«Был футболистом, стал семинаристом. Непридуманные истории будущих священников» – одна из редких книг, посвященных «закулисью» жизни в духовной семинарии. Девять героев рассказывают о поисках Бога, делятся историями сложного духовного выбора и последующего изменения судьбы. Возможно, у кого-то из них жизнь до принятия священства была ярче и благополучнее, но тем серьезнее и ответственнее воспринимается их решение. Ведь путь будущего священника всегда требует твердой веры, большой силы воли и терпения.
V 1.0 by prussol
Рекомендовано к публикации
Издательским советом Русской Православной Церкви
ИС Р25-510-0249
© ООО ТД «Никея», 2025
Книга, которую выдержите в руках, – одна из немногих, изданных на эту тему на русском языке. А самую первую книгу о семинаристах вы, скорее всего, никогда не увидите, потому что она вышла 30 лет назад в Италии.
…Когда я учился в духовной семинарии, которая тогда называлась Ленинградской, я познакомился с католическими священниками. Начало 1990-х. В России неразбериха и гласность, в семинарии тоже перестройка и ветры либерализма: нам разрешено врезать замки в двери комнат, еженедельно ректор встречается со студентами за чаем в неформальной обстановке… Иностранцы, такие диковинные в прежнее время, теперь в России в изобилии. Православные семинаристы ходят в гости в католическую семинарию, а католиков приглашают к себе.
Мои друзья – священники из Италии. Мы пьем чай в нашем семинарском общежитии и беседуем. Кто-то из нас рассказывает о своем опыте прихода к вере. Один рассказал, второй… Я отчетливо помню, как эти итальянцы, вытаращив глаза, смотрели на нас, а потом воскликнули: mamma mia!
Мы не поняли этой реакции.
Они пояснили: «Мы такое в первый раз слышим. В Италии ребенок рождается, и с детства практически определено, кем он станет. Почему становится священником? Чаще всего потому, что рождается в благочестивой семье, его воспитывают в вере, он с детства ходит в воскресную школу, мечтает быть как батюшка… А у вас какой-то совершенно другой опыт…»
«Мы, – продолжают итальянцы, – по-другому даже к Богу относимся. Для нас Бог – в каком-то смысле элемент культурной традиции народа, нашей идентичности. В Италии редко кто-то говорит про встречу с Господом. Это из области книжек про святых, а не из личного опыта».
Католики тогда упросили нас написать о нашем непростом пути к вере. Среди нас был юноша, уверовавший в Бога в афганском окопе, окруженный душманами. И бывший хиппи, объездивший автостопом полстраны (сейчас он заслуженный протоиерей, но дырочка в ухе от тогдашней серьги до сих пор не заросла), и мальчики-интеллигенты, которые бежали в прямом смысле в веру, как в эмиграцию, от удушливой коммунистической пропаганды. Были разные. Наш курс (поступления 1991 года), как и два-три года до и после, – невероятный микс абсолютно разных людей и типов. Что нас, позднесоветских мальчишек, встряхнуло, потрясло, как в шейкере, и вывалило в пропахшую щами и ладаном прохладную рекреацию Ленинградской духовной семинарии?.. Мы были разными, но не были равнодушными, серыми, скучными. Мы были совсем ненормальными в благочестиворелигиозном смысле, но мы горели желанием что-то сделать для Церкви и мира.
…Тогда мы написали про свой опыт прихода к вере. Итальянцы взяли эти странички, уехали в Италию и выпустили книжку. Так в середине 1990-х годов вышла книжка об опыте прихода к вере русских семинаристов – будущих служителей Церкви. Ее несколько раз переиздавали, потому что она тогда была для многих людей шоком.
Я вспоминал эту историю, читая записки сегодняшних студентов Санкт-Петербургской духовной академии. И вот о чем думал.
Мы пришли в перестроечное время в Церковь с больными, изломанными судьбами из безбожных семей. Часто уход в семинарию становился трагичным уходом от дорогих нам людей, у которых были свои, непростые отношения с Богом. Помню, как горячо любимая моя бабушка – коммунистка с 1938 года – кричала мне: «Поступишь в семинарию – отрекусь от тебя». (Меня тогда очень поддержал мой духовник, который, усмехнувшись, сказал: «Не переживай. Когда я в 1970-е поступал, от меня не только бабушка, но и мать с отцом отреклись».)
И вот я вижу, что сегодняшние семинаристы пришли к осознанной вере часто из верующих семей. Семь историй из девяти – это истории ребят, которые в Церкви с детства. В их домах было Священное Писание, иконы, христианские книги… У них было то благодатное пространство, та среда, в которой формируется правильное отношение к жизни, к нравственным ценностям. Ну, такое, какое мы бы желали нашим детям.
На самом деле я не знаю, чей путь лучше… Путь мой и моих сокурсников, как я уже сказал, – больной и изломанный. Кто-то из наших собратьев разочаровался в духовной стезе и бросил семинарию. Кто-то принял священный сан, а потом оставил служение… Среди нашего поколения много людей с зависимостями, психологическими проблемами.
И вот тут я задаю себе вопрос: а есть ли какие-то критерии эффективности священнического служения и можно ли по этим критериям сравнить наше поколение и поколение нынешних выпускников семинарии и академии?
Думаю над этим – и вас приглашаю к размышлению.
Ну, вот, например…
Замечаю, как органично теперешние пастыри интегрируют в свое служение достижения современных технологий. Пока я ковыряюсь в настройках телефона, пытаясь мучительно понять, почему с главного экрана пропала ссылка на мой телеграм-канал, священник нашего собора, который на двадцать лет меня младше, при помощи ИИ составляет лекцию о богословии Вселенских соборов (это реальная вчерашняя ситуация). Мир проповеди в виртуальном пространстве, христианские GPT-чаты, VR-очки, переносящие тебя в Сионскую горницу в день схождения Святого Духа на апостолов… Все это – ваше будущее, дорогие молодые пастыри, и как я вам завидую…
Или:
Наблюдая за сегодняшними священниками, вижу, как легко им дается общение с молодежью, которую я, несмотря на то что у меня семь детей, не очень понимаю и от этого побаиваюсь. Я по-хорошему завидую нынешним пастырям, которым нипочем все эти общественные, нравственные, этические, богословские и прочие вызовы современности, от которых нас, старшее поколение, бросает в холодный пот.
А какие прекрасные возможности для проповеди, для пастырства открываются благодаря всем тем знаниям, которые сегодня стали доступны… От исследований по библеистике, богословию и церковной истории (это – для проповеди) до психологии (это – для пастырства).
Современный священник, как мне кажется, имеет то неоспоримое преимущество, что он на многие вещи смотрит свободнее и спокойнее, чем священники прежнего поколения. Это о толерантности в хорошем смысле этого слова, о принятии людей во всем их многообразии и сложности, без готовых схем и шаблонов. А еще это о более терпимом и доброжелательном отношении к разным мнениям.
Сама религия – и это важно, как мне кажется, – все больше перестает пониматься как система обрядов. А понимается как пространство выстраивания отношений с Богом, как то место, где вырастает и формируется личность.
И вот тут у современного священника я бы перехватил мяч. Мне кажется, что порой нынешнему поколению людей, и пастырям в том числе, не хватает основательности, глубины, серьезности. Клиповое мышление и вообще интернет-мышление не настраивает на долгий и вдумчивый диалог с книгой, приучает потреблять информацию так же легко и походя, как сегодня молодежь потребляет фастфуд…
Я сравниваю свое поколение с поколением, о котором прочитал в этой книге, и думаю…
Какая же интересная и яркая жизнь была у этих ребят до семинарии! Мне почему-то кажется, что наша была более блеклой, серой и скучной. А с другой стороны, не получается ли так, что молодежь, выросшая в благополучных и комфортных условиях, слишком зависит от этих условий? И не могут ли для нее такие вещи, как денежный достаток, успех, где-то встать на первые места и заслонить то главное, к чему призван пастырь: служение Богу и людям?..
Думаю, у многих ребят жизнь до семинарии, возможно, была действительно ярче и благополучнее, но и выбор в пользу священства в нашем мире сделать сложнее и ответственнее, чем тогда, когда в общем порыве все пошли в Церковь, когда крестили стадионами. В каком-то смысле выбор сегодняшних семинаристов требует большей веры и большей решимости.
Много, много мыслей обо всем этом.
Огромное спасибо всем студентам, которые честно и ярко рассказали о том, как Господь направлял их и привел к служению Церкви. И самые теплые слова в адрес их педагога и автора книги Анны Ершовой.
Помню, как страшно мне было проводить первое занятие в духовной академии. Я приоткрываю тяжелую дубовую дверь и вижу ряды одинаковых серьезных молодых людей в черных подрясниках… Каково это – «простой женщине» встать у кафедры и бодрым голосом что-то им вещать? Тем более мой предмет далеко не основной – я рассказываю о Церкви в информационном поле. А вдруг они будут смотреть на меня с пристрастием, оценивающе – кто это вообще такая? А вдруг они, наоборот, будут смотреть не на меня, а в свои телефоны и ноутбуки, и как тогда воздействовать, чтобы слушали? Ведь по моему предмету всего-навсего зачет… Да и вообще, завтра они будут священниками, и я к ним, возможно, приду на исповедь!
Вот первые, да и, не скрою, одолевающие меня в начале каждого семестра мысли. Такие похожие внешне, в «форме», аккуратно стриженые: каждый раз это был квест – запомнить их по именам хотя бы к концу полугодия. Хорошо, что садились они всегда на одни и те же места, это упрощало запоминание.
Сколько же озарений, разочарований и удивления я получала, общаясь с этими ребятами![1] Именно в духовной академии я поняла, что первое впечатление может быть кардинально ошибочным. Кто-то выглядел нахальным, а на самом деле был беззащитным. Кто-то виделся простоватым, а оказывался интересным и продвинутым. Кто-то считался медийным, вел свой телеграм-канал, а на занятиях спал. Кто-то тихо сидел на задней парте, пока не получал творческое задание, в котором мог проявить себя. Каждая группа – отдельное путешествие. Каждый раз по истечении семестра ребята становились мне почти родными.
25 черных подрясников, вежливых глаз, четких личных границ, которые одни никогда не нарушали, а другие с доверчивостью открывали после первого теплого слова. Целый мир, куда приглашаю заглянуть и вас, вместе со мной приоткрыв дверь старейшего духовного учреждения Русской Православной Церкви – Санкт-Петербургской духовной академии.[2]
СЕРГЕЙ АЛЕКСЕЕВ
аспирант, старший фотограф отдела по информации и связям с общественностью СПбДА. Приехал в Петербург шесть лет назад поступать после Новгородского духовного училища. Женат, воспитывает дочь.
В алтарь меня никто не звал. Удивительно, но я сам просился. Причем много раз. А мне каждый раз наш священник отвечал: «Подожди, подожди, не торопись».
У меня три брата, со старшим четыре года разницы, с младшим – семь. Жили мы в Новгородской области, в небольшом городе Сольцы. Родители водили нас в церковь, но не заставляли. Мы со старшим братом и сами иногда приходили, на паперти сидели, деревья разглядывали, бегали, как все дети. А дома могли сделать из занавесок себе фелони, из лампадок – кадила и играть в батюшек.
Когда мне исполнилось лет одиннадцать или двенадцать, я снова подошел к священнику нашего храма с просьбой взять в алтарь. И тут он уже согласился. Не знаю, почему у меня такое желание возникало, но не хочется этому какое-то высокодуховное значение придавать. Скорее привлекала внешняя сторона: как батюшка ходит, кадит ароматным дымом, поет… Я стал постепенно воцерковляться, знакомился с житиями святых. Мне очень нравилась история сорока Севастийских мучеников, такая героическая! Да и многие другие святые нравились – Сергий Радонежский, Серафим Саровский. Я вам так скажу: лет в двенадцать я лучше знал жития святых, чем сейчас. Честно.
Я ходил по своей школе, всем проповедовал, друзьям рассказывал про святых. Такой юный миссионер. Наверное, первый призыв связать свою жизнь с Церковью я ощутил именно в это время, лет в двенадцать.
Мама даже против выступала: «Гуляй с детьми, зачем в храм все время бегаешь?» А я приходил в храм, и мне все там нравилось.
Мы коврики вытряхивали, кадила чистили, для меня это было как хобби. К тому же бабушки приходские умилялись, конфеткой угощали.
Церковь стала стимулом ко многим вещам. Я старался хорошо учиться в школе. Мне ведь говорили, что священники должны быть образованными, умными. Стал церковнославянский изучать. Надо было читать шестопсалмие в храме, и, чтобы делать это красиво, я тренировался. Захотел петь в хоре и решил пойти в музыкальную школу. Хотел на гитару, но у нас не было такого класса: либо баян, либо флейта. Я выбрал флейту.
А лет в четырнадцать-пятнадцать, как это часто бывает, я познакомился с компанией, интересы сместились, и пыл все время проводить в Церкви поутих.
После девятого класса я поступил в колледж в Новгороде. Стал учиться на менеджера по туризму. Поселился в общежитии, приезжал домой на выходных, ходил в храм. Но интерес к Церкви уже ослаб. Бежал туда в основном, когда проблемы возникали.
Мой папа – тренер по рукопашному бою и по боксу. Он преподавал в Сольцах и всю нашу семью тоже привлекал. Боксом я занимался с детства, но это было больше похоже на физкультуру. День начинался со спортивных упражнений, папа вводил это в привычку.
Когда я приехал в Новгород, мне хотелось заниматься чем-то интересным, примкнуть к какой-нибудь компании. И я ничего лучше не нашел, чем пойти в спортивный клуб. Начал заниматься боксом и рукопашным боем, общаться со спортсменами.
Я сейчас не считаю это хорошей историей. Рукопашный бой, бокс – то, чем можно жестко травмировать себя. Лучше вовремя уйти, иначе можно пожалеть. Я три года отзанимался, еще повезло, что у меня длинные руки и своя техника. Люди часто идут напором, бьют, как машины. А у меня была выжидающая техника, но все равно частенько попадало. Я получил первый взрослый разряд по боксу, должен был идти в кандидаты на мастера спорта, но вовремя ушел.
Пригодился ли мне бокс в жизни? К счастью, для обороны не пригодился. Но, возможно, для воспитания характера это было полезно.
Мне и в армии было проще. Там выбирали тех, кто сильнее, и меня сразу сделали командиром отделения. Служил я в космических войсках под Петербургом.
Особо про период с шестнадцати до восемнадцати лет рассказывать нечего. Спорт, учеба, знакомства, компания, соответствующая возрасту. Я не знал, чем конкретно заниматься, только знал, что мне нравится путешествовать.
Если бы мне сказали в то время, что я поступлю в семинарию или буду жить в монастыре, – я бы не поверил.
Через десять дней после выпускного в колледже я сам пошел в военкомат. Меня должны были позже забрать, но я решил пораньше отслужить, чтобы уже вернуться и не думать об этом. Я успел немного поработать в турфирме, и меня призвали.
В армии, конечно, было тяжело. В основном из-за режима: сплошной «день сурка». Первые три месяца прямо ужас как время тянется. Наверное, из-за этого у меня началась рефлексия, размышления о своей жизни.
У нас была очень хорошая часть, спокойная, элитная, можно сказать. Со мной служили ребята в основном с высшим образованием. С ними было интересно. У всех какие-то планы на жизнь: кто-то собирается юристом работать, кто-то жениться. Я один такой – непонятно куда.
В том году случился кризис в сфере туризма, стали закрываться турфирмы, появлялись онлайн-агрегаторы. Я позвонил в свою турфирму, и мне сказали, что бессмысленно возвращаться, они тоже будут закрываться.
И вдруг пришла мысль: «Что же я буду делать дальше? В турфирму возвращаться не могу, идти работать – ничего не умею. Я же батюшкой хотел стать в детстве. Интересно, а в семинарии как?»
Не знаю, откуда эта идея появилась, без каких-то долгих предварительных размышлений. И вот стою на дежурстве, весенний вечер, дождь, мне очень грустно. И то ли мне позвонили, то ли я позвонил кого-то поздравить. Телефоны у нас были запрещены, но как-то я вышел на связь. На проводе протоиерей Михаил Бирюков, настоятель храма в Сольцах. Отец Михаил для меня авторитет с самого детства. Мы разговорились, он спросил, как дела, я с ним поделился. И вдруг он тоже говорит: а не подумать ли тебе о семинарии?
Не знаю, почему он позвонил мне именно в тот момент. Его предложение было вторым звоночком, вторым призывом для меня. Мне оставался до конца службы месяц или полтора. Может быть, со стороны кажется, что это простое совпадение, но я стараюсь в жизни обращать внимание на такие совпадения.
Смотрели фильм «Начало» с Леонардо Ди Каприо? Там специальные люди опускаются на разные уровни снов и вкладывают человеку мысль в голову. И она потом у него развивается. Отец Михаил, как один из тех спецов, вложил мне мысль про семинарию, и я стал ее раскручивать. Он мне говорит: «Что ты теряешь? Ты же всегда хотел стать священником». В принципе да. Отец Михаил: «Надо отучиться в семинарии, сложно, конечно, но жизнь надо менять. Из армии придешь и начнешь жизнь с совершенно чистого листа, тебя ничто не держит – ни работа, ни семья. Попробуй полгода поучиться, уйти всегда успеешь». Думаю: «А ведь на самом деле интересно».
И вот служба подходит к концу, прощаемся с ребятами, все спрашивают, куда я иду, а мне нечего сказать, еще не уверен ни в чем. Все возвращаются на свои места – бизнесмены, юристы, студенты. Такие счастливые, а у меня полнейшая неопределенность.
Еще такой момент – в армию меня провожала целая толпа друзей, человек тридцать, весь вокзал кипел. А возвращался – никто не встречал, у всех свои заботы. Я думал, столько друзей, а никому до меня дела нет. Пустота.
И все-таки я решил, что буду поступать в Смоленскую семинарию. Отец Михаил из Смоленска, учился там в семинарии и мне предложил. А я-то что, я согласен, я даже не знал, что есть какие-то другие семинарии.
Отец Михаил скинул мне список вопросов, я начал готовиться. После армии было сложно, за год у тебя мозг отвыкает от других задач, тяжело усваивать материал заново.
Пришлось вспоминать Ветхий Завет, Новый Завет, правила русского языка. Представляете уровень вопросов для поступления в семинарию? За два месяца надо было все это подготовить. Отец Михаил говорил, что со Смоленской семинарией проблем не будет: «Будешь там помогать, дворником в крайнем случае поработаешь».
Короче, подготовил документы, занимаюсь. Осталось получить резолюцию от правящего архиерея, чтобы поступить.
Встречаемся с митрополитом, это было 2 августа, день Илии Пророка, престольный праздник в нашем храме. Отец Михаил подводит к владыке: «Вот, Сергий хочет получить благословение на поступление в Смоленскую семинарию». А владыка меня до этого ни разу не видел и говорит: «У нас же есть духовное училище в Новгороде, зачем ехать в Смоленск? Оставайся здесь!» Я даже не представляю, какое у меня было выражение лица. Я и не знал о существовании новгородского училища! И планировал именно в Смоленск!
В общем, митрополит предложил мне подумать. Сказал, что и ему надо со мной познакомиться. И добавил: «Поучишься в Новгороде, а потом поедешь поступать в Санкт-Петербургскую семинарию».
Я пришел домой расстроенный: были одни планы, а тут в одночасье все поменялось. Отец Михаил успокаивает: «А что поменялось? Так же полгодика поучишься, посмотришь, если что, уйдешь».
Новгородское училище находится в Юрьевом монастыре, это очень древняя обитель. Приезжаю я туда, а там студентов практически нет. Из очников только Михаил Рыжов, мы потом с ним вместе в Петербургской семинарии[4] учились. Мише семнадцать, он для меня маленький, я-то уже из армии пришел. Думаю: «Так… и что тут со мной будет, в этом детском саду?!»
Сидим с Мишей вдвоем, пустой класс, заходит нынешний митрополит Звенигородский Арсений (Перевалов), который был тогда еще иеромонахом Арсением, и говорит: «Я вас поздравляю, но и сочувствую». Рассказывает, какие правила – жить в монастыре, выходить по разрешению, выполнять послушания. Мы спрашиваем про каникулы, он смеется и говорит: «А у вас нет каникул».
И я думаю: «Что это?.. Ладно, месяц поживу здесь и уйду, если что».
Заезжаем в монастырский корпус, а это старинные стены, кельи практически в крепостной стене. Везде камень, холодно, неуютно. Я помню свое ощущение: страшно, странно, не по себе, не знаешь, что дальше будет…
Сейчас расскажу, как жизнь в монастыре строится.
В общей сложности нас там жило шесть человек. Из-за того что мало насельников, студенты выполняют полностью всю работу – и в трапезной дежурят, и псаломщиками читают, и на клиросе поют. Утром и вечером молитвы с отцом Арсением. Начинаются в 6.30 или в 7.00. Вычитывать нужно все по уставу, служба по полному чину. Отчитал – в трапезную, потом на послушания, вечером еще на учебу сходил, днем снег почистил, если зима. После учебы приходишь в келью, делаешь какие-то задания. Это понедельник.
Утром встаешь рано, идешь в трапезную. Накрываешь на столы для групп, а группы бывают по 150 человек, по 200. Картошку можно было чистить часов шесть не переставая. Просто чистишь и чистишь чанами, по пять, по шесть ведер. Я такого даже нигде не видел. Как это можно вынести? Но потом привыкаешь. Думаешь о чем-нибудь. Я, например, чистил и думал о том, как и куда я оттуда уйду.
После учебы вечером идешь на ужин накрывать. Потом все убираешь и готовишь к завтрашнему дню. Это вторник.
В среду ты едешь с митрополитом на выезд. В четверг ты снова можешь с митрополитом быть на выезде – службы. А в пятницу – опять трапезная, все то же, что в понедельник. И вот так по кругу.
У нас не было ни одного выходного месяцами, и мы радовались просто тому, что после выезда с митрополитом есть время в город выйти.
Первые два месяца было очень тяжело, прямо очень. Не знаю, с чем сравнить, только с армией, наверное. Меня никто не обижал, но привыкнуть ко всем церковным правилам, усвоить, кто есть кто и как к кому обращаться, брать на все благословение было трудно.
И если говорить о диалоге с Богом, он у меня почти отсутствовал. Я себя все больше жалел и Богу жаловался. Что после армии пришел сразу снова в такую дисциплину, как это несправедливо. Бога обвинял, что так сложились обстоятельства.
Но прошло полгода, и я не стал уходить. Почему? Непонятно почему. Переосмыслил какие-то вещи.
А на втором году обучения совсем по-другому все воспринималось. За два часа почистишь картошечку быстренько, сходишь в зал позанимаешься, книжку возьмешь почитаешь…
Мне стало нравиться учиться. В колледже нам скучновато преподавали. А здесь будто открылась новая дверь – стало интересно узнавать богословие, евангельские истории, научные подходы. Я стал понимать, насколько я «серый», что ничего не знаю. Не то что о Боге, а вообще в целом. Мне захотелось все наверстать, появилась цель – поступить дальше в Санкт-Петербургскую семинарию.
На третий год обучения уже сидишь, чем-то рутинным занимаешься и всякие интересные вещи, которые по учебе услышал, обдумываешь: «Так, что нам говорил отец Сергий на богословии?» – или лекцию какую-нибудь слушаешь. То есть в каждый период по-разному одно и то же воспринималось. Постепенно начинаешь развиваться, формировать собственное мировоззрение.
Монастырская жизнь – это целая громадная система, сложно все передать. Я рассказал наш график – это первое, что меня поразило. Да, было сложно найти свободное время, но я заметил такой парадокс: чем меньше свободного времени, тем ты больше его ценишь. И учишься разумно заполнять редкие пустоты.
Я в принципе не люблю прожигать время. Если оно было свободным, я не смотрел какие-нибудь сериалы, а читал. Если вдруг появлялся свободный день, я сразу ехал домой, на природу. Драгоценное время, мы очень ценили его.
Постепенно я стал воспринимать монастырь как какой-то райский уголок, как любимую дачу. Сейчас приезжаю туда – мне все нравится, так уютно, и все так по-доброму ко мне относятся… И о времени учебы в училище самые хорошие воспоминания остались.
Там и правда райское место. В каких бы монастырях ни был – в Петербурге, в области – нет таких мест, как Юрьево. Монастырь неотреставрированный, и мне это ближе. Когда реставрируют обитель, она теряет облик, становится какой-то искусственной, что ли. Мне больше по душе древность, пусть даже неотесанная. Юрьев мне нравится такой, какой есть.
К концу второго курса монастырь стал для меня родным домом. Ходил по нему и чувствовал себя частью этой обители, частью команды.
Кто был для меня важен в тот период? Мы очень много времени проводили с нашим правящим архиереем – митрополитом Новгородским и Старорусским Львом (Церпицким), он много общался с нами. Протоиерей Сергий Золотарев у нас вел лекции, мы с ним часто беседовали. Владыка Арсений вел курс «История древней Церкви». Это достойные люди, от каждого я получил что-то ценное.
Это было на первом курсе училища. Стою на службе, ко мне подходит иподиакон митрополита и говорит: «Фотограф заболел, мог бы ты сделать пару кадров?» И дает мне какую-то камеру. Я сделал кадров шесть-семь на авторежиме.
До этого я никогда не снимал. Помню, в тот раз на службе было темно, на фото получилось много желтого цвета. И через пару дней мне снова: «Слушай, владыка благословил тебя, будешь фотографом». Дали камеру, я начал снимать на службах. Без всякого обучения.
У нас служил монах, который раньше возглавлял пресс-службу СПбДА. Он мне стал показывать фотографии на сайте академии и объяснять: «Вот, нам нужны такие же фото». Я стою и думаю: «Что? Как? Я вообще не понимаю, как это делать». Но задача была поставлена.
Конечно, для меня поначалу это тоже было трудно. «Ютуб» смотрел, каких-то фотографов знакомых находил, советовался, общался. Начал тренироваться, обрабатывать. Свободное время после картошки тратил на это. Попробовал пейзажи фотографировать, монастырь, стало получаться. Люди начали хвалить, а внешняя поддержка всегда работает – и мне захотелось еще больше трудиться.
Когда я научился достаточно неплохо фотографировать, мне предложили выбрать новую технику. Купили хороший фотоаппарат, и я уже начал показывать мастерство. Просто брал камеру, выходил на улицу, фотографировал машины, людей. Красиво! Мне стало это нравиться.
Когда начал снимать, в социальных сетях подписался на разных тревел-фотографов, стал брать у них курсы. Помню, один курс стоил 2,5 тысячи, я на него долго копил, потому что особо заработков у меня не было. Некоторые тревел-блогеры снимали с квадрокоптера в горах – красотища! Я понял, что хочу поехать в горы, я их никогда не видел.
Мы жили без каникул, а как несколько дней выдавалось – я куда-то старался съездить. Сначала мы съездили с братом в Карелию, посмотрели. А на зимние каникулы я решил поехать на Эльбрус, хотя было всего три дня свободных. Это, конечно, странно – ехать на три дня на Эльбрус. Билеты, вложения. Но у меня просто не было другой возможности. Мне давно хотелось на Эльбрус, я долго лелеял и вынашивал эту мысль, быть может, даже и за чисткой картошки.
Мою идею никто не поддержал. Брат сказал: «Что я там буду делать три дня?» И я решил один ехать. Накопил денег, купил билеты и с рюкзаком отправился в Кабардино-Балкарию, на Эльбрус.
Сидя в аэропорту, смотрел видео, как кататься на сноуборде, потому что раньше никогда не пробовал. Только в детстве видел в кино. С какими-то бабульками на маршрутке с кастрюлями добирался из Минеральных Вод до Эльбруса. Меня заселили в хостел, где жили десять парней из Дагестана, они там ремонт делали, и я один среди них славянской внешности.
Вспоминаю, так все странно было! И так интересно. По сути, я на самом Эльбрусе провел полтора дня. Первый раз, когда взял напрокат сноуборд, конечно, собрал все кочки. Но потом быстро научился. Могу посоветовать: если хочешь научиться, нужно сразу ехать на большую гору. Потому что, когда ты находишься наверху на такой горе, нет других вариантов спуститься вниз. Тебе просто надо смотреть, как другие едут, и ехать.
Теперь каждый год вырываюсь – на Эльбрус, Домбай, Архыз. Горы – это моя любовь. В горах я чувствую, что ближе к Богу. Иногда ухожу от всех подальше, от фуникулеров, кафе, людей. Ухожу и благодарю Бога за то, что вижу такую красоту, что Он меня сподобил. Там совсем по-другому ощущается присутствие Бога. И проблемы кажутся не проблемами…
У меня есть мечта – хочу на Камчатку съездить, на вулканы. Я вообще люблю «дикие» экспедиции. Антарктика, пустыни какие-нибудь, мне все это очень нравится.
Но тревел-блогером точно не стану: я даже не так часто беру фотоаппарат, стараюсь глазами все запомнить. Потому что камера все равно отвлекает. Фиксируешь внимание на настройках, на свете, ловишь момент, думаешь, чтобы человек прошел красиво, тень отбросил… А когда я просто сижу без телефона, без камеры, я впитываю, запоминаю, записываю информацию на подкорку, чтобы потом вспомнить…
Раньше было негласное правило, что любой, кто является выпускником Новгородского духовного училища, поступает на третий или на четвертый курс в СПбДА. И я был уверен на 100 %, что поступлю на третий курс. Мне даже владыка Лев сопроводительное письмо написал – рекомендуется взять на третий или четвертый курс.
Я усиленно готовился, и в целом у меня знания были очень хорошие для абитуриента. Прихожу в академию, встречаюсь с епископом Амвросием, который на тот момент был ректором, а сейчас митрополит Тверской и Кашинский. И вдруг он говорит: «Тут у вас сопроводительное письмо на четвертый курс. Но мы не можем вас взять на старшие курсы, потому что академия аккредитована как светский вуз». То есть буквально на год раньше я мог поступить, а сейчас уже нет!
Я говорю: «Владыка Амвросий, ну пожалуйста, я так трудился, можно хотя бы на второй?» Он говорит: «Мы с тобой на рынке, что ли? И почему ты уверен, что мы тебя вообще возьмем?» Я очень сильно расстроился. Такой путь долгий. То в монастыре надо было жить, теперь тут все заново. Я уже взрослый, мне 24 года, со мной вместе поступают 17-летние школьники…
«Ладно, – думаю, – что ж…» А владыка говорит: «Если будем брать, то только на первый курс». Я опять подумал: «Полгода отучусь и уйду». У меня уже правило отработанное.
В комнате с «малышами» было, конечно, тяжело, мы постоянно ругались. Они хотели общаться после отбоя, не убирали комнату. А я для них уже как взрослый скучный дядя, который хочет порядок и спать.
У меня ведь в монастыре была большая отдельная комната. Мы с Мишей еще потом выпросили спортзал, закупили тренажеры, да там вообще жизнь была как в лагере! Все, что ни попросим, нам покупали, в границах разумного, конечно. Диван, ковер, цветы – все было красиво и по-домашнему.
Приехал сюда, а тут в комнате восемь человек. Тяжело. Но потом привыкли друг к другу.
Я пришел и сразу озвучил: «Хочу быть фотографом». Меня долго не брали, говорили: «Куда ты торопишься?» Прямо как в алтарь, когда я маленьким был. Но я же воспитывался как фотограф на академических фотографиях, смотрел на них и думал: «Ну вообще! Я тоже так хочу снимать!» Для меня это казалось единственным спасением, раз уж снова на первом курсе – так хоть с камерой!
Наконец меня взяли фотографировать. И, конечно же, после полугода учебы желания уйти не осталось. Меня очень вдохновляли некоторые преподаватели. Протоиерей Евгений Горячев – как он красиво говорит, какие цитаты приводит. Он умеет заинтересовать, я сразу стал книги искать, читать, даже стихи начал учить. Еще мне очень нравился Иван Николаевич Судоса, он разряжал наши напряженные будни отменным юмором.
Что меня еще вдохновило в первый год обучения – это Великий пост в академии. Только весна начинается, солнечные лучи после темного периода проступают сквозь окна… Я стоял впереди перед иконой «Знамение», у нас у каждого в храме негласно есть свое место. Я слушал, молился, размышлял, лекции иногда обдумывал – службы длинные. Именно тот пост как-то особенно запомнился, прямо сказочный период. Солнце, тишина, покой, первая весна в Петербурге…
Я к Санкт-Петербургу отношение постепенно поменял. Сначала мне город не понравился. Темный такой, какие-то серые, унылые здания, я не понимал, что тут людям нравится. У нас в Новгороде – просторы, зелень, а здесь – машины, дома.
В общем, каждую весну у меня происходит какое-то переосмысление. И в этот раз то же самое получилось. После поста я для себя решил, что, пока меня не выгонят, пока ничего не случится, я буду продолжать учиться, невзирая на то, что начал снова с первого курса. И город я увидел по-другому, почувствовал его…
Плюс развивался по фотографии. Здесь ребята-фотографы были сильные, я у них много чему научился. Сейчас уже у меня у самого подчиненные. И я сделал вывод, что важнее не то, какой ты «крутой фотограф», а то, хочешь ты развиваться или нет. Сейчас в пресс-службе нам проще найти человека упертого, который имеет желание, и научить его фотографировать. Даже с нуля.
Мы и с женой познакомились через фотокамеру. Мы встретились в Никольском соборе. Я фотографировал, заметил ее, она меня, но дальше начался ковид.
Она была прихожанкой Никольского собора – и в это время как раз начала заниматься фотографией. Ее попросили вести социальную сеть прихода. Она стала ходить на какие-то светские курсы по фотографии и смотреть церковных фотографов. Попала как-то на меня, а может быть, специально искала, помня, что я снимал у них в храме. Написала мне, спросила, обучаю ли я. Мы на дистанционке тогда сидели по квартирам – карантин, времени свободного больше.
Я не сразу понял, что это та девушка, которую я видел в Никольском соборе. Отвечаю, дескать, в целом да, но я в Новгороде. Она говорит, что у нее есть подруга в Новгороде, как раз собиралась поехать к ней. Это был июль, и вот она приезжает в Новгород к подруге, мы с ней встречаемся в Антониевом монастыре и ходим часов пять. Я ей все показываю и рассказываю.
