Алое небо рассвета

1

Пока жива, я не забуду ночь, когда родился мой младший брат. Во-первых, я тогда не сомкнула глаз. Сразу же после того, как я улеглась в постель, папа стал кому-то звонить. Комната у меня довольно тесная – вытянувшись и не вставая с кровати, можно открыть дверь, – что я и сделала. И услышала, как папа говорит: «Да, верно, второй дом слева за магазином. И пожалуйста, быстрее».

Говорил он настойчиво. Я догадалась, что он звонит в «скорую» и что мое время пришло. Ну, то есть пришло мамино время, но и мое в каком-то смысле тоже, потому что, пока ее не будет, отвечать за все придется мне. Мысленно я все давно отрепетировала, поэтому спокойно встала с кровати, надела халат, на ощупь нашла очки. Потом вышла из комнаты и через гостиную направилась к спальне родителей. Даже не побежала.

–Мама, сейчас тебе нужно расслабиться, – произнесла я. – Все под контролем. – Видимо, я сказала это слишком тихо, потому что меня никто не заметил.

Лицо у мамы было перекошено, а папа смотрел на нее во все глаза, замерев с одной ногой в штанине. Вид у него был глупее не придумаешь. Потом мамино лицо стало обычным. Она повернула голову и увидела меня – теперь она казалась вполне нормальной. Мама мне даже улыбнулась. А папа продолжил натягивать брюки. Как будто видео включилось после стоп-кадра.

А потом все то, что я собиралась сказать, вылетело у меня из головы, потому что дальше все происходило слишком быстро. Мамино лицо опять сморщилось, и она начала громко и хрипло дышать. Никогда раньше я не видела в глазах у человека столько ужаса, даже в фильмах про войну.

Папа сгреб в охапку куртку и рванул из комнаты мимо меня. Потом он, похоже, сообразил, что там была я, потому что вернулся и потрепал меня по волосам, как обычно делал, когда хотел показать свою любовь. Я же этот жест ненавидела, но мне не хотелось обижать папу, и я молча терпела.

–Будь так добра, детка, – произнес он, – сделай мне чай. «Скорая» приедет минут через пять. Мне нужно позвонить твоей бабушке.

Я не могла в это поверить. За всю свою жизнь я не слышала ничего более бессердечного. Там же лежит его жена! Возможно, она умирает в самой страшной агонии, пытаясь дать жизнь его ребенку, а он думает только о своем комфорте. Теперь я поняла, как настрадались женщины от извечного мужского эгоизма.

–Прости, папа, – ответила я с достоинством, – но я полагаю, что нужна маме. А чай там, где всегда.

Но тут мама издала жуткий крик, и папа бросился назад, захлопнув дверь их спальни перед моим носом. Войти я не решилась. Да уже и не хотела. Я чувствовала себя слишком маленькой и беспомощной. В голове вертелись пугающие мысли вроде: а что, если мама умрет и мне придется посвятить свою молодость уходу за папой и воспитанию Кэти? В свои семь она была настоящим чудовищем.

Подумав о сестре, я вспомнила об ответственности. Я должна следить за семьей и домом, пока мама занята другим. Я решила, что начать лучше всего с Кэти, и направилась по коридору к ее комнате.

Кэти на редкость противный ребенок. Даже мама признает, что та надоедлива. Правда, мама говорит, что у Кэти такой период. Но либо мама не права, либо этот период чересчур затянулся, потому что Кэти такая с рождения. Хуже всего, что ее, к примеру, невозможно заставить уснуть. Когда она в кровати, все должны ходить по дому на цыпочках, а мне у себя в комнате даже кассеты[1] нельзя ставить, что, честно говоря, уже смахивает на ущемление прав. Посреди ночи ее запросто может разбудить мотылек, который ударился крыльями об оконное стекло. Никогда бы не подумала, что Кэти будет спать при шуме, который устроила мама. Но именно этим она всех и бесит – своей непредсказуемостью. Из ее комнаты не доносилось ни звука. Я встала на коленки и заглянула в замочную скважину. У Кэти всегда горит ночник – ей кажется, что она лакомый кусочек для ведьм, которые горят желанием съесть ее ночью. В общем, я убедилась, что она крепко спит.

«Ну и ладно, – подумала я. – Одной заботой меньше». В то же время мне почти хотелось, чтобы Кэти проснулась, потому что заняться было нечем. А предавать маму приготовлением чая папе я точно не собиралась.

Потом я сообразила, что могу позвонить бабушке, о чем папа, наверное, забыл. Я спустилась по лестнице к телефону на первый этаж и уже начала набирать номер, когда в дверь позвонили. Приехала «скорая». Бригада состояла всего из двух человек, но прихожую они заняли собой полностью. Она была настолько узкой, что, когда там сталкивались двое, одному приходилось уступать дорогу и прижиматься к стене, пока второй протискивался вперед. Раньше я придумывала всякие способы, чтобы не останавливаться у стены, типа делала вид, что несу что-то тяжелое или мне срочно надо в туалет, но такими детскими вещами я давно не занимаюсь. Я всегда знала, что прихожая крошечная, не то что холл у Дебби (это моя бывшая лучшая подруга), но сейчас это меня внезапно встревожило. А они смогут спустить маму на носилках? Вдруг они застрянут, как в тот раз, когда папа устанавливал в спальне встроенный шкаф и они с мамой пытались спустить по лестнице старый шифоньер? Его заклинило между стен, и папе пришлось вытащить пилу и распилить его пополам, чтобы сохранить обои в целости. Папа был в ярости и провозился с этим шифоньером не один час. Но у мамы нет столько времени. Если она застрянет здесь на носилках, ей придется рожать прямо на лестнице.

Но в итоге носилки маме не понадобились. Из спальни вышел бледный, дрожащий папа, вид у него был ужасный. Сотрудники «скорой» помчались наверх, но один из них быстро вернулся и спросил:

–Девочка, где у вас телефон?

Он набрал номер, я услышала, что он говорит, и тоже почувствовала подступающую дрожь и тошноту.

–Это Алан. На Блайт-роуд экстренный случай. У женщины схватки. В больницу поздно. Она начала тужиться, ребенок уже почти здесь. Стэн делает все возможное, но говорит, что там не все благополучно. Срочно нужен доктор. Кислород и препараты есть, но нет набора для новорожденных, если понадобится первичная реанимация.

Обо мне он, скорее всего, забыл, потому что снова побежал наверх, как только положил трубку. Но я бы не выдержала, если бы он так ушел. Я должна была узнать, что происходит.

–Все… все в порядке? – спросила я. Мне не хотелось, чтобы это прозвучало так тихо и сипло, но я не могла с собой совладать. Я испугалась.

–Конечно, – ответил он этим мерзким тоном, которым обычно говорят с детьми, когда собираются их обмануть. – Простая предосторожность. С твоей мамой все будет хорошо. И с ребенком, полагаю, тоже. Все просто происходит слишком быстро, только и всего.

И он как бы по-родственному похлопал меня по плечу. Мне было всего двенадцать, но я соображала лучше сверстников. Неудивительно, что я почувствовала себя оскорбленной.

–Если нужно, я готова сдать кровь, – сказала я. Меня мутило от одной мысли об этой процедуре, но если маме нужна моя кровь, то иначе, разумеется, и быть не может.

А он имел наглость улыбнуться и сказать:

–Твоя кровь нам точно не понадобится. Тебе лучше всего сейчас быть умницей и не мешать. Скажи, ты же умеешь готовить чай, да? Можешь пойти и поставить чайник? Мы со Стэном выпьем по чашке после того, как закончим.

Скажи он это по-другому, я бы ни за что не стала готовить им чай. Но я понимала: если не приготовлю, он решит, что я не умею, поэтому я пошла на кухню и набрала в чайник воды. Пока она закипала, я расставляла на подносе чашки, молочник и сахарницу, продолжая думать о маме и ребенке.

Раньше я ни разу не думала о нем как о реальном человеке. Честно говоря, я была поражена, когда мама сообщила мне, что беременна. Я не могла представить, как они с папой занимаются сексом. Особенно у нас дома. Сама мысль казалась мне отвратительной. Их спальня кажется неподходящим местом для этого. Там слишком обычно. Но постепенно я привыкла к тому, что мама поправляется, быстро устает и во всем больше полагается на меня. В каком-то смысле мне это нравилось. Я научилась готовить на ужин яичницу с овощами и беконом и разогревать пиццу в духовке. Я даже сделала бараньи отбивные с двойным овощным гарниром, хотя для этого пришлось очень долго чистить картошку.

Но о ребенке я как-то почти не думала. Я бы хотела брата и знала почему – чтобы под ногами не путалась еще одна Кэти. И я начала вязать малышу кардиган, но, так как я плохо вяжу на спицах, я все распустила и попробовала научиться пользоваться крючком. Но я запуталась с рядами и так ничего и не связала. Папа принес с чердака коляску, а мама обила люльку новой тканью в цветочек – получилось симпатично. Чистая пустая люлька стояла в ожидании рядом с маминой кроватью, но я не могла представить в ней настоящего ребенка.

А потом я вспомнила кое-что, о чем писалось в одном викторианском романе. У бабушки их целая куча, она читала их лет триста назад. Назывались они как-то вроде «Заблудившийся в Лондоне» или «Неверующий», и все были ужасно грустные и религиозные. Дети ходят босиком по снегу и продают спички, матери беспробудно пьют, младенцы умирают, и над этими романами все время плачешь. Когда я читала «Старую шарманку Кристи»[2], я так сильно рыдала, что даже заболела синуситом. Но все равно мне такие книги нравятся. После каждой у меня появляется чувство, что я стала чище, добрее и что я готова посмотреть в лицо смерти.

В общем, когда в старых книжках рождаются дети, несчастную старшую дочь всегда посылают на кухню кипятить галлоны воды. Зачем нужно столько воды, не объясняется, но я сделала вывод, что так правильно. Поэтому я вытащила скороварку и самые большие кастрюли, наполнила их водой, поставила на плиту и включила все конфорки. Немного пролилось на пол, но я все убрала.

Для того чтобы выбрать посуду и налить в нее воды, потребовалось довольно много времени, и я все еще была занята, когда пришел доктор Рэндалл. По лестнице он поднимался, перепрыгивая через две ступени. А потом приехала еще одна «скорая», и мужчины понесли наверх какой-то необычный ящик. Потом они снова спустились, бережно держа этот ящик в руках, и уехали. Доктор оставался там. В доме было тихо. Я слышала только его голос в родительской спальне, прямо над кухней. Потом первая «скорая» тоже уехала, а Алан и Стэн так и не удосужились выпить свой чай. И тогда я поняла, что надо мной подшутили. Они просто хотели убрать меня с дороги. Как же это типично!

Звуки наверху стихли, и я немного заволновалась. Что они там все делают? С мамой все хорошо? И почему не кричит малыш? Мама обещала, что я буду первой, кто увидит его после папы, но меня никто никуда не звал. Мне отчаянно хотелось выяснить, что происходит. Но я так боялась, что не могла подняться к ним, открыть дверь и просто войти. Все, что имеет отношение к медицине, всегда казалось мне как бы святым. Вломиться в комнату, когда там что-то делает доктор, – это то же самое, что вбежать в церковь и заорать викарию: «Привет, а вот и я!»

И тут я вспомнила: чай! Право же, к этому моменту они наверняка не прочь выпить по чашке чая. В конце концов, уже почти утро. В кухонном окне появились сероватые блики, а в небе – алые полоски. Раньше я никогда не встречала рассвет. Это было жутко и грандиозно. Действительно, самое подходящее время для рождения. Я пересчитала чашки, наполнила сервировочный чайник (вода в большом чайнике давным-давно остыла) и нетвердым шагом поднялась с подносом по лестнице. Потом отставила его в сторону, приоткрыла дверь, снова взяла поднос и вошла в комнату, держа его перед собой, чтобы сначала все увидели его.

Я сразу поняла, что шел очень тяжелый разговор. Мама лежала в кровати, она выглядела бледной и уставшей, а папа сидел рядом и держал ее за руку. Доктор Рэндалл находился с другой стороны – у него был серьезный взгляд. Первой меня заметила мама.

–Анни! – произнесла она и издала что-то вроде слабого смеха. А потом папа вскочил, подошел ко мне и начал страшно суетиться из-за подноса. Но ему не удалось меня обмануть. Он пытался сделать так, чтобы я не заметила, что мама плачет. А я точно знала – именно это она и делала.

–Где? Это мальчик? Мне уже можно на него посмотреть? – шепотом спросила я папу.

Он стоял и молчал. А потом с подносом в руках развернулся и посмотрел на доктора Рэндалла. Тот приблизился ко мне и заговорил этим дурацким голосом, которым взрослые никогда не разговаривают друг с другом.

–Да, Анна, у тебя родился братик, но он не очень хорошо себя чувствует, и нам пришлось отвезти его в больницу.

–Ящик… – прошептала я. У меня почему-то не получалось говорить нормально. – Он был в том ящике, да? Он же не…

Доктор Рэндалл впервые улыбнулся:

–Нет, Анна, он жив. Это просто инкубатор. Специальная камера для детей, которым необходимы особое тепло и внимание. Он не умрет, но… – Настал его черед замолчать и посмотреть на папу.

На этот раз папа справился превосходно. Он просто положил руки мне на плечи:

–Твой брат не совсем в порядке. Доктор Рэндалл считает, что он может быть инвалидом. Пока точно определить нельзя, нужна неделя или две, но рассчитывать на…

А дальше произошло худшее. Папа заплакал. Он не всхлипывал и все такое, а просто немного скукоживался. И я, конечно, сорвалась. Я всегда плачу, если рядом кто-то плачет. Это заразно, типа как зевота или икота. А потом и мама начала – так мы втроем плакали, и мне было по-настоящему грустно, но какая-то ужасная моя часть смотрела на происходящее как бы со стороны и думала: «Я плачу вместе с крутыми родителями из-за серьезной семейной ситуации, а Кэти спит. Это значит, что я с ними теперь на равных».

Я по-прежнему не могла представить себе ребенка. Умом я понимала: то, что он инвалид, – это горе, но прочувствовать это по-настоящему у меня не выходило, если вы понимаете, что я имею в виду.

Когда прекращаешь плакать, если ты плакал вместе с кем-то, наступает очень необычное состояние. Становится, конечно, неловко, но при этом и как-то уютно. Появляется чувство любви и общности, а еще пустоты.

Через какое-то время я задумалась о страшных вещах. Что значит инвалид? Над ним будут смеяться? У него будут дергаться руки и ноги? Почему-то оттого, что мы вместе плакали, я так осмелела, что обратилась со всем этим к доктору Рэндаллу напрямую:

–Что вы имеете в виду под «инвалидом»?

Доктор Рэндалл покачал головой и сказал:

–Анна, я как раз говорил твоим родителям, что пока мы ничего не знаем. Надо ждать и наблюдать.

–Да, но он будет слепым или глухим? – спросила я.

Мама с папой замерли в какой-то особой неподвижности, и я была уверена, что они тоже до смерти хотят услышать ответ. Доктор Рэндалл немного повеселел и сказал:

–О нет, я уверен, что он будет и слышать, и видеть.

–Он будет красивым? Или у него будет такой вид, что его будут дразнить? Он будет пускать слюни и все такое? – спросила я. Да, это звучало ужасно, но я должна была выяснить все во что бы то ни стало.

–Анна, я не знаю, – ответил доктор Рэндалл. – Честно не знаю. Но ты же сама понимаешь, что все дети прекрасны, даже если… – Он замолчал.

–Вы что, даже не скажете нам, сможет ли он играть, ходить в школу, разговаривать, смеяться и все такое? – спросила я.

С лица доктора Рэндалла стерлось веселое выражение.

–Смеяться он сможет, – медленно произнес он и повторил: – Я уверен, что он сможет смеяться. А с остальным давайте подождем и понаблюдаем, хорошо? Я думаю, сейчас нам всем надо поспать.

Он похлопал маму по руке и сказал:

–Вам обязательно надо попытаться отдохнуть. Уверен, вы очень устали. Такие домашние роды на самом деле редкость, и вы с ними отлично справились. Я дал вам изрядную дозу снотворного, используйте его по максимуму. И в любой момент звоните в больницу, хотя новости там будут только завтра утром. Утром мы также пришлем медсестру – она поможет вам со всем разобраться. И старайтесь не нервничать. Ребенок в стабильном состоянии, вы же знаете. Никакой опасности нет.

Доктор взял свою сумку и закрыл ее, щелкнув замком. Он как будто внезапно куда-то заторопился. Думаю, это из-за напряжения. Мама всегда говорит, что от эмоциональных переживаний устаешь больше, чем от всего прочего. Но ему-то что расстраиваться: не из-за его собственного ребенка вся эта беготня. Для него, думала я, это обычное дело.

Однако уже через полминуты его голова снова показалась в дверном проеме.

–Из кухни вовсю валит пар, – сообщил он.

Пар! Кипяток! Ну конечно! Я же включила четыре конфорки на полную мощность. Я вскочила, протолкнулась мимо доктора Рэндалла, испуганным кроликом метнулась вниз и в мгновение ока оказалась на кухне. Там скопилось столько пара, что я даже не сразу увидела плиту. К счастью, ни одна из кастрюль полностью не выкипела, но по стенам струями стекала вода. Я чувствовала себя такой дурой. Я боялась, что надо мной сейчас будут смеяться. Ведь доктор Рэндалл не сказал ни слова о том, что ему понадобится кипяченая вода. Я решила, что до прихода папы постараюсь вылить воду из кастрюль и все убрать, а потом скажу, что из-за волнения забыла выключить чайник. Но было поздно. Папа вошел в кухню вслед за мной.

–Весьма разумно, Анна-Туманна, – произнес он. Тоном, которым констатируют факты. Он всегда придумывает глупые прозвища в рифму к моему имени. Иногда меня это бесит, особенно если он забывается и делает это в присутствии других. Это же так странно выглядит со стороны. Но его не остановить. Он только смеется и говорит: «Знаешь поговорку „У любимого ребенка миллион имен“? Так что не бубни, Анна-Желанна».

В любом случае я обрадовалась, что он не посмеялся.

–Ну, – сказала я, – по правилам, когда рождается ребенок, надо кипятить воду, хотя, если честно, я не знаю зачем.

Папа, видимо, тоже не знал.

–Может, для стерилизации инструментов или чего-то такого, – неуверенно произнес он. – Как бы там ни было, нам лучше сейчас поспать. Ночь скоро закончится.

Но я вообще не ощущала усталости. Пока. Я знала, что на следующий день буду чувствовать себя ужасно, но сейчас должна была многое выяснить и выпалила:

–Это всегда так больно? – Не надо было спрашивать об этом папу, но я не смогла удержаться.

–Что больно? – переспросил он. Я простила ему толстокожесть и бесчувственность на том основании, что он невежественный мужчина, – откуда ему знать.

–Рожать ребенка, – сказала я. – У мамы было странное лицо, и она кричала…

–Тебе надо спросить у нее, – сказал папа. – Я не знаю, ты же понимаешь. Но мама, похоже, считает, что оно того стоит. В конце концов, вы с Кэти тоже так родились.

–А теперь у тебя еще и сын есть, – сказала я и сразу пожалела, потому что папа стал очень грустным.

–Да, – сказал он, – теперь у меня есть сын. Пойдем, Сусанна. Пора спать.

2

На следующее утро я шла в школу с необычным ощущением. Отчасти, наверное, потому, что была полностью вымотана. Папа сказал, что, если хочется, я могу остаться дома. Сам он взял на работе недельный отпуск. Но я пошла в школу. Во-первых, я хотела уйти из дома, где была жутко гнетущая атмосфера: мама все время плакала, а папа висел на телефоне. А еще эта муха Кэти. Ей взбрело в голову дурачиться, сюсюкать и кривляться – еще чуть-чуть, и я бы ее стукнула.

Во-вторых, меня распирало от желания всем обо всем рассказать. Настолько крутые новости у меня бывают редко. То ли дело Сандра, у которой брат на флоте, или Миранда, которая ходит на все дискотеки подряд и занимается «этим самым» с мальчишками. В школе я, типа, непопулярная. Раньше, очень давно, я дружила с Дебби, и тогда было супер, потому что она нравится всем, так что остальные крутые ребята приняли в свою группу и меня.

Таких красивых людей, как Дебби, я почти не встречала. Когда она отбрасывает волосы с лица, они улетают назад, как в рекламе шампуня. У нее тонкий точеный нос и даже зубы идеальные, а прозрачная кожа покрыта как бы пушком, как у персика, и глаза огромные, выразительные, большие и карие, как у спаниеля. Звучит все это, конечно, банально, но это правда. На Дебби я могу смотреть часами. Нет, как человек она мне не нравится. Больше. С тех пор, как начала дружить с Эммой, которая смеется надо мной за моей спиной и говорит, что приближаться ко мне опасно для здоровья, потому что у меня прыщи. Просто мне нравится все красивое. У меня тонкий эстетический вкус. А смотреть на Дебби – это то же самое, что смотреть на произведение искусства.

Узнав о маминой беременности, я сразу же начала планировать, как буду рассказывать о рождении малыша, и тянуть с этим дальше я просто не могла. Вышло чудесно. Даже лучше, чем я надеялась. Все были поражены. Рассказ получился очень драматичным. Не каждый день ребенок рождается дома, потому что это происходит так быстро, что мать не успевает доехать до больницы! «Скорые», целых две, прибывают одна за другой, отдельно приезжает доктор, а я знаю, как запастись необходимым кипятком, и он говорит мне: «Очень разумно» (да, я немного приврала, это сказал папа). Им особенно понравилась часть про то, как я увидела, что они несут по лестнице вниз какой-то ящичек и меня охватило жуткое предчувствие чего-то непоправимого, я остолбенела, схватилась за сердце – оно колотилось, а я пыталась молиться. И как я почувствовала дикое облегчение, когда доктор Рэндалл объяснил, что это был просто инкубатор. Но о том, что мой брат, возможно, инвалид, я почему-то ничего не сказала. Я пока и сама это не осознала.

–Интересно, как он выглядит, – сказала Дебби. – Жаль, что тебе не удалось увидеть его хотя бы мельком. У него же наверняка такие миленькие маленькие ручки и ножки, как у всех младенцев.

–А передние зубы у него наверняка кривые и торчат, как и у старшей сестры, – сказала Эмма с высокомерным смешком.

Я ее проигнорировала. Она просто ревнует и боится, что Дебби снова станет со мной дружить. И Дебби на этот раз приняла мою сторону. Надо сказать, что, когда она хочет быть с кем-то милой, у нее это действительно хорошо получается.

–Не говори глупостей, Эм, – сказала она. – У младенцев вообще нет зубов. И в любом случае у Анны стоят брекеты, так что зубы выровняются. Анна, малыш наверняка чудесный. Можно, мы забежим к вам ненадолго посмотреть на него, когда он вернется?

У меня внутри внезапно похолодело, ну, как когда надо сдавать домашку, а ты вдруг понимаешь, что сделала не то задание.

–Он пока очень уязвимый, так говорит доктор Рэндалл. Его нужно оберегать от любых возможных инфекций,– ответила я, пристально глядя на Эмму. Это не я, а она разносчица заразы. Она все время ест сладости, и у нее на зубах налет толщиной с полдюйма.– Не знаю, – сказала я. – Я должна спросить у мамы.

Но потом они отстали. Все, кроме Вики. Ее у нас в классе не выносил никто. Вики никогда не звали в командные игры, и никто не хотел сидеть с ней рядом. Я старалась относиться к ней хорошо, ну или по крайней мере не издеваться над ней. Я знала, как это ужасно, когда ты никому не нравишься. Но все же я не настолько нуждалась в друге, чтобы общаться с ней. Все-таки у меня были определенные границы допустимого.

В тот же вечер мы всей семьей долго обсуждали имя ребенка. Еще до его рождения папа решил, что это будет Эдвард. Так, по его мнению, должны звать сильного, немногословного и надежного человека. Мама хотела Джеймса. Она говорила, что обещала своему отцу назвать сына в честь деда. Мне больше нравилось что-нибудь более современное, например Джейсон или Джаспер. Мы находились в спальне у мамы, когда Кэти предложила новый вариант.

–Давайте назовем его Сэм, – сказала она. – Пожалуйста, мамочка, ну пожа-а-алуйста.

Она произнесла это тем же ноющим тоном, которым обычно клянчит шоколадный батончик или еще что-нибудь. У этого ребенка вообще нет представления об уместности. И вообще, имя Сэм нравилось ей только потому, что так звали старшего брата ее подружки Трейси. Кэти считала, что влюблена в него! В свои семь лет! Представляете?!

–Я придумала, – сказала я. – Почему бы нам не дать ему четыре имени? И он будет Эдвард Джеймс Джаспер Сэм, и мы все будем счастливы.

–Нет! – внезапно отрезала мама. – Не Джеймс!

–Но я думала… ты же говорила, что обещала… – начала было я, но потом увидела ее лицо и замолчала на полуслове. Похоже, я попала в больное место, хоть и не поняла почему.

Тут в комнату вошел папа, он принес маме чай.

–Обсуждаете имя? – спросил он. – В общем, я уже принял решение. Я его отец, и последнее слово за мной. Мы назовем его Бенедикт. Я проверил. Это значит «благословленный».

Я заметила, что он посмотрел на маму, но она отвернулась.

«Бенедикт», – прокрутила я в голове, и мне понравилось.

–Бенедикт, а дальше? – спросила я. – Какое у него будет второе имя?

–Просто Бенедикт, – ответил папа. – Не думаю, что ему нужно второе имя.

Он сделал паузу, но мама молчала.

–В общем, решено, – сказал папа и вынес из комнаты пустой поднос.

Я была в школе, когда мама и папа принесли Бена домой. Как только я открыла входную дверь, сразу почувствовала, что случилось что-то восхитительное. Иногда мне кажется, что у меня есть особая сила и из меня могла бы получиться крутая ведьма, медиум, экстрасенс или типа того. Но мне, конечно, и в голову не придет действительно заняться чем-нибудь таким. Я слишком рассудительна. Да и неизвестно еще, какими ужасами подобные вещи могут в конце концов обернуться. На самом деле я, скорее всего, среагировала на запах. В воздухе витал едва уловимый аромат младенца, пахло тальком и молоком, дети пахнут так только в первые месяцы жизни. Меня накрыла волна восторга – я швырнула на пол сумку, скинула куртку и помчалась по лестнице вверх.

Мама как раз укладывала малыша спать. Выглядела она намного лучше, чем в последние несколько дней, – тогда она казалась жутко несчастной, была все время недовольна и непрерывно плакала. Меня дико мучила мысль, что мама его вообще не заберет и мой брат останется в больнице навсегда. Я страшно боялась, что она не будет его любить. А если она не будет любить Бена, то, возможно, она и меня перестанет любить. Но когда я увидела в ее взгляде нежность, почувствовала такое облегчение, что начала бегать по комнате и танцевать. Мне казалось, она вернулась – после долгого-предолгого отсутствия.

–Можешь посмотреть на него, Анни, – сказала мама.

Иногда мне кажется, что я любила бы его не так сильно, если бы мама сначала не показала мне его ножки. Она приподняла край одеяльца, и я увидела крошечные пальчики, розовые, как ракушки, и нежные, как лепестки. Он, видимо, почувствовал движение одеяла, потому что пальчики вытянулись и снова сжались. Никогда в жизни я не видела ничего столь прекрасного.

Потом мама прикрыла ножки и отвернула одеяло с другого конца, и я впервые увидела братика. Глаза у него были закрыты, но губы еще шевелились, будто он продолжал есть. Я сразу увидела, что с ним что-то не так. У него была слишком большая голова. Вены на ней сильно выпирали и казались чрезмерно синими. Из-за ушек выглядывали прядки волос, закрученные, как штопор, красивые и шелковистые, просто идеальные. Я протянула руку, чтобы потрогать, и спросила:

–Мам, можно?

–Да, конечно. – Она улыбалась, но так неуверенно, что казалось, будто вот-вот заплачет. Мама наклонилась, подняла с пола пустышку и вышла с ней в ванную, а я осталась с Беном одна.

Мне было всего двенадцать, я была близорукой и с прыщавым лицом, но я знала, что такое любовь. И в тот момент я полюбила Бена.

–Мне все равно, что там у тебя за инвалидность, – сообщила я ему. – Я тебя люблю. И буду любить всегда. Я буду тебя защищать, буду присматривать за тобой. А если кто-то захочет причинить тебе зло, он сначала будет иметь дело со мной.

Я склонилась над люлькой и поцеловала братика. Ощущения были такие, словно я поцеловала розовый бутон. Малыш немного шевельнулся, и я почувствовала, что он меня услышал. Да, глупо. Вряд ли он что-то понимал и знал, кто я. В этом возрасте он, скорее всего, вообще ничего не воспринимал. У него даже глаза были закрыты. Но у меня появилось ощущение, что он тоже меня любит.

Следующие недели были, кажется, для меня самыми счастливыми. Меня больше не волновало, что обо мне говорят и как ко мне относятся в школе. Там я просто ждала момента, когда закончатся уроки, я приду домой, бегом поднимусь в мамину комнату, возьму на руки Бена и крепко-крепко его обниму. Я почти не замечала, что его голова становится все больше и больше, а тонкая нежная шея остается слишком слабой, чтобы ее держать. У меня были дела поважнее: сменить подгузник и нанести присыпку на его крошечную попу. Мама надо мной смеялась.

–Когда-нибудь ты станешь прекрасной матерью, – однажды заметила она.

Что значит «когда-нибудь»? Я уже ему прекрасная мать! Если не считать грудного вскармливания, чего я, разумеется, никак не могла устроить, в остальном я отлично справлялась. Я переодевала Бена, купала, укачивала, укладывала в коляску и гуляла с ним на улице.

–По-моему, менять грязные подгузники и стирать его одежду тебе не особенно нравится, – с улыбкой констатировала мама.

Но я знала, что, если надо, легко справлюсь и с этим. Иногда мне даже грезилось (да, это плохо, но я ничего не могла поделать), что с мамой и папой что-то случилось и у Бена не осталось никого, кроме меня. Наверное, это было бы не так замечательно. Наверное, мне бы надоело, я бы нервничала, уставала и чувствовала себя одинокой. Все-таки проводить с Беном два часа после школы каждый день – идеальный вариант.

В действительности через какое-то время жизнь снова пошла своим чередом. Не то чтобы я стала меньше любить Бена, но начала думать не только о нем, а, например, об экзаменах. В нашей школе они обычно легкие, но перед летними каникулами учителя реально звереют. Загружают нас так, что мы все превращаемся в психопатов. Целый год ждешь приличную погоду, и вот она наконец наступает, а эти садюги устраивают экзамены. Чем плох ноябрь, когда реально ничем другим не заняться? Уверена, это вина учителей. Устраивают экзамены, думая только о себе.

Знаю, что они выбирают июнь, только чтобы без забот отсидеть в школе положенные часы, мечтая о предстоящем отпуске в Страсбурге, на Багамах или еще где-нибудь. Неплохо устроились, правда?

Не знаю, почему меня так беспокоят экзамены. Я их до смерти боюсь. А самый страшный ужас – когда объявляют оценки и становится понятно, среди первых ты или среди последних. Проблема в том, что страх не дает мне учиться. Он парализует мозг. А разве можно с парализованным мозгом сделать что-либо на отлично? К тому же некоторые экзамены в принципе бессмысленны. В чем, скажите, смысл экзамена по рисованию? Ты либо гений, либо нет. И чтобы понять это, достаточно посмотреть на твою последнюю работу. Я полагаю, у них просто бюрократический склад ума, как говорит папа.

Как бы там ни было, в то лето я много училась и добилась неплохих результатов. Дебби, как обычно, была первой в рейтинге по истории и второй по географии, но по французскому и английскому я ее обошла. Très bien pour moi[3].

Отчасти из-за экзаменов, отчасти из-за того, что Дебби дружила с Эммой, я тогда мало куда ходила и почти ни с кем не общалась. Хотя, если честно, настоящей причиной был Бен. Я говорила маме, что не хочу делить его с другими, но на самом деле я не хотела, чтобы другие видели его. Мне кажется, мама это поняла. И не настаивала, чтобы я приглашала гостей, даже на день рождения. С собственными друзьями она тоже общалась нечасто. И почти не выходила из дому. Может, конечно, из-за младенца. Но думаю, не только из-за него.

Месяца через два стало ясно, что у Бена серьезные нарушения развития. Его голова была в два раза больше обычной. Доктора сказали, что это гидроцефалия и что позже ему можно будет сделать операцию и удалить часть жидкости из головы, чтобы она стала меньше, но на инвалидность это никак не повлияет. Ни малейшей надежды на то, что он вырастет нормальным, у нас не было.

