с помолвкой, то ты ошибался. Джон прибьет тебя железным прутом, если узнает нашу историю.

– Значит, это он должен благословить союз? – подразнил он меня. – Бежать обратно и просить у него разрешения?

– Тебе следовало бы просить разрешения у меня, но, похоже, тебе этого недостаточно.

– Боже, женщина, что ты таскаешь в этой сумке? – Он сменил плечо, на котором висел ремень, будто пробуя распределить вес.

– Топорик, резаки, несколько мясницких пил и тому подобное. – Я пожала плечами. – Кость изнашивает их довольно быстро. Я предпочитаю держать их заточенными.

– Куда теперь?

– Морг, – просто ответила я, когда мы свернули за угол.

Эта улица была более солнечной. Я почти чувствовала легкое покалывание на лице – кожа жаждала тепла.

– Кто умер?

– Пока не знаю.

Подойдя к моргу, я толкнула дверь и быстро юркнула внутрь. Тела уже лежали на столах, а раковина была забита после утренней работы. В углу стояли мешки с мусором, готовые к выносу.

– Генри! – позвала я, направляясь прямо по коридору в последнюю комнату справа.

Небольшое окно под потолком пропускало скудный свет – в стенах, как обычно, окон не было, чтобы обеспечить уединение. Генри уже готовил к работе утренний труп. Должно быть, он настолько погрузился в дело, что не услышал моего зова. Заметив меня краем глаза, Генри смягчил свой суровый вид, но вновь окаменел, увидев Сайласа.

– Вы не говорили, что придете с гостем, – проворчал Генри.

– Я и сама не знала, что он будет со мной. Присоединился ко мне по дороге, – предложила я объяснение, но Генри лишь пренебрежительно махнул рукой. Теперь, когда они оказались в одной комнате, стало заметно: Генри был словно уменьшенная, более тщедушная копия Сайласа внешне, если не считать темных глаз. Но характер – совершенно противоположный.

– Прошу прощения за вторжение. Сайлас Форбс, приятно познакомиться. – Сайлас протянул руку в перчатке.

Генри взглянул на протянутую руку Сайласа – его собственные были погружены по локоть в тело. Слегка завуалировав попытку не быть грубым, он лишь приподнял бровь в ответ.

– Ладно, – пробормотал Сайлас, убирая руку. Похоже, он был раздражен, что вообще предпринял попытку быть вежливым.

Генри всегда изображал предельную занятость, когда чувствовал себя не в своей тарелке. Полагаю, он ощутил угрозу – я подозревала, что Генри питал ко мне некоторую слабость.

– Что привезли сегодня утром? – Я подошла к более низкорослому блондину. – Слышала, было два тела.

– Лучшее, что могу предположить – нападение животного, – пожал он плечами.

Генри говорил куда меньше обычного – этого было достаточно, чтобы понять, что он расстроен. Я бросила на Сайласа взгляд и резким движением подбородка указала на дверь. Он нахмурил брови, затем приподнял одну, посмотрел на дверь, потом снова на меня. Я сузила глаза, с ожиданием глядя на него. В его горле пророкотало что-то вроде протеста, прежде чем он молча согласился выйти в коридор.

– Кто он? – спросил Генри, не отрываясь от работы.

– Сайлас…

– Для вас, я имею в виду.

– Едва ли друг.

Он кивнул – будто этот ответ прояснил для него что-то, о чем я умалчивала. Знаю, ему было неприятно видеть, что меня сопровождает кто-то другой.

– Начинаем?

Я натянула пару кожаных перчаток, и мы с двух сторон подступили к телу, скрытому целомудренной пеленой простыни. Генри кивнул, осторожно отогнув край ткани. Сначала показалось лицо, затем шея, потом грудь. Но когда простыня сползла до живота, открылась ужасающая пустота.

Это был лишь один торс.

На животе, шее и лице зияли обширные раны. Кожа вокруг них оказалась разорвана, будто ее терзал пес, но рисунок укусов явно был человеческим – неровные, дугообразные следы, вдавленные в плоть.

Генри внешне не дрогнул, но и не проронил ни слова. Он молча переваривал увиденное, пытаясь найти рациональное объяснение жуткой картине.

Я подозревала, что это дело рук падших, хотя могли быть и другие, сеющие хаос. Как бы разрушительны они ни были, я все же испытывала к ним жалость. Даже сочувствие. Они не выбирали превращение в эти отвратительные оболочки людей. Не могу представить, каково это – быть обращенным и испытывать все импульсивные желания голодного вайпера, не имея биологического аппарата для более легкого, естественного питания. В то время как у Гостей есть рудиментарные органы и зубы, развивающиеся после обращения, обычным людям приходится обходиться стандартным набором. Разочарование из-за грязного процесса кормления делает их яростными, заставляя рвать плоть и в итоге убивать тех, кем они питаются. К счастью для нас, падшие не обладают способностью обращать. А это значит, что какой-то вайпер был неосторожен и оставил это тело нам на уборку.

– Койоты? Волки? – спросила я Генри.

– Сложно сказать. Много плоти разорвано, и укусы нетипичны для диких животных, но избирательность необычна. – Он использовал пинцет, чтобы приподнять кожу, затем стеклянным зондом проник глубже, подсчитывая оставшиеся органы.

– В каком смысле?

– У зверя, особенно голодного или бешеного, решившегося напасть на человека, редко бывает избирательность в том, какие внутренности пожирать.

– Где нашли тело?

– В лесистой местности к северу от города.

– А где еще?

– Оба тела были в одном месте.

Я погрузила руку в брюшную полость, чтобы отодвинуть кожу. Протянула глубже, под ребра, ощупывая пространство.

– Чувствую часть легкого, а сердце пока нет, – отметила я.

– Что бы это ни было, оно, должно быть, засунуло морду в полость, пытаясь вытащить органы, – пробормотал Генри скорее для себя.

– А второе тело в каком состоянии?

– Примерно такое же… нет печени, и хаоса не меньше.

– Понятно. Кстати, это мне напомнило – скоро нужно ставить новые ловушки. – Я высвободила руки, раздался влажный чвакающий звук.

– Кидайте в раковину, – бросил Генри.

Я стянула перчатки прямо над сливом и пустила воду, глядя, как кровь сначала хлынула темным потоком, а затем постепенно растворилась, и вода стала прозрачной.

Я почти забыла о своем золотоволосом госте, терпеливо ждущем у двери, пока не бросила взгляд и не увидела его, прислонившегося к косяку и наблюдающего. Его бледные глаза были неподвижно устремлены на нас – не знаю, как долго.

Это было зловещим напоминанием о другом виде хищника, находящемся среди нас.

Выйдя на улицу, я перестала слышать слова Сайласа – мысли поглотили меня целиком. Мы шли через парк, и солнце еще пыталось пробиться сквозь сплошную пелену туч перед грядущей бурей. Я следила, как подол моей юбки подметает свежий снег на тропинке. С каждым шагом обходила трещины и камни, пытаясь отвлечься от леденящего холода.

Внезапно я замерла на месте – Сайлас зацепил пальцами воротник сзади и резко остановил меня, так что я чуть не задохнулась.

– В чем дело? – цокнула я языком.

– Мы можем поговорить?

– О чем тут говорить?

– Сложнее выбрать, о чем не говорить.

– Тогда выкладывай, – сказала я, скрестив руки на груди.

– Зачем ты используешь яд?

– А как еще мне испытывать лекарство?

– Нет, зачем ты его принимаешь? Ты знаешь, что он работает. Тебе не нужны испытания.

– Я бросила пить.

– В обмен на нечто более опасное?

– Когда меня отравлял ты, тебе это не мешало.

Он оцепенел, пораженный, будто не знал, как парировать.

Я не собиралась отказываться от своей гордости только ради того, чтобы выслушивать его нотации. Что он вообще знал о том, как справляться? Именно он стал причиной тех фантомных болей, что жили в моем теле. У него не было ни малейшего права меня судить. Пальто мне больше не требовалось – я чувствовала, как жар поднимается в такт с кипевшей во мне яростью.

– Я никогда не смогу тебя понять. – Он стряхнул с волос снег, который теперь падал с неба ровной пеленой.

– Это уж точно. Для этого понадобилось бы сострадание.

Сайлас усмехнулся и покачал головой.

– Мне не нужно сострадание, чтобы разгадать тебя. Ты зовешь меня простым существом, но сама ты ненамного сложнее. Ты – дикая, несговорчивая злодейка…

– Тогда оставь меня в покое, если думаешь обо мне так плохо.

– Нет, моя дражайшая тень. – Он шагнул вперед, взяв мое лицо в ладони. – Это то, что я люблю в тебе больше всего. Каждый раз, когда ты смотришь на меня этими безжалостными глазами, я чувствую, что ты способна сделать со мной что угодно. Ты могла бы сжать мое сердце, и оно все равно продолжало бы биться для тебя с гордостью, разбухая, пока не лопнет в твоем кулаке.

– Вечный поэт, но никак не возлюбленный, – фыркнула я, однако не посмела отстраниться от его прикосновения.

– Я всегда буду твоим возлюбленным, даже если эта любовь безответна.– Сайлас скользнул взглядом по моим губам сквозь опущенные ресницы, наши лбы соприкоснулись. Я почувствовала, как дрожу: его касание напомнило, насколько холодно вокруг.– Ты не признаешь, что лишь я один заставляю такую бесчувственную женщину, как ты, чувствовать себя живой. По-настоящему живой, – прошептал он.

– Ты заставляешь меня чувствовать себя живой или жаждать смерти?

– Я дал бы тебе и то, и другое, если бы ты позволила.

Наше дыхание смешалось в холодном воздухе. Как же я завидовала этому туману – ему было позволено просто испариться. Даже эта близость, позволившая нашим вздохам переплестись и укрыться друг в друге, казалась мне непристойно откровенным намеком.

– Используй меня. – Уголок его губы дрогнул в насмешливом изгибе. – Позволь мне согреть тебя, хотя бы на какое-то время. – Его шепот почти превратился в шипение, когда ветер просочился в узкую щель между нами.

– Неужели ты не дашь мне никакой передышки? – пробормотала я, отталкивая его грудь.

– Мы можем быть передышкой лишь друг для друга, ведь слишком хаотичны, чтобы найти ее где-либо еще.

– Что ты на самом деле хочешь от меня?

Глаза Сайласа сузились, зрачки сжались, пока он вглядывался в меня. После задумчивой паузы он усмехнулся и убрал прядь волос за мое ухо. Кожа его перчаток оставалась холодной и безликой, несмотря на нежность жеста.

– Я хочу всего.

Пока я пересекала рыночную площадь, здания казались неестественно высокими. Они были искажены, вытянуты вверх, словно карикатурные отражения самих себя. Это напоминало смутные образы дома из детства – или попытку их воссоздать. Чем дальше я шла, тем больше дома росли. Или, может, это я сама сжималась, становясь все меньше и меньше, пока не смогла бы уместиться на остром кончике льдинки.

Нет, просто иллюзия, не более того.

Ветер завывал, разбиваясь об углы каменных и кирпичных зданий. Звук был звериным, но при этом искусственным, будто сами строения стонали, взывая, умоляя меня не продолжать выбранный путь.

Вокруг меня поднялся стрекот, отдаваясь эхом и отскакивая от стен переулка.

Когда узкая улица вывела на площадь, там уже клокотала полная любопытства толпа. К этому скоплению примыкали и новые тени – одна, две, – растворяясь в общей массе. Точно грифы, слетающиеся на падаль, они присоединялись к кругу. Их хриплые возгласы и пронзительные выкрики сплетались в единый, нарастающий гул.

Я прошла мимо одного, второго, затем многих – толпа сгущалась по мере моего продвижения, и чем сильнее я пыталась разглядеть зрелище сквозь нее, тем плотнее сжималось мое тело в толчее, не позволяя подойти ближе.

На вершине груды толстых поленьев, старых колес от повозок – всего, что они смогли найти, – возвышался деревянный столб.

К столбу была привязана женщина. Та, кого я вряд ли смогла бы забыть, даже если бы попыталась. Образ, всплывший из памяти двухлетней давности, из того Логова, явился мне теперь, в такой час. Усталая, изможденная женщина, черные волосы прилипли к вспотевшему лбу. Грудная клетка распахнута, ребра раздвинуты, словно крылья, на всеобщее обозрение. Нутро зияло пустотой, лишь кровоподтеки отмечали то, что было изъято. Сердце лежало у ее ног. Выброшенное, как только она перестала быть источником того, ради чего ее держали живой.

Я потерла болезненное место на плече, вспомнив два разных укуса, вонзившихся когда-то в эту точку, – каждый был памятен по-своему.

Голоса вокруг начали меняться. Это был уже не шум толпы, не разговоры – даже не возмущенный ропот. Это было хлюпанье, разрывание, жевание.

– Смотри, – прозвучал голос.

Мертвый, остекленевший взгляд женщины вдруг ожил, зрачок медленно скользнул по белку, чтобы остановиться на мне. Она беззвучно шевельнула губами.

– Что тебе нужно? – Мой голос прозвучал хрипло, пробиваясь сквозь чавкающие звуки, сквозь толпу тел, меня словно пытались оттянуть прочь. – Скажи! Я хочу помочь!

Даже когда я кричала ей, звук заглушался, будто его обволакивала вата. Я вскарабкалась на груду мусора, тот хрустел и ломался под ногами, рассыпаясь под тяжестью.

– Я хочу помочь! – крикнула я снова, наконец оказавшись с женщиной на одном уровне.

– Ты хочешь помочь? – беззвучно прошептали ее губы.

В ухе затрещало и зашипело. Я, дрожа, взмолилась:

– Позволь мне.

– Помоги себе.

Ее руки метнулись вперед, жар опалил кожу, когда она вцепилась мне в лицо и притянула к себе. Ее бледные глаза остановились на моих, брови напряженно свелись к переносице. Ее хватка была сродни материнской – болезненной, но от любви, от страха за меня.

– Отныне и навсегда. Даже в смерти.

Раздался оглушительный треск. Он шел прямо из-под моих ног. Я дернулась, пытаясь вырваться, но ее пальцы впились в меня, словно корни сорной травы. Алый свет заполнил периферию зрения – жар исходил уже не только из-под ее пальцев, но из-под ступней, со спины, из самого воздуха в моих легких.

– Проснись.

Мой собственный голос разорвал тишину воплем, достойным безумия или предсмертного хрипа. Огонь вокруг обжигал нашу плоть.

– Проснись!

В мои виски впились пальцы, яростно тряся голову, будто это могло разогнать дурман.

Все ныло – от макушки до кончиков онемевших пальцев на ногах. Когда я открыла глаза, передо мной оказалась другая пара глаз. В них на миг вспыхнула обнаженная уязвимость, напряженность, которую не скрыть, – но она исчезла быстрее, чем испаряется крепкий спирт.

Стук в голове исходил то ли от дикой головной боли, то ли от хватки Люки, вцепившегося мне в виски. По его щеке стекала черная капля, старый шрам пересекали три линии, обнажая демона, прятавшегося прямо под кожей.

Я подняла дрожащую руку – под ногтями черная засохшая корка.

Он не назвал меня по имени, не стал утешать. Единственным, что удерживало меня в реальности, была его хватка, будто он держал за шкирку дикого зверя.

– Не возьмешь себя в руки – лишишься головы. – Он дернул мою голову, когда понял, что я пришла в себя.

Отшатнулась, оглядываясь. Я была на площади, может, в квартале или двух от лавки.

– Где Сайлас?

Я отпрянула, всем телом жаждая расстояния.

– Он занят, – ровно сказал Люка, вновь делая шаг ко мне.

– Не подходи!

Моя рука взметнулась в его сторону. Он поймал мое запястье на лету.

– Ты собственными руками себя загубишь, если не примешь помощь.

– Мне не нужна твоя помощь.

– Ты больше не можешь позволить себе подобную разборчивость. Станешь ли ты отвергать мою помощь или помощь кого-то, кого считаешь более добрым, – итог будет один. Превратишься в прах. Ты скрываешь свои раны лучше многих. – Это прозвучало почти как комплимент. – Твое Гнездо может даже не заметить, пока не станет слишком поздно.

– Поздно было еще до того, как они появились. Для меня всегда было слишком поздно.

– Только если ты сама это допустишь.

Я плюнула ему в лицо. В следующий миг я уже болталась у него на плече.

– Оставь меня! – Я колотила кулаками по его спине, мой крик, сорвавшись, разбился о кирпичные стены пустынной площади. Я выла, пока в горле не осталось лишь хриплое, сухое скрежетание, истощенное тщетностью попыток быть услышанной.

Спирт обжег царапину на ноге, с легким шипением впитавшись в вату.

– Прикуси язык, – пробурчал Джон. – Тебе повезло, что это всего пара ссадин.

Я ерзала на стуле у кухонного стола, сидя рядом с Джоном и сумкой с домашней аптечкой, любезно предоставленной Эдит. Он держал мою ногу, изучая порезы и синяки, оставшиеся после ночной вылазки.

Хотя я надеялась, что это был лишь сон, доказательства – грязь от прикосновений Люки под ногтями – говорили, что все происходило наяву.

– Это не везение, – поправила я.

Джон приподнял бровь, и я съежилась от этого взгляда. Он проверил мое плечо, затем руки. Закатал рукав, обнажив воспаленную россыпь следов в сгибе локтя. Лицо Джона мгновенно изменилось, и я резко натянула рукав обратно.

– Тебя это не беспокоит? – Джон сжал мою руку, не позволяя ее отдернуть.

– Нет. С чего бы?

Я оттолкнула его ладонь и встала.

– Твой лунатизм, да еще и разозленное тобой Гнездо – разве тебя не тревожит, что они могут ответить?

– Вряд ли, зная, что одного пореза хватит, чтобы превратить их в пепел для моего весеннего сада, – пробормотала я, хватая с вешалки свое пальто и выскальзывая из комнаты.

Я велела всем не снимать кольца – не из паранойи, а просто из предосторожности.

В гостиной собралось больше девушек, чем обычно. Мое появление заставило группу разойтись, стоило им заметить меня краем глаза. Ребекка, в отличие от остальных, не спешила уходить. Она лишь успокаивающе сжала руку Аделины, прежде чем та тоже упорхнула.

– Неспокойная ночь? – приподняв бровь, спросила Ребекка, отпивая из своей кружки ручной работы черный кофе.

– Что-то вроде того. – Я натянула плед на плечи и уселась на диван напротив. Волосы оставались еще влажными после ночной вылазки. Я даже не сменила одежду на домашнюю, прежде чем свалиться без сил на кухне.

– Так что же не давало тебе спать почти всю ночь? – спросила она. Ее темно-карие глаза всегда были такими невозмутимыми, будто она знала ответы еще до того, как задавала вопросы.

– Слишком много мыслей в голове. – Мое дыхание замедлилось, отяжелевшее от усталости, словно я плыла сквозь этот разговор.

– Полагаю, это неизбежно, когда ты сама становишься Матерью, пусть даже и остаешься человеком, – усмехнулась она.

– А что был за сбор? Разбежались так, будто я чуму занесла.

Ребекка не спешила с ответом. Она смаковала утренний кофе, потягивая его медленно, давая аромату заполнить паузу.

– Когда отвозили останки в лес, наткнулись на падшего.

Я замерла.

– Все живы?

– Разумеется. – Она мягко подняла ладонь, упреждая мой страх, и поставила чашку на стол. – Мы управились, но девочки все равно переполошились. Сидели, судачили, гадали, что ты решишь по поводу предложения мистера Форбса.

Мои зубы сжались, челюсть окаменела. Пальцы бесцельно теребили катышки, скатавшиеся на пледе.

– И что ты им сказала?

– Правду. Что ты не склоняешься к этому союзу. Их это не успокоило.

Я лишь кивнула в ответ. Мысли неслись вскачь, лихорадочно перебирая способы утихомирить тревоги, не уступая при этом чудовищу. Это значило бы заключить сделку с дьяволом – предать все, ради чего мы держались.

– Осталось всего несколько дней, – обронила Ребекка.

– Я и без напоминаний знаю.

– Просто говорю, как есть. – Она замолкла, тщательно подбирая слова. – Нужды немногих не перевешивают нужды большинства.

– Вы с Фиби решили читать мне нотации всю эту неделю? – Я поднялась с дивана, чтобы начать собираться.

– Ты куда? – Ребекка преградила мне дорогу.

– Мне нужен воздух.

– Всем нам нужен воздух, но, может, тебе стоит повременить. – Она понизила голос, бросив взгляд в сторону девушек. – Им необходимо, чтобы ты была здесь. Ради их душевного спокойствия.

– Ради их физического благополучия я пойду прогуляюсь. Мне нужно подумать. Или ты хочешь сделать это за меня? У тебя есть быстрое и легкое решение всех наших проблем, Ребекка? – Я посмотрела на нее сверху вниз, склонив голову набок.

Она сжала губы и снова отвела взгляд.

– Вот и я о том же, – пробормотала я, протискиваясь мимо нее и выходя за дверь.

Пусть они тешат себя иллюзией безопасности, прячась по углам. Но далеко ли уйдешь, если забиться в щель, словно перепуганная курица? Кто-то должен делать вид, что все идет своим чередом, несмотря ни на какие преграды.

Мне нужно было кое-что сделать, а окно возможностей стремительно захлопывалось.

Чтобы решить проблему с моим Существом, нужно было перестать медлить. Откладывать дальше не имело смысла. Пришло время ему уйти.

Поскольку я уже была знакома с порядком входа, пройти внутрь не составило труда. Достаточно было назвать его фамилию и ослепить дежурной улыбкой.

До чего же легковерные.

Я ступала по роскошным коридорам, залитым мягким, рассеянным светом. Убранство напоминало небольшой дворец. И вот я уже стою перед нужной дверью.

Я сжала в ладони маленький ключ, нервно теребя его, пока делала глубокий вдох. Пусть в ладонях у меня был лишь он, но пришла я не с пустыми руками. В темных спиралях моих волос пряталась декоративная шпилька, а внутри нее – игла, пропитанная ядом. Мое единственное и величайшее оружие против этих исчадий, и на сей раз оно не подведет. Теперь я знала свое дело.

Я как можно тише повернула ключ в замке. Бесшумно скользнув в комнату, осторожно заперла за собой дверь.

Внутри было темно и тихо. Когда глаза привыкли, я начала различать очертания. Шторы плотно занавешивали окна, даже уличный свет не просачивался сквозь ткань. Проявились силуэты мебели, и мой взгляд упал на кровать.

Я приблизилась и заметила, что постель нетронута – Существа в ней не было. Простыни все еще лежали ровно, аккуратно заправленные под матрас.

Слишком рано.

Я прикусила губу, готовая повернуть назад и вовсе отказаться от затеи, но тут за дверью послышалось шуршание – ключ вставляли в замок. Кровь отхлынула к ногам, заставив меня заледенеть от ужаса.

Не думая, я распахнула дверцы шкафа и шагнула внутрь как раз вовремя, чтобы увидеть, как свет из коридора проложил оранжевую дорожку сквозь темноту комнаты. Через вертикальную щель между створками я наблюдала, как появился силуэт, вошел в комнату и бросил пиджак на кресло.

Темная фигура Сайласа направилась к маленькому бару в углу, налила себе что-то. Он запустил пальцы в волосы. Расслабился, затих в этой почти обыденной обстановке. В такие моменты легко было забыть, что он – Существо. Он казался… осмелюсь сказать, одиноким.

Я почти ожидала, что он окружит себя дешевыми девками или прочими легкодоступными развлечениями, будет устраивать вечеринки и не просыхать до самого утра.

Но вместо этого он был один.

Сайлас запрокинул голову, осушая остатки напитка, цокнул языком и поставил стакан. С минуту он просто смотрел в одну точку, возможно, погруженный в мысли, а затем направился обратно к двери, скрывшись из виду. Я поняла, что он ушел, лишь по свету, хлынувшему из открывшейся и тут же закрывшейся двери.

Когда замок щелкнул, я вышла из шкафа.

О чем только думала?

Когда я повернулась к выходу, Сайлас уже был там – прислонился к двери, разглядывая свои часы, и лишь спустя несколько ударов сердца поднял взгляд. Эти мертвые глаза уставились на меня, слабо отражая свет, точно кошачьи.

– Так и знал, что учуял крысу. – Сайлас скрестил руки на груди, ожидая ответа.

Я застыла, не понимая, какие у меня теперь варианты и что он предпримет дальше.

– Что? Разве ты пришла не для игры? – Он усмехнулся, но смешок вышел усталым, а не веселым. – Я думал, паучихи редко покидают свою паутину.

– Неужели так трудно поверить, что я хотела тебя увидеть? – бросила ему его же собственные слова.

– Туше, – сказал он, качая головой, – но ты здесь не за этим.

– Возможно, и нет.

– Ты уложила волосы, – заметил Сайлас, и в его глазах будто бы мелькнула грусть, хотя в темноте сложно было разобрать. – Ради меня?

– Это зависит от тебя.

– Скажи мне, – он оттолкнулся от двери и шагнул вперед, в то время как я отступила, – ты правда веришь, что, убив меня, решишь все свои проблемы?

– Да.

– Думаешь, найдется другой, столь же милосердный, как я?

– Ты угрожал мне…

– Кто-то другой просто убил бы тебя, не утруждая себя угрозами.

Он сделал еще шаг.

– По крайней мере, это было бы честно.

– Честно? Ты хочешь от меня честности? Если тебе больше по нраву, чтобы я вел себя как все прочие, плевал на то, кто ты есть, – пожалуйста! Я могу и так, – прорычал Сайлас, схватив меня за блузку. – Хочешь знать, что они с тобой сделают?

Я с усилием сглотнула, толкнув его в грудь, чтобы отстраниться.

– Ты врываешься сюда, чтобы прикончить меня во сне, и я же тот, от кого ты ждешь подлости? – Он сжал мою шею.

– Сайлас! – пискнула я, но договорить не смогла – он швырнул меня спиной о стену, выбив из легких воздух.

– Молчи. – Его голос превратился в шипение, он чуть приподнял меня, держа за горло. Я встала на цыпочки, пытаясь глотнуть воздуха. Потянулась к шпильке – Сайлас тут же прильнул губами к моему запястью, укусил, и я отдернула руку.

– Чего ты ожидал? – Я жадно глотала воздух. – Думал, я брошусь в твои объятия?

– Ты так или иначе оказалась бы в моих объятиях.

– Бред, – выплюнула я.

Он сдавил сильнее, и от нехватки воздуха вместе с неудобным положением голова начала тяжелеть, мысли – рассеиваться. В его глазах вспыхнул хищный огонек, пока он наблюдал за мной.

Я судорожно втянула воздух, привстав на цыпочки, но не удержалась и снова осела, повиснув в его хватке.

– Неужели мне всякий раз придется тебя так успокаивать? Боюсь, для твоей хорошенькой головы это добром не кончится.

– Полагаю… моей голове не привыкать… к твоим сотрясениям, – выдохнула я, пытаясь вывернуться.

Его свободная рука коснулась моей щеки – от этого нежного прикосновения по моей коже побежали мурашки, ведь я знала, от кого оно исходит. Не успела я расслабиться, как его рука скользнула с моей щеки вниз, под блузку, между грудей, а затем задрала юбку.

Я шумно выдохнула через нос, не в силах вымолвить ни слова.

– Алина, – усмехнулся Сайлас, – неужели ты заводишься от подобных вещей? Неужели в прошлом я был с тобой слишком нежен? Грязная девчонка. – Он прижал ладонь к моей промежности, поддерживая меня только там, в то время как другой рукой крепко сжимал мою шею.

Я покачала головой, вытянула шею, чтобы глотнуть воздуха, прежде чем подогнулись колени, а он еще крепче сжал меня между ног.

Сайлас нежно поглаживал меня, его пальцы скользили между половых губ.

– Я просто в замешательстве. – Он убрал руку, заставив меня снова встать на цыпочки. – Ты так меня завела, что я не знаю, трахнуть тебя или съесть. – Он злобно рассмеялся. – Что скажешь? – спросил с притворным любопытством, еще крепче сжимая мое горло.

– Н…

– Н-нет? М-м-может, в следующий раз засунуть кляп в твой надменный рот? – Он расстегнул брюки. Прижался бедрами между моих ног, ослабив хватку ровно настолько, чтобы я могла дышать.

Я жадно хватала ртом воздух, пытаясь вобрать в себя как можно больше. Затем Сайлас прижал ладонь к моему горлу сбоку.

– Не забегай вперед.

Я смотрела на него в упор, чуть выше уровня глаз, пока его бедра прижимали меня к стене.

– Ты соврал.

Он приподнял бровь – терпение на его лице зримо таяло.

– Ты сказал, что не знаешь, съесть меня или трахнуть. – Я опустила взгляд, затем снова встретилась с ним глазами. – Похоже, ты давно все решил.

– Думаешь, такая умная? – Он двинул бедрами. Я почувствовала, как головка его члена скользнула, влажная, между моих ног.

– Мне никогда не грозила настоящая опасность, не так ли?

Он прищурился, почти оскалился.

– Ты никогда не убивал никого по-настоящему сильного. Ты пес, который травит крыс, чтобы успокоить свою гордыню после того, как стая бросила его поза…

Он сдавил мне горло, втолкнув головку внутрь. Я взвизгнула и вцепилась ногтями в его запястье.

– Как же ты хороша. Твое тело словно помнит меня, – прошептал он мне на ухо, медленно двигая бедрами. – Ты похожа на сон. Я чувствую каждый удар крови, что твое сердце гонит по жилам, зовет меня, будто обеденный колокол.

– Псих, – выдохнула я.

– Да, ты делаешь меня безнадежным психом. Безумным и диким от одного лишь взгляда на тебя, – простонал Сайлас, приподнимая мою ногу на свое бедро и вбиваясь внутрь – каждый толчок отдавался глухим стуком о стену. – Каждый проклятый день думаю о тебе. Ты как хроническая болезнь. Неотступная, вездесущая и беспощадная – оставляешь во мне несуществующую боль.

Не знаю, от опьянения ли воздухом или от его слов, но внутри меня разгорался жар. Я плотнее обхватила ногой его бедро, используя опору, чтобы приподняться выше и глотнуть воздуха. Как только я сделала это, Сайлас снова толкнулся. Я вздрогнула – бедра опять ударились о стену. Я опустилась обратно, его хватка стала чуть легче, и я приподнялась снова – лишь для того, чтобы встретить очередной грубый толчок, вырвавший у меня вскрик. Я опять опустилась, и Сайлас замер. Неужели он… трахал меня только тогда, когда я дышала?

Я затаила дыхание, а он прижал меня к стене и не шевелился.

Я чувствовала, как его грудь поднимается и опускается рядом с моей, как учащается мое сердцебиение и как медленно начинает пульсировать голова. Наконец я отстранилась, чтобы вдохнуть, и он вошел в меня так глубоко, что уперся в преграду.

– Сайлас! – вскрикнула я, и это прозвучало почти как всхлип.

– Скажи еще раз, – сказал он с придыханием, – произнеси мое имя.

– Нет! – крикнула я, но он снова ворвался в меня. Я запрокинула голову, у меня не было сил держать ее прямо. Он наклонился, легонько прикусил мочку моего уха, а потом нежно поцеловал в шею.

– Пожалуйста, – прошептал он почти нежно, – скажи снова. – Сайлас умолял, его рука по-прежнему лежала на моем горле, но мягко сжимала с боков то сильнее, то слабее. Он не хотел, чтобы я уходила. Не сейчас.

– Сайлас, – его имя сорвалось с моих губ жалким, рыдающим выдохом, и он обхватил обе мои ноги, притянув к своим бедрам.

Мы замерли. Ничья, в которой остались только дыхание друг друга, только пульс, бьющийся в каждой точке соприкосновения. Каждый выдох – призрак слов, что мы хотели сказать, но знали: они будут преследовать нас вечно.

– Не заставляй меня делать то, о чем я пожалею, – выдохнул он беззвучно.

Мои губы тронула пьяная улыбка, его образ то расплывался, то вновь обретал четкость.

– Ты жалеешь о том, что встретил меня, Сайлас Форбс?

– Никогда, – тихо произнес он, отрывая меня от стены.

Мир закружился, пока я не приземлилась на мягкую ширь постели. Сайлас перевернул меня на живот, а мир все продолжал вращаться. Я едва успела перевести дух. Он навис сверху, целуя и мягко покусывая шею сзади, одновременно потянувшись расстегнуть мою блузку.

– Погоди, – пробормотала я, оглянувшись на него.

Он поцеловал в плечо. Прижал ладонь к моей груди, притягивая меня к своей, и снова коснулся головкой члена между моих ног, но не вошел.

Вопреки здравому смыслу я поцеловала его в ответ. Комната перестала кружиться, и меня охватило пьянящее, восхитительное забытье – я готова была утонуть в нем.

– Алина. – Он сглотнул, будто само ожидание причиняло ему физическую боль.

Я отстранилась. Его руки лихорадочно скользили по ткани, дрожа от нетерпения, словно отсутствие прикосновения к коже сводило его с ума.

– Ты все то же существо, коим был всегда. – Я сглотнула. – Я когда-нибудь избавлюсь от тебя?

– Вероятно, лишь после смерти. – Его губы задержались у моего уха. – Моей или твоей.

Я оглянулась на него через плечо. Его глаза стали черными, лишь серебряные кольца сияли вокруг зрачков. Он смотрел на меня тем же изголодавшимся, истощенным взглядом. Я кивнула, вцепившись в простыни.

И тогда он вошел в меня – рывком, толкнув мое тело вперед и схватив за бедро. Низкий стон, сорвавшийся с его губ, вкупе с угрожающим щелканьем напомнили мне о том, как захватывающе это было, как опасно.

Сайлас начал двигать бедрами, подстраиваясь под меня, пока мое тело полностью не расслабилось. Он ускорился, входя до конца, до самого упора, и каждый толчок двигал мое тело вперед. Между ног начинало ныть.

– Помедленнее, – проскулила я. – Пожалуйста.

– Тсс. – Он прижал палец к моим губам, притягивая меня в свои объятия, чтобы перевернуть на спину.

Я оказалась лицом к нему, глядя снизу вверх – но этот ракурс был куда страшнее. Сайлас нависал надо мной, будто неизбежная угроза. Будь у меня возможность думать о чем-то, кроме этого, я бы сгорела со стыда, застигнутая в такой позе, но его взгляд был устремлен на другое. Он двигал бедрами медленнее, входя и выходя, и следил за каждым своим движением.

Я зажала рот ладонью, когда вырвался стон – мне хотелось провалиться сквозь простыни. Я не знала, что унизительнее: то, что он видит меня такой, или то, что он знает – мне это, кажется, нравится.

– Полюбуйся на себя, – промурлыкал он. – Неужто плохо наконец сдаться?

Он резко вонзился в меня, стоило мне открыть рот для ответа, и вместо слов вырвался лишь бессвязный звук.

– Музыка для моих ушей. – Его взгляд скользнул по моей обнаженной груди.

Сайлас ухватился за пояс моей юбки и стал тянуть меня навстречу каждому толчку. Движения становились жестче, его бедра со шлепками ударялись о мои.

Я выгнула спину, локти терлись о ткань простыни, оставляя неизбежный жгучий след.

– С… – Я оставила попытки говорить, но это лишь заставило его вбиваться сильнее.

– Ну же… скажи, – выдохнул он, впиваясь в меня взглядом с такой силой, что мне захотелось съежиться и исчезнуть.

Я замотала головой в знак протеста.

Он схватил меня за лицо и ускорился.

– Скажи это, – прошептал он у моих губ, и я, к своему стыду, приоткрыла их в ожидании, желая его вкуса, жаждая. – Твоя кровь, твои крики, твое удовольствие. Они принадлежат мне.

– Сайлас, – простонала я.

– Чего ты хочешь, Алина?

– Я хочу, – начала я, глядя на него сквозь ресницы, пока щеки горели от хватки его пальцев. – Жестче, – только и смогла выдохнуть.

Моя просьба была проста, но ему хватило и этого.

Он перевернул меня на бок, моя нога оказалась у него на плече. Одну руку он положил мне на бедро, другой уперся в кровать и трахал меня так дико, что единственным, на что я оказалась способна, был крик удовольствия. Ни единого слова, способного передать то, что я чувствовала, не нашлось бы.

Я прикусила губу, заглушая стоны.

Затем Сайлас замедлился и остановился. Казалось, он хотел что-то сказать, но вместо этого сжал мои бедра и с силой вогнал член глубоко внутрь. Я ожидала укола ядовитых шипов – но этого не случилось.

Я подняла взгляд в замешательстве.

Сайлас замер на коленях, и пока кончал, внутри меня оставалась лишь головка. Я видела, как шипы в основании его члена пульсировали, будто бы разочарованные тем, что не смогли ни во что вцепиться. Его член подрагивал от каждого толчка. По моему позвоночнику пробегала дрожь. Наконец Сайлас наклонился, вцепившись в простыни по обе стороны от меня, тяжело дыша.

Я с трудом сглотнула, словно смешение наших дыханий было более скандальным, чем то, что мы только что делали. Более сокровенным в этой отрезвляющей тишине, наступившей после исступления.

Сайлас приблизился, и я подумала – сейчас поцелует. Его лоб коснулся моего, и, к моему разочарованию, он не открыл глаз.

Воздух переменился. Щелчок. И наконец – отступление.

Он сбросил мою ногу со своего плеча и отошел. Внезапная перемена была окрашена оттенком отвращения. Может, он пожалел о том, что сделал? Вероятно. Что бы это ни было, его осанка изменилась – в ней появилось нечто, похожее на стыд.

Он поправил брюки и сел в кресло в углу комнаты.

Каждая мышца дрожала, каждый дюйм моей кожи покрылся мурашками. Я не замечала этого, пока мои руки не сомкнулись на груди. Холод пробрал до костей, и кожа пошла пупырышками.

– Почему ты так на меня смотришь? – спросил Сайлас. – Зачем плачешь по мне, чтобы тут же прогнать? Словно каждый раз – не рулетка, где на кону твоя жизнь. Зачем ты испытываешь меня этим взглядом, будто я не способен стереть тебя в пыль?

Я моргнула, едва осознавая его вопрос.

– Что? Теперь нечего сказать? – фыркнул он, глубже утопая в кресле и выуживая из кармана сигарету.

Он несколько раз безуспешно щелкнул зажигалкой, пока наконец не высек пламя. Свет каждый раз озарял его лицо, но высвечивал нечто большее. Брови нахмурены, челюсть сжата. Он ненавидел этот момент.

Мы сидели в тишине. Не потому, что мне нечего было сказать, – я находилась в оцепенении. Меня душил стыд, пожирало презрение к этому человеку.

– Ты ничем не отличаешься от них. Бесполезно притворяться, будто твое сердце не начинает биться чаще, когда ты говоришь мне такие вещи, – наконец прошептала я.

– О, нет, – жестоко усмехнулся Сайлас. – Вещи, от которых мое мертвое сердце поет, куда страшнее всего, что я осмеливался тебе сказать.

– Тогда скажи, трус.

– Когда-нибудь я произнесу их над твоей могилой, даю слово.

– Ты сгинешь первым, и я буду ликовать.

Его выражение смягчилось, он покачал головой с понимающей усмешкой.

– Вот оно, – похвалил Сайлас, – даже твоя злоба сладка, точно мед.

– Ты предаешь меня снова и снова. Твоя верность не принадлежит никому, кроме тебя самого.

– Предаю тебя? Ты сама меня бросила!

– Ты оставил меня, когда я нуждалась в тебе больше всего, и присоединился к веселью.

Сайлас нахмурился, делая вдох. Кончик сигареты ярко вспыхнул от судорожной затяжки.

– Я не питался.

– Лжец, – выплюнула я. – Ты не сражался за меня.

– Все не так просто.

– Ты убивал многих вокруг меня за одно лишь непочтительное слово, но не смог убить Люку.

– Он старше меня и был окружен теми, с кем я не в ладах.

– Ты присоединился к нему.

– Что мне оставалось? Смотреть, как он проникает в тебя? Слушать твои крики? Наблюдать, как он высасывает тебя почти досуха?

– Ты должен был найти в своем холодном, мертвом сердце силы, чтобы убить меня, – отрезала я.

Он замолчал, покачал головой. На губах заиграла насмешливая улыбка.

– А дальше что? Ты обратилась бы? Ты сама велела мне быть менее безрассудным и думать, как мои поступки скажутся на тебе. Я так и сделал.

– Каким же образом?

– Что ж, ты жива, разве нет?

Я сглотнула, наблюдая, как он стряхивает пепел, – казалось, он потерял интерес и к сигарете, и ко мне, уставившись куда-то в пустоту.

– Можешь ненавидеть меня сколько угодно, если тебе от этого легче, но я не присоединялся,– он выплюнул это слово, будто оно было прогнившим на вкус, и потер большим пальцем лоб, словно разговор выматывал его.– Меня убивало сознание, что единственная милость, какую я мог тебе оказать в тот миг,– это усыпить твою боль. И вдвойне хуже знать, что ты сочла это предательством. Я помогал тебе.

– Ты эгоист.

– Да. Я эгоист, я жаден, и я хотел, чтобы ты жила. Я знал, что ты будешь ненавидеть меня. Но я знаю тебя достаточно хорошо, чтобы понимать: себя ты возненавидела бы еще сильнее, если бы стала…

– Как ты? – закончила я за него.

– Как я, – тихо повторил он.

На этом его слова иссякли. В них сквозила усталость, желание сказать что-то еще – и все же он промолчал.

Утренний свет подрагивал в пылинках, невесомо плывущих по комнате. Что-то переменилось со вчерашнего дня – и я не знала, радоваться ли этому. Нет, я не могла сказать, что не скучала по нему, но эта скупая тоска пугала. В его уязвимости сквозило нечто чужеродное, словно маска, которую он примерил, но так и не смог носить. И это рождало во мне страх куда более глубокий, чем боязнь самого хищника… Страх, что я ошибалась в нем. С самого начала.

Два года назад мне нечего было терять – разве что Фиби, но, как выяснилось, ей и тогда ничего не грозило. Теперь у меня есть семья, дом и репутация.

На кону стояло все. Это делало меня еще более нерешительной, когда речь заходила о том, чтобы впустить кого-то в свою жизнь. Я была обвенчана с работой и не собиралась заводить любовников.

– Ты не спишь?

Фиби подползла к моей половине кровати.

– Кажется, нет, – прошептала я в ответ, оглянувшись через плечо.

– Ты сегодня занята? – протянула она.

– Не особенно, только животных хотела проведать. – Я перевернулась на бок, лицом к ней. – Лучше бы остаться в постели. Стало так холодно. Теперь в каждой косточке ощущается этот мороз.

– Тебе нужен кто-то, с кем можно обниматься, – поддразнила Фиби, обвивая меня руками.

Я опустила подбородок ей на макушку и закрыла глаза.

– Хотела бы я, чтобы мы могли просто лежать здесь весь день.

– У нас дела по хозяйству.

– Знаю. Но мечтать-то мне никто не запретит, – пожала она плечами.

Нехотя покинув уют постели, мы прибрали простыни и приготовились к новому дню. Сделали завтрак для всех домочадцев – черничную кашу и яйца. Я не великий кулинар, но яйца жарить умею. Фиби взяла на себя кашу. Я до сих пор не понимаю, как ей удается готовить, не пробуя блюдо самой. В процессе она иногда заставляла меня пробовать, чтобы проверить, но в целом у нее было природное чутье на баланс вкусов – даже без дегустации.

Позавтракав, мы взялись за уборку, разойдясь по комнатам. Фиби смахивала пыль, я выгребла золу из камина и вынесла угли на улицу.

По выходным мы обычно управлялись с делами до заката. Заглянули в сарай – проведать Герцогиню и Коня. Оба успели изрядно запылиться: мы нарочно не стригли их к зиме, чтобы не мерзли, но у длинной шерсти был свой минус – она цепляла любую пылинку, соринку, травинку.

– Не понимаю, как он умудряется так пачкаться, даже под попоной, – пожаловалась я, проводя скребницей по его шерсти, и с каждым движением щетины в воздух взметались облачка пыли.

– Не могу сказать, что страдаю от той же напасти. Герцогиня – идеальная принцесса, она не пачкается, – рассмеялась Фиби.

Стойла разделяла деревянная перегородка с металлическими прутьями от середины и выше, чтобы лошади могли видеть друг друга. Фиби находилась в стойле Герцогини, заплетая ее гриву в аккуратные узелки вдоль холки.

– Хочется просто сбрить ему всю гриву наголо, чтобы он перестал собирать ей ветки для гнезд, – ворчала я, с усилием протягивая щетку сквозь колтуны.

– Он и лысым будет хорош, – мурлыкнула Фиби. – Правда, Герцогиня? Представляешь Коня без гривы?

– Безнадежно. Пойду возьму нормальный гребень. – Я швырнула щетку в ящик с остальным снаряжением. – Ну и лохматое же ты чудо, – потрепала я жеребца по шее, а после почесала повыше лопатки.