Я тогда перешел на третий курс. Полгода мы чисто по рабочим моментам общались. Потом постепенно возникло романтическое чувство, началась любовь.
Она раньше работала в офисе, но, поскольку я прокачал ее навыки по полной, теперь тоже фотографирует.
Вижу я себя священником или работником пресс-службы, фотографом? Я бы сказал, что мой путь обучения и становления еще не закончен. Потому и в аспирантуру поступил. Конечно, в идеале логическое завершение – это рукоположение. Это цель, к которой я изначально шел. Но я хотел бы к ней прийти осмысленно, потому что стать священником – это не просто кадилом махать и благословлять людей налево-направо. Это внутренняя глубокая работа, внутреннее смирение, терпение. Образ жизни.
И тут вопрос ко мне лично. Насколько я готов смиряться, насколько я сам доверяю Богу? Как я буду говорить людям о любви и вере, если сам еще только учусь этому?
При поступлении владыка ректор хорошую вещь сказал: «Сейчас вы пришли абитуриентами, видите, дверь открыта, можете уйти в любой момент, вас никто не осудит. Но если вы, облачившись в священные одежды, уйдете, тогда вас осудит Церковь».
Чтобы не наломать дров, считаю, надо подождать. Возможно, я еще недостаточно созрел как личность, чтобы становиться священнослужителем. Сейчас я фотограф, но это для меня тоже служение Богу. Даже повар в трапезной, который ждет людей со службы, чтобы накормить, тоже служит Богу по-своему.
Как мне удается совмещать учебу, фотографию, руководящую должность в пресс-службе, подработки и обязанности папы и мужа?
У меня достаточно жесткий график, я встаю часов в семь и рано ложусь, часов в одиннадцать. И стараюсь полезно время заполнить. Со стороны кажется, что все успеваю. Но на самом деле какие-то вещи проседают. Действительно сложно все совмещать, может быть, надо больше времени уделять учебе, семье. Но я стараюсь. Стараюсь сильно не распыляться.
Иногда ловлю себя на мысли, что слишком себя загоняю, жизнь проходит, как пшик, даже не замечаю, как дочка растет. Как-то смотрел одного православного психолога, он советует каждый час ставить будильник, останавливаться и созерцать действительность. Я будильники не ставлю, но часто, шагая по Петербургу, останавливаюсь и смотрю, как красиво вокруг. Солнце, дождь, снег – за все слава Богу.
ВИТАЛИЙ ДЁМИН
русский, с детских лет жил в США. Поступил в Санкт-Петербургскую духовную академию, уже поучившись и поработав в Америке. Студент четвертого курса, женат.
Мы переехали из России в Америку, когда мне было два года. Сначала мы жили в Бостоне, штат Массачусетс, мама там училась в университете. Мы ходили в баптистскую церковь, но довольно редко. Мама была в то время не очень активно верующей, но все-таки приучала меня молиться перед едой, перед сном и так далее.
Потом она вышла замуж за Джима, американца, и мы переехали в Северную Каролину. Когда мне было девять лет, родился мой брат Грегори. Его отец Джим – это человек, о котором я несколько раз пытался писать рассказы. И всегда они не получались, потому что, когда читаешь, думаешь: это вымысел, такого не может быть. Но это правда.
Если долго подбирать слово, то можно назвать его самодуром. При этом он посещал церковь, то одну, то другую – и мы за ним прыгали по разным церквям. Потому что он вспыльчив, на кого-то там разозлится, поругается с пастырем, мы уходим. Баптистские, харизматические церкви, туда-сюда.
Однажды Джим купил себе хитон и вышагивал с палкой, говоря всем, что он пророк и общается с Богом. Казалось, что он психически ненормальный. Но все эти странности проявлялись только дома, днем он спокойно ходил на работу.
Его любимая тема конца света все детство висела над моей головой. Он считал, что Антихрист появится из России, а раз я из России, то он подозревает, что я Антихрист. Пока я был маленьким, он просто меня гонял. Тарелками кидался и так далее. А в подростковом возрасте, когда я мог дать сдачи, начались серьезные конфликты.
В общем, атмосфера моего детства очень сильно оттолкнула меня от всего духовного.
При этом какая-то привычка молиться некоторое время оставалась. Но в четырнадцать лет – я помню конкретный момент, я ехал тогда в автобусе, – я решил: все, больше в Бога я верить не буду. Больше молиться не буду. Это все ерунда. И я прекратил молиться усилием воли.
Наверное, это была обида. Обида на Бога. Я хотел, чтобы Он спас меня от этой ситуации. Чем старше я становился, тем больше конфликтов было между мною и отчимом. Пару раз даже пришлось вызывать полицию.
Но, слава Богу, когда мне было шестнадцать лет, мама наконец-то устроилась на хорошую работу и смогла позволить себе уехать от мужа.
Мы переехали в штат Вирджиния, в пригород Вашингтона. Я пошел в новую школу, увлекался музыкой, литературой, поэзией. Писал стихи, прозу, играл на гитаре. Весь такой эксцентричный, творческий, с разноцветными волосами, в кожаных штанах…
Забыл рассказать, что за пару лет до переезда, когда мне было лет тринадцать-четырнадцать, мама уговорила Джима некоторое время походить в православную церковь. Примерно полгода мы туда ходили, я пономарил. Там мне нравилось больше, чем в протестантских церквях, – не было ощущения, что это просто какой-то социальный клуб. Служба имеет свою структуру, есть какие-то важные моменты. А в баптистской церкви, например, большая часть богослужения – это проповедь. А тут запах ладана, дым, пение. Священник в облачении, а не просто в галстуке.
Воскресную школу вел отец Андрей Стивен Дамик, тогда диакон. Сейчас это достаточно известный в православных кругах священник, он записывает популярные подкасты. Отец Андрей очень хорошо контактировал с молодежью, даже со мной, несмотря на весь мой подростковый нигилизм.
Священник этой церкви беспокоился, что я гот, но мне просто нравилась эта эстетика.
После переезда мама продолжила ходить в православную церковь, а я нет. Потом она снова вышла замуж – за Рэнди. Мне было восемнадцать, я заканчивал школу. Этот вариант был помягче, чем Джим, но все-таки у нас не очень хорошо сложились отношения.
После школы я устроился на работу и съехал от них, снял комнату.
Я работал в магазине проката видеофильмов и даже стал главным менеджером этого магазина – в девятнадцать лет. Тогда был популярен поэтический слэм (slam poetry) – что-то между поэзией и рэпом. Вашингтон был центром этой формы искусства. Я выступал, формировал рок-группы, нормально зарабатывал и жил в свое удовольствие. А еще писал и даже публиковал рассказы. Меня всегда интересовала литература и всегда нравилось писать.
Рано или поздно этот творческий панковский период должен был закончиться. Не могу сказать, что это было плохое время, но все-таки ему сопутствовало слишком много алкоголя. А после выпивок на меня нападали депрессии.
Я начал больше пить, когда у меня в личной жизни все пошло наперекосяк. Довольно долго, с семнадцати до двадцати четырех, у меня были отношения с девушкой. Но постепенно наши пути совершенно разошлись. Я жил свою панковскую жизнь, а она к этому времени уже в аспирантуру поступала. Мы расстались, она переехала в другой штат, это было очень больно.
Однажды я в баре с кем-то подрался. Вызвали полицию, нас арестовали, и я одну ночь провел… не знаю, как это называется, не совсем тюрьма… Наверное, «обезьянник», я слышал такой термин, – где пьяных в одну комнату скидывают и они там сидят.
Не то чтобы это было огромной трагедией. Через два дня я вышел и отправился домой. Но это стало в некотором смысле поворотным моментом. Я сидел с какими-то пьяницами, кругом воняло, там туалет в углу. И вдруг в первый раз осознал, что не смогу отсюда выйти, если даже захочу подышать воздухом. Меня просто не отпустят. И это было страшное чувство несвободы.
Когда я вышел, у меня появилась мысль: я больше не сижу в обезьяннике, но все-таки как будто то же самое. Я сижу в тюрьме своих плохих привычек…
Примерно тогда снова начались мысли о Боге. Но о другом, скажем так. Я начал читать буддистскую литературу. Думаю, это стандартный путь для людей, которые имели антирелигиозный настрой, но искали что-то духовное. В буддизме нет иерархии, он не связан с государством или родителями, что для молодежи важно. Но довольно быстро мне стало понятно, что буддизм – не то, что я ищу.
Дальше случилась такая интересная вещь – может быть, звучит неправдоподобно, но это правда. Я пошел в библиотеку, послав «в небо» молитву, не обращенную ни к кому конкретному. Просто чтобы меня направили к нужной книге. И среди стеллажей мне выпала, как в рулетку, книга Томаса Мертона «Семиярусная гора».
Мертон – католический монах, и его книга – духовная автобиография. Как у Блаженного Августина. Эта книга произвела на меня очень большое впечатление. Она написана без излишней «патоки». Он на самом деле умеет хорошо писать. Для меня было важно, что, став монахом, он сохранил свой талант. Я даже не знал, что это возможно.
Я считал, что все христиане немножко, мягко сказать, примитивные. Теперь мне кажется, что это глупая мысль, потому что я знаю множество гениальных христианских мыслителей. Но для меня лично это был первый контакт.
Пришло понимание: быть христианином не означает, что тебе придется свою личность, свои интересы, свой, например, как у Мертона, юмор и даже сарказм в себе изживать. Я думал, если ты станешь христианином, то все это аннулируется. Стоишь такой в церкви с поднятыми руками и улыбаешься всем.
После Томаса Мертона я стал читать Достоевского «Преступление и наказание». И тоже получил очень сильное впечатление. Сначала зацепило то, что у меня жизнь была похожа на Раскольникова. В какой-то маленькой комнате, бедный, денег нет, в депрессии. Но что отличает Достоевского от нигилистической литературы того времени – у него в конце есть свет. И этот свет – Христос.
Для меня стало важным, что такой серьезный писатель, классик, пишет о Христе. Его читают и любят образованные, культурные люди. И он пишет о Христе не с какой-то усмешкой, а как о конкретной Личности.
У меня есть такая особенность: если мне какой-то писатель или какой-то музыкант очень нравится, я у него все перечитываю или переслушиваю. Так что за пару месяцев я почти все книги Достоевского прочитал в переводе на английский. И с того времени начал потихоньку считать себя если не христианином, то человеком, который хотел бы стать христианином.
Однако прошло еще несколько лет, прежде чем я стал постоянным прихожанином.
О том, как я оказался в православной церкви, я написал рассказ, который опубликовали в журнале Санкт-Петербургской митрополии. Я хочу привести здесь ту его часть, которая относится к моей первой православной Пасхе.
Мой приход в Вирджинии был скромным – переоборудованная парикмахерская в торговом центре по соседству с мексиканским рестораном. Это может показаться необычным для российского менталитета, но в Америке такое не редкость. Православие имеет там незначительное присутствие на огромном религиозном ландшафте. Декларирование себя православным (Orthodox) в США часто вызывает недоумение, многие путают его с ортодоксальным иудаизмом (Orthodox Judaism). Однако в американском православии есть своеобразное очарование – чувство принадлежности к скрытой заветной общине.
Но для своей первой Пасхи в качестве утвердившегося православного христианина я жаждал более грандиозных, более русских впечатлений. Возможно, выходить за пределы знакомого прихода было ошибкой, но величие и историзм собора святого Иоанна Крестителя в Вашингтоне, основанного почитаемым святым Иоанном Шанхайским в 1949 году, вызывали сильное притяжение.
Когда я вышел из подземного лабиринта метро тем вечером, было влажно и холодно. Одинокие фигуры двигались под янтарным светом уличных фонарей. Таунхаусы, скромный торговый центр, двухполосная дорога. Тишину нарушает лишь шипение проезжающих машин.
Направляясь на юг, я шел по тротуару, удаляясь от флуоресцентного гула станции метро. Вдруг я услышал крик: «Эй!»
Поначалу я решил, что голос обращен не ко мне, и не остановился. Однако голос, сопровождаемый звуками приближающихся шагов, продолжал: «Эй, парень, подожди секунду!» Я обернулся и увидел мужчину, спешащего ко мне.
Ему было за 50, в волосах и бороде сквозила седина. Безразмерная зеленая куртка болталась на худой фигуре, хромота придавала походке неровный ритм.
Дойдя до меня, он начал бессвязный рассказ о своей дочери. Они должны были встретиться в автобусе, прибывающем в Вашингтон, но по какой-то причине все его вещи – телефон, бумажник – оказались у нее. Посыл был ясен: ему нужны деньги. Недолго думая, я привычно ответил, что был бы рад помочь, но у меня нет с собой наличных.
«Не волнуйся, парень, – сказал он, жестом указывая в сторону входа в метро. – Там есть банкомат».
Я внимательно смотрел на него, вспоминая слова Христа из Евангелия от Луки: «Давайте, и вам будет дано». Я достал из рюкзака бумажник, на лице мужчины засветилась улыбка, обнажив ряд кривых зубов.
«Видишь, парень, – сказал он, – я знал, что с тобой все в порядке. В наше время люди забывают друг о друге, понимаешь? Как те расисты, которые бросают тебе один доллар. Что мне делать с одним долларом, чувак?»
Моя рука зависла над открытым бумажником, в котором лежала одинокая долларовая купюра и десятка. Вздохнув, я вложил десятку в его ладонь и ушел, прежде чем он успел попросить у меня переночевать или угостить ужином в ресторане.
Взгляд на телефон подтвердил мои опасения: я почти опоздал на свою первую пасхальную службу. Встреча не выходила у меня из головы, меня мучило чувство сожаления. Хотя потеря десяти долларов не привела меня к финансовому краху, но на эти десять баксов я мог бы купить новую книгу или приличный обед. Вспомнив об обеде, я почувствовал голод, к тому же как раз проходил мимо ярко освещенной рекламы нового гамбургера с кленовым сиропом и соусом барбекю. Вместо того чтобы размышлять о жертве Христа, я думал о деньгах и гамбургерах.
Примерно через двадцать минут, когда я поднимался по пологому склону, наконец показалась церковь. Это редкое для Америки зрелище – православная церковь, которую сразу же узнает приезжий русский или грек. Здание построено из красного кирпича, а его архитектура отражает русско-византийский стиль XVII века. Позолоченные луковичные купола, украшенные трехконечными крестами, устремляются в небо.
Из дверей церкви высыпало множество людей, они стекали на ступени, словно водопад. Узкая, обсаженная деревьями улица, непривычная к такому скоплению, гудела. Полицейские на стратегических углах с выражением терпеливого недоумения направляли машины парковаться чуть дальше. Несмотря на оживленную обстановку, толпа была необычайно сдержанной, без типичных для больших собраний громких разговоров.
Пока я пробирался сквозь нее, во мне бушевал ураган эмоций. Это и стыд за опоздание, и скрытая обида за то, что мне казалось осуждением со стороны окружающих. И все же, как только я переступил порог церкви, теплый воздух и клубящиеся благовония окружили меня, словно утешительные объятия.
Аромат ладана, густой, мускусный, заполнил всего меня, на мгновение заглушив шум в голове. Мои шаги замедлились, напряженное тело начало расслабляться.
Внутри церкви тьма сгустилась у стен, как тяжелый саван. Единственное освещение исходило от алтаря, где священник стоял с пасхальным трикирием, окруженный его сияющей аурой, – одинокий силуэт в ореоле света. Даже издалека его высокая старческая фигура с белыми волосами и бородой поражала – словно ожившая икона. Нежная мелодия заполнила пространство, в ней угадывались слова сначала на английском, а затем на церковнославянском. Профессиональный хор был совсем не похож на маленькую группу любителей в моей церкви в Вирджинии.
Затем свет стал передаваться от свечи к свече, люди прикасались пламенем друг к другу, и тьма начала отступать, вытесняемая дюйм за дюймом неумолимым приливом света. Пламя, словно рой светлячков, открывало красоту этого места. Фрески, бывшие только что лишь намеками во мраке, расцвели в яркие повествования. Я увидел изображение жития Иоанна Крестителя – его рождение, проповедь, крещение Христа – в цветах настолько насыщенных, что, казалось, они сейчас отделятся от стены. Но самым величественным зрелищем, медленно раскрывающимся под наступлением света, был иконостас. Каждый ярус разворачивался, как страница иллюминированного манускрипта. Золотые нимбы пульсировали внутренним светом, лица святых и ангелов были изображены с душераздирающей нежностью.
С каждым мгновением свет усиливался, постепенно оттесняя тени, пока они не скрылись в самых дальних уголках. В мерцающем свете женщина, чье лицо было частично скрыто тенями, заметила, что я без свечи, и молча протянула ее мне. Я зажег пламя, борясь с невидимыми потоками воздуха, пока мы выходили из дверей церкви. Выйдя в ночь, я стал частью преображенного целого, огненной реки, разлившейся по территории церкви. Прихожане смешались с хором, а их голоса слились в ликующую какофонию, когда они запели попеременно на английском и церковнославянском: «Христос воскресе из мертвых, смертью смерть поправ…»
Наш путь обрамляли низкие силуэты многоквартирных домов. Каждое окно стало неожиданной сценой, освещенной изнутри теплым домашним светом. На их фоне я видел мимолетные фигуры: женщину в ночной рубашке с темным ореолом волос вокруг головы, ребенка, высунувшегося по шею из окна своей спальни, пожилого мужчину с задумчивым выражением лица. Мне было интересно, что они видят со своих точек обзора. Воспринимали ли они процессию как зрелище, как красивую аномалию в однообразии ночи? Слышали ли они единые песнопения на чужом языке, разносящиеся вокруг, задавались ли вопросом об их смысле? Или, возможно, это просто фон для их собственных внутренних повествований, мимолетное любопытство, от которого они быстро отмахнулись перед наплывом своих личных мыслей и забот?
Мы вернулись в церковь, голос священника гремел: «Христос воскресе!», а прихожане на множестве языков громогласно отвечали: «Воистину воскресе!»
Служба продолжалась, приближая момент, которого я с нетерпением ждал, – причастие. В храме, которым я стал, жертва была принесена заново. Христос, во мне возрожденный, распятый и воскресший. Чувство покоя, глубокого и всеобъемлющего, опустилось на меня, смывая тревоги, липкие, как паутина.
После службы священник обратился к прихожанам, выразив благодарность за их молитвы и терпение. Он объявил о пасхальной вечерне, утренней литургии в понедельник и детском пасхальном шествии, если позволит погода. Кроме того, в доме одного из прихожан запланирован прием с похлебкой; участникам предлагается принести что-нибудь с собой, хотя присутствовать и быть накормленными могут все.
Общей трапезы после службы не было, трапезная была просто слишком мала, чтобы вместить пасхальную толпу, и, честно говоря, я бы все равно не остался. Мощное чувство радости, как медленно назревающий взрыв, наполнило мою грудь. Не угрюмая замкнутость, порожденная гневом или отчаянием, а глубокий, экстатический покой, жаждущий уединения.
Улыбнувшись и кивнув знакомой семье из моего вирджинского прихода, я быстро вышел из церкви. Толпа, когда-то бывшая единым потоком, теперь распадалась на отдельные ручейки, текущие каждый в своем направлении. Пробираясь сквозь людей, я направился в сторону метро, но до его открытия оставался час, и я оказался в почти безлюдном «Макдональдсе», приютившемся на боковой улочке.
Стоящие за прилавком подростки передвигались вяло, как живые мертвецы, их фигуры были ссутулены, а веки тяжелы. И все же от этого места исходила странная вибрация. Яркие огни, казалось, пульсировали, как кровь в венах, и все, от сверкающего хрома до аляповатых пластиковых столов и стульев, обладало особой красотой. Я заказал кофе и устроился у окна, наблюдая, как пар поднимается от чашки и размывает отражение. Образ, глядящий оттуда, не совпадал с моим внутренним миром. Мое лицо, немного усталое и изможденное, выглядело ничем не примечательным – маска, скрывающая внутреннее сияние.
Внезапно я уловил движение за своим отражением. Это был бездомный в зеленой куртке, он слегка прихрамывал, когда шаркал через улицу. Наши глаза ненадолго встретились через стекло. На мгновение он, казалось, приостановился, и я подумал, что, возможно, он почувствовал во мне свет. Но затем его взгляд равнодушно скользнул мимо, и он скрылся за углом, оставив меня наедине с моей тихой радостью…
Что же происходило дальше? Человеку, десять лет назад запретившему себе молиться, возвращаться к этому было немножко странно. Но когда священник из нашего храма дал мне молитвослов и посоветовал просто читать его, мне это понравилось. У меня в жизни было много хаоса, а тут появился определенный порядок, на который можно было опереться.
Я начал молиться за тех людей, которые причинили мне какую-то боль, – за Джима, за девушку, с которой мы расстались. Я понял, что весь хаос и нигилизм моей жизни от того, что я носил в себе много обид на этих людей.
И когда я смог попытаться их простить, мне стало легче. Как будто я перестал таскать за собой какой-то груз. Я молился за них и ощущал, что в комнате как будто присутствует кто-то еще.
Это было время, когда я впервые почувствовал Христа. А познав это однажды, тебе хочется все больше и больше контактировать с Ним.
Если человек вырос в православии, для него, возможно, привычно, что есть Бог с конкретным замыслом о тебе. Но, поскольку я много лет очень негативно относился к религии, для меня это было поразительное открытие. И если ты на самом деле в это уверовал, то это должно стать самой интересной вещью в твоей жизни.
Разве можно хотеть изучать что-то еще, кроме этого? Если я верю, что Бог – Личность, которая контактирует конкретно со мной, что я тоже вписан во всю историю спасения мира, что, я пойду изучать бизнес-маркетинг?
Для меня мысль о семинарии была логична: я просто хотел больше узнать о вере. Я всегда немножко боюсь говорить: «Да, я хочу стать священником». Мне страшно на такую высоту замахиваться. У меня непростая личная история, я большой грешник, но, думаю, у меня есть качества, которые могли бы пригодиться для священнического служения. Мне присуща эмпатия, я не осуждаю людей, потому что сам через многое прошел.
Наверное, я хотел бы побыть в этой роли, хотел бы с людьми говорить о Христе, о духовных смыслах.
После Достоевского я погрузился в русскую литературу, хотя до этого абсолютно отошел от всего русского, хотел быть настоящим американцем. Я прочитал всего Толстого, Чехова и в первый раз в жизни заинтересовался Россией. Раньше даже упоминание о России меня раздражало, в голове были обычные стереотипы, как у всех американцев: снег, водка, медведи и так далее.
Один раз, в пятнадцать лет, я ездил с матерью в Россию, но мне особо интересно не было, я хотел быстрее домой. Второй раз я побывал здесь в 28 лет, в то время у меня был, напротив, идеализированный взгляд. Меня тянуло сюда, я умом понимал, что это родина, что в России, наверное, мне будет лучше. Народ более духовный, церкви красивее и с куполами… Но, когда я задумался о семинарии, я сначала решил познакомиться с тем, что ближе, – с Джорданвилльской семинарией в Нью-Йорке.
Здесь я хотел бы привести отрывки из дневника тех лет.
Я сидел на вокзале в Вашингтоне и ждал свой поезд до Нью-Йорка, отправляющийся в три утра. Я читал Евангелие, когда услышал обрывки фраз, доносящихся от женщины неподалеку. Сначала я подумал, что она говорит с помощью гарнитуры с кем-то, но потом мне показалось, что она говорила сама с собой: «Тот извращенец… украл телефон моей дочери… прежде чем убить ее…»
Женщина повернулась ко мне и попросила мой телефон, чтобы купить билет на поезд, так как ее телефон был сломан. Нехотя я дал ей свой телефон. Она позвонила в железнодорожную компанию, купила билет и вернула телефон. Как только она передала телефон мне, ее поведение изменилось: она начала торопливо и оживленно рассказывать про разные вещи, свойственные параноикам, – заговор правительства, педофилия, Ку-Клукс-Клан, вампиры.
Я кивал и отвечал из вежливости, что нужно держаться от таких людей подальше или что-то вроде этого. Однако вскоре понял, что женщина не нуждалась в одобрении, ей просто нужно было кому-то выплеснуть эту информацию. Далее она попросила телефон еще раз, чтобы проверить банковский счет. Я снова дал ей, и внезапно она как будто вышла из транса, вернув себе здравомыслие. Она спросила, сколько стоил мой билет, и, получив ответ, одобрительно кивнула. Мы просидели молча несколько секунд, и она закончила свой рассказ о вампирах-педофилах.
Я встал, надел пальто, рюкзак накинул на плечи.
– Куда вы пошли?
– Хочу размяться, сейчас вернусь.
– Не могли бы вы купить мне бутылку воды? – спросила она, протягивая три доллара.
«Почему я не могу просто спокойно почитать Библию?» – подумал я, чувствуя, что оказался в ловушке.
Автомат с напитками был сломан, и я почувствовал тревогу: что, если я ничего не куплю, она посчитает меня одним из тех вампиров? Я нашел ей воду и принес. Она поблагодарила меня с таким удивлением, словно не ожидала того, что я вернусь.
В поезде я сидел рядом с группой пожилых пассажиров, увлеченно обсуждавших крекеры с сыром. Их жизнь, как мне казалось, наполнена радостями и печалями, но вот они сидят здесь и детально разбирают достоинства крекеров, словно это самый насущный вопрос в мире.
Я прибыл в Ютику в 12.15 пополудни. Два семинариста забрали меня на красном «Додже Караван» – Джеймс, крупный и бородатый, и второй, чье имя я забыл, темноволосый и худощавый. По пути мы остановились в кофейне с оскорбительным названием Wake the Hell Up («Проснись, твою мать!»).
В семинарской трапезной я пообедал салатом со шпинатом, бурым рисом и хлебом с яблочным соусом. Компанию мне составил темноволосый студент, который потом показал мою комнату в общежитии – номер 33. В ней была кровать, шкаф для одежды, книжная полка и письменный стол с ящиками. Окно выходило на заснеженное поле, с карниза свисали сосульки. Я лег и проспал до без четверти четырех вечера.
В 16.20 Джеймс познакомил меня с Николасом, еще одним посетителем и будущим студентом семинарии. Мы встретились с отцом С., деканом студентов, в его уютном, заставленном книгами кабинете. Это был плотный мужчина с длинной седой бородой и шрамом через бровь. Он рассказывал о молодежи, которая впадает в интернет-зависимость и депрессию, считая алкоголь средством спасения. Это ощущалось глубоко личным, как будто он говорил непосредственно со мной. Он удерживал мой взгляд, едва замечая Николаса, и я начал чувствовать тревогу. Он подчеркнул, что без прочного духовного фундамента все занятия здесь будут тщетны.
Декан угостил нас греческим кофе в маленьких чашечках; насыщенный аромат смешивался с пыльным запахом книг. Было 17.30. Снаружи на фоне темнеющего неба вихрем кружил легкий снег. Я испытывал грызущее чувство несостоятельности, как будто мое невежество выставлено на всеобщее обозрение.
Несмотря на заведенный будильник, я проснулся поздно – около десяти утра. Отец Е., директор по приему, прислал СМС в девять утра, предложив мне посетить «Догматическое богословие», и я поспешил умыться и одеться, чтобы встретиться у его кабинета на третьем этаже. В классе я увидел только одного студента, остальные отсутствовали – один был в больнице, двое сопровождали его.
Профессор оказался русским, лет тридцати, с большим животом, длинным носом и взлохмаченной бородой. Лекцию по теологии Оригена он вел по-английски, говорил бегло, но с акцентом. Другой студент, присутствующий на занятии, Моисей, был родом с Лонг-Айленда и получал пасторскую аттестацию, а не полное высшее образование. Отец Е. пришел за десять минут до окончания занятий, за ним следовал Николас, который пробормотал, что «заблудился в книжном магазине».
За обедом около двадцати монахов присоединились к нам в трапезной за супом, салатом, фасолью в томатном соусе и хлебом. Сейчас девять вечера. Снег не прекращался весь день, клубясь под уличными фонарями. Прошлой ночью в странном полусонном состоянии я увидел монаха, сидящего со скрещенными ногами на полу, его лицо было спокойным, глаза смотрели на меня. Я почувствовал успокаивающее присутствие, как будто рука легла мне на плечо, после чего снова погрузился в сон.
Я проснулся в 5.45 утра, чтобы посетить Литургию в шесть часов, но, не услышав никакого шума в общежитии, снова заснул. Окончательно встав в 6.55 утра, я обнаружил, что трапезная пуста.
Моим первым занятием были основы богословия с профессором В. Я ждал с тремя семинаристами до 8.30 утра, далее они решили, что он не придет, и мы все ушли. На улице я столкнулся с отцом С., который объяснил, что профессор В. застрял на дороге из-за снегопада, но будет к девяти утра. Он попросил найти остальных и сообщить им. Это было небольшое задание, но оно помогло мне почувствовать себя причастным.
Я нашел их, пьющих кофе напротив трапезной, и передал новости. Когда занятие наконец началось, оно оказалось увлекательным: профессор В. говорил быстро и без конспекта. Затем последовала литургика, но я с трудом поспевал за ним – профессор, удивительно похожий на Достоевского, казалось, постоянно терял нить повествования.
Позже я зашел в книжный магазин при семинарии и купил банку меда за 20 долларов и экземпляр «Православного догматического богословия» за ту же цену. Снег все еще шел; сугробы были местами высотой по колено, что превращало ходьбу в тренировку. И все же в этом было что-то живописное – заснеженные машины, семинаристы и монахи в рясах. Ощущение такое, будто попал в русский роман.
Но я не мог избавиться от неловкости в общении. Там был семинарист по имени Сет, и люди постоянно говорили, что мы похожи, как близнецы. Я изучал его лицо и задавался вопросом, как я выгляжу для других.
В пять вечера мы отправились на близлежащее кладбище на панихиду. После этого Моисей спросил, когда я планирую вернуться в Джорданвилль.
«Летом, – ответил я, – но не знаю, буду ли я студентом». Он рассмеялся и сказал: «Нет, ты обязан вернуться как студент».
Я еще не упоминал распорядок дня, так что вот он:
5.00 – Полунощница
6.00 – Божественная литургия
7.15 – Завтрак
12.00 – Обед
16.00 – Вечерня и утреня
19.00 – Ужин
19.15 – Малое повечерие
Сегодняшний день начался с истории философии в восемь утра, затем нравственное богословие в десять. После обеда я хорошо поговорил с профессором В. о философии, а затем побеседовал с отцом Е. о практических аспектах поступления сюда.
В 9.30 вечера я готовился к отъезду следующим утром. Что я хотел запомнить – потому что знал, что забуду об этом, как только снова погружусь в будни: здесь, спустя всего четыре дня, мне стало лучше. Что-то внутри окрепло. Я чувствовал, что начал налаживать связи с другими семинаристами, особенно с Моисеем, который вместе с Джозефом отвез меня на следующий день в пять утра на вокзал.
Пребывание в семинарии отдалило меня от моих обычных забот. Примечательно, что сегодня наконец-то перестал идти снег; небо было ярко-голубым и безоблачным.
Около трех лет я ездил между Америкой и Россией и не мог окончательно определиться, где мне лучше жить. В какой-то момент внешние обстоятельства вошли в резонанс с моим внутренним ощущением, и в 2021 году я поступил на подготовительное отделение для иностранцев в Санкт-Петербургскую духовную академию. Так состоялся мой выбор.
САВЕЛИЙ ГОНЧАРЕНКО
поступил в академию после горного колледжа. Приехал из небольшого городка в Башкортостане, учится на четвертом курсе. Женат, служит диаконом в Воскресенском Новодевичьем монастыре Санкт-Петербурга.
В прошлом году мы с Дарией, моей будущей супругой, оказались в тупиковом положении. Она училась в СПбГУ, но по семейным обстоятельствам вынуждена была прервать учебу. А Даша очень любит учиться, первый семестр она закончила с отличием. И такому человеку берут и кислород перекрывают, она без учебы как без воздуха, задыхается.
Дашин город – Грязи, под Липецком, мой город – Сибай, это 600 километров от Уфы. Мы оба – в Санкт-Петербурге. И вот что делать? Уезжать ей на родину? Нам расставаться?
Я не мог себе места найти. Даже начал подумывать об уходе на «заочку», чтобы работать и как-то помогать финансово Дарии. Был еще вариант, чтобы она осталась здесь рядышком работать, а летом снова поступать. Но все эти варианты казались недостаточно хорошими.
Помню, среда, у нас в Духовной академии акафист, я пошел помолиться. После акафиста в голове ни с того ни с сего идея – не надо ее здесь оставлять, не надо ее на родину отправлять. Здесь она будет тупо работать каждый день. На родине она зачахнет, ведь там свои проблемы в семье.
Я звоню своим родственникам и говорю: «Можно к вам Даша приедет?» У меня в родном городе есть свободная квартира. Мы ей берем билеты за свои деньги всем миром, она летит ко мне и живет там несколько месяцев, готовясь к иконописному факультету.
Но получилось, что в тот год на иконописном были очень сильные абитуриенты. И она не прошла по конкурсу. Представляете, второй удар за один год!
В то время как раз в академии был отец Митрофан (Еврокатов), нынешний епископ Нефтекамский и Белебеевский, мой хороший знакомый. Он приехал в аспирантуру поступать. Мы сидим с ним в лазарете в гостях у нашего чудесного медперсонала, пьем чай и ждем результатов поступления. И тут Даша прибегает – в слезах, в истерике. Я не знал, что делать… И вот именно отец Митрофан нашел нужные слова в тот момент, обнял ее, пожалел, сказал то, чего я бы не смог сказать, потому что сам был сломлен.
Пока он ее успокаивал, я взял билеты ей на родину. И пока брал билеты, еще другое решение принял, но никому не сказал.
И вот мы едем на вокзал, я ее успокаиваю, говорю, что будем подавать и в СПбГУ снова, и в Липецк, и в Москву, ты поступишь, у тебя высокие результаты по ЕГЭ. Она садится в поезд, я ее провожаю, а сам втихаря с другой стороны захожу. Поезд уже трогается, и я такой: «Сюрприз, я с тобой еду!» Она сразу реветь, кинулась мне на шею!