«Тяжелые физические и психические отклонения», – сообщалось в письме, которое маме прислали из больницы. Не надо быть гением медицины, чтобы понять: это очень плохие новости. Но моя любовь к Бену не стала меньше. Она стала больше. Я была готова защищать его от любого, кто ничего не поймет, или начнет над ним смеяться, или смущенно отвернется, или посмотрит свысока.

3

Следующие два года я вела так называемую двойную жизнь. Звучит романтично, но на деле я страшно нервничала. Дом и школа существовали сами по себе, во всяком случае, я постаралась максимально отделить их друг от друга. Если я когда-нибудь стану актрисой, то своим талантом буду обязана именно этим двум годам. Входную дверь закрывала за собой папина Анна-Осанна и светоч жизни для Бена, а у садовой калитки или на автобусной остановке ее сменяла прыщавая Анна Пикок (она же Пи-пи-кок, а также Пи-ко-ко или Пи-ку-ку), аутсайдер второго года средней школы.

Школа меня не сильно волновала. Я жила в воображаемом мире, за границами будничной реальности. Ужасная правда заключалась в том, что я обожала мисс Винтер. У нее было сильное, крепкое тело и мощная подача: когда она отбивала мяч на уроках тенниса, мне страшно хотелось, чтобы она спасла меня от акулы-людоеда. Как-то даже стыдно вспоминать. Никакой пользы это обожание мне не приносило. Я до сих пор вздрагиваю, когда вспоминаю, как мисс Винтер орала:

–Беги, Анна! Где твои руки, девочка?! Мяч! Да бей же! На тебя что, напал столбняк?!

Было бы намного разумнее сделать своим кумиром мисс Пенни, потому что английский – мой любимый предмет и она хорошо ко мне относилась. Но ничего не поделаешь. У меня уже был другой пример для подражания. А еще трудно всерьез воспринимать человека, которого прозвали Пенни-Пенни-с, ну, вы поняли. Но как бы то ни было, все это давно в прошлом, чему я очень рада. Я выросла из этого почти год назад.

Дома я становилась совсем другим человеком. Я принадлежала Бену. К двум годам он очень вырос, а его голова была, да, гигантской. Я понимала, что он развивается не так, как другие дети. То есть сидеть он научился только к году, а ползать – ближе к двум. Я помню двухлетнюю Кэти, она проталкивала фигурки в пластиковый почтовый ящик и собирала пирамидки из разноцветных колечек. Давать их Бену мама даже не собиралась. А я отыскала их на чердаке и принесла вниз. Я не понимала, почему у него не должно быть нормальных игрушек, как у других детей. Мама странновато на них покосилась.

–Послушай, Анна, – произнесла она голосом человека, который старается быть терпеливым, но это ему плохо удается. – Тебе нужно принять факты. Бенни не такой, как все дети. С этой пирамидкой он не справится. Не то что нанизать – он даже взять и удержать в руках эти колечки не сможет. Надеяться, что у него получится, неправильно.

Этими словами мама вывела меня из себя. Разумеется, я понимала, что Бен особенный. За кого она меня принимает? За кого она принимает Бена? Даже если он не соответствует норме, он может чему-то научиться. И может испытывать от этого какую-то радость.

–Я знаю, мама, – ответила я голосом человека, который старается быть вежливым, но это ему плохо удается. – Но я не понимаю, почему он не может просто посмотреть на эти игрушки или пожевать их, если захочет.

Я взяла Бена на руки, и он уткнулся своей огромной головой мне в плечо. Говорить он не умел, но мне удалось научить его целоваться. На это понадобилась уйма времени. Вы даже не представляете, как трудно научить маленького человечка целоваться. Почти неделю он тренировался сжимать губы, еще неделю – прижимать их к моей щеке, и еще две недели ушло на собственно поцелуй. Месяц упорного труда. Но, когда у него в первый раз получилось, я была страшно горда и счастлива, у меня в голове будто вспыхнули звезды. А Бен и вовсе с ума сошел от радости. Он понял, что молодец. Безостановочно смеялся и размахивал ручками. В одном доктор Рэндалл оказался прав в ночь, когда Бен родился. Со смехом проблем не было. Смеяться Бен умел.

Хотя потом я пожалела, что научила брата целоваться. Я захотела научить его чему-нибудь другому. Дело в том, что, когда Бен осваивал какой-либо навык, он начинал применять его снова и снова, не мог остановиться. Ему никогда не надоедало. А целоваться с Беном были готовы только мама и иногда папа. Даже мне пришлось признать, что губы у него более влажные, чем у большинства людей.

–По-моему, это мерзко, – высокомерно фыркала Кэти. – Я вообще не понимаю, как ты терпишь, когда тебя так слюнявят.

Еще недавно я бы как следует пнула Кэти за такие слова, но из детских стычек я уже выросла. К тому же я поняла, что бедняжка страдает от ревности. А я знала, каково это. Я понимала, что чувствует человек, когда видит, что лучшая подруга теперь дружит с какой-то сопливой подлизой. Да, для Эммы это самое точное описание. Из всех эпитетов, которые я постоянно для нее подбирала (особенно перед сном), «сопливая подлиза» получилось самым удачным – изящно сформулировано и точно отражает суть. Это звучало убийственно, бросить ей такое в лицо я бы не решилась, но в запасе фразу держала. Придет время, и с Эммой я расквитаюсь.

Я раскусила ревность Кэти, когда однажды та начала на меня кричать:

–Со мной ты никогда не играешь, как с Беном! Что мне для этого надо сделать? Стать инвалидом, да?!

Я собралась было разорвать ее на клочки, но потом вдруг все поняла, и меня охватило чувство, будто мне было лет пятьдесят.

Я снисходительно посмотрела на нее и ласково произнесла:

–Ну, Кэти, не ревнуй. Разумеется, я тебя тоже очень люблю.

Но бедный ребенок разозлился еще сильнее. А я старалась этого не замечать. Самой себе обещала, что когда-нибудь устрою для Кэти что-нибудь реально крутое, типа, мы пойдем и съедим по гамбургеру или я дам ей послушать мою золотую коллекцию записей «Битлз». Но я все время это откладывала. Проблема была в том, что я чувствовала себя виноватой. Бен на самом деле нравился мне больше, чем Кэти. Неужели, думала я, это значит, что я хочу, чтобы он оставался инвалидом? Если так, то я эгоистичная садистка. Но потом я решила, что все нормально. Надо любить Бена ради него самого. Его нельзя исправить, но любовь способна сделать его счастливым. Возможно, именно это пыталась объяснить мне мама.

То, что Бен особенный, маму заботило намного больше, чем меня. Она избегала других младенцев. Не смотрела на них в супермаркете и не щекотала им животики, как обычно делала до рождения сына. Мне кажется, она не хотела представлять, каким он мог бы быть. Мама просто мрачно везла его в коляске, стараясь не замечать выражения лиц людей, которые смотрели на Бена.

Инвалидность Бена беспокоила меня в меньшей степени, но мне тоже не нравилось, как на него смотрели другие. Сначала пристально и испуганно, лицо как будто на миг застывало, а потом отрешенно, взгляд направлялся куда-то вдаль, и человек пытался притвориться, что ничего не видел. Но стоило мне отвернуться, чтобы найти на полке самый дешевый джем, как бедного и ни в чем не повинного Бена снова буравили взглядом. Впрочем, ему было все равно. Он хотел дотянуться до собственной ноги и сунуть ее в рот, как обычно делают младенцы. Правда, ему уже было два года.

Собираясь с ним за покупками, я ощущала себя римским гладиатором, который готовится к бою. Я избегала больших улиц и держалась как можно дальше от школы. Дорога занимала больше времени, но я ни разу не встретила никого из знакомых, и у меня возникло обманчивое чувство безопасности. Я надевала на него курточку, натягивала варежки и готовилась свысока посмотреть на любого, кто будет с ним груб. На самом деле в этих экспедициях мне было тяжелее, чем маме. Заговорить с ней люди не решались, но я выглядела младше своих лет: в мои четырнадцать мне давали не больше тринадцати. Поэтому со мной можно было не церемониться.

–О господи, дорогая! – воскликнула однажды незнакомая женщина, приклеив взгляд к Бену. – Что это с ним? В жизни не видела ничего подобного. – И странно посмотрела на меня, как будто я была каким-нибудь психом.

На детей я особого внимания не обращала. Они обычно говорят, что думают, и не пытаются притворяться. Типа: «Ой, мама, смотри, какая у него смешная голова». Другое дело мамаши, которые, оглядываясь, говорили: «Тсс» – и уводили детей подальше. Почему бы им не улыбнуться и не сказать что-нибудь хорошее? Например: «Да, но посмотри, какие у него красивые кудряшки», – что, кстати, чистая правда.

Но хуже всех была та жуткая бородатая старуха, пробормотавшая:

–Как не стыдно выходить с таким ребенком на улицу, его же может увидеть беременная женщина. Такое надо запрещать.

Я просто окаменела и не нашлась что ответить. К счастью, это произошло в газетном киоске миссис Чапман, а она очень добрый человек и всегда с теплотой относилась к Бену.

–Глупая старая крыса, – сказала она. – Не обращай на нее внимания, Анна. Бен у нас замечательный. Да, пупсик? – Она перегнулась к нему через прилавок, бюстом задев стойку с шоколадными батончиками, и скорчила смешную мину. Бен захохотал как безумный. При виде миссис Чапман он всегда смеялся.

За это я ее любила. Когда я заходила к ней в магазин и видела, как милая полная фигура протискивается между стеллажами с газетами и сладостями, а потом, покачиваясь, наклоняется к Бену, чтобы поцеловать, я забывала, что все остальные относятся к нам иначе.

–Именно такие дети учат нас тому, что любовь выше всего, – иногда повторяла она. – Запомни это, Анна. Они особенные. Ты же знаешь, у меня была такая же маленькая кузина. Солнечный лучик, вот кем она была.

Хотя в итоге именно миссис Чапман поспособствовала моему краху. В ходе своей очередной субботней демонстрации я заглянула к ней, чтобы попытаться найти открытку к папиному дню рождения. Мне кажется, выбирать подарки мужчинам очень трудно. Никогда не знаешь, как они отреагируют. Бена я оставила в коляске у входа, миссис Чапман играла с ним в ладушки. Шуточную открытку, на которой подвыпивший человек пытается одновременно закурить сорок сигарет (папе исполнялось сорок), я отвергла, чтобы не сложилось впечатление, будто я призываю его – в таком возрасте! – обзавестись дурными привычками. Я смотрела на другую открытку, красивую, с одиноким рыбаком у туманного озера, когда услышала знакомый голос.

–Ой, Грег, перестань! Да ты же просто монстр.

Я замерла. Это была Миранда из моего класса. Вокруг нее вечно вьются парни. Казалось, одежда не выдержит округлостей ее упругого тела и вот-вот лопнет, а еще Миранда знала все о сексе. Когда она начинала рассказывать всякое в раздевалке, я старалась не слушать. Можете считать меня ханжой, но для меня существуют определенные границы, и порнография находится за ними. Это унижение женщины.

Я надеялась только на то, что Миранда с этим ее монстром так сильно поглощены друг другом, что не заметят ни меня, ни Бена, но я не приняла в расчет миссис Чапман.

–Осторожней, молодые люди, тут ребенок! – громко окликнула она их, когда те чуть не натолкнулись на коляску. Миранда, видимо, увидела Бена, потому что потом прозвучало это ее идиотское «ой, я в шо-оке» и раздался смешок. Я отчаянно надеялась, что меня они не заметят. Даже на открытки смотреть не решалась – просто опустила голову и уставилась в пол. Я и сейчас до мельчайших деталей помню узор на пыльной деревянной половице, каждый сучок. Но номер не прошел. Увы.

–Передвинь коляску, Анна, – громко позвала меня миссис Чапман. – Ты же не хочешь, чтобы Бен пострадал из-за этой парочки.

Ничего другого мне не оставалось. Пришлось выйти из-за стойки с открытками. Я чувствовала, как у меня горят щеки и потеют ладони. При виде меня Миранда потеряла власть над нижней челюстью. А я при виде нее могла бы рассмеяться, не будь так расстроена. Она была одета и накрашена так, что нелепее не придумаешь. Субботнее утро в небольшом городе как бы слегка отличается от субботней ночи в Монте-Карло. Зеленые лосины с люрексом, на груди – устрашающе глубокий вырез, словами не описать. Но я была слишком взволнована, чтобы быстро придумать какой-нибудь остроумный и выгодный для себя комментарий. Больше всего на свете мне хотелось развернуться и побежать оттуда без оглядки.

–Это твой брат Бен? – спросила Миранда, когда снова смогла управлять своим ярко-оранжевым ртом.

–Да, это действительно он, – ответила я. – Так что, если у тебя есть вопросы, комментарии, злые шутки или мудрые советы, вперед, Миранда, выкладывай.

Она посмотрела на меня, и я пожалела, что поторопилась с этим выпадом. Похоже, Миранда вообще не собиралась насмехаться. Она слегка покачала головой и спокойно сказала: «Остынь, Пи-ку-ку» – и вышла из магазина, потащив за собой своего обалдевшего Грега.

Я стояла на месте, и меня била дрожь. Я не понимала, где я. Половицы шевелились. А потом я вдруг почувствовала, что у меня на плече лежит тяжелая и мягкая рука миссис Чапман.

–Неужели твои одноклассники до сих пор ничего не знали о Бене?

Я замотала головой и ответила:

–Нет. Но теперь узнают.

Миссис Чапман меня немного встряхнула и произнесла:

–Ну да, ты, наверное, немного сердишься на меня за то, что я выпустила этого кота из мешка, но извиняться я не собираюсь. Ты маленькая дурочка, Анна. Такое невозможно удержать в секрете. Пришло время рассказать все друзьям. Ты же не стыдишься Бенни, да?

–Конечно нет, – ответила я, хотя на самом деле стыжусь.

Миссис Чапман сделала то, чего никогда раньше не делала, – взяла с полки батончик, разорвала обертку, протянула мне и сказала:

–За счет заведения. Первый, последний и единственный раз. А теперь рассказывай. Почему ты не хочешь, чтобы твои друзья узнали? Чего ты боишься?

Вести душевный разговор с хозяйкой газетного киоска субботним утром довольно трудно. То и дело кто-нибудь заходит, чтобы купить сигареты, сиплым голосом попросить неприличный журнал с верхней полки или потребовать найти открытку для выражения сочувствия пожилому человеку, у которого скончалась золотая рыбка. Я поклялась, что никогда не стану хозяйкой газетного киоска. Для этого нужно особое умение быстро переключать внимание, а мое и так слишком часто улетает в облака. Такое лучше не поощрять.

Но у нас, однако, все получилось. Миссис Чапман выудила из меня и то, что в школе меня недолюбливают, и что я не рассказываю о Бене, чтобы ко мне не начали относиться еще хуже. А еще я боюсь, что меня будут дразнить. Потом она меня отчитала. И самое смешное – я вообще не обиделась. Миссис Чапман говорила здравые вещи и не желала мне зла. Я ей доверяла. Отчасти потому, что у нее тоже когда-то была любимая кузина-инвалид, но не только из-за этого. Миссис Чапман была мудрой. Она умела заглядывать в самые темные недра человеческой души.

* * *

—Итак, чего ты боишься? – спросила она. – Сочувствия? Не будь глупышкой, Анна. В этой жизни его и так немного. Оно нужно тебе. Любому из нас сочувствие необходимо. И ты должна научиться его принимать. Иногда это гораздо сложнее, чем выражать его. На самом деле ты ведь не боишься, что они начнут над тобой смеяться, да? В глубине души они добрые дети. И у этой твоей Марины, или Миранды, или так там ее, – у нее тоже есть сердце. Они будут тебя дразнить, если ты сама поведешь себя глупо, задерешь нос и начнешь огрызаться, как сегодня, потому что этим ты их отвергаешь. А если ты честно и прямо скажешь им: «Смотрите, это правда, у моего брата тяжелая инвалидность. Я не говорила вам, потому что это приносит мне боль», то они очень хорошо к тебе отнесутся. Готова поспорить на пачку чипсов с беконом и луком. Почему бы тебе не рассказать им, как ты стараешься научить Бена разным вещам, и показать, чему он научился? Он уже умеет хлопать в ладоши! Правда же, мое сокровище? – Она наклонилась, дыша с легким присвистом, и пощекотала животик Бена. Малыш затрепетал от восторга. Снова выпрямившись, миссис Чапман положила руку себе на поясницу и продолжила: – Люди боятся инвалидов, потому что они к ним не привыкли. Ты познакомишь их с Беном, они увидят, как прекрасно ты с ним справляешься, и я тебе обещаю, что все они потянутся к нему, как пчелы к банке с медом, и тоже захотят его полюбить.

Миссис Чапман говорила долго, успевая между делом продавать точилки для карандашей и упаковки драже, но убедила она меня не до конца. Я бы скорее поверила, что Эмма начнет злобно подкалывать, а Дебби скажет с этим своим спокойным высокомерием: «То есть раньше ты, Пи-ку-ку, нас всех обманывала? А сейчас почему-то решила, что нам это будет интересно?»

Но в одном миссис Чапман была права. Послезавтра я всех их увижу в школе. Неизбежно. И мне придется быть с ними откровенной. Изображать уверенность и надменность бессмысленно. Понедельника пришлось ждать целую вечность.

4

Я заметила одну странную вещь. То, чего ждешь со страхом, на деле складывается не так уж и плохо. А вот ужас, которого никто не ждал, в самом деле может сломать.

Понедельник наконец наступил. Я себя так накрутила, что в итоге это заметила мама. Папу я в последнее время видела нечасто. Он сменил работу, задерживался там допоздна, а иногда работал в выходные. Мне его не хватало. С ним мне всегда было легче, чем с мамой. Она же такая бестактная. Когда я слегка скривилась в ответ на просьбу убрать со стола после ужина, она могла бы догадаться, что я расстроена, и по-доброму спросить, в чем дело. На самом деле мне до смерти хотелось все ей рассказать. Но она противным голосом заявила что-то вроде: «Ну, раз ты не хочешь утруждать себя мытьем посуды, я больше не буду учить тебя готовить».

А Кэти тут же схватила тряпку и начала остервенело вытирать со стола. Само собой, после этого маме я не сказала ни слова.

В тот самый день я пришла в школу очень рано. Я решила, что с Дебби надо увидеться наедине, до того как поползут слухи. К ней прислушиваются все, и, если она отнесется ко мне по-доброму, волноваться будет не о чем. Так что я села караулить прямо у двери раздевалки, притворившись, что читаю «Дэвида Копперфильда», которого нам задали на дом. Но это было ошибкой, потому что там меня заметила проходившая мимо Пенни-Пенни-с.

–Анна, будь так добра, сбегай в учительскую и сообщи мистеру Генри, что книги, которые он заказывал, доставили в приемную и они мешают миссис Кларк.

Это была катастрофа. Делать было нечего. Я что-то пробормотала в ответ. Не будь это моя любимая старая англичанка, я отреагировала бы грубее и отказалась. Но мне пришлось рвануть в учительскую, чтобы как можно скорее вернуться на исходную позицию. У спортзала я налетела на Вики.

–Слушай, Вик, сделай мне одолжение, а? – произнесла я. – Можешь передать мистеру…

–Нет, – сказала Вики, переместив омерзительно большую жвачку из одной щеки в другую и глядя на меня широко раскрытыми глазами с той дикой ухмылкой, которую она натягивает, оценивая, достаточно ли сильно она тебя разозлила. Неудивительно, что она изгой. Я изо всех сил пыталась относиться к ней хорошо, в прошлом году подписала ей рождественскую открытку, села рядом за обедом в Великий четверг, но хорошее отношение для некоторых не имеет значения.

В общем, я сама нашла мистера Генри и примчалась назад, получив от двух учителей замечание за бег по коридорам, но шанс пересечься с Дебби с глазу на глаз был упущен. Ее блестящие каштановые волосы уже окружило кольцо из темно- и светло-русых голов – издалека было понятно, что все они с разинутыми ртами слушают Миранду.

–В жизни не видела ничего подобного, – говорила она. – Ну, то есть такую огромную голову, как у монстра в жутком мульте.

Внутри у меня что-то щелкнуло. Я швырнула сумку и быстро направилась к ним. Заметив меня, они расступились. На лицах застыло любопытство. Без тени сострадания и доброты. Наверное, именно поэтому меня и охватила дикая ярость, сдержать которую могла только суперсила в сочетании со стальной иронией.

–Мой брат Бенедикт, – сказала я Миранде, – никакой не монстр. И если я еще раз услышу, что ты или кто-то другой так его называет, я убью вас вот этими голыми руками.

Повисла напряженная тишина. В раздевалке было около тридцати девчонок, и все они замерли.

–У Бена серьезные нарушения развития. У него гидроцефалия, поэтому он никогда не станет таким, как другие дети. Но он умеет смеяться и любить других, он чудесный, милый. И если вы хотите знать, почему я не рассказала раньше, то объясню: я знала, что вы будете говорить о нем плохие вещи и будете над ним смеяться, а он не… не такой… – И тут я расплакалась.

Оглядываясь назад, я понимаю, что это было лучшее, что я тогда могла сделать, хоть в тот момент я и чувствовала себя полной дурой. Но сдерживать эту дикую ярость у меня больше не было сил. Все сгрудились вокруг меня, и я услышала, как Миранда говорит:

–Я не хотела, честно…

А потом ее перебила Дебби с несвойственной для нее злостью:

–Замолчи. Все, что могла, ты уже сделала. – Она протянула мне салфетку со словами: – Бедняжка Пи-ко-ко. Тебе надо было сразу все нам рассказать. Нам действительно очень жаль. Ты же сама видишь, да?

И тут прозвенел звонок.

Новость разнеслась по школе, как лесной пожар. Я предполагала, что так будет. Но не думала, что все отнесутся с таким пониманием.

Все подходили ко мне и говорили «как ужасно», «бедная Пи-ко-ко» и протягивали мне шоколадки. Обычно я не ем сладкое из-за прыщей, но тогда мне казалось, что каждая плитка – это оливковая ветвь, и я чувствовала, что не имею права отказываться. Даже Эмма одолжила мне свою точилку для карандашей, впервые в жизни проявив любезность. На большой перемене первой меня поймала Миранда.

–Анна, пожалуйста, – начала она, – я чувствую себя ужасно. Не хотела, чтобы все вышло так. Честно, мне действительно очень жаль, но ты же сама…

–Я знаю, что там, в магазине, была грубой, – ответила я. – Так что я тоже виновата.

Мне хотелось быть великодушной со всеми, включая Миранду. Казалось, что с моих плеч свалилась тяжелая ноша. Я даже начала ходить, подпрыгивая, – мне будто физически стало легче. Раскрыв тайну, я поняла, что ко мне относятся намного лучше, чем предполагалось, – и почувствовала облегчение, блаженное, прекрасное облегчение.

Я шла на спортплощадку, когда меня окликнула миссис Гордон, замдиректора школы. Она любит порассуждать о достоинстве и честности. Но себя при этом в расчет не берет – я поняла это, когда однажды сквозь приоткрытую дверь учительской заметила, как она тушит сигарету и для маскировки запаха сует в рот мятный леденец. Нет, я не осуждаю курильщиков. Знаю, что некоторым тяжело побороть вредные привычки. Но дело в том, что миссис Гордон выкурила сигарету сразу же после того, как прочла нам лекцию о здоровье, в которой призывала нас никогда не прикасаться к табаку. Уверена, хоть и не на сто процентов, что, если бы я у нее тогда спросила, курит ли она, она бы начала отпираться. Старая лицемерка. Однако в тот день миссис Гордон проявила максимальное для нее дружелюбие.

–Дорогая Анна, – сказала она, когда мы зашли в ее кабинет, – я узнала о твоем брате, и мне очень жаль. Твоей маме, наверное, сейчас трудно.

Типичная реакция взрослого. Им кажется, что только родители способны что-то чувствовать. До них не доходит, что братьям и сестрам не легче.

–Почему ты сразу не известила меня? – заключила она. – Если у ученика дома проблемы, в школе должны об этом знать.

Побеседовав со мной, она с достоинством прошествовала дальше, решать другие срочные дела. А я заметила, что вид со спины у нее был не очень: подол юбки отпоролся, на колготках побежала стрелка.

«У нее тоже дома проблема, – подумала я. – Называется тихий алкоголизм».

Дальше все шло как обычно, пока после обеда не начался английский. Пенни-Пенни-с велела нам читать вслух стихи. Причем все они были о животных. Не знаю, может, потому, что она была невероятно умной и тонко чувствующей, или это было совпадение, но каждый раз она вызывала именно того, кому стихотворение подходило идеально. Дебби достался орел, который «застыл в лазурных небесах»[4]. Эмма прочла о змее, которая «чиркнула своим раздвоенным черным язычком»[5], и это было в десятку. Следующее стихотворение называлось «Осел». Пенни-Пенни-с окинула взглядом класс и с доброй улыбкой кивнула мне:

–А теперь ты, Анна.

Я люблю читать стихи вслух: делаю это выразительно и всегда беру паузы в нужных местах. С первой строфой все было прекрасно, но, когда я увидела начало второй, буквы сорвались со страницы и набросились на меня.

У меня голова – от зверя, я страшно кричу,

И уши мои – как крылья…[6]

Я стояла и сама была похожа на осла. Не могла прочесть ни строчки.

–Продолжай, Анна! Что это вдруг с тобой?

–У меня голова – от зверя… – начала я, понимая, что деваться некуда. А потом я пересеклась взглядом с Дебби, которая прикрыла рот руками. В глазах у нее плясали искры – она изо всех сил старалась не расхохотаться. Разумеется, Дебби меня заразила, и я хихикнула, после чего смеяться начали все. Класс безудержно хохотал, а бедная Пенни-Пенни-с только смотрела на нас и беспомощно повторяла:

–Господи, что это с вами? В чем дело? Что все это значит? Пожалуйста, прекратите, немедленно!

Эффект, понятное дело, получился обратным. Мы пытались остановиться, но кто-нибудь издавал коротенький смешок, и все начиналось по новой. Потом ей все-таки удалось нас угомонить, и до конца урока мы кое-как дотянули, хотя периодически кто-нибудь изнеможенно вздыхал или икал. Пенни-Пенни-с, надо заметить, повела себя очень правильно: не стала требовать никаких объяснений. А то я даже не знаю, что бы мы ей сказали. Она даже не предложила мне дочитать стихотворение, а просто переключилась на тему жестокого обращения с животными. Которая оказалась реально интересной.

После этого урока я чувствовала себя замечательно. Все напряжение ушло вместе со смехом. Одноклассники смеялись вместе со мной, а не надо мной. Я снова была в стае.

На физкультуре я набралась смелости и спросила у Дебби, не хочет ли она заглянуть ко мне домой после школы. Она тут же согласилась, хотя я не сильно рассчитывала. Скорее всего, это было банальное любопытство, но я ее не виню. В конце концов, Бену это не причинит никакого вреда. Он понятия не имеет, что такое смущение. И за всю свою жизнь ни разу ни на кого не обиделся.

Однако мамина реакция оказалась неожиданной. При виде Дебби на ее лице появилось крайнее изумление. Ужасно в таком сознаваться, но, когда мы вошли на кухню и я увидела маму в стоптанных тапочках с наполовину вьющимися, наполовину прямыми волосами, отросшими после завивки, мне стало стыдно. Я посмотрела на нее глазами Дебби и внезапно поняла, что за последние два года мама сильно изменилась. Все это время она была так сильно привязана к дому и Бену, что перестала заботиться о себе. Она давно не покупала новую одежду и не красилась.

–Где Бен? – спросила я.

В ее взгляде появилась тревога.

–Спит, – ответила она. – Не надо его… – Но тут раздался радостный вопль Бена. Видимо, на подоконник сел голубь: Бен всегда смеется, когда видит голубей. Я специально приманиваю их, оставляя на карнизе хлеб. И если птицы его клюют в момент, когда Бен просыпается, он сразу начинает смеяться. Это самый счастливый шум, который только можно представить.

Мне хотелось поскорее увести Дебби из кухни, чтобы она не заметила пятна на мамином переднике и дырку на лосинах. Я вытолкала гостью в коридор и потащила за собой по лестнице наверх, мое сердце бешено колотилось.

Бен был в кроватке. Он уже сам садился, а я пыталась научить его дотягиваться до верхней рейки и вставать на ножки. Пока у него не получалось, но мы над этим работали. Увидев меня, он, как всегда, вытянул вперед руки и радостно закричал. Я взяла его и протанцевала с ним по комнате, оттягивая момент, когда придется посмотреть на Дебби.

Когда же я все-таки подняла глаза, то не увидела ее лицо. Она искала что-то у себя в сумке, а когда снова выпрямилась, в руке у нее был шоколадный батончик.

–Ему можно? – спросила она.

–О да, мы любим шоколадки. Ням-ням, шоколадки, правда же, мой Бенни-Бен? – залепетала я. Звучало по-идиотски, но я все время говорила какую-то ерунду, потому что слишком нервничала. Но потом я посмотрела на Дебби в упор и замолчала. Она сосредоточенно разглядывала Бена – без нездорового любопытства – участливо и с интересом.

–Ему больно? – спросила она. – Наверное, тяжело держать голову, она ведь большая и такой необычной формы.

–Нет, ему, кажется, не больно, – ответила я. Дебби интересовалась конкретными вещами, и это меня как-то успокаивало. – Ужасно, когда он простужается и у него болит горло. Чтобы дышать, Бену приходится мобилизовать все свои силы. Маме часто приходится сидеть рядом с ним целую ночь.

–Потом она, наверное, чувствует себя совсем разбитой, – произнесла Дебби. – Я без восьми часов сна просто не человек. Не представляю, как она справляется.

–Ей приходится. У нее выбора нет, – ответила я.

На самом деле об этом я раньше не задумывалась. Мама так часто встает по ночам, что я к этому привыкла. И перестала спрашивать себя, как ей это удается. Начала воспринимать как должное.

По лицу Дебби всегда видно, как в ее голове начинают вращаться шестеренки. И ей это в плюс. Она в принципе не способна на обман. Дебби может бесить, быть жестокой, ехидной или непостоянной, но ты всегда понимаешь, что у нее на уме. В каком-то смысле она оторвана от жизни, а на прочих смертных смотрит типа как в микроскоп или из космоса, поэтому попадает в жуткие перипетии. Не забуду случай, когда Дебби захлопнула дверь перед носом миссис Гордон: та возмутилась, а Дебби так холодно и рассеянно сказала «извините», что миссис Гордон просто рассвирепела. Дебби стояла и смотрела на нее с каким-то исследовательским интересом, а когда та на миг умолкла, чтобы поправить шпильки в разваливающемся тощем пучке, Дебби сказала ей ледяным тоном:

–Простите меня, миссис Гордон, но, по-моему, вам пора посетить дантиста. У вас несвежее дыхание.

Миссис Гордон остолбенела, хотела было что-то ответить, но резко замолкла и пошла жаловаться директору, но все обошлось. Эмма сказала, что директор, видимо, сам чуть сознание не потерял от зловония изо рта миссис Г, хоть и сказал что-то про «нежелательные элементы». Но самое смешное в том, что Дебби действительно не понимала, из-за чего поднялся весь этот шум. В ее представлении она просто дала учительнице добрый совет, и та должна быть ей благодарна.

Так что неудивительно, что Дебби бесцеремонно расспрашивала о Бене. Меня это вообще не задевало. А потом я выпалила: «Хочешь его подержать?»

Исследовательский подход внезапно куда-то подевался – Дебби как будто слегка разволновалась, распахнула эти свои прекрасные карие глаза и откинула с лица прядь блестящих каштановых волос. А затем сделала шаг назад.

–Я могу ему навредить, уронить или еще что-нибудь, – сказала она. – Я ничего не знаю о маленьких детях.

–Не валяй дурака, – сказала я и плюхнула Бена ей прямо в руки.

С минуту она сидела с ним, не шевелясь, а потом попыталась повернуть его. Наконец ей это удалось, и Бен оказался с ней лицом к лицу. Результат был предсказуем: Бен выдвинул вперед губы и поцеловал ее в щеку. К несчастью, я успела дать ему кусочек шоколадного батончика, и по его подбородку стекала липкая коричневатая капля.

Дебби самый брезгливый человек из всех, кого я знаю. Каждый день она просыпается на рассвете, чтобы помыть волосы. А когда мы перестали быть лучшими подругами, она сказала мне, что как личность я ей нравлюсь, но мои прыщи, выпирающие зубы и жирные волосы она не выносит. Они оскорбляют ее чувство прекрасного. Я восприняла это тогда очень болезненно, хоть и знала, что Дебби сказала это не со зла. Она всегда говорила правду в глаза. Ей казалось, что она исчерпывающе объяснила причину окончания нашей дружбы.

Я была готова, что она вот-вот с отвращением вернет Бена мне. Но она выглядела обескураженной.