Лошади дернулись, услышав резкий визг, и испуганно всхрапнули, пританцовывая в стойлах.

– Тпру! Тпру! – пыталась я успокоить Коня, который рвал перекрестные ремни. Фиби уже выскочила из стойла, схватив ружье, прислоненное к стене сарая.

Я отодвинула дверцу и бросилась следом, на бегу выдергивая топор из обрубка для колки дров. Кто-то лежал на земле, белый снег уже пропитался алым. Над маленьким телом скорчилась дрожащая бледная тварь.

– Ты! – закричала я на нее.

Шея твари вертелась, позвонок за позвонком, выворачиваясь в нашу сторону. Глаза были несомненно человеческими, но изуродованными, полными мертвой крови. Свежая алая кровь сочилась у нее из пасти, смешиваясь с густой слюной. Тварь щелкала зубами, ее потрескавшиеся губы задирались, обнажая десны.

Я бросилась к чудовищу, и оно повторило мой выпад, прыгнув на меня в тот самый миг, когда я замахнулась. Лезвие полоснуло по боку его лица. Я промахнулась с дистанцией – клинок рассек обе щеки и прошел между верхней и нижней челюстью. Рассеченная плоть отвисла лоскутом, и от свежей крови повалил пар.

Тварь взвизгнула и снова прыгнула, вцепившись в мой топор. Мы рухнули наземь. Она щелкала челюстями, кровь капала мне на лицо. Я изо всех сил упиралась древком твари в пасть, не давая добраться до моей шеи.

Падшие когда-то были людьми, но в этом диком переходном состоянии у них появлялась какая-то нечеловеческая сила – судить по внешности было бы ошибкой.

Выстрел из ружья заставил меня зажмуриться. Горячая кровь брызнула в лицо, обожгла кожу, осколки гильзы впились в плечо и щеку. Тварь обмякла на мне. Я открыла глаза и увидела Фиби, бегущую в другую сторону.

Я отшвырнула тело и бросилась за ней.

Подошвы скользили по насту, с хрустом продавливая ледяную корку. Крики и топот заметались по двору, отскакивали от стен и снова били по ушам. Некогда было считать, проверять, думать – я даже видеть толком не могла, все неслось в каком-то диком темпе.

К тому времени, как мы добежали до фасада, Ребекка и Мэри уже прикончили еще одного падшего.

– Вы целы? – спросила я, бросив топор, и кинулась к девочкам, вглядываясь в каждое лицо. Никаких ран, только шок.

– Относительно. – Мэри отмахнулась от меня, скользнула взглядом мимо и помрачнела, увидев, что со мной только Фиби.

Мы замерли. Утренняя тишина вернулась, пока мы пытались отдышаться и прийти в себя.

Несмотря на кровь, покрывшую нас, ничто больше не напоминало о случившемся. Щебетали птицы, ветер пробирался сквозь хвою пихт, тонко посвистывая вдалеке, скользя по нетронутой снежной глади. Белой ли, алой – ему было все едино.

– Где Адди? – Ребекка тяжело дышала, сжимая ружье.

Мэри побледнела от этого вопроса.

– Она не с тобой? – спросила Фиби.

Ребекка оттеснила нас плечом и сбежала с крыльца.

– Ребекка! – крикнула Фиби ей вслед, срывая голос, но в этом крике звучало что-то надломленное, почти испуганное.

Я бросилась следом, едва вновь не поскользнувшись, завернула за угол дома и выбежала на открытое поле – туда, где Фиби сразила первого монстра.

Ребекка бежала прямо к багровому пятну в снегу.

Нет.

Если бы только сердце могло замереть.

– Ребекка, подожди! – Я рванула за ней.

Она побежала быстрее, отчаянно, когда вдали показалось маленькое тело в луже крови.

– Ребекка, стой! – закричала я.

Моя губа дрогнула, когда я увидела, как она рухнула на тело, вцепилась в него и стала судорожно трясти. Она обхватила ладонями щеки Адди, ощупала с обеих сторон, затем провела по груди – словно пыталась отыскать рану, с которой еще можно было бы справиться, несмотря на то что шея была выгрызена до самого позвоночника.

Остальные собрались у стены дома, глядя на два силуэта в бескрайнем белом просторе, четкие и резкие, будто кроме них ничего не существовало. Солнце пробило облака и скользнуло по ним обеим.

Я была здесь чужой. Соглядатаем, боящимся разрушить последнюю иллюзию нежности.

В этой тишине, что повисла перед криком, таилось нечто потустороннее.

Звук, что исторгла наша несгибаемая Ребекка… Поэтов не винить, если они решат, будто то вопил сам лес. Звук, который врежется в память чащобы и будет кочевать с ветром из уст в уста, покуда хватит слушателей.

Когда я наконец вдохнула, выдохнуть смогла только рыданием.

Ребекка просидела там часы. Если бы мы не втащили ее в дом силой, она, верно, осталась бы там на дни. Она словно срослась с Аделиной – к тому времени, как мы наконец оторвали ее от тела, мороз уже начал прихватывать ткань ее платья.

В ту ночь в доме было темнее, чем когда-либо.

Сколько бы свечей мы ни зажигали, сколько бы огня ни разводили – мрачная тень не желала покидать наши стены.

Мы собрались в гостиной. Никто не хотел разлучаться. Все устроились у камина – кто на полу, кто в креслах, – но, подозреваю, никто так и не сомкнул глаз в ту ночь. Разговоры велись вполголоса, хотя и радости от них не было. Я слышала лишь тревогу и страх, переливаемые из пустого в порожнее.

Пока я в одиночестве мерила шагами кухню, в мою спину то и дело впивались чужие взгляды.

Все, на чем я могла сосредоточиться, – это соскабливать с кожи засохшую кровь. Откуда здесь столько падших? Нужно расставить медвежьи капканы, возможно, купить еще одно ружье. Инструменты можно оставить на ферме, для девочек. Что, если бы мы с Фиби не подоспели? Что, если бы это случилось посреди ночи? Что, если бы чудовища ворвались внутрь?

Чьи-то руки крепко сжали мои плечи, останавливая.

– Глубокий вдох, Алина. – Фиби стояла передо мной, с силой сдавливая мои плечи, чтобы вырвать меня из этой безумной круговерти мыслей.

– Нам нужно больше капканов, больше ружей, больше защиты, – тараторила я. – Мы все можем какое-то время оставаться в доме. Никому не обязательно выходить. Скажи Эдит, чтобы возвращалась домой. Ей нельзя быть там… Подожди… а вдруг она тоже… ранена?

Я запнулась на полуслове, голос сорвался от усилия сдержать рвущуюся наружу панику.

– Дыши. Успокойся, прошу тебя, хорошо? – Фиби сглотнула и бросила взгляд куда-то поверх моего плеча.

Я обернулась. Девушки жались друг к другу у входа в кухню, впереди всех стояла Мэри.

– Надо срочно привезти Эдит… – начала я.

– Мы уже звонили в больницу, все улажено, – сказала Мэри.

– Хорошо, – выдохнула я. – Нужно забрать ножи из лаборатории и узнать у Джона, не сможет ли он дать нам ружье… или, может, купить еще. Думаю, нужно по одному на каждую…

– Алина, – перебила меня Мэри, и лицо ее было исполнено такой печали, будто следующие слова ранят нас обеих. – Мы все, все Гнездо… мы поговорили.

Она глубоко вздохнула, бросила взгляд на других девушек, пока теребила ногти, собираясь с духом, чтобы снова поднять на меня глаза.

Я нахмурилась и взглянула на Фиби, которая тоже избегала моего взгляда – словно заранее знала, что сейчас произойдет.

– О чем речь? – спросила я дрогнувшим голосом и уставилась на Мэри.

– Мы считаем, тебе лучше принять сделку, – твердо сказала Мэри.

– Я не могу…

– Автономия – один из трех столпов Гнезда, – перебила она меня, расправив плечи, – но мы не можем закрывать глаза на то, что отказ от этой сделки нанесет непоправимый ущерб всему, что мы построили, нашему делу и нашему выживанию.

Я открыла рот, но не нашла ни единого слова. Хотелось только кричать. После всего, что я сделала для Гнезда, они вот так бросят меня к ногам чудовища?

– Я не готова. – Боль в груди была невыносимой. – Фиби, скажи им.

Фиби молчала.

– Мы приняли это решение не с легкостью и не со зла, – в голосе Мэри зазвучала почти мольба. – Он обещает стабильность, средства, безопасность. Представь, сколько добра мы сможем сделать с такими ресурсами. Это продвинет нас на тысячи миль вперед от того, чего мы могли бы достичь сами…

– Ты не знаешь его.

– Считай это жертвой ради процветания Гнезда.

Мне нечем было крыть. Каждое слово, что приходило на ум, было бесполезно. Все, что у меня осталось – ярость.

– Прежде чем ты примешь его предложение, – продолжала Мэри, – мы хотим добавить свои условия.

– И какие же? – прищурилась я, вонзая ногти в ладони.

– Мы хотим, чтобы его люди разместились на нашей территории. Для нашей же защиты.

И тут мое терпение кончилось.

Я растолкала толпу и взбежала наверх. Фиби – за мной.

Как они могли так поступить? Как вышло, что я – единственная, кто предлагает решения, а они смотрят на меня как на крайнюю меру?

Когда мы ворвались в комнату, я захлопнула дверь с такой силой, что задрожали стены.

– После всего, что я сделала для этого Гнезда, вот что я получаю? – закричала я.

– Успокойся…

– Успокоиться? Ты хочешь, чтобы я успокоилась? Скажи мне – ты хочешь, чтобы Люка был рядом с девочками? Ты хочешь, чтобы Сайлас следил за каждым нашим шагом? У Люки даже яда нет. Это жестоко – просить кого-то кормить его.

– Алина! Тише! – Фиби повысила голос и схватилась за голову. – Давай просто подумаем.

– Я только и делаю, что думаю об этом!

– Мы не позволим ничему с тобой случиться. Я не позволю, – твердо сказала она, с силой сжимая мои плечи. – В этом раскладе их двое, а нас множество. У нас численный перевес, мы сильнее. Просто подумай. У нас есть все.

Я покачала головой, но она встряхнула меня, не выпуская из хватки. Даже в темноте я видела, как блестят ее глаза.

– Это единственный выход. Я не знаю, что еще мы можем сделать.

– Ты могла бы им сказать.

– Не мне это говорить. – Она повысила голос, а затем сдавленно выдохнула: – Это единственный вариант, который мы еще не испробовали. Все будет хорошо, если мы будем прикрывать друг друга. Ты получишь нашу преданность, мы не дадим тебя в обиду. Они пальцем тебя не тронут – я лично прослежу, чтобы любая попытка кончилась свинцом в их сердцах.

Я кивнула и глубоко вздохнула, вытирая влажные ладони о юбку, затем присела на край кровати.

– Следующий вопрос – Люка. – Фиби села рядом. – Просто мори его голодом. Нет способа быстрее заставить буйного вайпера сотрудничать. Отец всегда так делал…

– Ладно, – оборвала я ее.

– Что касается твоего брака с Сайласом… – продолжила Фиби, поморщившись при этой мысли. – Если его счета так хороши, как он утверждает, то он как минимум будет хорошим спонсором. В худшем случае – выбьем ему колени и оставим в качестве домашнего питомца.

Я рассмеялась, но на сердце было так же тяжело.

– К тому же, – Фиби попыталась разрядить обстановку шуткой, – мы теперь станем сестрами по-настоящему. – Она усмехнулась, но в ее смехе слышалась горечь утраты.

Я потерла лицо ладонями. Никогда еще не чувствовала такого поражения. Все шло не так, как я хотела. Там, где мне прежде казалось, что у меня есть выбор, теперь стояло требование.

Я поднялась и взяла пальто со спинки стула.

– Хочешь, я позвоню ему? – Она бросила на меня встревоженный взгляд.

– Нет. Мне нужно обсудить условия.

Что-то нарушило мой сон – низкая вибрация, пронзившая кости. Инстинктивный холодок под кожей… Я был не один.

Сел в постели, вглядываясь в фигуру в кресле у стены – прямо напротив моей кровати. Склонив голову набок, я усмехнулся этому восхитительному сюрпризу. Как приятно вспомнить те сладкие ночи, когда я наблюдал за спящей Алиной – и вот теперь она платит мне тем же. Она и впрямь умеет растопить мое холодное, мертвое сердце.

– Явилась среди ночи, чтоб поразвлечься? – усмехнулся я. – Пришла наложить на меня проклятие, злобная девчонка?

Ее фигура по-прежнему тонула в темноте. Из кресла, где она сидела, донесся резкий щелчок.

Моя усмешка слегка померкла.

– Пистолет?

– Просто подстраховка, – голос Алины сочился приторной нежностью.

– От чего? Я-то думал, мы перешагнули эту стадию. – Я потянулся к тумбочке, взял недокуренную сигарету, зажег ее и откинулся на спинку кровати. – Знал бы, что у нас свидание – приоделся бы. Я не привык принимать гостей в исподнем.

– Я пришла лишь за тем, чтобы заключить сделку. И все.

Мой взгляд скользнул к ней, и медленная усмешка тронула губы, пока я затягивался.

– Судя по пистолету, ты пришла сказать «да»?

– Сначала пересмотрим условия.

Я развел руками, обводя пустоту вокруг.

– Я само внимание.

– Никакого брака. Ты принимаешь устои и цели моего Гнезда. И вы с Люкой переезжаете к нам, – последние слова она почти пробубнила, но я уловил.

– Встречное предложение: все твои пункты – и ты становишься моей женой.

– Это твое непременное условие?

– Да.

– Почему?

– Потому что злить тебя – истинное наслаждение, моя дорогая.

Она молчала, пистолет на колене подрагивал в такт ее беспокойной ноге.

– Я не буду спать с тобой в одной комнате.

Я раздраженно вздохнул.

– Хорошо.

– Ты берешь на себя все финансовые обязательства Гнезда, а не только мои.

– Это само собой. – Я приподнял бровь, ожидая следующего неизбежного требования.

Снова пауза.

– Я хочу получать содержание.

– Сколько?

– Три тысячи в месяц.

– И все? – фыркнул я. – Думал, запросишь больше. Можешь иметь доступ ко всем моим деньгам, если хочешь.

Тишина.

– Алина?

– Да?

– Ты прямо на ходу эти условия придумываешь?

Очередная пауза из темноты.

– Я хочу, чтобы в моей комнате постоянно лежало тринадцать апельсинов.

Теперь она просто пытается меня довести.

– Хочешь апельсины – будут тебе апельсины. – Я стряхнул пепел в чашу. – Иди сюда. Нечего держаться со мной как с чужим. Переговоры не обязаны быть такими серьезными и отстраненными.

– Мне пора возвращаться, – сказала она дрогнувшим голосом.

– Алина, – предупредил я, – либо ты подходишь сама, либо я приволоку тебя за волосы. Выбирай.

Она выдержала паузу, выпустила раздраженный вздох. Поднялась с кресла и скользнула сквозь тени.

Уличные фонари бросали тусклый свет в окно, озаряя знамение, что стояло предо мной. Остатки запекшейся крови – вайпера и человеческой – нарушали изящные линии ее лица. Кожа вокруг глаз покраснела, на скулах – свежие царапины. Глаза наполнились слезами, губа дрогнула, губы сложились в мое имя – но ей не нужно было его произносить. Колени подкосились, горечь стала непосильной ношей. Впрочем, это уже не имело значения. Я в ту же секунду оказался рядом, мои руки сомкнулись вокруг нее, ладонь легла на затылок.

Она обхватила меня руками и сжала изо всех сил. Ее дрожащая хватка только усиливала мое желание прижать ее крепче – я отчаянно хотел унять эту дрожь.

– Что случилось? – шепнул я в ее волосы. Металлический запах крови и слез обжигал мои рецепторы.

Она покачала головой и сглотнула, губа задрожала, стоило вопросу слететь с моих губ.

– Я устала от этого. Устала платить цену за то, чтобы быть порядочной, быть честной, и получать в награду лишь новые испытания.

Ее горе было мне знакомо. Эта ярость, злоба, что она швыряла мне в лицо перед тем, как уйти навсегда. Вот оно. Это ее предел.

– Иди сюда. – Я вынул пистолет из ее дрожащей руки и потянул ее на кровать. Устроил длинные ноги Алины у себя на коленях и прижал ее голову к своей груди. – Ты дрожишь.

Она не ответила, и я возненавидел это. Молчание Алины никогда не было добрым знаком.

Я гладил ее волосы, запекшаяся кровь склеила пряди. Приподнял ее подбородок, разглядывая ссадины на лице. Она не могла смотреть на меня. Ни единой искры, ни огонька в ее глазах – лишь совершенно сломленный вид.

Алина подняла на меня глаза, ожидая, что я скажу что-то.

– Неужели в тебе не осталось хотя бы злости на меня?

Ее тонкая бровь изогнулась.

– Верни мне пистолет – и узнаем.

Я вложил оружие в ее ладонь, сам навел ее палец на спусковой крючок и приставил дуло к своему подбородку. Ее рука с пистолетом покоилась в моих – сомкнутых, как в молитве. Каждую секунду я слышал, как бьются наши сердца. Одно ее на три моих. И все до единого принадлежали ей.

Она нажала на спусковой крючок – за пустым щелчком последовала тишина.

– Ты все-таки скучала по мне.

– Как могло мое сердце забыть такое предательство?

– Я и не знал, что у тебя есть сердце, – выдохнул я ей в ухо. – Но приятно знать, что его можно украсть снова.

Она попыталась сдержать смешок – и не смогла. Для моих ушей это была чистая музыка.

Я обвил ее руками, уткнувшись лицом в плечо.

– Как насчет того, чтобы отпраздновать? – предложил я.

– Мне не до веселья.

– С таким настроем – точно нет, – усмехнулся я.

Даже несмотря на мой шутливый тон, она не отреагировала. Была слишком измотана. Я погладил ее волосы, затем щеку. Сухая, запекшаяся кровь была на ощупь как корка. Могу представить, каково это – носить ее на себе.

Так не годится.

– Еще одно условие, – пробормотала она, жуя.

– Что дальше? Зебры? – усмехнулся я, придерживая ее подбородок, чтобы вытащить осколки из щеки и плеча.

Я заказал еду в номер, но Алина почти ни к чему не притронулась – съела только пирожные и выпила немного вина. Мы сидели друг напротив друга посередине кровати: она ужинала, а я обрабатывал ее раны.

– Я хочу, чтобы у нас было слово. Одно единственное – если мы его произнесем, даже шепотом, мы оба тут же прекращаем. Что бы ни делали.

Я прищурился, глядя на нее.

– Интересно. Зачем тебе это?

– Я тебе не доверяю, – пояснила Алина. – И раз уж мы заключили сделку, и я буду с тобой… мне будет спокойнее знать, что есть слово, которое спасет меня от тебя.

Слушать это было больно. Мысль о том, что ей нужно спасаться от меня… Но у меня не было права оспаривать честную просьбу.

– Какое слово ты хочешь использовать?

– Паразит.

– Не обязательно оскорблять, я стараюсь быть любезным.

– Нет, слово – паразит.

– Звучит так, будто ты все уже решила, – усмехнулся я. – Тебе нужно другое слово. Это ты слишком охотно используешь.

Алина замолчала, надолго.

Воротник блузки прилип к коже. Я расстегнул его медленно, не зная, насколько глубоко запеклась кровь. Плечо почти высохло, но осколки гильзы все еще сидели в ране, врезаясь глубже с каждым вздохом. Я ковырялся пинцетом, вытаскивая их один за другим, затем провел языком по свежим порезам, затягивая края.

Алина вздрогнула, но тут же обмякла – поняла, что я не укушу. Я ухмыльнулся, взял ее лицо в ладони и лизнул ссадину на щеке. Она впилась в меня взглядом.

– Не хочешь же ты, чтобы остался шрам? – Я подмигнул.

Глаза ее покраснели, и от этого синева радужек стала еще пронзительней, красивее. Она свела брови, едва заметно дернув уголком рта. Ее пальцы скользнули по моей скуле – я вздрогнул.

– Твоя забота… Она временна?

– Не понимаю, о чем ты.

– Она исчезнет, когда ты получишь все, что хотел?

– Я всегда получал желаемое, какой бы ни была цена, – усмехнулся я. – Но ты стоишь дороже.

«Для меня,– мысленно добавил я.– Ты стоишь дороже для меня».

Она помолчала, покрутила непослушную прядь моих волос, заправила ее обратно. От прикосновения ее ногтей к коже в горле зародился едва слышный щелкающий звук.

– Можно я останусь у тебя на ночь? – шепнула она.

– Ты могла бы и не спрашивать.

– Я сейчас не выдержу этот дом, там слишком много людей. – Алина отвела взгляд, и желваки на скулах напряглись – верный знак, что ей совсем худо.

– Кстати… – Я натянул рубашку, поднял брюки и швырнул ей пальто, а следом туфли.

Она ловила каждую брошенную вещь, не сводя с меня настороженного взгляда. Бровь поползла вверх.

– Одевайся, – бросил я. – У меня кое-что для тебя есть.

– Что это? – Мне пришлось вытянуть шею, чтобы разглядеть громаду доходного дома передо мной, никак не меньше пяти этажей. Сайлас заставил меня тащиться сюда, к самому парку, ради этого.

Здание было высоким, прочным, кирпичным. Крепким, скорее утилитарным, нежели красивым. Но даже если облик его и был неказист, сама постройка казалась основательной. Надежной.

Городок вокруг нас застыл в тревожной, всеобъемлющей тьме.

Города не должны быть настолько безмолвными. Здесь положено гулять людям, положено кипеть жизни. Страх перед подобным местом – замершим, выпавшим из времени и естества – заложен в нас эволюцией. Как перед лесом, что молчит в самый зной.

– Идем. – Сайлас указал жестом и отпер входную дверь наверху лестницы, хотя пришлось толкнуть ее плечом, чтобы непослушная створка поддалась.

Здание было обветшалым, запущенным. Длинный, узкий коридор вел от парадной в просторный холл. Первый этаж сплошь состоял из комнат. В центре высилась парадная лестница, уходившая на верхние этажи. Дерево в середине ступеней истерлось годами. Там, где когда-то лежала ковровая дорожка, защищавшая доски, цвет дерева был темнее, насыщеннее. По сторонам тянулись двери комнат, кое-где без номеров. Пахло плесенью и пылью, хотя я не сомневалась: колкий холодный воздух скрывал и другие, пока неведомые мне запахи.

Смотреть здесь было особо не на что, никакой красоты, однако полам можно было довериться – они оказались толстые, крепкие. Стены сухие, утеплены на совесть. Кирпич к кирпичу, кладка плотная. И крыша не протечет.

– Что ты хотел мне показать?

Я обернулась к Сайласу. Он стоял в дверях холла, разглядывая обветшалые стены.

– Ты спросила, чего я от тебя хочу.– Он вновь встретил мой взгляд.– Ты думаешь, я желаю тебя погубить, но мне кажется, мы могли бы быть… Как ты сказала много лет назад? Мы могли бы быть взаимовыгодны друг другу?

– И какую пользу это принесет мне?

Сайлас обвел взглядом холл, развел руки, указывая куда-то в пространство.

– Тебе не тесно в каморке, где ты живешь с дюжиной других женщин?

– Я спросила, чего ты хочешь от меня.

– Я и отвечаю. – Он сократил расстояние между нами. – Разве в твоих условиях не значилось, чтобы я заботился о твоем Гнезде?

– Я только что добавила этот пункт. – Я моргнула, глядя на него, затем перевела взгляд на помещение и снова на Сайласа.

– Мне не нужна гадалка, чтобы предвидеть, что ты у меня попросишь. – Сайлас усмехнулся. – Я приобрел этот дом, как только узнал, что ты содержишь… сообщество.

– Ты хочешь сказать, что купил мне недвижимость?

– Тебе нравится?

– Возможно.

– Значит, да. Купил. – Он улыбнулся.

– Зачем тебе это?

– Ну, ты больше не можешь работать в той каморке.

– Не насмехаешься?

– Нет, я серьезно. – Он кивнул. – Я обещал поддерживать твои начинания.

Я отвернулась от него, проследила взглядом узор на грязной плитке, дошла до лестницы, коснулась перил.

– Это мое? – Я оглянулась на него, словно проверяя, не ослышалась ли.

– Твое. – Сайлас усмехнулся, приблизился и взял меня за руку, чтобы повести наверх. – Если не понравится, куплю другой, но, когда я увидел этот дом, подумал о тебе.

– Это уж точно шутка.

– Ничуть! Сама поймешь почему. – Он кивком указал следовать за ним.

Мы поднимались по лестнице, пролет за пролетом, пока не добрались до апартаментов на верхнем этаже. Внутри оказалась всего лишь пустая комната. Деревянная отделка была добротной, окна – большими, но взгляд мой привлекло другое, в дальнем конце просторного главного помещения.

Сюда лилось больше света, чем в остальные покои. Комната переходила в застекленную обсерваторию – простой квадрат из стекла с округлым верхом. В переднем углу полукругом выгибался витраж, напомнивший мне восходящее солнце. Одна из створок была распахнута, в углу лежали подсохшие листья и стоял веник.

Какой бы грязной ни была комната, я уже представляла, как поставлю здесь диван, положу ковер, уставлю все растениями. Должно быть, по утрам сюда заглядывает солнце, а после полудня – открывается безоблачный вид на закат над парком.

Сайлас уже смотрел на меня, когда я обернулась. Он таился в тени и шагнул вперед, только когда я его заметила – словно давая моему воображению пространство для деятельности.

Глаза его всегда скрывали угрозу, но, встретившись с моими, они становились удивительно мягкими.

– Ты нашел это для меня?

Эти глаза манили, как ворону что-то блестящее, и я отбросила все сомнения ради всепоглощающей жажды обладать. Его рука в перчатке легла мне на щеку.

– Для кого же еще мне это делать?

Я вглядывалась в лицо Сайласа, ища хоть что-то, любую причину бежать от него, но он не лгал. Его было легко читать – в голосе, в словах не проскользнуло и намека на то, что он несерьезен.

– Каждый день, прожитый без тебя тогда, был потрачен впустую. Но дни, наступившие после того, как я понял, что ты не вернешься, стали самыми одинокими в моей жизни.

– Сайлас. – Его имя сорвалось с губ мольбой, а после он заставил меня замолчать поцелуем, сжав в объятиях крепче, чем когда-либо прежде, – с отчаянием, от которого на коже наверняка останутся синяки от его пальцев.

– Не покидай меня снова. Прошу.

– Мне нужно подумать. – Я сглотнула.

– Ты и так слишком много думаешь.– Он прижался лбом к моему лбу.– Делай то, что велит сердце, а не то, что считаешь правильным.

– Это опасный путь.

– Что толку в жизни, если не найти то, что любишь, и не позволить этому убить тебя?

Я вздрогнула от его слов, меня потянуло отстраниться, но почему-то я не двинулась с места.

– Я замерзла.

– Позволь мне согреть тебя, – прошептал Сайлас, крепче сжимая меня в объятиях.

– Ты самый холодный человек из всех, кого я знаю. Как ты собираешься это сделать?

Его взгляд метнулся за мою спину.

Я оглянулась. У стены стояла бутылка шампанского – явно новая. Должно быть, в комнате и правда настолько холодно, чтобы хранить вино.

– Больше не пью. – Я снова посмотрела на него.

– Пьешь,– усмехнулся он.– Просто не на людях.

Я закатила глаза. Однако же этот жест заставил меня смутиться.

От всего происходящего кругом шла голова.

Вот так мы и сидели. Ни мебели, ни украшений, даже приличных бокалов для шампанского не нашлось. Только он и я.

Мы опустошили бутылку до дна, сидя на полу, в компании единственного огарка, оставленного прежними хозяевами. Это был один из тех моментов, когда забываешь, кто ты есть, или кем притворяешься в большом мире. Единственная существующая версия тебя – та, что в этой комнате, и она меняется вместе с тем, как тянется ночь. Мы говорили так долго, что фитилю не хватило воска, но свет нам уже был не нужен: сквозь замерзшие окна начал пробиваться рассвет, и время наше истекло вместе с последними каплями в бутылке.

Простыни касались кожи прохладной гладкостью – непривычная нежность после того, как ныло все тело и горели вчерашние ссадины.

Белье пахло свежестью. Какой именно аромат – не разобрать, но в нем чувствовалась забота, что-то очень личное. Я спала так крепко, что почти не помнила, как добралась до кровати. После поздних ночей все всегда расплывается, особенно если было замешано шампанское.

Шампанское.

Я чуть не забыла. Мы проболтали до рассвета.

Время утекло незаметно, и Фиби, должно быть, места себе не находит.

Щеки вспыхнули, и я накрылась подушкой с головой. Воспоминания были только о разговорах – и все равно от них в животе порхали бабочки. То ли я влюбилась, то ли серьезно больна. А может, и то и другое сразу.

А потом вместе с памятью вернулась и привычная вина.

Одна из наших погибла, а я нежусь в гостиничных простынях, которые стоят дороже моей недельной зарплаты. Девчонки из Гнезда, наверное, спят на полу, жмутся друг к другу, боясь, что повторится тот кошмар, и молятся, чтобы я договорилась с Сайласом.

Я вытянулась на животе, зарывшись лицом в подушку и спрятав под нее руки. Рядом с кроватью что-то звякнуло.

Я приоткрыла глаз. Сайлас поставил на тумбочку чашку чая. Уже полностью одетый – отглаженный, накрахмаленный. Судя по виду, проснулся несколько часов назад. Свежий запах одеколона бесцеремонно ворвался в мое утро.

Я зарылась обратно в подушку и застонала.

– И тебе доброго утра. – Голос прокатился низкой вибрацией, слишком грубой для ушей после сна. Кровать прогнулась – Сайлас сел рядом, пальцы скользнули по моему уху.

– Просто утра. – Слова утонули в подушке.

Дверь с размаху ударилась о стену.

– Фиби звонила утром… – Люка осекся. – Это кто?

– Стучаться не пробовал? – осадил его Сайлас, поднимаясь, чтобы вытолкать его за дверь. Та закрылась за ними, но даже сквозь нее было слышно перебранку.

– Она спрашивала, не видел ли я Алину, – понизил голос Люка. – Похоже, звонила не раз. Я, как всегда, узнаю обо всем последний.

– Я велел на ресепшене не передавать сообщения.

– Ясно. Так мне заверить ее, что все в порядке? Ты просто не слышал, какие угрозы способен извергать этот ангельский ротик.

– Скажи ей, пусть собирает девушек. Переезжаем в здание в центре.

– Значит, Алина… – прошептал Люка.

– Да, ты тоже вещи собирай.

– Я? Мы переезжаем с ними?

– Да, девушкам спокойнее, когда рядом есть подкрепление. – Сайлас сделал паузу. – Веди себя прилично, или я лично прослежу, чтобы ты голодал.

– Почему ты всегда думаешь, будто я что-то выкину? – Люка цокнул языком. – Вечно ищешь подвох.

– Потому что ты хуже всех, – почти прошипел Сайлас. – Поговорим позже.

Ответа не последовало, и дверь снова щелкнула.

Кровать опять прогнулась – его ладонь скользнула по моей спине, поглаживая. Я покосилась на него, потом перевернулась на бок.

– Я попросил в отеле постирать твою одежду. Она там, на стуле, когда надумаешь одеваться.

– Ты не останешься?

– У меня дела.

– Какие дела? У тебя не бывает дел.

– Нам нужно обставить целый доходный дом, забыла? – Он убрал с моего лица выбившиеся пряди. – Я бы взял тебя с собой, но подумал, что тебе, наверное, нужно дома кое-что уладить. Вызвать тебе экипаж?

Сердце болезненно сжалось – на меня нахлынули воспоминания. Я ведь пряталась от скелетов, которые уже и в шкаф не помещались. Боялась посмотреть девочкам в глаза после того, как не уберегла их.

– Вызывай. Я мигом. – Я выдохнула, выбралась из кровати и, стараясь не встречаться с ним взглядом, подошла к стулу с одеждой.

Сайлас оказался рядом. Ладони легли на плечи, мягко надавили. Напряжение чуть отпустило. Я повертела головой, разминая шею, потом поставила ногу на стул и принялась натягивать чулки.

Прошлая ночь была безмятежной, но утро выдалось особенно отрезвляющим, до боли. Где-то внутри зудело, разрастался смутный дискомфорт.

– Встретимся в том доме в центре. Есть какие-то особые пожелания, прежде чем я уйду?

– Нет.

Его руки задержались на моем бедре, прежде чем соскользнуть. Шаги устремились в сторону двери, потом снова щелкнул замок – утро окончательно стало моим.

Платье было чистым, но в темной шерсти я заметила легкую перемену оттенка – никто бы и не увидел, но я видела. Я буду это замечать, и это будет меня грызть, пока я не брошу вещи в огонь.

Я запустила руки в карманы, ощупывая шерсть, и вот пальцы наткнулись на кожаный футляр. Я облегченно выдохнула, когда он показался наружу. Дрожащими пальцами открыла застежку: шприц и пузырек с лекарством – целые, невредимые, нетронутые.

Дорога в экипаже заняла всего полчаса, но с каждой минутой, приближавшей меня к дому, становилось только мучительнее. Место, которое я называла своим домом, теперь превратилось в скорбное напоминание о тех, кого мы потеряли. Даже добрая доза яда не могла бы унять страх перед неизбежной встречей.

Я тренировала на лице скорбь, пряча за ней тревогу. Мне правда было больно. Просто мысль, что девочки увидят безразличие, была невыносима. Покажешься бесчувственной – и твой шаткий статус в этом хрупком мире рухнет. В такие минуты важнее всего, что у тебя на лице.

Первое, что я заметила, – толпа собралась на поле за домом. Я часто шутила, что ношу черное на случай похорон, но вовсе не желала, чтобы это оказалось правдой.

Девушки стояли над двумя могильными холмиками – свежая земля, ни камней, ни имен. Все в черном, вуали закрывают лица. Они походили на древних жриц – спаянных общей болью и священным трепетом.

Когда я подошла, толпа безмолвно расступилась. В центре, словно алтарь у безымянных могил, застыла Ребекка. В ее глазах не было ни злости, ни печали. Только пустота.

Она читала маленькую Библию, умещавшуюся на ладони. Страницу отмечала бледно-голубая лента. Душу отпевали словами из ее же собственной книжки – впервые она покинула ночной столик Адди, чтобы ее прочли вслух в память о хозяйке.

Глубоко внутри меня поднялся ужас – нет ничего опаснее женской ярости, особенно когда она спокойна, точно застывший воздух перед ураганом.

Девушки одна за другой садились в экипажи, ждавшие неподалеку. Ребекка двинулась последней – закрыла маленькую Библию и прижала к себе, как делала Адди. Подняла глаза, и в темных зрачках я увидела отражение своей фигуры, одиноко чернеющей на фоне снега.

После скорбного прощания я зашла попрощаться со стенами, что хранили нас последние несколько лет, – с первым домом, который я могла назвать своим за долгое время. Без кипевшей внутри жизни здание посерело. Мы пробыли здесь не так уж долго, но на стенах остались следы от рамок, на полу – бледные призраки ковров. Все приметы дома, в котором жили с любовью.

– Ты готова? – окликнула меня с порога Фиби. Ветер свистел в щелях, врываясь внутрь. В ее вопросе таилась особая тяжесть – не просто про отъезд, про то, что будет дальше.

Я провела пальцем по стене там, где когда-то висела овальная рамка. Этот дом был полон призраков, и они будут преследовать меня вечно.

– Да. – Я сцепила пальцы, дохнула на них, согревая, и шагнула к ней.

Зеленые глаза Фиби что-то искали в моем лице, потом она положила обе ладони мне на щеки.

– Ты такая храбрая, Алина.

– Ты говоришь это из восхищения или из страха?

Она не ответила. А это уже само по себе было ответом.

Я ждала, что девочки будут на меня злиться, но, видимо, страх был напрасным – я сделала то, о чем они просили.

Я наблюдала за кипучей деятельностью с лестницы, устроившись поудобнее у перил. В руках у меня были книга и ручка, но я не могла сосредоточиться ни на одной заметке, пока разглядывала новое окружение, словно перевезенный в другой вольер зверь.

Все двери были распахнуты, включая входную, чтобы вымести наружу грязь и листья. Окна тоже открыли настежь – пусть не застаивается воздух, пока мы наводим порядок.

Комнат хватило, чтобы у каждой девушки была своя, но многие все равно жались к подругам и кормилицам. Воздух здесь вибрировал – от этого гулкого оживления мне становилось легче. Можно просто греться рядом с чужим весельем, даже если сама в нем не участвуешь.

В первой комнате слева от лестницы Ребекка и Мэри застилали кровать и переставляли стулья, пытаясь сообразить, куда их втиснуть.

Две девушки неуклюже пытались скоординироваться, решая, как лучше затащить диван на второй этаж.

В холле трое девушек облепили Люку. Одна устроилась у него на плечах, чтобы добраться до витража над дверью, – счищала старую краску, заляпавшую стекло. Две другие крутились рядом, подавая то скребок, то тряпку.

Другая группа уже взялась за стены – скребли обои, брызгали уксусом, чтобы отошли. Петли на всех дверях требовали смазки, в половине комнат не хватало шпингалетов на окнах, а ковры прятали под собой пятна, которые могли оказаться чем угодно.

Даже Джон пришел помочь – носил мебель, которую доставили после обеда.

Это место было таким оживленным, что тревоги о переезде отступили. До чистоты, а тем более красоты, было еще далеко, но со временем здесь станет так, как должно.

Я привалилась головой к деревянным перилам, перелистывая страницы книги, раскрытой на коленях. Ни одной пометки – вдохновение не приходило. Обычно книги отлично отвлекали, но только не сегодня.

– Ты уже поднималась наверх? – спросил Сайлас, спускаясь по лестнице. Он и так знал ответ, но вопрос стал просто поводом заговорить.

Он сел рядом на ступеньку, плечом коснулся моего плеча. Я покачала головой и перевернула страницу. Сайлас выхватил книгу из моих рук, большим пальцем заложив место, где я читала, и глянул на обложку.

– «Преданный друг», – прочел он. – Медицинские журналы надоели?

– Да. – Я выхватила книгу обратно. – У меня не было времени собрать библиотеку. Это подарок. Я только рассказы и успеваю читать.

– Если любишь поэзию, могу принести тебе сборник.

– Хватит дарить мне всякое.

– Этого я, к сожалению, обещать не могу. – Он цокнул языком и сокрушенно покачал головой. – Невозможно смотреть на тебя и не осыпать наилучшими вещами.

Я фыркнула, встала и направилась вверх по лестнице.

– Не веришь?

Он двинулся следом.

– Верю. – Я не поднимала глаз от книги, но не могла сдержать улыбку. – Просто напомнило, как однажды ты наполнил мою ванну кровью, когда я была пьяна.

– Кровь – это жидкое золото! – пошутил он. – Я не мог придумать ничего совершеннее, чем две единственные вещи, способные насытить такое чудовище, как я.

– Забавно.

– Живу, чтобы радовать. В другой жизни точно был бы шутом.

– Значит, мы оба согласны, что ты дурак?

– Приятно знать, что без меня твой язык не затупился.

– Я точила его специально для тебя.

– Иного я и не ждал. – Сайлас рассмеялся, глядя, как девушки снуют туда-сюда по комнатам, разбирают вещи и пытаются сделать наше новое жилье максимально похожим на дом. – Они выглядят счастливыми.

– Не все.

– Ты всегда мрачная.

– Это я виновата, что они в опасности.

– Ты не можешь контролировать передвижения падших. Ты ничего не могла сделать.

– Могла принять твое предложение раньше.

– Ты взвешивала варианты, как и подобает хорошему лидеру.

– Я была эгоисткой, – пробормотала я, подчеркивая строчку в книге, пока поднималась на третий этаж.

– Ты просто защищала себя.

– А почему ты меня защищаешь? – Я резко подняла глаза от страницы.

– Потому что я знаю тебя, – просто ответил он. – Я и не ждал, что ты сразу согласишься. Учитывая твой характер, ты не сдалась бы просто так. Уж это мне известно.

– Как странно. Ты единственный мужчина, кого я знаю, кто способен так упорно преследовать после того, как ему отказали всеми мыслимыми способами. – Я рассмеялась, но в смехе сквозила злость. – Ты ведь и сам понимаешь, что не нужен.

– Ты просто упрямишься. И истязаешь себя.

– Истязаю себя тем, что держусь подальше от тебя? Не льсти себе. – Я фыркнула, толкая дверь в комнату на верхнем этаже.

Латунная ручка была такой новой, что отливала золотом, – когда я повернула ее, петли жалобно скрипнули.

– Ты отказываешь себе в удовольствии и счастье, поскольку считаешь, что есть другие, кто заслуживает их больше. – Сайлас говорил спокойно, будто между делом. Я обернулась – и этого хватило, чтобы он продолжил: – Ты считаешь себя иной. Женщин нужно лелеять – но не тебя, ты недостойна. Женщины слабы и нуждаются в защите – но не ты, ты же сильная и самостоятельная. Нельзя же, чтобы Алину застали мягкой, как пух, – она ведь должна быть тросом, что держит корабли. – Он выглядел почти скучающим, несмотря на жестокость своих слов.

– Ты просто хочешь меня уязвить.

Сайлас непринужденно оперся о дверной косяк, продолжая свою словесную атаку:

– Ты такая же женоненавистница, как любой мужчина. Ты обкрадываешь себя – крадешь у себя самые прекрасные радости жизни, потому что иначе и не умеешь. Ты наказываешь себя за то, что родилась женщиной в мире, где для тебя ничего не создано. Ты взваливаешь на свои плечи все беды этого мира, а потом злишься на себя за то, что не справляешься.

Я швырнула в него книгой, но он увернулся, и та врезалась в стену, с грохотом что-то разбив.

Сайлас взглянул на меня – торжествующий, довольный своей провокацией. Кивнул, словно ставя точку, и ушел вниз по лестнице.

Я перевела взгляд на осколки. Ну и бардак. Опустилась на колени, торопливо собирая стекло. Фотография под ним – мы с девочками – покоробилась, лица перекосились под тяжестью осколков.

Я кое-как сгребла обломки и положила снимок на стол.

Стоп… стол?

Я ожидала увидеть пустую комнату – чистый лист. И вдруг поняла, зачем Сайлас спрашивал, поднималась ли я наверх.

Главная комната, еще вчера пустая и открытая, теперь наполнилась мебелью – почти как моя лавка. Темное дерево стояло отдельными островками, дробило пространство на уютные маленькие закутки.

На кухне у окна притулился круглый стол с парой стульев. В хрустальной вазе посередине лежали апельсины. Я могла не считать – и так знала, что их тринадцать.

В дальнем конце комнаты, у окна, стояла скамья, зажатая с двух сторон книжными шкафами, – получился маленький укромный уголок. Перед скамьей устроился столик для чая, на столике – ваза.

Вдоль стен чего только не понаставили – чтобы место не пустовало. Сушеные цветы, гравюры с ядовитыми растениями Северной Америки под стеклом, всякие редкости, какие Сайлас, видно, откопал на рынке.

Пространство заполняли мебельные гарнитуры – аккуратно разделенные коврами, на которых стояли. Для отделки он выбрал шалфейный, темное дерево и латунь. Вероятно, чтобы все цвета хорошо сочетались и подчеркивали лучшее в комнате.

Прямо напротив входа сияла обсерватория – она выступала из стены огромным стеклянным эркером. Сайлас засадил ее монстерами, драценами, антуриумами и кустами фикусов. Словно в ботаническом саду. У каждой из трех стеклянных стен приткнулись диван или кресло, в центре – столик, на нем пепельница и зажигалка. Растения свисали с потолка по углам, теснились на полу и на тумбочках – кто где поместился. Зелень – вот по чему я тосковала каждой зимой.

Я последняя, кто это заслужил. Такое чувство, будто я променяла что-то бесценное на материальные блага, которые ничего не значили.

Я рухнула на диван, зарылась лицом в декоративную подушку, свернулась клубком, прижав колени к груди. Заорала в замшевую наволочку – и сорвалась на рыдания. Тело била дрожь, но не от холода.

Голова вопила, чтоб я держалась от него подальше. А сердце выло: пусть придет, утешит, обнимет, спрячет нас обоих в этом доме, который он выстроил, чтобы заточить меня.

Я и не заметила, как уснула. Прямо там, где лежала.

Я очнулась от щелчка двери. Фиби вошла с миской в руках.

– Прости, не знала, что ты спишь. – Она немного отвлеклась, разглядывая мою комнату. – Я принесла суп.

– Я и не заметила, как долго проспала. Спустилась бы к вам. – Я села и вытерла с лица засохшую слюну.

– День был долгий, – заметила Фиби и уселась на пол перед чайным столиком, напротив меня. Пододвинула миску и ложку. – Как ты?