Люблю создавать такие сюжеты. Я столько сюрпризов ей уже делал, в этом смысле у меня нет проблем. В результате я провел две недели с Дашей и ее семьей на ее родине, помог восстановить силы и при этом за нее полностью все документы подал. А ей дал время прийти в себя, отдохнуть.
И потом я уезжаю к себе на родину, но не домой, а к владыке Спиридону, епископу Бирскому и Белорецкому на богослужебную практику. У владыки я пробыл две недели, и снова нервотрепка: непонятно, поступила Даша или нет, ей никто не звонит. В итоге звонят сначала из Липецка: «Вы у нас на третьем месте, проходите на филолога по английскому языку». Потом звонят из Москвы: «Вы у нас проходите на исторический факультет».
Я снова думаю, взвешиваю, не знаю, как поступить. В Москву ее тяжело отпускать, этот город точно не для Даши, я считал. Но понимал, что там образование хорошее. И еще один плюс – мы смогли бы чаще видеться, не так далеко от Питера до Москвы… В общем, решили, что пока она едет в Москву просто подать документы.
И вот накануне всенощного бдения на пророка Илию я у епископа Спиридона спрашиваю: «Владыка, что делать нам с Дашей? Куда ей?» Он отвечает: «Я тебе в этих вопросах не советчик. Иди и молись». Потом взял три листочка, написал – Москва, Липецк. А третий – пустой. И сказал: «Иди в собор, читай акафист Божией Матери с каноном, потом жребий будешь тянуть. По жребию и поступите».
Приезжаю я в кафедральный собор, там никого нет, иду в алтарь. Даже телефон в пономарке оставил, настолько мне было уже тяжело от всей этой нестабильности. И вот во время молитвы, я не знаю, чудо это или знак, случился один интересный момент. Вроде пустяковый, такой в любом храме может быть.
Время ближе к вечеру, солнце в противоположной стороне – на западе, и вот острый луч под каким-то интересным углом попадает на лик святого Иоанна Златоуста. И от его нимба падает на Престол Божий и на книжку акафиста, которую я держу. Меня даже трясти начало, такое ощущение чуда… Я понял, что сейчас закончу молиться и Бог все управит.
Дочитал, иду в пономарку за телефоном, чтобы вызвать такси до владыки Спиридона. Беру телефон, а у меня 35 пропущенных от Даши. Я ей перезваниваю: «Даша, у тебя все нормально, что случилось?» А она мне: «Я поступила в Питер». Я говорю: «Подожди, я тебе перезвоню».
Вызываю такси, еду к владыке Спиридону: «Владыка, надо вытянуть листочек». Не сообщаю ему, что она в Питер поступила. Вытягиваю – пустой листочек, третий. Не Москва, не Липецк, представляете? Мне это важно было. Потому что, когда молился, сказал себе – что вытяну, на то и будет благословение Божие.
Так Даша поступила снова в СПбГУ, на корейскую филологию, где она в прошлом году семестр отучилась. Я моментально беру ей билет, она едет в Питер, сдает документы и потом летит ко мне в Башкортостан. И уже на следующий день, 4 августа, мы вместе отмечаем мой день рождения в компании наших близких друзей.
Вот такое пророчество на день пророка Илии мы получили. Полгода нестабильности, сомнений – и в результате все разрешилось наилучшим образом. Маленькие чудеса случаются и сегодня, только надо присмотреться.
Моя бабушка очень верующая, она, можно сказать, сердцевина, центр нашей семьи. Необычный, уникальный по-своему человек. Она всю жизнь была верующей, постепенно и маму привела к вере.
Я рос без отца, детство провел с бабушкой. Естественно, через нее я и попал в Церковь еще в несознательном возрасте. С семи до двенадцати лет уже по своему желанию ходил в храм. Помню, что реально молился, по-своему, по-детски. Была потребность побыть на службе, я стоял, не понимая, что происходит. Правда, чему-то бабушка учила: как правильно креститься, какие-то обрядовые действия совершать. Тогда мне это безумно нравилось. У детей много энергии, им хочется побегать, на одном месте скучно. Я был тоже очень активным, но именно на службах стоял как спичка.
Я вслушивался в молитву, меня успокаивало пение, звон колоколов. Когда постепенно я научился разговаривать с Богом внутренне, своими словами, я начал с Ним строить какие-то простенькие диалоги. Чтобы у моей прабабушки Аннушки было все хорошо, чтобы все были здоровы – самые банальные прошения, но искренние и живые.
Я ощущал, что Бог меня слышит. Это сложное чувство, непередаваемое. Внутри тебя возникает непонятное ощущение, будто тебя взяли и пересадили из этого мира в другой, будто ты за пределы Земли улетел.
Оно и тяготящее было, и теплое одновременно. Иногда я ощущал какое-то внутреннее освобождение. Я живым себя осознавал именно в Церкви, будучи еще маленьким.
Я взрослый уже давно, но уверен, что Бог и сейчас меня слышит. Далеко за примером идти не надо, я только что рассказывал про 2 августа. Я считаю, что Бог тогда точно услышал. И не просто услышал, Он действовал. Это был удивительный опыт осознанной веры.
Не знаю, правильно так рассуждать или нет – у меня молитва часто бывает по вдохновению. И я пока не научился понимать, от чего это вдохновение зависит. Вполне возможно, Господь Сам его дает как благодать. Это может быть молитва в полном одиночестве. Или во время богослужения – горячим живым пламенем.
Кстати, горячая молитва возникает обычно, когда мы что-то просим. Один преподаватель нам говорил, что такая молитва – это борьба с Богом. Когда человек хочет изменить какой-то Божий план о себе, что-то выпросить…
Меня мама всю жизнь учила по-другому молиться, особенно перед поступлением в семинарию: «Ты не говори, что хочу поступить, хочу стать священником. Не надо просить, не надо якать. Ты скажи – Господи, как Тебе угодно, как будет мне на пользу, так и сделай. Какой Ты заложил фундамент и план обо мне, так пусть и будет».
Мы ведь что-то просим у Бога, все хотим, хотим, а Ему виднее, что полезнее для нас. Даже снова взять наш пример. Ведь мы надеялись, что Дария поступит на иконописное отделение, станет иконописцем, потом я буду служить, а она иконы писать. Но если бы Даша тогда поступила на иконописное, она бы сейчас не была моей женой, а я бы не был диаконом. Потому что у нас на иконописном и регентском отделении девушкам можно вступать в брак только на четвертом курсе. А рукополагают только после свадьбы, если не собираешься стать монахом.
В двенадцать лет я начал, как София из романа Юстейна Гордера «Мир Софии», задаваться вопросами. До этого у меня не было вопросов, как будто я жил в естественном для себя мире. Как будто все человечество изначально жило именно так, в вере в Бога, в Вышние силы. Для меня это было нормой. А в двенадцать лет у меня, видимо, мозг начал по-другому работать. Появились сложные вопросы, касающиеся смысла жизни и того, что за ее пределами. Ведь ответов нет.
Как можно быть уверенным в существовании Бога, если мы, пережив опыт смерти, не можем вернуться и рассказать другим людям, что Бог действительно там? Понятно, что есть свидетельства, откровения, но доказательств-то нет. Никто оттуда не возвращался.
Я задавал и другие, скорее философские вопросы. Спрашивал маму, бабушку, и меня не удовлетворяли их ответы. Я плавал в неопределенности, не знал, где истина, где правда. Читал Библию – потому что в споре любил ссылаться на библейские аргументы. Сейчас уже не помню предмета наших споров, но было жарко. Мама уставала от меня. Переходный возраст!
Кстати, другие типично подростковые вещи меня не коснулись. Наверное, потому что всегда был рассудительным, слава Богу, голова оставалась на месте. К тому же построил свое окружение из ребят, у которых были нормальные интересы. Я же знаю, как бывает. Часто человек пытается повысить себе самооценку, показать себя миру, когда вскипает подростковый максимализм. Хочется внимания, гормоны играют. Именно тогда тебя могут и «на слабо» взять, и авантюры какие-то предложить. Ты поучаствовал – и получил одобрение.
Чаще всего это происходит из-за того, что родители не должным образом относятся к детям. Вокруг меня достаточно таких примеров. Родители не дают правильного воспитания – не на основе запретов, а на основе внимания. Им хотя бы раз сесть вместе и поговорить, спросить удочери, сына: «Как ты думаешь, что такое добро и зло, что такое хорошо и плохо?» Узнать, как он рассуждает, увидеть мир его глазами, сделать так, чтобы он раскрылся перед тобой.
Многие этого не делают по разным причинам. Часто у самих родителей тяжелая судьба, потому что все они – дети 1990-х. Много одиночек. Матери уходят на работу, возвращаются поздно, чтобы прокормить двоих, троих, тут уже какая речь о нравственном воспитании… Просто сил нет, времени. С утра до вечера рабский труд, чтобы просто существовать.
И у нас в семье так было, но мама очень сильный человек, и она много отдавала себя. Нам было тяжело, мы часто сидели на гречке и хлебе. Тем не менее мать всегда со мной разговаривала, за что я ей благодарен.
Подерусь в школе с кем-нибудь, разобью кому-нибудь нос, это было много раз, я мальчик. А мама, вместо того чтобы рукоприкладством заниматься, ругать, осуждать меня, рядышком сажала и спрашивала: «Савелий, как все произошло, как ты ситуацию видишь?» То есть у нее была информация от учительницы, а я ей рассказывал свою картину.
В период с первого по четвертый класс меня часто обижали. Бывало, что и дразнили. Я приходил домой в ярости, в состоянии аффекта, а мама меня сажала, успокаивала: «Прадедушка меня так учил, и ты запоминай. Прежде чем какую-то ответную реакцию давать с горячей головой, охладись внутренне, подожди 24 часа. И только потом прими решение».
Мама мудрая, я сейчас ее мудрость понимаю, она учила: «Месть – блюдо холодное». Для чего она мне это говорила? Знала, что остыну и не буду мстить. И я действительно остывал, а потом научился даже в моменте отстраняться от ситуации, не продолжать конфликт, стараясь успокоиться и все взвесить.
Гнев есть, я не отрицаю, но постепенно он улетучивается, и мне это не наносит травмы. Естественно, бывает, что в человеке копится недовольство. Наступают черные полосы жизни – сегодня одно, завтра другое, нервы не выдерживают, человек может взорваться. Со всеми бывает. Не раз такое и со мной происходило. Но чаще я отпускаю, делаю выводы и дальше живу спокойно. Либо с кем-нибудь обсуждаю данный случай – тоже помогает.
Когда мне было шестнадцать, у нас в церкви сменился настоятель. Приехал довольно молодой священник, отец Дмитрий Шилкин. Для меня это ничего не значило. Ну, сменился и сменился. В храм я тогда не ходил.
Как-то раз этот священник со своей женой – с матушкой, то есть – приехали в пекарню, где мама работала администратором. Она вынесла им хлеб, дала бесплатно, сказав: «Батюшка, благословите, я ваша прихожанка, мы знаем, что вы только приехали». Так состоялось их личное знакомство, которое стало переломным для меня.
Мама пригласила их к нам в гости. И как-то вечером приезжает одна матушка, пока без батюшки. Я в тот момент подрабатывал, листовки развешивал.
Пришел домой достаточно поздно, они сидят за чаем, я первый раз в жизни увидел настоящую матушку. И мама ей говорит: «Вы не пугайтесь Савелия, он у нас атеист». А когда матушка со мной пообщалась просто о жизни, потом маме сказала: «Ирина, вы глубоко ошибаетесь, он еще поболее нас верующий. Он еще священником станет…»
Позже приехал отец Дмитрий, забрать свою матушку. Заходит, шутит: «Ничего себе высокий, вы случайно не царских кровей?» Такой улыбчивый, обычный мужик в обычной куртке. Таким милым мне показался, я его воспринял не как священника. Руку ему протягиваю: «Здравствуйте!»
Так состоялось первое знакомство с новым настоятелем. Потом начались еще встречи. Поначалу я в основном с матушкой болтал. Потому что батюшка деятельный, хозяйственный, постоянно в заботах. В семье трое детей, и у него если не треба или служба, так какие-то дела по дому.
Когда я начал общение с батюшкой и матушкой, мои вопросы снова всплыли, и я уже начал им их задавать. И получать сильные ответы. Мы часами сидели и разговаривали! Мне разжевывали все, абсолютно все. Я и провокационные вопросы задавал, и в спор вступал. Понимал, что они способны объяснить сложные вещи. До этого никто не был способен, а вот нашлись люди. И это потихоньку начинало меня менять.
Так как у меня не было отца, мне мужского начала не хватало. В батюшке я еще видел хозяйственного человека, мне это необходимо было в тот период. Отец Дмитрий стал привлекать меня по хозяйству, мы вместе что-то мастерили, могли кран починить, что-то забить.
В общем, я начал получать то, чего мне так недоставало, стал как хвостик за ним бегать. Не потому что он как священник меня привлекал, а потому что он нужен был мне как отец. А он как сына меня везде брал, учил, все показывал. Очень умный, рассудительный, технического мышления. Своими руками может все построить. И при этом умел доступно объяснить и показать. Благодаря ему я многому научился.
Я снова открыл Библию и принялся за чтение, начиная с Ветхого Завета. Всех учат с Нового Завета начинать, а я решил читать хронологически, от создания мира, Адама и Евы, через пророков, до пришествия Иисуса Христа.
Читал каждый день, приходил к отцу Дмитрию, задавал вопросы, рассуждал. Помню его неподдельное удивление: сколько у меня вопросов! И вопросы эти казались ему интересными.
На службы я еще не ходил. Потом думаю, дай-ка попробую. Прихожу и не могу в храм зайти. Стою в притворе, дверь закрыта, даже открыть не могу. Настолько считал себя грешным, хулившим Бога, недостойным зайти в храм.
Так комично было, девочки моего возраста выходят, смотрят как на дурачка – что это он тут стоит молится? А я слушаю богослужение через закрытые двери, но не могу пройти дальше.
В какой-то момент я себя пересилил и на следующую службу все-таки вошел. Стоял у дверей, но уже в храме.
Когда батюшка выходил кадить или «мир всем» благословлял, то всегда на меня смотрел с таким теплом: радовался, что я пришел. И я в ответ с любовью на него смотрел, как на родного отца.
Потом меня познакомили с диаконом Арсением Стрельцовым, он своего рода энтузиаст, который занимался молодежным служением. Я начал ходить на встречи и еще больше ответов получать на свои вопросы. Мне было интересно, правда, я боялся что-либо говорить, но внимательно слушал – кто как рассуждает, кто как спрашивает. Тщательно вчитывался в Библию, в стихи, которые они обсуждают, потом анализировал. И давал свой ответ на все это – но только про себя.
На службы начал регулярно ходить, каждые выходные. Как-то отец Арсений ко мне подходит и говорит: «Что ты здесь стоишь, идем в алтарь».
Кстати, интересный момент! Паша, мой младший брат, тоже ходил в храм изначально, с семи лет. Наше отличие в том, что у меня были сомнения и период охлаждения к Церкви, а у него – нет. У него даже вопросов никаких не было. Он и сейчас в алтаре батюшке помогает, но не планирует поступать в семинарию, не собирается быть священником.
Так вот, захожу я в алтарь, а там Паша. Я, конечно, знал, что он алтарник. Но было смешно, что младший брат больше меня разбирается в богослужении. Сейчас-то все наоборот.
Первый раз после перерыва я подошел к причастию с таким трепетом, с таким страхом! У меня было смешанное чувство, что я, во-первых, недостоин, а во-вторых, что моя жизнь перевернется. Было волнующее ожидание чего-то особенного.
Сложнее всего было исповедоваться своему другу-отцу. Какой сын хочет, чтобы отец знал про его косяки? А косяков у меня было много, кто без греха. Видимо, я не до конца понимал суть исповеди.
Потом как-то я все это переосмысливал и подумал: «Этот человек мне зла никогда не пожелает». Была уверенность, что он никогда от меня не отвернется, раз не отвернулся до нынешнего момента, постоянно с собой везде меня брал, терпеливо выслушивал мои бредни. И почему же я не могу поделиться с ним своими проблемами?
Я у него спросил: «Батюшка, я хочу исповедаться. Как вы посоветуете, это правильно, что именно перед вами?» И он говорит: «Ты просто перечисли все, в чем считаешь, что согрешил».
Он поступил очень мудро. Дотошно не допрашивал: почему, да как, а зачем. Я ему быстро перечислял грехи, он даже, возможно, и не слышал все, потому что я шепотом их произносил. У меня исповедь всегда начиналась: «Господи!» Исповедь – это уже молитва, я вступал в разговор с Богом.
Со временем я просто подходил, и отец Дмитрий говорил: «Каешься, Савелий?» Отвечаю: «Каюсь». Он не спрашивает, в чем, но при этом я, естественно, знаю, в чем каюсь.
На тот момент я уже изучал Закон Божий, Катехизис и понимал, что священник на исповеди просто свидетель, посредник, проводник между Богом и человеком. Он должен убедиться, что человек действительно кается, пришел осознанно, понимает, что делает, отдает отчет перед собой и перед Богом о своих действиях. Думаю, это одна из важных ролей священника.
И вот я на исповеди уже не конкретному отцу Дмитрию это говорил, а напрямую Господу. Передо мною темнота, я ничего не вижу, но знаю, что мне лоб охлаждает холодное Евангелие и крест…
Моя серьезная, самая сильная исповедь – это исповедь перед рукоположением, когда я присягу давал. Исповедь принимал отец Стефан, духовник Александро-Невской лавры. Все студенты проходят через это перед рукоположением.
Не то что я боялся, что скажу что-то жесткое и меня не допустят по каким-то причинам. Я, наоборот, шел с мыслью, что пусть уж лучше сейчас не допустят, чем кому-то я из-за своего греховного начала жизнь испорчу как священник. Ведь чем дальше мы духовно развиваемся, чем ближе к Богу, тем больше и искушений вокруг нас.
Я решил в тот момент достать все скелеты из шкафа, чтобы потом не сломать ни себе, ни другим жизнь.
Ночь не спал, волновался, приезжаю, у меня глаза красные. И еще почему-то много людей пришло на службу в шесть утра. Была суббота, отец Стефан один исповедовал. В итоге он мне говорит: «Стой Литургию». И вот когда он закончил исповедь прихожан, зовет меня в отдельный алтарь, и там начинается серьезный разговор. Он меня спросил абсолютно все, и я ему ответил абсолютно всю правду. И он просто говорит: «Ты раскаялся?» Отвечаю: «Да, каюсь и пытаюсь побороть эти страсти».
Он мне сказал прочитать 50-й псалом наизусть. Я его прекрасно знал, но не спал сутки и не смог произнести по памяти. И так получилось забавно, что я обнажил себя полностью внутренне, а мне сказали: «Вот твое препятствие, ты 50-й псалом не знаешь, не могу тебя допустить к рукоположению». Потому что диакон 50-й псалом читает во время Проскомидии.
Мне не было обидно, наоборот, я согласился: «Да, действительно, позор». А на самом деле у меня было такое облегчение, что мое препятствие именно в 50-м псалме!
Конечно, он меня простил, подписал присягу, и я даже на причастие успел. Считаю, что это сильный знак – и на Литургии был, и успел исповедоваться, и причастился. Все происшедшее для меня было очень мощно.
Считаю, что священство – это сила, такой силой можно горы перевернуть при желании, молитве и вере. Я действительно верю, что Святой Дух говорит в нужный момент и даже нам слова подсказать может. Уже были примеры.
Недавно была свадьба у знакомых, я сидел уставший, так как служу последнее время очень много. У меня выдался единственный выходной, когда утром можно поспать, вместо этого мы поехали на венчание, потому что выходила замуж Дашина подруга. И вот сижу на трапезе, все говорят красивые слова, подходит моя очередь, а у меня пустота в голове. Но я встаю и начинаю говорить речь.
Не буду ее пересказывать, но, как я понял, речь всех удивила. Я сравнил супругов с крыльями: вы теперь друг для друга как два крыла одного тела. Сейчас вы в полете жизни и совместными взмахами должны прийти ко спасению. Часто бывает, что одно крыло подбито теми или иными обстоятельствами. Нужно время, чтобы восстановиться, и тут важно, чтобы второе крыло продолжало полет, чтобы тянуло тело малой Церкви к Царству Небесному.
Если у вас начнутся испытания, поддерживайте друг друга, относитесь с пониманием, лечите друг друга, как бы ни было вам тяжело. Как бы вы ни думали, почему так несправедливо, почему он/она так поступает, я все делаю, а взаимности нет. Помните, что любовь жертвенна, и у вас будут такие периоды, когда один должен на себя все брать.
Вот такая метафора, такие образы, я даже заранее не думал, что говорить. Крылья сами пришли, прилетели в голову.
И представляете, начинают дарить подарки, и монахиня, которая на этом подворье служит, мать Александра, дарит сувенир в виде крыльев, которые соединяет Библия. И говорит: только что прозвучали слова про крылья, и вот вам крылья. Удивлены были все. Получилось сильно и символично.
Вернемся к началу моего воцерковления. Когда я переходил на четвертый курс своего горного колледжа, мне нужно было принять решение, что дальше. Был выбор – либо продолжать идти по горному делу, либо в армию, либо получать другое высшее образование.
Долго думал, размышлял. Отец Дмитрий начал мне намекать: «Может, тебе рассмотреть духовную стезю? У тебя прекрасно получится».
Между делом и я об этом думал. Отец Дмитрий с 2019 года брал меня почти во все поездки. Дела служебные – берет с собой, отпевание – с собой, крещение – дает задание приготовить что-то. Я окунулся полностью в жизнь не просто алтарника, а помощника, который отвечает за подготовку к службе, к совершению таинств. Не строго, с любовью, но спрашивал с меня выполнение ответственных заданий. Например, в одно воскресенье было венчание, батюшка поручил мне все красиво приготовить и быть с ним во время венчания.
Таким образом, я стал знакомиться с чинопоследованиями таинств, и в целом – где что берется, каков порядок. А в Церкви порядок должен быть всегда. Отец Дмитрий начал учить этому, и по сей день меня продолжает учить уже монастырь, в котором сейчас служу, – в лице старшего священника Дионисия Харина, игуменьи Софии. В Церкви не должно быть ничего хаотичного и беспредельного.
Помимо каких-то заданий, «попечения о столах»[5], отец Дмитрий бросал меня и на духовные испытания.
Например, если психически нездоровый человек подходил, отец Дмитрий сразу подзывал меня и оставлял с этим человеком. Не для того, чтобы от него отстали, здесь другой смысл: если ты хочешь быть священнослужителем, будь готов к встрече с разными типами людей. Ты должен понимать евангельскую суть священства – в Церковь к Христу приходят в первую очередь как к Врачу. Мы все в принципе больные, просто каждый в свою меру. У кого-то это ярко проявляется, а у кого-то таится внутри и угадывается только в мелочах. Есть и у меня свои изъяны, их я и называю болезнью. Все то, что наше доброе начало искажает, что побуждает к греху, – это уже болезнь.
В общем, я учился общаться с душевнобольными людьми. И знаете, чему я научился? Сострадать и сочувствовать. Еще важно таких людей понимать. Быть может, их Господь не просто так посылает на нашем пути.
К примеру, на нашем приходе есть блаженная Ксения, ее так все называют. Она страдает одной из разновидностей шизофрении, ей мерещится, что кто-то дает информацию извне. Она эту информацию излагает на листочках, называет их предсказаниями. И приносит батюшке, чтобы расшифровать. Причем это могут быть какие-то рисунки. Или рецепт пирога, смешанный с какими-то посланиями.
И вот я с ней просто подружился. Начал интересоваться ее жизнью, расспрашивать. Иногда она пропадала на неделю: ее на профилактику укладывали в психбольницу, она проходила курс лечения. Причем врач, который ее клал в больницу, тоже наш клирик, отец Тимофей – старший психиатр города. Я за нее переживал, молился. У нее еще сын есть, которому, к сожалению, тоже передалась эта болезнь. Я потихоньку развивал диалог с обоими, многое о них узнал. Старался заботиться о них, потому что искренне сочувствовал.
С такими людьми поговорить, чтобы они раскрылись, мало кто находит время. Ксения помогала в храме цветы поливать, иногда странно: ей казалось, что нужно какую-то смесь намешать. И надо было к ней подойти, объяснить, что лучше поливать обычной водой из лейки, пару раз вместе с ней это сделать, и она спокойно усваивала, как нормальный здоровый человек.
Отсюда можно сделать определенные выводы. С такими людьми нужно заниматься, из этого что-то может получиться. Просто не лениться, объяснять. Они – как дети, которые уже унаследовали Царство Небесное. А нам посланы для того, чтобы мы, помогая им, тоже спасались.
Я не просто так рассказываю про умалишенных. Это одна из категорий людей, с которыми я прошел испытание, прежде чем принять решение. Мне дали время подумать, взвесить все. Ситуации бывают разные, не стоит рассчитывать, что ты придешь в Церковь, будешь кадилом махать, улыбаться, благословлять, на карточку зарплату получать и все.
Церковь – это большое испытание. Это тернистый путь, который ты должен пройти вместе со Христом, неся свой крест. Все это отец Димитрий мне показывал, как мудрый отец, чтобы избавить от иллюзий, чтобы не было потрясений в будущем. Чтобы я понимал, к чему иду.
От всех испытаний, от всех встреч, а встреч было много, я только вдохновлялся. Меня это не ломало, не рушило, а духовно укрепляло.
У меня всегда было желание работать над собой, чтобы сделать мир чуточку лучше. Многие же мудрецы говорят: «Начни с себя». У меня такая же философия. Я даже ректору на собеседовании сказал: «Владыка Силуан, я сюда поступаю с одной целью. Хочу продолжить, но уже грамотно, нести служение Церкви и людям». Он тогда кивнул мне одобряюще и больше ничего не спросил.
За год до защиты диплома в колледже я принял решение, что буду поступать в семинарию. У нас с моим духовным отцом совпадали желания – я хотел в Петербург, и он хотел, чтобы я поступил в Петербург.
Интересно, что никто из наших не заканчивал семинарию в Петербурге. К тому моменту я уже практически всех знал в епархии, все они мне были близкими людьми. И когда я озвучил свое решение ехать в Питер, мне никто не поверил. Даже матушка сказала: «Он не поступит». И владыка Спиридон, и протодиакон отец Кирилл – то же самое. Каково мне было!
Мама усредненную позицию выбрала, но тоже не особо верила. Бабуля, и та говорила: «На воде вилами писано, что ты поступишь». Я на них обижался, мне было больно. Только отец Дмитрий поддерживал: «Савок, ты чего!» (Он меня так называл.) «Ты поступишь! Что ты их слушаешь? Слушай свое сердце и уповай на Бога, Господь все управит».
Я уже с осени подал документы на подготовительные курсы для абитуриентов в нашу Духовную академию. И параллельно со своей дипломной работой готовился к поступлению. Плюс целый год тщательно изучал историю, думал, надо прямо все-все зубрить.
После защиты диплома остается две недели до поездки в Петербург. Отец Дмитрий берет и закрывает меня на замок в квартире – образно говоря, конечно. «Сиди на ровном месте и готовься!»
Я в день выпивал по 20 чашек чая с лимоном, причем разного, зеленого, черного, ничего не ел, у меня не было аппетита, как раз жара стояла июльская. Мои куда-то уехали, я был один.
И вот день и ночь сидел за книжками, сейчас вспоминаю и себя не узнаю. Чтобы я с таким вдохновением, с такой усидчивостью готовился, трудно представить, это не я! Как будто благодать какая-то на меня снизошла в тот момент, как будто Сам Господь приложил руку.
Проходит две недели, отец Дмитрий меня везет сам в Уфу, а это 600 километров от города, где я живу. Там провожает меня, и я первый раз в жизни еду на поезде.
Пока ехал двое с лишним суток, доучил молитвы, которые не успел. Сидел и про себя 50-й, 90-й псалмы повторял. И еще взял с собой огромную Библию, таких сейчас почти не встретишь. Причем она лично моя, и уже вся в пометках. Открываю, начинаю читать. Сначала одна бабушка интересуется, что это, потом другая женщина. Начинаю с ними беседовать, все-таки путь долгий. Поделился, куда еду, почему еду. Все – шквал вопросов, вокруг меня собирается множество людей. Мы сидим, общаемся, пьем чай, евангельские эпизоды обсуждаем.
Ехал я в плацкарте, причем отец Дмитрий специально мне билеты у туалета покупает, да еще и на боковушке. Для смирения. Дверь все время открывается-закрывается, ноги длинные, сильно упираются, в общем, спать невозможно.
И я считаю, что это была моя первая миссионерская поездка. На протяжении двух с половиной суток мы не прекращая разговаривали. Тем самым я как бы повторил билеты в формате настоящей проповеди, живого общения о Боге. Самое главное, людям не было безразлично, они делились своим опытом, опытом своих детей.
Мне это подняло настроение, я прибыл в очень-очень хорошем состоянии духа, хоть и усталый.
Когда впервые ступил в Петербурге, даже запах тут для меня был другим, сейчас я его больше не замечаю. Это запах морской соли. Теперь я улетаю-прилетаю и уже не ощущаю этого запаха, то есть Петербург для меня родной.
По приезде, естественно, был ужасный мандраж. С одной стороны, все красиво, вдохновляюще, а с другой – все такое строгое, непривычное. И опять же страх – вдруг не получится.
Приходит день вступительных испытаний. Первый – история. И вдруг настолько для меня легкими оказываются вопросы! Я за пять минут все написал и сдал. Это был первый результат моего годового труда.
Русский – тоже легко. Просто сочинение написал – о роли священства в современном мире.
А на профильных экзаменах думаю: «Ну, все, тут мой путь точно заканчивается». Потому что ребята в ужасе выходят, говорят, что очень сложно. Захожу – вопрос по катехизису, спокойно отвечаю. «Идите дальше!» К другому сажусь – вопрос по Библии, тоже прекрасно знаю. И тут тоже: «Ладно, идите».
Аттестат у меня был сильным, в основном 90 баллов по всем предметам. То есть по списку твердо проходил. Но все равно вплоть до оглашения результатов волновался.
А когда узнал, что поступил, выбежал из актового зала и сразу позвонил отцу Дмитрию. Они как раз с матушкой в Петербург приехали меня поддержать. Он так обрадовался, как ребенок был счастлив, как будто сам поступил!
Теперь как мы с Дашей познакомились. Тоже все необычно.
Я уже говорил, что готовился тщательно по истории, плюс занимался в одной известной онлайн-школе. Там велись прямые эфиры, в которых преподаватель рассказывал тему. Потом мы делали домашнее задание.
Как-то наш репетитор, Кирилл Витальевич, заболел, тогда еще ковид ходил по стране. Он человек с юмором и свою болезнь перевел в шутку. Все начали смеяться, поддерживать его тон. И из всех 300 участников эфира только один комментарий был: «Выздоравливайте, не болейте».
Меня это зацепило.
Сообщение отличалось от остальных. У всех – смайлики, смеяшки, а тут такое милое и искреннее пожелание здоровья. Плюс там у всех никнеймы, а у нее имя с фамилией.
Думаю, дай посмотрю на этого человека, что за чудо. Нашел ее во «ВКонтакте», показалась очень миловидной. На этом должно было бы все и закончиться, но что-то мне не сиделось, и я решил ей написать. Такое настроение было, весеннее.
Мы начали переписываться, обмениваться интересами, ближе друг друга узнавать. И так мне показалось здорово, что она тоже мечтает поехать в Питер. В тот момент она переживала тяжелую жизненную ситуацию, у нее в семье был серьезный разлад, и о Питере она только мечтать и могла.
Ну, я, естественно, начинаю проверять ее на предмет веры. Странно, я еще не знал, что поступлю, а все делал четко, как будто бы знал.
И был так удивлен, когда услышал, что она верующая! Сказала, что ее семья в храм не ходит, да она и сама в тот момент ходила только на службы по праздникам. Но Библию читала.
Представляете, такой джекпот выбить! В этом необъятном информационном мире просто взять и написать рандомному человеку – и выяснить, что есть общие интересы, что Питер, что верующая! Для меня это был шок.
Честно скажу, три года уже здесь потом учился и три года поражался тому, как все сложилось. Но тогда я ей не стал говорить, что поступаю в Духовную академию, в шутку слукавил, сказал, что у меня дядя священник. Однажды говорю: «Даша, трубочка передается отцу Дмитрию». Как будто бы дяде. А ему достаточно было, видимо, послушать ее. Он с ней разговаривает и постоянно, как дитя, улыбается. И потом говорит мне: «Это твое».
Я с ней на тот момент уже каждый день общался ежечасно, и переписывался, и разговаривал. Конечно, всем было видно невооруженным глазом. Парень поплыл, все, влюбился. Причем влюбился в человека, которого никогда не видел. Представляете?
Но куда поступаю, я оставлял в секрете до последнего. Думал, что, если не поступлю, пусть будет больно только мне. И вообще не люблю заранее что-то говорить, руководствуюсь принципом «счастье любит тишину». А я этого счастья пока не достиг, в смысле не поступил еще в академию.
Сообщил ей, что сейчас пропаду на неделю. Она знала, что поступаю, переживала. Но не знала куда.
Потом, естественно, я все ей рассказал. Она была в шоке. У нас состоялся очень серьезный разговор. Говорю: «У меня к тебе серьезное, неподдельное чувство. И я даже готов не идти учиться в Духовную академию, если ты этого не хочешь». То есть настолько я был очарован. Наверное, кто-то другой мог воспользоваться моей слабостью. Это ведь была слабость – я мог все испортить, отказавшись от жизненного пути к священству.
А она отвечает (она тогда уже была Дарией Мудрой, как я ее называю): «Знаешь, я приму любое твое решение, буду рада любому виду твоей деятельности, я всегда буду с тобой».
Это было хоть и сказано на расстоянии, но многого стоит. Вес большой этих слов. И то, что она сказала тогда, работает по сей день. Время от времени Даша мне напоминает, что она и в глушь, и в Башкирию, и куда угодно со мной. Она уже все знает про нашу жизнь церковную, что куда определят, туда и поедешь. И готова со мной хоть куда.
Я собирался к Даше поехать зимой в гости, после первой своей сессии, знакомиться с семьей и брать благословение на брак. А она взяла, хитрюга, приехала сама. Сюрпризом, в октябре, когда всех нас закрыли и не выпускали из-за ковида.