–Он поцеловал меня! – воскликнула она. – Или это получилось случайно?

–Нет, это я научила его целоваться, – сообщила я. – На это ушло очень много времени. Я и не догадывалась, насколько это трудный навык.

–Удивительно! – сказала Дебби, вытирая щеку платком. – Я думала, он будет типа живым комком, который только ест и дышит. Но он, как ты говоришь, действительно способен чему-то учиться и дружить с людьми, ну, с обычными людьми.

Кого-нибудь другого я бы за такие слова просто убила. Только послушайте – живой комок! Но нельзя забывать, что Дебби – особый случай. В социальном плане она примитивна. И выезжает только благодаря своей красоте.

–Разумеется, он способен учиться! – сказала я. – Мы научили его хлопать в ладоши. Смотри!

Дебби усадила Бена на пол, и он отлично выступил.

–А что еще он умеет? – спросила Дебби.

–Я пытаюсь научить его вставать, – ответила я. – Вот! – Я разжала Бену кулачки, он схватился за мои пальцы, и я начала тянуть его вверх, пока он не встал на ноги. Бен немного постоял, напряженно хмурясь, а потом снова плюхнулся на попу и расхохотался. Явно довольный собой.

–Ты же можешь научить его всему, – воодушевилась Дебби. – Он может все наверстать, если ты постараешься.

Она взяла руку Бена, показала на нее и громко сказала:

–Это рука. Скажи: «рука».

–Так не получится. Чтобы заговорить, ему понадобится много лет. Или он вообще никогда не заговорит. Нет смысла надеяться, что когда-нибудь он станет таким, как другие дети. Не станет. Надо быть реалистом и понимать, что ему по силам, а что нет. Самые простые вещи, например положить себе в рот шоколадку, для него то же самое, что подняться на Эверест.

Бен схватил Дебби за палец и рассматривал его. Было видно, что он предельно сосредоточен. Дебби это, судя по всему, понравилось, потому что она сказала:

–По-моему, он милый. Не такой, как все, особенный. Тебе надо было рассказать мне о нем раньше. Я бы хотела посмотреть на него, когда он был маленьким. Классно, наверное, его учить. Можно, я буду его навещать?

–Да, – ответила я, – конечно, в любое время.

Она подняла сумку и перекинула ее через плечо с такой грацией, которой мне не добиться, даже если я доживу до ста лет и буду каждый день ходить на йогу.

–Ну, пока, – сказала Дебби. – До завтра.

–Я думала, ты останешься попить чаю. – Я постаралась скрыть разочарование.

–Я не могу. У меня вечером хор.

Я спустилась с ней, чтобы проводить. Закрыв за Дебби дверь, оглянулась и увидела маму. Она выглядела по-другому: переоделась, привела в порядок волосы и немного подкрасилась.

–Я думала, Дебби останется на чай, – сказала она.

–Она не может, у нее вечером хор.

Мама выглядела неуверенной. Судя по всему, ей хотелось спросить, но я знала, что она не решится, и решила прийти на помощь:

–Я сегодня рассказала о Бене в школе. На прошлой неделе нас с ним видела в городе Миранда, так что в классе все узнали. Я думала, будет ужасно, а вышло очень даже хорошо. Я жалею, что не рассказала им раньше. Мам, представляешь, Бен понравился Дебби. Действительно понравился. Она говорит, что он особенный, и хочет его навещать.

Ждать рассеянного выражения, которое всегда появляется на лице мамы, если я упоминаю Дебби, я не стала. Она считает Дебби маленькой фифой, которой все сходит с рук и которую неплохо бы отшлепать. Мама просто не понимала, что у красавиц есть свои козыри. Я была так довольна, что побежала по коридору и подпрыгнула, чтобы достать до плафона. В детстве я часто так делала, но теперь мне было четырнадцать. И я не учла, что сильно выросла, поэтому вместо легкого касания у меня случайно получился такой мощный удар, что люстра угрожающе закачалась. Я думала, мама разозлится, а она рассмеялась.

–Ты сегодня кажешься счастливой, – сказала она. – Я обрадовалась, когда увидела, что ты пришла домой с подругой, как раньше.

–Ага, – ответила я. – А я рада, что ты классно выглядишь с накрашенными губами и все такое. Ты давно не красилась.

–Я не хотела, чтобы тебе было стыдно перед Дебби, – сказала мама. – В следующий раз предупреди меня немного заранее.

Мы смотрели друг на друга и улыбались, как две идиотки. А потом мама сказала:

–Пойдем выпьем чаю.

А я ответила:

–Почему бы и нет.

И мы уселись за стол и начали болтать, как это делают старые подруги. Никогда раньше я не чувствовала себя ровней маме, но в тот вечер я была как взрослая и понимала все мамины проблемы. Мы обсуждали обычные вещи: как научить Бена вставать, как плохо, что папа работает по выходным, а я сказала, что в воскресенье маме надо оставить Бена на меня и пойти купить себе что-нибудь красивое из одежды. А мама сказала, что может записать меня на стрижку в новый салон в центре, а потом она бросила взгляд на часы и воскликнула:

–О боже, мне же надо забрать Кэти с дня рождения Трейси.

Я рассмеялась:

–Спорим, она клянчила, чтобы ей разрешили пойти в школу в нарядных туфлях?

Мама рассмеялась в ответ:

–Да, мы с тобой ее не первый день знаем.

Она ушла, а я без ее напоминаний помыла посуду, накрыла стол для ужина и усадила Бена перед телевизором, там показывали музыкальное шоу, а он любит слушать музыку. Я чувствовала себя взрослой и мудрой, как будто мне лет двадцать пять.

5

Лето, когда Бену исполнилось два, у меня в памяти окутано розоватым закатным светом. Даже не верится, что я была так беззаботна и счастлива и что у меня не закрадывалось никаких дурных предчувствий. Мне казалось, это долгое жаркое лето будет длиться вечно. Все ленивы и никуда не спешат, никто не напоминает тебе, что нужно прибраться в комнате, и очень легко в кого-нибудь влюбиться.

Хотя началось оно не очень. Мы все грустили, потому что не могли поехать в отпуск. Кэти доставала родителей идеей слетать на неделю на Коста-дель-Соль. Туда отправилась ее подружка Трейси, и Кэти решила, что именно там собирается вся мировая элита. Я и сама была бы не прочь там отдохнуть, но у меня хватало ума, чтобы трезво оценивать нашу ситуацию. В конце концов я затащила Кэти к себе в комнату и серьезно с ней поговорила.

–Давай ты замолчишь насчет поездки, а?! – сказала я ей. – Ты представляешь нас в самолете? С Беном. Представляешь, как мы будем гулять с ним по набережной? У тебя хватает фантазии, чтобы увидеть, как Бен завтракает в битком набитом ресторане?

До нее дошло. Соображает она, надо сказать, быстро. Нахмурившись, Кэти пнула мою кровать. Но не рассчитала силу, ударилась пальцем и запрыгала по комнате на одной ноге от боли.

–Бен! – воскликнула она, когда снова смогла говорить. – Вечно этот Бен! Мама не может водить меня в бассейн, потому что нельзя оставить Бена. Мне не устраивают нормальный день рождения, как у Трейси, потому что мама все время ухаживает за Беном и она устала! А теперь мы и в отпуск не можем поехать, как нормальная семья. Иногда мне хочется…

–Что вам, мисс мира, иногда хочется? – переспросила я угрожающе тихим и монотонным голосом.

Кэти знала, что, если она не остановится, мало ей не покажется, поэтому просто буркнула:

–Ничего.

–Полагаю, тебе хочется, чтобы мы сдали Бена в какой-нибудь жуткий приют со злыми няньками, а сами поехали веселиться? – Я говорила с сильным сарказмом.

Кэти насупилась.

–Полагаю, тебе будет все равно, если он опять простудится, а рядом с ним будут только чужие люди, и никто не проснется ночью, чтобы помочь ему дышать, – безжалостно продолжала я.

Кэти вдруг взвилась и накинулась на меня.

–Конечно нет! – крикнула она. – Не будь такой гадиной! Конечно, я не хочу, чтобы ему было плохо. – И пулей вылетела из комнаты.

Я слышала, как она протопала по лестнице и выбежала во двор, где Бен, как зайчик, сидел в своем манеже, внимательно рассматривая упавший с дерева лист. Кэти начала танцевать вокруг него и высоким голосом фальшиво запела: «We all live in a yellow submarine»[7], а Бен хлопал в ладоши и визжал, как всегда. У Кэти, надо признать, есть еще одна хорошая черта. Под раздражающим внешним слоем скрыто маленькое доброе сердце. Она никогда не бросит в беде. Только сначала тебе придется в эту беду попасть.

Не думайте, что мне не хотелось в отпуск. Конечно хотелось. Когда я была маленькой, мы обычно на две недели снимали загородный коттедж, каждый год в новом месте. И было страшно интересно, следуя письменным инструкциям, доезжать до нужного адреса, выгружать вещи из машины, осматриваться, решать, кто в какой комнате спит. В каждом коттедже было что-то особое. В одном, помнится, на заднем дворе росла старая яблоня, на которую можно было залезать. И по вечерам я сидела там часами с подушкой, яблоком и книжкой. Рядом с другим был луг, на котором паслись пони, и я каждое утро кормила их с рук травой и что-то шептала в их мягкие светящиеся на солнце уши, которые восхитительно пахли. Просто сейчас смысла хотеть не было. Я прекрасно понимала, что мы никуда не поедем.

Папа знал, что нам нелегко наблюдать, как разъезжаются друзья. Однажды ночью я подслушала их с мамой разговор. Шпионить я не собиралась, просто они были в саду, а я у себя в комнате с открытым окном, и стояла такая тихая летняя ночь, когда звук передается дальше, чем обычно.

–Кэти так вредничала перед сном, – сказала мама. – На этого ребенка иногда что-то находит.

–Утром она получила открытку от Трейси из Испании, – сказал папа. – Бедняжка чувствует себя невезучей.

С моими родителями всегда так: мама не может понять, в чем дело, а папа легко находит причину. Потом они замолчали, а мама тяжело вздохнула.

–Думаю, для нас это нереально, да? – не очень уверенно произнесла она.

–Конечно нереально, – ответил папа твердо, с интонацией в-этой-фирме-я-директор. – Кому действительно нужен отдых, так это тебе. Девочки сейчас на втором месте. На несколько ночей мы можем взять няню, а я буду с Беном днем. На неделю меня отпустят с работы. Должны отпустить, я же столько сделал за последние полгода. И ты уедешь куда-нибудь на недельку с Дженис или с твоей мамой.

–Нет, Петер! – сказала мама, и ее голос как будто дрогнул. – Я не смогу его оставить! С каждым разом Бену все хуже и хуже. Видел бы ты, как плохо ему было месяц назад. Обычная простуда, но он боролся за жизнь, я не преувеличиваю. Не знаю, как это вынести…

Я поняла, что она заплакала. Папа передвинул кресло, раздались какие-то приглушенные звуки. Я закрыла окно, потому что, хоть мне и было любопытно, о чем они говорят, слушать, как они целуются, я не собиралась. Страшно противно, когда такими вещами занимаются настолько взрослые люди.

Видимо, они говорили еще о чем-то, потому что следующим утром папа все еще был охвачен энтузиазмом, который находит на него, когда ему кажется, что дом запущен и, чтобы это поправить, нужна мужская рука. До завтрака он успел сходить в магазин и вернулся с круассанами и местной газетой. Мамин завтрак он отнес на подносе ей в комнату, объяснив, что ей нужно подольше поспать, потому что Бен много раз просыпался ночью. Потом папа открыл газету и устроил шоу из прочтения колонки «Летние занятия для детей».

–Итак, – провозгласил он, сдвигая очки на кончик носа, чтобы выглядеть интеллектуалом, – плавание. Ежедневные занятия по спасению на воде и дайвингу. Возраст участников: пять – одиннадцать лет.

–Папа, там не осталось мест, – сказала Кэти. – Мама звонила им на прошлой неделе. – В этом настроении она отказалась бы даже от приглашения на чай в Букингемский дворец.

–Конный спорт, – прочитал папа. У Кэти загорелись глаза. Вопреки настроению, она заинтересовалась.

Папа пробежал глазами объявление и увидел цену.

–Так себе идея, если подумать. От верховой езды растет попа. И к старости превращается в чистый жир, – сказал он и спешно перешел к следующему объявлению:

–Программа «Внешняя граница»[8].

–Папа. – Я выразительно на него посмотрела.

Он поднял на меня глаза и улыбнулся:

–Хорошо-хорошо. Умолкаю.

Его взгляд привлекло объявление на смежной странице разворота.

–«Свадебное платье, двенадцатый размер, неношеное, всего двадцать пять фунтов». М-да, они поссорились в последнюю минуту. Интересно, а торт они тоже попытаются продать?

Я видела, что у папы в голове кавардак, и может пройти неделя, прежде чем он что-нибудь решит, поэтому выхватила газету у него из рук.

–Что ты делаешь? – возмутился он, но я уже нашла то, что нужно.

–Вот, я хочу сюда! – провозгласила я. – Большой теннис, два часа в день, профессиональные тренеры, места есть.

Никому не признаваясь, я вынашивала секретный план. Отчасти потому, что весь июнь смотрела Уимблдон, но еще и потому, что в последнюю неделю летнего семестра я внезапно превратилась в виртуоза мяча и ракетки. Я сама удивилась серии собственных мощных подач и коронных ударов, от которых ахнула даже Дебби. На последнем уроке перед каникулами у нас была парная игра: мы с Мирандой против мисс Винтер и Сандры. Все были просто поражены: я точно предугадала угол, под которым хитрый крученый мяч, просвистев через сетку, отрикошетил от земли, заняла правильную позицию и отбила его так, что он взвился над сеткой и пролетел между ногами Сандры раньше, чем та успела отпрыгнуть. Я так радовалась похвалам, которые сыпались из уст присутствующих (мисс Винтер к тому времени перестала быть моим кумиром, но старые чувства я хранила свято и верно), и так приятны были мне все эти похлопывания по плечу, что, скромно удаляясь с корта, я решила, что должна добиться действительно сенсационного мастерства и в следующем году явить его восторженному миру.

Папа был собой доволен. С моим летом он разобрался. Осталось решить, как будет проводить время Кэти. Я видела, что мысленно он уже хвалит собственные организаторские способности и изобретательность.

Но он недооценивал Кэти. За полтора часа она довела нас обоих до белого каления. Она отвергла театральную студию, балет, недельный спортивный лагерь, прыжки на батуте и водные виды спорта для детей. Отказалась погостить у бабушки, тети Дженис и Уотсонов, которые раньше жили в соседнем доме, но в прошлом году переехали. Кэти все время твердила, что раз в Испанию ей нельзя, то она останется дома, будет дуться дни напролет и ей все равно, нравится нам это или нет. Она начисто забыла все, о чем мы говорили накануне. С детьми вечно так. Они не способны надолго сосредоточиться на чем-то одном. Уж если однажды им что-то взбрело в голову, они будут возвращаться к этому снова и снова, и бесполезно думать, что вы можете выбить это из них.

–Ладно, – объявил наконец папа. – Я сдаюсь. Одной игрушки, другой слезки. Кэти может помогать маме и присматривать за Беном.

Кэти не удалось скрыть тревогу.

–Пойду позвоню насчет тенниса, – сказал папа. – Пусть они запишут нашу Анну-Ванну… – Он очень долго сворачивал газету. Я видела, что он дает Кэти последний шанс. И она на это клюнула.

–Ну, мне кажется, если так надо, то я тоже могла бы походить на теннис, – сказала она в итоге.

Я тяжело вздохнула. В этом она вся. Она всегда хочет делать то же, что и я. Вот и сейчас будет волочиться за мной хвостом, путаться под ногами, вмешиваться во все мои разговоры и всех раздражать. Я так разозлилась, что, выходя, хлопнула дверью – не настолько сильно, чтобы мне сделали замечание, но достаточно громко, чтобы тот, кто умеет считывать знаки, понял мои чувства. Я знала, что протестовать бесполезно. Мне никуда не деться от Кэти, надо просто это принять.

Немного остыв, я поняла, что идея не так уж плоха. Кэти может даже оказаться полезной. Скорее всего, там будут проблемы с партнерами для отработки ударов, а если Кэти научится просто перебрасывать мяч через сетку, я смогу тренировать подачу. И жаловаться она не будет. Лучше уж Кэти, чем кто-то другой. Ну, то есть не то чтобы лучше, но все-таки. Я решила быстро спуститься и сделать вид, что дверь хлопнула из-за сквозняка, а заодно выяснить, не даст ли мне папа денег на новые тенниски и ракетку. Он наверняка так доволен тем, как ловко разобрался с нашими каникулами, что может раскошелиться на красивую теннисную форму, как у звезд Уимблдона. Попытаться в любом случае стоит.

Вот так оно и началось, последнее счастливое лето моей беспечной юности.

Если совсем честно, то на корты меня тянул не только теннис. Но и кафе «У Теда». Корты находились в углу зоны отдыха, которая представляла собой огороженное деревьями поле с качелями, песочницами и всем прочим. Между детской площадкой и кортами располагалось открытое кафе. По сути, это была будка, в которой старик Тед продавал кофе, чай и мороженое, но оттуда можно было смотреть теннисные матчи и в отсутствие охранника качаться на качелях (предназначенных для детей не старше четырнадцати). Старик Тед не обращал на это никакого внимания. Он целыми днями читал газеты, отвлекаясь только на то, чтобы сунуть деньги в старую грязную кассу. В любом случае именно здесь ключом била летняя жизнь. После завершения учебного года Миранда тут практически жила. Она громко разговаривала, играла на публику и периодически исчезала за деревьями с кем-то из мальчишек.

Быть такой, как Миранда, я точно не хотела, но мне было любопытно. И как бы хотелось немного себя испытать. После того дня, когда ко мне зашла Дебби, моя жизнь сильно изменилась. Впервые за долгое время мама начала меня замечать. Похоже, она поняла, что мне уже не десять лет, и всерьез взялась за мою внешность. Помогла сменить очки на контактные линзы, сводила в дорогой салон, где мне посоветовали другой шампунь, и мои волосы больше не выглядели такими жирными. Прыщи никуда не делись, но их было намного меньше, а порой вообще ни одного. Рискну сказать, что иногда я выглядела довольно привлекательно. Даже Дебби заметила, что я изменилась.

–Не то чтобы ты красотка, – говорила она, сморщив свой безупречный нос, а я с тревогой ждала вердикт, – но должна сказать, у тебя появился какой-то стиль. Это что-то… что-то вроде электричества: ты его время от времени вырабатываешь и начинаешь как бы светиться. Это круто.

Эмма ненавидела, когда Дебби обращала внимание на меня, и в этот раз тоже влезла:

–Так что мы лучше будем держаться от тебя подальше! Чтобы не заразиться лучевой болезнью, когда у тебя случится очередная вспышка этого круто-о-ого излучения. – И она захихикала в этой своей дурацкой манере.

Дебби не засмеялась, но позволила Эмме себя увести. Думаю, ей было просто лень сопротивляться ее железному натиску.

В первые пару вечеров в зоне отдыха ничего особенного не происходило. Народу было мало, а Миранда вообще не приходила. Но в четверг вечером внезапно собралась толпа. К счастью, выглядела я действительно круто. На теннисной экипировке папа решил не экономить. Я вскользь заметила, что он сколотил себе целое состояние на том, что не отправил нас в Коста-дель-Соль, и он понял намек. Мне купили отличные кроссовки и реально красивое платье. А еще я была в линзах. К этому моменту я уже могла проносить их часа четыре, прежде чем у меня возникало желание выцарапать их вместе с глазами.

В конце каждого занятия мы с тренером Терри обычно играли пару настоящих сетов. Примерно в середине моей серии подач я заметила Миранду с компанией. Это было очень неожиданно. Я вдруг испугалась, что, если подниму руку, короткий рукав не закроет волосы под мышкой, поэтому развернулась так, чтобы зрители видели только мои плечи, и ударила под необычным углом снизу так сильно, что сама чуть не развалилась на части. Терри изумленно взвизгнул, потому что каким-то странным образом у меня получился убийственный эйс[9], и ему пришлось отскочить, чтобы не расстаться с жизнью прямо на корте.

–Блестяще, Анна! – заорал Терри, почесывая волосы на груди, выглядывающие из расстегнутого ворота тенниски. У Терри мерзкие привычки, но как тренер он просто супер. С ним теннис кажется сущей ерундой и игра идет как по маслу.

Я видела, как Миранда завертела головой при звуке моего имени. Она прищуривалась против солнца и сквозь свои космы пыталась разглядеть, я это или нет. А потом Кэти, которая слонялась по площадке и каталась на качелях, ожидая, пока я доиграю, увидела ее и закричала: «Привет, Миранда!» Та ее узнала и сообразила, что это действительно я.

Миранда повернута на парнях, но она не из тех, кто принципиально не хочет водиться с девчонками. Характер у нее мягкий. И в этом, как всегда говорит мама, ее беда. Она чересчур добрая. В общем, она оттолкнула парня, который обвивал рукой ее шею, и через сетку забора начала кричать, болея за меня. Я заметила у нее в руках ракетку.

–Пришла поиграть? – поинтересовалась я.

–Ага, – ответила она, – мы играем парами.

–А кто «вы»? – спросила я.

–Ну, мы с Джо против Барни и Тони.

Времени у меня больше не было: Терри отрабатывал со мной удар слева и подавал мне одну жуткую подачу за другой, но я краем глаза заметила, что они пошли на следующий корт. С Джо и Барни я была немного знакома – видела их в подростковом клубе, куда ходила сто лет назад. Третьего парня я никогда раньше не встречала. Довольно странно, что я увидела его лишь мельком, но он сразу привлек мое внимание. У него была походка, как у пантеры: очень грациозная, но полная скрытой силы, которая в любую минуту могла рвануть наружу.

Потом мы с Терри поменялись местами, потому что солнце било ему прямо в глаза, и он сказал, что в моем возрасте такое переносится легче. Я перешла вдоль сетчатой ограды на ту сторону, которая была ближе к корту Миранды. И рассмотрела все подробней. Что касается первого впечатления, то я заметила одну интересную вещь. Когда я встречаю кого-нибудь в первый раз, еще до того, как заговорить и все такое, я мгновенно понимаю, что это за человек. Когда я узнаю его немного ближе, это представление меняется, и человек кажется совсем другим. Но потом, узнав его действительно хорошо, я часто обнаруживаю, что ближе всего к истине было именно первое впечатление.

Так случилось и с Тони. Я и сейчас вижу его таким же, как в первый раз, в голове как будто отпечаталась фотография. Он стоит в шаге от остальной троицы и слушает, не улыбается и выглядит немного отстраненным. Густые темные волосы падают на лоб, взгляд открытый, глаза блестят и кажутся больше из-за темных длинных ресниц. Губы изогнуты в ухмылке, то ли насмешливой, то ли грустной. Миранда явно положила на него глаз. Она старалась встать к нему поближе и уворачивалась от Джо, хотя с конца последней четверти радостно выставляла себя с ним на посмешище перед всем городом. Тони от нее отодвигался, но не грубо, а с почти преувеличенной вежливостью, что делало его образ благородным и неприступным, он был как бы выше всего этого. Но уже тогда, сделав мысленно яркий «моментальный снимок», я догадалась, что он совсем не такой холодный и замкнутый, каким мог показаться. Я уловила в нем сильного и одинокого пленника. Да, звучит банально, ну и что с того? По-моему, самое банальное часто и оказывается правдой.

Они начали игру. А я почти закончила. Подачи у них были так себе, хотя у Тони получалось неплохо. У него была природная скорость и пластика, но в теннис он, видимо, играл мало. Один раз, когда он ждал, пока Барни возьмет подачу Джо, я поймала на себе его взгляд – перед этим я особенно эффектно взяла мяч у самой сетки. Потом Терри начал этот свой артобстрел, и мячи посыпались на меня, как метеоритный дождь. Последний я наконец прошляпила, но он задел ограждение между кортами, куда я и рванула изо всех сил, чтобы попытаться его поймать. Как назло, с другой стороны поднимал мяч Тони, и мы внезапно оказались локоть к локтю. Наверное, в тот момент у меня как раз и случилась одна из моих электрических вспышек, которая слабым отблеском отразилась в его карих глазах. Он опустил взгляд и сказал «извини». Не понимаю, за что он извинялся, мы же не столкнулись, ничего такого. Потом он вернулся к своей игре.

Больше в нашу первую встречу ничего не произошло. Но этого вполне хватило, чтобы пробить мою защиту, которая стала абсолютно бесполезной, когда дело коснулось влюбленности. Я не переставая твердила себе, что я круглая, первостатейная, титулованная дура. Тони был однозначно самым привлекательным парнем из всех, кого я когда-либо видела. Но за ним увивались многочисленные Миранды, и шансов у меня не было.

Обычно после тренировки мы с Кэти покупали у Теда мороженое и шли домой, но в тот день мне лихорадочно хотелось задержаться. Я делала вид, что слушаю мини-лекцию Терри, которой всегда заканчивалось занятие, а сама судорожно придумывала причину остаться на кортах. В итоге все вытанцевалось само собой. Помогла старушка Кэти. Она подошла к сетчатому забору и как ни в чем не бывало крикнула: «Эй, Миранда! Хочешь, я буду подавать тебе мячи?»

Конечно, Миранда хотела. А Кэти, как бы спохватившись, спросила: «Ты же не против, Анни?», и я ответила с максимальным безразличием: «Не против. Иди». Потом я купила у Теда колу и села на качели правым боком к кортам, потому что у меня пробор слева и правый профиль лучше.

Я просидела так минимум полчаса. Обычно я ненавижу просто сидеть и ничего не делать. Даже в туалет не хожу без книжки. Пару раз чуть не случалось непоправимое из-за того, что я слишком долго выбирала, что почитать. Кошмар. Но в тот день я была готова сидеть там вечно.

Отчасти из-за солнца, которое пробивалось сквозь листву и превращало нашу старую зону отдыха в уютный сад при аристократическом поместье (хотя представить торцы домов на Колистон-роуд аристократическим поместьем невозможно). Отчасти из-за гипнотизирующего эффекта качелей, их певучего ритмичного поскрипывания и ласкового бриза, развевавшего мои волосы каждый раз, когда качели шли вверх. Но в основном, конечно, потому, что там находился Тони и мне было интересно, что произойдет после того, как игра закончится.

Мои прекрасные грезы, где я была, типа, графиней и под раскидистым вязом на южной лужайке пила чай, который дворецкий принес на подносе и поставил на белоснежный итальянский столик, – вот эти грезы резко оборвал внезапный вопль «мама!», с которым Кэти выбежала с корта и помчалась через газон туда, где показалась мама с Беном в коляске.

Я перестала раскачиваться. Появление Бена в мой сценарий не входило. На реакцию Барни и Джо мне было наплевать, они оба ничего для меня не значили. А Миранда видела Бена много раз. Однажды я его даже привела в школу. Пенни-Пенни-с велела нам подготовить проект о людях с нарушениями развития, и я рассказала о Бене. Класс встретил его с восторгом. Наш дружочек давно стал кем-то вроде талисмана. Вы даже не представляете, сколько бесполезных жилеток ему связали девочки. Но меня волновал Тони. Я не могла спрогнозировать, какой будет его реакция.

Они закончили игру и вышли с корта ровно тогда, когда мама приблизилась к качелям. Бен весь извивался.

–Он только что заметил девочку с мороженым, – сказала мама. – Анна, вот, купи ему, пожалуйста.

Она дала мне деньги, и я направилась к Теду. Пока тот откладывал в сторону газету и искал в морозилке любимый сорт Бена, брат уже рыдал во весь голос. Я сняла обертку, дала ему мороженое и оглянулась в поисках Тони. Он ушел. Я поймала взглядом только его спину, он почти бежал по тропинке к автобусной остановке на главной дороге.

6

Странно было вернуться в школу после каникул. Все классы перетасовали. С Дебби, Сандрой, Вики, Мирандой и со всеми остальными мы вместе учились с одиннадцати лет, а тут вдруг меня окружило множество незнакомых лиц. Пару недель я чувствовала себя совершенно растерянно. Ну то есть, если проживаешь бóльшую часть сознательной жизни в компании одних и тех же людей, становишься от них как бы зависимым. Не важно, нравятся они тебе или нет, если половина из них внезапно исчезает, чувствуешь себя странно. Это как переехать в другой дом или типа того.

Дебби и Эмма остались в моем классе, Миранда тоже. Они, как и я, выбрали гуманитарно-художественные предметы. Но Вики, Глория, Сандра и вся их умная компания перешли в класс точных наук. Раньше я с ними мало общалась. Они были какие-то слишком напряжные. Но уж лучше они, чем стая новых хихикающих дур. Хуже всех были Карин и Белла. Они вызывали у меня презрение. Я знаю, что интеллектуальный снобизм – это плохо, но их умственное развитие, похоже, застряло на уровне девяти лет. На уроках английского их поведение было ужасным. Они не воспринимали литературу серьезно. А я ею реально увлекалась. Перед сном я часто читала Китса и учила наизусть большие куски. Думала, как ужасно, что он умер таким молодым, и все такое. Иногда я сама пробовала писать стихи и оставляла их на столе, в надежде, что мама прочтет и скажет, что они прекрасны. Но, когда она убирала у меня в комнате, она просто складывала все в стопку и, кажется, так ни разу их и не заметила. Ну, как всегда.

К нам пришла новая учительница английского, миссис Гамильтон. У нее были седые волосы, но модная стрижка, как у восемнадцатилетних. Это был умный ход, она была как бы вне времени. Я бы хотела, чтобы мама тоже больше думала об одежде и прочем. В свои сорок я все равно буду следить за молодежной модой. И никогда не забуду, каково это, когда тебе пятнадцать. Обязательно буду всех поддерживать, особенно непривлекательных девочек. Обещаю.

Миссис Гамильтон была необычной не только внешне. Она и вела себя не как все. Рассказывая материал, она часто ходила по классу и бурно жестикулировала, звеня золотыми браслетами. При этом, как только речь заходила о чем-нибудь чувственном, Карин начинала тихо ржать, а Белла ей подхихикивала.

Пару недель миссис Гамильтон это терпела, а потом нанесла удар. Мы проходили поэтов семнадцатого века, и она читала Эндрю Марвелла.

Столетие ушло б на воспеванье

Очей; еще одно – на созерцанье

Чела; сто лет – на общий силуэт…[10]

Браслеты зазвенели. Карин широко раскрыла глаза и уставилась Белле в лоб, та уронила голову на стол, ее плечи затряслись от смеха. Миссис Гамильтон в этот момент дошла до последних парт и, прошелестев длинной юбкой, развернулась.

На груди – каждую! – по двести лет…

Строки лились звучным потоком, но на слове «груди» Беллу разорвало от смеха. Миссис Гамильтон, похоже, ждала этого, потому что оказалась прямо у ее парты.

–Встань! – резко произнесла миссис Гамильтон, и Белла мгновенно прекратила хихикать. – Подними голову, Белла, – произнесла она. – Пусть все на тебя посмотрят. Итак, сколько тебе лет?

–Пятнадцать, – ответила Белла, насупившись.

–Премило, – заключила миссис Гамильтон. – А я уж подумала, тебе тринадцать и ты попала в этот класс по ошибке.

Она была виртуозно саркастична. Готова поспорить, что когда-то она мечтала о сцене, но родители сказали: «Дорогая, это же так ненадежно, получи-ка лучше диплом учителя». По-моему, так распорядиться талантом – преступление. Белла покраснела.

–И откуда берутся дети, тебе уже объяснили? – Голос учительницы стал бархатным. Сладким и по-садистски вкрадчивым, ну, вы поняли.

–Да, миссис Гамильтон, – сказала Белла.

–Вот как? А мне кажется, что информацию ты получила из бульварной прессы или в песочнице. Я поговорю с учителем, который ведет у вас основы полового воспитания. Кто это, Белла?

Белла что-то пробормотала.

–Вы уже закончили этот предмет? Возможно, вам имеет смысл пройти его повторно? – Говоря это, она обводила взглядом класс, явно надеясь, что мы в восхищении от шоу и примем ее сторону.

И вот здесь, как мне кажется, она перегнула. Одно дело поставить на место того, кто повел себя глупо, но я не поняла, зачем втягивать в это остальных. Все заерзали и начали прятать глаза – нам стало неловко. И миссис Гамильтон мгновенно это уловила. Вот что я имела в виду, когда говорила, что она могла бы стать великой актрисой. Она точно знала, как играть для своей публики. Она чувствовала, что мы примем, а что нет. И как только зашла слишком далеко, сразу дала обратный ход. Прекратила нас разглядывать и убрала из голоса всю серьезность, оставив только легкую иронию.