– Нормально.

– Честно?

– Нет, – буркнула я.

– Что он на этот раз сделал?

– Он заваливает меня блестящими побрякушками, чтобы отвлечь от своих темных делишек, – фыркнула я. – Невыносим.

– Ясно, – протянула она.

– А потом еще смеет меня упрекать, что я не верю его намерениям. Ты такое можешь представить?

– Нет. – Она поджала губы, будто прикусила язык.

– Говори, – потребовала я. – Я же вижу, ты хочешь что-то сказать.

– Я думаю… – Фиби замолчала, подбирая слова. – Ты знаешь, я не фанатка своего брата, но, зная его мерзкий нрав… по-моему, он правда за тебя беспокоится. Какими бы сомнительными ни были его методы, он редко ради кого-то старается, кроме себя.

Я помешивала кусочки овощей и картошки в бульоне, глядя, как масло кружится на поверхности.

– Ты злишься, – выдохнула она. – Ведь сама просила сказать.

– Я не злюсь.

– Тогда чего молчишь?

– Забудь, – сдалась я.

– Пойми меня правильно. Я не верю, что ты сломана. Безусловно, травмирована им, да и мной тоже. Неудивительно, что твой разум пытается приспособиться, как когда-то приспосабливался, узнав мою сущность. Тебе нужно время. Ты не обязана принимать перемены быстро, особенно от него.

– Тогда почему мне кажется, что я всех торможу?

– Ты ведешь нас вперед, а не назад. – Она обняла меня за плечи и прижала к себе. – Без тебя у нас не было бы ничего. Никто не злится на тебя за то, что от тебя не зависит. Мы все благодарны. Девочки говорят о тебе только с восхищением и трепетом.

– Это ложь.

– Ни капли! Клянусь!

– Ты просто хочешь меня утешить.

– Ты пропустила самую забавную болтовню за ужином. – Она улыбнулась, но горло ее дернулось – сглотнула, будто прогоняя назревавший вопрос.

– Что такое?

– Люка, – выдохнула она. – Девочки спрашивают. Они никак не поймут, кто он для нас – друг или враг. Сказать им правду?

– Скажи им, чтобы не давали ему кормиться, – осторожно произнесла я. – Пусть промышляет в городе, хотя вряд ли местные Гильдии примут чужака.

Фиби кивнула и оглядела комнату, наблюдая, как снег кружится за мутными стеклами. Она пересела с пола на диван, рядом со мной.

– Что-то еще?

Она прикусила губу и покачала головой.

– Фиби, – простонала я, – что?

– Ничего!

– Фиби!

– Да не о чем волноваться! – рассмеялась она. – Просто… болтают о свадьбе.

Я лишь скривилась в ответ и отправила в рот очередную ложку супа. Обожгла язык – хоть какая-то отсрочка.

– Знаю, тебе эта тема не по душе, но они рады, что случилось что-то хорошее. То, что можно отпраздновать.

Последние слова Фиби будто выдавила из себя. Ее рука легла мне на бедро, ободряюще сжала. Я глянула на эту руку, потом на длинные рыжие ресницы, что бросали тень на глаза, – не уверена, была ли там печаль, но точно скорбь.

Выражение потери.

Я сглотнула, прочистила горло.

– Похоже, я и правда пропустила бурный ужин.

– Бурный, но веселый. Это главное.

И снова я осталась наедине с собственными мыслями.

Я подняла голову к стеклянному потолку обсерватории – в темноте различались редкие звезды, разбросанные по небу. Иногда проплывало одинокое облако. Я засмотрелась. В этой стеклянной комнате можно было проторчать множество часов. Хорошо, что мне позволили жить одной – нужно же место, куда сбегать, если не суждено покинуть этот дом по-настоящему. Желание бежать давило на меня тяжелым грузом, а вина сжимала грудь ледяными пальцами. Мне повезло оказаться в таком положении – моя жертва даст девочкам безопасность и защиту. Так почему же кажется, что эта сделка сожрет меня заживо?

Я ушла в спальню, забрав с собой свечу. Кровать была с деревянным балдахином – тяжелые шторы аккуратно стянуты веревками, открывая темно-зеленое постельное белье.

Каждая новая находка в моей комнате оставляла в душе липкий след ужаса.

По стенам, вперемешку со старыми фотографиями в дорогих рамах, каких раньше не было, висели связки сушеных трав. Французские двери вели на маленький балкон. Рабочий стол – больше того, что был в старом доме – освещался как в мастерской. И конечно, как и все здесь, он был с иголочки – ни одной царапины, ни следа жизни. Все дороже, чем могло бы быть, и в то же время со вкусом. Знакомые вещи – но без истории. Не мои, просто декор.

Я должна бы радоваться подобному. Что не приходится думать, что выбрать – еду или приличную жизнь. Но мысль, что обо мне кто-то заботится, не укладывалась в душе. Она вообще отказывалась это принимать.

– Не могу, – простонала я, задула свечу и вышла из комнаты.

На втором этаже подошла к одной из деревянных дверей. Пришлось перешагивать через сумки и коробки. Я хотела постучать, но все внутри кричало: не смей. Я дышала, перебирала в голове сценарии, но решила их игнорировать. Подняла руку, чтобы постучать – и вместо этого взялась за ручку.

– Я уж думал, ты так и будешь там пыхтеть до утра. – Люка даже не оторвался от альбома.

– Считаешь, перед встречей с тобой не нужно перевести дух?

– Не понимаю, почему все так говорят. – Он поднял глаза. – По-моему, я само очарование.

Уголок его губ дернулся в усмешке. Он устроился поудобнее, прислонившись к спинке кровати, и отложил альбом. Его налитые кровью глаза изучали меня издалека.

– Почему у тебя глаза…

– Чтобы видеть цвета. – Он кивнул на россыпь масляных карандашей, разбросанных по кровати.

– Я думала, это непроизвольная реакция, – нахмурилась я.

– Непроизвольная. – Он оскалился, как голодный пес. – Возникает при сильном возбуждении, особенно…

– Хватит! Избавь меня от этих образов, – фыркнула я.

– Ты сама спросила, – усмехнулся он. – Раз пришла ко мне за утешением, значит, что-то гложет.

– Это ты будешь искать утешение, когда я закончу.

– Прости? – Люка издал недоуменный смешок.

– Мне не нравится, что ты здесь.

– Представляю. Но мы делаем то, что лучше для нашего Гнезда, верно? – Он прищурился, в голосе зазвенела насмешка, будто он бросал вызов.

– Тебе нельзя ими кормиться. Трогать их. Ничего.

– И кто это решает?

– Я. И они послушают.

Люка откинулся назад и кивнул, будто перебирая варианты у себя в голове.

– Тебе запрещено здесь кормиться. Я ясно выражаюсь?

– Несправедливо как-то, если честно.

– Последнее, чего ты заслуживаешь,– это справедливость.

– Ладно, найду себе еду сам. Только потому, что твои дворняги мне пищеварение испортят, – фыркнул он, но губы его дернулись в усмешке. – Если ты меня так ненавидишь, – он скользнул по мне взглядом, – почему я до сих пор не мертв, как мне обещали?

– Потому что Виктор для меня еще жив, и я пока не решила, стоят ли твои таланты того, чтобы тебя оставить.

– О? – улыбнулся Люка.

– Но, – не отступала я, – откуда мне знать, что наши с тобой цели вообще совпадают?

– Моя цель – выжить. Мне не важно, как. Если для этого нужно тебе помогать – значит, так и будет. Не путай самосохранение с благотворительностью.

– Ты жив только потому, что меня попросили тебя оставить.

– Должно быть, обидно: они тобой жертвуют, себя берегут. Пускают в дом того, кого ты на дух не переносишь, да еще и тепло твоего гостеприимства на него тратят.

Я выпрямилась и отвела взгляд.

– Они не знают, да?

– Нет. И не узнают никогда.

– А как же никаких секре…

– Скажешь им – и обе стороны твоей морды станут одинаковыми.

Он замолчал.

– Если они захотят, чтобы я тобой воспользовалась, значит, так тому и быть. Но ты сам в прошлый раз наглядно показал, что к делу относишься спустя рукава. Слишком много себе позволяешь. Ты скорее обуза, чем подмога.

Люка с досадой закатил глаза.

– Мне жаль.

– О чем ты?

– Ты знаешь.

– Я хочу услышать.

– Мне правда от всей души жаль, что ты влюбилась в мираж.

– То, что ты со мной сделал, – отвратительно.

– Затем и делал.

– Как мне знать, что тебе можно верить?

– Никак. – Выражение его лица не дрогнуло. – Но можешь быть уверена: мои цели совпадают с твоими.

– Этого мало. Ты уже предал меня однажды – предашь снова.

– Алина, не будь ребенком. – Люка закатил глаза. – Смотри на это так: мы оба дипломаты. За нами люди, и обеим сторонам нужно, чтобы сделка сработала – иначе не выжить. Убить тебя, конечно, было бы забавно, но для дела – катастрофа, да и моя голова тут же украсила бы вертел.

– Тогда будем надеяться, что ты усвоил урок: кусачих псов пристреливают.

Люка поймал мой взгляд. Без слов было только тяжелее – тишина давила. В этих карих глазах таилась такая глубина, что я вспомнила, как когда-то боялась в них утонуть. Я не знала, задели ли его мои слова, но надеялась, что хоть что-то они да сделали.

– Ладно, – наконец выдохнул он. – Когда ты не копаешься в прошлом, ты умеешь смотреть вперед. Может, ты и правда не дура.

Шею обдало жаром – злость поднималась медленно, но верно.

– Теперь можешь думать, как расширяться. Ресурсы у тебя есть.

– Какие ресурсы?

– У меня есть пара мыслей. – Он помолчал. – Если перестанешь сверлить меня взглядом, может, и расскажу. Я способен на большее, чем просто сидеть и ждать.

– Например?

– Например, разнюхать, что там с падшими.

– С какой стати?

– Затем, что твои проблемы – теперь мои проблемы.

Я вглядывалась в его лицо, взвешивая каждое слово.

– А что ты хочешь взамен?

– Возможность быть частью чего-то нового. И место на верхушке пищевой цепи.

– Сомневаюсь, что тебе можно доверять настолько, чтобы подпускать к верхам.

– Привыкай. Это неизбежно, раз уж мы с тобой будем рядышком. – В голосе зазвучали мурлыкающие нотки.

– Ты просто глупец, если думаешь, что я позволю снова этому случиться.

– Громкие слова для той, кто едва дотянула до конца своей первой жизни…

Люка не успел договорить – я перешагнула порог и захлопнула дверь так, что та щелкнула, плотно войдя в раму. Я прижалась к стене. Не надо было позволять ему забраться мне под кожу, но, бог свидетель, Люка умел это делать.

Меня окружал постоянный стресс из-за череды угроз, и я никак не могла это остановить. Настоящая головоломка. Если бы я держала все в себе, у меня бы разорвалось сердце, но мое тело, словно стеклянный сосуд, быстро нагревалось и грозилось лопнуть при малейшем усилии. От головных болей последних недель у меня уже глаза на лоб лезли.

И все же я должна была держать все в себе. Это ненадолго, скоро все уляжется. Мне просто нужно дышать, ведь сама жизнь – достаточная борьба. Просто необходимо отыскать способ связать воедино все рвущиеся ниточки.

– Девочки! Не разбегайтесь, пока не вытянете бумажки!– Фиби держала открытой свою сумку-шатленку[3], пока мы собирались вокруг.

Руки одна за другой ныряли внутрь и вытаскивали маленькие полоски бумаги.

Фиби настояла, чтобы мы выбрали получателей для тайного обмена подарками прямо сейчас, на рынке, – так у всех будет возможность прикупить друг для друга небольшие сюрпризы.

Солнце сегодня светило ярко, сильно отражалось от земли и почти слепило, пока я бродила между лабиринтов палаток.

Я развернула бумажку, прочла имя.

Сайлас.

Ну конечно, я вытянула его. Судьба надо мной каждый день издевается, а сегодня у нее особенно тонкое чувство юмора. Понятия не имею, что дарить такому, как он, – разве что сапог под зад…

– Кто тебе достался? – прощебетала Эдит, подскочив ко мне.

– Никто. – Я смяла бумажку и сунула в карман пальто.

– О. – На ее лице появилась тень разочарования, будто я отвергла попытку сблизиться.

– Ты уже присмотрела что-нибудь у торговцев? – спросила я. – Хочешь купить что-то для коллег?

Ее лицо снова засияло.

– Если ты не против, я бы взяла им немного леденцов. Что-нибудь маленькое!

– Меня уговаривать не надо. Это все на деньги Сайласа. – Я усмехнулась.

– Думаешь, он даст мне немного сверху?

– Сделает, что я скажу. Просто передай – я разрешила. – Достала из сумки сигарету. – Иди! Я видела его у фонтана, рядом с фруктовой лавкой.

Эдит возбужденно кивнула и растворилась в толпе. Я чиркнула спичкой – несколько раз, пока сигарета не зажглась, – и затянулась горьковатым дымом. В последнее время мало что могло выгнать холод из костей, но я брала, что дают.

Я проходила мимо Фиби и Джона – они склонились над списком продуктов, сверяя рецепты. Когда я поравнялась с ними, Джон краем глаза заметил меня.

– Алина! – окликнул он, быстро попрощавшись с Фиби, и подошел. Сунул руки в карманы, трубка лениво свисала с уголка губ. – Что ты сегодня такая мрачная? Рынок не радует?

– Шумно… – Я вдохнула, вынула сигарету изо рта и выпустила дым.

– Думаю, проблема в том, что ты еще не видела хороших торговцев, – усмехнулся он, беря меня под руку. – Выше нос.

– Трудно сейчас быть веселой, ты же знаешь. – Я прижалась головой к его плечу.

– Потому и надо стараться. Даже притворство иногда помогает.

– Я устала притворяться. Такое чувство, будто я столько всего изображаю, что уже и не помню, какая я на самом деле.

– Ты же знаешь, я тебя понимаю.– Он вел меня между столами, наклоняясь, чтобы я слышала его сквозь шум толпы.– Когда Элизабет не стало, притворяться было бессмысленно. Я думал – не для кого. Что бы я ни делал, ничего не изменится. А потом понял: эта маска нужна была мне самому. Убедить себя, что все в порядке, что я в порядке. И ты тоже.

– Мне стыдно, что я не навещала отца, – пробормотала я в плечо его пиджака. – Вряд ли ему понравилось бы, что могила запущена.

– Смотри-ка сюда. – Джон отвел меня в сторонку и взял мое лицо в ладони.

Нельзя плакать – слезы замерзнут на коже, но губа уже дрожала.

– Он гордился бы тобой, Ворона, – твердо сказал Джон. – А теперь хватит сырость разводить, простудишься. – Он стер слезы большими пальцами. – Видела апельсины? Пойдем посмотрим.

Я выдавила улыбку и кивнула. Снова взяла его под руку, и мы побрели дальше. Я смахнула остатки слез, сглатывая их, словно пытаясь проглотить вместе с ними и саму боль.

Праздники я не любила. Слишком много шума, слишком много ожиданий, столько всего сразу надо успеть. Хорошо еще, есть Фиби и Джон – без них я бы, наверное, утонула во всем этом.

Когда мы добрались до фруктовых лотков, я увидела Люку в кругу девушек. Они перебрасывались бумажками и хохотали. Люка держал чью-то корзинку с ленточками и держался в стороне от группы, как какая-то высокая неуклюжая минога: неохотно участвовал в разговоре, почти не проявлял себя.

Фиби и Сайлас замерли у прилавка – брат с сестрой, но даже не смотрят друг на друга. Вместе они выглядели нелепо: яркая, порхающая Фиби и рядом – черная тень Сайласа. Молча передавали друг другу сигарету. Похоже, Фиби тоже на взводе, раз решила стрельнуть пару затяжек.

Когда мы подошли, Фиби торопливо сунула сигарету обратно Сайласу. Он обернулся посмотреть, кто заставил ее так спешить. Увидев меня, прищурился. Где-то в глубине сознания заскребло: он почувствовал запах слез. Или хотя бы заметил, что глаза красные. Но я не хотела это обсуждать.

– Фиби, пройдемся? – Я взяла ее за руку, она не стала спорить.

Подруга хитро улыбнулась и вытащила из кармана апельсин.

– Гостинец для нас.

– Ах, теперь вся прогулка не зря, – рассмеялась я.

– Кто тебе достался? – спросила она, счищая кожуру и протягивая мне сочную дольку.

– Я думала, это секрет.

Я приподняла бровь и выхватила дольку у нее из пальцев, отправив в рот.

– А как думаешь, кто мне достался?

Она понимающе посмеялась, но в смехе сквозило легкое раздражение – то ли от того, что я не ответила, то ли от того, что не хочу говорить. Она вглядывалась в мое лицо так же пристально, как я в ее.

– Ты уже знаешь, да? – Я рассмеялась и толкнула ее плечом.

– Неважно, – отрезала она. – Девчонки друг другу уже все рассказали. Так что теперь можно методом исключения.

– Какая же ты хитрая, – поддразнила я. – А мне скажешь, кто у тебя?

– Нет. – Она поджала губы.

– Ладно, храни свои тайны. – Я засмеялась и взяла еще одну дольку у нее с ладони.

Когда мы закончили обходить рынок, я снова заметила Сайласа. Он и Люка стояли вместе с остальными девушками. Люка протянул ему маленький прямоугольный листок. Они говорили, склонив головы друг к другу: Сайлас смотрел в землю с каменным лицом, а Люка тщательно подбирал слова, жестикулируя. Пальцы Сайласа побелели, комкая бумагу, пока снег залеплял ее кремовую поверхность.

Люка оставил его и двинулся за девушками, а Сайлас так и застыл один. Псевдо-Виктор, казалось, завис возле Эдит, хотя я предупреждала ее держаться подальше от таких, как он. Конечно, она решила подойти поближе – словно бабочка, льнущая к огню.

– Тебя это не тревожит? – спросила я, глядя на парочку. – Не думаешь о том, что он теперь в каком-то роде у власти? Дергает за финансовые ниточки, так скажем.

– Думаю. Но без тебя его бы здесь не было. – Фиби вздохнула. – И все это знают. Твой авторитет никто не оспорит. Тем более если ты исчезнешь – он тоже здесь не останется.

– Откуда такая уверенность?

– Для них он просто кошелек. Возможность выжить. А ты – та, кто собрал все воедино.

Сайлас, стоящий вдалеке, поймал мой взгляд. Между нами снова повисла тишина, заглушившая все вокруг, – будто остался только узкий проход, и выхода из него нет.

– Может, и так. – Я заставила себя отвести глаза и уставилась на образцы помадки на прилавке. Под ногой валялся пучок омелы, перевязанный грязной мятой лентой.

Я нагнулась, подняла, рассматривая испорченный товар.

– Будем надеяться, что он послушен настолько, насколько ты думаешь.

Алина попросила нас прийти в лабораторию после закрытия.

Мы с Сайласом оба удивились, что она добровольно хочет провести с нами время. Видимо, в этой сделке есть и плюсы – по крайней мере, она не собирается нас убивать.

Аптекарская лавка после закрытия – место жутковатое и неприятное, как и сама хозяйка. Никогда к этому не привыкну.

Нас впустила через боковую дверь Эдит. Сегодня она была тише обычного. С таким видом, будто ей строго-настрого велели с нами не разговаривать. Впустить – и все.

Лестница казалась уже и длиннее обычного, но, может, потому что мы шли как на казнь. Обстановка не располагала к гостеприимству.

Когда мы вошли в апартаменты, нас встретило зрелище, от которого даже у меня перехватило дыхание.

С потолка свисал закутанный в кокон силуэт – тело на крюке. Я представил, как из такого вылупляется чудовищная моль. Но, как ни крути, это был всего лишь человек. Снизу, с кокона, медленно капало – темная жидкость стекала в ведро.

И тут до меня дошло: это вайпер. Связанный. Его сливают, как свинью на бойне.

Меня передернуло – и от омерзения, и от голода, который тут же напомнил о себе. Жестокая женщина, решила уморить меня голодом.

По условиям сделки оставалось только надеяться, что скоро она позволит мне поесть. Пока что никто из Гостей не подпускал.

Несколько девушек из Гнезда стояли в стороне, кроме Ребекки и Алины. Они замерли перед пятью мужчинами, приваленными к стене. Ребекка держала одного за волосы, чтобы он не опускал голову.

Алина стояла точно призрак – высокая, темная. Как всегда, в черном, но для этого дела нацепила мужскую одежду. Подозреваю, для практичности.

Когда Эдит закрыла за нами дверь, Алина обернулась на звук. Она как хищная птица – все замечает, все контролирует. Взгляд скользнул с Эдит на нас двоих, задержался на Сайласе.

Сайлас хранил бесстрастное лицо, но я видел: между ними безмолвная дуэль. И тут до меня дошло, зачем мы здесь. Это послание. Алина хочет доказать свою точку зрения.

– Эдит. – Голос Алины звучал сладко, но опасно. – Сегодня заменишь Ребекку.

Эдит вздрогнула, когда услышала свое имя.

Ох, Эдит, Алина сожрет тебя живьем, если будешь так трястись.

Она ничем не лучше любого хищника – будто в ней пробудился голод. Инстинктивная жажда власти.

Католичка робко приблизилась. Даже Ребекка покосилась на Алину – мол, зачем?

– Бери за волосы, следи, чтобы подбородок был задран, – скомандовала Алина, взяла деревянный кляп и затолкала его в рот мужчине.

Глаза его расширились от ужаса, приглушенное бормотание участилось.

– Я не… я не справлюсь, – всхлипнула Эдит.

– Тебе нужно стать жестче. – Алина отошла в сторону и взяла длинный топор, прислоненный к стене. – Я вообще не понимаю, как ты выживала до нас.

Увидев топор, жертва взвизгнула – насколько это возможно с кляпом во рту.

– Я не знаю…

– Эдит. – В голосе Алины звякнуло предупреждение. – Я заставляю тебя это делать, потому что ты мне небезразлична. Я хочу, чтобы ты выросла и добилась чего-то, но ты сама себе мешаешь. Ты должна перестать просто выполнять приказы и научиться предвидеть, что нужно сделать. – Она говорила медленно, делая шаг вперед.

– Меня сейчас вырвет…

– Не смей. – Алина замерла и подняла топор, развернув его тупой стороной. – Ты должна это увидеть.

Но прежде чем опустить лезвие, она перехватила топор и ударила острием по деревянной колоде, зажатой между челюстями мужчины. Чертово лезвие вошло легко – раскололо дерево, а следом и череп. Быстро. Но чисто – вряд ли.

Можно было моргнуть и не заметить. Но тонкие брызги крови на лице Эдит ясно говорили: весь этот ужас реален.

До всех дошло, только когда верхняя половина черепа съехала вниз и шмякнулась об пол – глухо, тяжело, тошнотворно.

– А, – Алина выпрямилась, повела плечами, разминая шею, – какая оплошность. Я хотела всего лишь челюсть выбить. Что ж, сегодня у нас двое жертв. – Она рассмеялась – так, будто перепутала соль с сахаром. – Хорошо, что ты четко следовала указаниям. Сделала бы хоть что-то не так – и это был бы твой палец.

Эдит медленно подняла глаза на Алину – в них плескались шок и ужас.

– Ребекка, с ядом сегодня справишься сама. – Алина протянула ей топорище, шагнула мимо нас, зрителей, и пошла на выход в ту же дверь, что мы все вошли.

На пороге лицом к лицу Алина столкнулась с Сайласом. Она замерла – и все замерли следом. Ни для лишнего слова, ни даже для вздоха места не осталось.

Сайлас был холоден, зрачки почти черные, прикованные к ней.

Ее лицо украшала обсидиановая кровь – отметина ее собственной воли.

А потом она ушла.

Девушки даже не переглянулись – просто вернулись к делу, готовя следующего.

Мне стало ясно: Алина возглавляет Гнездо не потому, что ее любят. Ее выбрали, потому что с ней больше шансов выжить – если, конечно, мириться с ее безумием. Ее боятся – это очевидно.

Судя по всему, они все убедили себя, будто служат благородной цели. Она плела сложную паутину, и та будет расти. Теперь, когда ее вынудили принять нашу сделку, девушки нуждаются в ней больше, чем когда-либо.

Выражение лица Сайласа не изменилось с тех пор, как я последний раз на него взглянул.

– Ты породил этот кошмар, – сказал я ему. – Доволен?

– Думаю, это было любовное послание. – Уголок его губ дернулся в усмешке, а в глазах зажглось то, что можно назвать только глубоким благоговением. Теперь понятно: он так же безумен, как и она. Безнадежен. Они – самая сумасшедшая пара, какую только знал этот мир. И, к несчастью, это им только на руку.

Страшно же должно быть тем, кто окажется у них под каблуком.

Боль в затылке сверлила, точно игла – конечно, после того, как я уснула на диване в апартаментах.

Я провела ладонью по щеке, нащупывая глубокие вмятины, оставленные вышивкой на наволочке. Зачесала волосы назад, отковыряла засохшую корку крови. Покатала грязь между пальцами, обреченно вздохнула и вытерла руку о вчерашнюю одежду.

Кстати, об одежде – она насквозь промокла.

Я вся пропотела за ночь – это стало ясно, когда шерсть тяжелой кучей осела на полу в ванной. Пришлось стягивать с себя исподнее и юбки. Но даже после всего пота кожа оставалась ледяной – как латунная ручка.

Я оттиралась губкой в маленькой ванне, притулившейся в углу. Почему-то даже это простое занятие требовало неимоверных усилий. Я вовсе не была немощной – с чего бы мне задыхаться, сжимая в руках мокрую губку?

Я попыталась вдохнуть глубже, но ноздри почти не пропускали воздух.

Прижала горячую губку к лицу, наслаждаясь тем, как таяла боль в пазухах.

Время года такое.

Я начала думать, что вчера перестаралась. Все должно было быть идеально, чтобы задать новые ожидания.

Но вряд ли в этом причина моего сегодняшнего скверного самочувствия.

Я оделась и закуталась в шерстяную шаль, что висела на спинке кровати. Свет из окон заливал весь дом – теплый, ласковый. Вот только от него боль запульсировала в висках – часто и суетливо, как бьется заячья лапка.

Снизу доносилась утренняя болтовня за завтраком, беззаботное напевание, пара перебранок о какой-то ерунде. Для моих ушей это звучало как птичье пение. В кошмарах мне снилось, что я просыпаюсь, а дом молчит. Я слишком долго была одна – и стоило позволить себе оказаться среди людей, как все изменилось.

Я спустилась на первый этаж. Не помню, как дошла, но увидела силуэт Фиби – она выметала пыль из ковров за порог. Холодный ветер лизнул лицо, и я вздрогнула от внезапного укуса свежего воздуха.

Голос ее доносился словно сквозь вату, но она подходила все ближе, и вот уже в слепящем свете утра проявилось ее лицо – встревоженное, внимательное.

– Ты в порядке? – мягко спросила она, коснулась тыльной стороной ладони моей щеки, потом лба и наконец прижала ладонь к виску. – Выглядишь как старуха с косой.

Я лишь вздохнула и чуть качнула головой.

– Иди обратно в постель, я принесу поесть. Хотя бы воды выпить уж точно стоит.

– Нет, я и так ничего не успеваю.

– Я справлюсь, – отрезала Фиби.

– Где они?

Фиби вскинула бровь.

– Мальчики ушли. – И начала мести у моих ног, подталкивая меня к лестнице.

– Мне особо нечего делать, так что не бери на себя мои обязанности, – пожаловалась я.

– Я помогу, – прощебетала Ребекка из-за угла.

– Мы почти все сделали позавчера, – буркнула Мэри, отрываясь от журнала, чтобы вставить слово.

– Видишь? Мы справимся. – Фиби хлопнула меня веником пониже спины. – Марш наверх. Отдыхай сегодня, нам тут больные не нужны.

Я нехотя поплелась вверх по лестнице, но в комнату возвращаться не хотелось.

Проходя по коридору, я поняла, что так и не изучила этот новый дом как следует. В дальнем конце холла висела фотография – наша гордость. Фиби, Ребекка, Адди, Мэри, Эдит и я – в самом конце, в своем неизменном черном наряде, резко выделяющемся на фоне белых платьев для чаепития. Снимок делал Джон, и я помню, как он был счастлив получить его в подарок. Хранить подобное фото – важно, хотя, может, и сложно. Но оно радовало девочек – а это главное.

Вдоль стен висели другие памятные мелочи: сухие цветы, вышитые квадратики ткани – все, что мы захотели забрать из старого дома. Вроде бы знакомо, но все равно чужеродно. Может, из-за спешного переезда, а может, само пространство такое – никак не удавалось в нем обжиться.

Я остановилась у одной двери. На ней, в отличие от остальных, не было никаких украшений. Просто голая деревянная створка и латунная ручка с патиной.

Петли жалобно заскрипели – не ожидали, что их потревожат.

Комната Сайласа больше походила на склад. Ничто не указывало на то, что он здесь живет, – лишь кое-какая одежда небрежно разбросана в стороне, не все коробки распакованы. Постельное белье оказалось застелено идеально, на нем уже оседала тонкая пленка пыли. Я заглянула в сумку, брошенную на обитый тканью стул. Мелочь, ничего важного.

Немного денег, пара рубашек, полупустая пачка сигарет – из которой я позволила себе взять одну. Я порылась в поисках зажигалки, но на дне нашла только старые спички.

Письменный столик был открыт, бумаги на нем разбросаны, словно карта. Я опустилась на маленький стул – сухое дерево жалобно скрипнуло, будто разделяя мою усталость. Я закурила, чиркнув спичкой – ноготь обожгло, – и выпустила дым через нос, хотя заложенность это почти не прочистило.

Бумаги на столе напоминали мешанину из счетов, выписок – все деловое. И все адресовано в Нью-Йорк, штат Нью-Йорк. Я оперлась локтем и свободной рукой начала перебирать листы, пока не наткнулась на маленький квадратик.

Пятая авеню – Химера. Внизу размашистая надпись, похоже, рукой Сайласа.

Это была маленькая, заляпанная фотография высокого углового здания. Похоже на какой-то дорогой отель.

Его корявый почерк покрывал большую часть документов – мелкие заметки по углам, иногда какие-то расчеты на полях. Орфография хромала: то лишние гласные, то странные сочетания согласных. Не безграмотный, но манера письма выдавала возраст.

Я тихо хохотнула, откинулась на спинку стула и тут же поморщилась от резкой боли в голове.

– Что-то смешное?

Я чуть не выронила сигарету и, дернувшись, больно ударилась коленкой о край стола.

Сайлас стоял в дверях, прислонившись головой к косяку, и наблюдал.

– Просто смотрю. – Я снова откинулась на спинку стула, голова после испуга все еще слегка кружилась. – Ты же под моей крышей, в конце концов.

– Праздные руки – мастерская дьявола. – Он бесшумно подошел к столу, скользнул взглядом по бумагам, потом по мне. – Надеюсь, не мои расчеты тебя так рассмешили.

Я покачала головой и усмехнулась:

– Двести.

– Прошу прощения? – Он нахмурился и снова склонился над столом, перечитывая бумаги в поисках ошибки.

– Двести лет.

Уголок его губ дрогнул в усмешке, когда он поднял на меня глаза.

– Еще раз – прошу прощения?

– Когда мы разговаривали много лет назад, ты упомянул чуму. – Я покачала головой и рассмеялась. – Думала, ты имел в виду первую Черную смерть, тысяча трехсотых годов, а не Великую чуму тысяча шестьсот шестьдесят пятого. Ты же не уточнил.

– И что?

– Да ничего. – Я пожала плечами и затушила сигарету в пепельнице. – Просто думала, ты старше.

– Старше? – Он усмехнулся. – Сколько же ты мне накинула?

– Не знаю. Но твои каракули выдают лет двести. Я ошиблась всего на пару веков.

– Странная у тебя мания – непременно оказаться правой. И какой тебе прок от этого знания? – закатил глаза Сайлас.

– Развлекаюсь. И все.

– И что, – он склонил голову к плечу, – развлеклась?

Я пожала плечами, пряча улыбку.

– Это такой намек, что я для тебя слишком молод? – пошутил он, усаживаясь на край стола.

– Сущее дитя. – Я покачала головой, подцепила пальцами маленький квадратный снимок и протянула ему. – Это оно? Твое Гнездо?

Он прищурился, выхватил снимок у меня из пальцев.

– На этой бумажке оно смотрится не так внушительно, но да.

– Это не сработает, знаешь ли, – выдохнула я почти шепотом. – Если ты не научишься быть покорным.

– Покорным? – Сайлас вскинул бровь и кинул фото обратно на стопку бумаг. – А это, по-твоему, что? – Он обвел рукой комнату, весь дом.

– Мне по-прежнему трудно поверить, что, когда все это кончится, мы станем равны. – Я медленно поднялась со стула, чтобы не закружилась голова. – Чем больше я думаю, тем яснее понимаю: равенство нам не нужно. Нужен баланс.

– Поясни. – Он скрестил руки на груди.

– Мы можем убить друг друга почти с одинаковой легкостью, но есть вещи, на которые способен ты и не способна я. Поэтому я должна понимать, что защитит меня и моих девочек от таких, как ты. – Я остановилась перед ним. – Откуда мне знать, что история не повторится? Серая комната, ошейник, чистые простыни – и полное одиночество. – Я провела пальцем по краю стола, потом вниз, к его ноге, и наклонилась, словно собираясь поведать тайну. – Откуда мне знать, что меня не ждет судьба всех остальных Гостей, которым обещали хорошую жизнь?

Сайлас молчал. Даже глаз не поднял.

– Подумай об этом.

И я ушла, оставив его переваривать мои слова.

Я выдохлась после простого разговора – будто и не отдыхала вовсе.

Из кухни пахло едой. Обед давно прошел, но раз плита еще горячая, наверняка уже начинали стряпать ужин.

Даже подняться наверх оказалось целым испытанием – пришлось замереть на последнем пролете, пережидая дурноту. А когда я наконец вошла к себе, поняла: день будет очень долгим.

Фиби и Эдит ждали в гостиной. Эдит вцепилась в юбку мертвой хваткой, Фиби стояла с каменным лицом, скрестив руки на груди. При моем появлении обе подобрались и встали.

– Я не хотела тебя тревожить… – начала Фиби.

– Фиби думает, что сегодня ее очередь кормиться, но я точно знаю – моя, – перебила Эдит.

– Нет, ты проспала свою очередь, вот и осталась без ужина. Не умеешь следить за расписанием – твои проблемы, – огрызнулась вторая.

Я слышала только лязг челюстей голодных псов. Голова взорвалась болью, я покачнулась, осела на диван и зажмурилась.

– Можешь не кормить, если не хочешь.

– Может, сегодня одну покормить, а завтра вторую?

– Кормитесь обе. – Я глубоко вздохнула. – Хватит этой грызни.

– Тебе, наверное, лучше не стоит, ты болеешь. – Эдит присела рядом.

– Правда, можем отложить, если хочешь. – Фиби мигом устроилась с другой стороны, словно это было соревнование за мою шею, стоило только пообещать, что все в порядке и они ни капли не эгоистичны.

Фальшивая забота от обеих, что бы они ни говорили.

Я откинулась на спинку дивана, убрала волосы с шеи.

– Просто сделайте это.

Эдит и Фиби переглянулись – соперничающий взгляд, полный вызова, – и придвинулись ближе. Фиби положила руку мне на грудь, чуть выше, коснулась ключицы, пальцы затрепетали у квадратного выреза ночной сорочки.

Эдит убрала прилипшие к коже волосы, тяжело дыша у самой шеи.

Фиби не стала медлить – впилась первая, увереннее обычного. Будто инстинкт охранять добычу в ней так и не вытравили.

Эдит пристроилась следом – ее укус был чистым, отточенным, почти безболезненным.

Кормить двоих было даже неплохо, если не считать потери крови. Двойная доза яда притупила боль в голове и успокоила нервы, но навязчивые мысли никуда не делись. Кожа горела, тонкие пальцы впивались в меня, будто боялись, что кто-то отнимет их долю, – не оставляли ни миллиметра.

За закрытыми веками плясали звезды и цветные пятна – и становились только краше, когда до меня доносились голоса.

– Эдит, хватит, – приглушенно рявкнула Фиби.

– Я взяла не больше тебя, – отозвалась Эдит.

– Алина! – Голос Фиби бился где-то внутри черепа, звал ответить, но мне не хотелось.

Края зрения затянуло чернотой – густой, как войлок. Вдруг тяжесть исчезла – я поплыла, будто под воду. Один хороший миг покоя. Никому ничего от меня не нужно, и мне – ни от кого. Свобода от ответственности – какая же это роскошь.

– Алина! – Меня трясли за плечо, вырывая из сна. Надо мной склонились Эдит и Фиби.

– Что вы на меня уставились?

– У тебя был припадок.

– Нет, не был. – Я оттолкнула их обеих и села, окружающее пространство поплыло цветными пятнами. – Я просто закрыла глаза.

Фиби схватила меня за запястье – я выдернула руку.

– Я голодна, – пробормотала, прижимая ладонь к уставшим глазам.

Они переглянулись, потом Фиби встала и вышла из комнаты, мотнув головой Эдит. Та поспешила ко мне, обхватила за талию и локоть, потянула за собой.

– Я не одна из твоих пациенток. – Я вырвала руку и вышла сама.

– Алина, стой… – Фиби потянула меня за предплечье назад.

– Не трогай меня!– Я повысила голос, но Фиби даже не дрогнула. Ее невозмутимость вскипятила мне кровь.– Возьми уже под контроль свою ревность. Ты впиваешься в меня, вгрызаешься – кому ты хочешь что-то доказать? Эдит? Или всем, с кем приходится делить мою шею? – процедила я сквозь зубы.

Губа Фиби дернулась, глаза налились кровью, зеленая радужка зловеще горела на фоне опасного взгляда. Ничего общего с милым образом моей подруги.

– Я не должна делить тебя с грязными созданиями вроде нее.

– Да что с тобой такое? – рявкнула я.

В дверях маячила Эдит – неловко переступила с ноги на ногу, протиснулась мимо нас, быстро вытерла рукавом глаза.

– Вот что ты наделала. – Я кивнула в сторону, где скрылась Эдит. – Ты создаешь враждебную атмосферу.

– Я?– медленно, с ядом в голосе переспросила Фиби.– Это я создаю враждебную атмосферу? – Она шагнула ближе, вглядываясь в мое лицо, будто ища ответ. Но больше не было ни ответов, ни слов. Только улыбка, полная злобы, и покачивание головой – с неверием. А потом она оттолкнула меня и вышла.

Я сидела за столом в столовой, не помня, как здесь оказалась, и без сил тревожиться о провалах в памяти. Сглотнула с трудом. Голова гудела так, будто в ней отбивали похоронный марш. Каждое колебание свечного пламени заставляло желать вырвать себе глаза – только бы не видеть эту насмешку света.

Все вокруг ели с аппетитом, мило беседовали, чинно восседая на своих местах. Но когда я поднимала глаза, то ловила краем глаза злые взгляды – никто не смотрел на меня в упор, все притворялись, будто все идет своим чередом. Однако ни черта не шло своим чередом. Что мы делаем? Изображаем, будто нашу жизнь только что не вывернули наизнанку?

А может, они не притворяются. Может, истинная причина, по которой они отводят глаза, куда страшнее. Приклеенные улыбки, натянутые разговоры… даже смотреть на меня не могут.

Я потянулась за ложкой, и Мэри рядом вздрогнула. Нахмурившись, я взглянула на Эдит – она ковырялась в своей миске, запястье дрожало, ложка противно звенела о края. Ребекка неотрывно следила за мной краем глаза.

Страх. Они боятся.

В дальнем конце стола Фиби вообще на меня не смотрела – она сидела рядом с Сайласом и что-то шептала ему на ухо, поглядывая в мою сторону. Его немигающий взгляд отражал мой собственный, внимательный, цепкий.

– Алина, либо ешь, либо не мучай еду, – пошутил Люка, сидящий через пару мест.

Я опустила глаза в миску.

Рис.

Я с грохотом отодвинула стул – мерзкий скрежет по деревянному полу заставил всех замолчать. Никто не шелохнулся от внезапного звука, пока я не запустила миской в Люку – тогда девушки вскочили как ошпаренные.

Миска попала ему в голову, рис рассыпался по столу.

– Жри, свинья ты этакая, – выплюнула я горячие, словно угли, слова, и, расталкивая тела в тесной столовой, вылетела вон.

Только когда я вырвалась из душной комнаты, осознала: щеки были мокрые, а горло саднило от тревожной ярости.

Куда бы я ни повернулась – везде был жар. Я скинула одеяло в приступе духоты, воздух давил, не давая вздохнуть, и не отпускало чувство, будто за мной следят. Я не могла открыть глаза – каждое движение отзывалось в груди липким ужасом.

Передо мной возник образ. Темная пустота, на полу красная лужа. Глубоко в груди вибрировало бездонное эхо, отчаяние нарастало. Тело не слушалось.

Вокруг зияла тьма – но постепенно я поняла: это не просто пустота. Там кто-то есть. Ждет меня.

Кровать прогнулась – запах дыма немного прочистил пазухи. Мне на горло легли пальцы. Кто-то убрал волосы в сторону, пальцы скользнули вниз по груди. А потом – жар тела совсем рядом, мы будто дышали одним воздухом.

Я судорожно вздохнула. Под веками пульсировал тусклый красный свет – подсвеченный моей же кровью.

– Тсс… ты проснулась. Все хорошо, – прошептал низкий голос.

– Что происходит?

– Тебе снился кошмар. – Слова прозвучали с хрипотцой, сопровождаемые хищным стрекотом.

– Это ты? Мой кошмар?

– Кто еще посмеет тебя преследовать, кроме меня? – прошептал Сайлас. Слова плыли в темноте, застревая у меня в голове. Я чувствовала его близко. Руки горячие – он был без перчаток. Запах одеколона и табака въелся в одежду.

Каждый судорожный вдох отдавался мелкой дрожью. Липкий холодный пот покрывал кожу. Я сжимала и разжимала кулаки. Будто вот-вот задохнусь.

– Расслабься. Слушай меня… – Голос затихал, руки скользили по телу, оставляя горячие следы на ледяной коже. – Чувствуй меня…

Дыхание сбилось, стало трудно сосредоточиться. Я не могла двинуться. Только пальцы подергивались – и все.

На губах возникло тепло – его губы нежно коснулись моих. Мой прерывистый вздох утонул в поцелуе, будто он хотел забрать у меня все, даже последнее дыхание.

– Сайлас. – Я сглотнула, и он поцеловал меня снова, жестче, услышав свое имя.

– Остановиться или продолжать после такого нежного зова, Алина?

– Ты так часто называешь меня по имени, – выдохнула. Теперь я могла пошевелить руками, голова наконец-то словно всплывала из-под сонных вод. – Я начинаю думать, что тебе просто нравится звук моего имени на твоих губах.

– Может, мне просто нравится вкус.

Его слова материализовались змеей, обвивающей мои конечности, готовой проглотить меня целиком.

– Осторожнее, цианид на вкус удивительно напоминает миндаль. – Я потянулась вверх, не открывая глаз. – Достаточно лишь чуточки сладости, чтобы умереть непримечательной смертью.

– Тогда будь по-твоему, моя сладкая погибель. – Его слова прозвучали почти мурлыканьем, прежде чем он обвил руками мою талию, приподнимая меня, чтобы поцеловать и коснуться пальцами шеи, потом спины.

Я ответила на поцелуй. Убежденная, что это сон, я не собиралась открывать глаза, чтобы проверить.

Его ладони скользнули к моим бедрам.

– Позволишь нам стать погибелью друг для друга?

Я заставила его замолчать долгим, глубоким поцелуем, а потом прижалась щекой к его щеке, крепко обнимая.

– Пожалуй, в другом кошмаре, мое Существо.

Я отпустила его, погружаясь в мягкость постели. Представления не имела, когда он ушел или когда я уснула. Не знаю, сколько часов могло пройти.

На прикроватном столике он оставил мне маленький знак перемирия. Простую маленькую мисочку нарезанных персиков, бокал вина и сигарету. Рядом, для удобства, аккуратно лежала его механическая зажигалка.

Я перевернулась на другой бок. Аромат одеколона Сайласа все еще витал на подушке, на простынях, на моей коже. А может, у меня просто обострилось обоняние из-за болезни.

Ну надо же, моим единственным местом покоя в минуту нужды оказалось место рядом с мужчиной, который сделал своей жизненной миссией обречь меня на мучения.

– От тебя всегда пахнет пеканом и тимьяном? – промурлыкал я, убирая темные пряди волос с шеи Гостьи.

– Я… Полагаю, да. Я-я обычно готовлю…

Я прижал ладонь к ее спине, проводя по каждому позвонку, прежде чем мягко прикусить мочку ее уха. Наши тела скрывала темнота пустого коридора, пока остальные пировали.