Она очень боялась встречи. А я ее сразу обнял, и мы дали друг другу обещание быть на века вместе, чего пока и придерживаемся.
Если вы хотели услышать, что там, за ширмой интернета был совершенно другой человек, других взглядов, по-другому реагирующий на то или иное, то нет. Когда мы увиделись, почувствовали, что еще роднее стали. Еще ближе, как будто всю жизнь вместе были. Да и внешне она мне показалась еще прекраснее.
Даша начала воцерковляться, причем ее путь воцерковления даже продуктивнее, чем мой. Много читает, смотрит, изучает. Но самое интересное, теперь она задает мне сложные вопросы. А я откуда-то беру ответы.
Она поистине настоящая матушка – по своей открытости, душевности. Думаю, что и мамой будет очень хорошей, дай Бог. Даша быстро влилась в коллектив женского монастыря, ее приняли с любовью, и она всех любит. Сейчас уже она в богадельне при монастыре помогает.
Кроме своей основной учебы в университете, Даша учится в иконописной школе. Кажется, наша мечта, что я служу, а она иконы пишет, тоже может исполниться!
НИКИТА ГЛАДКИЙ
второй курс заочного отделения. Приехал в Санкт- Петербург из Зеленоградска Калининградской области. Занимается бизнесом в сфере аренды, алтарник Феодоровского собора Санкт-Петербурга, женат.
Эту фразу я часто слышал – «вырос на церковном подоконнике». Мама крестила меня в младенчестве, и я ходил с ней с детства в храм, как тысячи других православных детей. Мне нравилось в церкви. Помню, вечер субботы, и я бегу на всенощную вприпрыжку.
Где-то в семь лет, как бывает во многих храмах, меня взяли в алтарь. С чем-то я там носился, что-то делал, помогал. Мама работала в лавке, одно время занималась библиотекой. Мы были частью прихода.
Трудно вспомнить, из-за чего конкретно, но в двенадцать-тринадцать лет у меня сменился круг интересов. До этого я еще в музыкальную школу ходил, кроме обычной. И вот пошла какая-то полоса не связанных, казалось бы, событий. В одиннадцать лет умер отец. Потом я заканчивал музыкалку с горем пополам: каждый учебный год просил маму забрать меня оттуда, а она мотивировала, предлагая разные подарки за окончание полугодия. Вот так и дотянула.
Параллельно я начал очень холодно ко всему церковному относиться. Мы жили в Зеленоградске, это небольшой курортный город на Балтике. Мне стало интереснее общаться с друзьями, ходить на гулянки и так далее. В общем, я просто перестал посещать храм, а мать перестала давить на меня. Не могу сказать, что я в тот момент вообще верил в Бога.
Когда мне исполнилось восемнадцать, мать приняла постриг. Примерно раз в год я к ней ездил в монастырь в Тверскую область. Там у меня только возросло критическое отношение к Церкви.
Все предубеждения преумножились, утвердились и переросли в стойкое мнение. Я испытывал к религии отвращение. И долгое время ни с чем церковным себя не связывал.
После школы я учился в колледже, потом поступил в филиал Московской академии туризма. По образованию я менеджер по туризму и экскурсовод. Среда церковная закончилась, музыкальная закончилась, и мне хотелось найти какую-то другую среду. Нашел новый круг общения в спорте.
Начал заниматься тяжелой атлетикой, потом пауэрлифтингом. Достиг каких-то первых успехов, в пауэрлифтинге стал кандидатом в мастера спорта. А когда серьезно занимаешься спортом, три четверти времени проводишь в зале. Соответственно, круг общения формируется там же.
В пауэрлифтинге я был года два-три, пока не травмировался. У меня была травма локтя и серьезная травма позвоночника. И все, я перестал этим заниматься.
Погрузился в работу. Тогда я работал в сети заправочных станций старшим оператором. Потом управляющим. В силу того, что занят был сначала сутки через трое, потом два через два, в неделе оказалось много свободных дней. Я жил один, вокруг никого не было, и это время я проводил сам с собой, особо ничего не делая.
Мне явно не хватало в жизни чего-то большего. Плюс я набрал много веса. Во время занятий пауэрлифтингом мой соревновательный вес достиг 115 кило, но это был совершенно другой внешний вид. После ухода из спорта, ничем не занимаясь, я стал весить 118 килограммов.
Потом начался большой эзотерический период – йога, буддизм, длилось это года два. Йога, массажи меня подвытянули из сложного состояния – и психологического, и физического. Я увлекся. Из йоги перешел в буддистскую традицию, начал практиковать длительную медитацию – випассану. Это десять-двадцать дней молчания, я два раза был на такой практике.
Первый раз на випассане я почувствовал какой-то квантовый скачок, такого никогда со мной не было.
Представьте, молодому человеку сидеть молчать десять дней, медитировать по 14 часов в компании сотни таких же молодых. Причем там все было очень классно построено. Организаторы не брали денег, все на донатах. Я прекрасно провел это время, даже первые полгода, когда вернулся, сам практиковал.
Второй раз отношение было уже покритичнее, какие-то вещи стал замечать, которых раньше не видел.
Проблема в том, что увлечение буддизмом приводит к десоциализации. Тебе не интересны твои друзья, ты считаешь, что все вокруг суетятся, как-то не так живут. Пытаешься себя сегрегировать вообще от всего. Со временем я стал ощущать, что вроде мне и хорошо, но как-то это не особо нравится. Я начал думать, а зачем все эти практики, ради чего? По сути, тебя что-то не тревожит, потому что ты просто это обесценил. А это ведь путь в никуда. Если ты побрился налысо и сидишь в Тибете, наверное, это здорово. А если живешь в городе, у тебя есть обязанности на работе, есть подчиненные, круг общения…
Мне казалось, что все постоянно хотят меня растормошить, а я убегаю в какую-то буддистскую норку.
В этот период я пришел в храм в первый раз, потому что у меня от матери осталось множество ненужных вещей, связанных с религией. Книги разные, собранные еще с 1980-х годов, репринты, самиздат, иконы, вырезанные из газет. Православный человек не выкинет такое на помойку, сжечь у меня не было возможности.
Однажды я увидел, что в кафедральном соборе Калининграда проводится акция «Православная книга», сел на электричку из Зеленоградска с двумя баулами и к концу Литургии пришел в собор.
В нижнем храме отдал книги, почему-то поднялся в верхний храм, сел и думаю: «Хорошо».
Как будто домой к себе пришел. Я сел и часа полтора там просто сидел. Даже не помню, молился, не молился. Я вообще своих ощущений не помню. В буддизме как – ты сидишь и постоянно должен концентрироваться на верхней губе, на каких-то точках на теле: вербализация и визуализация запрещены, все внимание направлено внутрь себя. А здесь ты просто сидишь, и тебе просто хорошо.
С того момента я начал ходить в этот кафедральный собор.
Это было очень странное время. Какое-то подвешенное состояние. Я приходил, вставал где-то справа у колонны, стоял там до «Отче наш» и уходил.
На исповедь я не хотел идти. Или хотел, но не мог, не знаю. Пару раз даже в очереди стоял, но буквально за три-четыре человека разворачивался, уходил. Это продолжалось два с половиной года.
Почему не мог? Комплекс каких-то чувств из обесценивания, обиды, собственного страха. Мне было на самом деле в чем исповедоваться. Молодому человеку в принципе далеко не надо ходить. Это же не в детстве, когда подходишь с листком – непослушание, сквернословие, потому что так привычно и принято. У меня на совести уже действительно были вещи, которые сложно было вынести кому-то.
Никаких православных друзей, никаких социальных связей я в храме не завел. Наверное, относился к этому как к какой-то практике: сажусь в воскресенье утром на электричку в Калининград, стою там, потом ухожу. Мне ничего не мешало пойти на исповедь. Я тогда ни с кем не жил, ни с кем не встречался. Это было хорошее буддистское время, когда тебе ничего не нужно. В это время легко дается воздержание от всего. Но вот с этой своей честностью я не мог подойти на исповедь и поэтому не мог причаститься.
Через какое-то время по работе я переехал в Петербург. Если говорить о церковном настрое, то примерно так же, как в Калининграде, я ходил то в один, то в другой храм. Но уже с меньшей регулярностью.
В 2018 году я увидел на ограде одного из центральных соборов большое объявление о годичной катехизации: «Мы ждем всех – некрещеных, невоцерковленных, непричащающихся». О, думаю, это про меня. В сентябре я туда не смог попасть по какой-то причине, а в 2019 году пришел уже с будущей женой.
Я тогда работал в крупном строительном гипермаркете и открывал такой же гипермаркет в Калининграде. У меня все было хорошо в профессиональном плане, я переехал в Петербург на повышение с подъемными. Летом познакомился с девушкой, моей будущей женой: она тоже переехала в Петербург буквально за два месяца до меня.
Моя жена Света-Сун Э – из Южно-Сахалинска, тоже с моря, но с другого конца страны. Она кореянка, крещеная в детстве в православии. У нее тоже был церковный опыт – в том формате, в котором это может быть в протестантской церкви в Корее, где она тогда жила. Собрания, походы, кружки, мероприятия какие-то, сладкие подарки и так далее. Все, что она увидела здесь в православии, ей очень сложно давалось. Когда мы встретились, она вообще неверующим человеком уже была. Но ради меня пыталась ходить в храм.
И вот осенью 2019-го мы с ней пришли в Феодоровский собор, и я впервые почувствовал какое-то живое к себе отношение, какое-то собственное желание молиться. Впервые понял, что я, видимо, действительно православный человек.
Есть какая-то польза от моего детского и подросткового опыта, меня церковная субкультура вообще не смущает. Я вижу многих людей, которые пытаются в Церковь интегрироваться, и им многое мешает. Мне было легко, ничего не напрягало.
Самая важная роль катехизации была в том, что я познакомился с Евангелием. Все мое церковное детство Евангелие я помню по голубой детской протестантской книжке и мультикам про Книгу. Притом что я в храме в восемь лет уже читал Псалтырь. Но в Питере я впервые открыл Евангелие как книгу, над которой можно думать, размышлять, которая тебя учит, иногда обличает. С которой нужно жить христианину, это базис.
Мне всегда была важна самостоятельность. Потому что мама в монастыре постоянно находилась под чьим-то авторитетным влиянием. А я был какой-то геронтофоб в то время. Если мне начинали говорить «вырастешь – поймешь» и чему-то учить, меня это сильно раздражало. Я воспринимал все в штыки и пытался пойти другим путем.
Здесь на катехизации мне нравилось, что мы можем сидеть, разговаривать, спрашивать, получать ответы. Группа у нас была разновозрастная, и это было особенно интересно. Я считаю важным фактором моей катехизации то, что я отказался от причастия и попыток исповеди до самого конца, как и предлагалось отцами, – потому что в группе были люди, готовящиеся ко крещению. Они выходили с Литургии с возгласом диакона «Оглашенные, изыдите», и мы все вместе, со священником, шли вниз на продолжение занятий. И первое причастие было у меня вместе со всеми – уже после их крещения.
Мы тогда думали, что надо ждать девять месяцев, как принято в Феодоровском соборе, и перед Пасхой в Великую субботу состоится крещение. Никто не знал, что начнется ковид, храмы закроют. Из-за этого все произошло раньше: на Крестопоклонной неделе, то есть на третью седмицу Великого поста вместо шестой.
Это была самая странная катехизация, самая странная Пасха. Но было классно. Я вообще ковид считаю знаменательным временем для себя. У меня был рекламный бизнес, которым я активно занимался, но он доставлял мне много переживаний. И этот бизнес в один момент испарился из жизни по объективным причинам.
Три месяца я просто отдыхал от всего. Приезжал в храм по воскресеньям в час дня, когда разрешили, – на причастие. Литургии нельзя было проводить при скоплении людей, священники служили ее сами, а потом причащали немногих желающих. И вот я приезжал, причащался, уезжал обратно. Было много времени думать, времени тишины…
Со Светой мы успели пожениться перед самым карантином. Она прошла катехизацию вместе со мной. Сейчас ходит в евангельскую группу, которую я веду, иногда сама ее проводит.
Осенью после катехизации нас собрали и посоветовали выбрать дальнейшее служение на приходе, чтобы не было провала какого-то. В определенной мере я этот провал почувствовал. У нас была такая насыщенная жизнь на катехизации, а сейчас я просто хожу в храм: пришел-ушел. Что мне тут делать?
Я по своей сути не тот человек, который будет во все вписываться и активно со всеми знакомиться. Мне нужна какая-то буферная зона, в которой я могу начать действовать, но эту зону еще найти нужно. И даже хочется, чтобы она сама тебя нашла.
Сначала я занимался организацией общего чая, который у нас бывает каждое воскресенье после поздней Литургии. Параллельно ходил на религиознопросветительские курсы и в евангельскую группу. Через какое-то время меня позвали в алтарь.
Если честно, я думал неделю. Мне казалось, что это будет как-то странно. Я уже был алтарником в детстве, снова начинать? Плюс настоятель такой серьезный, как с ним общаться-то?
Я согласился попробовать при условии, что это будут только ранние литургии в нижнем храме. Мне нравилось то пространство. А в верхнем храме, казалось, всегда куча алтарников, зачем еще я там? Для меня большая ценность просто постоять на Литургии. И, уже будучи алтарником, я полгода по воскресеньям посещал и позднюю Литургию с женой, но принципиально не заходил в алтарь. Первый раз в Великую субботу меня попросили там помочь, потому что не хватало алтарников.
Конечно, я воспринимаю служение в алтаре теперь совсем по-другому. Ребенком ты с таким пиететом ходишь, с гордостью, хотя и не все понимаешь. Это как игра какая-то для тебя. В Феодоровском соборе я впервые почувствовал, что служу и помогаю. Отдаю часть своего времени. Делаю это с удовольствием, с удовлетворением, мне нравится.
Я увлекся, захотел стать чтецом. Мама сама много читала на клиросе и меня учила. Но здесь я решил более основательно подойти к чтению на богослужениях. Стал уделять этому много времени, даже ходил на занятия по постановке голоса. Первый Великий пост я был практически на каждом богослужении. Просто потому, что мне действительно хотелось.
Наконец-то мне все пригодилось! И мое алтарничество в детстве – меня ничего не смущало и не напрягало. И музыкальная школа – я могу читать ноты, разучивать гласы. И чтение на клиросе. И даже моя выстроенная система бизнеса: я мог себе позволить много свободного времени в утренние часы. И я окончательно понял: значит, это то, что я действительно могу и хочу делать.
Сначала я боялся, уже ведь ничего не помню. Оказалось, мышечная память существует, и мне в принципе все чуть легче давалось, чем человеку с улицы.
Для меня до сих пор не решен этический вопрос, правильно ли себя отождествлять с приходом, который любишь? Или я пошел учиться в семинарию, потому что в принципе хочу быть священнослужителем? В теории я должен быть готов служить везде.
Конечно, в Петербурге, в Москве все может быть очень красиво. А сто километров вправо или влево – все совсем по-другому. Никакой романтики.
Когда я стал задумываться о семинарском образовании, было много сомнений. Всякие слышишь рассказы, шутки, сплетни, меня это сильно смущало. Я не собирался идти на очное отделение, но и о заочном имел весьма слабое представление. Решил пойти на годичные епархиальные курсы, чтобы дать себе время. Думал, если не решусь поступать в семинарию, просто получу официальную возможность стать катехизатором.
Но, проучившись год на епархиальных курсах, я там увидел семинарских преподавателей. И окончательно понял, что да, я хочу пойти на заочное отделение, хочу учиться у таких людей.
Я не считаю, что, желая послужить Церкви, надо обязательно рукополагаться. Идеи сделать это просто ради сана у меня до сих пор нет. Меня вполне устраивает должность чтеца Феодоровского собора. А там посмотрим, как сложится. Но я делаю шаг.
Сейчас многие говорят о том, что разочаровались в Церкви. Кто-то уходит, переходит в другие юрисдикции. А я, наоборот, иду в эту Церковь. Так вот – не торопясь, по-своему, постепенно.
Несовершенство не в Церкви, а в людях. Или в структурах, которые создали люди. Я не вижу несовершенства ни в Евангелии, ни в тех, кто каким-то образом пытается донести евангельскую весть.
Люди ведь разные. Человек меняется. Заочное отделение нашей семинарии – тоже показатель того, что все может измениться в любой момент. Кто-то работал десять лет в прокуратуре, кто-то был охранником. Есть студенты старше 50 лет. Сейчас такая тенденция, что поступают больше на заочное, чем на очное. И это категория взрослых мужчин, решивших служить Церкви. С возрастом они изменились.
Так же как человек, который постриг принимает. Мне это знакомо, потому что мама, как только мне исполнилось восемнадцать, спросила: «Можно?» Я сказал: «Я не против». И она ушла. Была мама, обычная женщина, стала монахиня.
Для мужчины нормально, когда у него повышается уровень ответственности. Я являюсь членом прихода, я должен как-то участвовать. Есть разный формат десятины. Можно деньги давать, можно свое время отдавать храму, закрывая тем самым те или иные его потребности. Ты понимаешь, что можешь на себя еще вот это взять, а сейчас вот к этому готов.
Если я могу сделать больше, почему бы мне этого не сделать? Человек в Церкви должен как-то раскрываться – использовать возможности, которые у него есть.
В Феодоровском соборе нет недостатка в хороших священниках. Священник – это такая фигура, в которой важны и интеллектуальные, и социальные, и харизматические грани. Мне кажется, сильный священник очень «включает» приходскую жизнь. И в соборе, где 800 человек регулярно приходят на богослужения, и в маленьком храме на окраине города.
В этом плане для меня пример – наш настоятель протоиерей Александр Сорокин. Я как увидел его первый раз на богослужении в алтаре нижнего храма, так до сих пор это наблюдаю. В каких бы он ни был обстоятельствах, он служит всегда в одинаковом, абсолютно предсказуемом на 100 % состоянии. Собранный, с выверенными движениями. Вплоть до такого, например: поворачиваясь перекрестить людей на малом входе, делает секундную паузу, убирает немного фелонь, чтобы ничего не мешало, и совершает благословение ровно, аккуратно.
Я разных людей видел, но личность отца Александра Сорокина не перестает удивлять – он держит под контролем большой приход и огромное количество мероприятий. Не каждая епархия может справиться с таким объемом. При этом ему свойственен плюрализм, уважение к другому мнению. Властно сказать: нет, мне это не нравится – ниже его достоинства. Он прекрасно понимает, что это не его личный приход. Это большой механизм, для работы которого нужны разные люди с разным мнением.
Мне приятно слушать проповеди наших священников и понимать, что они готовились к этой проповеди.
В нашем храме служит протоиерей Владимир Хул ап, проректор Духовной академии, протоиерей Дмитрий Сизоненко, тоже сотрудник академии. Их проповедь – каждый раз что-то новое. Вторые, третьи смыслы привычных слов. Я считаю, что Церковь – это пространство роста. Это пространство создают люди, которые не указывают тебе, что делать, не пытаются тебя наставлять, они просто ведут свою обычную священническую жизнь, а ты можешь за этим наблюдать.
Если смотреть на мой путь как на поиск себя, то я обрел себя в тот момент, когда сюда пришел. Когда получил здесь какое-то послушание. Понял, что в принципе могу этим заниматься всегда.
Рукоположусь я или нет – не знаю. Как получится. Но само место, пространство для жизни, христианская социальная среда меня полностью устраивают.
Важно сделать выбор и этому выбору следовать. Поступить в академию – это выбор и определенное заявление. Не только для ректора, преподавателей и священников. Для самого себя. И раз уж я такое заявление делаю, нельзя трактовать его двусмысленно. Значит, я должен быть готов.
РОМАН СТАРИКОВ
профессиональный футболист, петербуржец. Поступил в академию на очное отделение в 25 лет, учится на третьем курсе.
Рос я в обычной семье, никакого религиозного воспитания не получал. В детстве даже не задавался вопросом, что такое Бог и Церковь.
В футбол я начал играть довольно поздно для профессионального уровня. Обычно начинают в шесть лет, я начал в девять. Причем случайно. Мой хороший друг, с которым мы шалили, как все мальчишки, бегали по гаражам, увлекся футболом. Гулять не с кем. Мне стало одиноко, я даже обратился к маме, чтобы она позвонила и спросила у Витиной мамы, куда он пропал. В какой-то момент я осмелился и решил сходить в секцию при футбольной школе, просто посмотреть. Мы так бедно жили, что мне было даже заикнуться стыдно дома про 400 рублей, чтобы оплатить секцию.
В итоге мама легко согласилась, и я стал ходить на тренировки. Мне поначалу не нравилось, я даже по мячу бить не умел. К тому же пару раз мне мячом в голову попали.
В какой-то момент я понял, что на футболе нужно быть жестче. Прямо почувствовал силу, от меня игроки начали отлетать, сразу получилось забить первый гол. Это был переломный момент.
Через какое-то время тренер отправил меня в футбольный клуб «Динамо – Санкт-Петербург», это был уже другой уровень. Наверное, я всегда был амбициозен или какие-то другие факторы сыграли свою роль – в общем, через месяц я стал у них капитаном.
Я мечтал расти дальше, а самая сильная команда у нас в Питере – «Смена», так называлась Академия «Зенита». Когда мы с ними играли, они выставляли против нас команды на год младше, чтобы дать нам фору. И все равно выигрывали с огромным преимуществом. Мне очень хотелось к ним попасть.
Как-то в матче с ними мы сыграли 17:5, где пять голов забил я. После этого меня пригласили в Академию «Зенита». Спустя год-полтора я и там стал капитаном команды. Так началась моя профессиональная карьера.
О Боге я стал задумываться лет в четырнадцать-пятнадцать, когда появились спортивные травмы. Это всегда остро переживается, все боятся за место в составе. В академии на одно место в команде в рамках твоего года рождения конкурс от 50 до 100 человек! Так что конкуренция острая, и, если что, сразу вылетаешь, даже если ты капитан.
Я, конечно, хотел связать жизнь с футболом, мы видели таких знаменитых форвардов, как Аршавин, Кержаков, к нам приезжали звезды мирового уровня. Это спортсмены, достигшие большой высоты, состоятельные, успешные. И нас так воспитывали: будешь хорошо тренироваться – станешь как они. И, конечно, травмы от этой цели отдаляли.
Не могу сказать, что именно вера мне помогла справиться с переживаниями. Но что-то такое было… Вспомнился опыт, привитый, наверное, бабушкой: когда тебе тяжело, зайди в церковь. С бабушкой мы в детстве ходили по храмам, записки подавали. С мамой тоже ездили святить куличи, помню, меня так поразило тогда какое-то другое измерение, другая красота.
Однажды играли турнир на выезде, и бабушка-комендант со мной разговорилась. Рассказывала про Бога, что надо молиться, про рай, про ад. Половину я не понимал, но запомнилось, как она сказала: «Я скоро умру, а никогда не была у матушки Ксении Блаженной. Ты же из Питера, передай ей, пожалуйста, записку». Я это сначала забыл, но где-то через год вдруг нашел эту записку. Показал своей бабушке, и мы поехали к Ксении.
Когда мне было лет четырнадцать, я решил сходить на Литургию. Мне показалось все странным: люди как-то неискренне крестятся, неправильно молятся… Остались смешанные чувства. Тем не менее я купил себе Библию и молитвослов.
Почитал Библию, и мне показался Бог очень гордым. Я начал с Ветхого Завета, и, конечно, понять что-то без подготовки шансов было мало. Там везде: «Я повелеваю тебе», «Никто, как Я» и так далее. Мне показалось это слишком давящим, авторитарным. Я отложил Библию и больше не читал.
А молитвослов мне пригодился чуть позже, лет в пятнадцать, когда у меня случилась первая любовь. Меня отвергли, мне было так плохо, дай, думаю, посмотрю, что там в молитвослове пишут. И увидел молитву о любви. Она вообще-то о любви всех во всем мире, но я решил помолиться о себе. И молился, вкладывая в это всю свою боль.
Стало легче. В итоге девушка потом ответила взаимностью, не знаю, молитвы эти были услышаны или так совпало. Но это был первый опыт молитвы в отчаянии.
Потом я о Боге даже не вспоминал, я был весь в футболе, никаких других интересов. Для меня футбол был как религия. У нас даже выражение ходило такое – «футбольный бог». В него тренер вкладывал какое-то мистическое начало. Если ты стараешься и отдаешься в игре на 100 %, то «футбольный бог» тебе поможет. Например, когда сделаешь неточную передачу, то она станет голевой – после рикошета дойдет до другого игрока, и он забьет гол.
Я настолько фанатично занимался, что, когда у нас бывали одна-две тренировки в день, мог прийти и на третью. Организм у меня не слабый, но и травм много получал. Не долечивался до конца, выходил, хотел быть лучше всех. Заряженность была мощная.
Возможно, меня тренеры поэтому ценили, капитаном делали во всех командах.
Мама мне сказала лет в шестнадцать: «Рома, может быть, ты займешься образованием и закончишь с футболом?» Я ответил: «Мам, если еще раз услышу такое, не буду с тобой больше общаться». Настолько мне футбол был дорог, что я даже не мог представить себя без него.
Но рано или поздно академия заканчивается, и дальше ты либо никуда не попадаешь, либо попадаешь в так называемый дубль – во второй состав «Зенита», по сути, молодежный состав. Меня взяли в этот дубль, но не на официальный контракт, а просто пока присматривались.
Шло время, и я понял, что нужно куда-то уезжать, потому что в основу практически никого не берут, такая политика. Легче заплатить огромные деньги за известного игрока, на котором будет реклама, продажа спортивной атрибутики, да и просто он играет намного лучше молодых.
В результате почти все после академии разъезжаются по другим командам, на данный момент в составе «Зенита» только один человек играет из всех выпусков академии. В общем, я уехал искать команду. И первый официальный контракт я подписал сразу же в премьер-лиге, только в Эстонии.
Так я оказался совсем один в другой стране. Чувствовал себя не в своей тарелке, слышал какие-то дурацкие шутки в свой адрес. Я единственный был русским, один из самых молодых, мне недавно исполнилось восемнадцать. Но главное расстройство было в другом.
Нас в Академии «Зенита» так воспитывали, что футбол – это очень ответственно. Там работал принцип «один за всех, все за одного». Ты должен быть честным, ты часть команды – практически семьи. Ты никого не должен подводить. Нельзя пить, курить, надо вовремя ложиться. И в плане режима питания перед игрой всегда своеобразный пост, чтобы были силы.
Но когда ты приходишь в профессиональную команду, у тебя рушатся все иллюзии о футболе. Во-первых, ты видишь взрослых мужчин без всякого вдохновения и любви к футболу. Для них это просто работа. Во-вторых, много грязи – клубы, выпивка, даже наркотики. Но самое главное – договорные матчи, какие-то еще договорные вещи, на которых потом делаются деньги в букмекерских конторах…
Я не понимал – вот для этого меня воспитывали? Для этого я в такой крутой академии играл капитаном? В чем смысл, неужели всю жизнь так будет? И каким тогда надо быть, чтобы получить такие перспективы, как у Аршавина?
Меня взяло такое отчаяние, что я даже маме написал: «Мам, я не хочу больше жить». Мама в шоке.
Футбол был единственным смыслом для меня – и все кончилось. А ведь я особенно не унывал никогда по жизни… Очень тяжелый это был момент.
Постепенно я понял, что надо искать что-то другое, отдушину. Футбол мне уже не давал ничего, я приходил на тренировки по инерции, как на работу по контракту, иногда ставили на игру, но все равно это не приносило удовлетворения.
Жил я прямо в центре Таллина на Ратушной площади. Там такие живописные места, красивая смена времен года, все это я подмечал, все вдохновляло. Начал рисовать картины маслом. Там кругом музыканты, играющие на разных инструментах, я со многими познакомился. Кто-то говорил на русском, кто-то на английском, были студенты из Турции, из Англии.
Первые свои мысли о чем-то мистическом я связываю с фильмом «Секрет». Это австралийско-американский духовно-просветительский документальный фильм о самосовершенствовании. Там, в частности, излагается версия, что все мысли имеют материальное измерение. Например, если я думаю, что я богатый, ко мне придут деньги.
В мое кризисное состояние эта информация отлично вписалась. Потихоньку начал просыпаться интерес к эзотерике, восточной мудрости, к буддизму – тем более все это практиковали музыканты, в среде которых я вращался. Некоторые из них практиковали и наркотики.
С детства наш с мамой дом всегда был наполнен гостями, и в Таллине в моей комнате все время кто-то тусовался, играл. Я даже мог уехать на тренировки, оставив гостей в своей квартире.
А в Петербурге у меня был друг, с которым мы всегда обсуждали околодуховные темы. Сейчас мне очевидно, что нас связал Господь. Он на год старше и тоже играл в футбольной академии. Когда я приезжал из Таллина в Питер, мы с ним виделись. У нас постоянно были общие идеи, мы вдвоем увлеклись буддизмом, говорили о мире, о смерти. Потом начали практиковать вегетарианство, сыроедение, ходили в тематические веганские кафе.
Он закончил с футболом немного раньше меня. Помню, сидим в кафе, и я ему говорю: «Брат, а я еще поиграю». И уехал в Эстонию снова.
У меня закончился контракт, и я снова вступил в этап поиска команды. Поскольку у меня есть еврейские корни, на меня вышел агент из Израиля и предложил команду в городе Ашдод, который считается русским.
В Израиле меня хорошо приняли – о, ты из «Зенита», еще и еврейские корни! Но начались сложности с документами и какими-то выплатами, и мне говорят: «Давай мы оформим тебе гражданство». Но, поскольку мне «корней» не хватало, вариантов было два: или там жениться, или принять иудаизм.
Любопытно, что я совершенно спокойно к этому отнесся: жениться не хочется, а иудаизм… почему бы нет?
Мне так стыдно сейчас вспоминать: я был на Святой земле, но мне дела не было до Иерусалима, до Господа, и я готов был принять иудаизм.
Благодарю Бога, что в последний момент что-то не сложилось и мне предложили другую команду – в Литве. Приехал в Литву, серьезная команда, играет в еврокубках, русский тренер. Я пробыл там недолго, мне сказали: все, брат, ты нам нравишься, езжай в Петербург, оформляй документы, и будем подписывать контракт.
И вот последняя тренировка перед тем, как я должен ехать в Петербург за документами. Вдруг появляется новый парень, я смотрю на него, думаю, надо же, кого взяли, очень слабенький. И как таких привозят на просмотр в серьезные команды? Чтобы приехать на просмотр, ты должен пройти большой отбор, просто так в премьер-лигу не попадают.
И тут ко мне подходит администратор команды и говорит: «Извини, пожалуйста, привезли игрока, и нам сказали его взять, он уже проплачен».
Я так расстроился! Думаю, ну что же такая везде неправда! Везде какие-то подводные камни! Вернулся в свою команду «Динамо – Санкт-Петербург», они сразу же предложили контракт, но очень маленький по деньгам. Думаю, ну что, я столько всего прошел, чтобы остаться в Петербурге в команде третьей лиги? Просто за хлебушек? В общем, никому ничего не сказал и просто в следующий раз не пришел.
Я стал анализировать и думать – наверное, я не получаю радости от жизни, потому что не приношу пользы людям. Ну, что футбол – бегаешь по периметру, выполняешь указания какого-то мужика, который тебе говорит, что ему нравится или не нравится. В результате тебе просто надо забить круглый мяч в сетку. И так всю жизнь… В чем смысл?
Я решил найти какую-то деятельность, чтобы людям помогать. Через того друга, с которым мы шли параллельно по жизни, появилась возможность пойти на курсы массажа. Массаж мне давался легко, потому что у спортсменов куча травм, и мы прекрасно знаем, откуда и куда идет мышца, мы постоянно посещаем разных массажистов и понимаем, какой массаж нужен перед игрой, после игры. И сами себя умеем разминать, и друг друга.
Учиться я пошел к профессору, доктору наук, он взял меня под крыло. Параллельно я начал тренировать детей, так как был нужен заработок. Но недолго. Потому что я смотрел на этих детей, на родителей, которые им с пяти лет твердят: «Давай, давай, ты будешь звездой, беги, забивай!» – и думал: да куда беги? куда он прибежит? Тем более платная секция – место, откуда никто бы не ушел в большой спорт, это даже не академия.
Мама говорила: «Ну что ты горюешь, ты ведь приносишь радость, воспитываешь детей». А я чувствовал, что это какой-то бред, никакой жизни там нет, просто формальность. Конечно, можно натянуть – да, они занимаются спортом, это хорошо, не сидят за компьютером. Но тогда это было для меня неактуально.
Я пошел работать в «Чайный дом» – знаковое кафе в Питере. Мне нравилось это заведение, когда футболистом был, приезжал туда встречаться с друзьями. Там всегда была околовосточная эзотерическая тематика. Стал там работать, учился на массажиста, футбол вообще оставил.
Практикуя массаж, я замечал такую вещь: есть проблемы мышечного характера – спазм или искривление, ты его исправляешь, а в следующий раз человек приходит с той же проблемой. Я смотрел и недоумевал: я же все сделал правильно. Он заплатил деньги, я исправил проблему, он сказал, что ему легче. И потом все снова. Я понял, что есть в этом что-то психологическое. Внутри человека есть то, что ему мешает, что ему надо устранить. Сейчас существуют разные психосоматические направления, но я тогда в этом не разбирался. Мне казалось, что опять я не достигаю полноты.
А в «Чайном доме» было много общения, постоянно приходили друзья, в этом виделась какая-то радость. В обществе ощущается какая-то психологическая закрытость, скованность, многим сложно сказать первым что-то в компании, собраться вместе, посмеяться. Мне казалось, что во мне есть объединяющее начало, может, это от футбола. По сути, в этом кафе с моей помощью стали организовываться маленькие компании…
Я думал, вот, они здесь счастливы. Они выпивают, курят кальяны, им хорошо. Может, в этом счастье, пока молодые?
Пришла мысль делать мероприятия. Всем же нравится! У меня были знакомые, которые занимались организацией больших фестивалей, концертов. Я обратился к своим друзьям-футболистам, они тоже согласились. Родной брат тоже всегда за любую мою движуху.