–Белла, я думаю, – сказала миссис Гамильтон, – что в дальнейшем о взрослых темах на уроке поэзии мы сможем предупреждать тебя заранее, чтобы на время занятия ты могла присоединиться к младшему классу. Что скажешь?

Белла молчала. Она побагровела и вся скукожилась.

–Но с другой стороны, возможно, ты все же хочешь получить еще один шанс и доказать, что способна спокойно работать со взрослыми темами, – продолжила миссис Гамильтон, ее голос снова стал нормальным, привычно доброжелательным и энергичным. Из него как бы вынули жало.

–Садись, глупое дитя, и чтобы впредь такого не повторялось.

Разумеется, такое повторилось. Через пару недель эффект от шоу слегка ослаб, и при малейшем намеке на «неприличное» Карин толкала локтем соседа по парте, но миссис Гамильтон брала секундную паузу, вопросительно склоняла голову набок и бросала на нее единственный взгляд, от которого на лице Беллы застывала улыбка, а в горле застревал смешок. К середине семестра миссис Гамильтон могла декламировать все, что хотела, и мы слушали ее, раскрыв рты.

Я думала, что громче всех будет хихикать Миранда, но она вообще не смеялась. После каникул она очень изменилась. Стала намного добрее. И мы с ней очень подружились. Несколько месяцев назад у нее развелись родители. Мать ушла к какому-то мужчине, а они с отцом переехали и теперь жили рядом с нами. Миранда почти ничего не рассказывала об этом. Просто сказала, что стало легче, потому что раньше ее родители страшно ссорились, особенно по ночам, а у них была маленькая квартира, так что она слышала каждое слово, а еще мама никогда ее особенно не любила. И сейчас для нее наконец наступили мир и покой.

Такого я даже представить не могла. Ну, что папа с мамой расстанутся. Конечно, они ссорились. И в последнее время все чаще. Раньше, когда мама не уставала так сильно, как сейчас с Беном, а папа больше времени проводил дома, они выглядели счастливее. Но представить, что у них что-то всерьез пойдет не так, было невозможно.

Из школы мы с Мирандой теперь почти всегда возвращались вместе. Часто долго ждали автобус, а потом довольно долго шли пешком, так что у нас была уйма времени на разговоры. Ее жуткая семья вызывала у меня одновременно интерес и ужас. В какие-то вещи, которые она мне рассказывала, было даже трудно поверить. Но ей, кажется, было так же интересно узнавать о моей семье.

–А твоя мама никогда не хотела сдать Бена в интернат? – спросила она однажды, когда мы тащили в гору тяжеленные сумки с книгами для домашки, которую нам задавала миссис Гамильтон.

–Конечно нет, – возмущенно ответила я. – Она расстроилась, когда он родился, но сейчас она его обожает. Кто на такое способен? То есть, если бы он был твоим, ты ведь не сдала бы его в интернат, да?

Миранда стала одним из главных фанатов Бена. Она была не такой, как Дебби, которая испытывала скорее научный интерес к процессу обучения Бена. Миранде нравилось просто играть с ним, тискать его и называть смешными именами. Нормальному двухлетке это, наверное, надоедало бы, но Бена можно было развлекать так вечно, он был только рад.

–Моя мама его даже из роддома не забрала бы, – сказала Миранда.

–Ты что, конечно забрала бы! – сказала я, почти не слушая. Я заметила вдалеке удаляющуюся фигуру парня, который напоминал Тони, и неотрывно смотрела ему вслед, пока тот не свернул в переулок. На повороте я увидела лицо и поняла, что это не он. Такое случалось сто раз на дню, но я все равно к этому еще не привыкла.

–Нет, честно, – продолжала Миранда, – она никогда не хотела иметь детей. Представляешь, она пыталась сделать аборт, когда была беременна мной! Но у нее не получилось.

–Что? – Я даже остановилась. И снова внимательно слушала. – Откуда ты знаешь?

–Она сама рассказала, когда была в кошмарном настроении. Потом извинялась и говорила, что это неправда, но я знаю, что правда. Я это чувствую.

Миранда как бы безразлично пожала плечами, но я видела на ее лице ужасную боль.

–О господи, – пробормотала я. Ну а что еще можно сказать, когда тебе сообщают такое? Что мать пыталась избавиться от ребенка еще до того, как он появилась на свет. – Но ведь потом, когда ты родилась и она тебя увидела, она должна была тебя полюбить, – неуверенно продолжила я.

–А вот и нет, – ответила Миранда. – Моя мама просто делала то, что должна, и ничего больше. Совсем не так, как твоя. Она действительно тебя любит. Это видно. Ладно, хватит. – Миранда вдруг захотела сменить тему. – Теперь мне уже все равно. Я выросла. И мне не нужны родители. Я могу сама о себе позаботиться. И такой, как она, я никогда не буду. Заведу много детей и буду всех их любить.

–Да, – согласилась я. – Только постарайся пока с этим не торопиться. – Не хотела, чтобы это прозвучало грубо, но именно так и получилось.

Я на миг испугалась, что Миранду это заденет, но у нее есть одно прекрасное качество. Она совершенно не обидчива. Наверное, у нее в жизни было так много чего-то действительно плохого, что на мелочи она просто не обращает внимания. В общем, Миранда просто рассмеялась.

–Я знаю, что делаю, – сказала она. – Я предохраняюсь.

Мне было безумно любопытно.

–Хочешь сказать, что принимаешь всякие таблетки? – спросила я. – Ты действительно все это… да?

Мне хотелось спросить, было ли у нее это, ну, до конца, но я не могла сформулировать. Миранда рассмеялась и сжала мою руку.

–Тебе еще многое предстоит узнать, да, Пи-ку-кушка? – сказал она, а я только позже сообразила, что на мой вопрос она так и не ответила.

–На что это похоже? – спросила я. Мне было дико интересно.

Миранда, похоже, с трудом подбирала слова.

–Это просто… как-то уютно, – сказала она.

Я ожидала другого.

–Когда тебя обнимают, и вы совсем рядом, прижаты друг к другу, ты чувствуешь тепло, как будто тебя любят. Ну, то есть я знаю, что на самом деле нет. Все парни одинаковые. Они просто хотят экспериментировать. Ну и пусть, мне все равно. Это иногда даже довольно скучно. Люди это переоценивают. Не понимаю, почему это всех так волнует. Но, когда парень тебя обнимает, говорит, какая ты красивая, когда он ласковый, – это прекрасно. Этого я и хочу. Такое мне нравится.

Что бы ни говорили о Миранде, честности ей не занимать. Дома я много думала о том, что она рассказала. И кажется, я ее поняла. Всю жизнь она как бы голодала без любви, и вот теперь, когда ей предлагают эту любовь, она, как ребенок в кондитерской, сует в рот все конфеты подряд без разбора. Миранда всегда казалась мне такой взрослой и искушенной, а сейчас я вдруг осознала, что в душе она маленькая девочка, которая хочет, чтобы с ней кто-нибудь поиграл. Я поняла, что меня не должно беспокоить, что сама я не такая опытная, как она, и мне не надо больше чувствовать себя глупой, маленькой и никому не нужной. У меня все будет по-другому. Возвышенно, страстно и всепоглощающе, как в «Грозовом перевале». Скучно мне не будет. В этом я была абсолютно уверена.

На крыльце я встретила маму. Они с Кэти и Беном только что вернулись из супермаркета. Я очень люблю дни, когда она делает большие закупки в «Сейфвэй»[11], потому что всегда заходит там в кондитерский отдел и приносит к чаю что-нибудь сладкое. На этот раз были пончики.

—Наверное, я сошла с ума, – сказала она, со счастливой улыбкой глядя на Бена, который сидел на диванной подушке рядом со столом, размазывая по лицу джем и сахар и пытаясь запихать крошки от пончика в ворс ковра.

–А этот для кого? – жадно уставившись на лишний пончик, спросила Кэти.

Как же несправедливо: эта детка все время хомячит, и ей хоть бы хны. Папа говорит, что она настоящая маленькая фея, но это тот редкий для него случай, когда он слеп. Хотя у нее ни разу не было ни одного прыща. Вот бы мне так везло.

–Я думала, зайдет Миранда, – сказала мама. – Она же часто заглядывает после школы. – И я знала, что она испытала облегчение, когда увидела, что я пришла домой одна. Миранду она любила не больше Дебби. И считала, что та на меня плохо влияет. Меня это злило. Было бы здорово, если бы мама лучше меня понимала и больше доверяла. Я не стала бы набрасываться на всех парней подряд только потому, что дружу с Мирандой. К тому же теперь, когда я лучше узнала ее, я злилась еще сильней. Миранде очень нужна поддержка именно такого человека, как моя мама, а она ее лишь отталкивает.

–Ты все время цепляешься к Миранде, – взорвалась я, понимая, что не права, потому что на самом деле мама не сказала о ней ни слова. – Это несправедливо. Ты же ничего о ней не знаешь. У нее дома все очень плохо, ее всегда ругают, ей нужны друзья, вот она и хватается за всех подряд.

Кажется, мама удивилась.

–Ты настоящий верный друг, правда, Анни? – произнесла она. На миг мне показалось, что она надо мной смеется. Я знала, что на самом деле нет, но все равно накинулась на нее:

–Почему ты такая нетолерантная?! Для тебя существуют только такие, как ты: обычный средний класс из пригорода!

Кэти с мерзкой самодовольной миной продолжала разбирать покупки. Мама отреагировала мягко:

–Перестань, пожалуйста. Я просто не хочу, чтобы ты переняла от Миранды плохие привычки, и ничего больше.

Я видела, что она старается все сгладить, но тормозить, когда ты уже разогнался, нелегко.

–Откуда ты знаешь, а вдруг это не я перенимаю у нее плохие привычки, а она у меня хорошие? Например, ту же верность в дружбе? – С этими словами я вышла из комнаты. Но дверью не хлопнула, так что мама поняла: на самом деле я не сердилась.

За ужином мы о Миранде больше не вспоминали, но, поглощая цветную капусту под сырным соусом, я кое-что для себя решила, и решила твердо. Если я когда-нибудь влюблюсь и у меня будут серьезные отношения, то домой я своего бойфренда приведу в самую последнюю очередь. И за плохое отношение к моим друзьям мама получит по заслугам.

Мысль о бойфренде, само собой, заставила меня вспомнить о Тони, и дальше я весь вечер думала только о нем. Но потом, когда мы уже посмотрели комедийное шоу и Кэти пошла наверх спать, мама в доказательство своей толерантности спросила, почему бы мне не пригласить Миранду помочь посидеть с Беном в субботу вечером, когда они с папой пойдут в гости к тете Дженис. Готова поспорить, она была уверена, что ничем не рискует. Мама не допускала и мысли, что Миранда будет свободна в субботу вечером. Однако, когда я встретила ее следующим утром на автобусной остановке, Миранда сказала, что с радостью придет: поболтает со мной и поиграет с Беном. И вообще, парни ей в последнее время надоели. Так что мама сама себя перехитрила. Дружескую верность Миранда на тот момент уже освоила.

Маме я об этом не сказала, но и сама удивилась тому, что Миранда согласилась прийти на выходных. Это было на нее не похоже. Субботние вечера она проводила в компании парней с двенадцати лет, когда Кевин Галлахер впервые пригласил ее на вечеринку. Там она слишком много выпила и взасос целовалась с Симоном Петти, а в понедельник утром подробнейше описывала это в раздевалке, пока мы все сильнее и сильнее таращили глаза. С тех пор субботние вечера Миранды утром понедельника превращались в источник наших постоянных развлечений.

Когда я открыла ей дверь, Кэти и Бен уже спали, а родители ушли. Миранда выглядела не так, как всегда. Без макияжа она казалась очень молодой, не гламурной и ранимой. «Ты же не беременна?» – чуть не спросила я ее в лоб, но сдержалась.

Она вошла, сбросила обувь и рухнула на диван.

–Я так устала, – сказала она. – Я пришла домой в четыре утра. У Гари Флетчера была вечеринка.

–А что тебе папа сказал? – спросила я. – Мой просто сам не свой, когда я задерживаюсь где-нибудь допоздна.

–Папа! – фыркнула она. – Да он сам явился в шесть. Он влюблен. У него новая пассия.

Я не знала, что сказать.

–Слушай, Анна, – произнесла Миранда, развернувшись на диване так, чтобы видеть меня, – а ты когда-нибудь влюблялась?

К счастью, именно в этот момент я вставляла в магнитофон кассету и начала возиться с кнопками, чтобы выиграть время. Мне не хотелось рассказывать о Тони. Это была моя самая большая тайна. Я чувствовала, что, если открою ее кому-нибудь, она от меня сбежит, на ней появятся пятна, она опошлится.

–Я? Влюблялась? – переспросила я в конце концов. – Не говори ерунды!

Это звучало почти как правда. Лгать я не умею. Сама себя разоблачаю, и меня сразу выводят на чистую воду. Но Миранда ничего не заметила. Она привыкла, что я всегда себя принижаю. Да и спросила она в любом случае только для того, чтобы начать свой рассказ.

–Потому что я вот влюбилась, – продолжила она, закидывая руки за голову, просовывая стопы под диванную подушку и очень тяжело вздыхая.

Забавно, все эти годы Миранда меняла парней как перчатки, она говорила, что без ума от Теда, Тома или Мэтью, и до потери пульса восторгалась очередными глазами, курткой или мотоциклом. Но я ни разу не слышала от нее, что она в кого-то влюблена.

–В кого? – спросила я. И вдруг со страхом осеклась. Я поняла, что она сейчас скажет.

–А ты не догадываешься? – Она смотрела на меня широко распахнутыми глазами и улыбалась. Не окантованные толстым слоем туши, они казались ближе и больше.

–Ты его видела, – снова заговорила она. – Ну, помнишь, там, у Теда, когда мы играли в теннис. Тот классный высокий парень с темными волосами. Ты должна его помнить, Анна!

–А-а, этот! – Мне удалось произнести это почти нормально, хотя у меня перехватило дыхание.

Не в силах посмотреть Миранде в лицо, я казалась себе предателем. Не знаю, откуда взялось ощущение вины, я же вообще ничего не сделала, но сердцу не прикажешь. Я вышла на кухню, чтобы она не видела моего лица, которое, я это точно знала, стало багровым.

–Я принесу колу, – сказала я и начала хлопать дверцами шкафов, чтобы щеки успели снова побледнеть. – Вы с ним потом виделись? – крикнула я. На расстоянии разговор шел легче. – Кстати, где ты с ним познакомилась? – Ответ я ждала, затаив дыхание.

–В этом-то и весь прикол, – сказала Миранда. – После того дня мы с ним не встречались. Он какой-то знакомый Джо. И я его больше нигде не видела. Помнишь, он тогда ушел сразу, как только пришла твоя мама, а я не сообразила побежать за ним и взять телефон. Я спрашивала у Джо, он говорит, что этот Тони куда-то пропал и что он даже фамилии его не знает и уж тем более не представляет, куда он мог деться. Знаешь, Анна, я никогда ничего похожего не чувствовала! Я на все готова, чтобы его найти. Не хочу больше встречаться со всеми этими дурачками. Какой смысл? Я пыталась выяснить у Джо хотя бы адрес, но он говорит, что ничего о нем не знает. Думаю, обманывает. Ревнует, потому что я ему самому нужна. Но я обязательно найду Тони, даже если для этого мне придется умереть. – Она сжала кулаки и взбила ими подушку, а потом издала какой-то звериный рык и отшвырнула подушку в сторону.

Сердце ушло в пятки. Миранда уже вцепилась в Тони своими когтями, говорить больше не о чем. Она так обращалась с парнями, что никто не мог перед ней устоять. Она была бесстрашной, бесстыдной, безжалостной, упорной и готовой на все. У меня не было ни малейшего шанса.

В этот момент сверху донесся плач.

–Я схожу. – Миранда подпрыгнула, мигом забыв о муках безответной любви. – Принести его сюда?

–Давай, если хочешь, – сказала я.

Мама не любит, когда по вечерам Бен находится здесь, а не в спальне. Она переживает, что это войдет в привычку и нам тяжело будет его укладывать. Но я знала, что Миранда ужасно хочет поиграть с ним, и сил противостоять ей у меня не было. Я была слишком взволнована. В голове роились сотни мыслей, я пыталась переварить все, что она мне сообщила.

Через минуту Миранда спустилась в гостиную с Беном на руках. Она положила его на диван, повернулась так, чтобы ее волосы нависли над его лицом, и сказала:

–Агу-у.

Бен хохотал и пытался схватить ее пряди крошечной ручкой, но всегда опаздывал – Миранда успевала отдернуть голову.

–Кому нужны все эти глупые парни? – говорила она сюсюкающим тоном, которым всегда разговаривала с Беном. – Миранда любит только маленьких деток, да-да-да. У Миранды будет много сладких-пресладких деток, и она будет целыми днями с ними играть.

–Хватит, уже наигралась, – сказала я, понимая, что это звучит немного злобно, но не пытаясь это скрыть, – ему нужно дать воды. – Оттеснив Миранду, я подняла Бена с дивана, посадила себе на колени и дала ему чашку, из которой тот начал шумно пить.

Пусть у Миранды есть все шансы получить Тони, подумала я, но Бена у меня не отнимет никто и никогда.

7

Вскоре после начала семестра Бена положили в больницу. Он лежал там уже несколько раз: ему откачивали из головы лишнюю жидкость с помощью специальной трубки, а еще у него были и другие проблемы, например бронхит, с которым обычный ребенок легко справился бы дома.

Доктор Рэндалл сказал, что это плановые процедуры, но я ему не верила. Не верила еще и потому, что мама выглядела очень подавленной. Придя домой из школы, я случайно услышала конец фразы, которую она произнесла по телефону:

–…Нет, не думаю, что они снова будут оперировать. Слишком большой риск. Да, и проблемы с сердцем, так что не думаю… – Она вздохнула и замолчала, а я различила хриплый, крякающий голос тети Дженис. Она всегда так громко говорит, что трубку приходится держать на расстоянии от уха, чтобы не лопнули барабанные перепонки. – Нет, – снова заговорила мама, – его нет. Да, ты должна была догадаться. Мне иногда кажется… – И тут она заметила меня. Она хотела поговорить о папе, но я ей помешала.

Да, так и есть. Папа теперь редко бывал дома. Но дело не только в этом. Даже когда он находился рядом с нами, он был другим. Раньше, когда он только начал ездить в командировки, день его возвращения всегда был радостным, особенным. Как Рождество. Но теперь все изменилось. Он больше не сыпал шутками и не дурачился с нами.

Я считала, что это мамина вина. Она все время была в напряжении, стала какая-то колючая и выглядела несчастной. Когда папа делал что-то смешное, она гасила его одним взглядом и говорила что-нибудь типа:

–Тебе хорошо веселиться. Ты же не сидишь с больным ребенком, когда рядом ни души и никто не может тебя выслушать…

Я обижалась, потому что получалось, что я для нее «ни души», а папа выглядел одновременно виноватым и раздраженным.

Я ненавидела, когда мама «стучала» на папу тете Дженис. Я так не буду делать никогда. Ну, то есть, когда у меня будет муж, я никогда не буду жаловаться на него другим людям. Это подло. В общем, я пошла на кухню и нарочно громыхала там посудой, готовя себе чай, чтобы она понимала, что я все слышу, и удерживалась от необдуманных высказываний. Я пыталась придумать способ заставить ее прервать разговор, и тут как раз позвонили в дверь.

Телефон у нас в прихожей, прямо у входа, и я услышала, как мама быстро сказала:

–Прости, Джен, мне надо идти, – и положила трубку. Потом открылась дверь, и мама снова заговорила, вежливо и слегка заискивающе: – О, мистер Хендерсон, проходите. Как мило, что вы к нам заглянули.

Это был викарий.

На набожное семейство наша семья походила мало. В церковь мы ходим только на Рождество, Пасху, крестины и тому подобное. Но в последнее время мама начала бывать там чаще, и я иногда ходила вместе с ней. Никак не могла определиться, нравилось мне там или нет. В том месте у меня часто случались резкие перепады настроения. В какой-то момент на меня накатывали восторг, благость и любовь к человечеству. А в следующий – скука, ворчливость и желание раскритиковать все в пух и прах.

Раньше мистер Хендерсон никаких чувств у меня не вызывал. Ну, обычный пожилой человек. Но в тот день мне не хотелось с ним видеться, потому что за пару недель до того мама потащила нас с Кэти на праздник урожая и мистер Хендерсон вдруг окликнул меня у входа в церковь.

–Значит, ты и есть Анна, верно? – Он взял мою руку, пожал ее и задержал в своей, как будто не желая отпускать. – И как поживает юная леди?

Я что-то буркнула в ответ. На самом деле мне хотелось сказать: «Благодарю вас, пожилой джентльмен, хорошо», но, разумеется, этого не сделала. Я вообще в этой жизни упустила кучу шансов. Да и мистер Хендерсон был мне, в общем, симпатичен.

–Ты ведь ни разу не была в нашем клубе? – продолжил он.

–Нет, – ответила я как-то неловко. У меня вдруг возникло подозрение, что меня загоняют в угол.

–Приходи на следующей неделе, – сказал он.

У него, надо отметить, было одно особенное качество: он умел говорить с тобой так, как будто рядом никого не было, даже если на самом деле вокруг толпилась тьма народу и его стихарь[12] рвали на части: кто-то задавал идиотские вопросы о репетиции хора, кто-то критиковал последнюю проповедь, кто-то описывал страдания, которые причиняет ему геморрой, и так далее.

–Ну, что думаешь? – спросил он, проникновенно глядя мне в глаза. – В пятницу, в семь тридцать, дом викария. Придешь?

–Хорошо, я буду, – тихо отозвалась я, а он отпустил мою руку и, обернувшись на очередной вопрос, исчез в пучине благообразных прихожанок.

Я надеялась, что все успешно позабудется. Ходить в пропахший потом молодежный клуб вместе с кучей противных подростков моложе и прыщавее меня – последнее, о чем я мечтала. Я затихла в кухне, рассчитывая, что в дом он не зайдет. Но мама не могла не предложить ему чашку чая, а он согласился, поэтому они оба прошли внутрь и заметили меня.

–Жаль, что тебя не было с нами в пятницу, Анна! – задорно воскликнул мистер Хендерсон. – А на этой неделе придешь?

–Ну, я не знаю… – промямлила я, пытаясь бочком пройти к двери.

–Как мило, что вы подумали об Анне, – сказала мама с хрипловатым смешком, который всегда получается у нее, когда она смущена. – Конечно, в эту пятницу ты обязательно пойдешь, правда, Анна?

Я бросила на нее самый злой взгляд, на который была способна в присутствии викария. А мама многозначительно сказала:

–Там ты сможешь для разнообразия познакомиться с действительно хорошей компанией.

Я знала, что она собиралась сказать «парнями», но не решилась. Ее мысли я читаю, как книгу. Парни в церкви надежны, воспитанны и заслуживают уважения, не то что сброд, с которым водится Миранда.

В итоге пойти пришлось. Мне не оставили выбора. Я бы, наверное, отвертелась, но у седого старичка Хендерсона оказалась удивительно крепкая память. На следующий день он позвонил маме и напомнил, что очень ждет меня в пятницу, так что возражения больше не принимались.

На деле я была приятно удивлена. Конечно, я страшно нудила по поводу этого клуба, но там оказалось очень даже неплохо. Дом викария был старым и интересным, с просторным подвалом, в котором мистер Хендерсон устроил игровой зал. Там было действительно классно. Я думала, он будет вести с нами всякие смущающие религиозные беседы, но из религиозного была только молитва в конце, против которой я ничего, в общем, не имела. В остальном мы только играли в настольный теннис (а я это делаю блестяще), и еще мистер Хендерсон показывал нам, как правильно считать очки в дартсе. Большинство собравшихся даже если и ходили в церковь, то нечасто. Им просто нравилось проводить время вместе и был приятен мистер Хендерсон. Мелкие смотрели по видеомагнитофону мультфильмы. Несколько человек были примерно моего возраста, двое из них мне понравились: девчонка по имени Иоанна и парень по имени Джефф, настоящий юморист. У него были светлые вьющиеся волосы, яркая улыбка и забавная пружинистая походка. Он изображал всяких телезвезд, а мы угадывали и при этом буквально катались по полу от смеха. Мистера Хендерсона он пародировал гениально. Джефф не был романтическим героем, как Тони, но я допускала, что он может стать хорошим другом. С ним было легко, и я его вообще не боялась. А еще он потрясающе быстро придумывал каламбуры, например, мистер Хендерсон ему сказал: «Не представляю, как тебе удается сделать так, что отец постоянно отдает тебе свою машину. Ты, Джефф, просто счастливчик». А Джефф молниеносно ответил: «При желании даже с дьяволом можно договориться».

Я поняла, что тоже ему немного понравилась. Он всегда устраивал все так, чтобы в теннисе мы попадали в пару. Наверное, потому, что я хорошо играю и у него увеличивались шансы на победу, но я знала, что дело было и во мне самой. Выглядела я в тот день отлично и впервые за долгое время чувствовала в себе те самые электрические вспышки.

Дома они, правда, сразу погасли, но я сказала, что в молодежном клубе мне понравилось и я пойду туда в следующую пятницу. Я была рада, что нашла себе занятие на вечер пятницы, потому что уже давно оставалась единственной девчонкой в классе, которая в это время сидит дома с домашкой или смотрит тупой ситком по телевизору. Мне надоело быть белой вороной.

Когда я пришла в третий раз, Джеффа не было. Иоанны тоже. Моему разочарованию не было предела. Вечер сразу стал скучным. Я немного поиграла в теннис и поговорила с парнем по имени Сэм – он оказался страшным занудой. У него были красные руки, липкие и холодные, и он все время потирал их, как будто мыл. Я пыталась как-то от него отделаться, и тут зазвонил телефон. Мистер Хендерсон ответил. А потом записал что-то на клочке бумаги и протянул мне:

–Анна, это тебе. – В этом он весь. Мог бы озвучить при всех то, что касается только меня, и выставить идиоткой, но он повел себя тактично.

«Анна, Джефф будет ждать тебя после клуба на вокзале в 9:30», – сообщалось в записке.

Я не могла в это поверить. Свидание! Я почувствовала, что краснею и начинаю дрожать. Слава богу, я помыла голову перед тем, как прийти сюда, и надела любимый свитер. Джефф всегда поступает не так, как другие. Какая забавная идея, подумала я, сделать мистера Хендерсона посредником. А я и не догадывалась, что нравлюсь Джеффу настолько сильно. Что для него это так серьезно. Я позвонила маме и сказала, что приду поздно, а из клуба ушла раньше. До вокзала было не меньше пятнадцати минут пешком, но мне нужно было это время. Чтобы распутать мысли в собственной голове.

Забавно, но настоящее свидание с реальным человеком как бы отодвинуло Тони на второй план, сделало его менее интересным. Я была уверена, что с Джеффом будет весело, что мы будем много смеяться, а наши вкусы во многом совпадут, и при этом мы сможем поговорить о чем-нибудь важном, если захотим. Сначала мне будет немного не по себе, потому что я никогда не ходила на свидания, но меня точно не парализует от нервяка, как в случае, если бы меня пригласил Тони. На самом деле чем больше я обо всем этом думала, тем больше мне нравилось лицо Джеффа, а не Тони, ну, или то, что осталось от него у меня в памяти. Какое все-таки смешное приглашение. Сначала я не поняла, почему он решил действовать через мистера Хендерсона, а не спросил у меня напрямую. Но потом обрадовалась, потому что так меня лишили бы времени на раздумья и возможности сказать нет. Знай я заранее, я бы задымилась от волнения.

Вечером я бывала на вокзале нечасто. Там оказалось на удивление многолюдно. Толпы встречающих, дружеских компаний и просто зевак. Я пришла раньше времени и, нигде не увидев Джеффа, встала в ожидании рядом с фотоавтоматом.

Наконец он появился. Мне казалось, я прождала целую вечность, хотя на самом деле прошло минут десять. Он был одет в потрепанный бомбер и выглядел совсем не таким энергичным и искрометным, как в клубе. Джефф казался осунувшимся и уставшим, как будто после какой-то тяжелой и грязной работы. Я уже собралась пойти ему навстречу, но тут меня пробил холодный пот. В другом конце зала ожидания показалась Иоанна.

–Джефф! – услышала я ее голос.

Он обернулся, крикнул «привет» и направился к ней. У меня потемнело в глазах. Когда я все поняла, к горлу подступил ком. Они совершенно очевидно явились сюда, чтобы встретиться друг с другом. Сообщение предназначалось Иоанне, а не Анне. Мистер Хендерсон совершил глупую ошибку, просто как в анекдоте. А я ко всему прочему стояла ровно у них на пути. И теперь оба шли прямо на меня. И в любую секунду могли меня заметить. В панике я отвернулась и нырнула в фотобудку. Слава богу, там никого не оказалось.

Я слышала, как они остановились рядом с будкой, и даже видела их ноги из-под тонкой зеленой занавески. Я умирала от стыда. А вдруг Иоанна узнает мои туфли? На прошлой неделе она ими восторгалась. Больше она их не увидит. После такого я никогда не вернусь в клуб. Я поджала ноги и как можно дальше отодвинула их от шторки.

–…да, и хорошо, что тебе все передали, – продолжал разговор Джефф. Голос звучал торопливо и не особенно приветливо.

–Мне папа сказал, – ответила Иоанна, – я задержалась в бассейне.

–Он думал, что ты в клубе, – сказал Джефф. – Я там тоже попросил передать тебе сообщение. Прикольно. Мистер Хендерсон сказал мне, что ты там.

–Ну, ты же его знаешь, – сказала Иоанна, – иногда он очень рассеянный. Пойдем скорей. Мне нужно пораньше вернуться домой. Где эти вещи?

–В папиной машине, в багажнике. Придется выгружать в два захода, я уже начинаю жалеть, что подписался на это волонтерство. Весь вечер только этим и занимаюсь. Смотреть на это барахло больше не могу.

Голоса удалялись, а потом их заглушил стук колес отъезжающего поезда.

Минут пять я сидела в будке абсолютно неподвижно. Никогда раньше я не чувствовала себя такой дурой.

«Так тебе и надо, – твердила я себе. – Так тебе, дуре, и надо». Не знаю, почему я так сильно на себя рассердилась. Винить, думаю, следовало мистера Хендерсона. Но злиться на него очень трудно. Вся злость от него всегда как бы отскакивает, ну, вы понимаете, о чем я.

Домой я шла долго, но мне стало легче. По крайней мере, они меня не видели. И я ничего не рассказала маме. Сказала только, что вернусь поздно. Мистер Хендерсон, вероятно, обо всем забыл. Память у него, конечно, крепкая, но избирательная. Единственный человек, который убедился в том, что я дура, – это я сама. Но это я и раньше знала. Может, я даже пойду в клуб на следующей неделе.

Но я поняла о себе еще кое-что. Мысли о Джеффе вытеснили из моей головы Тони, а если мне так легко удалось его забыть, то, возможно, я вообще никогда не была в него влюблена.

8

В начале учебного года работать всегда приходится интенсивнее обычного, и это ужасно. Перед летними каникулами кажется, что ты больше не переживешь ни одного экзамена, а тут вдруг бац – наступает осень, и все по новой. Учеба набирает обороты, и домашних заданий у тебя столько, что приходится на собственном горбу тащить домой половину школьной библиотеки. Большинство книг так и остаются нетронутыми, но я всегда дико нервничаю – вдруг понадобится что-нибудь проверить, а нужной книги под рукой не окажется, – поэтому перестраховываюсь и домой волоку как можно больше. Странно, что у меня до сих пор не искривился позвоночник.

Миранда о школе думала мало, но успеваемость у нее была примерно как у меня, что было неприятно. У нее есть предрасположенность к изучению языков. Пока я зубрила списки неправильных глаголов и вечно в них путалась, она болтала на немецком и французском с удивительно правдоподобным произношением. Что поделаешь, человек не может по собственной воле развить у себя способности к языкам. Они либо есть, либо их нет. Что касается истории, английской литературы и всего, что мне нравилось, там приходилось читать тонны книг, иначе приличное сочинение было просто не написать.

Если честно, Миранда меня достала. В основном из-за ее постоянного нытья о Тони. Я по-прежнему много о нем думала, несмотря на щелбан, полученный на «свидании» с Джеффом, но понимала, что шансов никаких. И не рассчитывала на новую встречу. Тони был просто персонажем моих грез. А Миранда все время придумывала стратегии: как будет караулить его на кортах, когда снова наступит хорошая погода, как возьмет его с собой в разные компании или завлечет к себе домой, когда будет точно знать, что там нет отца. И я знала, что, если Тони снова появится, она все это обязательно проделает. Мне не нравились ее идеи. Если Миранда влюблена, я имею в виду, влюблена по-настоящему, то она не должна опускаться до таких дешевых трюков. А она сходит с ума по Тони и при этом даже не думает прекращать встречаться с другими парнями. Какая была, такая и осталась, каждый день на большой перемене убегает из школы, чтобы встретиться с кем-то в кафе на вокзале. Хвасталась, что завела роман с кондуктором. А еще они с Джо не вылезали из нового «Макдональдса», который открылся в центре.