Такая мягкая, такая аппетитная.

Я чувствовал жар, исходящий от ее кожи – это делало процесс еще более волнующим. Мой желудок дрогнул, вынуждая меня закрыть глаза и продержаться еще немного.

Терпение. Терпение – добродетель.

– Щекотно, – выдохнула она со смешком, упираясь ладонями мне в грудь.

– Правда?– Я осыпал поцелуями ее плечо, оттягивая свободную сорочку. Подался ближе, другой рукой придерживая девушку за затылок, пока она опиралась о стену коридора.– Ты везде такая чувствительная? Или позволишь мне выяснить?

– Люка! – оборвала она, оглядываясь по сторонам, словно кто-то мог войти.

– Ты стесняешься? – прошептал я возле ее кожи, задерживаясь у шеи.

– Кто-нибудь может увидеть!

– И что в этом такого? – вкрадчиво спросил я, переводя взгляд с ее лица обратно на шею.

Я солгал. Пахло от нее не пеканом и не тимьяном. От нее пахло потом. Тревожным потом, который дразнил мой аппетит. Ее кожа была такой горячей. Жилка на шее пульсировала ровно, каждое вздутие артерии рисовало прекрасную картину того, как кровь толчками бежит по сосудам. Вскоре пульс на ее шее и мое собственное сердце забились в унисон.

Клыки скрежетнули по языку, выдвигаясь вперед. Извиваясь. Желая. Изнемогая от голода.

– Нет! – Резкий толчок в грудь.

По лицу стекла влажная дорожка. Я смахнул кровь с глаза, глядя на это жалкое создание. Нет?

– Ты же знаешь, что тебе нельзя. – Она сверкнула взглядом, между бровей залегла маленькая морщинка. – Гостья пыталась сохранить самообладание.

Я приподнял бровь, нависая над ней.

– А я-то думал, мы неплохо ладим.

– У нас здесь строгие правила, мистер Новиков.

– И для кого эти правила? А? – Я медленно наклонился, чтобы оказаться с ней на одном уровне, и оперся локтем о стену у нее над головой.

– А-Алина сказала, что тебя кормить нельзя.

– И что ты выигрываешь от этого правила? Позволив мне питаться от тебя, ты вредишь лишь себе. Разве автономия не входит в ваши дурацкие правила?

Она судорожно сглотнула, и глаза забегали – куда угодно, лишь бы не смотреть на меня.

– Ладно, – прорычал я, выпрямляясь.

Она выбралась из ловушки между мной и стеной быстрее мокрой рыбы. Скользкая, пугливая.

Я откинулся назад, прислонившись затылком к стене, и легонько постучал по ней головой.

До голода мне было далеко, но, черт возьми, как же это выматывало. Люди в этом городе – будь то вайперы или человечки – как будто с подозрением относились к новым лицам. И запоминали их.

Зато здесь меньше свидетелей и есть быстрая река – идеальное место, чтобы сбросить тело.

Остаток вечера я провел в общей зоне. Первый этаж занимали комнаты и пространства общего пользования для всего Гнезда. Сегодня мы расположились в одной из гостиных, у камина. Из-за обоев мы называли эту комнату зеленой. Полумрак создавал идеальную атмосферу, чтобы расслабиться. Уютное местечко.

Обстановка напоминала фермерский дом, с той лишь разницей, что вокруг камина прямоугольником были расставлены три дивана, а в центре находился стол. Я сидел посередине одного из диванов, по обе стороны от меня были девушки. Фиби расположилась в похожем положении напротив. Каждый был занят своим делом: кто-то читал, кто-то писал, кто-то вышивал. Я изучал книгу, однако было весьма любопытно наблюдать, чем занимаются остальные в свободное время, особенно в такие тихие минуты.

– Ты завтра пойдешь на рынок? Мне нужно кое-что купить, – прошептала Фиби женщине рядом с собой, протягивая ей небольшой список.

– Думал, вы не любите лишних трат, – заметил я, отрывая взгляд от книги.

– Последние несколько дней выдались тяжелыми. Мне кажется, всем нам не помешало бы сытное застолье, чтобы поднять боевой дух.

– Ты хочешь сказать – поднять боевой дух Алины.

– Я имела в виду всех, – отчеканила Фиби.

– Как скажешь. – Я пожал плечами, уткнувшись в книгу, но возмущенный выдох девушки заставил меня усмехнуться.

– Слушай, что у тебя за проблемы? – Фиби впилась в меня взглядом. – Вечно ты лезешь с вопросами. Не прошло и недели, как ты здесь, а уже строишь из себя всезнайку?

– Я просто узнаю преданную душу, когда вижу ее, – улыбнулся я.

– И что это должно означать?

– Ты переживаешь не о том.

– Это моя обязанность. Иначе как, по-твоему, управлять Гнездом?

– Ты прекрасно понимаешь, о чем я.

– Да ты просто треплешься ради красного словца. – Она отмахнулась и снова взялась за вышивку.

– А ты когда-нибудь делаешь что-то для себя, Фиби? – Я захлопнул книгу, положил ее на колени и откинулся на спинку дивана. Остальные девушки оторвались от своих занятий, посмотрев на меня, но тут же отвели глаза. – Ты отдаешь ей все.

– Вовсе нет! – повысила она голос.

– Пока нет.

– Ты говоришь так, будто это неизбежно.

– Чувства творят страшные вещи. Я уже видел такое. – Я склонил голову набок, наблюдая за ее реакцией. – Позволяешь друзьям забрать у тебя все, позволяешь этим чувствам пожирать тебя до тех пор, пока не начинаешь благодарить того, кто обгладывает мясо с твоих костей.

В глазах Фиби полыхнул огонь, но она промолчала. Должно быть, понимала, что в моих словах есть доля правды.

– Ах, да что я знаю, – усмехнулся. – Я просто старый дурак, который прожил слишком много жизней.

В дверях что-то скрипнуло.

Мы оба резко обернулись на звук и увидели Эдит, которая вздрогнула от нашего внезапного движения. Выражение лица Фиби исказилось, когда она заметила маленькую блондинку.

– Прошу прощения, если помешала. – Эдит вошла в комнату и посмотрела на Фиби. – Не могла бы ты одолжить мне немного обезболивающего?

– Зачем? – Фиби продолжила вышивать, не удостоив ее даже взглядом.

– У меня зуб болит.

– Ты же медсестра. Почему не взяла в больнице?

– Потому что, когда я была там, у меня зуб не болел, – с досадой выдохнула Эдит, раздраженная допросом. – Пожалуйста?

– Нет.

Руки Эдит сжались в кулаки – она не могла справиться с разочарованием и не знала, как возразить Фиби. Остальные девушки прятали самодовольные усмешки, делая вид, будто не слушают.

– Эдит, иди сюда. – Я похлопал себя по ноге, приглашая сесть. – Дай я посмотрю. Кажется, у меня где-то было припрятано кое-что.

Остальные подняли глаза, когда я сделал этот жест, и стали переводить взгляды с меня на робкую блондинку. Эдит, кажется, удивилась не меньше, если не больше остальных. Фиби сверлила меня взглядом, впиваясь иглой в ткань с особой силой.

Мешаю твоей игре во власть? Забавно.

Эдит робко приблизилась и села ко мне на колено. Я потянулся к ней.

– Открой рот. – Я взял ее лицо в ладони, запрокидывая его назад.

Когда она открыла рот, ее клыки выдвинулись вперед, но один из них дрожал, будто ему требовалось невероятное усилие, чтобы оставаться снаружи. Вокруг десны виднелось небольшое воспаление – как раз в том месте, которое отвечает за выдвижение клыка.

– Похоже, ты их перенапрягла. – Я большим пальцем приподнял ее губу с нужной стороны. – Болит?

Она кивнула.

– В моей комнате, в ванной, есть лауданум, – сказал я.

Когда мой взгляд вернулся к Фиби, она замерла с иглой в руках.

Эдит кивнула, поднялась, неловко одергивая юбку, и выпорхнула из комнаты, словно канарейка, выпущенная из клетки.

Я усмехнулся, глядя на Фиби.

– Что? Просто помогаю.

– Не смей подрывать мой авторитет.

– Ты еще совсем «зеленая», и сама это знаешь.

Фиби фыркнула, недоверчиво качая головой.

– Как я уже говорил, безответные чувства творят страшные вещи. Они делают отвратительными даже самых прекрасных из нас. – Я взял свою книгу. – Мне пора спать. Хорошей вам ночи, леди.

Сам не знаю почему, но подшучивать над Фиби было забавно. Такая гордая женщина, а колючек в ней – как у дикобраза. Ревность ей удивительно шла. Еще немного – и, клянусь, она позеленела бы.

Когда я вышел из комнаты, желудок сжало, а стены поплыли перед глазами. Волна головокружения накрыла меня быстрее, чем если бы я осушил кувшин самогона – словно пытаешься идти сквозь сон. Я медленно побрел вверх по лестнице, по коридору и до самой своей комнаты в конце. Она стояла особняком от всех жилых помещений. Я никого не виню, но в этой изоляции была какая-то ироничная тоска – слышать смех и голоса издалека, словно они тихо поддразнивали меня.

В углу комнаты, в кресле, сидела Эдит, вертя в руках пузырек с темной жидкостью.

– Помогло? – пробормотал я, швырнув книгу на столик.

– Я знаю, у тебя доброе сердце… – начала Эдит. В ответ я лишь хищно усмехнулся. – Но нельзя так оскорблять ее. При всех, – закончила она, поднимая на меня глаза.

– Она вела себя отвратительно. – Я подошел к ней. – Как иначе они поймут, что нельзя безнаказанно говорить что попало?

– Это усложняет мое положение. Вдесятеро. – Эдит посмотрела на меня, нахмурив брови.

– Станет только хуже, прежде чем станет лучше…

– Люка! – оборвала она меня.

Слова застряли у меня в горле от такой резкости. Эдит и я страдали от одного и того же одиночества, хотя, думаю, сейчас ей приходилось немного легче, чем мне. Хотя бы потому, что ей не запрещали питаться, даже если с остальными у нее были нелады. Подозреваю, именно поэтому Алина и стала ее донором.

Сейчас Эдит стояла, выпрямившись, с надменным видом и суровой складкой у губ. Но даже за этой уверенной маской я видел, как пульсирует жилка у нее на виске, какое у нее поверхностное дыхание. Страх бесстыден в своей откровенности.

Эдит была на взводе. Пот от тревоги пахнет иначе, чем от страха. А это был не страх – это была ярость. Ее взгляд не отрывался от меня, но мое внимание оказалось приковано к пульсирующей жилке на ее тонкой шее, что виднелась из-под платка.

Стук в голове становился все громче, желудок сводило тошнотой. Я шагнул к Эдит – и тут же получил жесткий толчок в грудь.

Моя рука вцепилась в ее вьющиеся светлые волосы, платок сполз на шею. Она отбивалась, и от этого движения перед глазами все сузилось до тоннеля. Слюна во рту скопилась так быстро, что я начал задыхаться. Еще одна горячая капля крови из глаза скатилась по щеке.

Я запрокинул голову Эдит, открывая шею.

– Прекрати! – закричала она. – Люка!

Звук моего имени ударил в сознание – призрачная тень того, что еще осталось от цивилизованного меня. Но этого было недостаточно.

Я укусил ее. Прямо через шарф – моих клыков хватило, чтобы пробить ткань насквозь. Эдит взвизгнула, забилась, заколотила руками. Я пил, но кровь тут же подступала обратно. Я не мог проглотить ее – на вкус она была чистой кислотой.

Я резко оттолкнул девушку, повернулся к стене, согнулся пополам и закашлялся, выплевывая черную кровь на пол. Тело словно с самого начала не хотело пропускать ее дальше глотки. Но попытаться стоило. Хотя бы чтобы обмануть организм, заставить его думать, что он не так уж и голоден.

– Почему? – всхлипнула она, стаскивая шарф и разглядывая черное пятно на нем.

– Я умираю от голода.

– Но делить кровь…

– Знаю, – простонал я, разворачиваясь и приваливаясь к стене. – Я не знаю, что еще делать, Эдит. Она морит меня голодом.

– Мне все равно, что тебе придется сделать, – едва ли не прошипела Эдит, чего я за ней раньше не замечал. – Мирись с Алиной. Торгуйся, умоляй, унижайся – мне плевать. Думаешь, пересидишь – и она простит? Даже не надейся. Она не знает пощады.

– Я не стану умолять…

– Тогда ты можешь умереть.

Ее губа дрожала, она смотрела в пол в нескольких шагах от себя и теребила испачканный шарф.

Впервые я заметил тонкий неровный шрам у нее на горле. Бледно-белый, едва различимый. Метка создания, ее величайший позор.

От ее мрачности мне стало не по себе – это прозвучало не как совет, а как приговор. Я не понимал, то ли это лихорадка мутит рассудок, то ли Эдит говорит серьезно. Но взгляд ее твердил об искренности. Видя мое недоверие, она лишь покачала головой и вышла.

Только когда она ушла, я с трудом узнал то существо, в которое превратилась Эдит. Честно говоря, я не понимал, гордиться мне или тревожиться.

Что-то во мне перевернулось.

От голода или от стыда – я не ведал.

Нос защекотало. Легкое покалывание, едва ощутимое, пробежало по носу, затем по щеке. Что-то меховое.

Я приоткрыла глаз – прямо в лицо мне смотрел хвост. Но когда я попыталась его схватить, он безжизненно повис в руке.

У нас нет домашних животных.

– Двадцать, – донесся голос Сайласа из угла комнаты.

Обзор заслоняла бурая шкура. Приподнявшись, я увидела, как он ухмыляется, выглядывая из-за меха.

– Что прости? – Я откашлялась и отбросила шкуру в сторону, только чтобы обнаружить под ней другую.

Вокруг меня высилась груда подобного добра. Насыщенные коричневые и песочные оттенки, пятнистые и полосатые, шелковистые и пушистые. Он свил вокруг меня самое дорогое гнездо, и я удивлялась, как не задохнулась во сне. «Задушена подарками» – пожалуй, точное описание.

– Я успел накрыть тебя двадцатью шкурами, прежде чем ты начала просыпаться, – рассмеялся он. – Спишь как убитая.

Очередная шкура шлепнула меня по лицу, но в тот же миг Сайлас оказался рядом и поймал ее – я даже не заметила, как он переместился. Его холодные глаза скользнули по мне, и я поспешно прикрылась чем-то, похожим на норковую накидку.

– Что это все значит? – все же спросила я, хоть и колебалась.

– Мне надоело слушать, как ты жалуешься на холод. – Он снова посмотрел на меня.

– Гипотетически, будь у меня заботливый любовник, – я подалась к нему, – мои кости не коченели бы так быстро.

– Вот как? – В его тоне послышалась насмешка. Даже в гневе он не мог не скользнуть взглядом по моим губам, когда я говорила.

Я ждала, что оскорблю его, но он принял это как вызов.

– Были у меня грелки и погорячее, – съязвила я, заострив последнее слово.

– Неужели?

Сайлас отстранился, разглядывая пол под ногами, пока шел к окну. Он распахнул створку, и свежий прохладный ветер сдул немного снежной пыли с подоконника в комнату. Затем Сайлас подошел к краю кровати и склонил голову набок.

– Как тебе температура?

– Хорошо. – Я сглотнула, вцепившись в мех, которым укрывалась.

Он ухватился за край накидки, которую я держала, оттянул вниз, обнажая меня. Руки мои взметнулись к груди, ноги перекрестились.

– Уверена?

– Да, – твердо сказала я, но не смогла сдержать дрожь, когда ветер снова засвистел в окне.

Вокруг меня валялись груды мехов, но я не брала их – то ли из упрямства, то ли от страха. Сайлас ждал. Ждал, когда я сдамся. Это была его игра – сделать меня зависимой.

Я выпрямилась, вскинув подбородок. Тело дрожало, не знаю от холода ли, а может от пьянящего возбуждения.

– Теперь у тебя нет повода жаловаться. Имеются все расцветки. – Он бросил остаток меховой кучи на кровать. – Не то чтобы твой гардероб отличался разнообразием.

– Они мне не нужны.

Он потянул меня за лодыжку, притягивая к себе сквозь ворох мехов. Колено утонуло в пушистом одеяле.

В этой сцене было что-то непристойное, несмотря на всю ее внешнюю невинность.

Этот мужчина преследовал меня, охотился на меня, использовал как пищу. А теперь стоял здесь – при полном параде, накрахмаленный и выглаженный, словно его ждали важные дела, – и нависал надо мной, пока я была в столь уязвимом положении.

Порой грань между тем, что я позволяла, и тем, что мне нравилось, стиралась в пыль.

Я не доставила ему удовольствия видеть, как я брыкаюсь, кричу или пытаюсь вырваться. Вместо этого я расслабилась, откинувшись назад, и прогнулась в спине, устраиваясь поудобнее.

– Для той, кто отказывается от подарков, – начал Сайлас, протягивая руку и проводя пальцем по моей тазовой косточке, медленно перемещаясь к другому краю, – ты определенно неплохо проводишь это утро.

– Ты больше не выведешь меня из себя. Ты безвреден, мы это уже выяснили.

– Для твоего тела – пожалуй. – Он распластал ладонь у меня на животе, ведя ее вверх, между грудей. – А вот самолюбию угроза есть всегда.

Я взглянула на его руку, потом снова на него. Свет за спиной существа превращал его в мрачное предзнаменование.

– Как и твоему, в чем мы уже убедились.

Его рука скользнула выше, остановившись на моей шее, кончики пальцев пульсировали в предвкушении, напоминая о нашем положении.

Вторая рука двинулась по моему бедру.

Ветер из открытого окна налетал порывами. Когда пальцы Сайласа скользили по моей коже, я чувствовала, как мурашки бегут от малейшего прикосновения, даже в предвкушении – словно меня касалось привидение.

Рука на шее не пугала меня. Нет, куда более сильный ужас внушали эти мягкие, нежные прикосновения – ужас перед тем, что я могу захотеть такой нежности от чудовища, которое преследует меня.

Он был нежен. Его рука замерла между моих ног, и я почти вообразила то тепло, которое должно было последовать за этим касанием, – но Сайлас лишал меня его. По телу прокатилась резкая дрожь.

Я наконец подняла взгляд. Его глаза даже не смотрели туда, где действовали руки, – он смотрел только на меня.

– Я не боюсь тебя. – Еще одна дрожь.

– Знаю, – спокойно ответил он. Едва уловимое прикосновение скользнуло по внутренней стороне бедра, поднимаясь выше.

– Не боюсь!

– Я верю тебе. – Сайлас наклонился, и его нижняя губа коснулась моего соска, уже напрягшегося от холода.

Я прикусила губу, бедра дернулись, но я не хотела доставлять ему удовольствие, показывая, что мне приятно. Его губа скользнула по соску, затем по коже ключицы. Я откинула голову, отворачивая лицо. Он поцеловал меня в шею, сильнее сжимая ладонями с обеих сторон, притягивая ближе.

– Одевайся, – прошептал Сайлас и отстранился окончательно.

Солнце из окна теперь било мне прямо в глаза. Все тепло, исходившее от него, исчезло в одно мгновение.

– Не смей мной командовать.

Я села.

– Надень сегодня одну из них. – Он бросил мне накидку из кроличьего меха.

Я прижала шкурку к себе, проведя пальцами по нежному ворсу. Кроличий мех был таким мягким, струился под пальцами.

– Почему именно сегодня?

– Потому что мы выходим в свет. – Сайлас поднял одну из шкур, разглядывая ее. – Я попросил Мэри взять на себя твои обязанности.

– Я не могу просто бросать дела только потому, что тебе скучно и нужно чем-то себя занять.

– Никто не возражал. Я купил им новую одежду, кстати.

– У нас здесь так не принято.

– Можешь управлять своим Гнездом как хочешь, но я не позволю, чтобы люди представляли нас в обносках. – Он поморщился. – Внешность имеет значение.

Сайлас поднял одну из накидок – серую с черным. Мягкий мех защекотал шею, когда он набросил ее на меня, укутывая с головой.

– Лиса, нарядившаяся в лису. Как удачно. – Сайлас усмехнулся. – Я нашел кое-что, что напомнило мне о тебе.

Он протянул мне странного цвета муфту для рук. Черный мех с белыми прожилками – видимо, от пегого зверя.

– Ты, должно быть, считаешь себя ужасно остроумным. – Я взяла ее в руки, проводя пальцами по белым полосам.

Он приподнял мой подбородок, скользнув пальцем по белой брови, затем по ресницам. Я отвернулась, но Сайлас лишь усмехнулся.

– При всей моей любви к комедии, я подумал, что это будет идеально. Редкости не просто так стоят дорого.

– Звучит так, будто ты собираешься меня продать.

– Ты не продаешься. – Он рассмеялся. – Жду внизу, когда будешь готова.

Он оставил меня одну среди вороха шкур. Я запустила руки в мех, широко раздвинув пальцы, касаясь его. Потом повалилась вперед, уткнувшись лицом, и так лежала с минуту. Вокруг было так тепло, так мягко. Это напомнило мне наш первый раз, хотя не уверена, что Сайлас этого добивался.

Призрак его прикосновений играл с моим рассудком, грозя вытеснить воспоминания о жестокости. Но именно эти воспоминания помогали мне выжить, не давали забыть, с кем я имела дело.

Немного поколебавшись, я выбрала черный плащ с отделкой из такого же меха. Волосы убрала наполовину – решила, что немного усилий с моей стороны будет минимальной платой за возможность носить такую дорогую вещь. Надела изумрудные серьги Фиби, которые она часто мне одалживала. И наконец остановилась на пегой муфте.

Проходя мимо некоторых комнат, я словно заглядывала в чужие окна без приглашения, хотя двери были распахнуты настежь. Гости и вайперы порхали из комнаты в комнату с девичьим возбуждением, словно опылители весной, обмениваясь старой и новой одеждой, чтобы примерить друг на друге.

Когда я спускалась по лестнице, походка моя стала неловкой. Давненько я не носила ничего столь приметного, но, должна признать, я скучала по этому чувству.

Пока наверху царило оживление из-за всех этих новых нарядов, внизу почти что обитала тишина. Здесь было тепло, хотя дрова в камине уже прогорели до углей. Пол пестрел грязью и песком – натащили с улицы, а подмести так и не успели. Я напомнила себе: они заслужили отдых, на беспорядок можно закрыть глаза, это проблема на потом.

Я замерла посреди пустого зала.

Что я делаю? Это безумие.

Но когда развернулась, чтобы уйти, Сайлас преградил мне путь к лестнице.

– Сомневаешься? – поддразнил он.

– А это что-то меняет?

– Нет. – Он спустился по последним ступеням, встал передо мной и протянул руку. Почти коснулся моего лица, но лишь смахнул пылинку с меховой оторочки плаща. – Ты долго собиралась.

– Да. Поэтому сделай так, чтобы оно того стоило.

Я смахнула его ладонь с моего плеча. Но он не дал руке упасть – вместо этого перехватил мою ладонь и сжал в своей. Я повернулась, чтобы взглянуть на него, но Сайлас уже притянул меня к себе, переплетая наши руки.

Вот так я и оказалась в ловушке – на прогулке с моим личным кошмаром, по его же просьбе.

Трудно было поверить, что Алина здесь, идет под руку со мной без сопротивления и жалоб – ну, почти без жалоб. Я предполагал, что она проигнорирует меня и останется в постели. Я бы ее не винил. Груда мехов выглядела удобной.

После той ночи я понял, что нужно сделать, чтобы она расслабилась. Алина явно утверждала свое место в Гнезде. Хотела, чтобы я это признал. Самый быстрый способ заставить ее принять меня – согласиться с ее игривыми угрозами. Отсутствие сопротивления ее посылу – вот и все, что ей было нужно.

Сегодня я хотел попробовать иной подход. Мы всегда сражались в темноте, и Алина отчаянно сопротивлялась тому, чтобы вынести наши отношения на свет. Теперь у меня был шанс показать ей: я здесь не для того, чтобы воевать.

На этих выходных работал уличный рынок. Палатки выстроились вдоль заснеженных улиц, движение перекрыли, дабы покупатели могли спокойно гулять.

Алина рассматривала сладости, потом сушеные травы. За все время с момента моего приезда сюда я не видел ее такой безмятежной. Она просто бродила без цели. Занять ее чем-то было лучшей идеей.

Я заметил, что она надела одну из купленных мною вещей, и от этого в животе разлилось странное тепло. Ее изящные руки в перчатках с меховой оторочкой скользили по рыночным товарам, изучая каждый предмет так пристально, словно любая покупка должна была соответствовать ее невозможным стандартам. Она даже уложила волосы – заплела их, закрутила и собрала лентой, тонкий шелковый бант свисал на затылке.

Она купила эвкалипт для дома, но я видел, как ее взгляд то и дело скользил к ящикам с апельсинами. Этот взгляд я узнал бы где угодно. Она просила.

– Выбирай, что хочешь, – подбодрил я. – У нас весь день впереди.

– Уверен? У меня вкусы недешевые.

– Я потяну. От тебя иного и не ждал.

Алина скользнула взглядом по сладостям, посмотрела на меня с немым вопросом – и тут же устремилась к ним с такой скоростью, что я едва поспевал следом.

– А это? – Она взяла в руки фрукт.

– Думаешь, я на фрукты не раскошелюсь?

Алина лишь усмехнулась и двинулась дальше, к следующей палатке, где красовались венки и ленты.

– И это тоже?

– Если тебе нравится.

Она снова сорвалась с места – на этот раз через дорогу, к лотку, который, кажется, знала хорошо. С выпечкой.

Не успел я оглянуться, как Алине понадобилась плетеная корзина, чтобы уместить все сладости и фрукты, которые она накупила. Она умела быть транжирой, когда хотела, но, полагаю, в этом и смысл. Мне было все равно – у меня денег больше, чем я смог бы потратить.

Каждый пенни, потраченный на нее, того стоил.

– А это что? – Я указал на конфеты в ее корзине.

– Лимонные дольки. Ребекка их любит. – Алина выудила одну из пакета в корзине и протянула мне.

Я покачал головой.

– Попробуй за меня.

Она приподняла бровь, но послушно отправила конфету в рот.

– Лимон, кисло в середине.

– Что еще тут есть кислое или горькое? Кроме тебя самой.

– Леденцы от кашля. – Она снова порылась в корзине и извлекла коричневатый кусочек твердой карамели.

– А это на что похоже?

– Гвоздика. Ничего, кроме пряности и горечи, не почувствуешь, хотя по задумке тут должно быть и сладко. – Она поднесла леденец к моим губам.

Я навис над ней, прижимаясь к ее губам. Она едва не подскочила от неожиданности. Поцелуй был коротким – оборвался, едва начавшись. Ее глаза распахнулись. Белоснежный покров вокруг делал их еще ярче. Лицо залилось румянцем, а белая прядь казалась белее снега. Алина хотела отвернуться – я видел это по тому, как дрогнул ее взгляд, – но не позволила себе. Где-то посреди моего наблюдения я забыл, что собирался сказать.

Я отстранился, облизывая губы.

– Мне понравилось.

– Почему ты просто не съел одну…

– Не знаю, – признался я, запыхавшись. – Наверное, порыв.

Она фыркнула, и на щеках выступил румянец. Отнюдь не морозный.

Мы медленно брели, пока дома не расступились, открывая вход в парк. День словно был создан для прогулок – и я не сомневался, что под мехами Алине тепло.

Такие простые вещи, как поход на рынок или проба леденцов, могут показаться детской забавой. Но когда за плечами столько лет, сколько у меня, новизна становится роскошью. Все, что остается,– ловить мгновения, проживая их заново. Рядом с ней. Каждое привычное впечатление Алина превращает в открытие, а мне выпадает честь просто быть зрителем. Я видел этот мир с тысяч разных сторон – но никогда ее глазами. С ней я словно впервые касаюсь того, что давно разучился замечать.

Где-то посреди нашей прогулки Алина начала напрягаться. Это могло значить только одно – она снова ушла в себя, глубоко в свои мысли. Брови нахмурились, лицо стало сосредоточенным. Я заметил, как на скуле дернулся мускул – Алина слишком долго сжимала зубы. Столько напряжения для такого жестокого создания, как она.

– Чуть не забыл. У меня кое-что для тебя есть. – Я вырвал ее из раздумий, достав из кармана круглый предмет и вложив в ее ладони.

Это был апельсин.

– Мы же только что купили апельсины, – нахмурилась Алина, разглядывая его.

– Нет, очисти его, – усмехнулся я.

Она поддела кожицу, снимая ее с плода, и обнажила кроваво-красную мякоть внутри. Моргнула, затем перевела взгляд на меня.

– Это кровавый апельсин. Подумал, тебе понравится.

– Мне нравится. – Она опустила фрукт в корзину и остановилась.

– Что случилось?

– Я вижу, что ты делаешь.

Только не снова.

– И что же, по-твоему, я делаю? – приподнял бровь.

– Выставляешь меня напоказ, словно я трофей, – фыркнула Алина. – Покупаешь мне вещи, задариваешь девочек обновками – ты просто рисуешься.

– Ну, ты и есть трофей, – сказал я, будто это само собой разумелось. – И было бы глупо не выставлять тебя напоказ.

– Видишь? Вот оно. Ты считаешь это забавным. Издеваешься надо мной.

– Уверяю тебя, это вовсе не насмешка. Ты бы поняла, если бы это было так.

– Ты подрываешь мой авторитет.

– Ты слишком высокого о себе мнения, – рассмеялся я, делая шаг к ней. – Я вкладываюсь в тебя.

– Пытаешься представить меня какой-то своей вещью. – Она отступила, но я шагнул следом.

Алина пятилась, пока не уперлась спиной в дерево у тропы. Я не остановился, пока не навис над ней.

– Тебе никогда не приходило в голову, – я приблизил лицо к ее, заставляя посмотреть на меня, – что я показываю тебя всем, потому что горжусь тобой?

Я видел, как дернулась жилка на ее шее – пульс участился. Я чувствовал, как изменился уровень сахара в ее крови от этих простых слов. У меня было ощущение, что Алина нечасто их слышала.

– Я горжусь тобой, – повторил я. – С тем же успехом ты могла бы быть соткана из звезд – так ты затмеваешь всех вокруг, включая меня самого. Я просто счастлив купаться в этом свете. – Я взял ее лицо в ладони. – Теперь ты понимаешь?

– Ты сам в это не веришь.

– Ты заслуживаешь всего внимания, которое только может дать этот мир.

– Я не верю тебе…

– Если бы я мог изменить саму константу мироздания, я бы сделал так, чтобы мир вращался вокруг тебя.

– Откуда мне знать, что я для тебя не просто еда? – выпалила она, упираясь ладонями мне в грудь, но это не мешало мне удержать ее.

– Если бы ты была едой, я бы и обращался с тобой как с едой, – выдохнул. – Я одеваю тебя, кормлю, дарю украшения, боготворю – а ты думаешь, что я вижу в тебе только пищу?

– Тебе нужно все контролировать.

– Мы оба знаем, что тебя невозможно не контролировать. Я оставил эти попытки давным-давно. – Я усмехнулся. – Я не хочу видеть тебя у своих ног, Алина. Я хочу держать тебя в своих руках.

– Я иду домой.

Она почти выскользнула из моей хватки, но в последний момент мои пальцы переплелись с ее, пытаясь удержать. Шок на ее лице при виде наших переплетенных пальцев был сильнее, чем в тот раз, когда я едва не убил ее в том переулке.

– Подожди, – взмолился. Я не понимал, почему она до сих пор думает обо мне только наихудшее. Возможно, это моя вина. Я был с ней несправедлив. Не знал, как еще доказать ей, что не пытаюсь обмануть. – Нам нужно зайти еще в одно место.

У порога нас встретил нежный звон фарфора вперемешку с тихим перестуком столовых приборов. Я доверился рекомендации Эдит – она дала мне лишь адрес и ничего больше. Это был риск, но я благодарен, что последовал ее совету.

Просторный зал сиял изысканными блюдами и еще более изысканными гостями. Безупречный бархат, заморские узоры, ткани высшей пробы – и это я только об убранстве. Сами посетители были увешаны жемчугами, изумрудами, золотом, переливавшимися всеми цветами радуги.

Но ничто не могло сравниться с прекрасной девой, что шла под руку со мной. Даже без всяких украшений одной лишь своей рукой она могла приковать внимание любой толпы.

Я следил за тем, как зрачки Алины то расширялись, то сужались, перебегая от детали к детали – она все просчитывала. Будто это был какой-то трюк, шутливая иллюзия, которую я подстроил, чтобы позлить ее. Глаза Алины горели даже в этом приглушенном свете. Под плащом на ней было что-то нарядное – хороший знак, пусть и снова в траурных расцветках. Что намекало: сегодня у нее есть все шансы отправить меня на тот свет. Но я все же рискну.

Служитель принял у нее плащ и муфту, унося их с поразительной легкостью.

Я взял Алину за руку – учтиво, почти церемонно – и проводил в дальний угол зала, к столику у стены, на котором посередине стояла маленькая лампа.

Большую часть потолка над нами занимало стекло – купол гордо вздымался в центре, словно в оранжерее.

Алина выглядела менее впечатленной, чем я ожидал. Легкое движение брови, непроницаемое лицо. Она не притрагивалась ни к чему, кроме собственной юбки. Ее что-то тревожило.

– Ты отказался от привычного ритуала ухаживаний? Больше не вламываешься ко мне в комнату, не следишь? – спросила она ровно, но я рассмеялся от одной лишь интонации.

Я отодвинул для нее стул и наклонился к самому уху:

– Я умею приспосабливаться.

Она села, не ответив.

Я занял место напротив, но от Алины так и веяло ледяной отстраненностью. Воздух между нами загустел, хоть ножом режь.

Она долго устраивалась, разглаживая юбку. Платье сидело безупречно – черный вертикальный рисунок из двух фактур, глубокий бархат вперемешку с гладким атласом. Перчатки она стягивала медленно, палец за пальцем. Заметив мой взгляд, замедлилась еще больше.

Игриво.

– Ты голодна? – спросил я.

– А ты?

Я выдохнул, пропуская шпильку мимо ушей.

Подошел официант с заказанным заранее апельсиновым чаем и виски безо льда.

– Зачем все это? – Она положила перчатки на колени, разглядывая напитки.

Я небрежно отпил виски и пожал плечами, словно вечер не был расписан по минутам.

– Ты просила равного обращения.

– Значит, ты пригласил меня на ужин, чтобы развлечься?

– Нет, чтобы развлечь тебя. – Я откинулся на спинку стула, не сводя с нее взгляда.

Она не ерзала, не кусала губы, не теребила ногти. Алина была предельно собрана. Хотя, признаться, мне было грустно видеть, что ей приходится настолько сильно напрягаться. По крайней мере, это упростит наш разговор.

– Ты сказала, что хочешь равенства. – Я небрежно обвел взглядом зал. – Я хотел показать тебе: ты здесь не потому, что мне нужна власть над тобой. – Я сделал паузу, но Алина даже не оглянулась – ее интересовали только ответы. Возможно, любезности ей уже осточертели. – Я хочу, чтобы мы стали партнерами.

– В каком смысле?

– Наши Гнезда рано или поздно объединятся.

– Нет.

– Это уже происходит. Они этого хотят.

– То, чего они хотят, и то, что для них хорошо, – совершенно разные вещи.

– Я говорю с тобой как деловой партнер. У каждого из нас есть то, что нужно другому. – Я вытащил сигарету, оставив ее висеть на губах, пока искал зажигалку. – Даже если мы оба не хотим этого признавать, по отдельности мы в проигрыше.

– Значит ли это, что ты готов посвятить себя моему ремеслу? Мне?

– Зависит от того, что ты имеешь в виду.

Она ответила не сразу – просто смотрела в свой чай. Тонкими пальцами пододвинула блюдце ближе, поглаживая золотой ободок.

– За последние два года я кое-что поняла о преданности. – Голос ее звучал ровно, как тихие ноты альтового фортепиано.

Я затянулся, не торопясь выпускать дым, позволяя ему жечь горло.

– Ради высшей цели приходится отказывать себе в желаниях. Сиюминутные удовольствия как дешевые свечи: быстро сгорают. – Алина взяла серебряный нож для стейка. – Они не согреют тебя в долгую ночь. – Ее глаза впились в меня, пронзили насквозь, а затем она скользнула лезвием по ладони.

Я вздрогнул и выпрямился, глядя, как кровь капает в ее чай – тонкой струйкой, что медленно превращалась в капли. Окровавленной рукой Алина пододвинула чай через стол, меняя его местами с моим виски.

Я ждал объяснений, но она лишь усмехнулась, потягивая мой напиток.

– Вы разве не хотите пить, мистер Форбс?

Я протянул руку и перехватил ее окровавленную ладонь. Алина вздрогнула от неожиданности – напряглась каждая мышца, каждый палец. Кровь с ее руки затекла мне под рукав пиджака, петляя по запястью.

– Умираю от жажды. – Я осторожно сжал ее пальцы, но даже легкое давление, должно быть, отозвалось болью в порезанной ладони. Я припал губами к руке Алины, поцеловал костяшки, а затем бережно обернул рану носовым платком. Я заставил себя не замечать, как под моими пальцами бьются жилки, как сладко пахнет кровь, смешанная с травяным чаем в тонкой чашке, даже алые пятна на собственной коже – я не посмел даже лизнуть.

– У меня было время отточить кое-какие навыки. Сама все поймешь, если решишься узнать меня.

– И кто же вы, незнакомец? – отозвалась Алина с улыбкой, явно довольная произошедшим.

Я пододвинул чай обратно к ней – руки в крови, но ни капли не коснулось моих губ.

– Меня зовут Сайлас Форбс. – Я протянул ей испачканную красным ладонь. – Приятно познакомиться.

Ее взгляд скользнул по столу, она выпрямилась – гордая, величественная.

– Алина Лис, – ответила она, крепко пожимая мою руку. – С нетерпением жду сотрудничества, мистер Форбс.

Мое новое обиталище пропахло сосной и яблоками. Фиби и Джон возились на кухне с гусем и пирогами, Ребекка с Мэри хлопотали у камина, а остальные уже расселись кто где – на диванах, в креслах, на подушках прямо на полу. Стеклянная обсерватория пользовалась особой популярностью: девушкам нравилось разглядывать либо оживленные улицы внизу, либо небо над головой.

Гуся пришлось готовить почти на всех кухнях сразу – только там были достаточно большие печи. Хлеб пекли в общей кухне на первом этаже: так было ближе к нашей кладовой с мукой. Остальные – кто где – стряпали что-то свое, чтобы разнообразить угощение.

В этом году нам наконец удалось раздобыть приличную елку. Высокая, статная, она гордо возвышалась посреди комнаты – главное украшение вечера, ради нее даже диваны переставили. А в прошлом году мы напрочь забыли про елку и в итоге воткнули веник в углу, чтобы хоть как-то обозначить место для подарков.

Дерево было увешано нитями клюквы и воздушной кукурузы, а меж ветвями, словно в гнездах, покоились фрукты, дожидаясь своего часа, когда их сорвут поздней ночью, чтобы утолить голод. На ветвях балансировали свечи, и их пламя плясало, словно робкие призраки.

На противоположном конце комнаты длинная сосновая гирлянда ниспадала с каминной полки, добавляя свой приятный аромат к запаху горящего пекана. Гирлянду украшали высушенные кружочки апельсинов – хотелось внести хоть каплю цвета в это зеленое великолепие.

Девочки оделись празднично, под стать убранству дома. Бархатные платья, вязаные пледы и одолженные ленты в качестве аксессуаров. Духи они смастерили из остатков апельсиновой кожуры, можжевельника или концентрированной ванили.

Из-за всей этой кутерьмы я не знала, чем себя занять. Как и на обычных вечеринках, я превращалась в немую тень в дальнем углу, в безмолвную наблюдательницу, которой комфортнее всего во мраке.

Я не просто находилась вне привычной обстановки – на мне даже одежда была чужая. Темно-зеленое платье с черными лентами. Одна из лент была повязана у горла, бантом набок. Драгоценности в ушах весили почти как мои волосы. Я убрала половину прядей наверх, но затылок уже начинал ныть. Чужая одежда, чужие украшения, чужое время – все это теперь было моим.

Утро посвятили готовке, начиная с четырех часов. Я помогала делать сидр – единственное, что умела. Весь секрет крылся в том, чтобы бросить в кастрюлю апельсин и равное количество красных и зеленых яблок, а потом добавить бурбон или ром по вкусу.

Гусь запекался почти все утро. Огромный, и неудивительно, учитывая, сколько ртов нужно было накормить. Некоторые приготовили еще небольшие закуски – всякую всячину, которую можно заедать свежим хлебом.

Тишина наступила, когда Фиби прервала болтовню, позвонив в обеденный колокольчик.

– Гусю нужно настояться, так что давайте пока обменяемся подарками! – объявила она.

Приглушенный гул вновь ожил: все повскакивали с мест, хватая свои подарки, чтобы вручить их адресатам. Одна за другой девочки брали коробки в оберточной бумаге и спешили к тем, кому они предназначались.

Я забилась в угол, подальше от суеты, ничуть не торопясь принимать в этом участие.

Люка сидел в стороне, тоже наблюдая за столпотворением. Похоже, не я одна предпочитала держаться особняком. Я почти ждала, что в его горделивой осанке проступит если не враждебность, то хотя бы холодок. Но вместо этого он выглядел потерянным, тоскующим и, главным образом, до ужаса неловким. Он то и дело бросал смущенные взгляды на свою чашку, словно стыдясь мыслей, которые бродили в его голове. В этот миг он напомнил мне провинившегося ребенка – из тех, что знают: под елкой их ждет только уголь, и даже не пытаются надеяться на чудо.

Затем к нему подошла Эдит и уселась рядом, прижимая к груди небольшой сверток в пергаментной бумаге, перевязанный бечевкой. Люка озадаченно взглянул на нее, и она заговорила. Я не слышала ее речей, но видела, как быстро шевелились ее губы. Потом она замолчала и прикусила губу.

Эдит протянула Люке сверток, и он замер, не зная, что делать. В полном шоке от того, что ему вообще что-то подарили. Когда Люка дернул за бечевку и развернул коробку, он осторожно приподнял крышку. По его лицу словно прокатились все семь стадий горя. Он снова взглянул на девушку, потом опустил глаза. Из коробки он поднял настоящее перо для рисования тушью.

Я не думала, что такое возможно, но, клянусь, я увидела слезы в глазах этого мужчины. Он крепко обнял Эдит, и она ответила тем же.

Едва Люка поднял руки – мое сердце подпрыгнуло, но тут же успокоилось, когда я поняла, что он просто медленно обнимает девушку. Хотя в этом объятии, – он уткнулся подбородком в ее плечо и крепко зажмурился, – Люка словно пытался сдержать в себе все человеческое.

Этот жест заставил меня вздрогнуть – я совсем не ожидала такого от подобного ему.

После обмена подарками все разбились на группки, скучковались, чтобы рассмотреть и показать друг другу полученные дары.

Мэри смастерила одной из девушек юбку с вышитыми цветами по подолу. Ребекка купила Мэри несколько фарфоровых наперстков с росписью в виде мелких голубых узоров. Другие обменивались лентами, шляпками, туфельками, сладостями и всем, что успели собрать или смастерить друг для друга. Вся эта картина согревала душу.

Самое печальное во всем этом веселье было то, что, несмотря на удивительно трогательную атмосферу, внутри у меня все ныло. Мне хотелось чего-то покрепче, чем ликер в сидре. Я не знала, куда деть руки, кроме как скрестить их на груди, переминалась с пятки на носок, прислонившись к дверному косяку своей комнаты – так и тянуло по-тихому ускользнуть и закрыть за собой дверь.

Мне удалось оторваться от своего поста, чтобы налить еще сидра. Я прошла на кухню, где кастрюля с сидром стояла рядом с индейкой, картошкой, овощами и пирогом. Как бы аппетитно это ни выглядело, голод так и не появился.

– Алина? – окликнула меня из арочного проема кухни Фиби.

– О, с Рождеством, Фиби. – Я устало улыбнулась, покосилась на кастрюлю и с неохотой отвернулась. – Кажется, я начинаю сомневаться, что мы сможем съесть всю эту еду за один раз.

Она шагнула вперед, глядя на кастрюлю с сидром. На ней было красное платье – более смелое, чем те девичьи тона, которые она обычно предпочитает. Плотная ткань глухо облегала шею, заключая бледное лицо Фиби в рамку между алым платьем и огненными волосами. Этот наряд делал ее старше, взрослее. Впервые что-то в ее облике соперничало по яркости с ее локонами.

– С Рождеством. – Ее глаза встретились с моими, руки она держала за спиной.

– Нет, – запротестовала я. – Говорила же, мне ничего не нужно в этом году.

– Не волнуйся, я не потратила ни цента, – рассмеялась Фиби. Затем взяла мою левую руку. – Закрой глаза.