И вот мы начали делать мероприятия разного масштаба, в основном ночные. Продумывалось барное меню, реклама, проморолики, приглашались современные музыканты. Мы стали известными в своих кругах, масса людей крутилась вокруг нас. В этой среде многое зависит от денег, знакомств, здесь много тщеславия, лицемерия, много наркотиков, предательств, разврата. Я был внутри всего этого, в самом эпицентре…
После каждой тусовки я ловил себя на мысли, что как мертвый с утра. Мне просто плохо. Опять будто не достиг того, что искал, какой-то полноты. Но процесс был запущен, все само собой крутилось, и меня закручивало в водоворот во все тяжкие.
Как-то приехал мой товарищ по футболу. Посмотрел на меня и сказал: «Ну у тебя и рожа». Видно, выражение лица отражало мое состояние. Я когда к Богу пришел, понял, что грех реально очень меняет человека, не только внутренне, но и внешне. Я же весь в татуировках до сих пор. Но Господь меня сохранил от чего-то совсем страшного.
Однажды очередное мероприятие переросло в полнейший притон. Куча людей, все в дыму, как в фильмах. Я смотрю на все это в каком-то полном отчаянии и понимаю, что снова не вижу смысла жить. Я молод, а у меня никакой радости. Все мои надежды на футбол, медицину, искусство, общение, тусовки, музыку – все разрушилось.
Там была одна подруга, с которой мы работали в свое время в «Чайном доме». Смотрю, ей стало плохо от наркотиков. Не так, чтобы вызывать скорую, а какой-то ужас у нее в глазах застыл, и она ничего не может сказать. Я понимал, что она в сознании, но, если мы сейчас не уйдем, ее душа серьезно повредится.
Я ее забрал, и мы ушли. Уже было под утро, сели в какое-то кафе, чтобы она отдыхала, дал ей воды. Она сидела и молчала в результате шесть часов. И это еще больше меня добило.
Я понял, что это я делаю, все идет от меня. Может, из-за меня она что-то употребила. Я видел, что нарушилось что-то важное у нее внутри. Я не мыслил в категориях «душа, не душа», но понимал, что-то очень дорогое. И вот я сидел в этом кафе с ней в полном отчаянии и передумывал, пересматривал всю свою жизнь. Я был в таком безвыходном состоянии, что мне казалось – вот-вот и я умру, у меня совсем не осталось надежды на новую, другую жизнь, где было бы хоть какое-то место для радости и счастья.
Надо сказать, что незадолго до этого ко мне в «Чайный дом» приходил тот друг с футбола, с которым мы параллельно шли с детства. Примерно на полгода раньше меня он пришел в Церковь. Он абсолютно ничего об этом не говорил. Приходил ко мне прямо в кальянную, сидел со мной, мы общались.
Он пришел к Богу через одну верующую девушку. Она старше нас лет на десять и стала в результате нам обоим вместо старшей сестры.
Как-то они пригласили меня съездить с ними в Вырицу. Там мощи преподобного Серафима Вырицкого, о котором я тогда ничего не знал. Я не приложился, просто постоял. Они говорят: давай останемся на ночь, потом пойдем на раннюю службу. А у меня ночное мероприятие было, какая служба? Ну, мы хорошо пообщались, и я уехал.
Еще такие моменты были: «Чайный дом», в котором я работал, находился на Думской. Рядом – Казанский собор. Я туда приходил медитировать после рабочей смены утром. Просто сидел там, было хорошо, тихо, спокойно, непонятно…
Вернемся в кафе, где я сидел с той подругой в полном отчаянии. Она уснула, так и не начав говорить, а я взял в руки телефон и начал бездумно скроллить ленту. Каким-то образом наткнулся на видео некоего священнослужителя, это оказался архимандрит Фаддей Витовницкий, почитаемый в Сербии старец. Он пока не прославлен в лике святых, но, думаю, это святой жизни человек.
И случилась следующая вещь. Я слушал это видео больше часа, хотя оно было на сербском. Сербский язык, надо сказать, непонятен вообще, но – странное дело – я его слушал и понимал. Понимал абсолютно все – может, даже не в словесной форме.
И вдруг я почувствовал, что та дыра, которая во мне была все годы в поисках смысла, физически начинает наполняться. Меня заполняет свет. Я не могу остановиться и не слушать. Такое утешение от его слов, и оно растет, растет!.. Я начинаю плакать и в то же время радоваться – настолько, что даже не могу дышать. Даже вздохнуть не получается!
Это была встреча со Христом. Я удивительным образом это ощутил. Кроме той пары страниц Ветхого Завета, я никогда не читал Писания. Но мне было очевидно, что Иисус – это Бог. И мне было очевидно, что встреча с Ним происходит сейчас. Как бы я стою перед Ним. И мне стало так же очевидно и больно от того, что все это время я работал на дьявола. Мне было очень строго это показано. Не как теория, а как реально живое знание. Хоть кто бы мне сказал, что я чушь говорю, любые ученые, – я ответил бы: да вы безумные просто, я это четко видел!
Господь мне показал, что одной ниточкой связаны все жизненные моменты – из детства, из юности, – когда задевало каким-то иным светом душу. Светом Христовым, который сейчас уже более ясно коснулся меня через слова старца Фаддея. Я раньше просто не мог вместить этот свет, не мог на него откликнуться.
Всю жизнь я вспомнил, прямо линию провел от начала до этой переломной точки. В такой радости был, плакал и радовался, благодарил Бога!
Какое-то время я еще был завязан на всех этих тусовках. Но в те дни у меня была такая радость, что я Бога узнал! На одной вечеринке я подхожу к диджею и говорю: «А ты веришь в Бога? Бог есть, брат, Бог есть!»
Потом стало очевидно, что после встречи с Господом мне туда нельзя возвращаться. И я со всеми моментально порвал. Это милость Божья, что Он мне реально дал меч, который не делит все на полутона, аделит на черное и белое, зло и добро. Раз – и разрубил.
Подруга, которой тогда плохо было, меня очень поддерживала. Мы сидели как-то с ней, и я говорю: сейчас придут от врага (то есть от дьявола) такие-то люди, сядут за этот стол и будут меня искушать, громко смеяться. И только я это сказал, заходят эти люди, садятся, и происходит все так, как я описал. Мне кажется, это Господь хранил и давал убояться врага, давал осознание, как легко вернуться и как страшно духовно умереть снова.
У меня возникла какая-то ненависть ко всему тому, что происходило раньше в моей жизни. Мне было показано, что реально существует сборище нечестивых людей, которые служат дьяволу. А на противоположном конце – святые люди, которые знают Бога, боятся Его и с любовью служат Ему в чистоте.
Дальше все было как во сне. Помню, что позвонил своему другу, его зовут Иван. Говорю, помнишь, ты мне рассказывал, что к какому-то мудрецу ходил раньше, когда искал духовно опытных людей. Он говорит, да, есть один такой старец, в комнатке живет.
Это оказался мой будущий духовник, протоиерей Иоанн Миронов. В тот момент я сказал: «Брат, как в церковь пойдешь, я с тобой». Потому что мне было ясно, и еще в детстве посещала эта мысль: хорошо бы, чтобы мне кто-то что-то простил. И вот когда мне исполнилось двадцать лет, я понял, Кто должен простить.
Понял, что мне нужно исповедоваться, меня тяготит, что я работал у дьявола. Мне надо от этого избавиться. И все получилось, Господь устроил.
Я попал в храм иконы Божьей Матери «Неупиваемая Чаша» на заводе АТИ – в действительности это домовой храм, который выглядит как комната. Отец Иоанн там является почетным настоятелем. Но тогда я просто шел в храм исповедоваться Богу. Знал, что у меня нет другого пути, кроме как в Церковь.
Надо сказать, что у отца Иоанна очень странный приход. Если обычный молодой человек пришел бы туда и увидел прихожан, он бы подумал: сектанты какие-то. Любой из моих знакомых сказал бы: фанатики, помешанные, странно, неэстетично одетые люди с длинными бородами.
Но меня это нисколько не смущало. Я нашел что-то намного большее. Я просто пришел и понял: мне сюда, все.
Потом начался Великий пост. Я ходил почти каждый день в храм. Чаще общался с Иваном и той девушкой, которую назвал старшей сестрой, – Анастасией. Мы ходили втроем к отцу Иоанну регулярно на приход.
Из остальной жизни у меня остался только массаж.
Оказалось, что те, у кого я учился массажу, помощник профессора и сам профессор, – верующие люди. Я позже вспомнил один случай: я нетрезвым пришел на урок, а профессор меня потрепал по щеке и произнес: «Бедный, ты же ни разу не причащался». Тогда мне эти слова ничего не сказали, это я потом понял.
Помощник профессора, Владимир, очень любил Афон, он туда ездил больше двадцати раз – помогал массажем отцам, у кого были проблемы со спиной. И случилось так, что примерно через пять месяцев моего пребывания в Церкви Владимиру звонят с Афона: «Слушай, проблемы снова со спиной, подскажи какой-то массажер, чтобы я сам помогал себе, чтобы служить мог, а то болит спина, не могу терпеть». А Владимир в ответ: «У нас есть хороший ученик, я тебе целого ученика пришлю». И они мне: «Поедешь на Афон?»
А для меня Афон – это место, где ангелы ходят по воздуху. Я со страхом: «Да, поеду, конечно». Они мне сразу купили билеты, и все. Визау меня была. В итоге почти все лето я там провел.
На Афоне меня отформатировало полностью. Ни одной службы не пропускал, часов по десять в сутки был в храме. И молился келейно тоже. Общался с духоносными отцами, монахами. Помогал им как мог, массировал. С кем-то занимался физкультурой. И каждый мне выдавал свой духовный опыт. Такой получился обмен.
С Афона я приехал другим человеком. Я чувствовал такую чистоту в себе, меня Господь обновил! Я вышел в аэропорту и мат услышал. Меня так покоробило! И даже странно было женщин видеть. Еще дым этот от всех. Я не понимал, почему люди дышат дымом. Это же нелогично. Человек же живой, Богом созданный! Можно вдыхать воздух, а он вдыхает дым… Какая-то болезнь души.
Очень остро все это ощущалось, когда с Афона вернулся в первый раз. Возникло желание оставить мир. Как небеса отверзлись – я понимал, что есть возможность жизни красивой, невероятной, с Богом, в чистоте и молитве. Как-то совсем иначе хотелось жить!
Когда-то мама мне сказала: «Хорошо, если выбрал футбол – играй, но чтобы какое-то образование у тебя было. Если с футболом не сложится, у тебя будет еще вариант». Я поступил на бюджет в Лесотехническую академию, там легче всего учиться, и есть возможность играть за них, что имеет вес у преподавателей. Я приезжал из других стран, играл, какие-то хвосты закрывал, так и доучился.
Закончил я ее, уже будучи верующим человеком. И поступил в медицинский колледж, так как нужно было специальное образование, чтобы официально работать массажистом.
Но, когда вернулся с Афона, у меня было такое рвение к Богу, что я не смог учиться дальше.
Попал к батюшке Иоанну на прием. «Батюшка, не могу. Благословите уехать в деревню жить. Не хочу здесь в мире, мне сложно». И он меня благословил. Мне многие говорили в тот период: тебе, может, в семинарию, раз у тебя такое рвение? Я думал, ну как? Не могу же я с ночных дискотек, с футбола – и в алтарь. Мне это казалось безумием, да и сейчас иногда кажется. И я сказал отцу Иоанну: «Я хочу все оставить, чтобы подумать и пойти в семинарию. Так можно?» И отец Иоанн ответил: «Тебе так можно, езжай».
Я уехал в деревню, где меня крестили в детстве, у нас там дом. Деревня Новоселица, Новгородская область. И прожил там чуть больше года.
Храм, где меня крестили, – Александра Невского в Окуловке. Там я ходил в алтарь, помогал по храму, все делал. Много читал, много молился. Вторые полгода пребывания в деревне работал в свечном столе. Продавал, подсчеты вел, бухгалтерию. Много людей через меня проходило.
Но наступил какой-то переломный момент. Там был молодой священник, свободно мыслящий, скажем так. Мы с ним нашли общий язык, ему было скучновато в деревне. Начали что-то организовывать, я решил делать футбольную команду, потому что тоже немножко заскучал без общения. Все-таки молодость, жажда деятельности. В это время я очень похудел, как скелет выглядел. Тот священник говорил: «Да что ты постишься, не это важно. Будь нормальным христианином, живи полной жизнью, ходи в храм». На меня это как-то повлияло, и я засомневался – а не рановато ли собрался идти в семинарию?..
Однажды произошел важный случай.
Разные есть люди в деревнях, даже колдуны. В церковь всякие заходят, насмотришься такого, будь здоров. Как-то зашел один человек, неординарный внешне, выпивший, лет 45 ему. И плачет: «Мне нужен священник, позовите». А священника нет. «Давайте я позвоню, сейчас он приедет». Мужик говорит: «Нет, нет, мне надо сейчас исповедоваться, я не могу терпеть. Ты же батюшка».
Ну, понятно, тому, кто церковь не посещает, все равно – стоит за лавкой человек с бородой и в черном подряснике, значит, батюшка. Я твержу: «Я не священник, исповедь не могу принять». Он говорит: «Пожалуйста, просто послушай, если не можешь принять. Мне очень плохо!»
И рассказывает историю о том, как он недавно с кем-то зверски убил человека. Как они вывезли его в лес, прочие подробности. Там у них в бандитских кругах какие-то свои течения, и кому-то он перешел дорогу этим убийством. Они ему сказали: мы тебя точно убьем, но пока даем пожить. Живи с этой мыслью. Они даже дали ему квартиру и женщину. Говорит, женщина такая красивая, квартира хорошая, но я знаю, что меня скоро убьют.
У него было подлинное покаяние. Он плакал, потому что понял, как согрешил: «Я знаю, что меня не простят. Что мне делать теперь? Этот человек во снах ко мне приходит. Я помню все до мельчайших деталей, как убивал. Мне страшно больно, меня мучает совесть, я мучаюсь».
Мне его было очень жалко, я подбирал слова, чтобы утешить. Наверное, говорю, я тоже когда-то узнал, что такое милосердие Божие. По Его милосердию все в нашей личности можно изменить. Не отступай никогда от Бога. Каким бы грешным ни был, пока есть время на покаяние, пока ты жив, – надо просто рыдать перед Господом.
Мне было 23 года, и после того случая я утвердился в мысли, что рановато мне в священники. И я ослушался батюшку Иоанна. Подумал, поеду-ка я в Питер снова, поступлю-ка на психологию, это же тоже о душе. Вернулся в футбол как тренер, деньги ведь нужны на жизнь. Пошел учиться очно в Институт физкультуры имени Лесгафта – в магистратуру на спортивного психолога.
В процессе учебы я просто поражался, насколько глубже все то же самое описано у святых отцов, в разы. Мне было все так понятно! Буквально термин прочитал – и сразу параллели из церковного учения. В какой-то момент я четко понял, что психологическая наука – это не то, что насытит ум и сердце ищущего христианина.
Психология как наука мне казалась настолько поверхностной, что сердце страдало, тяжело стало погружаться в такую информацию. Мне хотелось все это переложить на святых отцов, сравнить – там я чувствовал подлинную жизнь, настоящую, гармоничную, строго выверенную.
А времени все меньше оставалось на храм из-за работы и учебы. Короче, мучился. К тому же по воскресеньям я работал судьей на детских турнирах. И вместо того чтобы хорошенько помолиться, я иногда еле успевал причаститься, и сразу от Чаши бегом на поле неподалеку. А там родители за детей своих болеют – пиво, мат-перемат. И я думаю про себя: «Вот, брат, ты ослушался отца Иоанна, твой выбор».
В какой-то момент я понял, что все, не могу. И вдруг как помысел такой – а ты же не служил. Я, к слову, не был годен просто-напросто. У меня была операция на плечо, и мне отсрочку дали. И я думаю: «Господи, как не хочется в армию». А другой голос говорит: «Ау тебя вариантов нет».
И вот такая мысль навязчивая меня преследует. И вдруг потом повестка приходит. Что ж такое, снова год вылетит?
Конечно, я мог спокойно доучиться, я же на очном. Но не захотел. Я пошел к батюшке Иоанну снова. Я и раньше заезжал к нему, но не подходил, просто бывал на службах. И так остроумно Господь устроил: я пришел с желтым букетом роз. А желтый – вроде как к расставанию, где-то такое слышал. Встречает меня другой священник, который тоже знает мою историю, знает, что я потерялся в последнее время. Он стоит прямо в центре храма, смеется и говорит: «Картина маслом – Рома пришел с букетом! Что, Рома, как живешь?» Я ему: «Батюшка, мне надо к отцу Иоанну, я ослушался его, мне плохо, мучаюсь». Ладно, ладно, говорит, пойдем.
К отцу Иоанну почти не попасть. Он совсем старенький, его выводят под руки из северных врат на солею. И тут вхожу я к нему с этим букетом. Батюшка плохо слышит, народ шумит, храм маленький. Я начинаю говорить, батюшка что-то отвечает – не слышу. Алтарники командуют – говори громче! И тут все замолкают. И я на весь храм: «Батюшка, я вас ослушался». – «А чего, чего ты ослушался?» – «Вы меня благословили в семинарию, а я пошел на психологию учиться».
Так стыдно произносить это, стою с этими цветами перед всем храмом. Говорю: «Батюшка, пожалуйста, благословите меня пойти в армию, я больше не могу так, как сейчас». И батюшка: «О, то-то же, будешь как я. Я тоже служил! А потом в семинарию пойдешь. Божье благословение тебе». Обнял меня, поцеловал, и я пошел в армию.
А в армии я себя ощущал как на Афоне. Служил в инженерных войсках, недалеко от города. Наш полковник, поскольку знал, что я верующий, поставил меня в часовне главным, и я имел возможность там иногда молиться.
Однажды в день Ангела и день рождения батюшки Иоанна, 25 ноября, к нам в часть должны были приехать священники.
Мне полковник командует по рации: «Стариков, ко мне!» Я прибежал. «Часовню приготовь, отцы приедут». – «Хорошо». А сам думаю, Господи помилуй, я хотел отпроситься к старцу Иоанну съездить поздравить, видно, не успею. Короче, жалел, но ладно, надо смириться.
Приезжают два священника, один дьякон и один чтец. И выясняется, что они от отца Иоанна. Узнают меня и дарят мне икону преподобного Серафима Саровского, которую отец Иоанн дал им в алтаре прямо в этот день! Вот какое совпадение и утешение для меня получилось. Они прямо от него как раз ехали.
Меня попросили им помогать, я с ними провожу почти весь день. И вдруг они мне говорят: «А ты чего, давай поступай к нам!» Я такой: «В смысле к вам, это куда?» «А мы, – говорят, – из приемной комиссии Духовной академии». Представляете?
Вот так я в армии служил, проповедовал братьям, рассказывал о Боге. Мы даже крестили одного человека, коснулся его Господь. Причащали некоторых сослуживцев.
Ребятам было легче со мной общаться, потому что они знали, что я футболист, видели, что татуированный. В общем, свой. Они, конечно, понять не могли, как я такой могу вообще в церкви находиться. А я там и читал, и пел, короче, все делал, что надо. У них зато доверия ко мне было больше, вопросы задавали, а я мог им доступно ответить…
Но потом мне келейник отца Иоанна звонит и сообщает – батюшка сказал, тебе бы попозже в семинарию, через годик. Я вообще в шоке. То есть я оставил одно образование, пошел в армию, чтобы потом еще год вариться и чего-то ждать? Когда же я буду заниматься любимым делом, к которому у меня сердце горит?
Я так расстроился, думаю, Господи, ну, воля Твоя, значит. Может, я недостоин. И в армии мне стало уныло, не радовало уже ничего.
Отслужил я и поехал в монастырь в Псковской области, где тогда был отец Иоанн. Конечно, прекрасно памятуя, что мне не надо пока поступать.
И вот сидим я и еще келейник батюшкин, отец Варнава, по обе стороны от отца Иоанна. Разговариваем, я рассказываю о службе, о том, что началась СВО. Батюшка воевал, и он очень трепетно к этому относится, неравнодушно. Между делом говорит: «Роме бы тоже отучиться в семинарии». Отец Варнава: «Батюшка, в этом году?» – «Да, да».
Документы не собраны, я в Псковской области, через два дня заканчивают прием документов. Отец Иоанн говорит: «Ой, у меня тоже документов не было, преподобный Серафим обо мне помолился, и все нашлось. И у тебя найдется». А батюшка действительно после войны по благословению преподобного Серафима Вырицкого поступил в семинарию.
В общем, я сразу же выехал за документами, удивительным образом все собралось, и через два дня я был в академии.
Когда пришел в академию, прекратился вообще всякий поиск. Наверное, второй раз за свою жизнь я почувствовал, что реально там, где должен быть. Первый раз – когда приехал в воинскую часть по послушанию, так хорошо мне было, такая радость о Боге. Хотя там надо чистить туалеты, смиряться. Но я стоял, смотрел на колючую проволоку и думал: Господи, за какие такие заслуги Ты меня снова послал на Афон? Может быть, когда волю Божью исполняешь, так только и ощущаешь.
И потом такое же чувство с академией…
Я ведь уже обдумывал, что буду делать еще год, начал подрабатывать в такси, в футбольную команду снова звонил. А тут – поступление!
Пришел, заселились мы в общежитие, перед вступительными экзаменами – молебен. И первые, кто вышел из алтаря, были те священник, дьякон и чтец, с которыми я познакомился в армии.
И я просто понял, что все, я на своем месте. Спустя семь лет поисков Церкви.
НИКИТА ЕГОРИНИН
студент четвертого курса бакалавриата, поступил в СПбДА сразу после школы, петербуржец.
Мы с бабушкой любим говорить, что привели друг друга в Церковь. Сколько себя помню, мы с ней ходили в храм – еще до того как она была крещена.
Родители у меня очень простые люди: папа автоэлектрик, мама повар. Они все время работали, поэтому много времени я проводил с бабушкой. Не знаю истинных мотивов, зачем она заходила в храм, может, на тот момент ей хотелось насладиться церковной архитектурой и красотой пения, а может, она уже чувствовала, что начинается наша религиозная жизнь. Приглушенный свет, какая-то особенная красота, огонек лампад, запах ладана – все это производило такое теплое впечатление!
Церковь я всегда воспринимал исключительно в положительном ключе. Отчасти для меня это было что-то сказочное. Вот мы заходим в храм, идем в лавку, бабушка дает свечку: «Иди, поставь святому, который тебе нравится». Еще она говорила: «К иконе, которая на тебя смотрит».
Из святых я очень любил Георгия Победоносца. У меня бабушка Людмила Георгиевна, она мне про этого святого рассказывала. Всегда, помню, приходим в храм – где Георгий Победоносец? И скорее бежал ставить ему свечку.
Я увлекался в детстве рептилиями, разными динозаврами-драконами. У меня было несколько книг по динозаврам, маленьким я даже хотел на палеонтолога поступать. А тут такая таинственная атмосфера, да еще и дракон, да еще и на иконе!
Когда я пошел в школу, в двух шагах от нашего дома начали строить храм. Столько лет на этом месте был пустырь, мимо которого мы каждый день ходили, – и вдруг появляется какая-то деревянная конструкция. Мне интересно, я говорю бабушке: «А пошли посмотрим, что там!»
Это был храм при организации «Новое поколение», которая занимается подростками, совершившими административные правонарушения. Посвящен храм святым равноапостольным Константину и Елене, его настоятелем был и до сих пор остается протоиерей Михаил Браверман.
…Через пару лет бабушка приняла там крещение. Отец Михаил стал моим духовником. А когда я учился в девятом классе и решил поступать в семинарию, я уже был там алтарником.
То, что отца Михаила сами дети из «Нового поколения» выбрали куратором, уже свидетельствует о его умении находить общий язык практически со всеми людьми. Он обладает потрясающим чувством юмора. Атмосфера в его приходе всегда очень семейная и дружелюбная. И когда я подрос, мне нередко больше хотелось находиться в храме, чем дома или в школе.
Так уж вышло, что в классе я особо ни с кем не дружил. А благодаря нашему храму у меня появилась компания – ну, или такое общество, где я чувствовал себя на своем месте. И мне все там нравилось. Батюшки хорошие, всегда много детей. У нас на приходе устраивали ярмарки, концерты, конкурсы. Отец Михаил и другие священники лично участвовали в мероприятиях, придумывали для детей какие-то задания по станциям, головоломки.
Родители не очень понимали, чего это мы с бабушкой постоянно в храм стали ходить. «Ну что ты тащишь ребенка в единственный выходной! Пускай спит».
Конечно, мне было соблазнительно выспаться. И действительно, бывало, что я просыпал, бабушка одна шла на Литургию – и когда она возвращалась домой, я даже немного обижался, что меня не разбудили. Но это место все равно было постоянно «наше».
Как-то раз в храме раздавали Евангелие бесплатно. Я взял, пришел домой, сразу прочитал. И у меня как будто какой-то пазл сложился.
Конечно, я слышал отрывки из Евангелия на богослужении. Да и в детстве у меня была книжка «Библия для детей». Но там все было сжато и вперемешку с Ветхим Заветом, и у меня каша осталась в голове.
Да, я имел представление о том, что когда-то ночью родился Иисус Христос непонятно где. Потом Он вырос, маленьким лепил каких-то глиняных птичек – это уже кем-то упомянутые сведения из апокрифов. А на школьных уроках по основам религии и светской этики мы экстерном проходили все религии, и там Христа просто ставили в ряд с остальными божествами.
И вот я с этой кашей в голове открываю подлинную историю, не какой-то там пересказ. Я даже не знаю, с чем это сравнить… Ну, вот люблю я книгу «Властелин колец» и фильм, соответственно, тоже. Но сначала я посмотрел фильм, а папа говорит: «Слушай, это не то. Молодежь сейчас другая, у вас другое сознание. Мы сначала книги читали, а потом фильмы смотрели и сравнивали». А у меня получилось наоборот: я сначала посмотрел фильм, а потом решил прочитать книгу. И читая, будто заново открывал: ах, вот как оно на самом деле!
Что-то подобное было с Евангелием. Я знал какие-то общие моменты, иногда даже не совсем соответствующие действительности. А теперь сам это все доподлинно узнавал…
И вот когда я прочитал Евангелие, мне кажется, я мог даже летать… Такое чувство незабываемое, очень благодатное! Трансцендентное чувство.
В школе говорить о Христе стало неизбежным, особенно с десятого класса, когда уже все знали, что я алтарник в храме неподалеку. Как попадается любая отсылка к христианству на литературе, так начинается: «А теперь Никита нам расскажет, что это такое». Поначалу это было прикольно, но потом уже как-то стыдно, что ли. Ну, слушайте, я же школьник прежде всего, у меня нет богословского образования. Я, конечно, польщен, что вы меня считаете специалистом, но вдруг я скажу что-то не то!
Ребята, как ни странно, меня по теме веры не дергали, никакой агрессии в мою сторону не проявляли. Шутки были, да, но я сам пошутить люблю. У меня была репутация школьного комика, я легко мог на уроке отпустить какую-нибудь остроту. Таких особо не подразнишь, знаете ли.
Один мой одноклассник был упертый атеист. Я как-то сижу в столовой, никого не трогаю. Он подсаживается и говорит: «Слушай, а что такое Великий пост, зачем, почему?»
В общем, в итоге сейчас этот атеист – послушник в монастыре и на «заочке» у нас в семинарии обучается. Уж не знаю, по моей ли, так сказать, вине или нет.
Помимо динозавров, у меня было еще одно хобби – минералы. Тоже бабушка, святой человек, заложила эту любовь.
У нас в Петербурге периодически проходит выставка «Мир камня». Приезжают геологи, минерологи, и там различные минералы можно приобрести. Я любил их собирать. Родители заметили, что у меня уже коробочка всяких камушков накопилась, и говорят: «Ну, все, будешь поступать в Горный! А что там нужно сдавать? Ну, значит, учи химию!»
И вот начинается у нас в школе химия. Сперва работали какие-то мои общие познания, преподаватель даже восхищался. А потом пошли формулы, все надо зубрить наизусть. Переломный момент был, когда однажды раздали тетради с результатами итоговой контрольной, и я получил единицу, хотя таких оценок нам обычно не ставили. Я прикрыл тетрадь, сижу и думаю – что же со мной дальше будет!
В общем, я быстро понял, что химия не мое. Да какой геолог, если у меня в школе сейчас такое! Все-таки собирать разноцветные камушки и изучать науки – разные вещи. Меня это не интересует!
Я сел и начал думать, а кем я вообще хочу быть? Надо же из этого исходить, чтобы понять, что учить и куда поступать.
И вдруг просто как щелчок: самые положительные воспоминания из детства у меня связаны с Церковью. А священник – и у меня образ священника возник, как он на амвоне стоит с Чашей, – это вообще в какой-то степени волшебник!
Когда-то давно я у бабушки спрашивал, а как стать священником? «Ну, это надо семинарию оканчивать». А я что, не могу окончить семинарию?
Но тогда для меня не было очевидным именно православное духовное образование. Я прочитал Евангелие, и там никто не говорил, что имеется в виду только православное учение. Имеется в виду христианское учение. Я начал думать, а вообще стоит ли в православии-то оставаться?
Итак, я выбрал для себя три основные конфессии: православие, католицизм и баптизм. И начал изучать.
Так, давайте по очереди, значит, католицизм. Смотрим, что тут у нас? Ага, примат папы. А с какой стати он наместник Бога на Земле? Интересно, филиокве, хм, а это с какой стати? А с какой стати вы сделали прибавку к Символу веры? Вообще, откуда вы это взяли? Был же Символ веры, там собрались, простите меня, святые отцы… Ну, слушайте, нет, спасибо.
Баптизм? Начал читать про баптизм. Да, хорошие ребята, играют на музыкальных инструментах, довольно весело. Внешне они даже, наверное, угадали Христа – такая простота. Но все равно я не мог избавиться от православной призмы восприятия.
Ну, ладно, теперь посмотрим про православие. Что там самое первое идет, апостольское преемство? Что это такое? Открываю, читаю – непрерывная череда рукоположений от апостолов к нашим дням… Так, а зачем мне менять конфессию, если вот, пожалуйста, во-первых, в православии меня все устраивает, здесь все в порядке с догматической точки зрения? А во-вторых, не зря же меня крестили в православии! Все-таки Промысл Божий есть, мы же в него верим! У меня православие с детства, у меня о Православной Церкви самые положительное воспоминания!
Все, выбор очевиден.
Это был девятый класс, пятнадцать лет. На самом деле многие именно в пятнадцать лет делают такой выбор. Я принял решение, но особо никому не объявлял об этом.
Рано или поздно наступил момент, когда мама спросила: «Куда ты поступаешь-то в итоге, если не в Горный?» Говорю: «В духовную семинарию».
Не могу сказать, что меня поняли. Даже бабушка. Несмотря на то что человек она верующий и я всегда радовал ее, когда ходил в храм, она с недоверием отнеслась. Потому что одно дело ходить в храм, а другое – становиться священником.
У меня самого каких-то долгих сомнений на тему «достоин или недостоин» не было. Я почти сразу где-то прочитал, что «никто не достоин», ни один человек не достоин быть священником. Ну и в то же время я, грубо говоря, «не недостойнее» других. Читаешь ведь некоторые жития, когда святые вели разбойническую жизнь, а потом становились священниками. Ну, я ж не прирезал никого. Почему я не могу быть священником?
Бабушка со временем, конечно, очень стала радоваться этому. А с родителями было сложнее. Потому что на моей памяти они в церкви были два раза: когда крестили мою сестру и когда освящали машину. Все.
Сначала они просто всерьез не восприняли. Ну какой священник из тебя!
Но самым неприятным было, когда за любой проступок – посуду не помыл, мусор не выкинул – мне выговаривали: «Батюшкой захотел стать? Ты посмотри на себя! Элементарные вещи забываешь, это сделать не можешь, там ленишься!» – и так далее.
Потом мама начала жаловаться подружкам. И кто-то ее надоумил: «Чего ты жалеешь-то? Посмотри, у нас попы все на „Мерседесах“ разъезжают. Что ты переживаешь! Нормально он у тебя устроится». И мама – а реально, чего это я? Будет при деньгах, нас будет обеспечивать. Ну, все, Никит, поступай куда хочешь.
Но когда она узнала, что я могу выбрать и монашество… Всем ведь известно, что семинарист должен либо жениться, либо принять монашество перед тем, как стать священником. И когда я решил поступать, да и во время обучения у меня была и есть установка, что выбор между белым и черным духовенством второстепенен. Для меня на первом месте было священство, служение Богу и ближнему. Самое возвышенное служение на Земле! А остальное – да как Бог даст!
И вот мама заявляет: «Как – монах? Никакого монашества! Только попробуй у меня монашество принять! Я суицид совершу!» Она даже в монастырь ездила, в Троице-Приморскую пустынь, которая недалеко от дома, с каким-то батюшкой поговорила на свою голову. Попался ей какой-то монах блаженный. Он сказал, что в семинариях разврат и вообще все сгнило, не надо ему туда идти. Господи… Чего только нету людей в головах.
Ну, ладно. Слава Богу, я заранее их предупредил, за три года. У них было время смириться с этим. Смирились.
Отец… Изначально он, конечно, поразился: «Ты что, попом хочешь стать?» Краем уха как-то слышал и другие его слова: «Как у такого раздолбая, как я, сын поступил в Духовную академию!» А со временем замечаю, что стал интересоваться православием, фильмы по тематике смотрит. Уже во время моего обучения он так поразил меня однажды! Я говорю: «Слушай, вот я священником стану, ты ко мне как будешь обращаться? Отец или сын?» Он такой: «Отец, думаю. Ты же будешь батюшкой…»
Мне хочется верить, что они мною восхищаются, и пускай так и будет.
А знаете, какая сейчас благодать! Я поступил по ЕГЭ в Духовную академию и уже который семестр заканчиваю без троек. Да я плевал на вашу химию с высокой колокольни! Как говорилось в одном фильме: «Пусть те, кто сомневался в нас, сегодня рыдают».
Как выразился один наш преподаватель: «Обычного человека после месяца обучения в семинарии начинает тошнить от всего церковного». Розовые очки здесь разбиваются вдребезги, потому что ты смотришь на механизм Церкви изнутри.