Теперь я нечасто приглашала ее домой. Не только потому, что я от нее слегка устала, но и из-за мамы. После того как Бен вернулся из больницы, общаться с мамой стало сложнее, чем когда-либо. Как-то в выходные, когда отец был дома, мы с ним поговорили об этом, как взрослые. Он сказал, что у мамы депрессия и мы должны относиться к этому с пониманием, что со временем ей станет лучше, а сейчас он пытается заставить ее обратиться к врачу. Но я заметила, что он не пытается задержаться дома и проследить, чтобы она это сделала.

Но, если честно, с Беном у мамы было действительно немало забот. Чем старше он становился, тем больше требовал внимания. Он меньше спал по ночам, стал слишком тяжелым, и его нельзя было долго носить на руках. Усложнились самые обычные действия: сменить подгузник или усадить на стульчик для кормления. Чтобы поднять его с пола, требовалась недюжинная сила. А мама, помимо этого, занималась хозяйством и всем прочим. Разумеется, я ей никаких хлопот не доставляла. Мне исполнилось пятнадцать, я была практически взрослой и почти не зависела от семьи. О себе я уже прекрасно заботилась сама, не сомневайтесь. Но в материнской любви все еще очень нуждалась Кэти. К слову, мне она уже нравилась. Сестрица вдруг оказалась хорошим человеком. Она больше не кривлялась, как в детстве, и вместе нам стало легко и интересно. Конечно, мы по-прежнему ссорились, например, когда на школьную рождественскую вечеринку она без спроса надела мою брошь в виде попугая и сломала ее, сев мимо стула в игре «Третий лишний», но в целом мы ладили неплохо.

День рождения у Кэти в октябре, если точнее, двадцать первого, то есть в один день с королевой Викторией, о чем сестра при случае сообщала всем и каждому, причем с таким видом, как будто никто, кроме нее, не представлял, что такое «день рождения». Примерно в июне она начинала заявлять подружкам что-нибудь в духе: «Если ты не одолжишь мне свои балетки, я не позову тебя на день рождения». И это всегда срабатывало.

С этого все и началось. Мама застала Кэти за составлением десятой версии списка гостей: Трейси вычеркивалась, потому что они с ней что-то не поделили, а Стюарт возвращался, потому что на большой перемене он угостил ее фруктовой жвачкой. И мама сказала: «Ты же не рассчитываешь на праздник в этом году? У меня просто не осталось сил после всех этих больниц и прочего. Да и вообще, мне казалось, что ты из всего этого уже выросла».

Кэти не поверила собственным ушам. Несколько недель она думала только о дне рождения. И тот факт, что мама это не заметила, показывал, как сильно она от нас отдалилась. Кэти побледнела, потом покраснела, потом громко обозвала маму старой коровой, выскочила из кухни и побежала к себе, топая по ступеням так, что задрожал весь дом. Я ждала, что мама ее догонит и Кэти свое получит. Так выражаться у нас запрещено. Но она просто села за кухонный стол и обхватила голову руками. Я тоже готова была высказаться, причем резко, потому что у меня в десять лет был потрясающий праздник, а с младшей дочерью мама обошлась слишком жестоко, но мне вдруг стало ее очень жаль. Опущенные плечи, растрепанные волосы. Я видела, что она устала, страшно устала, устала до мозга костей. И я произнесла другие слова, которые, кажется, получились достойными и взрослыми:

–Мам, она так этого хочет, что не может думать ни о чем другом. По-моему, будет нечестно, если мы ее этого лишим.

Мама даже не шелохнулась. А у меня появилось знакомое ужасное предчувствие – как когда в классе стоит мертвая тишина, а миссис Гордон спрашивает, кто готов взять на себя какое-нибудь отстойное дело, типа расставлять стулья для родительского собрания или продавать билеты на школьный концерт. И я всегда тот самый лузер, который соглашается. Почему – не знаю. Меня как будто толкает вперед какая-то сила – не успеваю опомниться, а на меня уже все повесили. В общем, сама не понимая, как так вышло, я услышала собственный голос:

–Мама, предоставь это мне. Я организую им дискотеку, куплю колу и гамбургеры, а ты даже палец о палец не ударишь. Мы устроим это на следующих выходных, когда вернется папа. Он и будет диджеем.

Мама посмотрела мне в глаза и сказала с отчаянием:

–Я не выношу шума. Дети будут бегать по всему дому, у Бена собьется режим, и вся эта суета…

Я почувствовала, как начинаю злиться.

–Слушай, – сказала я уже несколько раздраженно, – это детский день рождения. Кэти десять лет. Она сказала друзьям. Мы просто не можем так ее подставить.

Она снова беспомощно посмотрела на меня.

–Бена отправим к тете Дженис, – сказала я. – Она же все время предлагает с ним посидеть. А ты можешь уйти из дому на весь вечер. Мы прекрасно справимся и без тебя. – Я только потом сообразила, что последняя фраза прозвучала жестоко.

В итоге организовывать для Кэти дискотеку мне даже понравилось. Во-первых, она была мне страшно благодарна. Висела на моей руке всю дорогу, пока мы шли выбирать сувениры для гостей. Я сказала ей, что на каждого ребенка она может потратить два фунта, и она набрала самых дурацких вещей, типа блокнотиков с разноцветными страницами и плохих карандашей с колпачками в виде розовых и желтых мишек. Хотя у детей всегда довольно банальные вкусы. Помнится, я в ее возрасте обожала картинки с длинноухими собаками, из глаз которых катились огромные слезы. Думаю, она это перерастет.

Что делать с едой, я знала прекрасно. На рождественской ярмарке в школе я отвечала за стенд с гамбургерами и хот-догами. Я страшно волновалась, но все прошло на ура, а мисс Винтер сказала, что у меня врожденный организаторский талант. По сравнению с ярмаркой дискотека для десятка детей – легкотня. Сложнее всего, как ни странно, оказалось уговорить папу быть диджеем. Ни за что не подумала бы, что он откажет, но он, похоже, считал, что маме действительно очень плохо и мы должны обеспечить ей максимальный покой.

–Тогда почему ты не проводишь дома больше времени? – взорвалась я. – И не берешь на себя часть ее забот?

Папа не рассердился. На его лице появилось отсутствующее выражение, и он сказал, что не может быть ничем полезен, как ему кажется. В последнее время он вообще всегда говорил что-то не то. Но потом он все-таки решил, что это хорошая идея, и согласился помочь, но мы указали в приглашениях «с шести до восьми», чтобы получилось всего два часа. Мама дала добро, только попросила следить, чтобы картины на стенах не подпрыгивали и не падали на пол.

Иногда у меня возникает странное ощущение, что на самом деле из нас двоих старшая Кэти. В плане моды и стиля у нее определенно уже есть вкус, и он намного круче моего. За последнее время я похорошела, хоть это только мое мнение. Мне сняли брекеты, я постоянно ношу линзы, и кожа на лице у меня теперь чистая (не считая одного прыща на подбородке). Но Кэти такая от природы. Она часами вертится перед зеркалом у себя в комнате, наматывая вокруг головы старый шарф и рассматривая себя с разных сторон. Или примеряет вещи и смотрит, как они сочетаются друг с другом. И надо признать, у нее получается. Уверена, когда вырастет, она станет моделью, дизайнером или кем-то в этом духе.

За несколько недель до дня рождения Кэти начала копить карманные деньги, а потом потратила почти все на косметику. Думаю, зря ей это разрешили. В моем представлении десятилетняя девица в полной боевой раскраске выглядит не совсем прилично. В ее возрасте я о таком вообще не думала. Я была гораздо благоразумнее. Когда день рождения наконец настал, Кэти не позволила мне смотреть, как она готовится к празднику. Думаю, боялась, что я начну возражать. Когда я ее наконец увидела, то чуть не расхохоталась, что, как я усвоила из многолетнего опыта, привело бы к катастрофе.

На Кэти был розовый спортивный костюм оттенка «сахарная вата», на ногах оранжевые сапожки со шнуровкой а-ля Робин Гуд, вокруг головы она повязала скрученный жгутом малиновый шарф с золотой бахромой. Пока терпимо. Ярковато, но в пределах допустимого. Но меня наповал сразил ее так называемый макияж. Она покрасила себе волосы в оранжево-розовую полоску цветным спреем (причем сзади довольно неаккуратно) и уложила их гелем так, что они торчали в разные стороны, глаза накрасила красными тенями, а губы – черной помадой…

Я уже открыла рот, но увидела выражение лица Кэти: на нем застыли надежда и мольба.

–Ты выглядишь потрясающе, – сказала я. – Фантастически. Очень круто.

Она сделала пируэт и, пританцовывая, побежала к маме. Та рассмеялась, по-доброму, без сарказма. Это было так неожиданно, и я знала, что Кэти не обидится. А потом я услышала, как мама говорит:

–Ты прекрасно выглядишь, родная моя! И как только тебе это удается? Что ты придумаешь в следующий раз? – И в этот момент мне показалось, что у нас есть надежда когда-нибудь снова стать хорошей семьей, с обычной мамой, которая все делает вместе с нами.

Потом, когда прибыли гости, я так забегалась, что толком не разглядела, кто как одет. И поняла, почему мама так не хотела устраивать эту дискотеку. В доме стоял ужасный шум. Можно было подумать, что Кэти позвала не десять друзей, а пятьдесят. Они так разыгрались, что все два часа визжали как резаные, почти заглушая музыку, которую Кэти включала на максимально допустимую по ее меркам громкость.

Не знаю, понравился ли Кэти ее праздник. Она почти все время выглядела напряженной. То пыталась разбить всех на пары, то бежала на кухню спросить, когда будет готов чай, то требовала, чтобы папа остановил музыку в середине песни, чтобы объявить конкурс на лучший макияж. Мне кажется, ее как будто все время что-то тревожило.

А Трейси подливала масла в огонь. В итоге ее все же пригласили, поскольку они много лет официально считались лучшими подругами, но вела она себя вообще не по-дружески, упорно игнорировала Кэти, вцепившись в Стюарта, мальчишку с зализанными волосами, который умел потрясающе вилять бедрами в танце. Знакомый сюжет: я, Дебби и Эмма. Я поначалу переживала за Кэти. Но совершенно напрасно. Потому что моя сестрица, надо признать, всегда блестяще добивается, чего хочет. Она очень ловко провернула маневр, в результате которого сплавила Трейси Конраду, смешному мальчишке с торчащими во все стороны морковно-рыжими волосами, а сама села за стол рядом со Стюартом. За чаем она все время шептала ему на ухо что-то ехидно-насмешливое про Трейси, и он так хохотал, что подавился чипсами. Я видела, что Трейси просто свирепеет от ревности. В конце концов терпение у нее лопнуло, она подошла и позвала Стюарта танцевать в другую комнату, но выбрала для этого неподходящий момент: свой кусок праздничного торта Стюарт доел, но попросил второй, а Кэти пообещала ему тот, на котором будет больше всего разноцветных драже. Отвергнутая Трейси удалилась – Кэти победила вчистую. Молодец. Вот бы и я могла так же лихо обезвреживать подлую Эмму…

Мама почти весь вечер пролежала в кровати. Сказала, что у нее болит голова. Но пару раз она спускалась и с улыбкой смотрела на орущих гостей. А потом, когда они разошлись и я в изнеможении рухнула на диван, при малейшем шевелении шуршащий пустыми пакетами из-под чипсов и подарочными упаковками, я слышала, как мама с папой разговаривают на кухне.

Они там пробыли вдвоем довольно долго. Мне кажется, я слышала, как она плачет, а он что-то тихо ей говорит. Потом прошла целая вечность, и я снова услышала их шаги, шум воды и еще какие-то звуки. Мамин голос стал громче, таким, как раньше, и даже будто бы счастливым. А еще она заливисто смеялась, впервые за очень долгое время.

–Молодец, Анни, – сказала она мне позже в тот вечер. – Ты отлично справилась без меня. Но думаю, в следующий раз тебе этим заниматься не придется. По-моему, я еще не готова отдать тебе бразды правления. Тем более теперь, когда папа решил сменить работу. Его переведут в другой отдел, и он не будет так часто ездить в командировки. Представляешь, мне снова придется гладить ему рубашки! – Она улыбнулась, сделав вид, что не уверена, знаю ли я то, что я знала прекрасно: больше всего на свете она ненавидит гладить рубашки.

За один вечер маме не стало намного лучше, но ее состояние изменилось. Не знаю, о чем они с папой говорили тогда на кухне, но эта дурацкая стена между ними рухнула. Еще несколько месяцев папа по-прежнему часто отлучался из дома, но в конце тоннеля зажегся свет. Поездки стали короче, а скоро папа должен был вернуться и больше никуда не уезжать.

Не хочу хвастаться, но думаю, что все это произошло благодаря мне. Я не имею в виду то, что папа сменил работу. Это он решил сам. Я о том, что дискотека, которую для Кэти устроила я, заставила маму вспомнить, что, помимо Бена, у нее есть и другие дети. Я не возражала против того, что она занимается в основном им, за исключением случаев, когда она отвергала мою помощь. Например, он болел, а она не разрешала мне его обнять, хотя я была уверена, что иногда ему этого хотелось. Но меня задевало, что Кэти она уделяла намного больше внимания, чем мне. Знаю, я уже слишком большая, чтобы нуждаться в материнской опеке. Но, когда она находит время пойти с Кэти на каток и не находит его, чтобы пробежаться со мной по магазинам, мое раздражение нельзя назвать необоснованным. Постепенно оно начало разъедать меня изнутри, как ржавчина. Дошло до того, что я стала подолгу думать над каждым словом, которое она говорила Кэти.

Рано или поздно я должна была сорваться. И это случилось, причем из-за абсолютного пустяка.

Я играла в школьном спектакле. Роль у меня была не главная и даже без слов. Просто гостья на приеме в «Веере леди Уиндермир». Оскара Уайльда я очень люблю. Он позволяет мне чувствовать себя томно-утонченной и неописуемо элегантной. Пьесу, разумеется, ставила миссис Гамильтон, они вместе с учительницей домоводства мисс Макфарлейн подобрали мне платье, но мне нужно было его доработать – воротником, аксессуарами, длинными перчатками и так далее. Когда миссис Гамильтон упомянула воротник, я сразу вспомнила, что у мамы в комоде хранилось чудесное кружево. Настоящее, старинное, хорошего качества. Мама никогда его не использовала. Его много лет назад отдала ей бабушка. Я и узнала-то о нем только потому, что однажды простудилась, осталась дома и помогала маме прибраться в комоде. Я подумала, что она разрешит мне взять воротник для школьного спектакля. Но не тут-то было! Она заявила, что это кружево слишком дорогое. Вдруг я его потеряю, порву или испачкаю гримом.

–Или вдруг его съест школьная кошка, – сердито сказала я. – Я умею обращаться с вещами, и ты это знаешь. Толку от того, что оно пылится у тебя в ящике?

Но мама была непреклонна. Короче, мне пришлось купить в супермаркете и присобачить вместо воротника кусок дешевой бродери англез[13]. Получилось так себе.

И вдруг, только представьте, в субботу перед спектаклем я вижу, как Кэти несется вниз по лестнице, напялив на голову лучшую мамину шляпку, которую она надевала на свадьбу кузины Джулии. Я не поверила собственным глазам! Мое сердце было разбито. Я оттолкнула Кэти и ворвалась в мамину комнату. Она наводила порядок у себя в шкафу.

–Это несправедливо! – завопила я. – Кэти всегда получает все, что захочет. Ей достаточно просто показать пальцем. А когда мне что-то надо для серьезных образовательных целей, тебе до этого нет никакого дела. С меня хватит. Я возьму его, даже если ты не разрешаешь. – Я дернулась к комоду, открыла ящик, схватила кружево и сердито уставилась на маму. Я тяжело дышала от переполнявших меня чувств и зловеще (я была в этом уверена) сверкала глазами.

–Немедленно положи назад, – строго произнесла мама. Похоже, она всерьез рассердилась.

–С какой стати? – возмутилась я. – Ты дала Кэти свою лучшую шляпу просто поиграть!

Я видела, как на смену гневу на лице мамы пришло спокойствие.

–Анни, – начала она этим ее раздражающим «понимающим» тоном, – ты знаешь, сколько стоит этот воротничок?

–Нет, – ответила я, внезапно растерявшись. Мне никогда не приходило в голову, что он может иметь какую-то ценность, я имею в виду денежную.

–Если ты, конечно, его не порвала, то фунтов сто пятьдесят как минимум, – сообщила мама.

–Что-что? – ахнула я. Кружево вдруг обожгло мне руки. Я аккуратно положила его на туалетный столик.

–Почему ты мне раньше не сказала? – вспыхнула я. – Ты же знаешь, если объяснить, я все пойму.

–Знаю, родная. – В ее голосе я уловила ухмылку. Наверное, я реально выглядела смешно. Уязвленное самолюбие и все такое.

–Но я все равно не понимаю, – сказала я, снова обретая почву под ногами, – зачем ты отдала Кэти свою лучшую шляпу.

В ответ она рассмеялась уже в голос:

–Лучшую? Когда ты ее видела в последний раз? Там на полях дырка размером с десятипенсовик. Она уже не совсем новая. Джулия пять лет замужем, у них двое детей. Да и в любом случае в ближайшие годы она мне вряд ли понадобится. Следующей свадьбой, на которую я попаду, скорее всего, будет твоя.

–Не говори ерунду, мама, – ответила я. – На мне никто никогда не женится.

–Еще как женится, – сказала мама. – Ты сама заметила, что стала очень хорошенькой? Я тут перебирала свои отрезы. Хочешь, сошьем тебе платье?

Я оценила мамино предложение, но и слегка озадачилась. Дело в том, что у мамы изредка бывают периоды, когда она начинает вдохновенно шить, но результат выходит, мягко говоря, непредсказуемый. Иногда у нее действительно получаются потрясающие вещи, но в остальных случаях швы торчат, подол кривой и сидит плохо. Я посмотрела на ткани, которые она у себя откопала. Таких ретроцветов, какие я под дулом пистолета не надену. Но я все равно страшно обрадовалась. Мама хочет сделать что-нибудь приятное для меня. Она считает меня хорошенькой. Мама любит не только Бена и Кэти.

«И в любом случае, – заявила я себе позже, когда все обдумала, – я же могу надевать его лишь изредка».

А потом я приняла внезапное решение: мне пора найти себе подработку на субботу. Эмма и Вики по выходным работают в «Теско»[14]. И я тоже попробую. Начну зарабатывать вполне приличные деньги и смогу для разнообразия сама покупать себе одежду.

9

В «Теско» меня не взяли. Сказали, что у них нет вакансий. Хотя, думаю, на самом деле это постаралась Эмма. Она завопила, когда увидела, что я иду на собеседование, а потом сказала так, чтобы услышала супервайзер: «Какие люди! Не волнуйся, Пи-ку-ку! Все останется между нами. Правду о тебе мы никому не расскажем. Хи-хи!» И она толкнула Вики в бок локтем. Супервайзер оглянулась и посмотрела на меня подозрительно, а на собеседовании вела себя высокомерно и жестко. Я знала, что мне откажут, еще до того, как она это объявила. И Вики не вмешалась. Просто стояла там и ухмылялась. Обычно она была мишенью для Эмминых гадостей, так что для нее это было что-то новенькое – наехать на кого-то другого вместе с Эммой. Саму Эмму я была готова задушить. Ее злоба просто не знала границ.

По дороге домой я заглянула к миссис Чапман купить пачку конвертов. Я решила, что надо написать кучу заявлений о поиске работы. Но меня ждал приятный сюрприз.

–Надеюсь, это для любовных писем? – кивнула миссис Чапман, принимая деньги, и подмигнула мне так, что ее второй подбородок подпрыгнул. Когда кто-то поддразнивает, бывает неприятно, но не в случае с миссис Чапман. Она очень добрая, сама всегда смеется, если над ней подшучивают, и все вокруг подхватывают этот позитивный настрой.

–Если только для очень странных любовных писем, – сказала я. – Я хочу работать по субботам. И собираюсь написать в разные места.

–Ты ищешь подработку по субботам? – переспросила миссис Чапман и задумалась.

Я кивнула:

–Половина девчонок в школе подрабатывают, мне кажется, классно иметь собственные деньги для разных дел. Я хочу купить себе что-нибудь из одежды и скопить на лыжный тур с классом в следующем году.

–И где твои подруги работают? – спросила миссис Чапман.

–Ну, в «Теско» и в «Макдоналдсе», а еще в торговом центре для садоводов на Стакс-лейн, – ответила я.

–И сколько им платят в «Теско»?

Я ответила.

–Неплохо, – кивнула она, а потом сказала: – Слушай, Анна, а почему бы тебе не поработать у меня? Я буду платить тебе столько же. По субботам тут всегда полно народа, и помощь мне не помешает, а то мои старые ноги протестуют, когда я каждые пять минут заставляю их бегать и прыгать, чтобы достать что-нибудь с верхних полок. Я уже не такая шустрая, как раньше.

Я не верила своим ушам.

–Миссис Чапман, вы же не серьезно? Вы шутите?

–Разумеется, я серьезно, – ответила она. – На такую тему я бы шутить не стала. Когда ты готова начать? Прямо сейчас?

–Давайте я сначала забегу домой и сообщу маме, – попросила я. – Она ждет меня к обеду.

–Позвони ей, – предложила миссис Чапман. – Телефон там, внутри. – Она откинула крышку прилавка, открыла дверцу и отступила в сторону, пропуская меня.

В газетный киоск миссис Чапман я ходила сколько себя помню, но даже в самых безумных мечтах не допускала, что когда-нибудь открою волшебную дверцу, окажусь за прилавком и узнаю все спрятанные там тайны. Забавно, сколько всего в этой жизни мы просто упускаем из виду. Я, к примеру, годами ходила по нашей центральной улице, но никогда не поднимала взгляд выше витрин. А однажды посмотрела вверх и очень удивилась. Все дома были интересными и разными. На некоторых окнах висели настоящие шторы, на подоконниках стояли ящики с цветами. Скорее всего, там были жилые квартиры. А мне всегда казалось, что на центральной улице могут располагаться только магазины. Потом я начала замечать двери, втиснутые между витринами, хотя раньше в упор их не видела – я была слепа, как летучая мышь.

Внутри магазинчика миссис Чапман было уютно. Она устроила нечто среднее между гостиной и кладовкой, там было несколько удобных стульев, газовая плитка, чайник и множество коробок с батончиками и тому подобным. На самом деле я никогда не задумывалась, где живет миссис Чапман. Мне она казалась неотделимой от своего магазина, но позже она рассказала, что у нее есть премилый домик на главной дороге, недалеко от автобусной остановки.

Вставая за прилавок в ту первую субботу, я очень нервничала. К счастью, я бывала здесь так часто, что знала, где находятся почти все товары. Миссис Чапман выдала мне нейлоновый передник в синюю клетку. Забавно, как только я его надела, то сразу почувствовала себя сотрудником магазина с серьезными обязанностями. Покупатели относились ко мне по-разному. Большинство толком не видели меня, то есть Анну Пикок. Они замечали передник, понимали, что я продавец, смотрели сквозь меня и говорили: «Два пакета чипсов и телепрограмму, пожалуйста» или «Свежий номер „Woman“ еще не пришел?».

Очень важно было научиться терпению. Давным-давно я считала, что для работы в магазине нужно уметь легко переключать внимание. Теперь я знала, что это не так. Нужно просто уметь сохранять самообладание, а еще иметь крепкие ноги и глаза на затылке.

Иногда меня злили дети. Шумят, надоедают, мешают другим пройти к прилавку. Стоят со своими десятью пенсами, полчаса выбирают шоколадку и не могут с первого раза запомнить цену, приходится повторять. Миссис Чапман была всегда с ними очень добра. И я тоже старалась. Она сказала, что в детстве я была такой же. И она точно помнит, как я стояла и выбирала, что купить на карманные деньги – попрыгунчик или лакричные палочки, – причем с таким видом, будто от этого зависела моя жизнь. Но я все равно не верю, что была такой же ужасной, как нынешние дети. И уж точно я не была нахалкой.

Некоторые пожилые покупатели были милыми. Они чаще замечали меня и вели себя вежливо. Любили остановиться и поболтать. Хотя с некоторыми из них нужно было обращаться осторожно. Однажды к нам зашла пожилая дама. Заметив ее, Чапман слегка подтолкнула меня к стенду с открытками и прошептала:

–Поди-ка помоги ей. Бедняжка часто к нам заглядывает. Она немного не в себе.

Миссис Чапман оказалась права.

–Мне нужна открытка на день рождения, – бодро воскликнула старушка, – для моего брата. – Одну открытку она уже вытащила из стойки. На ней было написано: «Нашему мальчику семь лет».

–Сколько лет вашему брату? – спросила я.

–Вас это не касается, – отрезала она.

Я почувствовала себя неловко. Оглянулась и поискала глазами миссис Чапман. Но она продавала жвачку двум восьмилетним балбесам.

–Ему нравится сельская жизнь? – спросила я, показав на красивый пейзаж: поля, деревья и домик с соломенной крышей на переднем плане. Она полезла к себе в сумку за очками. И забыла, что у нее в руках открытка. Карточка, покачиваясь, полетела и упала на пол. Я ее подняла.

–Да, – сказала она. – Быстро поднимите все с пола. Вам следует быть более внимательной.

Я решила не сдаваться и положила ей в руку открытку с пейзажем:

–Вы выбрали очень красивую открытку! Это для какого-то особенного человека?

–Да, она для моего брата, – сказала она с внезапной улыбкой.

–Замечательно, – сказала я, провожая ее к кассе. – У него день рождения?

–Да. – Она доверительно наклонилась ко мне и сказала: – Вы ни за что не угадаете, сколько ему лет.

–Уверена, мне это не удастся.

–Восемьдесят один! – торжествующе объявила она и протянула мне открытый кошелек. Я взяла оттуда монету и вернула сдачу. Хорошо, что я честная. А то могла бы присвоить себе всю ее пенсию, а она ничего и не заметила бы.

При этой мысли меня разобрал смех. Пришлось отвернуться, чтобы она ничего не увидела, но, как только она ушла, на меня налетела миссис Чапман.

–Прекрати! – строго велела она. Никогда раньше я не слышала у нее такой интонации. – Я не позволю тебе смеяться над несчастной мисс Баггс. Она была преподавательницей музыки. И все ее очень уважали. Мисс Баггс много лет учила сопливых детей играть на пианино. И она не виновата, что ей изменяет память. Это добрая пожилая леди, и ты больше никогда не будешь над ней смеяться, запомни!

Я успела расстроиться, но в магазине было полно покупателей, и, когда мы всех наконец обслужили, миссис Чапман снова улыбалась. В этом она вся. Не умеет сердиться дольше минуты. А еще мне в ней нравится, что она уважает всех без исключения, даже старушку мисс Баггс, которая, как ни крути, все-таки слегка с приветом. Теперь я поняла, что и к Бену она всегда относилась с уважением.

Ближе к вечеру мне начало казаться, что мои ноги прокрутили через мясорубку. На мне были красивые туфли на каблучках и с красными бантиками, я купила их на распродаже с большой скидкой. В пальцах они немного жали, но я все равно надевала их на выход, потому что красота требует жертв. Но спустя несколько часов работы стопы начали страшно болеть, за прилавком я скидывала туфли, но простоять босиком долго не удавалось, потому что миссис Чапман то и дело говорила мне: «Анна, достань, пожалуйста, сверху еще одну коробку с надувными шариками» или «Приведи, пожалуйста, в порядок журналы на стенде, а то они лежат, как после бомбежки».

Я поняла, почему ей нужен был помощник. Удивительно, что она так долго справлялась одна. Чтобы дотянуться до верхних полок, приходилось вставать на маленькую стремянку, и мне не раз казалось, что миссис Чапман сейчас грохнется, она же очень крупная, и ноги иногда плохо ее слушаются, а у стремянки расшатанные крепления. Но от этого работать у нее было еще приятнее. Я знала, что действительно приношу пользу и деньги получаю не просто так.

Мне уже казалось, что я проработала здесь целую вечность и запросто смогу управлять магазином сама, когда произошло нечто, повергшее меня в шок. К кассе подошла шикарная женщина в дорогой шубе и в модном платке (на нем еще лошадиные головы, копыта и седла) и заплатила за целую кипу дорогих журналов. Всегда думала, что обычные люди их себе не покупают. Я видела их только в приемной у стоматолога. Короче, эта женщина так надменно растягивала слова, что я ее с трудом понимала, а еще она смотрела на всех снисходительно, как бы с высоты своего задранного длинного напудренного носа. Потом она направилась к выходу, я оторопело провожала ее взглядом, как вдруг она невозмутимо вытащила шариковую ручку со стенда с письменными принадлежностями, положила себе в карман и вышла на улицу.

Я просто не поверила собственным глазам. Как бы остолбенела от шока. Я знала, что ее надо догнать и заставить вернуть ручку, но эта манерность меня будто заморозила.

–Миссис Чапман, эта женщина… она… ручку… – бессвязно забормотала я.

–Что там случилось, моя красавица? – спросила миссис Чапман, наклоняясь под хруст суставов, чтобы почесать себе щиколотку.

–Та женщина в шубе, она украла ручку. Я все видела. Она просто взяла ее и положила себе в карман.

К моему изумлению, миссис Чапман рассмеялась:

–А-а, это, надо думать, миссис Томпсон, известная героиня скандала. Она занимается этим, только когда дома ее муж. Он работает где-то на Ближнем Востоке. Зарабатывает уйму денег, но, когда возвращается домой, устраивает ей адскую жизнь. И она слегка едет умом. Глядя на ее наряды и все прочее, никто и подумать не мог, что она воровка. Но однажды она попалась. Тут, прямо за углом, мистер Физерстоун, бакалейщик, поймал ее за руку, когда она прятала в сумку какие-то печеньки. А он не выносит воришек. Бакалейщик пришел в ярость. И не стал слушать извинения и оправдания, а вызвал полицию. И ее судили, вынесли приговор и все такое. Обошлось, правда, штрафом, и в тюрьме, как другим, ей посидеть не довелось. Но потом она поступила хорошо. Обошла все магазины в округе и извинилась. Большинство из нас понятия не имело, чем она занималась. На нее просто что-то находит, так она всем сказала. И просила меня за ней присматривать и включать стоимость всего, что она стащит, в чек за газеты и журналы. Ворует она, надо сказать, только какую-нибудь мелочь на пару пенсов. А к Рождеству всегда присылает большую коробку с подарками. И стоят они намного дороже того, что она уносит отсюда. Что там была за ручка? Обычная или дорогая?

В газетном киоске, действительно, можно было повидать жизнь. Раньше я даже представить не могла, что такая важная, богатая, респектабельная дама, как миссис Томпсон, окажется воровкой.

В первый вечер я возвращалась домой в прекрасном настроении и с деньгами в кармане. В моей жизни настала новая эра. Я могла бы пританцовывать на ходу, будь я немного младше и если бы у меня не отваливались ноги. Я представляла себя через несколько лет: независимая и самостоятельная, сама распоряжаюсь собственной жизнью и зарабатываю. Начну копить, открою счет в банке и куплю себе музыкальный центр с кассетным магнитофоном, встроенным радио и колонками. А потом я дошла до кондитерской.

Эту кондитерскую я помню с самого детства. Они называли себя «континентальной патиссерией», но на витрине у них так красиво лежали вполне себе местные пончики, яблочные слойки и кремовые трубочки, что пройти, не остановившись, было просто невозможно. Каждый день они выставляли большой торт, который становился центральным элементом композиции. Когда я была маленькой, я мечтала, что когда-нибудь войду внутрь, покажу на витрину и бесстрастно оброню:

–Мне, пожалуйста, тот, что в центре.

В тот день в центре стоял шоколадный торт, украшенный миндальными лепестками, со взбитыми сливками по краю. И на меня что-то нашло. Кровь ударила в голову или, вернее, в пятки, потому что ноги сами завели меня внутрь. Я не успела опомниться, как снова стояла на улице с большой коробкой в руках. И чувствовала себя при этом немного дурой. Папа был дома, но для пятерых торт все равно был слишком большим, к тому же по субботам мама обычно готовила на ужин жаркое, после которого места для десерта не оставалось ни у кого. Ну и что? Я знала, что Бену точно понравится. Я уже видела, как он размазывает шоколад по лицу, облизывает пальцы и в изумлении смотрит по сторонам, как будто только что совершил грандиозное открытие. В любом случае мне хотелось отметить с родными свой первый рабочий день. Хотелось, чтобы они поняли, что я сделала шаг вперед.