Я вздохнула, но уступила ее просьбе. Она сжала мой безымянный палец. Когда я открыла глаза, на нем красовалось кольцо. Золотой ободок с мелкими бриллиантами и рубином, вкрапленными в изящную гравировку. Круглый рубин располагался в центре, а по бокам от него – по бриллианту поменьше. Золото придавало кольцу дорогое сияние. Это уже было перебором.

– Прежде чем ты начнешь отчитывать меня из-за денег, – Фиби крепко сжала мою руку, – это кольцо моей матери. Я недавно на него наткнулась, когда перебирала свои вещи. Я не фанатка рубинов, но продать его у меня рука не поднялась. Я подумала, что тебе оно пойдет больше всех.

– Ты не должна была…

– Я хотела. Никому, кроме тебя, не доверю его носить.

– Ты сентиментальная дурочка, – улыбнулась я, крепко обнимая ее. – Оно чудесное. Теперь у меня целых два украшения, – рассмеялась я.

– Хотела отдать его тебе, пока не начала разделывать гуся, – хихикнула она. – Иди расслабься. Отдохни. Хоть раз насладись праздником.

– Ты говоришь так, будто я уже старуха.

– Двадцать пять – почти что преклонный возраст, знаешь ли.

– Мы одинакового возраста.

– Если уж придираться, то я младше всего на десять месяцев!

Фиби отвернулась, чтобы начать готовку.

Я заигралась с кольцом, крутя его на пальце и наблюдая, как оно сверкает, напрочь забыв, зачем вообще пришла на кухню. Когда я повернулась, чтобы выйти в арку гостиной, то врезалась во что-то твердое, в мужскую грудь.

– Ворона нашла что-то блестящее? – промурлыкал Сайлас.

– Подарили, а не нашла, – поправила его.

И тут я вспомнила.

Я должна была купить подарок Сайласу.

Сглотнула, теребя кольцо, надеясь, что он не настолько самоуверен, чтобы ждать от меня чего-то еще. Мне не нужно было на него смотреть, чтобы знать – он смотрит выжидающе.

Сайлас положил руки мне на талию и шагнул вперед, заставляя меня отступить на несколько шагов, чтобы методично поставить меня на одно конкретное место на полу.

– Ты что делаешь? – пробормотала я, косясь на его руки, которые крепко держали меня за бедра.

Он усмехнулся, затем задрал голову, уставившись куда-то прямо над нами. С деревянной балки на потолке свисала веточка омелы, аккуратно перевязанная черной лентой.

– Если я это сделаю, ты оставишь меня в покое?

– А если нет, значит, я могу докучать тебе всю ночь? – Его голос прозвучал чуть громче шепота, пока он нависал надо мной. – Что ж, по мне, так это куда веселее.

Когда я провела ладонями по его плечам, он напрягся под моими пальцами. Я встала на цыпочки, прошептав ему прямо в ухо:

– Неужели все всегда должно быть игрой?

– Похоже, только так и получается удерживать твой интерес.

– Тебе повезло, что я вообще в это играю. – Мой голос был таким тихим, что слова почти растворились в воздухе, когда мои губы замерли в дюйме от его губ.

А потом, словно подчинившись неведомой силе, я поцеловала Сайласа. Его губы задвигались в ответ, будто только и ждали предлога встретиться с моими, ждали приглашения с терпеливым постоянством.

Когда я расслабилась в объятиях, его напряжение растаяло, словно сахар, превращающийся в карамель. Я чувствовала вкус сидра у него на языке – или это был мой собственный? Смесь соснового аромата, пропитавшего комнату, и знакомого запаха табака дразнила мои чувства. Ниточка приятных воспоминаний застряла на кончиках наших языков.

Сайлас прижал ладони к моей талии, и я обмякла в его руках, будто только и ждала этого прикосновения. Одной ладонью он обхватил мою шею сбоку – на этот раз нежно, – большой палец скользнул по моему уху. Сайлас тихо выдохнул, пытаясь перевести дыхание, взять себя в руки, прежде чем углубить поцелуй, слегка отклоняя меня назад, словно отчаянно пытаясь удержать, боясь, что я убегу.

На минуту я забыла о той жгучей потребности быть где-то в другом месте. Обвила его шею руками в попытке не упасть, когда он отклонил меня назад. Я впервые чувствовала, что нахожусь именно там, где и должна быть. Не было никакой сделки, никаких вайперов, никакой смерти, никаких сомнений.

Я прервала поцелуй, вдохнула и поймала его взгляд на себе. Сайлас поднял руку, коснулся моей щеки, затем губ, а потом снова приподнял мой подбородок, чтобы попробовать меня.

– Сайлас, – мой голос дрогнул, – мы не можем.

– Почему нет? – прошептал он с надрывом.

У меня не нашлось достойного ответа.

– Зайдешь ко мне сегодня вечером? – поддразнил он, проводя большим пальцем по моей щеке.

– Мы в одном доме.

– Нет, позже, – усмехнулся он.

– Думаю, такие визиты нужно заслужить.

– Мне купить еще одно здание? Я и это могу.

– Сайлас, – укоризненно сказала я, хотя, признаюсь, фраза была дерзкой.

– Неужели ты будешь так жестока? Особенно после того, как не купила мне подарок? – Он склонил голову набок, не сводя с меня взгляда.

– Мое присутствие – твой подарок. Ведь ты именно этого от меня и добивался, разве нет? – Я высвободилась из его объятий и почти сразу пожалела о том, что его руки больше не обнимают меня.

Впрочем, жалеть пришлось недолго – он перехватил мою руку. Сайлас потянул меня вдоль стены, прочь от всеобщего веселья.

– Скоро ужин…

– Я не голоден, – перебил он, проскальзывая со мной мимо толпы и закрывая за нами дверь моей комнаты.

По сравнению с гостиной здесь было темно и тихо, словно внезапно очнулся от яркого сна. Единственным напоминанием о цвете оставалась тонкая полоска света под дверью – тепло, отрезанное от этой обители одиночества.

Я отступила назад. Приглушенные звуки рождественской музыки и голоса превратились в едва уловимый гул – стены надежно отделяли нас от праздника.

Сайлас приблизился, протягивая руку, но я уклонилась от прикосновения.

– Не будь такой. – Он ухватился за кончик ленты у меня на шее. – Мой подарочек, такой хорошенький, упакованный специально для меня? Ну что ты, не стоило.

У меня перехватило дыхание, когда я почувствовала, как лента стянулась на горле, а затем ослабла, скользнув по коже. Сайлас поиграл ею между пальцев, прижав шелк к своей щеке.

– Бежать некуда, улизнуть не получится, – напомнил он, делая шаг вперед.

Я отступила синхронно с ним, и моя спина врезалась в стеклянную дверь балкона.

Сайлас склонился ниже, закрывая собой свет. В его глазах догорал последний отблеск заката за окном. Я отвела взгляд – нельзя смотреть слишком долго, иначе эти глаза выжгут в сетчатке след, от которого не избавиться.

– Здесь немного жарко, – пробормотал он, скользнув рукой мне за спину, чтобы отодвинуть задвижку на двери, отчего я вывалилась наружу.

Сайлас тут же притянул меня обратно за талию. Мои ногти впились ему в плечи, сжав изо всех сил. Сайлас наклонился, его губы скользнули по моим.

– Хочешь, я в этот раз отпущу?

Я выдохнула короткий, нервный смешок, косясь на край полукруглого балкона.

Свободной рукой Сайлас обхватил меня за талию, убрал ладонь с моей шеи и взял меня за руку. Лента, которую он снял с моей шеи, взметнулась в воздух от налетевшего ветерка, уносясь прочь и становясь все меньше, а затем опускаясь куда-то на улицу внизу.

– Ты бы не отпустил, даже если бы я попросила, – наконец ответила я, и когда холодный воздух ударил в лицо, дыхание перехватило.

От моих слов его медленная усмешка стала шире.

– Сбежать от меня не выйдет, лишь попросив, моя дражайшая мания.

– И что же дальше в таком случае? – промурлыкала я.

Музыка из гостиной едва слышно плыла по ветру. На верхнем этаже было тихо, и только мелодия из приоткрытого окна да запах морозного воздуха будоражили чувства.

Сайлас притянул меня ближе, и мы медленно качнулись в такт музыке – его ладонь на моей талии, мои пальцы в его руке.

– Мы отправимся, куда пожелаешь.

Я рассмеялась, уткнувшись в его плечо.

– А если я хочу за облака?

– Найду способ.

– Даже если это невозможно?

– Думаю, мы уже показали друг другу достаточно невозможного. – Он поднял мою руку, медленно крутанул меня и грациозно наклонил назад. – У всего, что чего-то стоит, есть свое место.

– А где твое? – спросила я. – Твое место?

– Обвито вокруг безымянного пальца твоей левой руки.

Я закатила глаза. Он выпрямил меня, и вдалеке, из главных комнат, резко прозвенел колокольчик.

Мы стояли почти нос к носу. Каждый вздох было невозможно скрыть – морозный воздух выдавал, как часто или как редко мы дышим в присутствии друг друга. Я снова приподнялась на цыпочки, коснулась губами его щеки, затем уха.

– С Рождеством, мистер Форбс.

С этими словами я оставила его и вернулась в тепло праздника. Той ночью за ужином Сайлас к нам так и не присоединился.

Это единение должно было приносить радость. Быть среди своих, купаться в чужом внимании или хотя бы напиваться за чужой счет. Но для меня это была пытка. Мираж из прошлого, что дразнит запретными желаниями. Стоит протянуть руку – и видение рассыплется в прах.

Настоящая елка. Настоящие подарки под ней. Настоящие люди, которые, кажется, и вправду дороги друг другу. Все они – незнакомцы. Как незнакома мне и сама эта концепция.

Праздники никогда не были моим любимым временем, независимо от традиций. Для тех, кому повезло, – это пора радости. Для других – напоминание о том, чего нет, или о том, что Бог не удосужился им дать.

В приюте празднования были стерильными, безрадостными. Несколько столетий назад я только об этом и мечтал. И лишь сны тогда казались реальностью.

А теперь я здесь – непрошеный гость в очередном чужом доме, с чужой семьей.

И все же в моих руках – подарок, который я сжимал так крепко, что побелели костяшки. Подарок для меня. Этот факт удивлял больше, чем все остальное.

Я просидел в одиночестве какое-то время – не знаю, сколько именно. Эдит поднялась, чтобы вручить кому-то еще один подарок. И тут до меня дошло: меня вообще не должно было существовать в этом их рождественском обмене. Она сделала мне подарок по собственной инициативе.

Как же это жалко.

Ускользнуть с праздника оказалось нетрудно. Там царило такое оживление, что моего ухода никто бы и не заметил.

По сравнению с сиянием гостиной коридор – да и любая другая комната в этом здании – казался темным и холодным. Впрочем, этому могли способствовать и потертые полы, и обои, местами отклеившиеся и покрытые подозрительными пятнами, и тот факт, что чаще всего здесь горела лишь половина газовых ламп.

Раз уж Сайлас нашел, чем заняться, я был уверен, что смогу насладиться минутой покоя.

Его комната выглядела нежилой и заброшенной. Я не понимал, с какой стати ему полагается отдельная спальня, когда я вынужден ютиться на диване. Мне даже одеяла не предложили.

Угол с письменным столом был единственным доказательством того, что комната не совсем пустовала. На столе валялись бумаги и отчеты, которые я уже видел – черт, да я же помогал ему с подсчетами.

Я устало опустился в старое скрипучее кресло и взял маленькую фотографию, приколотую к одной из папок. Меня поражало, как мгновенно, по щелчку пальцев, такие деньжищи можно было спустить на призрачную идею женщины. Сайлас не скрывал ни своих амбиций, ни мотивов. Если он и прятал правду в речах, то дела выдавали его с головой.

Среди бумаг лежала небольшая стопка телеграмм, которые я же сам и подшивал, чтобы сохранить порядок. А рядом с ними – еще одна телеграмма. Новая.

Я выпрямился и коснулся уголка пальцем, проведя им по бумаге.

Этой телеграммы я не помнил.

«У тебя время до середины лета. Скоро увидимся.

Левиафан».

Я перевернул записку – вдруг там есть что-то еще. Словно надеясь, что это жестокая шутка. Почему Сайлас мне не сказал?

Я осторожно положил записку обратно, туда, где нашел, – прежде чем моя рука онемела так же, как и разум. Если бы я двигался чуть менее осторожно, меня бы вывернуло наизнанку.

Середина лета. Это слишком скоро.

Я ослабил галстук, расстегнул пару пуговиц на рубашке. Вокруг было слишком жарко, невыносимо. Но влага на затылке оставалась холодной, липкой.

Внутри все бурлило. Я чуть не согнулся пополам. Вцепившись в край стола, прижался лбом к его поверхности, зажмурившись.

Наружу рвался жуткий звук, сначала из нутра, потом из горла. Голова горела огнем – клянусь, боль плескалась внутри, как жидкость, и пар все нарастал, чем дольше это варево кипело.

Нет, все было плохо, и винить в этом стресс я уже не мог.

Мне нужно было заставить Алину понять. Нужно было снова питаться. Не мог же я вечно жить на крысах – их едва хватало на час.

Я извинюсь. Да, это первое, что нужно сделать. Примет ли она мои слова? Этого я не мог знать. Алина непредсказуема, как и ее любовник. Если я отброшу свою гордость, если останусь в долгу – возможно, этого будет достаточно, чтобы подкупить ее.

Теперь мне нужна была только энергия. Того, чего у меня не было. Я держался на выпивке и на не самых светлых мыслях.

– Люка? – послышался голос Эдит.

– Уйди.

– Я пришла проведать…

– Уходи. Пожалуйста. – Меня вывернуло, последнее слово вырвалось почти вместе со рвотным позывом.

Она дернула меня вверх за волосы, спина с глухим стуком врезалась в спинку стула.

– Эдит…

Ее изящные пальцы вцепились мне в лицо, ногти впились в щеки, разжимая рот. Я схватил ее за корсаж, отталкивая. Она не отступила – устроилась у меня на коленях, сжимая в другой руке флягу. Мне на язык полилось что-то горячее и густое, и ладонь Эдит отпустила мое лицо, только чтобы зажать мне рот, удерживая жидкость внутри.

Я уже собирался укусить ее за руку, когда узнал металлический привкус, защекотавший горло, – зубы заныли от облегчения.

Эдит подняла окровавленный палец, все еще сжимая флягу, и приложила его к губам – жест, призывающий к молчанию.

Я выхватил флягу и практически вылил ее содержимое себе в глотку – глотать даже не пришлось. Когда тара опустела, я вцепился в нее обеими руками, словно надеясь выжать еще хоть каплю. В такие минуты любая пища сойдет. Я не мог позволить себе быть разборчивым, даже если кровь отдавала легкой кислинкой.

Эдит забрала у меня пустую флягу.

– Зачем? – выдохнул я между вдохами.

– Ты умираешь с голоду. Долго так не протянешь. – Она плотно завинтила крышку фляги.

– Если она узнает…

– Ты не нарушил никаких правил.

Я уставился на Эдит, вцепившись в подлокотники кресла. Не то чтобы я не мог пошевелиться – просто по мере того, как боль в голове утихала, я все отчетливее осознавал происходящее.

– Я взяла ее в больнице, у пациента, – быстро проговорила Эдит, заполняя повисшие в воздухе вопросы.

– Неважно, где ты ее взяла, Алина подумает, что это от…

– Ты мой единственный друг, – перебила она, устраиваясь у меня на коленях и вздыхая, но все еще не решаясь встретиться со мной взглядом. – Будь я проклята, если дам тебе умереть с голоду.

Я неуверенно кивнул, бросив взгляд поверх ее плеча на дверь.

Эдит смотрела на меня с иным голодом. Тоже с жаждой, но жаждой чего-то более глубокого. Того, чего я не мог ей дать. Эдит подалась ко мне, и я крепко перехватил ее руку. Она почти вздрогнула. Пауза вышла краткой – словно Эдит раздумывала над тем, что хотела сделать, но в итоге решила проигнорировать свои измышления.

И тогда она поцеловала меня.

Ее мягкая ладонь коснулась моей щеки – той самой, онемевшей от шрама. Я почти ничего не чувствовал. Ее губы дрожали, беззащитные, умоляющие меня открыться навстречу. Глаза зажмурились, а она все сжимала меня в объятиях, несмотря на мое сопротивление.

Я смотрел во все глаза, не размыкая губ.

Эдит подняла на меня взгляд, переводя его с моего здорового глаза на слепой – в поисках хотя бы слабой искры интереса. Наверное, ей давно стоило бы оставить попытки прочесть во мне хоть что-то.

Губы Эдит дрогнули, пальцы скользнули по моему шраму – от щеки вниз, к губам. Последняя мольба.

Я взял ее за руку и убрал от своего лица.

– Тебе лучше вернуться. – Я сглотнул. – Пожалуйста.

– Неужели ты не чувствуешь? – Голос ее сорвался, в нем звучало безумие. – Этой тяги?

– Уходи, – повторил я медленнее, и это больше не было просьбой.

Ее ноздри раздулись, губы сжались в тонкую линию. Я учуял слезы еще до того, как они потекли. Она поднялась с моих колен, выдернула руку и попятилась.

Я не мог решить, кому сейчас хуже – ей или мне.

Она вытерла лицо рукавом и вышла, хлопнув дверью.

Я так и сидел, окаменев, за столом. Наконец разжал пальцы, вцепившиеся в подлокотник, пришлось даже размять кисть, чтобы снять напряжение.

Мне нужно было это исправить. Я не мог допустить, чтобы снова стало так плохо, и уж точно не мог полагаться на Эдит.

Мне нужно поговорить с Алиной.

Четверо мужчин стояли на коленях на полу моей лаборатории – связанные, голые, согнутые так низко, что почти касались носами пола. Руки были вытянуты вдоль тел и примотаны к лодыжкам. Ноги тоже связали в этом согнутом положении, чтобы исключить любую возможность подняться, а дополнительным узлом притянули ноги к туловищу.

Такая поза и узлы обеспечивали лучший отток крови – вредить им пока что я не собиралась. Мне нужно было, чтобы они оставались живы для забора материала. Фиби после нескольких экспериментов с веревками выяснила, что в таком положении удобнее всего собирать слюну.

Однако это зрелище больше не шокировало меня, я уже достаточно к нему привыкла, чтобы теперь оценить его в полной мере. Их усталые тела купались в чистом свете зари – недостойные такого прекрасного освещения.

Рты им растягивали специальные распорки, какие обычно используют, чтобы держать рот пациента открытым во время хирургических или стоматологических процедур. Сегодня они служили той же цели, вот только процедура была куда проще.

На полу перед их лицами стояла металлическая миска для сбора слюны. Все, что от меня требовалось, – время от времени опрыскивать им рты из пульверизатора с водой и внимательно следить.

Я опустилась на колени перед одним из образцов, приподняв его голову за волосы. Глаза у него потемнели и припухли от боли. Распорка, растягивающая рот, сделала кожу вокруг губ бледной и сухой. Я взяла стеклянный пульверизатор и прыснула водой прямо ему в глотку.

– Глотай, – приказала я.

Образец вздрогнул и изо всех сил попытался проглотить воду, стараясь не поперхнуться. То же самое я повторила с остальными.

В виске начал пульсировать ровный, нарастающий гул. Веки налились тяжестью. Вдохи давались тяжело, будто я тащила на себе лишний груз. День отдыха обернулся чем угодно, но только не отдыхом. И все же работа требовала продолжения.

– Ты всегда была такой изобретательной.

Я резко обернулась и увидела прислоненную к дверному косяку мрачную тень в образе мужчины.

– Хочешь, устрою личную демонстрацию? И не подкрадывайся так, – предупредила я.

– Если это означает, что я закончу как они… – Люка повел головой в сторону мужчин на полу, и медленная улыбка обозначила ямочку на его щеке. – Вообще-то, я бы не возражал.

– Это потому, что ты безумец.

– Говорит женщина, которая оставила в подарок тысячи зубов.

– Это был не подарок. А предупреждение.

– Так ты все это добываешь? Зубы? Яд?

Я промолчала в ответ и отвернулась к своему рабочему столу, принимаясь собирать пробирки и расставлять их по полкам шкафа, стоявшего рядом. Но даже делая вид, будто занята, я ни разу не повернулась к Люке спиной.

– Я пришел не для приятной беседы.

– А когда ты был приятным? – огрызнулась я.

– Алина. – В его голосе послышалась дрожь. – Может, отложим наши разногласия?

– Какие разногласия? Меня все устраивает.

– Я хочу есть.

– Ты должен соблюдать лишь одно правило.

– Это несправедливо! – рявкнул он, ударив ладонью по краю стола.

Я замерла, медленно подняв на него взгляд.

– Ты говоришь мне о справедливости?

– Я прогибался перед тобой как мог, терпел твое невыносимое поведение. Позволял тебе пинать меня, когда ты злилась.

– Разве ты не заслужил?

– Может, и заслужил, но это ни к чему не ведет. Когда ты уже признаешь, что тебе нужна моя помощь? Сайлас витает в облаках, и лидер из него никакой. Он не знает, что там, снаружи. А мы знаем.

– Мы?

– Ты видела, что там творится. Как функционируют эти пародии на Гнезда, как они себя ведут. Без порядка последнее, что нам нужно – это анархия. Ты и все твои пташки в опасности, если властители этих Гнезд вдруг решат, что еда не должна диктовать им правила.

– Попридержи язык, пока я не сделала это за тебя своими ножницами, – рявкнула я.

Люка шагнул вперед, и его тень накрыла меня. Я отказывалась смотреть в его сторону, продолжая переставлять пробирки под этой тенью. А потом – глухой стук, и рука на моей лодыжке.

Я опустила взгляд на Люку.

Вид его, стоящего на коленях, рисовал сокровенную картину его безмолвных страданий, только сейчас начинающих проступать наружу, подобно тому, как чернила протекают сквозь страницу. Глаза его выглядели хуже, чем просто уставшими – он казался больным. Слезные каналы побледнели, отчего кожа вокруг них покраснела и казалась утомленной. Кожа была пепельной, лишенной того смуглого здорового цвета, которым Люка, незаслуженно, славился. Рука, лежавшая у меня на бедре, слегка подрагивала – нервный тик. Не то чтобы мне было дело до его самочувствия, но он не выглядел способным о чем-либо спорить. Впрочем, зрелище того, насколько жалким он выглядит, несколько подняло мне настроение.

– Алина… – Он сглотнул, голос его был сухим и хриплым. – Тебе нужна моя помощь.

– Ты пытаешься убедить в этом меня или себя?

– Прошу, – взмолился он, глядя так, словно сам зрительный контакт причинял ему видимую боль. – Мне нужно поесть. Я… сделаю все, что угодно. Назови цену – и все будет сделано. Я не хочу быть твоим врагом.

– Мне от тебя ничего не нужно. Ни твоих извинений, ни твоей мольбы, и уж точно ни твоего представления.

– Алина, такое предложение ты получишь лишь раз. – Его рука сжала мою ногу, ногти впились в кожу, почти оставляя след сквозь юбку и чулок. – Я умоляю тебя. Вырви мой язык, перебей колени, выдирай клыки каждый месяц – если это позволит нам двинуться дальше.

Я дернула ногой, скрестив руки на груди.

Он повел руками вверх по моей ноге, сминая юбку в хватке и сцепляя пальцы в замок над моим коленом.

– Пожалуйста, позволь мне поесть. – Слова прозвучали шепотом где-то возле моей ноги, а глаза Люки смотрели на меня сквозь ресницы, и в них читалась какая-то голодная, порочная искра.

Я отступила без предупреждения, и он покачнулся вперед. Следом открыла ящик верстака.

– Хочешь загладить вину? – зародился где-то в глубине горла радостный гул, а в животе запрыгал трепет предвкушения.

Люка медленно поднялся на ноги, настороженный возбуждением, прозвучавшим в моих словах.

Я выудила из ящика небольшую картонную коробочку и с хлопком задвинула его обратно. Затем двинулась к центру комнаты – медленно, шаг за шагом. Я раскрыла ладонь, чтобы коробочка была видна, и выдвинула ее, как спичечный коробок. Там рядками аккуратно лежала дюжина мелких гвоздей. Я перевела взгляд на Люку.

– Раздевайся.

– Прошу прощения?

– Одежду долой.

– Я не…

– Люка.– Я медленно покачала головой.– Поверь, тебе не захочется, чтоб я была твоим наставником в этом деле.

Кадык его дернулся, он неловко покосился на остальных подопытных, после чего расстегнул рубашку, затем брюки, потом исподнее – и вот уже не осталось ничего. По крайней мере, его могло утешить то, что он был не единственным обнаженным существом в этой комнате.

На мгновение мне почудился Виктор. Неловкий, неуверенный, скромный – но в этот раз все было по-настоящему. Люка стянул рубашку с широких плеч, потратив лишнее время на пуговицы, прежде чем аккуратно сложить ее на спинку стула. Его торс оказался невероятно жилистым, волокна мышц едва заметно перекатывались под кожей. Смертоносное телосложение бесполезно, когда ты истощен и обезвожен, полагаю.

Он отвернулся от меня.

Не так-то весело оказаться по другую сторону, верно?

Я опрокинула ладонь, и мелкие гвозди, звякнув, посыпались на пол, образовав небольшую рассыпанную кучку. Шум заставил Люку оглянуться через плечо, прервав процесс аккуратного складывания брюк и нижнего белья рядом с рубашкой.

– Подойди, – сказала я, без каких-либо интонаций, лишенная всяких эмоций.

Люка знал, что это значит, но не стал сопротивляться. Он понимал, почему это происходит. Это было справедливо.

Он осторожно подошел, встретившись со мной в центре комнаты, неловко прикрывая свою наготу. Вскинул подбородок, с последней вспышкой достоинства, вызова.

Когда наши глаза встретились, во мне словно вспыхнул огонь, разгораясь глубоко внутри, так сильно, что, клянусь, дым должен был застелить мне взор. Ярость, возбуждение, сердце билось так быстро. Возмездие – то, чего добиваются очень немногие женщины.

Вся причина, по которой я вообще занялась отравлениями.

Моим истинным предназначением.

Я не смогла сдержать саркастической улыбки.

– На колени, Люка.

Не издав даже намека на неодобрение, он медленно опустился на колени, и лишь когда перенес весь вес на гвозди, впившиеся в кожу, я заметила на его лице легкую гримасу боли. Он ни разу не разорвал зрительного контакта со мной. Эту решимость почти можно было назвать похвальной.

Не желая способствовать моему удовольствию, но готовый сделать то, что необходимо.

Вид можно было улучшить. Я отступила назад, потянувшись за метлой.

– Полагаю, ты все еще помнишь правила. – Я провела ладонью по деревянному черенку, подошла к Люке сбоку и наклонилась к самому уху. – Ради твоего же блага, надеюсь, что так.

Он не ответил. Люка был полон решимости пройти через это испытание. Его глаза едва видели меня. Он стоял прямо на коленях, кожа по краям ран потемнела от крови. Он уставился на маленькое оконце – кажется, на то, в девятой панели которого была трещина, а рядом на старой паутине собиралась пыль. Пара дохлых мух покоилась на подоконнике.

Я отступила, чтобы взять стул, и позволила тому противно заскрежетать по полу, когда придвинула его, чтобы усесться поудобнее рядом с Люкой, лицом к его профилю. В таком виде он был хорош – неподвижный и тихий.

Усевшись с метлой поперек колен, я ждала.

Вскоре он откинулся назад.

Шлеп!

Деревянный конец обломанной метлы обрушился на заднюю поверхность его бедер. Он вздрогнул, но не так сильно, как мне хотелось бы.

Шлеп!

– Я не откидывался, – прорычал Люка сквозь стиснутые зубы.

– Ах, не откидывался? Прошу прощения. – В этот раз я ударила спереди, и он едва не завалился набок.

Я встала, сжимая деревяшку в руках. Мне хотелось, чтобы он дал мне повод. Хоть один повод избивать его до тех пор, пока я не перестану чувствовать руки для последнего удара. Но я сдержалась. Мне хотелось узнать, как долго он будет меня развлекать. Как долго я смогу играть со своей добычей.

Я медленно зашла ему за спину, нависая над ним. Костяшки пальцев побелели от того, как сильно я сжимала черенок. Приглядевшись, я заметила легкую дрожь в его ногах, мелкое подергивание головы. Если он и мог выдержать еще, то недолго.

Я коснулась правого плеча, затем левого, после чего замерла, занеся тупой кончик всего в волоске от его позвоночника и медленно ведя им вдоль хребта до самого низа. Я знала, что он это чувствует, слишком хорошо осознавая, где находится эта палка, какие открываются возможности – все это пропитывал привкус дежавю.

Наконец я двинулась дальше, обходя его спереди.

Казалось бы, наличие предателя в подобном положении должно приносить лишь ликование. Это естественный инстинкт – желать, чтобы те, кто тебя порабощал, страдали, чтобы ощутили ту боль, что когда-то гнездилась глубоко в твоих костях. Я смотрела на Люку сейчас, и власть в моих руках была столь велика, что сама душа моя ликовала. И все же крошечное зернышко печали засело в самой глубине.

Когда-то я считала этого человека другом. Я верила в это всем сердцем. Несмотря на мой возраст, в те годы, стоило кому-то обратить на меня внимание – действительно заметить мою личность, признать мой разум превыше материи и не ждать ничего взамен, – как во мне загоралась девичья искра. Он был моим лабораторным напарником, коллегой, другом. Мое собственное упрямство мешало мне вновь впустить Люку в свою жизнь, я это понимала, но среди всех его недостатков… он был прав. Если я хочу достичь своих целей, мне нужен тот, кто знает нутро зверя не хуже собственных пристрастий. Мне не выжить в их мире без профессионала.

Оставался лишь один вопрос: уступит ли он?

– Как проверяют послушание собаки? – промурлыкала я. – Как дрессировщик, ты должен быть абсолютно уверен, что они усвоили: правила больше никогда не нарушатся.

Люка молчал.

– Посмотри на меня.

Он взглянул исподлобья, сверкая глазами, с напряженными бровями.

– Открой рот.

Искра в его глазах подсказала мне, что просьба ошеломила его, но он неуверенно открыл рот.

– Я многое узнала о вайперах за время, проведенное здесь. – Я сжала его челюсть, приподнимая ее. – Никогда не думала, что такие ничтожества, как ты, могут быть полезны. – Я рассмеялась, ощупывая нёбо и вытягивая вперед клык, надавливая на него, когда тот полностью выдвинулся. Я смотрела, как мышцы десны растягиваются, чтобы вместить его. – Я могла бы избавиться от тебя прямо сейчас. Согласно легенде, ты теперь ни с кем не связан. У тебя нет Гнезда, нет семьи, нет родичей. Понимаешь, ты, может, и считаешь себя умным, раз смог узнать правду насчет моего отца, но я тоже кое-что разузнала о тебе за последние годы. – Я сделала паузу, резко дергая за крупный клык. – Ты использовал яд на тех сиротах или им тоже отказал в этой милости?

Люка вздрогнул и резко отвернулся.

– Они тебя не любят, – выпалил он с горечью.

На моих губах медленно расцвела саркастическая улыбка.

– Вот как? Значит, ты сломался, Люка?

– Они подчиняются тебе лишь из страха, – процедил он сквозь зубы. – Ты опутываешь их своей паутиной и дергаешь за веревочки. Однажды ты перестараешься, и они задохнутся в твоих путах.

Я наклонилась ниже, подобрав юбки, чтобы видеть его глаза.

– Тебе известно, что некоторые самки пауков пожирают собственный вид, своих сородичей, даже самцов, лишь бы выжить?

Челюсть Люки дернулась. Он смотрел на меня уставшими, измученными глазами, белки которых наливались чернотой, а по щеке скатывалась одинокая капля крови.

Я коснулась его щеки, размазывая кровь, провела пальцами по рваному шраму. На губах заиграла мягкая улыбка, сопровождая мои слова:

– Паучихе не нужно душить свою жертву, чтобы та осознавала ее опасность. Достаточно лишь заставить поверить, что она ядовита.

Я вытащила длинную шпильку из волос и полоснула ею по ладони.

Глаза вайпера расширились, когда я встряхнула рукой, забрызгав его лицо красным, словно бросая медяки нищему:

– Это последняя капля моей крови, которую ты когда-либо попробуешь. Следующая может оказаться твоей собственной.

Лесную тропу давно уже протоптали – то ли путники до меня, то ли я сама, позабыв о собственном следе.

Снег отражал лунный свет, которого хватало, чтобы разглядеть забытую дорогу. Он просачивался сквозь промокшую ночную сорочку. Холод ткани сковывал суставы, леденил кости, грозя остановить меня, словно проржавевший механизм.

За деревьями открывалась прогалина – мелкий пруд, застывший, точно зеркало.

В центре, на льду, лежал олень. Еще теплый, только что испустивший дух: он проломил копытом лед. О его тепле напоминал пар, что поднимался в небо, отдавая последнее, пока не иссякнет.

Я шагнула на лед – он выдержал. В его глади отражалось мое мутное расплывчатое лицо, а в глубине, скованные зимним сном, застыли водоросли и пузырьки воздуха.

Я опустилась на колени рядом с оленем, провела пальцами по его шкуре, гладя виновато, словно извиняясь перед мертвым. Его тело по-прежнему хранило тепло – я чувствовала, как жар расходится по ладоням. Больше того – мне показалось, что под шкурой бьется пульс, гудит едва уловимая дрожь жизни.

С внезапным порывом силы одна рука порвала шкуру, за ней – другая.

Горячо. Невыносимо горячо. Я пылаю.

Суставы запястий и локтей оттаяли, к кончикам пальцев вернулась чувствительность, жар разжег внутри меня нечто иное.

Желудок взбунтовался: запах крови и плоти накрыл меня с головой, словно мокрую ткань натянули на лицо, не давая вздохнуть.

Внутри я чувствовала пульсацию. Я рвала плоть, но скользкая поверхность не давала ухватиться. Наконец я нащупала, впилась ногтями и потянула.

В моих руках оказалось сердце. Маленькое для зверя таких размеров, аорта сжималась и разжималась, перекачивая кровь. Поначалу орган подергивался медленно. Я поднесла его ближе к губам. Кровь, стекавшая по локтю, была горячей, вязкой и густой. Когда сердце оказалось возле моих зубов, оно забилось быстрее, быстрее – двести ударов в единый миг.

У меня потекли слюнки, рот наполнился влагой в предвкушении первой пробы. Сначала робкий укус, затем – полный рот. Это был вкус, не сравнимый ни с чем, – вкус жизни. Плоть была такой сладкой, что я не могла остановиться.

Трапеза согрела меня до самой глубины, холод испарился из моего тела. Я размазала кровь ото рта к шее, затем по груди. Она была словно одеяло, теплая ванна, исцеление, которое невозможно было игнорировать.

Я снова погрузила руки в грудную клетку, нащупывая ребра, и с досадой сломала одно, продолжая скрести и выдирать. Я впилась зубами в шкуру, в кожу, в сухожилия, в органы.

Медовая плоть была ароматной, но не так, как можно было бы вообразить. Сложный вкус, подобный вину, запаху пионов… кожа нежная, податливая.

Я лизала шкуру, не смея упустить ни капли, но и не желая растрачивать тепло попусту. Я взяла в ладонь грудь зверя, целуя кожу от грудины до самой шеи.

Я открыла глаза: передо мной была женщина, а не зверь.

Мое тело отшатнулось. Спотыкаясь, пятясь назад, я теряла тепло с каждым шагом. Меня могло вырвать, но тело отказывалось расставаться с трапезой.

Черты ее были чудовищно искажены, но меня не отпускало навязчивое чувство, будто я что-то забываю. Узнавание вертелось на языке, где-то в глубинах разума, но ускользало, стоило приблизиться.

Была ли это защита моего рассудка или просто дурной приступ дежавю – я не могла сказать.

Ее грудная клетка была разворочена.

Неужели это сделала я? Нет, нет… наверняка, это была работа зверя.

Порыв ветра вырвал меня из забытья – тепло покидало тело с той же скоростью, с какой таяли обрывки сна. Тело растаяло в снегу, и пейзаж вновь стал первозданным, кровь выцвела, сравнявшись с белизной полуночного снега.

Взгляд вниз, на свои ноги: края кожи покраснели от мороза.

Мне было знакомо это поле.

Я обернулась – предо мной стоял старый фермерский дом. Внутри жила семья, новая семья. Они были в гостиной. Я видела их смутные тени, марионетками пляшущие перед камином.

Откуда-то взялось глубокое одиночество, пустившее корни. Одиночество это выходило за пределы физического – томительная тоска по чему-то родному.

Тихая, как тень, я вернулась в Гнездо.

– Как ты вообще целишься? – фыркнул я. – Так и плечо вывихнуть можно.

Алина нахмурилась и плотнее прижала приклад к плечу, вглядываясь в прицел. Глаза у нее стали какие-то потускневшие. Дело было не просто в недосыпе.

– Уже лучше. – Я выпустил клуб дыма из сигары. – А теперь стреляй. Любой зверь уже давно бы убежал, нашел пару и наплодил детенышей. Нельзя быть такой медлительной.

– Хватит комментариев. – Она зажмурила один глаз и нажала на спуск. В дереве, что росло довольно далеко от нас, взметнулось облачко пыли. Мы нарисовали несколько мишеней для практики, но попадала Алина нечасто. Ради нее же самой стоило надеяться, что с клинком она управляется лучше.

– Оделась бы теплее, простудишься. Не хватало еще, чтобы наша собственная Энни Оукли скончалась.

– Я же просила без комментариев?

– А ты думала, я буду слушать? Очаровательно.– Я рассмеялся, стянул с себя ушанку и нахлобучил ей на голову. Коричневый мех чуть прикрыл Алине глаза.– Ты почти похожа на настоящего американского первопроходца, дорогуша.

– Ты забыл, что ружье у меня?

– Я бы заволновался, умей ты целиться.

Она неодобрительно цокнула языком, прежде чем опять сосредоточиться на мишени.

– Есть новости о падших? – Она выстрелила снова, пуля на этот раз оцарапала ствол дерева.

– Кое-что есть. – Я прищурился, глядя на дальнюю мишень. – Судя по источникам, с которыми я говорил, они не из местных Гнезд или Гильдий. Те чистые.

– Тогда откуда они берутся в таких количествах?

– Поговаривают, есть колония. Маленький городок, примерно в четырех часах отсюда.

– Почему они думают, что падшие именно из этой колонии?

– Там живут одни вайперы, и ведут они себя довольно грубо. – Я резко вдохнул морозный воздух. – Сказали, поговорить с человеком по имени Кормак.

– Просто… Кормак?

– Сказали, этого будет достаточно. Он вроде как основатель.

– Полагаю, это уже начало.

– Каков твой план?

– Я собираюсь нанести им визит. Надеюсь, все решится мирным путем.

Я рассмеялся, глядя на нее, и слегка закашлялся, когда дым попал в легкие.

– Довольно оптимистично, не находишь? А если они не из дружелюбных?

– Я возьму с собой тебя или Сайласа. – Алина пожала плечами. – Не могут же эти скоты вечно сбрасывать свои ошибки на нас.

– Судя по твоему описанию падших, похоже, они обращены недавно.

– Как ты это понял?

– Обычно падшие более-менее приходят в себя после первой кормежки, но, если они не едят больше суток, тело в отчаянии начинает пожирать само себя. Нагрузка на организм приводит к быстрому упадку. Мозг из-за истощения отказывает первым. От повреждений мозга, к сожалению, нельзя оправиться.

Повисла пауза, на ее лице застыло серьезное выражение. В ней зрел вопрос.

– Гости тоже так сходят с ума после обращения? – медленно произнесла Алина.

– Хуже.

– Насколько?

– Боли больше. У Гостей прорезаются клыки, их тела проходят через множество изменений. Половина не переживает обращения. А половина из тех, кто выжил, умоляет о смерти, прежде чем успевает привыкнуть. У некоторых нет добрых друзей, и им приходится собственными усилиями заканчивать свое существование. Эта боль сильнее всего, что ты только могла бы представить.

Новость заставила Алину притихнуть. Я не желал ее шокировать или пугать этими рассказами – я говорил потому, что это было важно. Если уж ей суждено стать частью этого мира, пусть у нее будет правильное представление о нем.

– Ты знаешь это по собственному опыту?

– Я был Гостем, да.

– Ты помнишь, каково это? Ту боль?

– Словно это было вчера. Ощущалось так, будто плоть хотела отделиться от костей. Мы – выродки. – Я погасил сигару и убрал ее в карман пальто.

Алина обдумывала услышанное. Я почти задался вопросом, откуда такое любопытство… пока не вспомнил, что это Алина, и ее жажда знаний всегда ненасытна.

– Мне скоро нужно будет уйти, – сказала она спустя какое-то время.

– В город? – Я взглянул на солнце, наблюдая, как редкие снежинки сверкают, просачиваясь сквозь ветви деревьев.

– В морг, – пробормотала она.

– Составлю компанию. – Я снова посмотрел на нее. – Разведаю, какие слухи ходят в городе.

Алина окинула меня внимательным взглядом – остаточная нерешительность все еще мешала ей соглашаться.

– Если не возражаешь подбросить, разумеется, – добавил я.

Она кивнула, снова уставившись на мишени, и, выдержав паузу, чтобы тщательно подобрать слова, произнесла:

– Это хороший план.

– Ты читаешь Оскара Уайльда? – Генри пролистал небольшой буклет. – Удивлен. Думал, ты предпочитаешь документальную литературу.

– Полагаю, этот сборник подарил мне один из покровителей. – Я погрузила руки в перчатках глубже в труп, внутренности издали хлюпающий звук, когда я зашла по локоть.

– Как продвигается твое исследование?

– Нормально.

Генри вызвал меня для изучения очередного падшего, которого недавно доставили.

Кровь у него оказалась черной, и он был безнадежно мертв. Словно разложение началось изнутри еще при жизни. Внутренности у таких всегда в ужасном состоянии – будто им приходилось работать впятеро больше обычного, чтобы поддерживать жизнедеятельность. Хуже всего выглядела печень: у всех падших она оказывалась наиболее повреждена. Если здоровая печень отличается насыщенным, глубоко-красным цветом, то у этой ткань была настолько изрубцована, что напоминала цвет горелой говядины. И сердце – увеличенное, совершенно истощенное бешеным ритмом, который требовался лишь для того, чтобы падший оставался в сознании.

Далее следовали физические признаки. Падший был настолько тощим и жилистым, что я отчетливо видела его вены – кожа становилась почти прозрачной, позволяя разглядеть почерневшие структуры под ней.

– Следовало догадаться, что ты уже по локоть в трупе, – прощебетал Люка из дверного проема.

– Это кто? – нахмурился Генри.

– Друг. – Я глубоко вздохнула. – Сказала же тебе ждать снаружи, раз уж так уперся идти за мной.

– Ах да, мы лучшие друзья, очень близкие. – Люка непринужденно вплыл в комнату, с любопытством тыкая в инструменты для бальзамирования.

– Я бы посоветовал тебе держать своих ручных псов на более коротких поводках. – Генри сверлил Люку взглядом. – Они должны знать, что чужие вещи трогать нельзя.

– Я тебе покажу, где раки зимуют, – осклабился Люка через плечо, глядя на Генри.

– Люка! – прикрикнула я, вынимая руки из трупа и направляясь к раковине. – Прошу прощения, Генри, от его компании было не отвязаться.

Люка подошел к раковине и пустил для меня воду.

– А можно этого съесть? – прошептал он.

– Нет, – отрезала я, смывая остатки жидкости и выбрасывая перчатки.

– Вы, очевидно, популярны: сначала блондин, теперь брюнет? Вкус у вас, однако, разнообразный, – пошутил Генри, закидывая ноги на стол и углубляясь в книгу.

Люка оставил меня и уселся на стол рядом с лодыжками Генри, сталкивая его ботинки с поверхности.

– Антисанитария, – с улыбкой произнес Люка. – А ты вообще чем занимаешься, мальчик на побегушках?

– Я гробовщик. – Генри гневно уставился на Люку, но близость рослого брюнета явно выбивала его из колеи. Рядом с черноволосым русским Генри выглядел совсем щуплым.

– Кажется, Алина сейчас больше похожа на гробовщика, чем ты.

– Люка, – предостерегающе произнесла я с другого конца комнаты.

– Он что, ваш надзиратель? – нервно пошутил Генри, переводя взгляд с Люки на меня.

– Друг, – повторила я.

Люка нависал над ним, пока тот сидел, и Генри сглотнул.

– Давайте помогу. – Он поспешно вскочил со своего места.

– Только латунные инструменты нужно почистить, со стеклянной посудой я уже разобралась. – Я забрала свое пальто.

– Ясно, – пробурчал он, косясь на Люку, который занял место рядом со мной.