До поступления у большинства из нас, и у меня в том числе, слава Богу, все, что связано с Церковью, было на добровольной основе. Когда я три года до поступления в семинарию был алтарником у отца Михаила, они не платили ни копейки, но я приходил на каждую службу, потому что мне там нравилось.
Но когда все это происходит потому, что «надо»… Надо стоять на службе, надо читать молитвенное правило, надо идти на исповедь, надо поститься – и так далее, и так далее.
Знаете, как в детстве: ты хочешь пойти мусор вынести, а мама говорит: «Иди вынеси!» – и уже как-то не хочется. Ты хочешь что-то сам совершить по доброй воле, а когда тебя принуждают, пропадает желание.
И вот поэтому, на мой взгляд, все-таки нельзя навязывать то, что касается веры. Это самые негативные последствия имеет. И это очень видно по детям верующих родителей, в том числе по детям из семей священников. Почему? Да потому что навязывалось с детства, против воли человека, его даже не спрашивали.
Очное обучение в духовной семинарии – это встряска, проверка на прочность. И, думаю, это один из лучших тестов на осознанность веры. Чего греха таить, я сам через неверие прошел, учась в семинарии, и слава Богу. Я считаю, что лучше вот сейчас все это испытать, чем потом в священническом служении. И не только я прошел через такое отрицание, многие проходят.
Да что там, вот я на исповедь прихожу, говорю: «Батюшка, у однокурсника сын родился, так вчера погуляли, аж стыдно вспоминать, прости, Господи». Он: «Ох, как нехорошо, как нехорошо» – думает уже какую-то епитимью назначить. «Это не все, батюшка. У меня еще проблемы с верой, я сомневаюсь в существовании Бога». – «А, ну это нормально».
Сейчас, конечно, смешно, и сейчас ты понимаешь, почему смешно, – потому что это естественные процессы, и батюшка знает, что это естественные процессы. Но тогда меня прямо распирало от чувства несправедливости!
Да, я выбрал служение священника, это было как озарение. Очень хорошее слово – «призвание», призыв Божий. Возможно, я решил учиться на священника, потому что он похож на благородного рыцаря. Любая несправедливость меня задевает, я вообще считаю одним из своих призваний с ней бороться, а тут вот на тебе.
Но правильнее будет даже не бороться с несправедливостью, а претерпеть какие-то вещи ради справедливости. И в данном случае моим долгом было потерпеть, чтобы прийти к своей мечте. Чтобы осуществить свое призвание, чтобы служить Богу и ближнему, нести в мир свет, любовь и добро.
Все-таки Христос тоже принес Себя в жертву во имя блага.
А из плюсов – семинария для меня стала важным этапом в социализации. Я не отличался какой-то суперобщительностью до поступления, а тут, грубо говоря, казарменное положение, хочешь не хочешь, приходится общаться. Еще на вступительных экзаменах мы подружились с Пашей Дуплиным – я так ему благодарен, не знаю, что бы делал без его поддержки.
Очень важно в семинарии завести друзей. Ведь многие впервые оказываются оторванными от дома, особенно те, кто приезжает из других городов и стран. Кто-то даже летом не может поехать к себе домой, как сейчас с некоторыми украинцами происходит. И это, конечно, большой стресс.
Дружба здесь – это прежде всего поддержка. Есть на кого положиться. Вы в одной лодке. Да, сейчас у тебя может быть какой-то трудный экзамен или со стороны администрации какие-то претензии. Но ты знаешь, что есть человек, с которым ты можешь поделиться самым сокровенным.
Ведь иногда просто нужно выговориться. И вы всегда можете в неформальной обстановке куда-то пройтись, съездить, в кино сходить. В общем, если у тебя есть друзья в семинарии, это прекрасно. Это очень помогает.
В идеале надо ко всем относиться так, как говорил преподобный Амвросий Оптинский: «Жить не тужить, добра наживать, и всем мое почтение».
Потому что вот сидишь ты, байки травишь со своим другом по комнате, на гитаре играешь, а на следующий день его рукополагают. А потом, возможно, избирают епископом.
На первом курсе «Введение в библеистику» у нас преподавал протоиерей Евгений Горячев, которому хочется выразить самый большой респект. Я никогда не видел человека, у которого кругозор шире, чем у отца Евгения. Он не только начитанный, но и «насмотренный». Очень много смотрел интересных фильмов. Даже рекомендовал нам в конце семестра список книг и фильмов – и связанных с христианством, и не очевидно связанных. То есть вроде бы ни слова про Бога, но мораль абсолютно христианская.
А самое интересное, как на втором курсе он преподавал нам «Основы семейной жизни священнослужителя». Тоже замечательный подход. Какие-то истории, метафоры – он всегда найдет, чем подкрепить свои слова.
Наш преподаватель протоиерей Георгий Шмид как-то сказал: «Ваша задача как священников – актуализировать то, что написано в Евангелии, для современного человека. А вот уж как вы это будете актуализировать, зависит от вашей начитанности и от вашего кругозора». И отец Евгений так живет и нас вдохновляет свой кругозор расширять.
Отдельная благодарность протоиерею Александру Сорокину – за то, что провел нам неформальную экскурсию по Феодоровскому собору. Вот это было на добровольной основе – и, пожалуйста, все желающие пришли. Он чаем напоил, книгу свою по Ветхому Завету подарил…
Если бы я получше разбирался в психологии, я бы, наверное, подробно смог объяснить, почему меня так многое задевает.
Думаю, все, что представляют собой наш характер, наша личность, наши особенности, темперамент, – все идет из детства. И если в детстве был недостаток чего-то, то оно о себе даст знать и во взрослом возрасте. И чаще всего это недостаток любви… Даже скрывать этого не буду.
Понятное дело, что источник совершенной любви – это Господь. Но ведь мы-то не всегда любовью Ему отвечаем и иногда даже не хотим Его любовь на себе чувствовать, ее принимать. Поэтому слава Богу, что у нас, семинаристов, есть выбор между браком и монашеством. «Трудно человеку быть одному». Я думаю, что жена для священника – это в первую очередь поддержка.
А когда человек принимает монашество, как говорят, ему в полной мере хватает любви Божьей. Ему не нужны дополнительные источники любви.
Честно скажу, я поступал с большими амбициями, мечтал патриархом стать. А сейчас уже хочется каким-нибудь вторым священником в небольшом храмике. С женой и детишками. Уже хочется спокойствия. Может, старость пришла, не знаю. Да и мама уже смирилась, что не у всех священников бывают «Мерседесы».
Иногда задают вопрос: а в чем твоя вера? Ты вообще Бога слышишь, ощущаешь? Он тебя слышит? Отвечает на твои молитвы?
Думаю, когда происходит тот самый момент – когда разбиваются розовые очки, ты начинаешь отличать подлинное, благодатное чувство от чего-то сентиментального и наигранного. Я уже упоминал, что как-то исповедовался в том, что, кажется, исчерпал свою… как в мультике, свою «волшебную силу». То есть приходит момент, когда нет уже какого-то благодатного ощущения, что ты разговариваешь с Богом.
Я не знаю, как к этому относиться. Священники мне говорили, что это нормально, это процесс избавления от иллюзий.
Но, с другой стороны, а почему мы должны отвергать, что и во время такого состояния нас касается Господь? Может, я меньше стал придавать значения этому чувству, назовем его чувством Божественного присутствия, но могу точно сказать: когда-то оно в большей степени проявляет себя, когда-то в меньшей. Но и оно не является для нас чем-то краеугольным.
Мне нравятся слова: «Если Бог будет на первом месте, все будет на своем».
Могу сказать, что Господь определенно действует в моей жизни. Когда-то Он, может, даже шутит, когда-то подзатыльник дает. Но все равно, слава Богу, все складывается так, как надо.
В девятом классе мы проходили диспансеризацию, и у меня нашли здоровенную кисту селезенки, о которой я даже не подозревал. Мне сделали операцию, я не мог ходить и даже сидеть какое-то время. Когда ты пытаешься сесть, а тебя тошнит, у тебя кружится голова, когда ты не ешь два дня, не пьешь день, то начинаешь ценить то, о чем даже не задумывался. Тебе не верится, что ты сможешь снова активной деятельностью заниматься. Но зато, когда у тебя все восстанавливается, ты благодаришь Бога за то, что можешь ходить, можешь бегать.
А кто-то же и этого не может! Все познается в сравнении. Как говорят, что имеем, не храним, потерявши плачем.
Даже когда происходят вещи, которые не имеют смысла, это нам только кажется, что они не имеют смысла. Просто мы пока не догадываемся о нем. А потом все складывается так, как надо. Все встает на свои места.
Да, обижаешься, когда очень усиленно просишь, но не получаешь. Но потом проходит год, а то и меньше, и ты такой: «Господи, да слава Богу, что так все сложилось!»
Хотя иногда, конечно, настолько мы усердно молимся, что Господь дает шишки набить. И за это тоже Ему огромное спасибо.
ИВАН ИВАНОВ
второй курс магистратуры, методист международного отдела, приехал из Тамбовской области поступать сразу после школы.
В детстве я жил в небольшом городе Моршанске Тамбовской области. Когда-то он был купеческим. Моршанские купцы, приехав в Санкт-Петербург, увидели Спасо-Преображенский собор и сказали: мы хотим такой же и даже больше. И сделали проект огромного храма. Но император запретил строить храм выше Исаакиевского собора. И наши купцы построили собор чуть ниже, но все равно огромный: на 6 тысяч человек. Он тогда входил в пятерку самых больших соборов страны.
Однако я ходил в другой храм – Никольский. Эта небольшая деревянная церковь была построена в конце XVIII века и почти никогда не закрывалась. Только буквально несколько лет в Великую Отечественную войну там располагались мастерские по ремонту двигателей самолетов. В 1944 году ее уже снова открыли, причем она была заново освящена архиепископом Лукой (Войно-Ясенецким), священноисповедником. И эта преемственность в храме чувствовалась.
Я вырос в религиозной семье, родители – достаточно воцерковленные люди. В воскресенье все мы посещали богослужение. Мой двоюродный брат помогал в алтаре и постоянно брал меня с собой. Для меня церковь была пространством радости, единения с братом. Он старше меня на шесть лет, сейчас уже священник.
Я был таким маленьким, что на ранней службе мог спокойно уснуть. Ночью в первую Пасху уснул прямо в стихаре. Очнулся только уже когда брат давал яйцо в руку со словами: «Христос воскресе!» И я такой: а? где? что? я все проспал.
Очень рано стал ходить в воскресную школу, уже лет с трех на разных праздниках читал стихи. Представьте, стоишь такой маленький, все вокруг огромные, все на тебя смотрят – и читаешь стих на Рождество. Страшно и волнительно.
Стихи я очень люблю. Причем сначала у меня была проблема с памятью, стихи плохо запоминал. А мне очень хотелось их декламировать. Вообще, я часто, что называется, «донашивал одежду» за своим братом. И стихи за ним тоже «донашивал». Он занимался в театральной студии, позже даже выступал на творческих фестивалях в разных городах. Я брал отобранные братом произведения, пытался прочувствовать. Учил наизусть, причем в основном большие стихи.
Мне очень нравится стихотворение Владимира Высоцкого «Енгибарову от зрителей» про клоуна Енгибарова. «Шут был вор: он воровал минуты / Грустные минуты тут и там. / Грим, парик, другие атрибуты / Этот шут дарил другим шутам». Это длинное стихотворение о том, как шут выходит каждый раз к зрителям, смешит, смешит, забирая горе у людей. И в конце умирает от тяжести взятого на себя.
Здесь вижу параллель со священством: священник, как врач, лечит других людей, а о своем здоровье часто забывает. Или с учителем, который учит других детей, забывая о семье. Для меня эти две темы сливаются в одну, потому что моя мама 30 лет завуч в школе-интернате для сложных детей. То есть я не сын священника, а сын завуча. А по выходным брат алтарника.
Наш приход был маленьким, настоятель – уже старенький священник, протоиерей Александр Чернышов. Удивительная личность, много сделавшая для прихода, для воскресной школы. Вот он-то меня и заметил, наверное, потому что я был самым маленьким. Постоянно, когда проходил, по голове гладил и что-то приветливое говорил: «Как у тебя дела, как успехи?» Отвечаю, например: «Вот свечку поставил». Он: «Ох, сделал сегодня больше, чем я». Я хорошо его помню. Он умер, к сожалению, в 2008 году.
Еще хорошо помню, как меня маленького ставили «дирижировать» народом, когда все пели «Отче наш». У нас на приходе умер протодьякон, и стали просить меня выходить на амвон. Одевали в небольшой белый стихарь, потому что таких маленьких облачений не было. И вот я ходил в белом стихаре, как ангелочек.
Это было самое, наверное, большое мое детское потрясение. Стоишь один, лицом ко всему храму, пытаешься дирижировать рукой, петь. Голос дрожит, все тело дрожит, но уйти ты уже не можешь.
Эту «алтарную черту» я еще раз сильно прочувствовал, когда впервые говорил проповедь в нашей академии. Открываешь дверь алтаря, хор заканчивает что-то петь, стоит ректор, ждет твоей проповеди… Ты понимаешь, что у тебя не остается времени убежать. Сердце тук, тук, тук, а дальше, как у парашютистов, делаешь шаг – и все.
Мне до сих пор непонятно, почему меня все время на такие ответственные «должности» ставили. Но мне безумно везло на наставников в Церкви, начиная с самого раннего детства. И я всегда чувствовал себя частью общины.
Все стадии своего взросления я проходил внутри церковной ограды. Это удивительный опыт, ведь есть люди, которые, например, приходят в осознанном возрасте в Церковь. Или, наоборот, в осознанном возрасте уходят. А потом возвращаются. И у меня были какие-то моменты сомнений и поисков – но всегда внутри церковной ограды. Это, знаете, как одну клумбу убрал, другую посадил – но все в рамках своего сада.
Когда ты маленький, тебя в приходе все обожают. Бабушки вечно гладят по головке, суют тебе конфетку. С возрастом все эти обожания проходят, начинается новый этап.
Школа – достаточно сложное время, уже определенное испытание. Особенно если ты в церковь ходишь. Мне не всегда просто было в этом сознаться. Подростки ведь порой очень жестко относятся к таким вещам.
А с другой стороны, я помнил историю из детской Библии про Петра, который отрекся. И, когда я стеснялся на людях своей религиозности, приходил потом домой и думал, какой же я плохой. Я сегодня не признался, что хожу в храм. Просто промолчал. Каждый раз это был выбор, как ответить – чтобы и себя защитить, и Его не предать. Или, например, мама спрашивает: «А ты крестишься, когда мимо храма проходишь в городе?» Я такой: «Да, крещусь». Но на самом деле не крестился, когда был с товарищами. Вот эти свои подростковые терзания хорошо помню.
Я был очень социальным, компанейским ребенком. Мне хотелось быть своим в любой компании. И когда я видел в храме одноклассников, я немного напрягался. Помню чувство волнения и одновременно ответственности. И это не страх того, что могу им показаться странным – в белом «платье» со свечой. Была скорее тревога от важности миссии – я не просто чей-то друг, а еще и в храм хожу. Почему-то для всех тогда это было чем-то особенным. Класса с пятого для меня наступил самый сложный период. Я порой ощущал немой вопрос со стороны своих друзей: ну как же так, ты же адекватный парень, носишься с нами перед уроками. А потом чинно ходишь в церкви со свечой и читаешь молитвы?! Для меня этот укор был очень непонятным.
Почему я так делаю? Ну, потому что я так чувствую, я живу в этом мировоззрении. Это такой необычный кристалл, через который я смотрю на окружающий мир. И вижу его чуть иначе, светлее. Я такой же, как вы, хожу к вам на дни рождения, мы едим торт, пьем лимонад, играем в компьютерные игры. Но в воскресенье я еще хожу в храм.
Но ребята все равно не понимали. Правда, хочу отдать им должное, я никогда не сталкивался с троллингом. Наверное, потому что мог всегда с юмором ответить. Например, они: «Опять в церковь идешь? Что же ты там получаешь?» Я: «Ну, вот сейчас похожу-похожу, а потом на „Мерседесе“ буду ездить». То есть высмеивал заодно все эти стереотипы о Церкви. И, поскольку я все время отшучивался, они понимали, что меня этим не задеть.
Я был очень активным ребенком и после каждого просмотренного фильма страстно мечтал кем-то стать. Летчиком-испытателем, солдатом, врачом, учителем. Я долгое время не понимал, кем я хочу быть и что меня ждет. Не поверите, это продолжалось и в семинарии вплоть до последнего курса бакалавриата. И то, что я методист международного отдела, преподаю русский на подготовительном отделении для иностранцев, – для меня самого отчасти неожиданность.
Не очень люблю говорить о Промысле, но, анализируя свою жизнь, понимаю, что многое в ней выстраивалось удивительным образом, помимо моей воли.
Меня назвали Иваном, но это не было привязано к какому-то святому, маме просто нравилось имя, к тому же я еще и Иванов.
Бабушка на крещение подарила мне иконку святого Иоанна Богослова, которая с тех пор всегда была со мной, с детства лежала в моей кроватке. Этот маленький деревянный образок и сейчас у меня, я всегда везде его с собой возил. И в результате я поступаю в семинарию, где главный храм – Иоанна Богослова! Так Иоанн Богослов, мой святой, по жизни сопровождал меня.
Еще пример. Моя бабушка состояла в инициативной группе по восстановлению одного из храмов святого Александра Невского. От него остался только небольшой участок земли с поклонным крестом. Мы в детстве с братом приходили туда – косили траву, убирали. Я видел разрушенный храм, могилы настоятелей. И потом я поступаю в академию в городе, где находится Александро-Невская лавра. Рядом с местом, где я живу!
И таких историй несколько. Как будто меня вели за руку по определенному пути.
И совсем новое для меня было испытание, когда я уже учился в старшей школе. Нам в епархию поставили нового епископа Мичуринского и Моршанского Гермогена (Серого), достаточно молодого. И он начал собирать себе команду помощников. Брат сразу начал иподиаконствовать, и мне тоже очень хотелось: величие архиерейской службы всегда меня восхищало. К тому же можно ездить по приходам в команде единомышленников!
Меня поначалу не брали из-за возраста, мне тогда было всего четырнадцать, и я очень обижался, расстраивался. Когда мой брат ехал на архиерейскую службу, я часто просился с ним и просто стоял в храме или ходил вокруг, чтобы встретить владыку и лишний раз спросить благословения. И однажды я добился своего – владыка меня подозвал и сказал: «Иван, а ты не хочешь поехать с нами?» Вот это была радость!
Сам не понимаю, как я вырос таким активным. Часто это пытаюсь анализировать – уже как преподаватель. Я воспитывался в небольшом провинциальном храме, где не было никаких кандидатов богословия или умудренных другими знаниями людей. Но мне очень хотелось узнать, почему все в Церкви именно так устроено, а не иначе. Я часто задавал себе вопрос, почему я хожу в храм – потому что когда-то мама меня приучила и это просто привычка? Или это что-то исходящее изнутри меня?
И сам себе отвечал: да мне в храме просто очень интересно! Мне важно видеть, каким образом многое происходящее в нашем мире находит отражение и в Слове Божьем, и в судьбах людей Церкви. Мне вообще всегда были интересны не какие-то теоретические общие вопросы, а живой опыт конкретных людей.
Реальный пример: одна прихожанка все время жертвовала на храм большие суммы денег. Доходило до того, что священники уже не принимали, потому что знали, что она отдает буквально последнее. Но она искренне делала это. Видя живой пример таких людей, я думал, почему они это делают, откуда такая вера? И ответ находил в словах Тертуллиана: верую, потому что абсурдно. В общем, просто верую, и все.
Потом, уже в старших классах, я, как и брат, стал иподиаконом и с архиереем объехал всю епархию, посещая самые разные храмы – от полувосстановленных деревянных церквушек до каменных соборов. И вот тогда я ощутил себя частью единого богослужебного пространства, увидел бесконечное многообразие служений и проявлений Промысла Божиего о людях. Я понял, что Церковь – это не только священник и хор, это действительно экклесия, собрание вообще всех людей, которые приходят к Богу.
Шло время, нужно было определяться, куда идти после школы. Хочу отдать должное родителям, которые никогда на меня не давили, всегда предоставляли мне право выбора. Может, как-то направляли, но не переубеждали. И в какой-то момент владыка, когда я с ним служил, почему-то (повторю, мне везло с наставниками) начал показывать мне внутреннюю жизнь Церкви, как все работает. Дескать, учись, поступишь в семинарию, пригодится.
В тот период в школе я активно занимался историей, выступал на конференциях, делал первые пробы пера, писал «научные» доклады. У нас был учитель истории Сергей Александрович Маркин, кандидат наук, тоже удивительный человек. Вместо преподавания в университете он выбрал нашу небольшую школу и просто учил детей. Он написал, наверное, все шпаргалки и пособия к ЕГЭ. Если вы или ваши дети сдавали ЕГЭ по истории, то, скорее всего, по его сборникам.
И вот Сергей Александрович мне часто предлагал: «Иван, не хотите поучаствовать в научно-практической конференции для школьников?» Я всегда отвечал – отчего же нет?
Когда я ему принес свой первый текст, он сказал: «Это ужас, так писать нельзя, давайте я вас буду учить». И мы с ним начали очень плотно работать. У нас подобралась хорошая команда ребят-историков, мы выступали на конференциях, участвовали в каких-то школьных мероприятиях.
Сергей Александрович все время говорил: ну, с Иваном все понятно, это истфак. «Ты же пойдешь на историю?» Я в ответ: «Да-да, конечно, пойду». А в Церкви говорил: «Да-да, конечно, пойду в семинарию». Я никого не хотел огорчить, мне все нравилось – и заниматься историей, и готовиться к возможному священству.
В какой-то момент я спросил себя: «Иван, а ты сам-то чего больше хочешь?» И понял, что все-таки хочу поступать в семинарию.
Однажды – скорее всего, это был май и праздник святителя Николая – мы служили с архиереем в нашем родном Никольском храме. Мне вдвойне было отрадно присутствовать там уже в новом статусе иподиакона. Служба показалась очень проникновенной, читали акафист, владыка сказал проповедь. И все так хорошо складывалось, и наша иподиаконская команда, что называется, «не накосячила». Все прошло на высоком уровне, даже нас, молодых, похвалили за службу.
Я приехал домой и совершенно случайно включил телевизор. По «Союзу» шла трансляция службы из храма Санкт-Петербургской духовной академии. Вообще, я не особо любил церковные передачи. А тут сел, смотрю, и еще папа заходит со словами: «Что, „Союз” смотришь?» Я говорю: «Ты только посмотри, как здорово поют хористы». Я даже увидел знакомые лица ребят из нашей епархии, которые поехали туда учиться.
И так меня это тронуло, так все соединилось – и одухотворение после утренней службы с архиереем, и эта большая торжественная служба… То есть у нас на Литургии было прекрасно – а тут я увидел, что еще прекраснее может быть! И я себе сказал: да, я действительно хочу быть частью этого большого пространства, этой академической семьи.
А потом началось самое интересное. Я никому не озвучивал, что собираюсь поступать в семинарию. В одиннадцатом классе мы должны подавать заявление на сдачу ЕГЭ. Все обязательно сдают русский и базовую математику, плюс два предмета по выбору, потому что для поступления в вуз нужно как минимум четыре экзамена. А я листал сайт Санкт-Петербургской духовной академии и увидел, что там для поступления нужны только русский и история. И я пишу в этом заявлении три предмета, то есть только один дополнительный – историю.
Я, наверное, авантюрист по жизни. Ведь если не семинария, то никуда уже с тремя экзаменами не поступишь. Семинария или армия – объективно так. Но это был важный шаг лично для меня – показать Господу и себе решительность намерений.
И вот представьте, я был в списке претендентов на золотую медаль, а эти списки курировались комитетом по образованию нашего города. Моя мама – уважаемый завуч с большим стажем. И когда в комитете увидели напротив моей фамилии только один дополнительный ЕГЭ, тут же позвонили маме: «Ваня там забыл экзамен выбрать, нужно прийти заявление переписать».
Мама звонит мне: «Ваня, ты что, в документе допустил ошибку?» Отвечаю: «Мам, все хорошо, я буду сдавать только один дополнительный экзамен». – «Как?! Ты что?!» – «Мам, – говорю, – понимаешь, я буду поступать в семинарию, я больше ничего для себя не вижу». И тут же она изменилась в голосе и сказала: «Хорошо».
Меня пару раз вызвал директор, я все объяснил, и от меня отстали. И только потом, спустя годы, я узнал, что, оказывается, моей маме срывали телефон – комитет по образованию, классный руководитель, завуч, директор, все! Они говорили: «Вы сошли с ума! Мы в таком случае должны человека лишить медали, иначе как мы будем отчитываться в Москву? Да и вообще он себе всю жизнь сломает, какая семинария!»
Мама говорит, что это для нее было настоящее испытание: «Мое сердце разрывалось, но для меня важнее было не сломать твою мечту». И я очень благодарен маме за то, что вообще ничего не знал об этих баталиях.
Последний аккорд был, когда мэр города вручал мне золотую медаль. Он с улыбкой говорит: «Ну, что, у нас Иван на международные отношения, на политологию поступает? Куда мы его рекомендуем?» А ему отвечают: «А Иван идет в семинарию». Мэр: «Как в семинарию?»
Как говорится, занавес.
В нашем приходе священнослужители были из поколения 1980-1990-х. Они пришли в Церковь уже взрослыми людьми со светским образованием, а семинарию оканчивали заочно. Но мне хотелось стать священнослужителем, образованным именно в области богословских знаний. Знать библеистику, богословие, патрологию – чтобы свой жизненный опыт соотносить еще и с теоретической базой.
Люди ведь с какими вопросами приходят: «У меня есть коллега протестантка, как ей объяснить, почему она не права?» Или: «Зачем обязательно в церковь ходить, если у меня Бог в душе?» И если священник необразованный, то, скорее всего, он даст ответы на уровне статьи в интернете, если вообще даст.
В 1990-х вообще не было богословских книг, религиозной литературы, и священнику верили на слово. И если он с амвона говорил, что нельзя, например, пить лекарства или чистить зубы перед Евхаристией, для всех это была истина в последней инстанции.
Сегодня люди могут открыть интернет и сами все почитать. И ничего хорошего, если они поймут, что священник не владеет информацией…
Меня всегда интересовал вопрос, почему в некоторых приходах для многих людей религиозность – это прийти на большой праздник, освятить куличи или поставить свечку? То есть зашел-вышел. Почему люди не читают Библию, не задаются вопросами веры? Почему самих священников это мало интересует? Мне хотелось что-то изменить в своем приходе, в Церкви.
И вот, когда я уже поступил в Санкт-Петербургскую духовную академию, я получил то, чего давно хотел, к чему шел. Это было как глоток прохладной воды в жаркий день.
Вспоминаю момент, когда я переступил порог нашей Духовной академии. Очень просил своего архиерея организовать мне поездку в Петербург за год до поступления и получил такой подарок. Весна, уже дух такой – дембельского аккорда в школе, ты уже ощущаешь себя почти студентом, скоро уедешь от родителей, наступит свобода, и вообще, ты такой взрослый… Сейчас смеюсь над собой, но в тот момент мне казалось, что я дико взрослый, еду такой весь деловой, один, на неделю в Санкт-Петербург, и все мне по плечу.
И вот я в академии. Все эти коридоры, мраморные лестницы… Иду мимо библиотеки, запах старого фонда, большой академический храм. Сейчас я смотрю на академию и думаю – какая она маленькая, три этажа, две комнаты, а тогда мне казалось, что это какой-то огромный кампус, просто невообразимой величины.
Еще до дня открытых дверей я посещал какие-то лекции, знакомился со студентами. Ко мне почему-то очень радушно отнеслись, все мне объясняли, рассказывали. Да, кто-то пытался сообщить, дескать, это все ерунда, не поступай, тут все не очень! А мне казалось, ну нет, вы врете, не может быть здесь ничего «не очень», здесь все идеально!
И даже в трапезной мне все понравилось. Думаю, какая идеальная еда, как же здесь все здорово! Потом посетил богослужение и увидел то, что уже видел по телевизору, только еще лучше! Три мощнейших хора, слаженная иподиаконская команда, все так стройно, чинно, превосходно!
Помню выступление тогдашнего ректора, владыки Амвросия, на дне открытых дверей. Он так проникновенно сказал, что в Петербург стоит поступить хотя бы для того, чтобы насладиться этим городом, этой традицией. Много рассказывал об истории академии, я видел почтенных преподавателей, меня все так тронуло! Я подумал – да, я точно хочу здесь учиться!
И потом, когда поступал, я уже приехал в знакомую академию. Собеседование с проректором по воспитательной работе, обычно довольно сложное, у меня свелось к следующему: я зашел, проректор сказал: «О, Иван, приветствую, ну что, ты получил золотую медаль?» – «Да!» – «Ну я сейчас проверю, давай аттестат». И потом сразу: «Зови следующего!»
И мне сразу стало очень радостно, как будто я уже свой.
Потом в процессе учебы я ни разу не почувствовал, что мои надежды рухнули. Конечно, я уже незамутненным взглядом, трезво смотрю сейчас и на духовную жизнь в нашей академии, и на учебные процессы, и на многих преподавателей. Но никогда не скажу, что разочарован: то, ради чего я пришел в академию, я получил сполна.
Как и в семейных отношениях или в отношениях с друзьями, бывают хорошие периоды, бывают не очень. Но разочароваться, сказать себе, что всю жизнь мечтал быть священником, а теперь не хочешь, потому что духовная академия не та оказалась или какой-то преподаватель несправедливо поставил тебе двойку, – это очень странно. Либо ты врешь себе, либо твое желание было не таким уж и большим. Ты должен быть готов перетерпеть что-то, зная, ради чего ты терпишь, ради чего готов смириться – ради какой большой и высокой цели.
Потому что быть священником – это не работа и не хобби. Это действительно служение, в том смысле, что ты не перестаешь быть священником и вне храма.
Это как учитель. Вот мама была завучем, и она всегда оставалась завучем. Я удивлялся: даже когда мы купались на речке и какие-то подростки курили, матерились, мама всегда подходила и начинала воспитательную беседу. Я говорил: «Ну чего ты пристаешь к людям?» Она отвечала: «Ваня, не могу я смириться с таким». И в результате, когда мы приходили на наш пляж, вся эта толпа проказников-мальчишек либо кричала: «Татьяна Николаевна, здравствуйте!» – либо убегала.
Для меня это показательный момент. Я видел самоотверженное служение своей мамы, она могла уехать, сорваться в девять часов вечера, чтобы решить какой-то конфликт с ребенком, поскольку у нее было особое учебное заведение. Это во многом проецируется и сегодня на мое отношение к делу и на мое отношение к будущему священному сану.
Священник очень часто, спасая других, забывает о себе. И это самопожертвование для меня – один из главных принципов служения.
Очень здорово, когда ты как преподаватель и просто как человек получаешь от кого-то обратную связь. Но нужно себе трезво сказать, что не обязательно ты будешь всегда ее получать. Сейчас много говорят о выгорании. И вот это выгорание, мне кажется, не связано с тем, что человек переработал, переучился, очень устал. Мне кажется, оно связано в первую очередь с тем, что человек не настроен отдавать.
А если ты готов действительно к некоей жертве, то для тебя, скорее всего, вопрос выгорания не будет стоять остро.
Наш папа в шутку говорил про маму: у нее один ребенок – это ее школа-интернат. На самом деле в этих словах сквозила и горечь.
Я знаю, что тоже очень увлеченный человек. И здесь, наверное, выходит на первый план вопрос целеполагания. У каждого есть своя цель в жизни, кто-то хочет карьеру, кто-то – материальный достаток своей семьи, кто-то – много детей. Замечательно, когда человек честно отдает себе отчет в том, чего он хочет, это не так плохо. Но когда я себе задаю этот вопрос, ответ получается очень сложный. Потому что полагать, что служение будет важнее, чем семья, неправильно.
Как-то один из преподавателей сказал, что священник не может стать во главе прихода, если у него беспорядок в семье. Действительно, если в твоей малой церкви хаос, непонимание с детьми и с женой, как ты можешь навести порядок в храме?
И здесь встает очень важный вопрос – о спутнике жизни. Готов ли человек действительно разделить с тобой твои интересы, поддерживать тебя? Может быть, чем-то пожертвовать?
Когда я был совсем юным, меня родители всегда поддерживали. Я пробовал все, ходил в разные секции, то хотел стать профессиональным боксером, то увлекался единоборствами, потом плавание, потом легкая атлетика. У меня каждые полгода было новое хобби – я коллекционировал модели, делал какие-то вырезки, собирал значки, карточки – чем только не занимался. Но я был воспитан в атмосфере уважения к моим увлечениям. Хочешь это? Пожалуйста, только действительно занимайся.
Мне повезло, что моя избранница, моя невеста с удивительным терпением поддерживает меня и в работе, и во всем остальном. Хотя я такой неисправимый трудоголик, что могу пропасть на работе, засесть надолго с какой-нибудь статьей и про все забыть. Главное – самому сохранять трезвость ума, не перебарщивать. Не уйти с головой в работу, жертвуя драгоценным личным временем.
И поэтому, когда даже устал, послушно иду на прогулку в парк. Весь такой загруженный работой, проектами, своими иностранцами – заставляю себя подмечать и поддакивать: да, птички поют превосходно, да, конечно, солнце сегодня прекрасно. А сам про себя: Господи, у меня магистерская не дописана, две статьи горят, какие тут птички, какое солнце, ничего не хочу, хочу просто лечь и отдохнуть.
Несмотря на то что я очень люблю разную активность, лучший отдых для меня – где-нибудь укрыться с головой и поспать. Но мне это редко дают делать, чаще – ведут гулять, смотреть на птичек. Да, не поспишь, но хоть таким путем восстановишься.
В академии я, как и в школе, тоже очень многое пробовал. Пел в хоре, даже думал, что пойду вокалом заниматься. Но попел пять лет – вроде уже и не очень хочется, база хорошая, но ничего выдающегося. Потом меня старший товарищ позвал работать в академическую лавку – это такое место, где продают книги, там много общения, и надо знать книжный рынок. Потом мы с командой разрабатывали идеи подарков, делали дизайн, было интересно, мне все это нравилось. Но на чем-то одном никак не мог остановиться.