Удивительно, как быстро человек привыкает к новому. Я провела у миссис Чапман всего несколько суббот, но мне казалось, что прошло уже несколько лет. Сначала я сильно уставала. Все время приходилось думать, где найти нужную вещь и сколько дать сдачи, я проверяла цену на каждом товаре, а не пробивала ее на кассе сразу, как миссис Чапман. Пару недель я возвращалась домой без сил и падала в кровать раньше, чем Миранда начинала свое вечернее турне. По воскресеньям я долго спала и, просыпаясь, осторожно шевелила ногами под одеялом, проверяя, чувствую я их или нет. После той первой субботы я крепко усвоила правило, касающееся обуви. На работу я теперь всегда надевала старые удобные туфли без каблуков и вообще не думала, как я в них выгляжу.

Понемногу я привыкала и уже могла выполнять свои обязанности с закрытыми глазами. Работать у миссис Чапман было очень приятно. С ней было легко и спокойно, и она всегда ценила, если я делала то, о чем она меня даже не просила. Я гордилась магазином, будто он был моим, мне нравилось наводить порядок в его укромных уголках, куда годами никто не заглядывал. Впрочем, маме я рассказывать об этом перестала, потому что однажды она спросила, почему я в таком случае не навожу порядок у себя в комнате. Это же совсем разные вещи. Миссис Чапман иногда выплачивала мне премию, если я сделала что-то дополнительно, например вымела сор из-под прилавка, помыла окно или удачно переоформила витрину. Возможно, если бы и мама так поступала, наш дом выглядел бы иначе.

В мой рабочий день второй недели ноября во внутренней комнате зазвонил телефон. Миссис Чапман ответила, она как раз распаковывала пачку заранее присланных рождественских открыток.

–О, миссис Пикок, здравствуйте. – Она замолчала, видимо слушая маму на другом конце провода. А потом продолжила: – Конечно. Я понимаю. Вы хотите сами с ней поговорить или я могу просто передать? – Потом снова наступила длинная пауза, после которой миссис Чапман сказала: – Не беспокойтесь, тут сегодня тихо. Она очень скоро будет у вас.

Я сразу подумала о Бене: с ним, наверное, что-то случилось. Но миссис Чапман, протискиваясь между газетных стопок у двери задней комнаты, расстроенной не выглядела. Она сказала:

–Звонила твоя мама. Тебе нужно бежать домой. У Бена плановый осмотр в поликлинике, а твоя сестра заболела. Высокая температура, ей очень плохо. Мама хочет, чтобы ты за ней присмотрела.

И, видимо заметив мою кислую мину, миссис Чапман добавила с этим своим хриплым смешком:

–Такова, моя красавица, цена популярности. Сегодня ты, похоже, нужна всем.

10

Кэти простудилась. Так, по крайней мере, сказала мама. Доктор же объявил, что это какой-то вирус. Он всегда так говорит. И не важно, посинел ли ты и покрылся зелеными пятнами, раскалывается ли у тебя голова, а кашель звучит, как извержение Кракатау, – у тебя все равно какой-то вирус. Тепло и обильное питье – единственное, что он рекомендует. Нет, я предпочитаю болезни с точными названиями: ветрянку или свинку. Тогда ты, во всяком случае, знаешь, что тебя ждет.

Следующей стала я. У меня поднялась температура, и пару дней я чувствовала себя паршиво, но не так плохо, как Кэти. Пролежать пришлось всего день, а потом я просто слонялась из угла в угол на первом этаже, в основном в гостиной, пытаясь собраться с силами и доделать вышивку с двумя пони, которую тетя Дженис подарила мне на день рождения. Пони никакого особого восторга у меня не вызывали, но тете было плевать. Она думала, что я люблю их так же сильно, как она сама в моем возрасте. И было поздно объяснять ей, что это не так. Она успела надарить мне кучу «лошадиных» подарков. В любом случае самые интересные куски я уже вышила, остался только огромный скучный фон, и у меня не хватило терпения доделать его. Так что я валялась на диване с книжкой и присматривала за Беном, пока мама занималась какими-то хозяйственными делами наверху.

В гостиной у нас есть книжный шкаф. На верхней полке стоят издания в мягких обложках, на средней – Библия, Шекспир, словари и парочка сувениров, а на нижней – тяжелые книги вроде «Сельского дневника эдвардианской леди»[15] или «Альбома модного журнала, 1919–1979». Бабушка обычно находит такие у букиниста в отделе уценки и дарит маме на день рождения. Почти все они в ярких, блестящих, притягивающих взгляд обложках. Наверное, поэтому Бен вечно не может оставить их в покое.

Со временем Бен научился ловко перемещаться по полу. Думаю, если бы он попробовал ползать на четвереньках, ему было бы трудно контролировать свою большую голову. Понять, как именно он это делает, было сложно, но в один момент он жевал край шторы, а в следующий оказывался в другом конце комнаты и успевал наполовину спрятаться в серванте. Конечно, к этому возрасту дети уже вовсю ходят, но Бен умел передвигаться с поразительной скоростью, особенно на гладком ламинате в кухне. А на ковре немного замедлялся. Поверхностное натяжение, что-то типа того.

В то утро я так увлеклась книжкой, что забыла о Бене. Я дочитала до места, когда сбежавшая дочь шахтера приехала в Лондон в почтовом дилижансе и бродила по улицам в поисках приличного жилья, опасаясь попасть в путы разврата похотливых аристократов или стать жертвой подкравшегося грабителя, лишенного сердца. Я очень люблю исторические романы. В них прекрасно мечтается. Все кажется более ярким, красивым, цветным, как в театре.

Из книжки меня выдернул внезапный грохот. Бен вывалил на пол половину книг с нижней полки.

–Нет! – сказала я громко.

Он испуганно вздрогнул и оглянулся. Подбородок у него задрожал, и я подумала, что он вот-вот заплачет, но на его лице читался живой интерес. А рука потянулась к следующей книжке.

–Нет, Бен, – сказала я. – Это плохо. Прекрати. – Глаза у него заблестели, а по лицу расплылась веселая хулиганская улыбка. Он перекатился чуть дальше, протянул руку к книгам и оглянулся в ожидании моего «нет».

–Нет, Бен, – сказала я, стараясь спрятать улыбку. – Нет!

Он убрал руку, прикрыл ладонями глаза и, хихикая от удовольствия, посмотрел на меня сквозь пальцы. Чего-то он недополучил, но чувство юмора у него определенно было.

Я знала, что, начав какую-нибудь свою простую игру, он может продолжать часами, но мне не хотелось ему отвечать, так что я вернула книги на полку, принесла ему из кухни сухарик и забаррикадировала шкаф стульями, чтобы Бен не смог дотянуться. Он быстро отвлекся – сидел и грыз сухарик, то опуская плюшевого зайца в корзину для бумаг, то вынимая его оттуда. А я вернулась к своей книжке. Если бы я только знала, если бы могла предположить, что будет дальше, я бы играла с ним весь день напролет, пока он сам хотел и мог.

После обеда я уснула, а когда проснулась, до меня донесся плач. Бен не успокаивался, и голоса мамы не было слышно. Я решила, что она отлучилась куда-то на минуту, и пошла посмотреть, что происходит. Мама была на месте. Она сидела в своем любимом кресле с Беном на коленях и пыталась его напоить. На вид он был красным, и казался горячим, и все время отталкивал чашку-непроливайку.

–Он заразился, – сказала мама. – Так я и знала. Доктор сказал держать в тепле и давать много пить. Так что впереди, надо думать, опять тяжелые ночи. Жаль, что папа всегда уезжает именно тогда, когда он больше всего нужен.

Вечером Бену стало плохо. Он метался в кроватке, стонал, у него поднялась температура. Я не придала этому особого значения. Такое с ним бывало и раньше. Кэти в первый вечер было намного хуже, а через два дня она уже носилась до дому как угорелая, примеряла мамины старые платья и вопила: «Посмотри! Посмотри на меня, Анна! Я же вылитая леди Ди, правда?»

Мама дала Бену детский парацетамол, и он немного успокоился. Она попросила меня подержать его, пока стелила кроватку, и я ему пела. Бен это обожал. Он знал песню про Мишку Тедди, рождественские песни и «С днем рожденья тебя!». И даже прекрасно отбивал ритм. Я его легонько укачивала, пока пела, а ритм он отбивал все медленнее, пока его голова не упала мне на плечо. Он уснул. Мама взяла его у меня и положила в кроватку, мягкую, байковую, по-детски теплую.

Кажется, я слышала сквозь сон, как хлопает дверь в комнате Бена, но не проснулась. Кажется, я слышала на лестнице мамины шаги и щелканье кнопок телефона, когда она набирала номер. Кажется, ее высокий, испуганный и отчаянный голос проплыл у меня в голове, слившись со снами о больницах и воспоминаниями о рождении Бена.

–Доктор Рэндалл? Это миссис Пикок. Простите за ночной звонок, но это насчет Бена. У него затруднено дыхание, и он не может прийти в себя. Пожалуйста, вы не могли бы… я очень беспокоюсь… муж в отъезде. Я одна. О, спасибо, доктор. Вы сказали, пятнадцать минут?

Трубка опустилась на рычаг, а мама побежала наверх в комнату Бена. Я снова провалилась в глубокий сон, в небытие из сплава сновидений и реальности.

Наверное, в ту ночь меня отключила микстура от кашля, которую мне дала мама. И я не слышала ни как пришел доктор, ни как он пытался помочь лежащему в кроватке Бену, ни судорожных попыток мамы дозвониться в какую-то северную гостиницу, где остановился папа, ни ее первой реакции на случившееся горе. Я ни о чем не знала до шести утра, когда она тихо вошла в мою комнату, легла рядом со мной и разрыдалась.

Ей не нужно было рассказывать мне, почему она плачет. Я проснулась с ощущением свинцовой тяжести на сердце. И уже знала, что Бена больше нет, как будто мне об этом сообщил сам Бог. Я не могла плакать: просто лежала неподвижно с сухими глазами, будто окаменев. В тот момент я не помнила его имени. Не помнила, как он выглядит. Не понимала, кто эта странная женщина, которая вошла в мою комнату и легла на мою кровать. Вытесняя все остальное, в голове стучало только одно слово:

–Нет! Нет! Нет!

Какой-то звук заставил меня оглядеться. В дверном проеме стояла Кэти, глаза у нее были широко раскрыты, губы дрожали.

–Что случилось? – спросила она. – Почему мама плачет?

Мама села и протянула к ней руки. Кэти бросилась в раскрытые объятия. Она тоже плакала, из сострадания, ничего пока не зная.

–Бену было очень плохо, – сказала мама.

На мгновение меня захлестнула радость. Я все не так поняла? Надежда еще есть? Кэти молча ждала, когда ей расскажут дальше. Я с бьющимся у горла сердцем готовилась услышать то, что уже знала.

–Он ушел от нас, – сказала мама, – сегодня ночью.

–Что ты имеешь в виду? – спросила Кэти. Смысла смягчать удар не было. Кэти нужно было объяснить все прямо.

Я услышала собственный голос, хриплый и резкий:

–Она имеет в виду, что Бен умер.

Кэти тут же заплакала. Она сидела на коленях у мамы и по-идиотски пыталась ее утешать.

–У тебя же осталась я, – говорила она и, как бы спохватившись, добавила: – И еще Анна. Не плачь, мамочка. Я не могу это вынести. Пожалуйста, не надо.

В дверь позвонили. Мама подняла голову.

–Это медсестра, – сказала она. – Оставайтесь здесь. Я пойду. Пожалуйста, не выходите из комнаты. Анна, проследи, чтобы Кэти… – Я кивнула, и она вышла.

Кэти продолжала всхлипывать, но все менее убедительно. Очевидно, она думала, что плакать сейчас правильно, но я знала, что, помимо прочего, она крайне возбуждена и ей очень любопытно.

–А ты почему не плачешь, Анна? – наконец спросила она. – Тебе что, все равно?

Я оставила это без внимания. Отвечать было бессмысленно. Бен никогда не принадлежал ей так, как принадлежал мне. К тому же в тот момент я вообще ни с кем не могла говорить. Я услышала звук льющейся в ванной воды, кто-то уверенно ходил по коридору, незнакомый женский голос что-то спокойно говорил. Наконец на лестнице раздались шаги, и в мою комнату вошла мама.

–Спускайтесь и позавтракайте, – сказала она. – Папа скоро приедет.

Идея с завтраком была отвратительной. Меня выворачивало при мысли о еде. Но это следующий пункт. Проснуться, одеться и позавтракать. Ты должен делать это, даже если в доме случилось горе. Если прекратить, прекратится жизнь. Мне удалось выпить чашку чая и притвориться, что я ем тост. Кэти съела полную миску хлопьев и попросила еще. Я все время напоминала себе, что ей всего десять. Мама вышла к телефону, и я слышала, как она говорит с бабушкой, потом она пошла в свою комнату, а я к себе. В доме стояла потусторонняя тишина.

«Отныне так будет всегда, – подумала я. – Поначалу нам будет не хватать его звуков».

Я прошла мимо своей двери и тихо проскользнула к Бену. Шторы были задернуты, в комнату проникал лишь тусклый свет.

Медсестра переставила кроватку. Та стояла не на своем месте, а одиноко, в центре комнаты. Отсюда он не мог видеть голубей, которые уже курлыкали на подоконнике.

–Я поставлю правильно, – прошептала я и передвинула кроватку. А потом посмотрела на него.

Он не изменился. Будто просто спал. Только постельное белье было неестественно аккуратно застелено, и ничего больше. Одна его рука расслабленно лежала поверх одеяла, пальчики были поджаты. Медсестра его причесала, и локоны, как кремовый шелк, обрамляли большую голову в синих венах.

«Дыхательная недостаточность», – сказала мама по телефону бабушке. Я боялась, что он будет выглядеть измученным. Но нет, он казался спокойным, тихим и счастливым.

Я наступила на что-то мягкое. Это был его плюшевый заяц. Я подняла его и положила в кроватку:

–Вот, держи своего зайца.

Я коснулась рукой его лица. Оно было холодным, совершенно холодным. И тут я осознала. Я не могла больше притворяться, что сейчас он проснется и покажет, что хочет ко мне на ручки. Именно в этот момент я поверила, что он умер. Но даже тогда я все равно знала, что он по-прежнему со мной, по-прежнему рядом и любит меня. Его душа не ушла, она осталась тут, как запах духов того, кто только что вышел из комнаты.

Потом я встала на колени рядом с кроваткой и нежно погладила его руку, потому что боялась его побеспокоить. Я поговорила с ним. Все ему рассказала. Как я впервые его увидела и как сразу его полюбила. Сказала, что он был лучшим братом на свете и я никогда не хотела, чтобы он был другим. Я сказала, что, пока жива, буду любить его вечно. Сказала, что с ним все будет хорошо.

А потом я его поцеловала на прощание, и холодный ком у меня в груди начал таять. Я выбежала из комнаты Бена и упала на свою кровать. А позже ко мне пришел папа. И когда я его увидела, то наконец смогла заплакать. Я плакала, и он плакал вместе со мной до тех пор, пока не осталось слез.

11

Не знаю, доводилось ли вам бывать на похоронах. Если нет, то вы, наверное, думаете, что это жуткий и болезненный опыт. Но если вы хоронили того, кого любили, возможно, как и я, почувствовали облегчение. Как будто медсестра промыла и перевязала кровоточащую рану. Вам было страшно и больно, когда она к ней прикасалась, но потом боль немного утихла.

Ужасными были дни до похорон. Мы как будто жили у какой-то границы, в лимбе[16], получали открытки и письма, родители все время отвечали на телефонные звонки, а я каждую секунду думала о Бене, который лежал в часовне похоронного бюро в двух милях от дома.

И еще школа. Папа позвонил миссис Гордон, и она рассказала классу, так что объяснять мне ничего не пришлось, зато пришлось хлебнуть всеобщего сочувствия. Я видела, что ребятам неловко и они не знают, что сказать. Одни относились ко мне как к тяжелобольной, старались пресекать все громкие звуки и резкие движения, говорили со мной приглушенным тоном и были чудовищно тактичны. Другие меня всячески избегали. Я видела, как Сандра развернулась и побежала назад, заметив меня в дальнем конце коридора рядом со спортзалом. Она всегда мастерски обходила мощную защиту и лихо забивала шайбу в ворота, но перед жизненной проблемой спасовала. Я надеялась, что меня поймет Миранда, но она тоже подхватила вирус. Она прислала мне записку, от которой я расплакалась: ей действительно было жаль Бена. Миранда его очень любила. Но по-настоящему меня удивила непредсказуемая и невозмутимая Дебби.

–Нет смысла притворяться, что я понимаю твои чувства, – честно сказала она, когда мы перед английским сидели у окна на батарее в ожидании миссис Гамильтон. – Потому что со мной ничего ужасного не случалось. Я даже не знаю, что сказать и, вообще, хочешь ли ты сама об этом говорить. Что скажешь? Ты хочешь?

Мне понравилась ее прямолинейность. Дебби не выбирает извилистый путь, она идет напролом к самой сути, сметая препятствия так же легко, как смахивает со лба свои прекрасные волосы, и не понимает, почему другие не могут поступать так же.

–Расскажи мне, как это случилось, – сказала она. – Ты все время была рядом с ним? Он плакал? Ему было больно?

Я начала говорить, сперва неуверенно отвечала на ее вопросы, а потом меня будто прорвало, и я выплеснула все, что было у меня на душе, я прерывалась, чтобы взять у нее носовой платок, когда начинала плакать. Я описывала его последний день и то страшное утро, когда все случилось. Я даже не заметила, как все в коридоре затихли, подошли и стали слушать. Мне было все равно. Мне хотелось говорить. Я снова и снова повторяла одни и те же слова:

–Почему? Почему он таким родился? Это так несправедливо. Почему он должен был умереть? О чем думал Бог, когда заставлял так страдать ребенка? Где был Бог, когда он умирал?

Мои вопросы повисали в воздухе, и даже Дебби не пыталась на них ответить. Я видела, как кривляка Люси морщит лоб, пытаясь вспомнить и предъявить мне подходящую цитату из Библии. Она очень религиозна и думает, что знает ответы на все вопросы. Но тут внезапно зазвучал глубокий и красивый голос миссис Гамильтон. Наверное, она все это время стояла сзади и слушала.

Жестокое время доверье предаст

Всего, что имел на земле дорогого,

Взамен лишь песок и морщины отдаст…[17]

У нее найдется строчка на любой случай.

–Идемте! – сказала она. – Возвращайтесь на свои места. Анна задала очень важные вопросы, и мы с вами сейчас их обсудим.

Я пришла в ярость. Подумала, она сейчас возьмет мои чувства и использует их как наглядное пособие на своем идиотском уроке. Но я была не права. Все прошло совершенно иначе. Возможно, стать актрисой миссис Гамильтон уже не могла, но у нее еще точно был шанс сделать суперкарьеру на телевидении, в передачах, куда приглашают людей, которые категорически друг с другом не согласны, а между ними сидит ведущий и как бы всем этим дирижирует.

После этого в школе все наладилось. Не то чтобы стало совсем как раньше, но лед начал таять. Хуже было дома. Маму будто раскачивало на качелях: иногда она без умолку говорила с каждым, кто был готов слушать, причем в несвойственной ей манере, а иногда замыкалась в себе, уходила в свою комнату и не отвечала на самые простые вопросы. Соседи не особенно помогали. Почти все они вели себя, как раньше девочки в школе: слишком смущались, чтобы что-то сказать, и старались не попадаться нам на глаза. Ближайшая соседка миссис Рассел пыталась быть любезной. Она приносила маленькие подарки, букетик цветов или коробку домашнего овсяного печенья. Дело было не в подарках, а в ощущении, что она относится к нам с теплом. Но потом она все испортила, сказав маме: «Вы скоро с этим справитесь. Вы же понимаете, что это благословенное освобождение, да?»

Мама ужасно рассердилась. Она и сама говорила бабушке – я слышала, – что Бен освободился от всех страданий, но ей не нравилось, когда так говорили другие. А еще она знала, и мы все знали, что никогда с этим не справимся. Есть вещи, с которыми нельзя справиться. Можно только научиться с ними жить.

Миссис Рассел и дальше все портила, каждый раз повторяя, что она нас очень понимает, потому что у нее в прошлом году умер муж. И начинала так долго об этом рассказывать, что казалось, она приходит к нам только потому, что одинока и хочет, чтобы ей посочувствовали. Она упоминала Бена и сразу переключалась на своего Перси.

От Кэти тоже не было никакой поддержки. Она то грустила и плакала, то становилась страшно оживленной и вела себя как маленькая девочка, пытаясь привлечь к себе всеобщее внимание. У меня не хватало на нее терпения. Но за два дня до похорон я обнаружила ее в шкафу, куда она всегда прячется, будучи в расстроенных чувствах. Выглядела она такой притихшей и несчастной, что мне стало ее жаль.

–Что случилось? – спросила я.

Она молча протянула мне маленького фарфорового олененка, которого бабушка подарила ей в три года. Это была ее главная драгоценность. Кэти часто повторяла, что, если в доме случится пожар, первым делом она бросится спасать своего Бэмби.

–С ним что-то не так? Ты что, его разбила?

Она покачала головой, а я села на пол и стала ждать. В конце концов Кэти всегда все рассказывала. Ей просто нужно дать время. Моя сестра из тех, кто не умеет хранить секреты. Не то что я. Я часто представляла, как меня пытают, но я не называю имен моих друзей-революционеров. Меня невозможно расколоть. И это мой величайший дар.

Кэти довольно быстро все выложила. Ей было плохо, потому что она ни разу не позволила Бену подержать олененка, хотя он часто этого хотел. Бен показывал на него и хныкал, а она не давала и убегала с ним подальше. Иногда Кэти даже дразнила им Бена, показывала специально, чтобы тот заплакал. А сейчас ей так стыдно и плохо, что она хочет, чтобы Бен забрал олененка с собой. Я растерялась, мне это показалось неуместным. Кэти заплакала, а если она начинает рыдать, то не может остановиться. Пришел папа и спросил, в чем дело. Я ему все объяснила, он немного подумал и, к моему удивлению, принял сторону Кэти. Сказал, что это очень хорошая идея и вечером он сможет отвести Кэти в часовню, где она увидит Бена.

Я не помню ни одного случая, когда папа хоть в чем-нибудь отказывал Кэти. Это его главный недостаток. Не знаю, зачем я сказала, что тоже хочу пойти. Наверное, потому, что я не находила себе места, все время думая о Бене, как будто между нами была натянута эластичная нить.

Гроб на большом столе поминальной часовни оказался совсем маленьким. Он был белым, с серебряными ручками, и, когда сотрудник похоронного бюро мистер Робертс открыл его и убрал крышку, я увидела, что внутри он обит белым атласом. Мне это понравилось. Гроб напоминал кроватку, уютную и удобную. Я посмотрела на Бена, ожидая увидеть его таким, каким видела в последний раз, но он изменился. Он казался сморщенным и будто восковым. Но главное, именно тут я увидела, что он ушел. Его душа больше не парила в воздухе. Она улетела – осталась одна оболочка, бессмысленная, как куколка, из которой упорхнула бабочка. Я была благодарна Кэти и положила руку ей на плечо, пока мы смотрели на Бена. Она прильнула ко мне. Мы редко обнимались, но сейчас мне это понравилось. Я почувствовала к ней тепло и нежность. Кэти посмотрела на меня и сказала:

–Я теперь младшая, да, Анна?

Все-таки Кэти тоже было трудно. На два года ее детства Бен отнял у нее маму. И сестру. У меня не оставалось времени на нее, пока Бен был жив. Я сжала ее плечо.

–Давай, – сказала я. – Где Бэмби?

Она вытащила фигурку из-под свитера, поцеловала в последний раз, подгладила ее глянцевый бочок и положила рядом с Беном.

–Как ты думаешь, он знает? – спросила Кэти.

–Конечно знает, – ответила я с поразившей меня саму уверенностью, – он знает, и он рад. Ты правильно поступила.

День похорон выдался ярким и солнечным. Это был один из тех дней в преддверии зимы, когда все вокруг переливается золотом и, где бы ты ни остановил взгляд, алые гроздья ягод, занавеси паутины, завитки желтых листьев и коричневые плодовые коробочки сами складываются в натюрморт. Мне все это казалось неправильным. Я представляла день похорон темным и мрачным, с мокрыми от дождя деревьями и густым туманом.

Началось все плохо. Я хотела надеть что-нибудь черное или хотя бы максимально темное. И тщательно выбирала одежду. Папа сказал, что сейчас почти никто не носит траур, но мне хотелось одеться именно так. Мне это казалось правильным. А мама повела себя странно. Мы завели какой-то глупый спор, а потом она сказала: «Что хочешь, то и надевай. А я надену красное пальто, и можешь говорить что угодно. Бену нравился его меховой воротник. Он его всегда гладил». И она заплакала, а я заткнулась, потому что поняла, что полезла куда не надо. Я хотела было предложить ей свой красный шарф, просто чтобы показать свое раскаяние, но что-то мне подсказало, что это не очень хорошая идея.

Вся церковь была в цветах – выглядело странно и красиво, как на венчании. Было много людей: пришли даже старые друзья родителей и все соседи с нашей улицы. Миссис Рассел заняла ближайшее к скамье родственников место. Если честно, у нее был такой вид, как будто от всего происходящего она получает удовольствие. Подошедший мистер Хендерсон выглядел иначе. Он был каким-то торжественным, уверенным и сильным одновременно – а я наконец увидела того, кто понимает, что происходит. Представьте, что вы оказались в незнакомом здании и нашли человека, у которого есть все ключи. Вот такие и были у мистера Хендерсона. Я имею в виду не ключи от церковного зала и прочего, а ключи от жизненных таинств, которыми он мастерски пользовался.

Я плохо помню, что было на похоронах. Помню только усыпанный белыми и желтыми цветами гробик, блестящий, залитый солнцем, в похожих на драгоценности цветных отблесках витражного окна. Помню, что слова проповеди текли величественно, как морские волны, помню, что мне больше не хотелось проклинать и кричать: «Где ты был, Бог, в ту ночь, когда Бен умирал?» Я почувствовала, что смысл есть и однажды я его пойму. Почувствовала, что меня любят и я должна доверять этой любви, отпустить Бена в ее объятия, куда однажды тоже уйду.

В конце службы наступила тишина, а потом викарий обвел всех нас взглядом, улыбнулся и сказал уверенно и твердо:

–Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят.

Я знала, что это какая-то цитата. Думаю, из Библии. Но это было идеальное описание Бена. Чистый сердцем, именно таким он и был. Мама снова заплакала и сжала папину руку, а я поняла, что киваю, соглашаясь. Кэти подняла на меня взгляд и улыбнулась – она тоже чувствовала, что Бен в безопасности, что он с Богом.

12

Воспоминаний о первых неделях после похорон Бена у меня почти не осталось. Раз речь о ноябре, то, наверное, было холодно, дождливо и мрачно. Но ни погоду, ни то, что происходило вокруг, я, видимо, не замечала. Тупая тяжелая боль гирей лежала на сердце, а все остальное не имело значения.

Странное дело, но в школе жизнь текла, в общем, как обычно. А я не представляла, как объяснить всем, что я безвозвратно изменилась. Я чувствовала себя не такой, как все, будто разговаривала на новом языке, смотрела сквозь новые очки или попала в другое измерение. Как-то так.

Недели через две одноклассники решили, что все уже позади и я пришла в себя после случившегося. Больше никто при мне не смущался и не старался быть слишком добрым и приветливым. И это по-своему помогало. Я делала все то, что и раньше: играла в хоккей, вовремя сдавала домашку по французскому и волновалась из-за низких оценок по математике. Но внутри я носила свое клокочущее отчаянное горе.

Иногда меня ненадолго отпускало. Я просыпалась утром и думала: «Как хорошо. Я сто лет так себя не чувствовала. В чем дело?» А потом я все вспоминала, и эта тонна бетона в сердце становилась еще тяжелее. Днем тоже случались моменты, когда я забывала о Бене. Я читала «Гордость и предубеждение» или спорила на тему абортов, а затем внезапно осознавала, что уже полчаса не вспоминаю Бена.

Поначалу в такие моменты я чувствовала себя виноватой, мне казалось, я его предаю, и я шептала: «Прости. Я не забыла. Я никогда не забуду». Но мало-помалу периоды, когда я думала не о нем, становились дольше. И когда я думала о нем, мне становилось все труднее вспоминать, каким Бен был на самом деле, восстанавливать в памяти его голос или запах его свежевымытых волос.

Дома тоже дела пошли в гору. Папа перешел на другую работу. Он уходил из дому рано и возвращался довольно поздно, но хотя бы больше не отлучался в командировки. А мама прекратила к нему цепляться. Они даже снова начали ворковать, как голубки, причем так, будто вокруг никого не было.

Не поймите меня превратно. Мне не нравилось, когда они не ладили. Не хватало, чтобы вдобавок ко всему они тогда развелись. Просто сейчас у меня складывалось впечатление, что никто, кроме друг друга, им не нужен. Раньше, когда папа уезжал, мама обычно немного делилась со мной разными мыслями, а теперь прекратила. Может, она думала, что мне от этого станет только хуже. Даже если я знала, что ей грустно, при мне она все равно старалась это скрыть и притворялась веселой. Только с папой она позволяла себе отпустить вожжи, а он – только с ней. А я, похоже, не нужна была никому. Без меня обходилась даже Кэти. Впрочем, если на то пошло, ее можно было не считать за человека. Она была всего лишь ребенком.

Другие знакомые и родственники были не лучше: они приходили к нам домой и вели себя так, будто хуже всех маме. Думаю, в каком-то смысле так и было, но почему-то никто из них не предполагал, что для меня это тоже горе. Возможно, сестры обычно не любят братьев так, как я любила Бена. Вполне может быть.

В первые недели гости у нас бывали редко. Несколько раз заглядывал мистер Хендерсон, и еще приходили из дневного развивающего центра, куда Бен начал ходить. Одна миссис Рассел сидела у нас почти безвылазно, хотя всем нам она очень надоела. Чуть ли не на следующий день после похорон она ввалилась в кухню с черного хода и спросила у мамы:

–А что вы собираетесь делать с его вещами: одеждой, кроваткой и прочим?

Мама покраснела и довольно резко ответила:

–Спасибо, мы с этим как-нибудь разберемся.

А миссис Рассел сказала:

–Просто моя Шэрон ждет к Рождеству третьего, и она будет рада купить новые вещи подешевле.

Я сжала кулаки в надежде, что миссис Рассел сейчас провалится сквозь землю или что в дом ударит молния. Да пусть что угодно случится, лишь бы мама не отдавала драгоценные вещи Бена этой мерзкой Шэрон и ее мерзким детям, вечно сопливым, ноющим и испорченным. Но волновалась я зря.

–Я сообщу вам, если найду что-нибудь подходящее, – произнесла мама с поджатыми губами, и я поняла, что она разозлилась. Потом всякий раз при виде миссис Рассел я вспоминала, как она пыталась заграбастать вещи Бена, и приходила в страшную ярость. К этим вещам никто не должен даже прикасаться. Как к святыне.

После похорон я старалась не заходить в комнату Бена. Мама, видимо, убирала ее, как обычно, потому что пыли и грязи там не было. Не знаю почему, но мне просто не нравилось туда заходить. И не хотелось. Мне было не по себе даже от открытой двери, куда я могла заглянуть по пути в комнату. Пустая кроватка с подвесными игрушками и плюшевые звери, рассаженные на комоде, вызывали у меня приступ боли и тоски, и я вспоминала, что в ящиках лежит аккуратно сложенная одежда, как и в день смерти Бена. В комнате как бы царила предотъездная тоска.

«Отъезд» спровоцировала моль. Я слышала, как папа прихлопнул ее на лестнице.

–На этой неделе уже вторая, – сообщил он, заходя в гостиную, где я, как предполагалось, делала уроки, а мама сушила Кэти волосы. – Если не проследить, скоро разведется целое полчище. Помнишь съеденное пальто отца Билла, которое полгода провисело в шкафу?

–Что это значит? – встревоженно спросила Кэти. – Хочешь сказать, что эти насекомые едят одежду? И могут съесть мои новые блестящие лосины?

В этом вся Кэти. Повернута на тряпках. Не знаю даже, в кого она. Мама вообще не такая, и я тоже.

–Не говори глупостей, – сказала мама как-то рассеянно. – Никто твои лосины не съест. Моль ест только то, что редко носят. – Я заметила, что она пристально смотрит на папу.

–Рано или поздно нам придется с этим разобраться, любимая, – мягко сказал папа. – Это нельзя хранить вечно. Кажется, время пришло, как считаешь?