– Чудесных выходных, Генри! – Я помахала рукой и ослепила его сладкой улыбкой, прежде чем покинуть здание.

Солнце уже садилось, и воздух становился прохладнее. Земля твердела от смены температуры.

– И зачем ты терпишь этого жалкого червя? – спросил Люка, поравнявшись со мной.

– Мне нужно его рабочее пространство, к тому же он помогает мне отслеживать ситуацию с падшими. – Я взглянула на него. – Кстати о них – есть успехи?

Люка покачал головой.

– Сегодня вечером собираюсь наведаться в пару мест, может, перехвачу словечко-другое, пока в городе особо не судачат. Проверил городскую доску объявлений на площади, пока ты была занята, расспросил кое-кого. Там думают, это бешенство.

Я кивнула, засунула руки поглубже в карманы и наблюдала, как облачка застывшего дыхания вьются в воздухе.

– А вообще, чем ты занимаешься? Ну, кроме всего этого?

– Генри я сказала, что хочу стать гробовщиком. У меня и так неплохо получается с химией и обращением с телами. – Я пожала плечами. – Решила, что это неплохой способ занять себя и получить неприметный доступ к крематорию.

– У тебя хобби больше, чем у меня за всю жизнь – работы, – нахмурился Люка. – Ты вообще когда-нибудь устаешь?

– Нет, моя работа никогда не заканчивается, а я предпочитаю делать ее хорошо. Так что, если для этого нужно чуть больше усилий и занятий – значит, так тому и быть.

– Справедливо, – сказал Люка, когда мы остановились перед мастерской. – Зайдешь или сразу домой?

– Мне нужно кое-что привести в порядок, прежде чем вернуться. Передай Фиби, что буду не слишком поздно.

Он кивнул, но бросил на меня понимающий взгляд.

– Точно?

Я кивнула.

Было в этой опеке что-то до тошноты знакомое, приторно-горькое. Словно видение прошлого: прогулки по двору Королевского колледжа, поздние проводы домой. Даже сейчас я не была до конца уверена, что это был спектакль – по крайней мере, не целиком. Блаженное неведение длилось бы дольше, не знай я, какое опасное существо идет со мной рядом. Теперь-то я понимаю: то было представление матерого падальщика, отнюдь не лидера. Возможно, с этого и началось мое умение отличать настоящие привычки от показных – еще одна вещь, которую стоило бы проверить как-нибудь в другой раз.

Люка ушел, быстро растворившись в сумерках города.

Я отперла боковую дверь мастерской и поднялась прямо по лестнице в лабораторию.

Я скучала по старой лаборатории в Лондоне. Сколько инструментов мне пришлось там оставить. Сейчас они, верно, покрываются чудовищным слоем пыли где-то в Лондоне. Продать их я не могла, так что до сих пор плачу налоги. Вернее, за меня платит Фиби.

Я присела на табурет, уставившись на верстак. Даже пальто не потрудилась снять. Мне требовалось уединение, чтобы оправиться от дня, полного общения.

Под верстаком стоял покрытый пылью старый сундук. Черный, с латунной оковкой, на металлическом зажиме – инициалы «Д. Л.».

Мы бежали в спешке. Я упаковала только самое необходимое: инструменты, легкую простую одежду да несколько памятных вещей. Среди них был и отцовский сундук. Я не открывала его – боялась того, что найду, или того, что почувствую. Я знала: внутри он хранил дневники и безделушки, обычно брал их с собой на выставки. Я побросала туда самые важные вещи, вместе с кое-какими оставшимися мелочами. И лишь когда мы распаковывались в Буффало, я обнаружила, что в потайных отделениях внутри спрятаны несколько его дневников.

Я опустилась на колени, придвигая сундук к себе. Большим пальцем стерла пыль с застежки, смахнула налет с рук. Откинула крышку – пыль взметнулась, зашуршала, словно призрак, спасающийся бегством от внезапного движения.

Петли жалобно скрипнули, когда сундук открылся. Внутри лежали кипы бумаг, какие-то разрозненные инструменты и россыпь фотографий.

На одном снимке был мой отец в лаборатории. Он сидел, полуобернувшись к камере, словно его оторвали от бумаг, а вокруг за столом расположились остальные. Рядом с ним сидел доктор Хейс.

Из-за отсутствия цвета трудно было разобрать наверняка, но волосы у отца были светлые, ровного оттенка – блеклый пепельный блонд, без той седины на висках, что появилась у него позже, а глаза сияли так же ярко, как у меня.

К внутренней стенке был приколот мой собственный снимок. Я казалась такой крошечной, с чуть округлившимся лицом – до того, как переросла свои пухлые щеки. На фотографии мне, должно быть, лет шесть. Платье, в котором меня засняли, мне одолжила на этот случай Фиби. Нас снимали в один день: ее отец предложил включить и меня, потому что моего отца никогда не фотографировали. Поскольку снимок делали методом тинтайпа[4], мои бесцветные брови и ресницы проступали на нем куда ярче, чем следовало.

Среди бумаг я наткнулась на стопку неподшитых листов, которые уже перечитывала несчетное число раз, когда мы только приехали. Помню, как боялась заглядывать в работы отца, в его незаконченные труды. Возможно, я страшилась, что это сделает его слишком человечным.

На титульной странице значилось:

«Отравленные люди:

влияние болезней крови и адаптаций на человеческий организм»

Всего пятьдесят страниц, но в них было лишь то, что я уже и так знала. Все, до чего дошла сама. У отца была более простая гипотеза и проработка тщательного технического эксперимента для изучения границ базовых способностей вайперов и тех компонентов крови, что делали их особенными. Было приятно чувствовать себя более осведомленной, чем отец, хоть в чем-то, пусть это и нечестно. Возможно, он знал бы больше, если бы не я. В каком-то смысле у меня имелась фора.

Оказалось, мой отец подозревал о существовании вайперов, но видел в них не созданий, а недуг. Людей, которым можно помочь. До чего же иронично: в этом конкретном случае оптимистом оказался он, а пессимисткой – я. Мой отец все-таки не был идеален.

Я давно не думала об отце. Видимо, когда тебя окружают те, кого ты считаешь частью семьи, потребность скорбеть об ушедших становится не такой острой.

Я смахнула влагу с лица – даже не замечала ее, пока она не собралась на подбородке и не закапала на руки.

До чего же глупы бывают такие чувства? Мне никогда их не понять.

По улице с кирпичными фасадами эхом разносился отчетливый звон металла.

Я отправилась туда, где обычно искала утешение, – в кузницу Джона.

Едва я показалась в распахнутых амбарных воротах, Джон замер, вытирая лицо засаленной тряпицей. При виде меня его лицо озарилось ярче пламени в горне – улыбка кузнеца растопила бы кого угодно.

– Алина! Не ждал тебя сегодня.

– Сама не ожидала, что зайду, – усмехнулась я, усаживаясь на табурет у небольшого деревянного столика. – Конь подкову потерял.

– Я же подковывал его всего пару дней назад. – Джон вскинул бровь. – Ты так и не дашь бедняге имени?

– Боюсь, что нет. Он уже привык, что это его кличка, – рассмеялась я.

– Что тебя тревожит, Ворона? – нахмурился Джон, придвигая еще один табурет и усаживаясь, смахивая тряпицей пыль со стола. – Необязательно придумывать повод, чтобы зайти.

– Сегодня чувствую себя особенно одиноко. – Я потерла шею сзади.

– Эти парни не доставляют тебе хлопот? – голос его прозвучал сурово.

– Нет… ну, то есть да, но я просто чувствую себя немного глупо. Перечитала отцовские записи. Сама не знаю, зачем продолжаю себе напоминать.

– Потому что ты скучаешь по нему. – Джон взял мою руку и сжал ее в своих ладонях. Моя рука казалась такой маленькой и хрупкой. Это пугало – быть уязвимой, говорить с кем-то. Кажется, за последние два года я беседовала с Джоном больше, чем за всю жизнь с отцом. И лишь встретив Джона, я осознала, насколько меня обделяли. Мне казалось: спроси я у призрака отца, какие фрукты я люблю больше всего, он бы ответил – яблоки. Или спроси, как выглядела мать, – он бы запнулся, прежде чем сказать, что у нее черные волосы.

– Не знаю, подходят ли тут такие слова… и это разрывает меня изнутри.

– Всегда помогает сосредоточиться на том, что есть сейчас. Бесполезно спорить, что было и чего не было.

– Пожалуй. – Я взглянула на пылающий огонь, согревающий комнату, словно летним днем.

– Эти парни, новенькие. Они… из тех, змеиных?

– Вайперы, – поправила я. – Да.

– А тот, блондин, – уточнил Джон.

– Сайлас.

– У вас что-то намечается? – поддразнил Джон. – Ты так смутилась, когда приводила его сюда.

– Он предложил мне выйти за него,– ответила я застенчиво, умалчивая, что на самом деле он это потребовал.

– Замечательная новость! – Джон сжал мои руки, лицо его засияло. – А где кольцо?

Я покачала головой.

– Я ничего у него не приняла. Не хочу, чтобы кто-то догадался, откуда у меня средства.

– Похоже, у него дорогой вкус, – рассмеялся Джон. – Когда я делал предложение Элизабет, я скрутил два медных проводка в узел, пока не смог купить что-то приличнее.

Я улыбнулась и кивнула. Не хотелось вдаваться в подробности, но притворяться счастливой было легко. Это лучше, чем гнаться за адреналином и видеть, как кто-то сияет от гордости и радости за то, как складывается твоя жизнь.

– Он хорошо к тебе относится?

Я опустила лицо, пряча румянец. Мне не хотелось отвечать.

– Он хорошо меня знает.

– Но ты счастлива?

– Да, – сказала я, хотя не была уверена, что могу ответить на это с полной честностью, не испытывая чувства вины.

Просто было приятно делиться новостями, которым радуются обычные люди, и притворяться, будто все нормально и хорошо, знать, что кто-то счастлив за меня. Кто-то, кто не ведает, насколько все это усложнило мне жизнь.

За дверью жужжали восхитительные звуки утренней болтовни. Каждое утро мы все собирались за завтраком. Сегодня встали позже обычного из-за промозглой погоды и плохой теплоизоляции в доме.

Я покинула безмятежность простыней и побрела в свою личную гостиную. Пасмурное небо делало комнату тусклее. В камине остался пепел с прошлой ночи – мне было лень его убирать. Разберусь позже. Круглый стол по-прежнему благоухал свежим деревом, гордо возвышаясь посреди комнаты, в вазе осталось несколько плодов. Последний уцелевший апельсин стал моим завтраком.

Пока я чистила фрукт, моего обоняния коснулся еще один аромат.

Я невольно улыбнулась.

– Как трогательно. Прямо старые добрые времена. Вот только обычно тебя выдает сигаретный дым.

Сайлас вышел из кухни с чашкой только что сваренного эспрессо.

– Это такой способ попросить у меня прикурить?

– Что ты здесь делаешь?

– Хотел тебя увидеть.

– И поэтому решил войти без спроса?

– А что, если я вообще не уходил? – Он сделал глоток, на миг задумавшись, оценивая вкус. – К тому же, будь это старое доброе время, я бы не колеблясь смотрел, как ты спишь.

– Не лги, ты и сейчас смотришь.

Он усмехнулся и приподнял плечо.

Я поудобнее устроилась на диване, запахивая шелковый халат, чтобы прикрыть тонкую ночную сорочку.

Сайлас поставил чашку на столик и сел рядом.

– Зачем ты здесь?

– Неужели так трудно поверить, что я просто хотел пожелать доброго утра? – Он рассмеялся и закинул руку на спинку дивана. Пальцы его слегка коснулись моего плеча. Я поежилась.

– Трудно смириться с мыслью о том, что ты способен на какую-либо любезность или доброту.

– Неужели? Должно быть, у тебя совсем скверная память, если ты не можешь припомнить ни единой хорошей вещи, что я для тебя сделал.

Я покачала головой и доела апельсин, оставив горку кожуры на столе – потом использую ее для растопки.

Сайлас взял мои руки в свои. Он стянул кольцо, подаренное Фиби, с моего левого пальца и надел его на безымянный палец правой руки.

– Ты что делаешь?

– Освобождаю место.

– Для чего?

– Ты действительно думала, что я не подарю тебе кольцо после всех этих хлопот?– Он покачал головой.– Ты и правда дурного мнения обо мне.

– Я думаю о тебе худшее.

– Взаимно, – ответил Сайлас, но в его тоне послышалась нотка нежности.

Я закатила глаза и встала.

– Мне нужно переодеться, оставь меня.

Он тоже поднялся и положил руки мне на бедра сзади.

– Я мог бы помочь. – Он смял ткань, потянув ее вверх.

Я стиснула его руки на своей талии, грудь Сайласа прижималась к моей спине – он отказывался уходить.

Внезапно в животе вспыхнула ужасная боль, едва не заставившая меня согнуться пополам. Должно быть, Сайлас заметил перемену в моей позе, потому что тут же обхватил меня руками.

– Что случилось? – прошептал он у самого затылка.

– Ничего. – Я сглотнула, ожидая, пока острая вспышка утихнет. Я попыталась вырваться, но тут по ноге потекла струйка крови.

Глаза Сайласа сузились, и я услышала щелчки.

Тяжело сглотнула.

– Сайлас, – предостерегающе произнесла я, – не надо.

Он лишь крепче сжал мою талию.

– Всю неделю от меня бы пряталась, да? Если бы я сейчас не заметил?

– Прятаться, похоже, бесполезно, – процедила я сквозь стиснутые зубы.

– Ты не хочешь, чтобы я помог? – прошептал он у самого основания шеи, пальцы скользнули вверх по затылку, прежде чем сжать прядь волос в кулак.

Я прикусила губу, сосредоточившись на боли, что пульсировала в коже головы.

– Хочешь, ведь так? – Он облизнул губы, сверкнув раздвоенным языком.

– А если скажу, что хочу?

Он удивленно вскинул брови.

– При одном условии.

– Каком?

Я высвободилась из его рук, стряхнула его ладони и резко развернулась к нему лицом. Отступила назад и выставила ладонь, приказывая Сайласу оставаться на месте.

Бровь его дернулась – он не понимал, что я задумала.

Я пятилась, шаг за шагом, к свету, льющемуся из оранжереи.

Кап. Кап. Кап.

Кровь из-под ног оставляла на плитке мелкие капли, следуя за мной, пока моя спина не коснулась холодного стекла.

Сайлас шагнул вперед.

– Нет! – выкрикнула я.

Он вздрогнул, во взгляде мелькнула тень раздражения.

– Разве ты не любишь смаковать? Уверена, небольшая отсрочка тебе по плечу, – поддразнила я. Потянувшись вниз, приподняла ночную сорочку, открывая лодыжку, затем выше колена – тонкая алая дорожка струилась по внутренней стороне бедра.

– Прошу, – сглотнул он. – Неразумно держать меня голодным слишком долго. – Голос его прозвучал низко, предостерегающе.

– По-моему, ты недостаточно сильно этого хочешь. – Я склонила голову набок. – Ты даже не на коленях.

Челюсть его дернулась, сжалась, пока он переваривал мою просьбу.

Затем он медленно опустился на одно колено, следом на другое – его безупречно накрахмаленные брюки и блестящие туфли выглядели особенно элегантно, царапая пол. Он откинулся на пятки, неторопливо закатывая рукава рубашки до локтей – уже предвкушал мою следующую просьбу.

– Ты слишком далеко для глотка, Сайлас. – Я указала на пол перед собой. – Ползи, – приказала ему.

Он подполз ко мне, опираясь на руки – то на одну, то на другую, заставляя себя не обращать внимания на каждую каплю крови, что падала на пол. Глаза его не отрывались от моих, и я видела, как их заливает чернота.

Когда он оказался возле меня, я подняла ногу и водрузила ему на плечо. Кровь потекла по икре. Сайлас следил за ней, не отрываясь. Но, прежде чем она успела коснуться его губ, я надавила на плечо, прижимая Сайласа грудью к полу.

– Если ты так жаждешь попробовать, придется принимать угощение в любом виде, – промурлыкала я, позволяя крови капать на пол возле его лица.

Поначалу он не двигался, просто осмысливая свое положение.

– Так и будешь тратить кровь впустую? – подтолкнула я, сильнее вдавливая пятку в его плечо. Он бросил на меня взгляд краем глаза, затем медленно провел языком по плитке, размазывая кровь. Глаза его закрылись, сопровождаемые стоном… или, если угодно, всхлипом.

– Хороший мальчик, – прошептала я, и в этот миг он схватил меня за лодыжку. – Отпусти!

– Хватит. Моя очередь, – прорычал он, поднимаясь на колени и перекидывая мою ногу через плечо. Ладони его скользнули вверх по бедру, когда он уперся подбородком мне в живот и взглянул на меня. В глазах горел порочный огонек. – Приподними сорочку для меня, дорогая.

Дрожащими руками я ухватилась за сорочку, потянула ее вверх и зажала ткань у груди. Сайлас придерживал меня за бедро, пока целовал тазовую косточку, затем спустился ниже, оставляя теплый след губ на животе, а после на бедре. Затем перешел к сокровенному чувствительному бугорку – взял его в зубы и нежно посасывал, проводя по нему языком, смакуя меня.

Я тихо застонала, подаваясь бедрами вперед – умоляя о большем.

Его язык путешествовал по коже меж моих бедер. Хотя я и без этого была уже достаточно влажной.

Почему он медлит?

– Ты устроила настоящий беспорядок, – произнес Сайлас, словно укоряя, и взглянул на меня сквозь ресницы, – и заставила меня ждать. Придется это исправить.

– А как же… – Я вздрогнула, когда его язык скользнул между ног, и влажные звуки, которые я услышала, заставили лицо нестерпимо гореть.

Одна его рука скользнула вверх по бедру, а язык проник за влажные складки, погружаясь внутрь. Кровь теперь была совсем рядом. Дыхание Сайласа щекотало при выдохе. Послышался характерный щелчок.

Я перенесла больше веса на окно – изморозь снаружи смягчала жар, пылавший в теле. Я откинула голову назад, прислонившись к холодному стеклу. Мне было жарко, несмотря на погоду, но прохладный воздух от окна помогал этой безумной лихорадке утихнуть.

Ногти Сайласа впились мне в бедра, пока он лизал и всасывал свежую утреннюю кровь. Я чувствовала его взгляд на себе – это обостренное восприятие всего, что я делаю, каждого звука, каждого подрагивания тела под его прикосновениями.

Язык нырял внутрь и выныривал, уделяя внимание клитору,– вся область намокла от крови и слюны, а раздвоенный язык извивался и игрался со мной так, как мне нравилось – он запомнил.

Я не могла заставить себя взглянуть вниз. Зажмурилась, вцепившись в сорочку побелевшими пальцами, но это почти не отвлекало от того, что делал Сайлас.

– П-прекрати… прекрати, – выдохнула я, но это лишь заставило его прижаться ртом плотнее к теплому источнику.

Сайлас снова скользнул внутрь. Это ощущение заставило меня вздрогнуть – я забыла, что у него язык, как у змеи. Двумя раздвоенными кончиками он давил на внутренние стенки, двигаясь вперед-назад, с каждым разом проникая дальше.

– Глубже, – взмолилась я, запрокидывая голову, бедра жадно подавались навстречу его рту.

Он ответил чем-то вроде рычания, доставая глубже и толкая язык вверх, затем заставляя его двигаться в нежном ритме, все быстрее и грубее по мере моего приближения к пику. Рука с моего бедра скользнула на живот – давление стало еще сильнее.

– А-ах! – вскрикнула я, и кровь прилила к щекам. Мне хотелось что-то сказать, но не находилось ни сил, ни слов, и я просто зажмурилась, поглощенная стремительно нарастающим напряжением, медленная пульсация становилась все чаще и чаще, пока…

Я достигла разрядки. Живот свело судорогой, внутренности пульсировали, словно пытаясь выстучать что-то азбукой Морзе. Сайлас высунул язык и провел им по губам, наслаждаясь послевкусием. Он и не подозревал, что я еще не закончила.

Моя нога соскользнула с его плеча, и я заставила Сайласа откинуться назад, опустилась к нему на колени и поспешно схватилась за его брюки.

– Мне нужно, чтобы ты был во мне, сейчас же, – выдохнула я.

Он не стал возражать, но мое требование заставило его быстрее расстегнуть брюки.

Я расположилась над его членом, но в короткий миг ясности вдруг заколебалась. А потом поняла – я не желала ни остроты ума, ни ясности мысли. Мне хотелось опьянеть, раствориться, делать лишь то, что дарит наслаждение.

Я стала опускаться, пока его горячая головка не скользнула внутрь. Он погрузился полностью, возможно, слишком резко, чтобы успеть привыкнуть, и я вздрогнула. Обвив руками шею Сайласа, я прижалась ближе, насаживаясь на его член, отчаянно желая, чтобы он вошел так глубоко, как только позволит мое тело. Я не забыла, какой он толстый, и каждый раз любила это ощущение. Оно добавляло дополнительную остроту, которую я уже не могла различить, – боль и удовольствие сплелись в едином танце, точно две птицы в брачном полете.

Близость Сайласа позволяла мне слышать каждый вздох, каждый стон, срывавшийся с его губ, пока он погружался в меня.

– Еще… пожалуйста… – умоляла я, двигаясь бедрами у него на коленях.

– Ты получишь все… я хочу дать тебе все, – прорычал он, кусая меня за плечо, пока одна его рука сжимала мой затылок.

Мои колени скребли по плитке под нами. Сайлас перестал проникать глубже, осторожно сдерживая себя, чтобы шипы не могли до меня добраться, – значит, он был близок к завершению.

– Сделай это, – прошептала я ему, игриво лизнув ухо. – Сделай меня своей, – взмолилась, двигаясь все грубее.

Он издал сдавленный стон, а после с силой сжал мои бедра, чуть опустил их вниз и удержал там. Между ног стало больно – шипы впились в стенки влагалища, фиксируя меня в одном положении, пока Сайлас изливался в меня с каждым толчком.

Я положила голову ему на плечо, вцепилась пальцами в широкие плечи, сосредоточившись на пульсации, а не на боли, хотя та утихала по мере того, как яд из шипов делал свое дело. Даже с концентрированной дозой, что я изготовила для себя, ничто не могло сравниться с Сайласом. Никакое блаженство не сравнится с моим светловолосым несчастьем.

Его руки обвились вокруг моей талии, крепко сжимая бедра. Он переводил дух.

– Мне нравится, когда ты так эгоистична, – прошептал он мне на ухо.

– Ты просто оказался в нужном месте в нужное время. Не обольщайся.

– Это как-то не вяжется с тем, как ты умоляла меня…

– Заткнись. – Я ущипнула его.

– То есть сейчас не время говорить, что от тебя сегодня особенно разит фертильностью? – поддразнил он.

Я метнула на него испуганный взгляд и ущипнула снова.

– Это не смешно. Ты сам говорил, что мы биологически несовместимы.

Мгновение – и он поменял нас местами. Моя спина встретилась с полом жестче, чем хотелось бы. Его пальцы сжали мой подбородок.

Сайлас тихо рассмеялся, пальцы впились мне в щеки, а после он поцеловал меня, медленно двигая бедрами – его член с шипами все еще был внутри.

– Это не мешает мне фантазировать.

– Ты больной.

– Получается, ты – недуг, что отравил мой разум, пока в нем не осталось ничего, кроме тебя?

Я оттолкнула его лицо, глухо стукнувшись затылком о плитку,– смотреть на Сайласа я отказывалась. Что на меня нашло – не знаю, но сил переживать уже не осталось. Пол холодил спину, спазмы утихли, и меня охватило дикое желание залезть в ванну и помыться.

Первый этаж жил совсем другой жизнью, нежели моя комната, – и дело было не только в атмосфере, но и в освещении: здесь оказалось куда светлее. В просторном холле по креслам и диванам расселись девочки, наслаждаясь обществом друг друга.

Мы решили, что Гнезду нужно место для общих сборов, поэтому первый этаж целиком отвели под коллективные помещения. Так одна из квартир превратилась в библиотеку, кухня с самой современной утварью – в столовую, гостиная с огромным камином – в комнату отдыха, и так далее. В центральном холле расставили множество кресел и диванчиков, чтобы можно было болтать и проводить время вместе, а от лестницы к узкому коридору, ведущему к парадной двери, проложили длинную ковровую дорожку.

– Кто-то сегодня поздно встал, – поприветствовала меня Фиби у подножия лестницы. – Наконец-то выходишь?

– Надо покормить Эдит после того, как закончу кое-какую работу в лаборатории. Я ненадолго, – заверила ее, поморщившись, когда живот снова кольнуло.

– Тебе нужно что-нибудь от боли? – предложила Фиби, переводя взгляд с моего живота на лицо.

– Нет-нет, первый день всегда самый тяжелый. Если станет невмоготу, в лаборатории есть настойки.

– Как скажешь. – Она пожала плечами. – На рынок сегодня можно не ходить, со вчерашнего запасов хватит на что-то новенькое. Думаю приготовить охотничье рагу.

– Принято. – Я забрала пальто.

Фиби бросила на меня странный взгляд – что-то затаенное сквозило под маской вежливости. Какая-то неловкость, словно ей хотелось поморщиться от того, что она собиралась сказать, но сдержалась ради приличий. Мгновение длилось недолго, прежде чем она вернулась к компании, наслаждающейся утренним чаем.

Я не могла точно определить, что делало нашу компанию особенной, но мы определенно отличались от других. Между нами существовала особая близость – связь, рожденная травмой, всем, что мы создали вместе и через что прошли.

Впрочем, некоторые из нас – особенно Ребекка – снова превратились в ледяные статуи, будто и не знала она нас все эти годы. Возможно, я просто пытаюсь найти оправдание ее травме. Мне и вообразить подобное было трудно, но даже с подругами она держалась отчужденно. На Мэри почти не смотрела.

Я обмотала шарф вокруг шеи и шагнула к двери. Рука перехватила мое запястье.

– Уверена, что стоит выходить в таком виде? – Сайлас оглядел меня с пристрастием.

– На мне ничего необычного…

– Я не о том.

Кровь прилила к моим щекам. Тон, которым Сайлас это произнес, заставил меня почувствовать себя последней распутницей.

Фиби метнула на него сердитый взгляд, что-то шепнув Мэри, стоявшей поблизости.

– Меня не будет меньше часа. Не вижу проблемы.

– Не может кто-нибудь другой сходить? – возразил он. – Это же пустяковое поручение. Отправь кого-то еще. Кого-то не такого… заметного.

– Мне начинает казаться, что ты меня оскорбляешь. – Я вырвала запястье из его руки.

– Позволь помочь.

– С чем? Держать мою плетеную корзинку? – рассмеялась я.

Сайлас отпустил мою руку и нахмурился. Поза его была напряженной – явно чувствовал себя неловко. Я не понимала, то ли из-за нашей встречи наверху, то ли потому, что волновался. В любом случае, сопровождающий мне не требовался.

– Обещай, что не пойдешь за мной, – предупредила я.

– Скажи, куда идешь, и я останусь на месте.

Я стиснула челюсть, чувствуя, как дергается бровь.

– Только в лавку, а потом сразу в больницу. Может, еще прикуплю что-нибудь к ужину.

Он всматривался в меня, будто выискивал обман, скрытый замысел. При всей нашей натянутой вежливости не требовалось особой чуткости, чтобы ощутить в Сайласе ту глухую тревогу, которую я уже научилась угадывать.

Я отправилась в город пешком, а не верхом.

В лаборатории особо ничего не делала. Хотелось бы сказать, что я продуктивно работала, но большую часть времени я либо отвлекалась, либо витала в облаках. Все, на что хватило сил, – вымыть стеклянную тару перед тем, как взять свежую кровь для Эдит.

Аппарат для переливания крови гордо возвышался на верстаке, рядом лежала марля, приготовленная для забора. Когда я открыла ящик, чтобы достать жгут, взгляд упал на бутылек с моим специальным раствором яда. Там почти ничего не осталось, но в последнее время я не могла позволить себе выделить его из общих запасов.

Я проигнорировала невыносимый зуд в затылке – нужно было сосредоточиться на деле.

Установила аппарат на столе: одна трубка вела в стеклянную бутыль, другая предназначалась для моей руки – принцип работы был как у обычного переливания.

Я набрала последние капли золотистого раствора в стеклянный шприц, изучая его на свету.

Еще один раз.

Вторгшись в нервы, раствор мгновенно погрузил меня в состояние безмятежности. Любая прежняя боль растворилась вместе с памятью о ней.

Я провела ладонями по лицу. Воздух, казалось, стал чище – он остужал меня изнутри. Я чувствовала себя пассажиром в собственной жизни, так почему бы не заняться хоть чем-то, что мне подвластно?

Я едва помнила, как надела пальто. Я плыла сквозь сцены, точно по книжке с картинками. Сначала была лаборатория, потом лестница, а затем другой образ – как моя юбка собирает снежинки, пока я иду по тротуару. В руке у меня была корзинка, и я трижды проверяла, на месте ли бутылек для Эдит.

Но несмотря на провалы в памяти, мне стало легче. Может, забывчивость – часть этого облегчения?

Время, видимо, тоже ускользнуло от меня: солнце почти исчезло, оставив после себя лиловые сумерки. Скоро должны зажечь фонари.

Я замерла на мгновение, глядя на проступившие звезды. Не смогла сдержать улыбки, когда они подмигнули мне, затухая и вспыхивая вновь – я смотрела на них затуманенным взглядом.

Мои мысли прервало единственное, что могло заставить мое сердце испуганно забиться. С другой стороны улицы донесся приглушенный булькающий звук из сдавленного горла.

В этот час экипажей уже не было – большинство горожан разъехалось по домам, лавки закрылись на день после Рождества.

На противоположной стороне улицы стоял сгорбленный мужчина, прикрывавший лицо шляпой. Одет он был прилично – добротное пальто, хороший покрой, – но внешность его была далека от собранности. Плечо перекосило на один бок, он прихрамывал, выходя на мостовую.

Нутро скрутило, накатила волна нервной дрожи.

Он замер. Поднял голову, трясясь, словно это требовало неимоверных усилий. Медленно из-под полей шляпы проступило его лицо – бледное, болезненное, отчего даже снег рядом с ним казался грязно-белым. Он заковылял вперед, прихрамывая все быстрее, едва завидев меня.

Я резко попятилась – внезапный выброс адреналина вызвал головокружение, ноги заплетались.

Мужчина приблизился быстрее, чем я ожидала, и вдруг повалил меня в снег на аллее. Он сдавленно хрипел, шипел и царапал меня. Я выставила вперед руку, и он впился зубами мне в ладонь. Я закричала, но не смогла вырвать руку из его челюстей.

Я потянулась к корзинке и свободной, дрожащей рукой схватила бутылку, со всей силы ударила ею по лицу нападавшего – несколько капель моей крови брызнули ему в рот.

Когда я попыталась встать на колени, он вцепился пальцами мне в ногу и впился в нее зубами, зарычал, как дикий зверь, и, мотнув головой, разодрал мне икру. Вырвавшийся из горла вой быстро заглушило прерывистое рыдание. Некогда было думать. Я не могла позволить себе впасть в шок.

Я разбила бутылку о кирпичную стену переулка и вонзила осколки мужчине в шею, в плечо – куда только могла дотянуться. Он не отпускал мою ногу, пока я не всадила ему в лицо остатки бутылки, а затем пнула осколок свободной ногой, загоняя глубже. Должно быть, стекло попало в глаз и проникло в мозг – тело его обмякло совершенно внезапно.

Я отползла. Жгучая боль в ноге была слишком сильной, чтобы яд в моем организме мог полностью ее заглушить, но он определенно помогал сохранять спокойствие. Я прижалась к стене, зажимая кровоточащей рукой рану.

Перед глазами одна за другой заплясали цветные точки, пока не затянули все пеленой. Звуки и краски слились в симфонию беспамятства, и все, что я видела, – красная кровь за закрытыми веками.

Распахнув входные двери, я даже внимания не обратил на медсестру за стойкой.

– Сэр! – крикнула та, но я уже был на полпути вверх по лестнице.

Я толкал двери одну за другой, позволяя им с грохотом биться о стены и жалобно скрипеть при закрытии.

Фиби и Эдит жались у кровати, тихо переругиваясь между собой. Я не стал вслушиваться – сейчас было не до разговоров.

Когда я приблизился, зрелище, открывшееся передо мной, вызвало во мне истинное омерзение. Дрожь вернулась в руки – та же, что была, когда я наблюдал припадок Алины, только теперь это был настоящий ужас. Неконтролируемая, рефлекторная реакция. Она потрясла меня, и я не стал притворяться, будто это не так.

Алина была мертвенно-бледна, почти пепельного оттенка. Ни в губах, ни в щеках не осталось и следа розового – лишь вокруг глаз слегка покраснело. Рука ее была замотана бинтами, но кровь уже проступала сквозь марлю. То же и с ногой: повязка на икре пропиталась алым, пачкая дешевую больничную сорочку.

– Вы так и будете стоять столбами? Повязки нужно сменить! У нее начнется заражение, если вы будете такими безрукими! – рявкнул я на них.

Эдит и Фиби смотрели на меня с ужасом. То ли из-за крика, то ли потому, что они велели Люке не сообщать мне, что нашли Алину. А чего они ожидали? Думали, я не замечу ее отсутствия? Она обещала вернуться – и не вернулась. Я выслеживал ее два года. Еще один день был пустяком.

– Алина?

Я придвинул табурет к ее койке.

– Она спит уже пять часов, – сглотнула Эдит, нервно теребя ногти.

– Что случилось?

– Нападение падшего. Она отбилась от него половинкой стеклянной бутылки, – ответила Фиби. – Эдит нашла ее.

– И ты не подумала мне сообщить?

– Ты бы устроил истерику, что сейчас и делаешь. Мы и так рисковали, привозя ее сюда. Эта больница ближе, чем наш дом.

– Принеси свежие бинты. – Я щелкнул пальцами, указывая Эдит на шкафчики.

– Тебе нужно успокоиться.

– Вы проверили ее на обморожение? Сотрясение?

– Сайлас.

– Когда она в последний раз пила воду? Она выглядит обезвоженной.

– Сайлас!– рявкнула Фиби.– Хватит пилить меня, безмозглый дурак! Твоя беспечность чуть не убила ее во второй раз!

Она перегнулась через больничную койку и залепила мне звонкую пощечину – едва шею не свернула.

Я стиснул челюсть и медленно повернулся к ней.

– Успокойся, – предостерегающе произнесла Фиби.

– Как я могу быть спокоен? Как ты можешь быть спокойна? – фыркнул я.

– С ней все будет хорошо. – Фиби придвинула стул и села с другой стороны кровати Алины. – Ты злишься не на то.

Я удостоил ее суровым взглядом, затем взял руку Алины. Холод ее пальцев всегда был одним из моих любимых ощущений, но только не сейчас. Сейчас я словно держал кусок льда. Кровь пропитывала марлю, расползаясь алым пятном с розоватым ореолом по краям, просачиваясь сквозь волокна ткани.

Фиби была права: я злился не на то. Нужно сосредоточиться на другом – вырвать с корнем каждую руку, что посмела к ней прикоснуться. Мне было все равно, возненавидит ли меня Алина за то, что вмешиваюсь, но я не мог позволить, чтобы такое продолжалось.

– Люка считает, что за этим стоит колония вайперов где-то за Буффало, – сказала Фиби. – Алина планировала навестить их.

– Она никуда не пойдет.

– Если ты ее не пустишь, она найдет способ отправиться сама.

– Хорошо, тогда я пойду с ней.

Фиби открыла рот, чтобы сказать что-то еще, но, ради нее же, я был рад, что сестра промолчала. Жевательные мышцы сводило от того, как сильно я стискивал зубы. Больница вызывала у меня омерзение. Все здесь было таким белым и стерильным. Окна почти не сдерживали холод.

– Ей здесь не место. Где ее одежда? – фыркнул я, вставая и заглядывая под кровать и по углам, отдергивая шторку.

Эдит наконец вернулась с бинтами и свежим бельем.

– Не стоит ее перекладывать…

– Мне все равно, она едет домой. Ей нужны теплые одеяла, отдых и нормальная еда, а не эти пайковые объедки. – Поняв, что одежды не найти, я сбросил с себя тренчкот, укутал Алину и застегнул поверх больничной сорочки.

– Сайлас, ты ведешь себя неразумно, – начала Фиби.

Остальное меня не волновало. Я осторожно подхватил Алину на руки, прижимая к груди, и направился к двери.

Похоже, никто в этом заведении не был способен даже присмотреть за ней как следует. Давно пора было взять все в свои руки. Она больше не скроется от моего взгляда. Никогда.

Я возвращалась в сознание. Простыни липли к влажной коже. Мне редко когда бывало так жарко.

Я пошевелила пальцами ног – движение отозвалось острой болью в икре, выжав стон из отяжелевшей груди. Пальцы рук еще слушались, но один ныл сильнее остальных. Я не могла им пошевелить.

Я приоткрыла глаза – свет был мутным, нужно привыкнуть. Я снова находилась в своей комнате: балконные двери пропускали мягкий свет, ярко отражавшийся от снега на крышах и заливавший мои апартаменты. Я прищурилась, глядя на руку, и с удивлением обнаружила, что она не только замотана бинтами, но и поверх нее лежит чья-то чужая рука.

Сайлас стоял на коленях, уткнувшись головой в скрещенные руки, моя ладонь покоилась в одной из них, прижатая к его щеке. Сайлас был прекрасен во сне – особенно потому, что молчал.

Он просидел так всю ночь? На нем все еще была вчерашняя одежда. А я сама оказалась укутана в его тренчкот. Неудивительно, что вспотела.

Когда я приподнялась, острая боль в ноге прострелила конечность. Из тумана в сознании всплыли размытые воспоминания. Я порылась в простынях, осторожно высвобождая ногу, осмотрела повязку на икре, затем на руке.

Какой же ужас.

Я выскользнула из кровати, стараясь не разбудить спящего льва, и высвободила свою руку. Прихрамывая, вышла из комнаты и направилась вниз. Вцепившись в перила, я осторожно спускалась по одной ступеньке, боясь перенести вес на больную ногу.

Девочки собрались в гостиной. Кто-то обменивался подписками на журналы, кто-то занимался рукоделием, а кто-то по-прежнему пытался проснуться, попивая утренний кофе. Казалось, будто ничего не случилось – или им просто все равно.

Моя нога ступила на скрипучую ступеньку, и все разом обернулись.

Я ждала приветствий, но в ответ раздались лишь вздохи, а затем – тишина. Слишком сурово было осуждать их за равнодушие. Я начинала подозревать, что они просто ничего не знают.

– Алина! Ты зачем встала? – Фиби вырвалась из компании, с которой болтала, и кинулась ко мне с нервным смешком, который ничуть не смягчил нахмуренный лоб.

– Мне стало душно. – Я оглядела девушек – они бросали в мою сторону настороженные взгляды. – Что-то случилось?

– Нет-нет! Просто они еще не слышали, что произошло.

Я оглядела себя. Больничная сорочка пропиталась кровью там, где была раненая нога, а рука требовала свежей повязки.

– Им незачем знать. Это несчастный случай. Единичный.

– Правда думаешь, что утаивать информацию – лучшее для нашей группы?

Я ответила на этот намек убийственным взглядом. Фиби была не совсем неправа, но тон мне не понравился.

– Ладно. Помоги мне собраться. Я хочу подготовить вещи, пока Сайлас не проснулся.

– Ты не поедешь одна.

– Поеду.

– Я сама разбужу Сайласа, если не согласишься взять хоть кого-то. Ты ранена и не в своем уме.

– Я совершенно в своем уме, а теперь помоги мне одеться. – Не дожидаясь ответа, я уже ковыляла вверх по лестнице – задача потяжелее, чем спуск.

Теперь, когда утренний туман рассеялся, боль вгрызалась все глубже. Словно корни прорастали сквозь ногу, пульсируя до самого костного мозга.

Фиби шла следом, но выражение лица у нее было скорее неохотным: она переводила взгляд с меня на ступеньки и двигалась неуверенно.

Когда мы добрались до верхнего этажа, Сайлас уже проснулся и развалился в кресле с чашкой кофе.

– Куда-то собираешься? – Он склонил голову набок, глядя на меня.

– Небольшая прогулка. – Я метнула в Фиби испепеляющий взгляд, будто она была с ним заодно, хотя Сайлас и без чужой помощи отлично умел добиваться своего.

– Моя сумка уже собрана. Предпочитаешь верхом или в повозке? – отозвался Сайлас.

– Я верхом, а ты остаешься здесь, с Гнездом.

– Предлагаю компромисс: повозка. Верхом ты с такой ногой не проедешь. Я отнесу сумку вниз.

Он поднялся с кресла и закатал рукава.

– Никто из вас меня не слушает, – проворчала я.

– Если бы мы тебя слушали, ты была бы уже мертва. – Фиби проследовала за мной в спальню.

– Встречу вас внизу, – проговорил Сайлас. Он был куда бодрее, чем я ожидала, учитывая то, каким уставшим он выглядел. – Надо выезжать как можно скорее. На полпути к городку есть гостиница.

Я выбрала небольшую сумку. У меня было мало вещей.

– Можешь взять четыре блузки и юбки? Одну надену сейчас, остальное упакую. Ах да, шерстяные чулки, четыре пары. Укутаюсь слоями, – я перечисляла, что нужно, стаскивая с себя одежду.

– Не хочешь подождать? Или отправить Люку с Сайласом одних?

Фиби протянула мне корсет и шерстяные чулки.

– Что же я за дипломат, если не могу явиться лично? – Я присела на край кровати, натягивая шерстяные носки поверх чулок, действуя особенно осторожно с раненой ногой. – К тому же, я бы не доверила этим остолопам даже воду из дырявого ведра самостоятельно вычерпать.

– Быть влиятельной фигурой – значит уметь отправлять других даже на такие мелкие дела, как расследование происшествий. – Она села позади меня, застегнула корсет спереди, а затем принялась затягивать шнуровку на спине.

– Это наверняка выставило бы меня слабой. Я не желаю прятаться от конфликтов. – Я встала, надела нижнюю юбку и накидку на корсет.

– Стоит выбирать сражения с умом. Возможно, впереди ждет нечто посерьезнее. – Она подала мне блузку и юбку.

– Я выбираю это сражение. – Я оделась и застегнула небольшой дорожный саквояж, взяв только самое необходимое. – Помоги мне спуститься, пожалуйста.

Даже когда я наступала на ногу, шерстяные чулки держали плотно – тепло и безопасно. Сапоги давали дополнительную опору лодыжке. Единственное, чего не хватало для полного комфорта, – онемения.

Когда мы спустились, Сайлас и Люка уже стояли у входной двери и о чем-то говорили. При нашем приближении они разом замолчали.

– Я готова, – сказала, поставив сумку на пол.

– Нет, не готова. – Люка нахмурился. – Где твое пальто? – Он всплеснул руками, словно я обязана была сама догадаться, и направился к гардеробной. Честно говоря, мне и в этой одежде уже было жарковато. – Держи. – Он заставил меня надеть меховую накидку.

– Такое чувство, будто матушка моя и не думала умирать – просто переселилась в вас, чтобы меня донимать, – буркнула я, указывая на всю компанию.

– Прибереги жалобы на долгую дорогу, разговоры согревают, – рассмеялся Люка, опираясь локтем на плечо Фиби, хотя та одарила его кислым взглядом.

– Выезжаем. Если отправимся сейчас, до гостиницы доберемся засветло. – Сайлас нетерпеливо взглянул на часы. Подхватил мою сумку и вышел.

Я обернулась к Фиби.

– Несколько дней без нас справитесь?

– Проще простого, да? – Люка игриво обвил рукой плечи Фиби. – Несколько дней – пустяк.

Я метнула в него суровый взгляд, помедлила и толкнула входную дверь.

День выдался ясный, отличная погода для путешествия. Единственная проблема заключалась в том, что путешествовать придется с Сайласом, приклеившимся ко мне, точно пиявка. Он уже пристегивал повозку к моей лошади.

Я запрокинула голову, уставившись в небо. Сквозь зубы вырвался резкий выдох.

Возьми себя в руки. Всего два часа пути. Ничего страшного. Просто сделай это.

Я приблизилась. Сайлас предложил руку, но я ее проигнорировала – только крепче сжала поводья. Он забрался на сиденье рядом и поморщился, когда я снова потревожила больную ногу.

Девочки столпились в тени дверного проема. Фиби стояла на свету, осторожно махая рукой.

Я редко оставляла своих девочек одних, и, признаться, это наполняло меня гадким страхом. Осознание, что Фиби с ними, немного утешало, но не настолько, как хотелось бы.

Повозка тронулась, отрывая колеса от слежавшегося снега.

Я действительно это делала – оставляла их. Если дам сей мысли хоть немного укорениться – меня стошнит, не пройдет и пятнадцати минут.