Мне вот какое сравнение нравится. Мой дед – ветеран внутренней службы – говорил: «Иван, в армии и в полиции есть два типа командиров. Первый – это выпускник высшей академии, генерал-майор – парадная форма, начищенные сапоги, сидит в штабе, ни дня не служил в нормальной армии. А есть полевой командир, он с ребятами в окопе был, с ними там ползал, но его все уважают – знают, что это настоящий вояка, который кашу со своими солдатами ест и в одних и тех же сапогах ходит».
Мне важно ощущать свою нужность и необходимость, где бы я ни был. Осознавать – то, что я делаю, полезно и важно для других людей.
К концу четвертого курса я немного даже загрустил – где же все-таки мое место? Все вокруг уже как-то определились: один в историю Церкви погрузился, другой в древние языки, третий из хора не вылезает. А я что?
И туту нас меняется руководство в международном отделе. И мне говорят, дескать, Иван, ты педагогикой интересуешься, не хочешь помочь новому руководителю отдела, протоиерею Димитрию Сизоненко? Я говорю, не знаю, что там надо делать, но почему нет. Так, совершенно случайно, я на это решаюсь.
Пришел к отцу Димитрию, мы побеседовали, очертили список дел, и я начал ими заниматься. Теперь у меня есть удивительный новый мир – международная деятельность. А ведь я раньше даже за границей ни разу не был и иностранцев в глаза не видывал!
Вот как получилось, я воспитывался в учительской семье, вырос в кабинете завуча, мои родные тети тоже учителя – и вдруг все это в одночасье мне пригодилось! Я загорелся идеей преподавания. И рядом снова оказался человек, который поддерживал меня во всех начинаниях и сам постоянно подкидывал новые идеи.
«Иван, вы никогда не думали написать научную статью?» – «Ну, я как-то не знаю, только вот бакалавриат закончил. Могу попробовать». – «Иван, а вы не хотите публичную лекцию прочитать?» – «А почему бы нет». – «Ну, давайте, напишите конспект, я посмотрю».
Помню эту свою первую открытую лекцию – я заинтересовался сказкой про Пиноккио и связал ее с богословскими идеями. Все было очень страшно и волнительно, это была большая церковная площадка, где выступают классные лекторы, мои преподаватели. И тут мне предложили выступить! Согласиться-то я согласился – но внутри все дрожало.
Если честно, я вообще старался никогда не отказываться, потому что если откажешься один раз, то потом тебе уже и не предложат, раз ты такой нерешительный. В общем, я все время ввязывался в бой, а потом разбирался.
И так у меня в жизни часто бывало. «Хочешь попробовать?» – «Почему бы нет». Ой, зачем я согласился?!
Это, наверное, черта характера, которая редко встречается. Чаще звучат ответы типа «не знаю», «что-то не хочу». А я из-за того, что постоянно был в поиске своего призвания, вписывался во все подряд. И поэтому мой ответ на любое интересное предложение был всегда утвердительным.
Моя мама – авторитетный учитель и педагог, привыкший быть локомотивом, и я с детства привык именно к такой модели поведения. Преподаватель как бы говорит: «Так, смотри, я успешный, если ты будешь как я, ты тоже будешь успешным». Мне казалось, что наставник должен быть харизматичным, уверенным, немножко дерзким, вернее, дерзновенным – как апостол Павел. И вдруг я столкнулся совсем с другим типом руководителя и наставника. Который не декларирует что-то авторитарно, а будто ищет вместе с тобой. Который дает тебе дорогу и вдохновляется тем, что ты предлагаешь. И постепенно я понял, что сам стал меняться.
Например, изначально я считал, что дисциплина на уроке должна быть жесткой и спрашивать надо жестко. Но когда я стал преподавать у своих иностранцев, то понял, что подобные методы не работают. И что самый деятельный метод – это снисходительное отношение к своим воспитанникам. Это отеческая любовь, признающая, что они действительно могут устать, что они на первой паре имеют право быть невыспавшимися и не стоит их чем-то серьезным грузить. И даже если они не сделали домашнее задание, но ты знаешь, что они хотят с тобой заниматься, это не так уж и страшно.
Иногда слышу мнение, что иностранные студенты ленивые или у них проблемы с дисциплиной… Я обычно отвечаю: о чем вы говорите! Эти люди осознанно шагнули в неизвестность. Они оставили свои дома, своих родных и уехали за тысячи километров в чужую холодную страну с чужим языком, причем даже не зная точно, на какое время.
Такая зарисовка: аэропорт Пулково, ноябрь, холодно, я встречаю своих первых трех студентов. Выходят молодые парни с одним чемоданом, в сандалиях, в майках. Я спрашиваю: «Где ваш багаж?» Говорят, показывая на единственный чемодан: «Вот наш багаж, вся деревня собирала».
Естественно, там никаких курток не было, зато, как потом выяснилось, в чемодане лежали белые рубашки, брюки и туфли. То есть для людей этот приезд настолько был важен, что они первое, что купили, – парадную одежду.
Никогда не забуду, как однажды, совершенно случайно, уже ночью, проходя мимо учебной аудитории, открываю дверь – а там сидит студент-африканец и пытается выучить наизусть кусок, который нужно было просто прочитать.
Или вот еще пример. Мы все прекрасно понимаем, что для обучения по русскоязычной программе нужен не просто хороший уровень знания языка, а очень хороший. Ведь многие преподаватели, имея некоторые особенности речи, еще и в быстром темпе лекции читают. И вот студенты, которые не очень хорошо знают русский, записывают на диктофон эти лекции, а потом вечером переслушивают их заново.
Такой напор, такое сильное желание получить знания, которые потом они будут применять в своих странах, заслуживают как минимум похвалы и благодарности. Это дорогого стоит.
Или их жизнерадостность! Мы ведь такие все озабоченные, такие суровые русские ребята. И тут приезжают африканцы, постоянно улыбаются, всем говорят «ой, здравствуйте, ой, здравствуйте!». Кого-то раздражает: с чего это они всегда такие веселые? А ты понимаешь, что для людей приехать сюда – действительно праздник.
Вот мы учимся здесь и, может быть, многое не ценим. Я для себя сделал вывод, что лишний раз не стоит жаловаться, особенно когда знаешь реальные истории прихода этих ребят к вере, притеснения в родных странах, тяжелое финансовое положение. А мы-то по сравнению с ними во многом счастливые и беззаботные люди.
Мне кажется, я никогда в жизни не чувствовал, что рядом со мной нет Бога, что я одинок.
Возможно, потому что у нас была хорошая большая семья. У моей мамы три сестры, и у меня много двоюродных братьев и сестер. Мы жили очень дружно, я не помню себя несчастным или оставленным. И вот эту теплоту, семейность, защищенность и общность я чувствовал всегда, сколько себя помню.
И в Церкви я всегда это ощущал. Так что, наверное, я очень счастливый человек, я всегда был с Господом. И никогда не сомневался, что Он рядом со мной. И я не разделяю, что вот это для Бога, а это – так, для себя, просто жизнь.
Я считаю, что любое слово христианина восславляет Бога. И то, что ты делаешь с отдачей, с горением, славит Бога. Покупаешь куртку африканцу, объясняешь индонезийцу домашнее задание «на пальцах» – все это для Бога. Если совсем уж откровенно, я и молюсь не так: «Дай то-то и то-то для меня». А скорее так: «Господи, помоги в этом деле, чтобы прославить имя Твое».
И поэтому для меня всегда то, чем я занимаюсь, то, что я делаю, – несомненно, про Бога.
СТЕФАНОС КЕЛЛИ БИНГКАЛ
студент четвертого курса СПбДА, филиппинец.
Я живу в деревне Кинабалан, на острове Минданао в провинции Сарангани, Филиппины. У нас свой домик, родители – фермеры, выращиваем овощи, кукурузу. Собираем кокосы, продаем. Я с детства помогал. Когда выходной день в школе – помогал родителям.
У меня небольшая семья – папа, мама, одна сестра, один брат и все. Большая семья – это больше пяти человек. Не знаю, есть в данный момент этот закон или нет, я давно на Филиппинах не был. Но вроде сейчас ограничивают рождаемость, у каждой семьи должно быть максимум трое детей.
Если считать то, что у вас называется «детский сад», то тринадцать лет. Два года детский сад, потом шесть лет начальная школа, потом – средняя школа. В детский сад я пошел в пять лет, в первый класс уже в шесть лет. Должен был закончить школу в восемнадцать лет, но на один год я остановил учебу. Потому что еще был глупым ребенком, хотелось не думать ни о чем, гулять, пропускать занятия, а от этого получаются нехорошие оценки. И еще я учился далеко от дома, потому что рядом у нас школы не было. Мне приходилось добираться пешком, дорога занимала час в одну сторону. Но потом я восстановил обучение в средней школе и учился уже рядом со своим домом.
Год работал на заводе, где делают сок, в Давао. Завод называется Mango juice. У нас много манго, несколько видов. Но там делают сок не только из манго, но и из других фруктов. Когда я работал на заводе, жил у своей тети, потому что она жила неподалеку.
Моя семья считается бедной, но нам на жизнь хватает, мы едим три раза в день. И если что-то надо купить, можем купить. Так живут все обычные семьи на Филиппинах: не богато, но и не бедно.
Филиппины изначально христианская страна. В Средние века на территории моей страны была активная миссия испанских христиан. Многие деятели того времени оставили свой след в культуре. Например, Хосе Рисаль – поэт, прозаик, переводчик. Он даже владел русским языком. Большой вклад в православную миссию внес святитель Иоанн Шанхайский. В XXI веке появились протестанты, а так большинство населения – католики. Я с самого детства христианин, и вся наша семья тоже христиане. Мы принадлежали к англиканской Церкви, это так называемая независимая Филиппинская Церковь. Она ближе к старым католикам.
В нашем поселке есть несколько церквей – и англиканская, и католическая. Протестантская и православная потом тоже появились. Мы с семьей ходили в свою церковь по праздникам, когда служба есть. Хотя я на службе гораздо реже бывал, чем родители.
Я перешел в православие в 2012 году, когда у нас появилась Православная Церковь и начала активно развиваться миссия Патриаршего экзархата Юго-Восточной Азии. В то время на территории моей страны служили отец Георгий Максимов, отец Кирилл Шкарбуль и многие другие православные священники. Когда я перешел в православие, мне было четырнадцать лет. Изначально меня крестили в англиканской независимой Филлипинской Церкви, а в православии над нами совершили специальный обряд – миропомазание.
Священник англиканской Церкви, куда мы ходили, первым из прихода перешел в православие. А потом и мы всей семьей. Священник этот – мой двоюродный брат, иерей Иоаким Гонзалес. Сначала мы были в Греческой Православной Церкви, а потом перешли в Русскую Православную Церковь. Отец Иоаким, когда я закончил школу, первым со мной заговорил о том, не хочу ли я поступить в семинарию. Я подумал и через некоторое время согласился.
У меня в детстве не было таких мыслей, что буду священником, я хотел быть преподавателем. А потом, когда уже закончил школу в 2019 году, понял, как сложно учиться, когда у родителей есть финансовые проблемы. У нас же колледжи платные, и я решил, что буду работать. Я в школе сдавал экзамен и получил сертификат повара. Потом надо было еще два года учиться для продолжения этого курса. Я думал, поработаю, а когда скоплю денег, пойду учиться.
Но когда отец Иоаким предложил мне пойти в семинарию, я согласился. Ведь учеба в семинарии бесплатная, для меня это хорошая возможность. Не каждый человек получает такую возможность – учиться бесплатно, и здорово, что не надо у родителей просить деньги. Еще я видел перед глазами пример миссионерства. Видел, как служат священники. И у меня была самая важная цель – продолжать то, что они делают. Продолжать миссионерскую деятельность среди филиппинского народа.
Сначала я поехал в город Давао, где уже раньше работал на заводе. Это главный порт острова Минданао, там находится приход Матроны Московской Русской Православной Церкви. При нем есть учебно-миссионерский центр, где проводят подготовку студентов к семинарии, после чего они направляются в Россию на обучение. Там живет отец Корнилий, секретарь Филиппино-Вьетнамской епархии, русский священник. Там у нас и началась практика – помогать на богослужениях. Мы читали и пели, несли алтарное послушание. Это было время активной подготовки к поступлению в семинарию. Мы слушали лекции по истории Церкви и другим церковным предметам.
Я жил там шесть месяцев. Когда туда попал, уже знал, что есть возможность поехать в Россию. Ведь у нас нет православной семинарии на Филиппинах.
Ничего особо раньше я про Россию не слышал. Где-то далеко есть хорошая большая страна, там холодно.
Когда мне предложили в Россию в семинарию поступать, я был рад, что поеду в другую страну, это же мечта! На Филиппинах считалось, что поехать в другую страну – это круто. Было, конечно, страшно. Но я думал, что ведь мы всегда с Богом. И становилось не так страшно.
Вера в Бога у меня была с детства. И православие мы изучали, знали, что эта религия – истинная. Просто раньше думал про Бога, что это что-то далекое и сверхъестественное. Но потом стал изучать и потихоньку получил представление, что такое православие.
За эти полгода нам много рассказали про историю Церкви. Потом я и ребята из других городов собрались вместе, и мы – пять человек – приехали в Санкт-Петербургскую духовную академию. На данный момент я один остался из пяти, остальные домой уехали, кто-то женился. Не смогли или не захотели, все-таки сложно здесь жить и учиться. Когда мы были на подготовительном отделении, началась пандемия коронавируса, домой ехать нельзя, учиться надо на дистанционке. Трудно.
Мне тоже было сложно, но, когда думал, что возможность учиться дана не каждому человеку, все вставало на свои места. Многие хотят учиться в семинарии, но не у всех получается.
Я пять лет уже живу в Санкт-Петербурге. Сначала один год только учил русский. Потом на подготовительном отделении еще год, и потом первый, второй, третий, сейчас уже четвертый курс. Пять лет я не был на Филиппинах. Скучаю, разговаривать с родными нечасто получается. У нас режим, службы, занятия. А у них сдвиг на несколько часов. Я только встал – а у них уже обед. Только в воскресенье иногда удается поговорить.
Когда приехал в Россию, конечно, было много сложностей. Во-первых, климат. У нас на Филиппинах самая холодная погода – 25 градусов тепла. Потом проблема с языком – ничего не понимал, что говорили. Мы не изучали язык на Филиппинах. Здесь начинали с алфавита.
У нас раньше была заведующая отделением Надежда Васильевна Колесникова. Она очень много нам помогла с русским языком. Она знает английский, и, когда надо было идти в город, она сопровождала нас. В больницу, например, ходила с нами. В академии собирались вечером после лекций на самоподготовку, она помогала домашнее задание делать. А еще проводила интересные экскурсии по городу, потому что сама экскурсовод. Сейчас она уже на пенсии.
Мы приехали в октябре в Москву, нам было очень холодно. На мне из теплых вещей была только толстовка. Но нас встречали на машине и сразу в какую-то гостиницу привезли. И уже утром покупали нам вещи, куртку, шапку. Мы выбирали, мерили, советовались, какой цвет лучше. Шапку до этого я не носил, они помогли выбрать: «Эта зимой хорошо, покупаем эту».
Потом очень смешно было, когда зашли в «Макдональдс». Мы стали спрашивать, есть ли у вас рис?
У нас просто всегда есть рис. Например, бургеры или курица – все продается вместе с рисом.
Рис у нас самая распространенная еда, мы питаемся три раза в день – рис с чем-нибудь. По-разному – с рыбой, с мясом.
Что здесь в столовой показалось мне необычным и непривычным? В принципе все. Потому что, когда мы приехали, в трапезной не готовили рис. Или готовили, но очень редко. С момента нашего приезда стали готовить рис для иностранцев по нашему пожеланию. У нас нет такого – вареная картошка. У нас рис с чем-то, а у вас картошка с чем-то. Ну и вообще большое отличие в кухне.
Если честно, я до сих пор не могу есть холодец. В трапезной дают его по праздникам. Мне не понравилось. Ко всему остальному потихоньку привыкаю. Гречка нравится, я ее в первый раз попробовал только здесь. Сначала подумал, а это вообще еда или нет? Сейчас нормально, привык. К пюре тоже привык – нормально, вкусно. Русские часто спрашивают, а как вам борщ? Мне он не особенно, мне гороховый суп больше нравится из всех супов.
Изначально, когда я приехал, меня поселили в комнату с русскими. Они пытались мне что-то объяснить, я ничего не понимал. Один мой сосед стал писать в ноутбуке через переводчика и мне показывать. Так хоть понемногу стали общаться друг с другом. А через месяц я начал понемножку понимать русский. Через шесть месяцев уже понимал, о чем разговор, так скажем. Не все предложения, но некоторые слова, и из этого можно было понять, о чем речь.
С ребятами мы всегда дружили, они очень хорошие. Мы никогда не ссорились, они относятся ко мне нормально, помогают. Например, если я в домашнем задании ничего не понимаю, я их спрашиваю.
У нас каждый год новая комната. Первый год у меня тоже были хорошие ребята. А второй и третий год я жил уже со своими одногруппниками. Мы общались и дружили – и со своими, и с русскими. Интересно же общаться с ребятами из разных стран. Расспрашивают друг друга, самый первый вопрос: «У вас, наверное, жарко? Какая погода у вас? Есть ли вот это, а вот это?» Всегда такие вопросы.
Потом, когда уже я немножко по-русски мог говорить, я подружился с другими иностранцами – из Сербии, из Индонезии. Гуляли вместе с ними. Они опытные, уже столько лет здесь, все знают, показывают. У нас в группе я один иностранец, сейчас еще один появился филиппинец. У нас со всеми хорошие отношения, мы как братья.
Самый любимый предмет, который мне не так сложно понять, – литургика. Не знаю почему, я люблю просто службы смотреть. И другие предметы – не могу сказать, что мне не нравятся, все равно ведь надо изучать.
Академический режим для меня тяжелый. В 7.30 утра надо вставать, привести себя в порядок – и на молитву. И дальше дела, дела, дела. Думаю, что и для русских ребят это непросто. Я чувствую, как быстро время летит, и каждый день одно и то же. Все повторяется, это сложно.
Мы много куда ездим, мне это нравится. Здесь, в Питере, по всем храмам, в Эрмитаж, в Кронштадтский собор. В Александро-Свирский монастырь, Псково-Печерский монастырь.
Во время ковида мы поехали в Москву, в Останкино, где настоятель храма – владыка Сергий, Патриарший экзарх Юго-Восточной Азии, митрополит Сингапурский и Юго-Восточно-Азиатский. Мы там жили шесть месяцев, потом поехали в Оптину пустынь, провели там две недели, трудились даже. Нам сказали, что надо туда поехать, посмотреть, как монахи живут, почувствовать.
Мне очень понравилось там. Все монастыри, которые я посетил, мне нравятся. А больше всего – Оптина пустынь, не знаю почему. Там не чувствуешь усталость от службы вообще. Там вставать в 5.00 утра, как монахи, идти на братский молебен, потом на Литургию сразу, потом завтрак и сразу послушание. Потом опять вечером служба – и спать. И все. Но это все без усталости, на каком-то подъеме. Мы другие монастыри тоже посещали, но там что-то особенное. Наверное, благодать?
Каждое лето мы бываем в Ханты-Мансийске, там резиденция митрополита Ханты-Мансийского и Сургутского Павла, который управляет и нашей Филиппинско-Вьетнамской епархией. Ханты-Мансийск красивый новый город, и по сравнению с Питером там так тихо! Народ немножко поспокойнее, и вообще людей мало. В Ханты-Мансийске мы тоже трудимся, помогаем, просфорки делаем. Косим траву, красим стены. И другое, что попросят. Я три лета там был, каждые каникулы мы туда ездим. Потом, когда я встретил свою девушку, я стал половину каникул проводить там – половину у нее в Тамбовской области.
Сначала по интернету мы познакомились с ее сестрой во «ВКонтакте». Просто, листая ленту, я смотрел в рекомендованных друзьях и увидел церковную девушку. Мы попереписывались, а потом перестали общаться. Просто познакомились и все.
А однажды отдыхаю я в Ханты-Мансийске, и вдруг мне другая девушка пишет: «Привет, как дела? Откуда я тебя знаю?» Я думаю: о, как интересно. Стали переписываться, оказалось, что это ее сестра. Они из Тамбовской области. То есть я был в Ханты-Мансийске, а переписывался с Тамбовской областью. Так Господь распорядился.
Да, я хотел познакомиться и подружиться с русской девушкой. Я люблю дружить со всеми. Думал, если Бог даст, найду жену. Но также я думал, что, может, и на Филлипинах ее встречу. Или, может, мой путь – монашество. Как Бог даст. Получилось вот так.
Мою жену зовут Эмилия. Мы стали переписываться, долго общались. Она младше меня, ей еще 21 год, а мне уже 26. Она училась в Рязанской семинарии на регента. Меня привлекло, что она тоже церковная девушка, дочка священника. Ее папа и мама учились у нас в академии. Мне важно, чтобы были общие интересы, общее понимание жизни.
Потом мы стали созваниваться, с родителями заочно познакомились. Они меня пригласили в гости, и я в прошлом году зимой туда приехал. Они меня встречали, так все интересно, я первый раз был в гостях в России.
Я считаю, когда любовь прямо сразу, один раз увидел и: «О, я влюбился!» – это как-то несерьезно. Потом это чувство быстро теряется, по моему мнению. Лучше потихоньку, понемногу, как черепаха идет, медленно. Потихоньку мы влюбились, признались друг другу в чувствах.
Когда я приехал в гости, мне сразу понравилось, что родители христиане и так хорошо меня принимают. Они сказали, что я часть семьи. Я каждые каникулы туда езжу, даже когда еще не поженились, ездил туда на Пасху. Уже помогаю и отцу в алтаре, читаю на службе.
Поженились мы в этом году 11 августа. В Тамбовской области нас венчал епископ Мичуринский и Моршанский Гермоген. Но через 20 дней пришлось расстаться, надо на учебу. Моя жена тогда уже перевелась в другую семинарию, в Воронежскую. Сейчас мы оба на четвертом курсе. В этом учебном году заканчиваем обучение. Я готовлюсь стать священнослужителем, а моя супруга – регентом хора.
Мы недавно виделись в Москве, надо было документы сдавать в Филиппинское посольство, вот мы и встретились, слава Богу. А сейчас пока по интернету общаемся. Скучаю, конечно.
Думаю, как Бог даст, как наш правящий архиерей благословит. Все зависит от того, когда он скажет рукополагаться. В принципе я готов быть священником, это же мой путь – сюда приехать, чтобы стать священником. Как владыка сказал: «У вас дорога назад закрыта, только вперед».
Конечно, мы с женой готовы ехать на Филиппины служить. И ее родители согласны: «Как архиерей благословит, так и надо выполнить, потому что это от Бога. Если туда отправят, там и будете. Приедете сюда на каникулы, в отпуск».
В моей деревне строят новый храм, и владыка сказал: «Вот как раз когда храм закончат, ты приедешь в нем служить». Если это правда случится, то будет хорошо. Конечно, это нелегкий путь – священство, но я его уже выбрал.
ИЕРОДИАКОН ХРИЗОСТОМ (ЯНКИН)
аспирант второго года обучения, руководитель отдела по информации и связям с общественностью Санкт-Петербургской духовной академии. Поступил в академию после Саратовского университета.
Абсолютно нормальное ощущение в детстве, что у тебя есть дом, есть мама. Примерно такое же невербализованное чувство было у меня, что есть Бог. Религиозных разговоров дома до школьного возраста я не помню, хотя у нас были иконы, тумбочка с книжками, где лежали и Закон Божий, и молитвослов. Мама ходила в храм от случая к случаю, изредка она брала меня с собой. А иногда я спрашивал: «Ты куда?» – «Я в храм». – «Возьми меня с собой?» Но она не соглашалась. Понятно, маленький ребенок, быстро устанет, не помолиться, не поговорить.
Но несколько моментов помню, когда мама все-таки брала меня с собой. Она обсуждала какие-то свои проблемы, долго сидела со священником и разговаривала, а я наяривал круги по храму. Вряд ли эти походы можно расценить как религиозный опыт, скорее такое же приключение, как в магазин с родителями сходить.
В классе мне попались ребята, у которых были верующие бабушки, дедушки, родители. И они, как часто бывает, хочешь не хочешь водили ребят в храм. Я начал общаться с этими одноклассниками, они и меня начали тянуть. И первое, куда они меня затянули, – даже не в храм, а в воскресную школу.
Я из очень маленького города Пугачева в Саратовской области, и сбегать самому до храма у нас не проблема. Храм один – Воскресения Христова – большой, виден практически из любой точки города. Родители оставались дома, а я бежал с ребятами. Это тоже было приключение.
Там я встретился со священником – сейчас понимаю, насколько он был своеобразен, специфичен, иногда даже где-то неправ. Но это, безусловно, харизматичная личность, и он умел взаимодействовать с детьми. Во-первых, он говорил очень яркие проповеди. Его сердце явно горело, и он зажигал тех, кто его слушал! Во-вторых, он преподавал очень живо.
Да, он требовал от нас, мы много учили наизусть. Я на церковнославянском языке в младшей школе выучил десять заповедей! До сих пор не понимаю, была у него такая методика преподавания или это происходило просто за счет его красноречия и харизмы. Так он заражал, что тоже хотелось быть к этому причастным!
Меня всегда такие люди вдохновляли – горящие своим делом. Я влюбляюсь в таких людей с первого взгляда. Мне интересно с ними рядом!
Батюшка приглашал нас домой, мы смотрели мультфильмы. Собиралась та же компашка одноклассников, с которой мы ходили в воскресную школу. Свободное время мы тоже проводили вместе, гуляли. Нам было интересно, это был мой круг! Когда вспоминаю об этом, становится тепло на душе. Осталось впечатление, что эти мультики были какими-то особенными. Уже учась в университете, я пересмотрел их. Понял, что это были плюс-минус обычные по своему содержанию мультфильмы. Понятно, что с христианской моралью, но важнее то, что факт просмотра их в доме священника наполнял процесс особой мистикой.
Постепенно батюшка стал говорить – как это может быть: христианин, который не ходит в церковь? Меня это в конце концов убедило, и я сказал: «Мам, разбуди меня завтра в храм».
Службы начинались около восьми часов, вставать надо было где-то в семь, таким образом, я родителям портил выходной, хотя меня в этом не упрекали. Мама меня будила, и я уходил. Однажды она говорит: «Мне уже стыдно: сын ходит каждое воскресенье, а я нет. Пошли вместе!» Так мы стали ходить в храм вместе, хотя иногда я все равно раньше выбегал.
Я любил прийти пораньше, часов в семь мог уже быть в храме. Мне нравилась тишина, никого нет, пустота, свечница пришла, батюшка пришел… я сидел на лавочке и слушал. Не молился в классическом смысле этого слова, не вычитывал что-то, просто приходил и сидел.
Позже я разговаривал с одним священником, он у меня спрашивал, когда был момент прихода к вере. Я ответил – не знаю, я пришел в храм и понял, что как будто бы здесь мой второй дом.
То есть это настолько было естественное, настолько родное, что я просто приходил и сидел как дурачок. Потом бабушки с клироса заметили, что я сижу, пытаюсь следить за службой и во что-то вникать, и взяли меня на клирос. Это было в классе втором или третьем.
Я не был музыкально одаренным человеком, хотя учился в музыкальной школе играть на гитаре, и там меня хвалили. Но в семье никто никогда не верил, что я смогу петь в хоре. Когда меня взяли на клирос, я бежал домой с такими вот глазами, настолько радостный! «Мам, меня взяли на клирос!» Но радости со мной никто не разделил, только спросили: «Тебя? А за что? Ты же петь не умеешь!» До сих пор обидно, ну как же так!
Тогда и началось мое постепенное знакомство с богослужением, с текстами, с последованием. Это совсем по-другому позволило приобщиться к службе, сама близость к алтарю тоже сказывалась. Я очень все это полюбил. Не знаю, насколько я помогал или мешал петь бабушкам, насколько они вообще не пожалели о том, что меня позвали, но с тех пор я с клироса не выходил. И вот с этого третьего класса я на клиросе в разных амплуа постоянно пел.
Интересно, что те ребята, которые меня привели в воскресную школу и потом в храм, сами из Церкви ушли. Может быть, родители переборщили, может быть, в силу возраста, еще каких-то вещей. А мне все нравилось. Меня спасло, наверное, то, что я не был «просвещен» в каких-то внутренних скользких вопросах. Я знал меньше, чем они.
Был и у меня первый кризис веры, связанный со сменой настоятеля. Я помню какие-то несправедливые, даже недостойные вещи, которые стали передавать друг другу на приходе. Когда люди говорят о других с неприязнью, когда приезжает новый настоятель и начинает все менять, сотрудники переводятся с должности на должность… Помню, преподавательница воскресной школы начала детям рассказывать, как с ней нехорошо обошлись, какой настоятель плохой и так далее. В общем, для детского сознания все это было очень сложно и больно. К тому же я идеалист, поэтому всю жизнь у меня периодически случаются такие вот разочарования…
И я благодарен маме, потому что она со своим житейским опытом тогда мне помогла. Я приходил, какие-то вещи с жаром и обидой рассказывал, мама видела мое состояние. Она меня раз послушала, два послушала и сказала такую фразу: «Понимаешь, ты в церковь ходишь к Богу, а не к людям, какими бы хорошими или плохими они ни были. Он настоятель, он священник, его поставили сюда, он делает, что считает нужным». И она спокойно, грамотно рассказала мне просто про человеческие отношения. Это помогло не разувериться.
Ведь часто ты воспринимаешь происходящее в Церкви слишком близко к сердцу, разочаровываясь, по сути, в человеческом поведении. Почему-то это происходит параллельно – разочарование в людях и вере, хотя понятно, что это глупо: люди не с Луны берутся, в Церкви все такие же, как и везде, у всех у нас свои недостатки. И понятно, что в Церковь мы приносим и свое плохое тоже. Поэтому расстраиваться глобально, переносить это на свою веру и разочаровываться в ней глупо.
Еще я тогда в первый раз осознанно столкнулся с тем, как Господь отзывается на внутренние запросы, внутренние проблемы. Как Он вовремя может подавать руку поддержки в момент разочарований.
Суть в том, что было принято решение расформировать хор, в котором я пел. Приехал молодой диакон, только закончивший семинарию, с матушкой, отучившейся там же на регентском отделении. Они решили реформировать наше бабушкинское пение. Наш клирос был расформирован, а во второй, естественно, кто ж меня возьмет! Там одни профессионалы!
Тут меня накрыло… То есть идет конфликт на клиросе – между старым и новым, меня пытаются тоже в этот конфликт вовлечь, я расстроенный, мне обидно. Неужели опять стоять внизу?! Я воспринимал это в том смысле, что я больше не нужен. Про второй хор даже не думал – это был женский однородный хор из преподавателей музыкальной школы. Пели они прекрасно, до мурашек по коже. Даже когда я поступил в нашу академию и услышал, как поет хор, подумал: почему я эти вещи знаю? И сразу понял почему – так пели у меня на приходе, в нашей провинции!
И вдруг Наталья Юрьевна Балашова, директор музыкальной школы, где я учился на гитаре, и руководитель этого прекрасного хора, по всей видимости, наблюдая весь этот пинг-понг, подошла ко мне и говорит: «Дим, а приходи к нам, чего ты внизу стоишь».
Счастью моему не было предела! Ты только дошел до каких-то глубин своего детского отчаяния – и тут тебе такой подарок!
Сейчас это кажется, конечно, бурей в луже, но тогда это была катастрофа. Ты такой весь разочарованный, не знаешь, как дальше ходить в храм, что делать. И вдруг ты в прямом смысле слова возносишься над всеми! У нас храм высокий, и там балкон был, на котором пел этот однородный хор, почти под самым куполом. Я очень боюсь высоты, мне реально страшно было смотреть через перила. Но, с другой стороны, это совсем новое ощущение!
Вот такую я получил поддержку, спонтанно, никем не санкционированно. Меня тогда это здорово поддержало, снова дало крылья. Я опять летел в храм, потому что был нужен.
Не знаю, как на меня смотрели остальные хористки, потому что у некоторых из них я учился в музыкальной школе. Я пытался петь, иногда мне делали замечания. Но очень культурно. Я сейчас понимаю, насколько эти женщины по-настоящему педагоги, в высоком смысле этого слова. Ведь они почти все закончили консерваторию, много лет преподавали в музыкальной школе, готовили детей на конкурсы. Я пришел слабо умеющим петь, для меня церковное пение только начинало как-то выстраиваться, я только начинал понимать, что в музыке, оказывается, есть многоголосие, у каждого своя партия, что эти партии иногда переплетаются.
Помню, я брал на неделю пару песнопений, от руки переписывал ноты. Пытался играть на гитаре, разучивать. Хотя не могу сказать, что от меня что-то требовали. Мне не устраивали экзаменов, никогда не говорили, что ошибаюсь. Просто иногда стоящая сзади женщина могла папкой плеча коснуться – дескать, тише, тише.
Участие в хоре стало для меня спасением. Это был широкий жест человеческой души, которая согласилась пожертвовать чистотой исполнения своего хора ради того, чтобы какой-то там мальчишка не сломался. В моей жизни тот случай сыграл важную роль, я до сих пор с трепетом сердца о нем вспоминаю, он стал для меня огромным уроком и примером поступка.
А потом еще раз сменился настоятель, он стал моим духовником и позже направил меня учиться в семинарию. Так моя хоровая эра закончилась: стал ломаться голос, и я попал в алтарь. Началась следующая история.
Не могу сказать, что задумывался, буду ли я священником. Но как раз к девятому классу начались первые мысли в этом направлении. Во-первых, девятый класс сам по себе провоцирует: надо определяться с профилем государственных экзаменов. Мне всегда безумно нравились химия и биология, плюс у меня очень авторитарная тетя-медик, она хотела, чтобы я был доктором. И я выбрал химико-биологический профиль.