Мама замерла с расческой в одной руке и феном, направленным на макушку Кэти, в другой.

–Ай! – дернулась и вскрикнула Кэти, когда горячий воздух обжег ей кожу головы.

Мама сунула мне в руки фен и расческу.

–Уложи ей волосы, Анна, – сказала она и пошла следом за папой наверх.

Это уже было слишком. Все, что они делали в последнее время, было слишком. Меня опять отодвигали в сторону. За ограду. Обращались со мной так, будто меня нет. Я отшвырнула расческу и всучила фен Кэти.

–Давай для разнообразия сама уложи себе волосы, – сказала я. – И брови тоже, если хочешь.

А сама побежала по лестнице наверх, рывком открыла дверь в комнату Бена и с порога взорвалась:

–А я? Меня это тоже касается! Так же, как и вас. Почему я не…

И тут я увидела маму и замолчала. Она сидела на полу и держала в руках зеленый комбинезончик, который Бен проносил все прошлое лето, и по ее щекам катились слезы.

–Помнишь, – сказала она, посмотрев на папу, – как мы ходили на ярмарку и какой-то дурак дал ему сахарную вату?

–Что вы собираетесь с этим делать? – Вместо гнева я теперь чувствовала боль. – Почему я не могу вам помочь?

–Можешь, – сказал папа. – Садись.

Это прозвучит нелепо, но в тот вечер мы каким-то странным образом были счастливы. Мы вынимали из ящиков жилетки, курточки и пижамы, снова прикасались к ним и испытывали почти облегчение. Вещи лежали все это время, как работа, которую ты обязан выполнить, но никак не можешь собраться с силами. Незавершенное дело. Это было одновременно и больно, и приятно. Как прикосновение к шраму, который не до конца зарубцевался.

Мы сортировали все по стопкам, то и дело прерываясь на воспоминания. Иногда даже тихонько смеялись. Или плакали. Особенно мама, когда нашла шапку, которую она сама связала для Бена. Большая, как для взрослого, она выглядела странно рядом с нормальной детской одеждой.

–Он надевал ее всего раз, – сказала мама, откладывая шапку отдельно.

–Что мы будем со всем этим делать? – спросила я, когда все полки опустели. Я вдруг поняла, что мы не можем просто вернуть это на место.

–Выбрасывать не будем, – сухо сказала мама.

–И Шэрон не отдадим, – так же сухо сказала я.

–Думаю,– начал папа, посмотрев на маму настороженно, как будто она могла взорваться,– нам надо отдать их в магазин «Оксфам»[18].

Я уже открыла рот, чтобы сказать нет, но тут же его закрыла. Воображение успело нарисовать оборвыша, такого, с большим животом, который натягивает на себя красивую мягкую курточку Бена, и мне это понравилось.

–А можно, мы оставим парочку вещей себе? – спросила я.

–Хорошая идея, – сказал папа. Лицо у него немного расслабилось, но он все еще посматривал на маму.

Ничего не говоря, она вытащила из стопки красный кардиганчик, мягкие пинетки и вышитый нагрудник. Потом папа посмотрел на меня, ожидая, что я тоже что-нибудь возьму, но я не могла. Я не выдержала бы нового прикосновения к этим вещам – они стали холодными и неживыми. Мне внезапно захотелось, чтобы в доме их не было.

–Все в порядке, – сказала я. – Если что, я всегда смогу взять мамины. – Я поднялась с пола и предоставила остальное им. Папа уже начал паковать вещи в пластиковые пакеты, и помогать ему мне не хотелось.

Видимо, на следующий день он отвез их в «Оксфам», пока я была в школе, потому что, когда я вернулась, комната Бена была пустой, даже кроватка исчезла. Из старых предметов остались только комод и запасная кровать, которую перенесли сюда из комнаты Кэти.

13

Наконец пришла весна. Можно сказать, сюрпризом. Потому что я уже начала верить, что зима, темень и холод будут длиться вечно. И когда наступило тепло, в моей душе тоже потеплело.

Я по-прежнему работала у миссис Чапман по субботам, и это было реально классно. Она не такая, как другие. Все, как правило, старались не упоминать Бена, как будто говорить о нем неприлично или типа того. А миссис Чапман вспоминала его часто и между прочим, в обычных разговорах, как будто он еще жив. И от этого становилось лучше, не знаю почему.

К работе я привыкла. И мне больше не приходилось много о ней думать. Я уже знала, что и где лежит, запомнила имена постоянных покупателей. Довольно часто у нас случались передышки, когда в магазине никого не было, даже по субботам – в дни самого большого наплыва покупателей. И если я не вытирала пыль с полок или не распаковывала новую партию карандашных точилок, я могла помечтать. Миссис Чапман надо мной посмеивалась и говорила, что голова у меня витает в облаках так высоко, что ноги тоже отрываются от земли, но она говорила это без зла.

Однажды утром я пребывала в особенно мечтательном настроении. Накануне вечером я посмотрела по телевизору прекрасный фильм, и он погрузил меня в какую-то нежную истому. Незнакомая темноволосая женщина выбрала газеты и ждала у кассы, пока миссис Чапман закончит с предыдущим клиентом. Я вышла на крыльцо доложить экземпляры на наружную газетную стойку. Потом вернулась и начала обходить центральные стеллажи, проверяя канцелярские товары, и вдруг меня катапультировало из мира моих грез.

Рядом с тележкой-холодильником для мороженого стояла детская коляска. В ней тихо сидела особенная девочка. На кнопке крошечного носа еле-еле удерживались круглые пластиковые очки с логотипом Министерства здравоохранения. Форма головы отличалась от обычной, язык был слегка высунут, по подбородку стекала слюна. Но поразила меня не девочка. А место, где ее мать оставила коляску. Именно туда я переставила нашу коляску в то утро, когда Бена увидела Миранда. Я выбрала это место, потому что думала, что там его никто не заметит. И сейчас я была уверена, абсолютно уверена, что мать девочки сделала это по той же причине. На меня нахлынули воспоминания. Сердце сжалось.

–Бен, – прошептала я. – О, Бен…

Девочка посмотрела на меня. Вряд ли кто-то назвал бы ее милой. Люди чаще всего видят лишь то, что делает кого-то непохожим на них. Но на мой взгляд, она была чудесной. За стеклами очков большие глаза в бахроме длинных темных ресниц. Темные прямые волосы, собранные в два хвостика за ушами, на вид мягкие как пух. Было непонятно, сколько ей лет. Я бы дала года четыре. Она улыбнулась, заметив, что я на ее смотрю, подалась немного вперед, помахала рукой в мою сторону и пустила большой пузырь слюны. Раздались шаги, потом их звук затих. Я чувствовала, что ее мать стоит у меня за спиной и ждет, чтобы я закончила свои дела и вернулась к кассе. Но я присела на корточки рядом с коляской и пощекотала девочку за ушком.

–Ты хорошая девочка, правда же? – сказала я. – У тебя такая красивая улыбка!

Ерзая от удовольствия, она прижала пухленькую ладонь ко рту, а потом махнула рукой в мою сторону.

–Умница! Ты умеешь посылать воздушные поцелуи! – сказала я. – Уверена, дома тебя все очень любят.

Женщина позади меня стояла неподвижно. Я оглянулась. Она выглядела настороженной и явно готова была обороняться. Она внимательно на меня смотрела. И не могла понять, что мне нужно. Мне показалось, что для матери этой девочки женщина была старовата. В темных густых волосах пробивалась седина. А еще для матери маленького ребенка она была слишком элегантной. На ней было такое пальто, к которому мама в магазине побоялась бы даже подойти, а в ушах блестели модные металлические серьги. Спешно улыбнувшись, она, как бы не желая мешать мне работать, протиснулась мимо, взяла коляску и направилась к выходу.

–Как зовут вашу замечательную девочку? – спросила я.

Женщина взглянула удивленно. Думаю, она не привыкла слышать такое от посторонних. Она лучезарно улыбнулась. Выражение лица стало совсем другим.

–Джеки, – произнесла она с легким иностранным акцентом. – Ее зовут Джеки. – Женщина засомневалась. – Она не… не вполне здорова. У нее синдром Дауна. – Женщина картавила, но медицинский термин произнесла на автомате, без изъяна. Она явно называла его не в первый раз.

–У моего брата диагноз был намного тяжелее, – сказала я.

–У твоего брата? – Ее взгляд стал вопросительным, я ее заинтересовала.

–Да, – ответила я, – у меня был брат с очень серьезными нарушениями развития. Но он был… – от внезапного смущения у меня дрогнул голос, и я неуверенно закончила: – …он был чудесным.

Тактично отведя взгляд, она склонилась над Джеки, застегнула пуговичку на ее пальто и погладила девочку по щечке. Я только позже поняла, что напрашивающийся вопрос так и не прозвучал. Возможно, как иностранка она просто не обратила внимания на прошедшее время. А возможно, была слишком тактичной.

–До свидания, – сказала она, – может, еще увидимся.

–Надеюсь, – ответила я. – Пока, Джеки. Будь умницей! – Я встала у двери и смотрела им вслед, они быстро прошли по улице и скрылись из вида в лавке мясника.

С тех пор я встречала Джеки и ее маму довольно часто. Как когда-то и мне с Беном, им явно нравилось заходить к миссис Чапман. Они чувствовали ее доброту и искренний интерес, здесь было не как в супермаркете, где каждый норовил поскорее отвести взгляд. Миссис Мэйнард (фамилию я узнала, когда она оформляла подписку на какую-то иностранную газету) поначалу была немногословной. Она была точно не из тех, кто любит поболтать. Но вы же знаете миссис Чапман. Она разговорит даже кирпичную стенку, если рядом никого больше не будет. Было видно, что миссис Мэйнард одинока. В наш район она переехала недавно и жила здесь вдвоем с Джеки. О муже она никогда не упоминала, но часто выглядела такой грустной, что я предположила, что она вдова или что-то в этом роде. Я не сильно прислушивалась к их разговорам с миссис Чапман, потому что была целиком занята Джеки.

Всякий раз, когда они приходили, мы с ней разыгрывали маленькую сценку. Я вспоминала все, что нравилось Бену, в расчете, что ей это тоже понравится. Миссис Мэйнард оставляла коляску у кассы (она ее больше не прятала), я посылала Джеки воздушный поцелуй, и она отвечала мне тем же. Потом я присаживалась на корточки, показывала на ее ножки и говорила что-то типа «какие красивые ботиночки» и начинала медленно подниматься: красивые носочки, красивое платье и так далее, пока не добиралась до бантика в волосах. Надо сказать, одета она была всегда как кукла. Миссис Мэйнард ее обожала. Это было видно невооруженным глазом. И сама Джеки была очень милой. Если я что-нибудь пропускала, она хватала меня за руку и показывала, то есть следила, чтобы я перечислила все и в правильном порядке. А когда мы заканчивали наш маленький спектакль, я доставала для нее что-нибудь из больших банок, которые стоят рядом с кассой: ириску или мятный леденец в шелестящем фантике. Миссис Чапман не возражала. Только велела сначала спросить у миссис Мэйнард, потому что у родителей нынче встречаются очень странные представления о том, чем можно кормить ребенка.

–Я лично уверена, что пара конфеток никакого вреда детке не причинит, – добавила она, – но я старомодна.

Я ничего не сказала. Самый беглый взгляд на миссис Чапман позволял понять, что она большая любительница сладкого, но, когда речь заходила о весе, я предпочитала тактичное молчание.

Джеки всегда страшно радовалась своей конфете. Многие дети избалованны и капризны и, получив одну, сразу, даже не развернув ее, начинают ныть и клянчить вторую. У миссис Чапман я на таких насмотрелась. Иногда это наводило на размышления. Раньше я всегда считала маму слишком строгой, но сейчас рада, что она меня правильно воспитала. Нет ничего противнее орущего испорченного ребенка. Джеки была совсем другой! Она умела всем сердцем наслаждаться простыми вещами и не косилась по сторонам, выискивая, что бы еще заполучить.

Если они уходили, когда у нас не было очереди, я провожала их до дверей и махала Джеки рукой. Она не умела говорить ничего, кроме «ма-ма-ма-ма», что, наверное, означало «мама», но она знала, как правильно помахать ручкой на прощание.

–Таких детей называют маленькими клоунами бога, – сказала как-то миссис Чапман, растроганно вздохнув. – Ты с ней прекрасно ладишь, Анна. Когда-нибудь ты станешь хорошей матерью.

Эти слова выводили меня из себя. Сначала мама, а теперь и миссис Чапман туда же. Она сказала так, думая, что меня это приободрит, но эффект был обратным. Я сразу вспомнила, какой я всегда ощущала себя раньше: серая мышь, неудачница, тупица, Пикок-пи-пи-ку-ку. Вспомнила, что мне никто ни разу не прислал валентинку (кроме Джо, которого заставила Миранда, но это не считается) и никто ни разу не позвал на свидание.

На новую встречу с Тони я больше не надеялась. Он был призрачным героем моих грез так долго, что сейчас от него остались только имя и то первое впечатление. Я почти забыла, как он выглядит. И Джеффа я тоже забыла. Не знаю почему, но после смерти Бена я перестала ходить в клуб. Не намеренно, просто пару раз пропустила, потом снова не пошла, а потом стало как-то неудобно. Хотя в глубине души я верила, что когда-нибудь я к ним вернусь, но не стеснительной и неуклюжей, как раньше, а уверенной и спокойной.

Внешне я, наверное, осталась прежней, но внутренне я менялась, я сама это чувствовала. Я больше не была дурочкой, у которой на полгода сносит крышу из-за парня, увиденного на корте. Странно, но, если много думаешь о смерти, начинаешь крепче держаться за жизнь. Становишься решительнее и понимаешь ценность времени. И больше не хочешь тратить его на переживания из-за того, что ты не так крута, как другие. И начинаешь глубже разбираться в людях. Я уже говорила: на меня как будто надели новые очки, и мир стал иным.

В очередную субботу миссис Мэйнард не пришла.

–Значит, Джеки сегодня, наверное, не будет? – спросила я у миссис Чапман во время обеденного перерыва.

–Да, – ответила она. – Они заходили вчера, занесли листок для доски объявлений. Она ищет няню для Джеки на три недели летом. Подумай, Анна, почему бы тебе не позвонить ей? Это же работа как будто специально для тебя.

Миссис Чапман была права. В этом году папа забронировал нам тур, но мы уедем только на две недели в самом конце каникул, а от идеи продолжить заниматься теннисом я отказалась. Меня уже тошнило оттого, что меня целыми днями чему-то учат, и для разнообразия была бы не прочь сама кого-нибудь поучить. Присматривая за Джеки, можно было одновременно заработать денег и получить удовольствие от работы.

Внезапно я почувствовала, что ни в коем случае не должна упустить эту возможность. Листок на доске объявлений превратился в угрозу. Что, если кто-нибудь уже прочитал и позвонил миссис Мэйнард? Я даже вздрогнула, когда молодая мама с малышом остановилась у окна и начала читать объявления. Мне хотелось, чтобы то, в котором говорилось о няне для Джеки, отклеилось и улетело, но оно было на месте. Мало того, оно казалось самым большим из всех. У меня заискрило в глазах. Я увидела, что женщина открывает сумку, вынимает оттуда карандаш и что-то записывает. Дальше я терпеть не могла.

–Пожалуйста, миссис Чапман, – сказала я, – можно я позвоню миссис Мэйнард прямо сейчас? Я боюсь, что кто-нибудь меня опередит.

Она рассмеялась:

–Ах, вот в чем дело! Последние десять минут ты как кошка на раскаленной крыше. Да, моя красавица, можно, звони. Телефон там, где всегда, бегать он пока не научился.

Как только миссис Мэйнард сняла трубку, я поняла, что все будет в порядке. С телефонными разговорами у меня так часто. Наверное, срабатывает интуиция. Хотя потом я сразу засомневалась. Ее голос звучал довольно сухо.

–Да? Что вам угодно? – По телефону иностранный акцент был намного заметнее.

–Я по поводу объявления в газетном киоске, – сообщила я, и от волнения у меня внезапно перехватило дыхание.

–Да? – сказала она еще более настороженно.

–Это я, – сказала я, как дура, – вы меня знаете. Я Анна, работаю в магазине у миссис Чапман по субботам. Я знаю Джеки. Я с ней часто разговариваю. Вы…

Она меня перебила. Как будто пробка выстрелила из бутылки. Мне пришлось дюймов на шесть отвести от уха трубку, как это делает мама, когда разговаривает с тетей Дженис. Мне не сразу удалось разобрать, что она говорит, но суть была в том, что она поняла, кто я, и я, да, именно тот человек, который им нужен, и, если я согласна, она будет платить как положено, и я даже не представляю, как она волновалась из-за того, что Джеки останется с чужим человеком, и что ей звонили по ее объявлению какие-то странные люди, и она так разнервничалась (она произнесла «р-р-разнер-р-рвничалась»), что чуть не решила вообще отказаться от этих курсов, но она очень хочет туда пойти, потому что четыре года просидела одна с Джеки, ведь муж ушел от нее сразу после того, как та родилась, и вообще, когда-то ей все равно придется вернуться на работу, и я же понимаю, что правильнее всего начать с курсов повышения квалификации, потому что она была секретарем-референтом со знанием двух языков, английского и итальянского, но она не умеет пользоваться компьютером, а сейчас без этого бессмысленно даже пытаться найти работу, я же это понимаю…

Все, что мне оставалось, – это стоять и повторять да-нет-да-нет и переживать, что миссис Чапман получит огромный счет за телефон, но потом миссис Мэйнард наконец сделала паузу, чтобы сделать вдох, и я успела спросить, когда я должна начать. Но тут все пошло по новой. Только на этот раз про Джеки. Какая она нежная, и как хорошо иметь такого преданного ребенка, и как важно не торопиться и быть терпеливой, и как хорошо, что это буду я, потому что у меня доброе сердце, потому что у меня был братик, и как ей будет спокойно, потому что Джеки попадет в такие надежные руки.

Тут я снова воспользовалась паузой и быстро сказала, что меня зовет миссис Чапман, после чего миссис Мэйнард несколько раз громко повторила свой адрес, а я сказала, что ближе к делу я с ней свяжусь.

–Ты рассказала ей всю историю своей жизни, да? – сухо поинтересовалась миссис Чапман, когда я наконец вернулась в магазин. Она была недовольна тем, что я проговорила так долго. У нее странное отношение к телефону. Она пользуется им только при крайней необходимости и всегда говорит громким высоким голосом и короткими фразами, как будто передает шифровку. Но я выдрессирована папой. Он тоже нервически относится к телефонным счетам. Так что я вытащила два фунта и положила их в кассу.

–А вот это, моя красавица, лишнее, – сказала миссис Чапман, но я видела, что она смягчилась. И деньги из кассы не вынула.

Только уже вечером, сидя дома у телика, я осознала, какая это будет радость. Папа отреагировал прекрасно.

–Теперь, когда ты, моя Поллианна[19], зарабатываешь собственные деньги, мне, пожалуй, надо относиться к тебе получше, чтобы со своего первого миллиона ты купила мне дорогую иномарку.

Кэти позавидовала.

–Везет тебе, – сказала она. – У тебя будет куча денег, не то что у меня, а ты даже не любишь покупать одежду.

Мама немного напрягалась.

–Идея отличная, – сказала она. – Уверена, ты будешь хорошей помощницей миссис Мэйнард, но в чужом доме тебе придется быть более собранной. У тебя в комнате всегда такой беспорядок!

Но все они не понимали главного. Дело было не в деньгах. И не в том, что у меня появилась работа. Мне просто хотелось, чтобы рядом снова был ребенок. Особенный ребенок, которому я нужна. Такой, как Бен.

14

В ту ночь мне приснился странный сон. Я загорала в каком-то большом парке у озера, там было много веселых отдыхающих. И вдруг чья-то маленькая рука схватила меня за щиколотку, и я привстала. Это был Бен.

Он смотрел на меня снизу вверх и заливался от хохота, очаровательно склонив голову набок, как он делал всегда. И я сказала: «Бен! Где ты был? Почему ушел от нас? Кто за тобой ухаживает? С тобой все в порядке?»

И тут появилась миссис Мэйнард и сказала: «Он пришел ко мне, ты же знаешь, и он счастлив. Я не хотела тебе говорить. Мне не позволили. Уверена, на это были причины».

А потом Бен быстро покатился к озеру, я побежала за ним, но чем сильнее я старалась, тем медленнее у меня получалось, а когда я догнала Бена, он был весь скользкий, как будто его тело покрыто маслом, и я никак не могла его поймать. Он юркнул в воду и утонул, и я видела его лицо: оно было неподвижно, и водная рябь искажала его черты. Оно было мертвым, как в гробу.

Я пыталась вытащить Бена, но миссис Мэйнард мне мешала, и мы с ней начали бороться на берегу. В какой-то момент я больше не могла пошевелить ни рукой, ни ногой. Она держала их мертвой хваткой. А потом она меня отпустила и сказала:

–Смотри!

Я заглянула в глубину – Бен открыл глаза, он мне улыбался, и его лицо снова было живым. Он плавал и нырял, как рыбка, радостно и свободно, вся его былая скованность и нескладность исчезли, он был сильным и ловким, он доплыл до середины озера и скрылся из виду. Я разрыдалась, снова и снова звала его и просила вернуться, но миссис Мэйнард заставила меня посмотреть назад, и я увидела Джеки, хныкающую в коляске. Миссис Мэйнард сказала: «Она только что увидела девочку с мороженым. Купи ей, пожалуйста, Анна».

Проснулась я вся в поту, мне было очень жарко, простыни сбились, и я запуталась в них ногами. Я еще долго лежала в кровати, не отпуская чудесное ощущение, что Бен рядом, и представляя его лицо из моего сна. Я часто пыталась вспомнить, как он выглядел, но образ всегда получался таким же, как на фотографиях. А во сне он был абсолютно реальным, самим собой, таким близким и таким чудовищно недосягаемым. Я разрыдалась, как будто он только что умер и горе было совсем свежим. Мне казалось, теперь оно никогда не отпустит, и всегда будет так же больно, как в день его похорон.

Странно, но после того, как я встала и позавтракала, образ живого Бена снова немного поблек, а когда мама спросила, что я собираюсь взять в отпуск и не хочу ли новый купальник – она видела симпатичные в торговом центре, – я внезапно почувствовала себя снова нормальной. Как будто в стене появилась трещина, через которую я заглянула в другую комнату, а потом эту стену снова заштукатурили, и трещина пропала.

Я сказала миссис Мэйнард, что мы уедем в середине августа, и она выбрала курс в самом начале лета, так что чуть ли не на следующий день после окончания учебы я уже стояла на крыльце ее дома и ждала, когда домофон позволит мне войти.

Впервые приходить к кому-нибудь в дом всегда немного странно. Зрение как бы обостряется. Это так же, как с первым впечатлением, которое, как я уже говорила, очень важно. Квартира миссис Мэйнард была небольшой, но очень чистой и продуманной. Никаких разномастных стульев и подушек, никаких темных тонов, как у нас дома. Никаких поникших или разросшихся комнатных растений, о которых все забывают, никаких полок со всякой всячиной. Везде идеальный порядок. Все ненужное деликатно спрятано. Если когда-нибудь у меня будет собственное жилье, оно будет именно таким: аккуратным, прибранным и незахламленным.

Круче всего было то, что Джеки страшно мне обрадовалась. Она подбежала ко мне, обхватила руками мою ногу и прижалась головой к колену. Я видела ее в первый раз после того сна, и на миг мне стало немного не по себе. Я наклонилась и взяла ее на руки, а она обняла меня и погладила по волосам. Потом Джеки попыталась высвободиться, я опустила ее на пол, а она взяла меня за руку и потащила за собой.

–Она хочет показать тебе свой стульчик на кухне, – сказала миссис Мэйнард умильным тоном, которым всегда говорила о дочери. – Пойдем. Мы сейчас покажем тебе квартиру, чтобы ты знала, где что искать.

Экскурсия получилась недолгой. Кухня, небольшая гостиная с полкой, на которой стройными рядами стояли игрушки, ванная и комната Джеки. Свою спальню миссис Мэйнард не показала, хотя мне страшно хотелось на нее посмотреть. Она просто приоткрыла дверь, когда мы проходили мимо, и я мельком увидела покрывало персикового цвета. Последнюю дверь она вообще не открыла.

–Это комната моего сына, – сказала она. – Он учится в колледже. Не знаю, приедет ли он на этой неделе. С мальчиками вообще ничего нельзя знать наверняка!

Прошел не один час, прежде чем миссис Мэйнард закончила инструктаж. Джеки обязательно нужно соблюдать режим, сказала она. В одиннадцать Джеки любит перекусить, потом прогулка до магазина или в парк, где играть в песочнице можно, а кататься с горки нельзя, горка слишком опасна, я же это понимаю? На площадку не ходить, если там много грубых детей, которые могут толкнуть Джеки. В половине первого вернуться домой и пообедать. Миссис Мэйнард оставит еду на специальной полке в холодильнике, мне следует ее просто вынуть и разогреть. Джеки должна есть собственной ложкой, затем мне нужно спеть ей несколько колыбельных, и она немного поспит, после чего мы с ней поиграем, и я должна следить, чтобы она не трогала электрические приборы, не упала с дивана и не замерзла. Затем в четыре часа Джеки должна выпить молоко с печеньем, вскоре после чего миссис Мэйнард уже вернется домой. Все ли я поняла? Может, я хочу, чтобы она повторила еще? Вот, здесь она написала мне небольшую памятку. Наверное, этого достаточно.

Наконец она взяла сумку и закрыла за собой дверь. Которую через две минуты снова открыла ключом, чему я не удивилась ни капли.

–Горшок! Я забыла про горшок! – воскликнула она, после чего показала мне, где он хранится, – под ванной, в специальном отсеке, – а потом объяснила, какие знаки подает Джеки, если он ей необходим.

Наконец она ушла.

Несколько минут я не делала ничего. Просто наслаждалась покоем и приятным чувством ответственности. Это снова заставило меня вспомнить алый рассвет того дня, когда родился Бен. Потом откуда-то донесся бой часов, и я подпрыгнула. Уже одиннадцать. У Джеки время перекуса. Я не должна нарушить режим в первые пять минут моего Первого Дня!

До того как начать, я нервничала, думая, что могла забыть, как ухаживать за ребенком. Но суетилась, сверялась с расписанием миссис Мэйнард и перепроверяла себя я только в первый день, дальше все пошло как по маслу. Конечно, не было никакого смысла притворяться, что Джеки – это Бен. Стать Беном она не могла. И никогда не смогла бы занять его место. Я все время напоминала себе об этом, но все равно то и дело попадалась в ловушку, рассчитывая, что Джеки поведет себя так же, как он. А она во всех смыслах сильно его опережала. Во-первых, сама ходила и пользовалась горшком (хотя иногда забывала) и умела просить жестами, хотя не могла говорить. Она умела делать и другие сложные вещи, например подпевать мне без слов, просто мелодией, когда я пела ей колыбельную.

Я очень быстро поняла, что Джеки избалована лишней опекой и с момента рождения ее просто держат под стеклянным колпаком. Миссис Мэйнард так боялась, что Джеки причинит себе какой-нибудь вред, что не давала ей и шагу ступить самостоятельно. Джеки даже не пыталась сама спуститься по лестнице, залезть на стул или открыть кран. Она стояла на крыльце и терпеливо ждала, чтобы я взяла ее на руки и мы прошли три ступени вниз. Неудивительно, что миссис Мэйнард почти всегда выглядела такой изнуренной. Джеки весила вполне ощутимо, хоть и была мелкой для своих четырех лет. Миссис Мэйнард делала за нее буквально все. И даже не пробовала научить ее мыть руки или надевать носочки.

Осознав это, я увидела перед собой цель. Я была уверена: Джеки способна на большее, чем кажется ее матери. И я начала составлять список всего, чему я ее научу. Миссис Мэйнард я ни о чем не сказала. Мне хотелось поразить ее, когда Джеки освоит что-нибудь особенно эффектное, например научится сама расчесываться.

Однако через какое-то время я пожалела, что решила начать с расчески. В первые пару дней Джеки стояла неподвижно, как кукла, ожидая, пока я приведу в порядок ее волосы. Но потом я начала ее тормошить. Она должна была делать это вместе со мной. Я даже не представляла, что причесывание – это так сложно. Бен с этим никогда не справился бы, так что для меня это было что-то новое. Столько всего нужно было учесть: взять щетку зубцами вниз, провести ею в правильном направлении. Причесаться с одной стороны, начать все сначала с другой и не испортить при этом первую. Это невероятно трудно. Задумайтесь как-нибудь. И вы поймете, что я имею в виду.

Сначала я пыталась на себе показывать Джеки, как надо действовать. Но так мы с ней никуда не продвинулись. Она не могла сосредоточиться дольше чем на пару секунд. И тогда я вложила щетку ей в руку и стала как бы поглаживать щеткой по ее голове.

–Давай, Джеки, – говорила я.

Она улыбалась, как обычно, слегка закусив розовый язычок между зубами, но не проявляла ни малейшего понимания. Я встала перед ней на коленки, помогла обхватить щетку пальчиками и сказала:

–Джеки сама причесывается.

И мы вместе стали расчесывать ей волосы. Джеки расхохоталась. Это была новая веселая игра. Но она по-прежнему не понимала, чего я от нее хочу.

–Смотри, – сказала я снова. – У Джеки все получается.

Минут через пять я решила, что для первого раза достаточно. Мне немного надоело, и Джеки тоже. Я одела ее, мы спустились по лестнице, я усадила ее в коляску, и мы направились к магазинам. Мне не терпелось похвастаться ею перед миссис Чапман.

Я так сосредоточенно везла коляску и следила за тем, чтобы мишка Джеки не упал на тротуар (у миссис Мэйнард были очень строгие требования к гигиене), что прошла мимо Дебби, не заметив ее. Но она тронула меня сзади за локоть.

–Значит, это и есть твоя хваленая работа? – произнесла она, глядя на Джеки. В голосе звучал сарказм. У нее явно был не самый удачный день.

–Да, это Джеки, – гордо объявила я, спешно проверив, не пора ли ей вытереть нос. – Чудесная, правда?

–Ну, это, скажем так, дело вкуса, – ответила Дебби.

Мои глаза округлились. Я совсем забыла, каким чудовищем она может быть. Она тогда с теплом отнеслась к Бену, и это усыпило мою бдительность, вселило ложное чувство безопасности. Но видимо, за два года я изменилась или набралась чего-то от Кэти. Так или иначе, я не бросилась оправдываться и защищать Джеки, а спросила:

–А у тебя что с работой?

–У меня ее нет, – равнодушно ответила Дебби. И больше ничего не сказала, но я знала от Миранды, что Дебби пыталась устроиться в пару бутиков, но ей отказали. Другую работу она даже не рассматривала и пафосно заявляла, что все остальные виды летнего заработка просто унизительны.

«Так тебе и надо, разборчивая ты наша», – внезапно захотелось сказать мне, и я сама себе удивилась. Раньше мне даже в голову не пришло бы критиковать Дебби. Она шла по дороге, а я смотрела ей вслед и в тысячный раз поражалась, как ей удается держать такую безупречную осанку. И тут меня вдруг осенило. Да, Дебби была такой же красивой, как всегда, но я впервые увидела, что ее красота не очень-то привлекательна. При взгляде на нее сразу становилось ясно, что она подолгу выглаживала блузку, чтобы не было ни малейшей складочки, а потом тщательно проверяла, чтобы на ногах не осталось ни единого волоска, но результат получался чрезмерно идеальным. А вот у Миранды нет ни прямого носа, ни роскошных волос, ни огромных глаз, и вид у нее чаще всего растрепанный, но она всеми своими фибрами излучает тепло и способность сопереживать.

«Бедняжка Дебби», – вдруг подумала я, сообразив, что, несмотря на всю эту ее грацию и утонченность, ни одного нормального парня у нее никогда не было.

Я, как обычно, выложила все это миссис Чапман, когда мы с Джеки до нее наконец добрались, потратив приличную сумму и десять минут на мороженое из фургончика, что наверняка вызовет неодобрение миссис Мэйнард. Миссис Чапман не сплетница, она никогда никому не перемывает косточки специально, но обожает слушать истории из жизни других. Наверное, именно из них она и черпает свои феноменальные знания о человеческой природе, мне так кажется.