Через плечо я видела Фиби. Маленькая, удаляющаяся фигурка в розовом стояла на пороге, тоскливо глядя вслед, как вдова на причале.

«С ними все будет хорошо,– внушала я себе,– все они будут в порядке».

Когда мы выбрались из города, зданий и домов на пути стало появляться все меньше, пока их не сменили деревья и бесконечная дорога. Мы ехали молча, и это было даже к лучшему – я предпочла бы, чтобы Сайлас вообще не открывал рта.

Утренний воздух был свеж и чист. Мороз творил свое волшебство, приглушая пульсирующую боль в ноге и руке, хотя через какое-то время поводья, трущиеся между пальцами, должны были начать доставлять неудобство.

– Ты будешь игнорировать меня ближайшие полтора часа или все же подаришь мне беседу? – заговорил Сайлас мне в ухо, согревая мою шею своим теплом.

– Я не в настроении.

– А как насчет «услуга за услугу»?

– Ах да. Твое любимое.

– Наше любимое.

– Хорошо, давай.

– Зачем ты отравила своего отца?

Слова Сайласа звенели в ушах, как нестихающий гул.

– Не говори так.

– Разве это неправда?

– Это был несчастный случай.

– Я думал, несчастным случаем было отравление его ассистента.

– Это был один и тот же случай. – Голос дрогнул. Я была благодарна, что Сайлас не видит моего лица. – Я не знала, что они будут пить вместе. Надо было самой разлить вино, предложить, когда он отделится от отца. Заманить куда-нибудь…

Судя по отсутствию ответной реплики, я поняла, что Сайлас почти пожалел о своем вопросе.

– А что насчет твоих родителей? – спросила я, прочистив горло. – В последний раз, когда я видела твоего отца, мне было, наверное, всего шестнадцать, – сменила я тему.

При этих словах Сайлас напрягся, переменив позу рядом со мной.

– Уточни свой вопрос.

– Какой была твоя мать?

– Почем мне знать. – Голос его был бесстрастным, слишком ровным, он будто желал защититься от любых эмоциональных проявлений. – Она была блондинкой.

– Весьма содержательно, – пробормотала я. – А отец?

– Тоже блондин, – сухо ответил Сайлас.

– Хорошо,– вздохнула я.– Что ты можешь рассказать мне о своей семье?

Он помедлил.

– У меня двенадцать сестер, включая Фиби.

– Это уже начало. – Я взглянула на него, но он смотрел прямо перед собой, скрестив руки. – Ты помнишь кого-нибудь из них?

– Я помню первых пятерых, остальные для меня загадка. – Он порылся в карманах в поисках сигарет. – Я навещал Фиби почти каждый год с ее рождения. Никогда не забуду эту рыжую макушку, когда впервые ее увидел. – Сайлас помедлил. – Мы с Фиби провели вместе достаточно времени, больше, чем с кем-либо из остальных. Других сестер выдавали замуж почти сразу же, глазом не успеешь моргнуть, так что я научился не привязываться. Просто совпадение, что я оказался в Лондоне, когда объявили о рождении Фиби.

– И в этот раз ты привязался?

– Как можно не привязаться? Когда в этот мир является нечто столь крошечное, невинное, не запятнанное ничьей виной, и оно оказывается у тебя на ладони, – в тебе что-то меняется, когда понимаешь, что ее ждет та же участь, что и остальных.

– Остальных?

Сайлас махнул рукой:

– Я просто не хотел, чтобы она исчезла, как все прочие, вот и все. – Он протянул мне сигареты, но я отказалась. – У меня вышла серьезная размолвка с отцом, когда ей исполнилось шестнадцать, и я не навещал ее какое-то время. Мы расходились в некоторых обычаях, которые отец считал традицией.

– Каких именно?

– Неважно. Жаль, что я не продолжал ее навещать, – может, тогда она не была бы так зла, когда я объявился несколько лет назад.

– Зачем ты вернулся?

– Я сказал ей, что вернулся ради городской жизни, и чтобы заваливаться к ней на вечеринки, – рассмеялся Сайлас. – Она так разозлилась на меня. Говорит, из-за того, что я ем ее гостей, но я знаю: часть этой злости – из-за моего долгого отсутствия. – Я заметила, как кожа на его перчатках натянулась, когда он сжал кулаки. – Я вернулся, потому что дошли слухи: отец собирается отослать ее. Выдать замуж, и снять с себя эту ответственность.

– Она была обручена? – Я бросила на него взгляд через плечо.

– Еще нет, – пожал он плечами, – но ты решила эту проблему за меня, забрав ее сюда.

– О. – Я нахмурилась и снова уставилась вперед. – Похоже, я действительно ничего о ней не знала.

– Никто никого по-настоящему не знает, – произнес Сайлас торжественно. – Люди слишком сложны, чтобы их можно было понять за одну жизнь.

Как ни странно, его слова заставили меня почувствовать себя лучше – хотя бы чуть-чуть.

– А как тебя зовут по-настоящему? Ведь у вас с Фиби разные фамилии.

– Мы взяли фамилии наших матерей. Сайлас – мое имя при рождении. Оно настоящее. – Он устало улыбнулся.

– А как на самом деле зовут твоего отца? Я называла его мистер Астор.

– Астор – последняя фамилия, которую он взял.

Я понимающе кивнула, не желая углубляться дальше.

– А что насчет твоей матери? – спросил Сайлас, закидывая руку на спинку сиденья и играя с выбившейся прядью моих волос.

Жест был таким простым, но от него я все равно покраснела.

– Скончалась при родах, – пояснила я, откидываясь на его руку.

– Полагаю, тебе о своей семье тоже особенно нечего рассказывать.

– Я люблю воображать, будто знала ее. Что у меня ее глаза и черные волосы – по крайней мере, эти две вещи мне доподлинно известны. Представляю, что она была добра и украшала дом сухими цветами. Иногда пытаюсь угадать ее голос. В детстве я отчаянно хотела узнать, как он звучит, познать материнское тепло.

– У нас больше общего, чем тебе хотелось бы признавать. – Рука его слегка сжалась, пока я говорила, – маленький утешительный жест.

– Не думаю, что хочу знать, насколько мы похожи. – Я закатила глаза, но со смешком, и Сайлас не смог сдержать улыбки.

Сегодня в гостинице было оживленно, особенно в баре. Это было то самое место, где мы впервые встретили Эдит. Меня всегда занимал вопрос, почему она пришла именно сюда, из всех возможных мест.

Она нервничала, ладони вспотели. Я чувствовал запах пота, проступающего на ее шее и лбу.

– Что тебя тревожит, Эдит?

– Просто здесь жарковато. Я с самого приезда на месте не стою.

– Температура нормальная.

– Говорит человек, который просидел пять часов и опоздал на работу на три.

– Ты из-за чего-то нервничаешь? – Я встал, преграждая ей путь к бару.

– Нет! Просто мысли заняты. Очень заняты, – запнулась она, отводя глаза.

Пульс участился.

Она мне лгала.

– Тогда успокойся. Давай просто отдохнем вдали от этой паучихи, а?

Эдит собралась, сделала глубокий вдох и кивнула – знак, что готова.

Мы расположились у стойки, наблюдая за порхающими закусками. Сегодня я настоял на совместной охоте. Без Алины и с немногими друзьями в Гнезде я понимал желание Эдит поесть без лишних проблем. К тому же делить добычу проще, когда хотя бы у одного из нас яд достаточно силен.

– Тебе никогда не приходило в голову, зачем Бог создал таких, как мы? – неожиданно спросила Эдит, водя ногтем по узору на бокале.

Я закатил глаза и покосился на нее.

– И что навело тебя на такие мысли?

Она смущенно пожала плечами.

– Я часто об этом думаю. И меня это тревожит.

– Тревожит? – подтолкнул я.

– А что, если мы созданы, чтобы спасать их? Людей.

– Мы едим их, Эдит. Боюсь представить, что ты называешь спасением в данном случае.

– Наш яд способен притуплять их боль, а после обращения они забывают о всех болезнях, что мучили их при жизни.

– И живут они вдвое меньше, если только они не Гости, – напомнил я.

– Но стоит ли жизнь, полная страданий, того, чтобы ее продолжать? Полжизни в блаженстве – неплохая сделка.

– Эдит, – предостерегающе произнес я, – не знаю, с чего ты вдруг заговорила об этом, но тебе стоит быть осторожнее.

– Почему? Потому что я права? – Она сверкнула взглядом, сжимая бокал побелевшей рукой.

– Потому что ты ухаживаешь за больными. Не думаю, что людям будет комфортно знать, что их сиделка считает, будто лучше обратить их в каннибалов – или убить, чем оставить в покое с их болью.

– А что, если так лучше?

– То есть, по-твоему, те падшие, что рыщут по округе, – это хорошо? К этому мы должны стремиться? – Я прищурился, глядя на нее. – Если лошадь сломала ногу, ее пристреливают. Продлевать жизнь, которой не суждено случиться, – опасно.

– Они не животные, а люди.– Губы ее сжались в тонкую линию. Глаза подернулись влагой, в них плескалось непомерное раздражение.– Им нужна помощь. Мы можем им помочь.

– Нет. – Я отодвинул табурет, собираясь уйти.

– У нас в монастыре была одна поговорка, – начала Эдит.

Я вздохнул, услышав это предисловие, и, усевшись обратно, повернулся к ней.

– У нас говорили: чтобы обрести бессмертную жизнь, нужно стремиться помочь как можно большему числу людей, никогда не отказывать нуждающимся, чтобы уменьшить страдания для большинства. – Она покрутила бокал, глядя, как жидкость плещется о хрустальные стенки. – Теперь, обладая, похоже, бесконечной жизнью, я задаюсь вопросом: когда я наконец умру, пустят ли меня в рай, если я просто искуплю свои грехи? Чем дольше живешь, тем больше людей можешь спасти… но я ведь уже мертва. Так как же войти в райские врата, если застряла здесь?

– Никакого «потом» нет, есть только «сейчас». – Я пожал плечами. – У тебя все хорошо. Не нужно терзать себя домыслами.

– Я боготворила Алину из-за ее правил. Когда она отыскала меня, я пребывала во мраке, но едва узнав об их цели, я осознала: это часть Его замысла для меня. – Она улыбнулась. – Она хотела облегчить страдания, сделать лучше для большинства. Я была просто счастлива, что в ее плане нашлось место и вайперам. Впервые я увидела нас иначе – не чудовищами, а орудиями чего-то большего. Разве сосредоточиться на обращении страждущих не значило бы избавить от боли наибольшее число людей?

– Не все хотят обращаться, Эдит.

– Потому что не знают, что для них хорошо.

– Разве свобода выбора – не один из принципов?

Пальцы ее стиснули бокал чуть крепче.

– Какая разница, есть ли выбор, если так лучше для всех?

Зрачки Эдит расширились – сильнее, чем позволило бы тусклое освещение. Я бы не оскорбил ее, назвав это истерикой. В глазах девушки горела надежда, тот лихорадочный восторг, что рождается лишь из новой идеи. Я видел такое у многих – и к добру, и к худу. Мания – сильнейшая отрава. Она овладевает человеком, когда все вокруг кажется безнадежным. Но даже сейчас Эдит пребывала лишь на пороге осознания собственных слов.

Никакие споры не переубедят ее. Глупые речи глупого ребенка. Опасность первых мыслей, не проверенных опытом.

Над горизонтом, в хмуром небе, вился дым – похоже, мы добрались до гостиницы. К тому времени как лошадь оказалась в руках конюха, я с трудом разгибал затекшие ноги. Я помог Алине спуститься и предложил руку для опоры.

Гостиница примыкала к местной таверне. Вокруг, среди лесистой местности, виднелось несколько строений, но это был самый густонаселенный городок перед колонией. Все здания оказались одного оттенка – мокрой, темной древесины, увенчанные заплесневелой дранкой на крышах.

Внутри оказалось куда уютнее, чем снаружи. Несмотря на скудное освещение, в камине, согревая гостей, потрескивал огонь. Отблески пламени плясали на рядах бутылок за барной стойкой.

Мне требовалась выпивка.

Комната мало чем отличалась от таверны: грубо обшитое деревом помещение, маленький ковер и кровать. Чего я не ожидал, так это небольшой горящей печурки в углу для дополнительного тепла, с корзинкой дров рядом. Я предположил, что любые излишества здесь стоят дорого.

– Устраивайся поудобнее и отдыхай.

Я указал на кровать, ставя наши сумки. Подбросил дров в печурку, зажег их спичками, оставленными сверху. В топке затрещали сосновые поленья, зашипели, и сквозь закопченное стекло пробился ровный свет.

В шкафу нашлось несколько брошенных вешалок и полки внизу. Я отыскал два запасных шерстяных одеяла, взял их и отнес к кровати.

Алина расстегивала пальто, осторожно стягивая его, морщась от ломоты в теле.

Когда она сняла верхнюю одежду, взгляду открылась легкая накидка поверх корсета – тонкая, почти невесомая ткань, прильнувшая к разгоряченной коже. Сущий пустяк, но я в который раз осознал: мне выпала редкая удача заглянуть за непроницаемый фасад Алины – и в одежде, и в самом складе ее существа.

Я сел рядом с ней, укутывая ее одним из одеял.

Сейчас наша ситуация была особенно хрупкой. Неверное движение – и она снова отдалится.

– Позволь я сменю повязки. – Я опустился перед ней на колени.

Приподняв юбку, я взял ее ногу, стянул ботинки и осторожно снял шерстяные чулки. Медленно размотал бинты. Нога была чувствительной, кожа вокруг раны порозовела. Укус почти зажил. Должно быть, Эдит использовала одну из настоек, приготовленных из жертв, чтобы ускорить процесс. Как ни жестока была их миссия, она имела свое преимущество.

– Думаю, сегодня можно оставить подышать. – Я провел ладонями по коже Алины, ощупывая каждый шрам.

– Услуга за услугу, – сказала она, глядя на меня сверху вниз.

– О? У тебя еще есть силы на игры?

Она пожала плечами, теребя ворсинки на одеяле.

– Я думала, ты хотел начать сначала. Есть вещи, которых я не знаю, и это меня беспокоит.

Я кивнул и сел рядом.

– Иногда нужно смириться с тем, что знать всего невозможно.

– Не умничай. – Она ущипнула меня за руку. – Я о тебе.

– Я загадка, что тут скажешь?

– Сайлас.

Я повернул голову, взглянув на нее. Честно говоря, выглядела она неважно, но я не стал бы ей этого говорить. Бледность кожи делала глаза чуть красноватыми по краям – они лихорадочно блестели. Это напомнило мне, какой она была раньше: хрупкой и болезненной.

– Почему ты избегаешь разговоров об отце?

– Не понимаю, о чем ты. Я уже рассказал тебе о нем.

– Да, ты назвал мне фамилию – и ни единой детали сверх того. – Она пренебрежительно махнула рукой. – Ты не помог мне тогда, поскольку что-то утаивал. И несмотря на твои оправдания, я так и не поняла, почему из всех людей именно мне выпала доля страданий.

– Я не считал эту информацию важной. – Я глубоко вздохнул, уставившись на огонь, словно мог заставить его гореть ярче.

– Мой отец, – начала Алина, сцепив руки на коленях, – мой отец не был ни плохим, ни хорошим человеком, но он был почтенным и честным, а большего и желать нельзя. Равнодушный родитель растит детей с несгибаемой волей и железным чувством собственного достоинства. – Она покачала головой и рассмеялась. – По крайней мере, он так говорил. Со студентами он был ненамного добрее, хотя, если честно, с ними он проводил больше времени, чем со мной.

– Он был профессором, ты говорила.

– Отличным наставником – только не для дочери. – Она пожала плечами.

– Тогда почему ты плакала о нем, когда убила?

– Потому что во мне все еще теплилась надежда, что однажды он посмотрит на меня так же, как на Исаака.

Она принялась теребить кожу вокруг ногтей, и я потянулся, чтобы взять ее за руки, утешить, но Алина отдернула ладони.

– Никакой ум и никакие академические успехи не затмили бы того факта, что я убила мать при рождении, и весьма жестоко, что я так на нее похожа.

Наступило долгое молчание – я чувствовал, что Алина на грани. Воздух вокруг нее отдавал солью готовых пролиться слез.

Я вытянул ноги, откинувшись на руки.

– Я единственный сын человека, который считает, будто мир у него в кармане, – усмехнулся я. – В детстве и сам так думал. Верил, что следующим, для кого мир запляшет, буду я.

Алина взглянула на меня так, будто я просто потакаю ей.

– Разве не все мы считаем, что власть родителей перейдет к нам?

Я покачал головой.

– Разница в понимании того, что не все, что нам оставляют в наследство, принадлежит нам по праву.

– Что ты имеешь в виду?

– Ты спрашивала, почему я не помог тебе тогда. – Я склонил голову набок. – Мы с отцом зашли в тупик много лет назад – и у меня не получалось из него выбраться. Все, что он создал, построено на чужих костях. Он ждал, что я продолжу его дело, но я не мог. А силы были неравны – стоило ему дать знак, и меня бы растерзали.

– А потом появился мой яд…

– Ты даже не представляешь, что совершила… нечто, считавшееся невозможным, – перебил я жестко. – Мы сами состоим из яда. А ты покалечила одного из нас так, что он не смог исцелиться. Такого мы никогда не видели.

– Это вышло случайно…

– Не надо, – усмехнулся я. – Ты сравняла счет. Давно пора было кому-то нас осадить.

– Из-за чего вы поссорились с отцом?

– Я устал терять людей, когда единственным объяснением было – «так уж вышло». Меня учили: иметь все – эгоистично, нужны жертвы. Стремиться к тому, чего хочешь ты, или менять то, что тебе предназначили, – значит предать себя и свой долг перед семьей.

– Это то, что ты сейчас делаешь? – тихо спросила она. Наши руки лежали рядом на кровати. Алина вытянула мизинец и коснулась моего. – Ты предаешь себя, Сайлас?

– Я не… – От покалывания ее пальца, скользнувшего по моей руке, меня будто током ударило. – Я больше не хочу причинять боль людям.

– И что же за озарение привело тебя к подобному выводу? – поддразнила она.

– Отец называл это неизбежным злом. – Я покосился на наши переплетенные пальцы. – Но, если неизбежное зло – плата за наследие, может, и наследие это не стоило называть своим?

– Что за наследие?

– Гнездо. – Я замолчал, не желая продолжать.

– Кажется, в Существе наконец-то пробудилось сострадание, – прошептала Алина, кладя голову мне на плечо и теребя край рукава.

– Боюсь, даже слишком.

– Сострадание – это сила. Чтобы познать врага, нужно уметь чувствовать.

– Не знаю, сколько еще смогу сострадать отцу.

– Ты хочешь сказать, что бросил семью ради меня?

– Я бросил их как минимум десять лет назад, и это давно назревало. Но надо было раньше.

– Насколько раньше?

– Настолько, чтобы, может быть, оказаться достойным тебя, когда мы встретились.

Алина застыла, взгляд был отсутствующим. Перестала теребить мой рукав, и челюсть ее, прижатая к моему плечу, напряглась, но она не отстранилась.

Я сказал что-то не то? Сделал что-то не так?

Если бы только ее можно было прочесть, как те книги, над которыми она зависает.

– Ты чего молчишь?

– Устала. Долгие были дни, – прошептала она.

– Тогда отдыхай, завтра снова в путь.

Я встал, расправил одеяло и взял второе. Меня накрыла волна головокружения, желудок свело. Я оперся о спинку кровати, чтобы устоять.

Ее запах был сильным – и дело не в крови на повязках. Снаружи мороз помогал скрывать такие ароматы, но теперь, в тепле, голод едва ли получалось игнорировать.

– Сайлас. – Ее голос вырвал меня из оцепенения.

– Что?

– Ты бледный.

– У меня такой же цвет лица, как и у тебя.

– Нет, ты голоден.

Я приподнял бровь.

– Ты чувствуешь?

– Конечно, – ответила Алина так, будто это была прописная истина. – Тебя легко прочитать – как азбуку для младших классов.

– Звучит как оскорбление.

Перепалка вызвала у нее улыбку, которую она тут же спрятала от меня.

Я приподнял ее подбородок.

– Не прячься от меня, лисица. – Я усмехнулся. – Дай увидеть эту улыбку.

– Хватит, не смущай. – Она запнулась, не зная, куда смотреть, пытаясь скрыть эмоции.

– Ты что, стесняешься меня?

Она покачала головой и ухмыльнулась.

– А что? Тебе нравится?

– Вовсе нет. Мне нравится, когда ты кусаешься. – Я подался вперед, поставив колено на кровать, и она откинулась назад. Алина легла на постель, а я навис над ней. В памяти всплыли картины из сада – сладкое воспоминание, призванное усилить вкус настоящего.

Я наклонился еще ближе, почти касаясь ее носа своим. Провел рукой по ее накидке – теперь та служила ей ночной одеждой. Кружево и тонкая ткань только дразнили воображение.

– Вряд ли тебе понравится, если я укушу, – спроси у Люки, – прошептала она, игриво прикусывая мою губу.

Внутри все затрепетало – не бабочки, а что-то более дикое, голодное.

Она подняла на меня встревоженный взгляд, заметив мою нерешительность.

Не смей так смотреть.

Я обвил ее руками и крепко взял за затылок, чуть приближая к себе. Я сдерживался из последних сил, чтобы не запутаться пальцами в ее волосах и не овладеть ею прямо здесь.

Сердце колотилось в тысячу раз быстрее, чем я считал возможным, и я знал – она тоже это чувствует. Взгляд мой скользнул от ее глаз к шее. Я видел пульс, ощущал каждый удар ее сердца, гонящий эту золотую кровь по венам.

Алина потянулась и обвила руками мою шею, притягивая ближе. Голова ее откинулась набок, приглашая меня к трапезе.

Я слегка приподнял ее, чтобы она оказалась совсем рядом, и провел губами по шее, чувствуя, как бьется пульс.

В горле зародилось низкое щелканье, звучащее точно цикада в конце июля.

С пугающей осторожностью клыки выдвинулись вперед, удлиняясь, будто спешили коснуться Алины. Я провел ими по коже – едва-едва. От предвкушения рот наполнился слюной. Словно сон наяву – она здесь, со мной, и все ее внимание принадлежит только мне.

– Почему ты медлишь? – прошептала она, возвращая меня к реальности.

Алина казалась спокойной, но не могла скрыть подрагивания в брови, затем напряжения в челюсти. Это был страх, не похожий на ту тревогу, что я испытывал, выслеживая ее.

Нет, это был страх отвержения.

Ее сердце пропустило удар, дыхание стало поверхностным. Она боялась, что я отвергну ее? Или что все эти эмоциональные усилия – лишь способ добраться до ее крови?

– Ты же знаешь, я люблю не спешить, – усмехнулся я, проводя рукой по нежной щеке. Она расслабилась под моим прикосновением, закрывая глаза.

Вид этот заставил меня растаять – я пьянел от каждой ее реакции, которой она меня одаривала.

Алина расслабилась в моих руках, провела ладонями по моим плечам вверх, к затылку, пальцы запутались в моих волосах. И притянула мою голову ближе.

Из горла вырвался стон удовлетворения. Кто бы мог подумать, что быть желанным – такое опьяняющее чувство?

Я припал губами к ее шее, целуя и нежно всасывая кожу. Она была невероятно сладкой – я хотел пробовать ее всю, без остатка. Клыки ныли от нетерпения, выдвинулись вперед, замерли над бледной плотью.

Я вонзился в нее – резко, чтобы боль не успела настигнуть.

Алина вздрогнула, вцепившись в меня, и эта дрожь заставила сжать челюсти сильнее. Оставалось надеяться, что яд скоро сделает свое дело.

Горячая, пьянящая кровь заструилась по языку, заставляя чувства тонуть в ее сладости. Точно редчайшее вино – изысканные ноты, укрытые за металлическим привкусом, таились в этой сущности цвета слоновой кости, что звалась моей Алиной.

Ее тонкое тело обмякло в моих объятиях – то ли из-за потери крови, то ли из-за действия яда.

Я сделал один долгий глоток и оторвался, зализывая ранку. Останавливаться было пыткой. Тело рвалось к ней – один лишь привкус на языке сводил с ума. Она была настолько желанной, что я готов был умолять позволить мне еще хоть каплю – любой ценой.

Я посмотрел вниз – ее глаза распахнулись, будто она хотела сделать вид, что и не закрывала их вовсе.

– Ты как? – шепнул я.

Она кивнула и уставилась на меня сонным взглядом.

И снова меня захлестнуло желание забраться к ней в голову – понять, что заставляет ее так на меня смотреть. Столько нежности, столько тепла – я не мог понять. Как можно смотреть так, как тогда, в саду, – а после сбегать?

– Отдыхай. Я принесу поесть. – Я бережно уложил ее на кровать, укутал одеялами. Она уже проваливалась в сон.

Разрывать этот контакт было физически больно. В висках стучало: защитить, уберечь, свернуться вокруг нее коконом – и ждать, пока пробудится.

Но порой я сомневался, что рядом со мной ей хоть когда-то будет по-настоящему безопасно.

Первый этаж гудел от множества тел. Странное, незнакомое чувство – мне поручили охранять Гнездо Алины, и внутри вдруг всколыхнулась какая-то звериная тяга защищать. Газовые лампы тускло мерцали, отбрасывая дрожащие тени. Вайперы и Гости разбились на пары – время кормежки. А я сидел в кресле, лишь зритель.

В груди скреблось забытое ощущение, древний инстинкт. Эти девушки… как я ни пытался, они больше не были для меня просто телами. Безымянными, чужими, безликими. Отстраниться не вышло.

Теперь я знал их имена, их привычки. Раньше пересчитывал этих девчонок из любопытства, теперь – с чувством тревоги. Минуту назад не досчитался двоих – и внутренности скрутило ледяным узлом, пока не вспомнил: одна ушла к себе – желудок прихватило, вторая проверяет камины.

Я откинулся в кресле, запустил пальцы в волосы. Быть сторожем – удовольствие ниже среднего, но, кажется, кроме меня, здесь никто и не переживает об этом. А случись что – Алина с меня шкуру спустит. Я не имел права на ошибку – ради себя и ради них.

Мне разрешили кормиться, – условно, конечно, – однако я не был до конца уверен, что Алина не отрубит мне за это голову. Желудок свело, пока я наблюдал, как другие питаются. Пришлось признать: здесь куда спокойнее, чем в тех Логовах, что я помнил. Думаю, все дело в отсутствии мужчин.

Снег валил уже не переставая – погода обещала быть скверной ближайшие дни.

Несмотря на непогоду, в сердце этого сборища царило веселье. Дом еще требовал доработки, обстановка была довольно эклектичной, но, признаться, я начинал к ней прикипать.

Я потягивал кофе, надеясь, что это притупит растущий голод – хотя бы до завтра, когда смогу выйти на охоту. Ребекка и Мэри сидели с группой девушек, игравших в карты. Некоторые разбрелись по тихим углам с книгами. Фиби стояла у стены, наблюдая за игрой, – сегодня она была тише обычного.

Гул голосов смолк, когда тяжелый стук сотряс входную дверь. Гостиная затихла, перешла на шепот – все головы обернулись на звук.

По двери заскрежетало, заскреблось – кто-то водил когтями по дереву, но затем затих, осталось лишь тихое царапанье. А секунду спустя грянула серия ударов, словно пьяница ломился в закрытый кабак. Деревянная дверь затрещала – даже у меня сердце подскочило. А потом – тишина.

Нам невероятно повезло, что у падших почти полностью поврежден мозг, иначе тварь поняла бы, что почти ворвалась внутрь. Еще пара таких толчков – и дверь могла не выдержать. Он, конечно, силен, как зверь, но и внимание у него – как у зверя: быстро ускользает.

Я метнул взгляд через комнату на Фиби, но ее глаза уже были устремлены на меня.

Мы ждали. Ни звука. Вряд ли кто-то понимал, чего именно мы ждем, но девушки сидели неподвижно и тихо. Похоже, это было им не в новинку.

Я взглянул на Ребекку: ее глаза застыли, широко распахнутые, губа дрожала – она держалась из последних сил. Мэри что-то шептала ей, пытаясь предотвратить срыв.

А затем снаружи раздался жуткий визг, смешавшийся со свистом ледяного ветра.

– По комнатам, – тихо приказала Фиби, и девушки разбежались, словно мыши, бесшумно хватая вещи и поднимаясь на второй этаж.

Я шагнул к двери и заметил, что Фиби делает то же самое.

– Нет, – сказал я ровно.

– Я иду.

– Не идешь. Ты останешься здесь. Я разберусь, пока тварь не вернулась.

– Я не позволю тебе…

– Фиби, – голос мой был твердым, но умоляющим, – пожалуйста, не заставляй меня объясняться перед Алиной за то, что случится с тобой, если не послушаешься.

Она сглотнула, отступая.

– Просто проследи, чтобы все были спокойны. Это пустяк. Я все улажу.

С этими словами Фиби нерешительно попятилась вверх по лестнице, к остальным.

Когда я открыл дверь, холод вцепился в лицо и нос с такой силой, что, не будь я только что в тепле, забыл бы, каково вообще ощущать тепло на своей коже.

Улица была темной, почти сумрачной. Легкий туман от неумолимого снега, теплый свет тут и там в одиноких окнах. Маленькие, робкие огоньки свечей плясали на подоконниках, застенчиво подмигивая в пустоту. Дорожки были украшены к празднику, отчего еще более жутко оказалось видеть их такими безжизненными.

Я плотно притворил за собой дверь, сражаясь с усиливающимся ветром. На первый взгляд улицы были пусты. Ни экипажей, ни людей, ни различимых тварей. Куда ни глянь – везде пусто, переулки тонули во мраке. И тут я заметил небольшие бугорки в снегу, тянувшиеся вдоль нашего дома – их уже сглаживала непогода.

Я свернул за угол, в переулок, где следы проступали отчетливее в местах, защищенных от ветра. Фонарей не было – только луна отбрасывала тени, пляшущие на снегу. Сугробы громоздились по бокам – их приходилось раскапывать ежедневно, чтобы пройти, и они выстилали удобную дорожку прямо к небольшой конюшне позади зданий.

Маленький деревянный осколок прошлого терялся на фоне кирпичных новостроек, что обступили его со всех сторон. Конюшня была обрывком былого, что уцелел по необходимости и вопреки времени.

Внутри было сухо. Я слышал запах ячменя, соломы и животных – он стоял плотной стеной, почти осязаемой, несмотря на холод, приглушающий ароматы. Но даже с этим запахом здесь царили покой и тишина. Конюшня была почти пуста – насколько я знал, ее использовали только для лошадей Фиби и Алины. Прежние хозяева доходного дома давно ее забросили.

Чем дальше я углублялся в конюшню, тем отчетливее сквозь ночные шумы пробивалось чавкающее, хлюпающее звучание. Сначала я подумал, что это просто хруст снега под ногами.

Я замер, прислушиваясь.

Теперь, когда мысли отпустили, я заметил, что лошади Фиби не было на месте – а эту махину трудно не заметить. Вряд ли кобыла ушла сама.

Я двинулся дальше, обходя сено и гравий на полу, шаг за шагом вдоль ряда стойл.

Вот первое стойло – я заглянул. Пусто. Нетронутая подстилка ждала постояльца, который так и не явился.

Следующее.

Пусто.

Звук разрастался, и в нем проступали пугающие ноты.

Дверца следующего стойла была распахнута.

Я шагнул медленно, отводя взгляд, словно мог предвидеть, что увижу.

В стойле сидела женщина, дрожащая, как в лихорадке – словно только что вырвалась из лазарета, где ее пичкали всем подряд. Она вгрызалась в шею лошади так, будто ела впервые в жизни. Раззявь она пасть еще шире – и челюсть могла бы вывихнуться. Честно говоря, скорее всего, так и было.

Несмотря на то, что я прервал ее пир, она не обратила на меня внимания. Одета она была во все белое, хоть кровь уже быстро окрашивала тонкую хлопковую ткань, а синий платок на голове почти не сдерживал спутанные волосы.

Она вцепилась зубами в шкуру, отдернулась назад, пытаясь оторвать кусок – ее плоские зубы мало годились для эффективного кормления.

Оторвав кусок, женщина замерла, отвлекшись от трапезы. Позвонок за позвонком она выпрямилась. Глаза ее метнулись в мою сторону, зрачки дрожали в черной пустоте глазниц – почти так же сильно, как челюсть.

А потом грянул выстрел.

Женщина издала жуткий вопль – словно горный лев.

Она повернулась, половина лица была усеяна свежей дробью, из которой сочилась черная кровь. Обсидиановые глаза заметались, выискивая источник помехи – словно в нее просто швырнули камень. Когда взгляд остановился на мне, ее дрожащий рот широко распахнулся.

Затем – еще один выстрел. Женщина дернулась, затылок глухо стукнулся о дерево стойла. На этот раз она сползла на пол рядом с лошадью, уже безжизненная.

Я медленно оглянулся через плечо.

Фиби стояла с обрезом, все еще держа его наготове. Взгляд не отрывался от женщины – и от лошади. Она застыла на месте. Выражение лица было мрачным – слишком мрачным для такого изящного создания.

Я шагнул к ней, проследив за ее взглядом.

Снег залетал в окно стойла и, касаясь быстро растущей лужи из красного и черного, тут же окрашивался алым. Теперь слышен был лишь ветер.

Я потянулся, осторожно берясь за обрез, накрывая ее руки своими. Она вздрогнула от прикосновения, начала трястись.

– Фиби, – прошептал я, – отпусти.

Она взглянула на свои руки и быстро выпустила оружие, но потом словно растерялась – куда их теперь девать?

– Вот так. – Я снял пальто и накинул ей на плечи. – А теперь пойдем внутрь. Здесь нам больше нечего делать.

Следующий городок бурлил той же жизнью, что и любой другой рабочий поселок. Повозки, груженые товарами, обгоняли нас во всех возможных направлениях. Когда мы проезжали мимо таверн, оттуда доносился веселый гомон. Пока мы приближались к центру города, где над округой возвышался статный, строгий шпиль, под копытами нашей лошади хрустел снег.

Мысль о том, что все эти люди – вайперы, успокаивала куда больше, чем в прошлом городе. Приятно было оказаться среди своих, пока я не вспомнил, кто путешествует со мной.

Алина сидела рядом, привалившись головой к моему плечу, – я обнимал ее одной рукой. Вымоталась вконец. Раненая, в дороге, да еще и менструация на этой неделе. Меня это, признаться, бесило – ее запах сводил с ума, клыки ныли. Хотелось впиться в кого-нибудь – желательно не в нее.

Мы остановились у гостиницы. Не ахти какая, но для этого городишка – лучшая. Мне сказали, здесь же и лучший бар, где периодически сидит тот, кого мы ищем.

– Алина. – Я тронул ее за щеку, пытаясь разбудить.

– М? – Она даже глаз не открыла.

– Мы на месте. Давай помогу спуститься. – Я спрыгнул с повозки и протянул к ней руки. Она осторожно приподняла ногу, и я помог ей сойти, придерживая за талию. Бледновата, на мой взгляд – надо проследить, чтобы она хоть мяса поела.

– Проходи внутрь, я отведу лошадь в конюшню. Забери сумки. – Я вручил их ей, и она поплелась ко входу.

Здесь каждый все делал сам – никакого намека на гостеприимство. Многого от такого места я не ждал, но и работы не чурался. Конь фыркнул, когда я повел его, дернул головой вверх, едва не вырвав поводья из рук.

– Тпру, спокойно. – Животное покосилось на меня краем глаза, прежде чем позволить вести себя.

Какой нервный.

Я завел животину в конюшню, поставил в пустое стойло. Снял сбрую, повесил снаружи. Большой, массивный конь был рад безделью – еще больше обрадовался, когда я бросил в крохотное стойло пару охапок сена. Хотя стойло казалось крохотным только из-за размеров жеребца.

Я обтер его и укрыл попоной на ночь. Хоть я и не жаловал повозки, но такого крепыша нельзя не оценить. Моя собственная лошадь была слишком пугливой, не для таких путешествий.

– Спокойной ночи, зверюга. – Я крепко хлопнул его по шее и направился внутрь.

Я вошел через черный ход, отряхнул сапоги о коврик и двинулся в зал. На первом этаже за столиками сидело множество народу. По обе стороны общей комнаты пылали два небольших камина. Помещение напоминало хижину с открытыми балками и чучелами на стенах. Слева от входа располагалась стойка, где бармен – он же хозяин гостиницы – усердно протирал бокалы. На одном из многочисленных диванов толпился народ, а в центре этой толпы сидела Алина.

Неужели нельзя было еще пару минут побыть незаметной?

Когда я подошел, все внимательно слушали эту дамочку.

– А если поставить пузырек на тумбочку, никто и не догадается, что это яд – на вид точь-в-точь духи, – объясняла она.

– Вы делаете только один вид? Клиенты находили вас по сарафанному радио? – спросил кто-то из мужчин.

– Да, и это было несложно, раз уж все жены только и делают, что болтают да тратят деньги, так что бизнес шел неплохо, – устало рассмеялась она.

– А чем сейчас занимаетесь?

Она сделала паузу и усмехнулась.

– Фармацевтикой, разумеется. В некотором смысле сменила один яд на другой. Это, в свою очередь, создало спрос на мою вторую профессию, которой я сейчас обучаюсь.

– Что же это за профессия?

– Гробовщик.

Мужчины дружно рассмеялись. Видимо, она умела управлять аудиторией. Я откашлялся – они притихли.

Алина смущенно улыбнулась.

– Это мой… спутник, о котором я говорила, – представила она меня.

– А, тот самый, которого мы ждали, – заговорил мужчина в кресле рядом с ней. – Как любезно с вашей стороны присоединиться.

Цвет лица, что у лакированного орехового дерева, а волосы чернее углей в камине. Глаза тоже темные, отражающие янтарный свет огня. Большинство мужчин вокруг имели схожий оттенок кожи, за некоторым исключением. Я порадовался, что Алина пришла первой – чувствовалось, что мое присутствие в таком маленьком городке вряд ли приветствуется.

– Сайлас, – начала Алина, взглянув на меня, затем повернулась к мужчине, – это Кормак МакКаллистер. Это его город.

Я шагнул вперед и протянул ему руку.

– Сайлас Форбс, приятно познакомиться.

Он поднялся, чтобы пожать ее, стиснул крепко.

– Свежатинка в моем городе – всегда к месту. – Руки у него были грубые, мозолистые, несмотря на молодую внешность. – Как ни очаровательна ваша супруга, позвольте с уважением поинтересоваться, что привело вас сюда, – произнес он, осторожно окидывая меня взглядом.

Я сел в одно из кресел, а он вернулся на свое место рядом с Алиной. Воздух стал плотнее, напряженнее. Большинство мужчин остались на местах.

– Наш визит – чистое любопытство. У нас были нападения… – начал я.

– И вы, стало быть, решили, что за всем стоят грязные лесные варвары из нашей глуши? Верно?

– Нет, это не…

– Сайлас хотел сказать, – перебила меня Алина, – что мы пришли за советом.

Кормак замер и перевел внимание на нее.

– Каким?

– В Буффало появляется все больше одичавших падших – мы не можем понять, откуда они берутся. Мы подумали, будет разумно спросить у сложившейся колонии вайперов.

Кормак уставился на нее на мгновение дольше, чем мне хотелось бы. Меня так и подмывало подойти к ней, но я напомнил себе: она способна постоять за себя. Алина куда лучше меня справляется с дипломатией. Лучше нее только Фиби.

– Сколько? – Кормак подался вперед.

– За последние несколько месяцев – около двадцати, трое из них убили одну из нас.

– Мои глубочайшие соболезнования. – Он нахмурился, слегка склонив голову в знак уважения. Несколько человек сняли шляпы. – Полагаю, у вас община.

– Сообщество Гостей и вайперов. Моя работа – защищать их, и я не справилась. Простите, что явились без предупреждения, но мы просто не знаем, что еще делать.

– Что ж, если вы гадаете, не от нас ли они, – мы уже давно не принимали новых людей. Большинство просто проезжают мимо. У нас свое сообщество Гостей, так что охотиться на путешественников нужды нет. – Кормак откинулся в кресле и взял стакан с виски. – У нас, кстати, был один случай с падшим, но он пришел с вашей стороны.

– Из Буффало? Думаете, он мог прийти откуда-то еще? – Она сдвинула брови, тревожно закусив губу.

– Боюсь, что так. По крайней мере, не от нас. – Он пожал плечами.

– Понимаю. – В ее голосе зазвучала неоспоримая нота поражения.

– Жаль, что не могу дать лучшего ответа. Удачи вам в поисках источника ваших бед. – Он поднялся с кресла. – Мне уже пора возвращаться, но вы двое могли бы заглянуть сегодня на костер. Идеальная ночь, чтобы смотреть на звезды. – Он повернулся к Алине и взял ее руку. – Доброй ночи, если не увидимся вечером. – Кормак поцеловал костяшки ее пальцев, затем кивнул мне. – И вам доброй ночи. Спасибо, что позволили вашей супруге развлечь нас историями.

Я кивнул в ответ, решив, что скромнее будет промолчать.

С этими словами он двинулся к выходу – ловко скользнул стаканом по стойке бармену, накинул пальто и вышел в компании большинства мужчин, что прежде сидели с нами.

Я смотрел на Алину через зал.

Она вглядывалась в огонь. То радушное выражение, что красовалось на ее лице, исчезло бесследно – словно его и не было. Как ни удручали новые вести, я понимал ее разочарование. Пожалуй, сегодня стоит заняться чем-то иным, кроме как предаваться унынию.

– Ты точно хочешь пойти? – спросил я, когда мы подходили к полю, где путь освещал огромный, полыхающий костер.

– Я не устала, хочу посмотреть. – Она сжала мою руку, когда мы приблизились к гигантскому пламени.

Жар растекся по снегу, плавя его по мере приближения и обнажая сухую траву. Многие расстелили одеяла и сидели, попивая сидр и пиво. Еду на продажу возили на тележках.

Женщины и дети радостно плясали вокруг костра под аккомпанемент небольшой группы, игравшей на странных, несуразных инструментах, полных задорных народных мелодий.

Лицо Алины светилось любопытством ко всему происходящему. Тут и там стояли несколько стогов сена, приспособленных для сидения.

– Я и не думала, что костер может быть таким огромным, глаза слепит.

Я взглянул на нее. Глаза сияли, она впитывала эту картину и тепло – все сразу. К лицу вернулся румянец, а может, это был просто жар костра.

Мимо пробежала шайка детей, заливаясь смехом. Один из них остановился и уставился на Алину, удивленный незнакомым лицом. Он крикнул что-то друзьям на незнакомом языке, а потом схватил ее за руку.

Она замялась, но мальчуган уже тянул ее за собой.

Дети хотели, чтобы она танцевала с ними. Малыши подвели Алину ближе к огню, подпрыгивая от восторга и кружась, пытаясь показать, что нужно делать.

Она была до ужаса неловкой – не понимала, что ей говорят, но, уловив жесты детей, показывающих, как танцевать, принялась повторять. Похоже, это был какой-то народный танец из простых шагов и кружений под быструю, зажигательную музыку.

Я присел на тюк сена, любуясь Алиной издалека. Я видел ее силуэт, подсвеченный бушующим пламенем, но ничто не могло сравниться с огнем, что горел внутри нее. Страсть, преданность, сила – она внушала трепет. Но сейчас Алина была словно богиня, стоящая в окружении огня, столь же яростного, как она сама.

Казалось, время замедлилось, и я мог видеть ее всю. Когда она кружилась, волосы разлетались вокруг, улыбка сияла ярче обычного – словно за ней никто не наблюдал. Щеки раскраснелись от возбуждения и радости, от самого ощущения свободы. Здесь не было никого, перед кем нужно было держать маску, не было судей. Я был благословлен тем, что мог лицезреть ее в такой редкий миг. И до боли горько было сознавать, что она не может всегда оставаться такой свободной.

Когда она, запыхавшись от танца, выбралась из круга, из ее рта паром вырывалось разгоряченное дыхание. Она отошла к краю, подальше от жара, пока не добралась до снега, и повалилась на спину, утопая в белой перине.

Я приближался к ней медленно – так подходят к дикому зверю, что может в любой момент сорваться с места.

– У тебя лихорадочный вид.

– Мне просто хорошо. – Она смотрела в бескрайнее небо, снежинки усыпали волосы, а щеки горели алым.

Я лег на спину рядом с ней и тоже уставился на звезды.

– Ты когда-нибудь думал, как мы дошли до этого момента? – прошептала она.

Взгляд ее не отрывался от звезд, а мой – от нее. Звезды отражались в ее глазах – широко распахнутых, полных изумления, таких огромных, что в них могло поместиться целое созвездие.

– Зачем думать о прошлом?

– Потому что будущее бесконечно, а о том, что позади, гадать проще. Разве ты никогда не задумывался? – Ее глаза наконец встретились с моими, грудь вздымалась, дыхание восстанавливалось после танца.