–Знавала я одну барышню, похожую на твою Дебби, – сказала она. – Кожа у нее была как яичная скорлупа, руки тонкие и белые. Она была такая красивая, что хоть на стенку вместо календаря вешай. Странно, но замуж при этом она так и не вышла. Парни на нее оборачивались, восторженно присвистывали и все такое, но через пять минут этих ее манерных речей их всех как ветром сдувало. А потом эта красавица раз – и превратилась в старуху вроде меня. Она еще кошек любила. Они сворачивались клубочком у нее на коленях, выглядело очень мило. Жаль, конечно, да? Такая красота пропала даром…

В тот день я еще несколько раз возвращалась мыслями к Дебби. Для меня чары рассеялись. Все эти годы я вела себя с ней подобострастно, не настаивала на своем, была благодарна за малейшее внимание, а теперь я освободилась и мне стало совершенно безразлично, нравлюсь я ей или нет.

«Дружба – это что-то большее, – думала я, а где-то в глубине души раздавался шепоток, который я старалась гасить: – Возможно, мама была права. Возможно, ее действительно стоило бы отшлепать».

Я ничего не рассказывала миссис Мэйнард об успехах Джеки в освоении расчески. Во-первых, хотела устроить ей сюрприз. Во-вторых, дело шло довольно медленно. Каждый день я увеличивала время тренировки, направляла пальчики Джеки, показывала, как надо, объясняла, хвалила, пока у нее наконец не вытанцевалось что-то похожее. И когда это случилось, дальше все пошло гораздо быстрее. С минуту она стояла, сопя, неуклюже работая пальцами и от усердия все дальше высовывая язык, а потом вдруг сделала правильное движение, потом еще одно, и еще. У нее получилось!

И Джеки тут же сообразила, что она молодец. Она захлопала в ладоши, расхохоталась и заерзала от радости. А я была так счастлива, что подхватила ее на руки и начала танцевать и петь.

–Джеки – молодец! Джеки – умница! Джеки – хорошая девочка! – Я так орала, что не услышала, как открылась и хлопнула входная дверь. Стоя спиной к двери, я поняла, что в комнату кто-то вошел, но в этот момент зацепилась волосами за застежку на комбинезоне Джеки и не могла посмотреть вверх. Мне не терпелось поделиться новостью с миссис Мэйнард.

–Вы даже не представляете, – воскликнула я, выпутывая волосы, – умница Джеки научилась сама причесываться. Правда, моя дорогая?!

Ответа не последовало. Я наконец высвободилась и оглянулась посмотреть на миссис Мэйнард. Но это была не она.

В дверях стоял Тони.

15

Одно дело трезво решить, что человек, о котором ты мечтала весь год напролет, больше ничего для тебя не значит, что тебе нужен другой, добрый и веселый, с пушистыми светлыми волосами и обычным лицом. Но если ты оборачиваешься и внезапно видишь свою мечту совсем рядом, буквально в шаге, и начинаешь искрить, как фейерверк, это, скажу я вам, совсем другое дело. Сердце у меня поневоле забилось, а в животе как будто заработал миксер.

Я так часто представляла себе Тони, что, видимо, усовершенствовала его образ. Реальный Тони оказался ниже ростом, или, может быть, это выросла я. И хотя он действительно был очень симпатичным, напоминал пантеру и все прочее, но у него больше не было светящегося героического ореола, который я увидела в первый раз.

Он прошел в комнату, нахмурившись, посмотрел на меня и спросил:

–Где моя мать? И кто ты такая?

–Миссис Мэйнард ушла, – ответила я. Голос у меня сорвался и превратился в какой-то писк, мне пришлось прокашляться, чтобы это скрыть. – А я присматриваю за Джеки.

Его красивые брови сползались к переносице, когда он хмурился.

–Мать ушла? – переспросил он. – Она же никогда никуда не уходит. Не помню, чтобы с тех пор, как родилась Жаклин, она отошла от нее дольше чем на тридцать секунд.

–Она пошла на курсы, – сказала я. Мне было трудно дышать, как будто грудь перехватило тугим ремнем, поэтому произносить я могла только короткие фразы. – Компьютерные. Она хочет вернуться на работу.

–Ну-ну. – Тони бросил на пол крутую кожаную сумку, с которой вошел в комнату. И снова посмотрел на меня. Раздражение сошло с его лица, и оно снова стало обаятельным. А я почувствовала слабость в коленях.

–Я тебя нигде раньше не видел? – спросил он.

–Видел, – ответила я. – На теннисе прошлым летом.

Он наморщил лоб, вспоминая.

–Да, Джо и Барни, – произнес он наконец и добавил: – И та ужасная девчонка, которая все время смеялась и грызла ногти.

–Миранда, – сказала я и про себя хихикнула, вспомнив долгие часы, которые Миранда с напрасной страстью посвящала воспоминаниям о Тони.

Он направился к кухне, переступив через гору игрушек, с которыми мирно играла Джеки. На нее он не посмотрел и не поздоровался, и я вдруг поняла, что и Джеки никак не отреагировала на его появление. А на нее это было совсем не похоже. Обычно она радостно повисала на каждом, кто приходил в квартиру. Молочник и почтальон ее просто обожали. И уже на улице всегда оглядывались на окна и махали ей рукой, а она смотрела им вслед до тех пор, пока они не скроются из виду.

Из кухни донесся звон бокалов.

–Эй! – крикнул Тони. – Как тебя зовут?

–Анна.

–Выпьешь что-нибудь, Анна? Вина?

Я страшно смутилась. Во-первых, я обычно не пью, тем более средь бела дня. Во-вторых, по-моему, пить на работе неправильно. Что, если миссис Мэйнард неожиданно вернется домой и застанет меня с бокалом в руке? Вероятнее всего, она сразу укажет мне на дверь. Но с другой стороны, отказываться как-то глупо и по-детски.

–Не сейчас, спасибо, – промямлила я, сама понимая, что выгляжу жалко.

–Да ладно, – сказал он. – Выпей. Почему нет? Тебе это не навредит.

Он вернулся в гостиную с бокалом в каждой руке. Я взяла свой, отпила совсем немного. И поставила рядом с комнатным растением в надежде, что Тони ничего не заметит. И он не заметил. Скорее всего, он был вообще не из тех, кто что-то замечает. Он сел на диван, закинул ногу на ногу и положил свободную руку на спинку.

–Как ты познакомилась с моей матерью?

Что-то – возможно, то, как он произносил слово «мать», или выражение его лица, или это мое шестое чувство – подсказывало, что они с миссис Мэйнард не очень ладят.

–Я подрабатываю по субботам в газетном киоске, – сказала я, довольная, что снова могу управлять собственным голосом. – Твоя мама дала объявление о поиске няни, и я откликнулась. Я часто видела их, и мы с Джеки подружились.

Я быстро посмотрела на Джеки, чтобы убедиться, что с ней все в порядке. Она как раз сунула себе что-то в рот. Я подошла и вынула. Это оказалась скрепка. Миссис Мэйнард хватил бы удар. Я огляделась, обнаружила коробочку, из которой Джеки вытащила скрепку, вернула ее обратно и положила коробочку на верхнюю полку. По расписанию сейчас было время игр, но Джеки казалась вполне довольной и без меня. Да и после появления Тони я, наверное, не смогла бы сосредоточиться на играх с Джеки. Хотя напряжение немного ослабло. Сердце снова билось почти как всегда. Единственным странным симптомом было какое-то обостренное восприятие происходящего. Все казалось гораздо ярче, чем обычно.

–Ты надолго приехал? – решилась спросить я.

–Что? – рассмеялся он. – Сюда? Не думаю. На следующей неделе я уезжаю к папе. У него шикарный дом во Франции, где я могу кататься на «феррари». Какой смысл оставаться здесь?

Я ничего не сказала, но он, наверное, почувствовал, что у меня был миллион вопросов. Он пожал плечами и развел руки в стороны. Английский у него был идеальный, но иногда он использовал как бы иностранные жесты, и это, типа, придавало ему экзотичности и космополитизма.

–Слушай, – сказал он, – если тебя интересует семейство Мэйнард, могу рассказать. Мой отец – англичанин, а мать – итальянка. Четыре года назад они разошлись, и компания моего отца отправила его во Францию, где он зарабатывает такую кучу денег, какую в этой жуткой стране даже представить не мог. Моя мать всю себя посвятила Жаклин, – (меня снова удивило, что он называет сестру полным именем), – а я нахожусь на пике блестящей академической карьеры.

Он засмеялся, давая понять, что шутит, и мотнул головой, откидывая с глаз длинную челку. Я проследила за этим движением, и тут мой взгляд упал на часы. Было почти четыре, а Джеки до сих пор не получила молоко с печеньем! Миссис Мэйнард могла в любую минуту вернуться и обнаружить, что я пренебрегла обязанностями и устроила пьяную оргию с ее сыном!

Я вскочила на ноги. Пока мы разговаривали, я сняла обувь, чтобы поудобнее расположиться в огромном кресле, а резко встав, случайно отфутболила туфли под сервант. И чтобы выудить их оттуда, мне пришлось встать на четвереньки. Я злилась на себя за свою неуклюжесть и за то, что выгляжу такой растяпой. Тони такой лощеный и элегантный. А я помятая и с красной физиономией. Я забрала у него пустой бокал, вытащила из укрытия свой, заслонив его так, чтобы Тони не заметил, что я ничего не выпила, и отнесла бокалы на кухню. Джеки пошла за мной. Я почувствовала, как ее ручки обнимают мою ногу, а головка прижимается к джинсам. Я наклонилась к ней и взяла на руки:

–Давай снимем кофточку, да?

Я уже забыла, в каком восторге пребывала после причесывания. Тони наше с Джеки достижение наверняка не заинтересовало бы, и для меня оно тоже вдруг стало не таким важным. Времени осталось, только чтобы усадить Джеки на стульчик, дать молоко, вымыть и вытереть бокалы и убрать подальше бутылку с вином, после чего я услышала звук открывающегося замка, а потом взволнованный голос миссис Мэйнард в гостиной: «Тони!»

Подслушивать, как вы понимаете, я не намеревалась, просто в кухне все было хорошо слышно. Даже если бы я закрыла дверь. Я не сразу это уловила, но для матери и сына, которые три месяца не видели друг друга, разговор был странным.

Миссис Мэйнард немного нервно спрашивала:

–Как ты, Тони? У тебя все в порядке?

А он скучающе отвечал:

–Да, конечно. У меня там куча грязных вещей. Надо постирать.

Он не встал, чтобы обнять или поцеловать ее. Так и сидел с одной рукой на спинке дивана. Мама отреагировала бы в духе: «Прекрасно, ты знаешь, где у нас стиральная машина», но миссис Мэйнард сказала:

–Не волнуйся, родной. Я все постираю.

«Кажется, и этого тоже надо отшлепать», – подумала я и не смогла сдержать улыбку, представив, как миссис Мэйнард перекидывает Тони через колено.

Когда я пришла на работу следующим утром, миссис Мэйнард выглядела изможденной. Она вилась над Джеки, как встревоженная птица, пытаясь сделать так, чтобы та не шумела.

–Тони еще спит, – шептала она, прикладывая палец к губам. – Он ненавидит, когда его рано будят.

Вот бы мне так. Я тоже люблю поспать, но после половины девятого у нас в доме никто и не подумает соблюдать тишину. Хочешь спать – спи, если сможешь. Меня поразила сама мысль о том, что в доме можно ходить на цыпочках в половине одиннадцатого.

Пройдя на кухню, я поняла, почему миссис Мэйнард выглядела такой уставшей: на кухонном столе лежала груда свежевыстиранной одежды.

–Хотите, я это поглажу? – предложила я.

Ее лицо немного посветлело, и она сказала:

–Да, спасибо, но только когда Джеки уснет. Она не должна вертеться под ногами, когда включен утюг.

В итоге Тони все-таки проснулся, и, видимо, по моей вине. Я так старалась не шуметь, что по привычке взяла щетку и причесала Джеки. Она страшно разозлилась и начала истошно кричать.

–Тсс, – беспомощно шептала я. – Ты разбудишь Тони!

Дверь его комнаты открылась, и он появился на пороге, взъерошенный, в пижаме.

–Какого черта? – ворчал он. – Что тут происходит? – Но тут он заметил меня: – А, это ты. А мать где?

–Ушла в колледж, – ответила я.

Он зевнул и улыбнулся.

–Можешь приготовить мне завтрак? – спросил он. – А то я сейчас умру от голода.

Пару дней назад уже сама мысль о завтраке для Тони отправила бы меня на вершину блаженства. А сейчас, когда это стало реальностью, интерес у меня пропал. Да и бедная Джеки все еще плакала, ее нужно было успокоить и отвести на прогулку, плюс ко всему я не знала, как включается навороченная кофе-машина в кухне у миссис Мэйнард, а растворимого кофе у них я не видела. Почему-то я была уверена, что чай Тони утром не пьет. Пить чай не так круто. А Тони, как вы понимаете, был крут.

Но и отказывать мне не хотелось. Ну, то есть мне же платили за то, что я присматриваю за Джеки, и, может быть, миссис Мэйнард предполагала, что я заодно присмотрю и за Тони, как это сделала бы она сама. В любом случае с ответом я опоздала, потому что Тони скрылся в ванной. Я быстро угомонила Джеки, она вообще всегда легко успокаивалась, дала ей печенье, а сама метнулась на кухню, включила чайник и нашла тарелку, нож, масло и джем. Разговаривать с Тони через дверь ванной было как-то неловко, поэтому я накрыла на стол, как получилось, и вернулась к Джеки. Она, по обыкновению, прилично там насорила, раскрошив печенье, но я решила, что уберу после прогулки, и мы наконец вышли из квартиры, я измотанная, а Джеки счастливая. Ей никогда не надоедал ежедневный маршрут, она всегда была готова играть в любимую игру «ку-ку» и улыбаться каждому встречному. Кое-что в Джеки было для меня непривычно. Она не шокировала людей так, как Бен. У нее были заметные нарушения развития, но при этом она выглядела приятно, и у нее была настолько обезоруживающая улыбка, что практически все улыбались ей в ответ или даже останавливались поболтать.

К обеду Тони не пришел. Он появился позже, когда Джеки спала, а я занималась этой чертовой глажкой. Сел за стол на кухне, следил за моими действиями и болтал. Выглядел он роскошно. Укладка с эффектом мокрых волос, когда специально видны следы расчески, одежда так безупречна, что хоть сейчас на обложку журнала. И сидит на нем идеально. Воротник приподнят, рукава закатаны, как будто просто так, но этой видимой небрежности он наверняка добивался долго и упорно. Я вдруг задумалась, сколько времени он провел в ванной. Уверена, он не одевался впопыхах, как это обычно делаю я. В каком-то смысле он действовал на меня так же, как раньше Дебби. Я вспомнила, что у меня грязь под ногтями и стоптанные туфли.

Но я Тони явно нравилась. Он не собирался уходить, ему было приятно беседовать со мной, он наблюдал, как я наполняю утюг водой и развешиваю его вещи, чтобы подсушить после отпаривания. Тони говорил без умолку. Рассказывал о доме своего отца, с бассейном и прислугой, о яхте, которую они собираются купить, надолго заводился при упоминании «феррари» с какой-то крутейшей коробкой передач. На самом деле я не верила и половине всего, о чем он болтал, но слушать мне нравилось. Это была как бы фантазия, но я ничего похожего раньше не переживала и в такой ситуации никогда не была. И уж точно все это было намного интереснее глажки. А еще было приятно думать, что Миранда умерла бы от зависти, если бы меня сейчас увидела.

Идиллия, однако, быстро закончилась. Я гладила рубашку так, как меня научила мама, начиная с воротника. Тони вдруг встал и рывком снял рубашку с гладильной доски.

–Смотри! – заявил он раздраженно. – Ты неправильно гладишь. Видишь, тут углы загибаются. Я такое в жизни не надену. Вот как это делается.

Он отнял у меня утюг и с предельной тщательностью выгладил все складки. Я почувствовала себя униженной.

–Тогда, может, ты сам все и догладишь? – предложила я, стараясь скрыть обиду, но без особого успеха.

Он приподнял бровь и отрезал:

–Гладить не мужское дело.

–А мой папа гладит, – сказала я. Получилось неубедительно, хотя я не врала.

–Правда? – В его голосе звучало явное презрение, и я вдруг очень рассердилась. Мне платили не за то, чтобы я гладила его вещи. Я согласилась погладить, но не обязана была, он должен это понимать. И уж меньше всего мне хотелось, чтобы меня критиковали. Мое дело – присматривать за Джеки. Ее как раз надо было высадить на горшок.

–Больше я этим заниматься не могу, – сказала я. – Мне пора будить Джеки.

–Джеки-Джеки, – передразнил он. – Все только о ней и думают. Что вы в ней нашли? Ее надо было сразу сдать в специальное учреждение, как только она родилась. Это из-за нее у нас в семье проблемы. Из-за нее родители развелись. Мама думает только о ней. Неудивительно, что отец нашел себе кого-то повеселее. На его месте я бы тоже так поступил. Все было хорошо, пока не появилась Джеки. Она разрушила семью. Это нечестно!

Я отстолбенела. Гладко причесанный и гладко разговаривающий красавчик исчез: передо мной стоял маленький мальчик, тщеславный, избалованный, сердитый, и ему было больно. Внезапно я почувствовала себя намного старше. И странно, но этот новый Тони нравился мне больше прежнего. Он был обижен на Джеки за то, что она лишила его семьи. В конце концов, несчастный Бен мог сделать то же самое с нами. Но у Тони не было шанса полюбить Джеки. Миссис Мэйнард просто отодвинула его в сторону. Не предлагала сыну позаботиться о ней, сделать что-нибудь для нее или вместе с ней, как это было у нас с Беном. И его отец повел себя не лучше с этими тупыми представлениями, что мужчина не должен заниматься хозяйством и ребенком.

Неудивительно, что Тони так ревновал. До появления Джеки он наверняка был для матери центром вселенной, и, хотя, когда он приехал, миссис Мэйнард старалась угодить ему изо всех сил, не оставалось сомнений, что главное для нее – Джеки. Миссис Мэйнард вертелась вокруг нее, а все остальные ушли на второй план.

Ревность я могла понять. Я больше не хотела быть лучшей подругой Дебби, но мне все равно было неприятно вспоминать о ней и Эмме. Все-таки ревность – страшное чувство. Бедная Кэти тоже страдала от ревности к Бену. Но разница была в том, что в глубине души она Бена любила. Ревность не давала ей демонстрировать эту любовь, но и не помешала почувствовать горе, когда он умер, и отдать ему олененка. Иногда мы с ней об этом разговаривали. В последнее время мы вообще часто болтали на разные темы. И похоже, становились настоящими друзьями.

Может быть, не все еще потеряно и для Тони. Может, и у него еще получится стать настоящим другом.

16

Следующим утром к моему приходу Тони уже встал. Он пил кофе, стол был завален посудой и упаковками всего, что он ел на завтрак. Уборкой он себя не утруждал. Прибрать за ним должна была я или миссис Мэйнард, когда вернется. Он выглядел таким надутым, что я еле сдержала смех.

–Доброе утро, – сказала я. – Что у тебя случилось? – Вопросом в лоб иногда можно было расколоть Кэти, если она злилась. Она не выдерживала и все выкладывала. Но с Тони это не сработало.

–Отцепись, – сказал он.

–Ладно, – ответила я, а потом дернулась в сторону и резко остановилась, как будто попалась на невидимый крючок. Я сильно скосолапила ноги и сунула голову под мышку, чтобы «разглядеть», куда прицепилась и что меня не пускает. Получилось забавная йога. Раз он ведет себя как ребенок, значит я тоже могу. И это сработало. Он невольно рассмеялся.

Я снова рискнула.

–Страшно хочется попробовать этот прекрасный кофе, – сказала я. – Можешь сварить для меня?

На его лице мелькнуло удивление. Похоже, его нечасто просили что-нибудь сделать, особенно на кухне. Но он покорно, как овечка, встал и налил в кофемашину воды из чайника.

–Ты странная девчонка, Анна, – сказал он, посмотрев на меня через плечо.

Я почувствовала, как екнуло сердце, как будто я снова сворачивала на скользкую дорожку влюбленности. Тони еще так классно выглядел… Но потом он заметил каплю джема на своих навороченных штанах и так засуетился, стирая ее губкой и проверяя, чтобы не осталось пятна, что я вернулась на правильный путь.

–Я не странная, – не согласилась я.

–Ты странная, – сказал он. – Таких людей я еще не встречал.

–Тогда ты просто мало кого встречал в принципе, – предположила я, уловив какой-то обидный подвох.

–Нет, не мало. – Он явно воспринял мои слова серьезнее, чем надо. – Мой блестящий фасад обманчив. Я одиночка.

–Разве у тебя не куча друзей? – удивилась я. – Я думала, что в колледже…

–Нет. – В голосе звучали горечь и цинизм. – Никакой кучи друзей у меня нет. На самом деле у меня вообще нет ни одного нормального друга. И семьи долбаной нет. Такова жизнь, дорогая наивная Анна. До тебя никому нет никакого дела. Всем все равно, жив ты или умер.

Я видела, что Тони переигрывает. Пытается добавить драмы. Но отчасти он действительно так думал.

–Твоей маме не все равно, – возразила я. – И она на все пойдет ради тебя.

–Ты хочешь сказать: «раньше пошла бы».

Он принес кофейник и налил мне чашку. Кофе был крепче, чем я люблю, но аромат у него был сказочный. Тони все еще сердился, но уже без театральных эффектов.

–Если бы маме было не все равно, она бы попыталась хоть что-то сделать, чтобы сохранить семью. Но она палец о палец не ударила, когда отец уходил. Она думала только о Джеки. Интересно, что в ней такого, чего нет у меня? Ты только посмотри на нее!

Мы оба повернули голову туда, где играла Джеки. Она уткнулась лицом в подушку и поворачивалась, забавно приподнимая попу и поочередно прижимаясь к подушке то одной, то другой щекой и наслаждаясь прикосновением к коже велюра. Это выглядело так смешно, что даже Тони засмеялся.

–Ну, ладно, – сказал он, – согласен, иногда она бывает довольно милой.

–Проблема в том, – сказала я с таким чувством, будто открывала ему жизненно важную истину, – что ты ее совсем не знаешь.

–Что ты имеешь в виду? – Тони казался обиженным. – Как можно узнать поближе такого ребенка, как она? Она же даже разговаривать не умеет.

–Да, – ответила я, – но она умеет много всего другого. И у нее есть характер. Твоя мама ее избаловала.

Он рассмеялся и прочувствованно произнес:

–Мне можешь не объяснять.

«И тебя она тоже избаловала», – хотелось добавить мне, но я сдержалась и вместо этого сказала:

–Джеки может научиться многое делать самостоятельно. Сейчас твоя мама делает все за нее.

–Что ты имеешь в виду? – Тони зевнул. Ему начало надоедать. Я видела, что ему снова хочется поговорить о себе.

–Ну, ей надо научиться, например, самой одеваться и убирать игрушки. Не поверишь, но я уже научила ее причесываться.

–Тоже мне, большое дело, – сказал Тони.

–Да, – возмутилась я, чуть не поперхнувшись последним глотком кофе, – это именно большое дело. Это огромное дело. Это гигантское дело. И она его сделала.

Тони выглядел озадаченным.

–Ладно-ладно. Сдаюсь.

Но я должна была ему доказать.

–Джеки! – позвала я. – Иди-ка сюда, дорогая. Нам с тобой пора на прогулку. Принеси свою расческу.

Она беспрекословно побежала в свою комнату, схватила щетку, вернулась, встала рядом со мной, положила руки мне на коленку и предвкушающе заулыбалась.

Я прикоснулась к ее волосам.

–Причешись, Джеки, – попросила я.

Она хихикнула, потом нахмурилась, потом сильно «в обход» дотянулась рукой до щетки, взяла ее, поднесла к голове и приступила к выполнению задачи.

Тони с нетерпением за ней наблюдал.

–Но она же неправильно делает, – сказал он и подался вперед, намереваясь отнять у нее расческу.

Я убрала его руку:

–Нет! Пусть пробует. Ты же видишь, как она старается. Не мешай ей.

В наступившей тишине слышно было только, как отстукивают секунды электронные часы над плитой и тяжело дышит заложенный нос Джеки. Мы с Тони были поглощены происходящим. Я посмотрела на него тайком. У него явно чесались руки от желания помочь. Губы подергивались в такт каждому ее дрожащему жесту. Как и я, он очень хотел, чтобы у нее получилось. Джеки удалось три раза неуверенно провести расческой по волосам справа, и еще три слева.

–А теперь на затылке, – сказала я.

Это было труднее всего. Расческа, покачиваясь, прошлась по мягким темным волосам – и задача была выполнена. Джеки радостно закричала, откинула назад голову и с восторгом захлопала в ладоши. Я услышала, как Тони с присвистом выдохнул.

Он повернулся ко мне:

–У нее получилось.

–Так давай, скажи ей, что она молодец! Она все понимает.

–Джеки умная девочка, – неловко произнес Тони.

Мне показалось, что он разговаривает с ней впервые в жизни. Джеки пришла в полный восторг. Она заерзала еще сильней и высунула язык еще дальше, чем всегда.

–Джеки, спрячь язык, – сказала я так, будто говорю это ей впервые. Хотя я повторяла просьбу тысячу раз на дню. И она быстро спрятала язык.

–Кажется, она действительно тебя понимает. – Тони выглядел изумленным.

–Конечно. Она многое понимает. Просто не стоит пока разбирать с ней Шекспира, и все.

–Странно, – сказал Тони, – когда я в последний раз был дома, она была другой.

–И когда это было?

–Месяца три назад, кажется.

–Вот видишь. У четырехлетнего ребенка за три месяца может многое измениться.

–Чему еще ты хочешь ее научить? – с долей энтузиазма спросил Тони.

–Не знаю. Там же целая тьма всего. Ну, может, попробую научить ее надевать курточку.

Тони скептически посмотрел на куртку Джеки.

–Слишком сложно, – сказал он. – Она никогда не справится с рукавами. По-моему, тебе лучше начать с сандалий. Там же на ремешках только липучка, кажется, она называется «велкро». И никаких пряжек. Это, наверное, легче всего.

–А почему бы тебе самому ее не научить? – предложила я.

Услышав это, он шарахнулся в сторону:

–Я мужчина, а не нянька.

–Неслыханная ерунда, – сказала я, понимая, что говорю, как патронажная сестра из детского отделения. – Ты же ее брат, верно? У тебя есть сестра, верно? И она жива. Ты сам не знаешь, какой ты счастливчик.

Я остановилась. Я чувствовала, что завожусь. И краснею.

Тони смотрел на меня с любопытством.

–Что ты имеешь в виду? – спросил он.

–Мой брат умер, – выпалила я. – С ним было гораздо тяжелее, чем с Джеки. Он даже не ходил. Но он многому научился. У тебя есть Джеки, но ты ее не замечаешь. А я бы все отдала за то, чтобы Бен вернулся. Все на свете.

Сейчас я сама не понимаю, почему тогда повела себя как дура – разрыдалась и убежала в ванную. И просидела там довольно долго, пытаясь прийти в себя, умывалась, надеясь скрыть красноту и пятна, и спускала воду в унитазе, чтобы создать впечатление, что я пришла сюда только с этой целью. А когда я наконец вышла, я не поверила собственным глазам.

Тони сидел на полу рядом с Джеки (на предусмотрительно снятой с дивана подушке, чтобы не дай бог не испачкать свои прекрасные белые штаны) и держал в руке ее сандалию. Она смотрела на него и улыбалась, явно довольная вниманием брата, но не имея ни малейшего представления, что он от нее хочет.

–Я думал, что она поймет. Ты же сказала, что она понимает. – Тони нахмурился, в голосе слышалось разочарование. – Я уже минут пять говорю ей надеть сандалию, а она не хочет.

–Но это то же самое, что велеть человеку испечь торт и не дать рецепт, – сказала я. – Ей надо все показывать, шаг за шагом.

Я тоже села, он отдал обувь мне. Я положила ее в ладошку Джеки и приблизила ее руку к ноге. Джеки засмеялась. Для нее началась новая веселая игра. Но как только я убрала свою руку, она уронила сандалию на пол.

Тони был готов сдаться.

–Она не сможет, – сказал он.

–Нет, сможет! – В этом я была уверена, она же научилась причесываться. – Вот увидишь. Мы будем тренироваться каждый день по несколько минут, и в конце концов она сообразит, что к чему. Ей трудно сосредоточиваться надолго. С расческой было сложнее. Знаешь, к тому времени, когда твоя мама закончит курсы, я собираюсь научить Джеки многому. Это будет сюрприз. Не рассказывай ей пока, ладно?

Мы оба встали на ноги. Джеки уже давно нетерпеливо топталась у двери в ожидании прогулки.

–Подожди минутку, – сказала я. – Ты забыла про горшок.

Она юркнула у меня между ног и устремилась к ванной. Тони направлялся туда же. Я знала, что он проторчит там сто лет, укладывая волосы и рассматривая себя в зеркало.

«Придет день, и я познакомлю тебя с Дебби, – подумала я. – И вы станете идеальной парой, как два сапога». Но вслух я сказала:

–Не возражаешь, если сначала мы? А то Джеки может тебя не дождаться.

Он рассмеялся. Странно, я действительно начинала любить Тони, но как сестра.

* * *

На улице распогодилось. Тучи рассеялись, выглянуло солнце. Мне надоел наш обычный маршрут в парк до детской площадки. И, поддавшись порыву, я развернула коляску и начала долгий подъем по крутому холму к церкви.

Наверх я пришла, запыхавшись. Если бы мы с Джеки были родными, я бы велела ей идти пешком, это было бы ей полезно. Но миссис Мэйнард очень нервничает по поводу дороги, и, если честно, не без повода. У Джеки нет ни малейшего представления об опасности. Она запросто может броситься под десятитонный грузовик.

Я давно не заходила в церковь и немного смутилась, когда чуть ли не нос к носу столкнулась с мистером Хендерсоном, внезапно появившимся из дверей ризницы.

–Здравствуй, Анна! – Он наклонился и пощекотал Джеки животик. – Привет! А ты кто такая?

–Это Джеки. – Я вдруг почувствовала гордость за нее. – Я за ней присматриваю.

–Молодец, – похвалил он.

Я видела, что у него на языке вертится что-то неловкое о Бене или о том, что я прекрасно подхожу для такой работы, но он ничего не сказал. Мистер Хендерсон умел быть очень тактичным.

–Нам не хватало тебя в клубе, – сказал он.

–Простите… – забормотала я, спешно и напрасно пытаясь придумать какое-нибудь оправдание.

–Не извиняйся, – перебил он меня с улыбкой. – Просто приходи в пятницу. Они устраивают дискотеку. Я сказал им – только через мой труп, но они меня уговорили. Джефф интересовался, куда ты пропала.

–Вы уверены, что он интересовался именно мной? – спросила я. Мне бы не хотелось, чтобы молния дважды ударила в одно место.

–Ну, он сказал «Анна Пикок» и попросил твой номер телефона. Я ему дал. Надеюсь, ты не против. Он сказал, что вечером тебе позвонит.

Я ничего не могла с этим поделать, но в животе у меня снова как будто защекотало.

«Идиотка, – сказала я себе строго, – ты же только вчера прекратила думать о Тони!» Но я знала, что дело не в чувстве влюбленности. Это было скорее предвкушение чего-то хорошего, я ощущала себя по-новому. В сравнении с той, какой я была в прошлом году, я стала увереннее, я на сто лет повзрослела. И поумнела в тысячу раз.

–Не смею больше вас задерживать, – сказал мистер Хендерсон и придержал калитку кладбищенской ограды для коляски. – Думаю, ты собираешься навестить Бена.

Я не собиралась, но все равно пошла. Впервые решилась на это после похорон. Не знаю почему, но раньше я не могла. Меня наизнанку выворачивало при одной мысли. Я знала, что мама бывала здесь регулярно, прибиралась, сажала цветы и так далее. Но я всегда находила причину с ней не идти.

Минуты две я искала могилу, а потом нашла, в углу кладбища под старым дубом. На камне было написано просто:

Бенедикт Пикок

2 года

Порыв ветра пробежался по высокой траве на краю поля за оградой и взъерошил листву на деревьях. Шарфик Джеки взлетел и закрыл ей лицо. Она заерзала, требуя, чтобы ее выпустили из коляски. Я расстегнула ремень, она неуклюже высвободилась и, радуясь долгожданной свободе, принялась бегать по кругу, прятаться и выглядывать из-за могильных камней, забираться на надгробия и неловко съезжать с них, показывая пальчиком на мраморных ангелов и хохоча.

–Нет, Джеки, – начала было я, – здесь нельзя.

Мне показалось, что на кладбище не стоит вести себя как на детской площадке, это как бы неуважение к мертвым. Но потом я вспомнила свой сон и Бена, счастливого, сильного и ловкого, плывущего к середине озера, и разрешила Джеки играть. Я была уверена, что Бену это понравилось бы. Он даже наверняка устремился бы вслед за ней, пачкая комбинезончик и хохоча каждый раз, когда она, оглядываясь, поворачивала бы к нему свое милое личико и махала рукой.