Ее улыбка была такой яркой, такой искренней и живой. Столь прекрасной, что при взгляде на нее можно было расплакаться.

– Мне кажется, все, что было до тебя, не имеет значения.

Слова слетели с губ – я с трудом верил, что они мои.

Улыбка Алины погасла, но я быстро понял: не от неудовольствия. Она перекатилась на меня, обхватила ладонями мое лицо, и наши губы встретились.

Глаза мои распахнулись, никак не мог заставить себя сразу их закрыть. Я часто сомневался, реальна ли Алина вообще. Мне казалось, стоит моргнуть – и видение исчезнет, а я проснусь. Этого мгновения я не ждал, но оно заставило думать, что, может, это я горю в лихорадке, погруженный в сон.

Я обвил ее руками, ладонь легла на затылок, и поцелуй стал глубже.

Она была совершенством. Моя любимая буря, воплощение ярости и гнева, та самая тишина перед раскатами грома, сила, способная сдвинуть камень, что лежал на месте сердца. Ее губы были такими холодными, что мне хотелось поглотить ее целиком, чтобы она больше никогда не теряла тепло, чтобы никто, кроме меня, не касался ее плоти до самой смерти – и даже тогда я бы сидел у ее могилы, пока она не вернется ко мне в следующей жизни. Мне было все равно, сколько это займет времени. Что проку в вечности, если в ней нет того, кто делает жизнь стоящей?

Алина прервала поцелуй – губы ее замерли в дразнящей близости от моих.

– Ты любишь меня?

– Нет, – ответ сорвался почти мгновенно, и сердце сжалось сильнее. – Слишком слабое слово, чтобы описать то, что я к тебе чувствую, но одновременно единственное, которым я могу это описать.

Она смотрела на меня. Звезды за ее спиной мерцали, словно ореол.

– Я чувствую, что, если ты покинешь этот мир, звезды погаснут, и пламя во мне угаснет вместе с ними. Я бы остался с тобой, даже в смерти, пока сам не начал бы разлагаться прямо на месте. Я бы с радостью скормил себя птицам, насекомым, стал бы прахом, как велит природа, – рядом с тобой.

– Сайлас…

– Я знаю, что у нас уговор, но я хотел попросить тебя как полагается.

Я медленно потянулся к нагрудному карману пальто и достал маленький, мерцающий предмет.

– Пожалуйста, Алина.– Я держал ее лицо одной рукой, мы касались лбами, большой палец гладил ее щеку. Она была такой теплой, такой живой. Я закрыл глаза – боялся смотреть на нее. Я держал предмет между нами,– кольцо. – Будь моей.

Я ждал, держа материнское кольцо. Сердце было обнажено, словно у живьем освежеванного.

– Ты попросишь меня об этом?

– О чем? – Я открыл глаза. Наши головы по-прежнему соприкасались, но Алина смотрела на кольцо и только после взглянула на меня.

– Об обращении.

Я не хотел обижать ее, но рассмеялся.

– Я никогда не смогу тебя к чему-либо принудить.

– Почему ты не просил меня обратиться?

Я медленно выдохнул и откинул голову, уронив ее в снег.

– Я знаю тебя достаточно хорошо, чтобы понимать: если бы ты хотела обратиться, ты бы уже попросила.

Повисла пауза, затем Алина двинулась.

Когда я снова взглянул, она уже надела кольцо на палец. Лицо ее замерло в опасной близости от моего.

– Тогда да, я твоя.

Что-то накрыло меня с головой, и я стиснул Алину в объятиях, прижимая к себе. Боялся, что задушу в своих руках – но было все равно. Я думал, этого никогда не случится: момента, когда я смогу удержать единственное, что имело для меня значение.

Я целовал ее – сначала мягко, затем сильнее, снова и снова, не в силах сдержать ликование. Я был счастлив уже оттого, что она отвечала, что встречала меня смехом и обнимала крепче, а не отталкивала.

И пусть, покуда мы живы, наши пути никогда не разойдутся.

– Что стряслось?

– Не о чем волноваться.

– Это был выстрел? – спросила одна из девушек.

– Надо вызвать Алину!

– По какому телефону? Она, по-вашему, в кармане его носит? – рявкнул я на девушку.

– Полегче, – осадила меня Фиби, хлопая по пальто, чтобы сбить снег.

– Тогда сама отвечай на вопросы, – почти прорычал я, протискиваясь сквозь толпу, собравшуюся у двери. Тело налилось тяжестью, когда я наконец рухнул в одно из кресел в гостиной. Все, на что хватало сил, – тереть виски и надеяться, что это последняя проблема за сегодняшнюю ночь.

– Как думаешь, сегодня будет еще нападение?

Я поднял взгляд.

Мэри стояла рядом с моим креслом, смотря на очаг, на потрескивающий огонь. В ее тоне не было паники – только та деловитость, что я до сих пор замечал лишь у немногих, не считая Алины. Она казалась бесстрастной, собранной.

– Да, – ответил я честно. – Думаю, ночь будет долгой.

Еще несколько человек просочились в гостиную. Кто-то уселся на диван, кто-то – на подушки у камина.

– Надо держаться вместе этой ночью, – предложила Ребекка, стоя у подлокотника дивана.

– Будем спать посменно? – спросила одна из сидящих на диване.

– Я не лягу, – сказал я.

– И я, – решила Мэри, оглядывая остальных. – Кто еще?

Ребекка подняла руку, за ней – еще несколько.

Я бросил взгляд назад. Фиби застыла у стены, растворяясь в тенях, но красные огоньки в глазах выдавали ее с головой. Не то чтобы она пряталась – скорее ушла в себя, погрузилась в мысли.

– Будем меняться, – сказал я.

Глаза Фиби в темноте метнулись ко мне.

В кризисной ситуации отвлечься непросто. Большинству это не дается. Тонкое искусство. Но есть одно почти безотказное средство.

Еда.

К моему удивлению, Фиби сказала, что мое предложение – пустое. Только вот Фиби никогда не приходилось учиться создавать простые радости из ничего.

Две кастрюли на плите: одна с лесными ягодами для Гостей, другая – для вайперов. Перепутать будет сложно.

Я давно не ел киселя. Очень давно. Это что-то вроде желе, дешевое лакомство из ягод и картофельной муки. Два ингредиента, которых в Гнезде Алины было в избытке. Правда, мне было любопытно, какие ягоды пойдут для вайперов.

– Что ты используешь? – спросила Мэри, стоявшая рядом.

Она смотрела в кастрюлю, пока я уваривал ягоды на медленном огне.

– Ежевика для Гостей, шиповник для вайперов.

– Можно мне помочь?

– Конечно, просто помешивай обе кастрюли равномерно, – сказал я, отходя и передавая ей ложки.

Она взяла их, двигаясь немного скованно и неловко.

Я смешал теплую воду с картофельной мукой.

– Продолжай мешать, – сказал я, медленно вливая смесь в кастрюли.

– Как думаешь, Алина нашла, откуда они приходят? – спросила девушка, соскребая остатки со стенок кастрюль.

– Могла, – честно ответил я.

– Ты бы соврал нам, даже если б знал, что она не справится?

Вопрос заставил меня замешкаться, и я задумался на минуту.

– А ты бы стала винить меня, если б я солгал?

Мэри серьезно покачала головой.

– Если мы поедем с тобой в Нью-Йорк и с… мистером Форбсом, – начала она, снимая кастрюли с плиты, – не ври нам.

– Хорошо, я понимаю.

– Нет, не думаю, что понимаешь. – Она подняла на меня глаза. В ее взгляде застыло напряжение, решительный огонек. – Моя сестра мертва, потому что нас держали в неведении о том, насколько серьезна угроза. Я не виню их, не целиком. Я понимаю необходимость сохранять спокойствие. Но пообещай мне, что не будешь врать. Что предупредишь нас, если появится шанс подготовиться, стать сильнее.

– Откуда такие мысли?

– Они слишком заняты своими делами, чтобы заметить: Гнездо – это инструмент. Я подслушала разговор мистера Форбса о том, что здешние Гнезда – как курятники: их надо защищать, они беспомощны.

Я медленно кивнул. Она раздраженно вздохнула.

– Пообещай, что мы никогда больше не будем сидеть сложа руки и ждать, пока нас уничтожат.

– Что ж, думаю, это зависит от каждой из вас.

– Если мы так и не научимся постоять за себя, у нас никогда не будет выбора. – Мэри протянула руку, выставив мизинец. – Мне нужно твое слово.

– Почему мое?

– Потому что, даже когда тебя морили голодом, пытали, унижали и презирали, ты не ушел. – Темные брови Мэри сошлись на переносице, она перехватила мою руку и сцепилась со мной мизинцами. – Ты веришь в эту идею так же, как мы. Помоги нам.

Я помедлил, но все же ответил на жест. Ее решимости было достаточно, чтобы я поверил: это может сработать. Возможно, весь этот хаос – лишь временно.

– Тогда даю слово, – ответил я, сжав в ответ ее мизинец.

– Не думала, что ты умеешь готовить, – пробормотала Фиби, царапая ложкой дно кружки.

– Не все из нас выросли с целым штатом прислуги, – поддразнил я.

– Мне жаль Эдит, она такое пропускает, – Ребекка подтолкнула Фиби.

– Могу сделать еще. Все равно спать не буду, когда ее смена закончится. – Я взглянул на часы. – Она обычно освобождается около двух ночи, верно?

– Да, – подтвердила Фиби, раздраженно звякнув ложкой о кружку, затем поднялась и собрала пару пустых тарелок с кофейного столика.

Комната наполнилась тихим довольством – маленькое лакомство сделало свое дело.

– По крайней мере, мы успели насладиться, пока она не заявила, что это вредно, – пошутил кто-то.

– Или не начала рассуждать о медицинских аномалиях, пока мы пытаемся сохранить аппетит, – подхватила другая.

– У меня аппетит пропадает, стоит на нее взглянуть, – пробурчала Фиби, вызвав взрыв смеха.

– Фиби, – предостерегающе произнесла Мэри, сжимая челюсть и ковыряясь в десерте.

– Что? – Фиби резко обернулась к ней, и этот взгляд слишком живо напомнил мне ее брата. – Что-то не так? – Вопрос прозвучал вызовом.

– Не знаю. А должно быть? Что-то не так, Фиби?

– Это всего лишь шутка. Выдохни, – усмехнулась Фиби, окидывая взглядом остальных в поисках одобрения.

– Шутки – это когда колкости достаются всем поровну, а не бьют все время по одной. – Мэри поставила кружку. – А ты из Эдит сделала мишень. Вечно подливаешь масла в огонь. Это уже перебор.

– Прошу прощения, что не обладаю твоей чуткостью, милая Мэри.

– С моей чуткостью все в порядке, а вот твоя поистрепалась.

– Еще не поздно забрать свои слова обратно. – Фиби поставила поднос с кружками, челюсть напряглась. – Пока ты ими не подавилась.

– Это единственное, что ты умеешь? – вмешался я.

Девушки притихли, в их взглядах читался ужас. Разговор застыл, точно холодная вода на сале. Фиби выпрямила спину, вскинув подбородок.

– И что же именно я умею?

– Знакомые речи. Вечно одно и то же: рыжеволосая девица из высшего света закатывает скандал, потому что мир не вертится вокруг нее. – Я усмехнулся. – Твой отец, может, и терпел твою вздорность, а меня такие быстро утомляют.

Она фыркнула – весело, искренне.

– Даже не пытайся делать вид, будто знаешь меня.

– Но я знаю. – Я подался вперед, опираясь локтями о колени. – Когда повидал достаточно людей, они все становятся предсказуемыми. А таких, как ты, милая Фиби, я встречал немало.

– Ты только думаешь, что знаешь меня. И это твоя ошибка, – отрезала она. – Ведь ты и в том, что знал Алину, тоже был уверен.

– Я ошибался, – ровно произнес я. – Мы не идеальны.

– И это стоило тебе глаза. – Ее пальцы сжались. – Смотри, не лишись второго.

– Что за лидер травит одного из самых полезных членов Гнезда?– Я поднялся с кресла, и девушки на полу поспешно расступились.– Она медсестра, приносит больше пользы, чем любая из вас вместе взятых, и у нее есть реальные, нужные всем знания.

– Я не собираюсь нянчиться с никчемными. И никто не собирается.

– Ты правда так думаешь? Или просто жаждешь одобрения Алины?

Фиби рассмеялась, опуская взгляд.

– Это вообще вопрос?

– Разве тебе недостаточно, что она твой друг? Зачем разрушать все, что у нее есть кроме тебя? – Я сделал шаг. Девушки шарахнулись – точно мы были прокаженными, и они боялись заразиться.

Фиби отступила.

– Ничто не сравнится с нашей связью.

– Больно?

– Прости?

– Оттого, что ты единственная, кого она так и не приняла?

Фиби отступила снова, и я шагнул следом.

– Больно знать, что ты навсегда останешься последним выбором?

Она вжалась в стену, ногой зацепив подставку для зонтов.

– Каково это – знать, что она выбрала мою иллюзию, пока ты для нее была всего лишь взбалмошной подружкой?

Щелчок – и холодный ствол уперся мне в грудь. Обрез, что стоял в подставке для зонтов, смотрел прямо в сердце.

– Продолжай. Давно мечтаю тебя пристрелить, – прошипела Фиби, глаза ее наливались чернотой.

– Фиби! – донесся крик Ребекки откуда-то сзади.

Девушки за нашими спинами шарахнулись прочь – никому не хотелось попасть под шальную пулю.

– И кто же это передо мной? – Я криво усмехнулся, кровь с ресницы упала на холодный металл. – Такую Фиби я еще не встречал.

Если бы не ее дыхание, я легко принял бы эту неподвижную фигуру за статую. Даже с частыми вздохами руки, что держали оружие, и взгляд девушки оставались недвижимы. Я ничуть не сомневался: не будь в комнате остальных, во мне уже зияла бы дыра.

Я отступил, вскинув руки.

– Теперь узнаю, – медленно произнес. – В тебе проснулся отец. С каждым днем ты все больше на него похожа.

– Ты путаешь меня с моим братом, старик.

– Разве?

Она выстрелила себе под ноги – я отпрыгнул.

– Промахнулась.

– Я не промахиваюсь, – жестко отрезала она. – Это было предупреждение.

Фиби протиснулась мимо меня, пропахшая порохом и пионами, и направилась к лестнице с дымящимся ружьем в руке.

Я проводил ее взглядом, заметив Мэри и Ребекку, застывших в непонимании. Ребекка переглянулась с Мэри и последовала за Фиби наверх. Мэри обернулась ко мне – показалось, или уголок ее губ дрогнул? – и тоже ушла.

– Женщины, – пробормотал я, снова опускаясь в кресло. Наконец я остался один – смотреть на огонь да ждать.

Мое тело сотрясала дрожь от сырости одежды, хотя я и сидела перед маленьким камином в нашей комнате.

Я рассматривала кольцо. Душа в нем была древняя, вышедшая из обихода еще несколько столетий назад, – душа, вобравшая в себя целую жизнь, полную опыта. Внутри виднелась мельчайшая гравировка.

«Ad infinitum – etiam post mortem[5]».

Сайлас ворошил кочергой огонь, подкладывая еще дров. Закончив, он опустился на пол рядом со мной. Меня охватила какая-то щемящая ностальгия. Мы с ним вдвоем перед камином, сидим на мохнатом ковре.

– Что думаешь? – спросил Сайлас.

– О чем?

– О падших. Подозреваешь какие-то еще места?

– Не хочу об этом думать. Все, что я знаю – мы вернулись туда, откуда начали. Никаких ответов. – Я прижалась грудью к коленям, глядя, как передо мной пляшет скромное пламя, которому далеко до жара того костра.

Сайлас взялся за мой плащ и стянул его с плеч.

– Тогда и не будем об этом думать.

– Знаешь, мне жаль, – прошептала я.

Он всмотрелся в меня, не уверенный, правильно ли расслышал.

– За что?

– За то, что я сказала.

– Ты много говоришь, придется уточнить.

– Ты знаешь, о чем я. – Метнула в него взгляд, прежде чем уставиться на огонь. – Тогда, в твоем Гнезде, в Лондоне.

– Я это заслужил.

– Нет, не заслужил, – отрезала я. – Это было жестоко и ни к чему. Я тогда не хотела, чтобы ты искал меня.

– Иди сюда.

Он притянул меня к своей груди и крепко сжал.

– Нет ничего такого, что ты могла бы произнести и что заставило бы меня тебя бросить.

– Хотела бы я сказать, что ты был в моих мыслях, но я не ждала тебя, – прошептала я, теребя ткань его рубашки и разглядывая нити. – Забыла, видно. С глаз долой – из сердца вон.

– Тогда, может, пора освежить твою память.

Сайлас приподнял мой подбородок, наши носы почти соприкоснулись. Он замер, глядя на меня сквозь опущенные ресницы, словно хотел напоследок насмотреться перед тем, как поцеловать.

– Скажи, что никогда меня не предашь. – Я провела ладонями вверх по его груди, потом по плечам, пальцы зарылись в его волосы.

– С чего бы мне…

– Скажи это. – Я сжала кулак в его волосах. – Мне нужно услышать это от тебя.

– Я даже в самых диких своих мечтах не помыслил бы повернуться спиной к такой опасной особе, как ты.– Сайлас провел большим пальцем по моей нижней губе.– Предать тебя значило бы жить без тебя, а это уже не жизнь.

Я вцепилась в его влажную рубашку, а он взял мое лицо в ладони. От этого нежного прикосновения я едва не всхлипнула.

Сайлас накрыл мою ладонь своей, мягко направил ее к себе на шею. Вот только мои руки отказывались повиноваться – они жили своей жизнью, блуждая по канту его безупречной одежды, а его руки тем временем исследовали мою. Наши ладони сплелись в неуловимой игре, скользя по телам и все туже затягивая нас в этот водоворот – в погоне за утешением, за наслаждением.

– Сайлас…

– Поцелуй меня, Алина, – выдохнул он. – Поцелуй меня, ударь, прокляни мое имя, пока не забудешь все, что я тебе сделал.

Его руки грубо сжали мои бедра, и я игриво прикусила его губу, хотя тут же почувствовала знакомый привкус крови. Сайлас углубил поцелуй, проводя языком по моему, словно боялся, что я снова отравлю себя.

Мне нравилась эта отчаянность, эта жадность. Его хватка была собственнической, будто он страшился, что я ускользну, как уже делала много раз прежде, но сейчас он этого не допустит. Он был полон решимости отметить меня, заявить на меня права.

Сайлас толкнул меня назад, прижимая к меху ковра, и принялся целовать мою шею, дрожа, когда завел мои руки мне за голову.

– Отпусти, – выдохнула я.

– Зачем? Чтобы ты снова от меня ускользнула? – поддразнил он.

– Я хочу обнимать тебя.

Надо признать, он выглядел слегка озадаченным. Сайлас отпустил мои руки, скользнул по ним ладонями вниз до талии и склонил голову к моей груди, целуя ложбинку и спускаясь легкими поцелуями по грудине. Не сводил с меня глаз. В их глубине отражался огонь – мягкое красное свечение.

Он стянул с меня блузу, затем юбку.

Я запустила пальцы в его золотистые пряди, пока он дразнил мою кожу, продвигаясь все ниже. Когда он добрался до бедер, они непроизвольно сжались, и он оставил невесомые поцелуи вдоль резинки моих чулок.

Я приподнялась на локтях, медленно распуская шнуровку на корсете.

Сайлас стянул рубашку через голову и отбросил ее в сторону, не желая пропустить ни единого моего движения.

Я медленно отщелкивала одну застежку корсета за другой, еще медленнее – когда он уже начал раскрываться.

Сайлас резко дернул меня за ноги вперед, отчего я опрокинулась на спину, и распахнул корсет до конца, открывая меня своему взгляду.

– Нетерпеливый, – фыркнула я, приподняв ногу и ткнув его ступней в грудь.

Он поймал мою лодыжку, вытянул мою ногу вверх и принялся целовать сбоку икру, потом бедро, а после опустился между моих ног. Он высунул язык и начал мягко дразнить мой клитор, а затем нежно втянул его в себя, продолжая давить на него языком.

Я застонала и закрыла лицо руками, пряча смущение.

И тут Сайлас остановился.

Я нахмурилась и сердито уставилась на него сверху вниз.

– Если ты будешь прятать лицо, я не продолжу.

– Это еще почему? – возмущенно выдохнула я.

– Потому что я хочу тебя видеть. Неужели это так ужасно? – усмехнулся он.

Я закатила глаза, приподнимаясь на локтях.

– Обожаю, что твое лицо имеет особенный оттенок красного, только для меня, – поддразнил он, снова опускаясь лицом меж моих бедер.

Он дразнил и ласкал меня языком, проникая в мою плоть. Я прикусила губу, не зная, куда смотреть. Сайлас скользнул языком внутрь, внимательно следя за моей реакцией. Я сдержала стон, но в ответ он лишь протолкнул язык глубже, сворачивая его кольцом и надавливая на стенки.

– Сайлас… – простонала я, двигая бедрами в такт его ритму.

Он зарычал в ответ, вибрация отозвалась на моей коже, его ладонь сильнее сжала мое бедро, и он удвоил усилия, чтобы вытянуть из меня новые звуки. Дыхание перехватило, и я запустила пальцы в его волосы, прижимаясь бедрами к его рту.

Сайлас внезапно отстранился, садясь и выпутываясь из хватки моих ног. Рывком поднял меня за руки, и вот я уже сижу у него на коленях верхом, а он сам опирается на пятки.

Я усмехнулась и провела ногтями по его груди. Потянулась ниже, к брюкам. Расстегнула их и достала уже затвердевший член. Я качнула бедрами, поглаживая его вверх-вниз по всей длине, и принялась целовать шею.

– Хочу тебя, Сайлас, – прошептала я ему. – Хочу наверстать упущенное время.

Он откинул голову назад, пока мои губы оставляли горячие дорожки на его коже. Его руки крепко сжимали мою талию в такт моим движениям.

– Я больше не могу ждать, – выдохнул он, приподнимая мои бедра над головкой члена.

Я взяла его лицо в ладони, заставляя смотреть на меня, и медленно опустилась. Было трудно не закатить глаза от приятного ощущения, но в итоге я все же закрыла их.

Одна его рука властно сжала мое лицо, втягивая в грубый, жадный поцелуй.

Я уселась у него на коленях, член уперся мне в шейку матки, пока я пыталась приноровиться.

– Пожалуйста… – всхлипнула я между поцелуями, двигая бедрами.

– Я не слышу тебя, – прошептал он, прикусывая мою нижнюю губу. – Нужно говорить громче.

– Сайлас.

Его имя вырвалось с дрожью, нерешительно сорвавшись с языка.

Он резко и грубо притянул мои бедра к себе, отчего ритм стал быстрее и жарче.

– Сайлас! – вскрикнула я, обвивая руками его шею и впиваясь ногтями в спину, проводя ими по горячей коже.

– Вот так. Только мое имя ты имеешь право так выкрикивать.

Он усмехнулся, обхватил руками мою талию и вошел так глубоко, что я уже начала верить – синяков мне не миновать. Но вдруг он вышел из меня и перевернул на четвереньки.

– Что…

Он схватил меня за бицепсы и поставил на колени, а после, держа за руки, насадил на себя, заставляя подаваться вперед с каждым толчком.

Я вскрикнула и сжала кулаки, запрокидывая голову, когда он снова вонзился в меня, и его мускулистые бедра шлепнулись о мои, пока он вбивался все глубже.

– Ах, ты только посмотри на себя. Зрелище еще то, – усмехнулся Сайлас, и его ритм стал жестким, собственническим.

Обернувшись, я поняла, что он имел в виду.

В зеркале в углу отражались наши тела, залитые светом камина, наша кожа блестела в такт движениям. Я видела, как краска заливает мое лицо, и больше не могла выдержать взгляд моего двойника.

– Нет уж! Что я говорил насчет того, чтобы прятать лицо? – рассмеялся Сайлас, выпустил мои руки и схватил меня за волосы, прижимая мое лицо к полу и нависая сверху.

Мне ничего не оставалось, кроме как смотреть, и от этого узел внизу живота затянулся туже, буквально вибрируя от возбуждения.

Сайлас двигался медленнее, каждое движение было осмысленным.

В зеркале я видела, как пульсируют вены на его руке, сжимающей мои волосы, как подергиваются мышцы бедер каждый раз, когда он входит в меня. Свободной рукой он гладил меня по талии.

– Что за прекрасный зверь попался в мои когти. – Он склонился к моему уху, вздрагивая всякий раз, когда погружался в меня до самого основания. Теперь дрожь пробирала меня не только снаружи, но и изнутри.

– Взгляни, как божественно ты выглядишь подо мной, – прошептал он, а наше отражение таращилось на нас, словно наблюдая за представлением. – А еще лучше ты будешь выглядеть с моими клыками в твоей шее и моим семенем, стекающим по твоему бедру.

От этих слов у меня вырвался сдавленный всхлип, руки вцепились в мех ковра.

Сайлас куснул меня за ухо, затем принялся целовать шею, нежно посасывая кожу, пока его клыки не скользнули по ней. Он укусил, затем лизнул ранку. Укусил плечо – и снова лизнул. Он повторил это несколько раз во всех местах, до которых мог дотянуться.

– Почему ты не пьешь? – выдохнула я.

– Потому что хочу пометить то, что принадлежит мне. – В его голосе послышался гортанный, почти зловещий щелкающий звук – он едва сдерживался. – Давно пора.

Затем он приподнял меня, и мы оба оказались на коленях – моя спина прижата к его груди. В зеркале виднелось мое полное отражение, я наблюдала, как Сайлас положил одну руку мне на живот, а другую на грудь, удерживая меня и входя снизу.

Я застонала и откинула голову ему на плечо, взглянув на него затуманенными глазами. Это стало последней каплей.

Сайлас жадно поцеловал меня в плечо, крепко прижимая к себе, и наконец достиг пика – тонкое жало шипов впилось в меня, даря нарастающую эйфорию. Он сжимал меня так сильно, что я чувствовала все. Каждую пульсацию, жар его кожи. Ничто не могло сравниться с тем, как он держал меня. Я боялась, что он никогда не отпустит.

Из моей глотки вырвался жалкий звук, я зажмурилась и ждала, когда боль утихнет.

Сайлас зарылся лицом в мои волосы, его руки расслабились и заскользили по горячей коже.

– Ты прекрасно держишься, моя погибель, – усмехнулся он, покрывая поцелуями каждый дюйм моей кожи, до которого мог дотянуться. – Скоро все закончится.

Мы не сомкнули глаз той ночью – ни разу. Ни на мгновение. Ведь стоило нам закрыть глаза, и мы могли потерять друг друга.

Фиби решила, что лучшим выходом будет устроить ночевку. В вестибюле на первом этаже. На полу. Вечеринки устраивать она всегда умела, но с кризисными ситуациями справляться явно было не в ее компетенции.

Все собрались вокруг камина. Девичья болтовня лишь прикрывала тревогу и ужас происходящего. Никто из вайперов никогда не видел такого хаоса, учиненного их же собратьями. Хотя, я думаю, падших уже нельзя считать частью какого-либо вида.

– Кто чаще всего пользуется Герцогиней?

– Она моя. – Фиби отняла ладони от лица, по обе стороны от нее сидели Ребекка и Мэри.

– Давайте реалистично, – предупредил я, – кто пользуется ею чаще всего?

Повисла пауза.

– Эдит ездит на ней на работу почти всегда.

Я поставил на стол пустую стеклянную бутылку. На дне остались следы засохшей крови – крови Алины.

– Где ты это нашел? – Фиби впилась в бутыль взглядом.

– В одной из седельных сумок. Должно быть, забыла забрать после одной из смен, – объяснил я. – То, что это была кровь Алины, вероятно, единственная причина, по которой эта тварь не вломилась через окно. Повезло, что это оказался всего лишь падший.

– Повезло? – фыркнула Фиби. – Если бы это был обращенный Гость, у меня бы до сих пор была лошадь.

– Как эгоистично. – Я сел напротив нее. Большинство девушек собрались у входа в кухню, делая вид, будто не слушают нас. Это ничего. Пусть все знают. – У тебя в доме полно Гостей. Ты хоть знаешь, что на самом деле происходит, когда Гости обращаются, Фиби? Ты спрашивала? Кто-нибудь здесь проходил обращение, будучи Гостем? – Я повысил голос, обернувшись через плечо на собравшихся.

Девушки молчали.

Я снова посмотрел на Фиби. Ее бровь дернулась, но она не стала перебивать.

– Если ты думаешь, что падшие – это плохо, ты не видела голодного Гостя после обращения, – понизил я голос. – Процесс болезненный. Внутренности начинают смещаться, кости трутся друг о друга. Изменения, которые должны занимать годы, сотрясают твое тело за считаные месяцы. Долгие, мучительные месяцы. Гости не просто так не проходят обращение и скорее попросят, чтобы в них всадили пулю.

– Мы бы не сделали такого с Гостем.

– Но вы питаетесь ими достаточно часто, чтобы волноваться, как бы кто-то другой не опередил вас и не прикончил их.

– Зачем ты мне это рассказываешь?

– Потому что у тебя в доме полно Гостей, и тебе стоит беспокоиться. Тебе повезло, что это была всего лишь твоя лошадь. Кто-то обращает людей массами, и, думаю, они не особо разборчивы. Ты правда хочешь такой участи для своих подружек?

Фиби молчала, ковыряя ногти.

– Где Эдит? – Я поднял взгляд, сперва на тройку передо мной, потом на толпу. – Кто-нибудь видел Эдит? Она уже вернулась?

– Она не возвращалась со смены, – робко подала голос одна из девушек из гостиной.

Я прищелкнул языком и направился обратно в гостиную, протиснулся сквозь толпу и остановился у телефона, аккуратно стоявшего на маленьком столике. Мне хотелось ошибаться, но чутье подсказывало обратное.

Я снял трубку и позвонил в больницу. Нога нетерпеливо отбивала дробь в ожидании ответа. На том конце ответила телефонистка.

– Позовите Эдит к телефону, это срочно, – быстро сказал я, оглянувшись через плечо.

В трубке что-то затрещало, зашуршало, а затем раздался ее голос.

– Алло…

– Тебе нужно вернуться домой.

– Я на работе…

– Эдит, – предупредил я. – Твоя смена закончилась два часа назад. Почему ты в больнице?

– Я просто следую твоему совету.

– О чем ты?

– Ты сказал: «Не позволяй другим людям стоять на пути к величию, которого ты хочешь достичь».

– Почему ты в больнице, Эдит? – повторил я.

– Жизнь – это страдание, мистер Новиков.

– Эдит, что ты наделала?

– Они скоро очнутся, мне пора.

– Кто? – закричал я в трубку.

Связь прервалась. Она повесила трубку.

– Фиби! – заорал я, уже срывая с вешалки у входной двери свое пальто. – Нам нужно в больницу. Немедленно.

Мы выехали на рассвете, взяв курс обратно на город, – надеялись вернуться за день. Солнце теперь садилось раньше, и снег под его лучами переливался от пурпурных и синих тонов до теплых оттенков мандарина. Природные звуки тонули в снежной тишине. Казалось бы, такая дорога должна тянуться бесконечно, навевать тоску. Но, к счастью, с хорошим спутником время летит незаметно.

Я вздрогнула от клыков, впившихся мне в запястье.

– Хватит, жадное ты создание.

Сайлас нахмурил брови и убрал зубы с кожи, зализывая ранку.

– Жадностью было бы сказать тебе, что я планирую напиваться тобой каждый день.

– Поэтично, – пробормотала я, другой рукой сжимая поводья.

Сайлас озорно усмехнулся, приподнял мою руку, поцеловал каждый пальчик и снова натянул перчатку, возвращая тепло замерзшим от ледяного воздуха костяшкам.

– Ты молчалива, – сказал он, переплетая свою руку в перчатке с моей. Воздух вокруг его слов застывал, прежде чем раствориться в пустоте.

– Устала, вот и все.

– Плохая примета – начинать брак со лжи, – поддразнил он, игриво сжимая мою ладонь.

– Как и шантаж, но вот они мы. – Я закатила глаза. – Меня тревожит, что ответов нет. Или почти нет. Насчет падших.

– Какими бы ни были ответы, сомневаюсь, что их можно было отыскать в том городе.

– По крайней мере, тогда у нас была хоть какая-то ниточка. А теперь даже не знаю, с чего начать, – призналась я.

– Что ж, считай это новой загадкой. Начни с первого кусочка, – пожал он плечами.

Вероятно, выражение моего лица заставило его понять, что шутки неуместны. Сайлас обвил рукой мои плечи и притянул к себе, пока мы приближались к центру города.

Это было единственным утешением. Теплым, тихим, успокаивающим.

Мы добрались до города к середине утра, но он выглядел безлюдным. Магазины закрыты, улицы пусты, не осталось ничего, кроме звона флага о флагшток на площади.

Мы ехали по улице, и вся ее ширина была в нашем распоряжении. Миновали кипу газет, разбросанных по мостовой. Проезжая мимо, я заметила розовые пятна крови на снегу вокруг бумажек.

Мы остановились у аптеки – пустой, как и все остальные места в городе.

– Какого дьявола…

Я потерла затекшую шею: следы укусов Сайласа, оставленные ранним утром, начали ныть. Яд немного туманил рассудок, но я точно не выдумывала, насколько странным выглядел город.

Я заглянула сквозь стеклянную дверь – табличка висела надписью «Открыто», дверь была не заперта. В затылке невыносимо зудело, по щекам разливался жар, а в животе свербело мерзкое чувство, будто что-то не так. Это было больше, чем чувство – нельзя не заметить.

Резко развернувшись, я перебежала через улицу.

– Алина! – крикнул Сайлас мне вслед. – Куда, во имя всех святых, ты направилась?

Я бросилась к двери морга. Она была не просто не заперта – выбита. Стекло хрустело под каблуками, когда я ступила внутрь. Коридор уходил вдаль, длинный и темный. Звон в ушах заглушал почти все, но сквозь него пробивался единственный звук – капель.

Сайлас схватил меня за запястье, и я сердито обернулась к нему. Он медленно покачал головой, бросив нервный взгляд в сторону коридора, прежде чем снова посмотреть на меня. Я проигнорировала его безмолвную мольбу и все равно пошла, вслушиваясь в любой признак жизни за стенами.

Дверь в бальзамировочную была приоткрыта, изнутри пробивался тусклый свет. Я протянула руку, пальцы скользнули по дереву. Еще до того, как толкнуть, я смогла заглянуть внутрь сквозь самую узкую щель.

Запах был ужасен. Я видела кисть давно почившего мертвеца, там и тут мелькали чьи-то конечности. Растерзанные в бессильной ярости от нехватки крови. Ярость воплотилась во что-то единое – алое пятно на полу, светловолосая голова, скрытая от моего взгляда.

Я взялась за дверную ручку и мягко притворила дверь.

Коридор словно удлинился. Я провела ладонью по стене, убеждая себя, что она не движется, что это лишь игра моего воображения. Все лишь в моей голове. А последние несколько месяцев – просто сон.

Сайлас обхватил меня за талию и потянул наружу. Мне даже не пришлось переставлять ноги. Он вынес меня на улицу. Холодный воздух обжег легкие, когда я попыталась вздохнуть. Мое оцепенение прервал удар спины о кирпичную стену.

– Посмотри на меня, – приказал Сайлас.

Он то появлялся, то исчезал из поля моего зрения – адреналин зашкаливал. Он взял мою же руку и приложил к моей шее.

– Дыши. – Другой рукой он придерживал мою голову. – Нам нужно вернуться домой.

– Эдит! – выдохнула я. – Она в больнице, мы должны…

– Мы не знаем, безопасно ли там. Если это была орда падших, больница – это шведский стол из беззащитных уток, жареных и приправленных. Ты не в том состоянии, чтобы идти.

– Я не допущу, чтобы еще хоть капля крови пролилась из-за моей халатности! – возразила я, но Сайлас только крепче прижал меня к себе.

– Хорошо. – Он нежно стукнулся лбом о мой лоб. – Позволь мне пойти с тобой, если так настаиваешь.

Я спрыгнула с повозки, даже не дождавшись, пока та остановится. Снаружи на земле были разбросаны тела медсестер – последний след отчаянного побега, медленно исчезающий под наступающим снегопадом. Земля алела, словно ковровая дорожка, ведущая ко входу.

Я ворвалась в парадную дверь. Вверх по лестнице, лихорадочно распахивая одну комнату за другой.

Пусто.

Пусто.

Пусто.

Тела.

Тела.

Тела.

Кровь была повсюду. Бесконечная череда похожих сцен за каждой дверью, я заставляла себя проходить через одну картину бойни за другой, пока не найду ту, где еще есть хоть кто-то живой.

Тела медсестер были неестественно разбросаны по полу, у некоторых недоставало конечностей, другие было не узнать.

Ни одной белой простыни в больничной палате, которая не оказалась бы запачкана алым.

В коридоре было тихо, только вой ветра доносился снаружи. Плитка на полу оказалась залита красным – кровавые следы вели в палаты и обратно, покрывали стены и пачкали смотровые окна в дверях.

Из конца коридора донеслись крики и возня.

– Да что с тобой не так? – заорала Фиби, и эхо разнесло ее голос по коридору. – Ты все портишь! Почему ты не могла просто радоваться тому, что у нас было?

Я свернула за угол и с силой толкнула дверь, из которой доносились голоса.

– Я спасла их! Они свободны! Мы – их спасение! – закричала в ответ Эдит, дрожащей рукой сжимая нож.

Когда мой сапог хрустнул по осколкам стекла, головы всех троих повернулись ко мне.

Люка стоял за спиной Эдит – бесстрастный, с холодным выражением лица.

Я шагнула вперед.

– Что ты наделала?

– Я-я ничего не делала! Я помогла им! – всхлипнула Эдит, выставив перед собой дрожащий нож. Если бы ее глаза могли расшириться еще сильнее, то просто выскочили бы из орбит. Они бегали в панике, перескакивая с одного человека на другого – точь-в-точь как у загнанной в угол лисицы, даже клыки оскалены.

– Эдит, успокойся. Что бы ты ни сделала…

Фиби обернулась взглянуть на меня – всего на мгновение, – прежде чем Эдит обхватила ее шею рукой сзади и приставила лезвие к ее подбородку.

– Не подходи! – закричала Эдит.

Я замерла на месте, и в глазах у меня помутилось от ярости при виде ножа, направленного на Фиби.

Моя дорогая подруга смотрела на меня в ужасе, не в силах сдержать панику. Ничто не выворачивало мне душу так, как вид ее остекленевших от страха глаз.

Я медленно подняла руки вверх.

– Эдит, – предостерегающе произнесла я, – отпусти ее, мы можем все обсудить.

Я перевела взгляд на Люку, стоящего у нее за спиной, умоляюще посмотрела на него, но он просто застыл на месте, не в силах встретиться со мной глазами.

Ублюдок.

– Я знаю, ты это видишь. Именно поэтому ты вообще решила использовать нас для производства лекарства. Каждый заслуживает шанс, – прохрипела Эдит.

– Хорошо, хорошо. Расскажи мне об этом. – Я спокойно опустила руки.

– Падшие – не чудовища, они люди. Их можно использовать во благо, я знаю, они могут быть хорошими. Они помнят меня после обращения. Мы могли бы приручить их, создать из них армию. Я работала над этим месяцами, ради тебя! Ты сказала мне проявлять инициативу. – Эдит безумно улыбнулась, светлые локоны выбились из-под ее шапочки, на щеке алело кровавое пятно. – Если бы мы все работали вместе, как в дни сборов…

– Эти люди хотели быть обращенными?

– Да! Они страдали!

– Ты их спрашивала?

– Н-нет, но они мучились. Они просили меня остановить боль, и я остановила! Я остановила… – Ее начинало раздражать это противостояние, она прижала нож чуть сильнее к горлу Фиби, и по шее потекла тонкая струйка крови.

– Подожди! Подожди, Эдит, расскажи мне подробнее. – Я медленно шагнула вперед. – Чем ты хочешь, чтобы я помогла?

– Мы могли бы собрать группу! Много не нужно – несколько человек, чтобы помогать приручать их, кормить и показывать, как тут все устроено. Люка уже помогает, мне нужно еще немного.

Она обернулась взглянуть на Люку, но и на нее он тоже смотреть не мог. Стоял безучастный, оцепенелый, бесполезный. Он взглянул на меня, и нечто в этих темных глазах подсказало мне: что-то катастрофически не так.

– Эдит. – Я сделала еще один шаг, пока она не смотрела, надеясь, что чем чаще буду называть ее по имени, тем больше шансов, что она очнется от этого маниакального припадка. – Мы не можем просто лишать людей свободы воли, помнишь? Свобода воли – один из наших принципов.

– Утилитаризм – тоже. Кто мы без рабочих рук? А если кто-то другой придет к той же мысли, и мы потеряем больше, чем в прошлый раз? Если ты не готова рисковать, может, тебе не стоит быть главой нашего Гнезда.

– Может, и не стоит. – Еще один шаг. – А кого бы ты предложила?

Ее выражение лица из дикого сделалось мягче, стало почти юным, полным надежды.

– Меня и Люку. – Она просияла, обернувшись через плечо, чтобы взглянуть на него.

И тут я решила действовать. Я отшвырнула руку Эдит от шеи Фиби и грубо оттолкнула ее в сторону.

– Алина! – донесся откуда-то сзади крик Сайласа, сопровождаемый хлопком двери – он ворвался внутрь. Но я уже ничего не соображала. Все случилось слишком быстро.

Мы с Эдит стояли лицом к лицу, мои руки сжимали ее плечи. Ее злобный взгляд встретился с моим, в нем вспыхнула какая-то глубинная ярость, которой я не могла объяснить, – и вдруг ее глаза широко распахнулись. Я даже заметила, как дрогнули ее губы.

Почему она так на меня смотрит?

Все, что я могла – смотреть в ее глаза. Я сглотнула и склонила голову набок, не в силах осознать происходящее передо мной.

Мой затуманивающийся взгляд скользнул вниз и уперся в нож, направленный на меня, но лезвия я не увидела – только рукоятку и побелевшие костяшки пальцев, сжимающие ее. Мое зрение залило красным… Нет, красное было на моей одежде. Я истекала кровью. Мозг наконец соединил точки и понял, где находится лезвие, и я с гримасой взглянула на Люку – его глаза расширились, когда до него дошло.

Все замедлилось. Взгляд Люки метнулся за мою спину, туда, где стоял Сайлас. Страх и тревога исказили его черты, прежде чем он снова посмотрел на Эдит. В этом последнем взгляде было что-то нежное.

Его рука потянулась и погладила ее по подбородку, повернула ее лицо к себе. От такого чудовища, как он, я меньше всего ждала подобного взгляда. Затем его вторая рука легла ей на затылок.

Эдит улыбнулась так ослепительно, что ее можно было принять за влюбленного ребенка – вся ее энергия разом переменилась от его прикосновения. Столько надежды и радости в этом последнем вздохе.

А затем он дернул рукой и сломал ей шею.

Старый шрам на ее шее зиял чернотой – смоляной, глубокий. Мученица дважды.

В этот момент я поняла, что это был за взгляд. Та нежность, с которой Люка смотрел на нее,– я осознала: это было милосердие. Он хотел сделать это сам. Последняя доброта.

– Алина!

Сайлас. Снова зовет меня.

Осознание пришло внезапно. Я всегда знала, что в такой момент останусь одна. Почти стопроцентная гарантия, я была в этом уверена. Такая, как я, должна быть готова к одиночеству. Это естественно. Но сегодня все вышло иначе. Моя судьба решена рукой одной из нас, и вокруг меня те немногие, кто знал меня – по-настоящему знал. Наверное, это неспроста. Космическая ирония.

Колени встретили пол глухим стуком, дрожь прошла сквозь тело, движения тягучие – словно в холодной патоке.

Перед глазами у меня стояла раскаленная докрасна луна. Будто тлеющий уголь, багровый свет озарял обратную сторону век, а внешний мир отчаянно пытался пробиться сквозь эту пелену. Алые сосуды ритмично пульсировали, пока не замедлились, и кровь не стала черной.

Традиционное блюдо кухни Ломбардии, представляющее собой тушеную телячью голяшку.

«White elephant swap» – это популярная рождественская игра в англоязычных странах. Суть в том, что участники приносят забавные, нелепые, бесполезные или намеренно неудачные подарки (часто передаренные старые вещи).

Изделие, украшение и аксессуар в виде цепочки с зажимом, к которой крепятся в виде подвесок различные функциональные предметы: ключи, кошелек, карманные часы, ножницы, печати и так далее.

Ранний фотографический процесс, использующий в качестве фотоматериала металлические пластинки, покрытые темным лаком и светочувствительным коллодием.

«До бесконечности – даже после смерти» (лат.)