Новый настоятель стал первым священником, который показал мне важность людей на приходе. До этого я не видел, чтобы священник как-то с приходом общался, кроме богослужебных моментов и таинств. А батюшка именно мобилизовывал приход. У нас клирос разросся, на такие праздники, как Пасха и Рождество, нас даже делили на два клироса, всего было около 60 человек. Это была его инициатива – чуть только он слышит, что кто-то подпевает величание, сразу: «Так, на клирос, на клирос!»
Я не знаю, чего стоило такое послушание регенту. Это спевки, это разучивать партии, объяснять снова азы. Батюшка ведь постоянно людей новых присылал. Но так все было построено, что авторитет настоятеля непререкаем. Батюшка направляет, значит, надо.
Так же он мобилизовал нас, ребят, кто ходил постоянно. «А ты чего там? Приходи в алтарь. Тебе сколько лет? Ну, давай на колокольню». У нас была маленькая звонница, и он меня научил звонить. «Давай учись». – «Так я не умею». – «Никогда и не научишься, если не будешь учиться».
Научил звонить, научил пономарить. С ним приехали пономари, все уже иеромонахи, по 33, по 35 лет, то есть для меня – дяди. А я мальчишка пятнадцатилетний. Но они меня учили всему.
Батюшка всегда давал какие-то книги читать, и общение с ним стало завершающим этапом моего воцерковления. В конечном итоге я понял, что церковность так прочно сидит в моем сознании, что я не мыслю себя уже без Церкви.
В общем, я решил, что хочу поступать в семинарию.
Прихожу к духовнику, говорю – так и так. А он произносит фразу: «Знаешь, тебе надо получить сначала светское образование. А потом, если Господь оставит призыв в силе, будешь думать».
Причем батюшка по-доброму так говорил, никакого приказного тона не было. Но я расстроился, даже обиделся. Вообще его не понял. Ты хочешь быть священником, а тут тебя тормозят!
С родителями тогда на этой почве начался конфликт, особенно с мамой. Отец-то молчун. По ряду причин у нас с ним отношения не сложились. В том числе и по моей вине, потому что во время семейных кризисов я занял сторону матери. Мне никто не объяснил, что нельзя занимать чью-то одну сторону. Что надо оставаться нормальным сыном для отца и нормальным сыном для матери. Сейчас у нас как раз началась оттепель в отношениях с отцом. Видно, мне надо было перерасти какие-то вещи, а ему дать время успокоиться.
Отец – невоцерковленный человек. Он называет себя верующим, но в храм не ходит – в том числе, наверное, из-за нашего с мамой не совсем правильного выстраивания церковной жизни. Порой мы излишне увлекались всем церковным. Отец давал в этом плане свободу – это твой выбор. Он часто мне говорил: «Ты умный, у тебя светлая голова на плечах». Он видел, что я в плохие компании не ввязываюсь, не курю, каким-то разбоем не занимаюсь. Но все равно из-за того, что мы с мамой очень увлеклись всем церковным, возникал конфликт.
Духовник стал первым, кто начал возвращать меня на верные рельсы. Но это был уже десятый-одиннадцатый класс, к этому времени сложилась непростая ситуация в нашей семье – и с точки зрения отношений, и с точки зрения поводов для конфликтов. Отец даже на постриг ко мне долго не соглашался приезжать. Он, когда узнал, что я принимаю монашество, прямо расплакался. Ничего не сказал. Мама тоже расплакалась. Вроде как ходили вместе в церковь, вместе узнавали религиозную жизнь. Но оказалось, к такому никто не был готов.
Отец особенно долго сопротивлялся. Я говорю, папа, есть вещи, которые один раз в жизни происходят, и ты мне здесь нужен как отец. Приезжай. Он согласился, приехал, даже достаточно бодро выдержал все таинство. Я думал, его эмоциональное состояние будет хуже. Он сейчас, к пятидесяти годам, стал очень сентиментальным. Но, слава Богу, все прошло хорошо.
Вернемся в старшую школу. Бурное развитие моей религиозной жизни, я в храме нужен, я утро-вечер там. При этом учусь. Я в принципе люблю учиться. Мне интересно, я получаю удовольствие от процесса обучения, когда узнаю что-то новое, когда до чего-то докапываюсь. Это было всегда.
Почему я закончил школу с золотой медалью? Потому что все пошли в компьютер играть, а я – уроки делать. Да, я тоже играл в компьютер. Но сначала выучу уроки, потом только могу поиграть или пойти погулять. Я мог до двух ночи сидеть, решать егэшные сборники, а утром пойти в храм. На каком-то адреналине жил. Мне нравилось общение в храме, да и вообще единственное общение, которое у меня было, которого мне хотелось, – это было общение в храме.
У меня не осталось школьных друзей к старшим классам, хотя в школе все складывалось совершенно нормально. Я вел довольно активную жизнь, и она мне нравилась. У нас сформировался костяк очень ярких ребят, плюс я все годы был старостой класса. Естественно, это школьные советы, какая-то общественная жизнь. С восьмого по одиннадцатый класс я бессменный ведущий всех смотров художественной самодеятельности – вместе с напарницами. На день самоуправления в одиннадцатом классе я – директор школы.
До сих пор есть теплые воспоминания и о педагогах. Например, мой первый классный руководитель Галина Васильевна Бессонова тоже была из разряда людей, которые горели. Она влюбила нас в театр, у нас был яркий театральный кружок, мы даже сами себе ставили танцы на выпускной.
Но школа для меня уже была как будто бы пройденным этапом, я не мог дождаться, когда она закончится. И когда я ушел из школы, мне сильно полегчало, поскольку то общение, которое там сложилось со сверстниками, мне было чуждо. За одиннадцать лет с момента окончания я не пришел ни на одну встречу одноклассников. Закончил – и все как отрубилось.
А вот моя церковная жизнь в старших классах стала настолько плотной, что даже летние каникулы я проводил в храме. На меня могли спокойно оставить приход, когда пономари уходили в отпуск, я знал, как все организовать. И когда духовник мне сказал, что нужно получить высшее светское образование, я воспринял это как неожиданный поворот судьбы.
У нас были хорошие отношения с духовником, я ему доверился. Ну, хорошо, значит, так. Пришел домой, сказал. Все уже как-то смирились, что я в храме, семинария была логическим продолжением. И тут такое. Мы начали выбирать, куда поступать. Я уже биологию к тому времени очень хорошо знал. Химию на школьном уровне прекрасно знал. Так что спал и видел себя в медицинском.
Но потом с родителями начал разговаривать, с духовником еще поговорил. И логика выстроилась такая: если я потом все-таки уйду в семинарию, медицинское образование окажется бесполезной тратой времени и денег. Это накладное обучение, так как надо переезжать в большой город, снимать квартиру и так далее. В общем, мы сели и подумали, что, наверное, неправильно было бы с точки зрения затраченных времени и сил как минимум шесть лет учиться в медицинском и потом ничего по специальности не делать. Я тогда не знал, что можно совмещать медицинскую практику и священническое служение.
В общем, я решил, что пойду на химический факультет. Во-первых, это в большей степени теория. Во-вторых, если вдруг что-то не сложится, я за пол года могу восстановить свою базу знаний и спокойно пойти работать в этом направлении. И я поехал в Саратов подавать документы на химфак.
Оказалось, что это страшно разбитое здание, без ремонта, еще имперское. И я подумал, нет, я точно здесь не буду учиться. В итоге я отучился там четыре года!
Родственники меня совершенно не поняли. Тетя-врач не разговаривала со мной больше года. Я предал семью! Да она даже с родителями перестала разговаривать! У меня в конце июля день рождения, мне исполнялось восемнадцать лет. Собрались родственники, человек сорок родни. Такое большое деревенское застолье.
И вот я объявляю о том, что иду на химфак. Половина родственников встали и ушли – причем со скандалом. Родителям были высказаны тяжкие обвинения: «Вы что, губите ребенка, его талант, его потенциал?» Я до сих пор не собираю дни рождения, нет никакого желания, особенно звать родственников на свой праздник. Так для меня это было травматично.
Параллельно происходили еще такие вещи. У меня 273 балла по ЕГЭ, для Саратова я был одним из самых высокобалльников. И вот мне звонят с химфака и говорят: «Мы видим, что вы поступили во все медицинские вузы, в которые подали. Вы тогда уж заберите у нас документы, а то вы делаете слишком высокий проходной балл и не позволяете пройти людям, которые стоят в очереди. Мы же знаем, что вы не будете у нас учиться». Я говорю: «Да я буду у вас учиться!»
Принес оригиналы. На меня посмотрели как на дурака. Я тоже думаю, странные люди. К вам идет золотой медалист, высокобалльник, чего ж вы собственный вуз так опускаете?
Вот так началось обучение в институте – и с ним период моих самых острых церковных кризисов.
Когда я пришел на первые лекции своего вуза, когда я попал в эту среду, меня вдруг сразу унесло в химию. Я влюбился с первого взгляда! Да, были какие-то общеобразовательные лекции, мне не очень интересные, но за четыре года вуза я, наверное, прогулял – именно прогулял, не проболел – всего две или три пары. Просто мне все безумно нравилось.
Наверное, люди, окружавшие меня, способствовали этому: прекрасная профессура, горящие, харизматичные педагоги. Я к началу пар, к восьми, появлялся, институт закрывался в восемь вечера – и я в восемь уходил.
При этом моя студенческая жизнь не была связана с какими-то, не знаю, походами, кострами и гитарами, моя студенческая жизнь полностью строилась вокруг научной деятельности. Я читал стороннюю литературу по вопросам, которые меня интересовали, что-то писал, у меня до сих пор на химфаке больше публикаций, чем здесь, в семинарии. И у нас подобралась сильная группа интеллектуалов, дружная группа, мы устраивали какие-то совместные мероприятия, тортики, капустники, и все это происходило вокруг института.
Мы были на одной волне, нам было интересно учиться, и эта волна к концу обучения только разрасталась. И, конечно, хотя я еще не принимал окончательного решения, меня несколько лет одолевали сомнения, уходить ли потом в семинарию.
При этом условия учебы были далеки от приемлемых. Ты зимой приходишь, а у тебя растворы в колбах замерзли. Как я говорил, у нас старый корпус, и зимой, прежде чем начать работать, надо протопить помещение, чтобы не умереть. Поэтому белые халаты мы надевали буквально на куртки.
Родственники поставили на мне сначала крест, но, когда на третьем курсе мне выписали стипендию правительства области, как же они удивились! В общем, вся моя жизнь была в институте, и меня это устраивало.
Мне было 22 года, и в то время произошел какой-то мировоззренческий сдвиг. Мой духовник использовал время обучения в институте, по всей видимости, для того, чтобы у меня спали розовые очки. И действительно, я начал понимать тогда, что в Церкви может происходить не только хорошее. Когда я приезжал домой, духовник будто специально знакомил меня с очень странными личностями. Я узнавал каких-то не совсем адекватных, хамоватых людей, думающих только о деньгах, как их добывать, как их отмывать. Это было больно, непонятно, неприятно и стало разочаровывающим откровением.
Недавно у нас в академии была встреча со священником Павлом Островским, и он сказал фразу, которая мне запала: разочарование – это очень христианский процесс, и это неплохо. Если мы возьмем этимологию слова, то поймем, что «чары» означают ложь, иллюзию. И хорошо, если у тебя ломаются твои иллюзорные представления о чем-то и открывается правда, пусть и неприглядная. Единственно, в Ком нельзя разочароваться при правильном выстраивании христианской жизни, – это во Христе. А если ты разочаровываешься в Христе, значит, ты с Ним не встретился, значит, тоже была у тебя какая-то иллюзия.
Но это я сейчас понимаю, а тогда, конечно, был перелом сознания. Тот же самый вопрос, только в другом масштабе, как когда меня выгнали с клироса. Что делать? И весь третий курс у меня был очень тяжелый, я ревел целый учебный год, видимо, у меня все это выходило слезами. Я за третий курс написал, наверное, целый ежедневник стихов. Частично это были молитвенные обращения, какие-то переживания, еще что-то… Потом я их сжег, сейчас жалею…
Было крайне тяжело, иногда с духовником могли разговаривать по телефону четыре часа. Смотришь на время – три часа ночи, ладно, завтра на пары, ложись спать. Я сейчас вспоминаю, о чем говорили: да иногда обо всем и ни о чем. Но то, что эта рука была протянута мне, то, что со мной общались, я мог выговориться, это было очень ценно.
Батюшка всегда смеялся, когда я какие-то проблемы обозначал. Дескать, Дима, ты вырастешь и поймешь: то, с чем ты столкнулся в церковной жизни, – это вообще не проблема. От тебя не требуется никакого решения, не нужно думать о грехах этого человека, тебя просто впечатлили его какие-то поступки. Но это не твоя ответственность, это его ответственность перед Богом. Да, этот человек в Церкви, такое случается, и дальше могут быть похожие ситуации. Вот если ты уже будешь стоять на каком-то посту, где тебе придется принимать решение, как с этими людьми взаимодействовать, как наименьшим образом запачкаться в той грязи, которую они несут, – тогда и будет отчасти твоя ответственность. А сейчас просто смотри, привыкай к тому, что вокруг может быть много нехорошего, это люди, это жизнь.
Несмотря на все разочарования, тот период был временем моей горячей молитвы. Потому что я был в шоке, и у меня только одна мысль была в голове: Господи, что происходит, помоги разобраться!
На том же третьем курсе у меня произошел конфликт с научным руководителем. Римма Кузьминична Чернова, Царство ей Небесное, – это был человек, свободно говорящий на французском и немецком, читающий по-английски, цитирующий классиков – и русских, и иностранных – в оригинале. Колоссальный, разносторонне развитый человек, заслуженный деятель наук, член-корреспондент РАН. Больше 40 лет она возглавляла кафедру аналитической химии, десять лет была деканом, очень деятельная, умная.
Я к ней попал уже на закате ее научной жизни, ей было более 75 лет. Но для меня это вновь была вспышка, любовь к человеку как к одаренной личности. Мы с ней делали какие-то проекты, усиленно занимались, но на третьем курсе у нас произошел конфликт. Она что-то требовала от меня, давила, а я не справлялся даже с собственными эмоциями! И самая обидная фраза, которую я тогда от нее услышал: «Я думала, ты Менделеев, а ты – обыкновенный отличник».
Помню до сих пор глаза, с которыми она это сказала. Слава Богу, сложный период разочарования у нас потом закончился, но сейчас думаю, а зачем он мне вообще был нужен? Думаю, потому, что на определенном этапе я очень засомневался, идти ли мне в семинарию. Я же настолько влюбился в химию, что уже подумывал магистратуру закончить, и перспективы были прекрасны – иди дальше, учись, развивайся. И работу бы предложили в институте, уже и лекции я там немного вел, все двери были открыты!
И вот третий курс сыграл двойную роль, я вновь встал перед выбором: стоит ли оставаться тут? А стоит ли связывать всю жизнь с Церковью?
Какой-то повторяющийся путь – влюбляешься во что-то, строишь какие-то планы – и потом просадка, тебя как об землю ударяют. Этот удар об землю случился у меня и в Церкви, и в химии.
Весь третий курс у меня что-то не ладилось. И в друзьях ошибался, считал человека другом, а когда обмолвился, что после института уйду в семинарию, он перестал со мной общаться. Произнес такую фразу, которую я не понял до сих пор: «Ты променял нашу дружбу на Церковь».
У меня есть еще один старый друг – почти кандидат химических наук, сегодня он буддист по своим убеждениям, но мы с ним прекрасно дружим. Почему другой человек тогда ребром поставил вопрос, мне непонятно. Это тоже было травматично для меня.
Но это еще не все. Кризис ударил по всем фронтам: тогда же случилось резкое обострение в отношениях с родителями. Как мама говорит, «у тебя синдром отложенной жизни». То есть мой подростковый период как будто сместился, у нормальных детей это в четырнадцать-пятнадцать лет проходит, у меня непонимание с родителями произошло, когда я уехал из дома. С одной стороны, сепарация, которая должна произойти, с другой – я все больше в Церкви, и родители из-за этого тоже конфликтуют со мной.
Началось так: мама стала говорить – ты в храме сутками пропадаешь, тебе за это ничего не платят, тебя эксплуатируют, сколько можно, как там все хорошо устроились. Меня это обижало, я не понимал своих родителей. У них особо нет друзей, а у меня весь круг общения в храме. Мы могли вместе на волейбол выехать, поиграть командой пономарей, шашлык пожарить. Я постоянно бывал у них в гостях, мне все это казалось новым, потому что дома у нас такие вещи не заведены. Собирались родственники на дни рождения, и все такие скандальные, что часто посиделки заканчивались ссорами, типа как у меня на восемнадцатилетие.
А здесь я приобщался к нормальному общению, и вдруг родители начали мне говорить такие вещи. «Зачем ты все время с ними общаешься, ты вообще потеряешься, ты становишься фанатиком, какое-то сектантство». У матери даже начались конфликты с моим духовником.
И все это происходило параллельно. Меня не понимают родители, не принимают мою вовлеченность: даже из института я могу, допустим, за Великий пост шесть раз приехать на воскресное богослужение к духовнику. Я мог себе это позволить, потому что получал повышенную стипендию, но родители все равно были недовольны – дескать, ты расточительно себя ведешь. А для меня это было важно – пошли разговоры, что настоятель будет вскоре переезжать. «Я, может, последние разы вижусь с этими людьми, дайте спокойно пообщаться!» Но понимания не было.
Из института приезжаю, лето, каникулы, все соскучились, родители берут отпуск, чтобы вместе время провести. А я утром в храме, вечером в храме, между службами в храме, плюс какие-то еще поездки. Начали церковь строить в соседнем селе, настоятель брал меня с собой, какие-то вещи показывал – типа учись. И это маму доводило до истерик.
И вот представьте. Я переварить не могу те вещи, которые мне открываются в Церкви, но домой это нести нельзя, потому что там разочаруются еще сильнее. У меня конфликт в институте с научным руководителем, она мне показательнейшим образом ставит незачет, отправляет на пересдачу. У меня мировоззренческий кризис, кризис церковный, все это одновременно.
Было такое состояние, что просто ломило все тело. То есть включилась психосоматика, и я лежал как парализованный. Все болит, не могу пошевелиться, мне казалось, что кости ломит. Даже, помню, несколько дней температура поднималась. Надо что-то делать, а ты как колбаса вареная, тебе никуда не хочется и ничего не хочется…
Тут тоже духовник спас – он меня заставил пить какие-то простые вещи – пустырник, глицин. Я-то сторонник переживать все без допинга, считал, что нельзя алкоголем и химией глушиться, проблемы нужно пережить, их нужно конструктивно решать, проговаривать, еще что-то. А он говорит: да, есть проблемы, но для твоего правильного отношения к ним нужно время, а если ты не успокоишь свою нервную систему, то сойдешь с ума.
Одним словом, общение с ним меня тогда вытаскивало, даже когда он просто говорил обо всем на свете, какие-то приходские дела описывал, делился воспоминаниями из детства, рассказывал про свою семинарскую жизнь.
Еще я тогда совершил интересный поступок. Поскольку финансово я ни на что особо не тратился, то удалось подкопить и купить себе электронное фортепиано. Тайком от родителей. И музыка стала тем инструментом Божественного Провидения, который вытащил меня из тяжелого состояния.
Да, я писал стихи, но это был крик души, там были одни слезы. Я пытался молиться, молиться получалось плохо – тоже скорее это был вопль с рыданиями. И тогда моей молитвой стала музыка. Так как фортепиано электронное, я мог целую ночь в наушниках играть. К этой музыке до сих пор у меня особое отношение – к Лунной сонате Бетховена.
В музыкальной школе я учился на гитаре, но меня всегда тянуло к фортепиано. Музыка для меня очень важна, сколько себя помню, я ходил и покупал диски и слушал только классическую музыку. Люблю орган, симфонические вещи. И вот тогда именно Лунная соната стала моей отдушиной.
Я потом почитал музыковедов: первая часть этой сонаты трактуется – из-за пунктирного ритма – как погребальный колокол. Это погребальная песня любви! У нее же есть посвящение, и, если знать историю Бетховена, становится понятно, что он хоронит любовь. А в третьей части говорится, что настоящую любовь невозможно похоронить. И вот я, не зная этого, играл ее нескончаемо. У меня окна выходили в парк, причем такие старые были, что почти никогда не закрывались. Я играю, играю – а когда снимаю наушники, слышу, как поют соловьи. Четыре часа утра, рассвет и соловьи. И вот так постепенно, когда долго играешь музыку, потом слушаешь соловьев, ты исцеляешься…
По сути, это была такая форма молитвы. У меня был красный угол – полка с моими иконками, служебными книгами, Псалтирью, и вот строго под ней стояло фортепиано. И когда я играл, я всегда, получается, смотрел на свой красный угол. Тогда я не придавал этому значения, просто все так расположилось в комнате, для удобства. А сейчас, когда время прошло, складываешь этот пазл и понимаешь: Господь через музыку возвращался в мое сердце.
И сейчас, в Духовную академию, поскольку я уже аспирант и у меня отдельная комната, я притащил фортепиано. Иногда у себя в келье тоже играю. Но тогда меня Господь этим просто вытащил из кризиса. То есть Он дал мне пережить его так.
Ведь почему похоронный гимн любви? Потому что для меня рухнула система. Родители, где я получал любовь, – острый конфликт. Полюбил институт, химию – острый конфликт. Прилип к Церкви – а теперь не понимаю, как в ней можно существовать. Как будто то, что раньше меня наполняло, кончилось.
Понятно, что со временем эмоции утихли, в институте все наладилось, я привык к осознанию каких-то неприятных вещей в Церкви. Выйти из кризиса получилось благодаря тому, что меня вел духовник, – как он разговаривал со мной, как реагировал, что подсказывал почитать.
Сейчас я понимаю тех священников, которые какие-то глупости или неправедности совершали. Скорее всего, в их жизни не встретилось такого человека, который мог бы с любовью помочь это все преодолеть. Чтобы, разочаровавшись в Церкви, точнее, в земной ее структуре, пройти этот путь с максимально позитивным концом. Да и сейчас, встречаясь с чем-то неправильным, я переживаю. Но теперь это уже не может выгнать меня из Церкви. Я понимаю, что Церковь – это мой дом.
Но зато кризис и поддержка духовника дали мне совсем другие ощущения при поступлении в семинарию. Здесь я уже никогда к такому кризису не возвращался. И когда другие семинаристы какие-то подобные вещи мне говорят, я понимаю, что за время учебы в институте сталкивался с куда более неприятными вещами. Вышло так, как батюшка и сказал: ты потом обернешься и поймешь, что эти вещи яйца выеденного не стоят.
Четвертый курс был более спокойным, все начало приходить в норму. Встал вопрос, а что дальше? Я еще колебался: может, пойти в магистратуру по химии? Как обычно в таких случаях, еду к духовнику: «Батюшка, что делать?» «Да нет, – отвечает, – надо в семинарию, конечно». В целом я и шел к этому.
Спрашиваю, а куда поступать-то? Из семинарий есть рядом Саратовская. А духовник вдруг говорит: «Надо в Петербург». В Петербург? «Да, да, это твой город». Почему мой город?
У меня сразу страх, паника, это же академия, Петербург! Я раньше бывал здесь только проездом. Это был для меня город-мечта. Представьте, я вырос в маленьком городке, а тут что-то великолепное, плюс в то время лучшая академия в рейтинге учебных заведений Церкви. Надо готовиться, а я же ничего не знаю!
Духовник: «Ну а чего такого?» – и диктует мне литературу. Параллельно диплом пишется, надо же закончить институт. Я начинаю какие-то вещи читать, а заканчиваю уже в поезде, по дороге сюда.
Я трепетал, когда услышал, что поступил, для меня это было высоко. Радость в чистом виде!
Я закончил институт химии без единой четверки, абсолютно красный диплом. Это сформировало определенный синдром отличника. Академия помогла с ним проститься.
Мне было легко учиться здесь на первом курсе. Я много читал сторонней литературы, как и в институте, погрузился в учебу с головой. Но в институте были такие педагоги, которые были во мне заинтересованы, они на экзамене где-то могли подтащить, где-то в счет прежних заслуг могли лояльно отнестись. А через полтора года хорошая зачетка начинала работать на тебя. Если колеблешься между «5» и «4», преподаватель смотрит, что у тебя все сессии сплошные пятерки – ну ладно, «5».
А в нашей академии на лица не взирали, если ты поплавал чуть-чуть в ответе, то и получай свою отметку. Например, у меня на первом курсе «Введение в библеистику» вел протоиерей Евгений Горячев, прекрасный лектор и священник. Я сидел, развесив уши и все впитывая, а на экзамене попал к Дмитрию Георгиевичу Добыкину. Это тоже прекрасный ветхозаветник, но отец Евгений очень поэтично дает материал, а Дмитрий Георгиевич хотел другого, он хотел конкретики, а я ему этой конкретики не дал. И на первом курсе сразу получил первую «четверку». Так я расстался с синдромом отличника.
Здесь совсем другое общение – всегда с вертикалью «ученик-учитель», но зато у меня наконец-то выработалось нормальное отношение к оценкам. А еще на первом курсе я был достаточно высокомерен. А академия немножко спускает с небес.
Что мне было сложно, так это основное богословие. В химии все можно пощупать: кислоту слил, осадок выпал, прибор зафиксировал. Там есть четкий ответ на твои знания. А здесь идет рассуждение о трансцендентном и имманентном, мне сложно. Но все остальное совсем не сложно. Я не понимал, чего ребята стонут.
Слава Богу, нас на курсе было шесть человек относительно взрослых – моих ровесников и чуть постарше. Я опять ушел в общество старших, остальные казались каким-то детским садом. Они все страдали: ой, как учиться сложно. Чего сложного? Ты прочитай параграф, послушай преподавателя и все ответишь! Вы же не решаете уравнение Шредингера для атома водорода. Вы не можете выучить, как называется Престол или что за Престолом семисвечник стоит? Вы что, в церковь не ходили? Вот такие у меня были мысли.
Но за что я люблю академию. Она для меня стала отдушиной в плане общения. Я попал туда, куда давно хотел попасть, – в среду интереснейших единомышленников. Где все думают глобально об одном. О нахождении в Церкви, о спасении, о встрече с Богом. И в таком контексте считывается иначе все, что с тобой происходит.
Учитывая, что я закончил вуз и никогда не жил в общежитии, семинарское общежитие стало для меня по-настоящему школой человечности. Общежитие на самом деле иногда провоцирует на такие бесчеловечные поступки, на такую ругань, на такие конфликты! Но когда ты живешь бок о бок с интересными людьми, когда ты видишь, как они преодолевают себя, как они при этом общаются с тобой, – это безумно нужно каждому вообще. А священнику нужно категорически, я бы сказал.
Пару лет я жил в одной комнате со студентом с Кипра. В нем весь курс души не чаял, такой очень правильный классический ортодокс. Он каждое утро ходил на Литургию. Литургия здесь в шесть часов утра. Мы такие – кто-то задумывается про монашество, кто-то просто про священство на приходе, но все спим. У нас якобы великая учеба. Причем он прекрасно учился, и это иностранец, который русский выучил только здесь.
И вот он каждое утро вставал и шел на Литургию, а встать он с первого раза не мог. У него будильник мог звенеть по десять раз, а в комнате еще семь человек. Моя кровать по соседству стоит. В какой-то момент, конечно, злишься, но мы настолько его любили, настолько уважали, что никто никогда ему не высказал ни одной претензии на этот счет.
Я открывал глаза и видел, как он поднимает себя на службу. Он буквально падал в некоторые моменты с кровати и полз – настолько ему хотелось спать. А ведь он с солнечного Кипра. Здесь же климат большую часть года мрачный, абсолютно пасмурный. И вот этот каждодневный опыт наблюдения, как человек преодолевает себя, – что-то невероятное.
Я начал задумываться о монашестве все на том же третьем курсе института. Не знаю почему. Есть мысли, которые сами приходят, – назойливые мысли, по какой-то интуиции, что ли. Безусловно, способствовал духовник архимандрит, да я и в принципе общался в монашеской среде. Поэтому для меня монашество не было каким-то потусторонним, закрытым миром. Я был вхож в их круг, видел, как эти люди живут.
И вот в конце учебы на бакалавриате у меня, как у всех семинаристов, наступил момент, что надо определяться. Вокруг такие же раздумья и разговоры. Кто-то прекрасно знает, что хочет быть женатым священником, ему надо найти себе матушку. Кто-то сомневается. И задаешь себе вопрос: а ты-то сам чего хочешь? Начинаешь молиться об этом: «Господи, покажи». И постепенно формируется ответ.
Я не отказывался от попыток встречаться с девушками, но отношения не складывались. Верю, что все не просто так, что Господь нас ведет. Я сделал вывод, что мне внутреннее одиночество гораздо дороже, чем потребность в близком общении с человеком.
Все мои попытки отношений вносили больше не радости, а диссонанса. Они нарушали то внутреннее, что уже установилось, какие-то созерцательные моменты. Они требовали других вещей. Отношения – это тот подвиг, когда ты, по сути, должен отказаться от себя. Правда, ты и в монашестве должен отказаться от себя.
Смотрю на своих однокурсников, друзей, которые женились. Восхищаюсь ими. Это сильные люди, которые решились на семью. Я для себя понял, что это не мое.
Взять мою жизнь. Плюс-минус 24 на 7 я в академии. Меня ничто не уводит отсюда. У меня нет других обязанностей, которые я должен выполнять как муж, отец, глава семьи. Я просто остаюсь здесь. В той же самой почти детской непосредственности, в которой я приходил на час раньше в храм, когда был маленьким. Это какое-то продолжение того состояния, когда ты один, ты пришел, ты здесь сидишь – и тебе хорошо.
Понятно, что есть искушения: тут по работе не сложились отношения, там что-то забыл, тебе попало. Никто не говорит, что все легко. Но это какое-то наносное, внешнее. А когда на море устанавливается штиль, ты понимаешь, что вот это оно. То самое. Просто ты такой. Ты – для этого.
Да, я уже пять лет служу в пресс-службе академии. Но есть моменты, когда мне нужно, чтобы никто не трогал. Есть определенная часть меня, которая не высвечивается. При этом я понимаю, что хочу быть в Церкви, служить, стоять у Престола. И хочу быть в академии, я это люблю. Я принимаю монашество именно как путь служения в Церкви.
Я ощущаю, что один перед Богом. Я выбираю этот путь. И я счастлив.
Честно говоря, боюсь об этом думать, потому что мое сердце очень прикипело к академии. Тяжела мысль о том, что когда-то мне придется покинуть эти стены… То, что мне здесь открылось, то, что мне здесь дается, то, как здесь идет мое обучение, становление, кажется очень правильным.
Но я монах: куда скажут, туда и поеду. Мне кажется, Господь на моем даже маленьком жизненном пути, на моем не очень богатом опыте прекрасно показал, что ничего зря не бывает.
И я очень надеюсь, что Господь, если вдруг придется покинуть эти безумно любимые мною сегодня стены, даст чувство горения, даст дело и волю к его реализации – и на том месте, куда пошлет.
Когда я полз во время монашеского пострига, какие только мысли ко мне не приходили, я вообще был в шоке от себя! Вплоть до того, что встать и убежать. И когда владыка отрезал власы со словами «постригается брат наш…», меня как будто ударило чем-то тяжелым по голове. Мир замер, я больше не слышал ничего, только какой-то звон в ушах!
Такая буря эмоций, ты вдруг доходишь до высшей точки – и внезапно тишина. Тебе так хорошо, спокойно, и ты понимаешь, что это действительно было какое-то серьезное испытание. Ты сделал правильный выбор. И стоишь там, где должен стоять.
Санкт-Петербургская духовная академия ведет свою историю от эпохи Петра Великого. Родоначальницей ее стала Славенская школа, основанная в 1721 году при Александро-Невском монастыре (сейчас – лавра). В 1726 году при императрице Екатерине I школа была переименована в Славяно-греко-латинскую семинарию.
В 1786 году в Российской империи началась масштабная реформа образования, и Александро-Невская семинария была преобразована в Главную семинарию. Число воспитанников достигало 200. После окончания Главной семинарии выпускники посылались в качестве преподавателей в свои епархиальные семинарии.
В 1797 году Александро-Невская Главная семинария преобразована в Александро-Невскую академию. В духовных академиях, кроме общих семинарских курсов, постановили преподавать полную систему философии и богословия, высшее красноречие, физику и языки: латинский, древнееврейский, греческий, немецкий и французский.
В 1802 году, согласно указу императора Александра I, в общий курс семинарского и академического обучения была введена медицина. Многие воспитанники духовных школ поступали в Медико-хирургическую академию. Из выпускников семинарий, ставших медицинскими светилами того времени, можно отметить В. М. Бехтерева, И. М. Сеченова, лауреата Нобелевской премии академика И. П. Павлова.
В 1808 году произошла реформа духовных школ, и Александро-Невскую академию разделили на три ступени: Санкт-Петербургскую духовную академию – первую в России, устроенную по новому уставу (высшая ступень), Санкт-Петербургскую духовную семинарию (средняя ступень) и Александро-Невское духовное училище (низшая ступень).
Будущий митрополит Московский Филарет (Дроздов), став ректором академии в 1812 году, положил много трудов к совершенствованию духовного образования. Расширение и реформа академии потребовали построения отдельного здания. В 1817–1821 годах на церковные средства был построен отдельный академический корпус на лаврской территории, но вне ее стен.
С 1 марта 1809 года начинается самостоятельная история и Санкт-Петербургской духовной семинарии – среднего духовно-учебного заведения. В 1841 году семинария также переводится за стены лавры, в специально построенное здание.
Первый выпуск реформированной Санкт-Петербургской духовной академии был осуществлен в 1814 году. 12 из 78 выпускников сразу же пополнили профессорско-преподавательскую корпорацию. Академия активно сотрудничала со светскими учебными заведениями. Профессора духовных школ выступали с лекциями в Академии наук, университетах, участвовали в совместных научных конференциях и комиссиях.
С 40-х годов XIX столетия академия начинала принимать на учебу представителей других поместных православных церквей: из Болгарии, Греции, Румынии, Сербии и других стран. В их числе – прославленные Сербской Православной Церковью мыслитель и богослов преп. Иустин (Попович) и святитель Николай (Велимирович).
Среди выпускников Санкт-Петербургской духовной академии был праведный отец Иоанн Кронштадтский, «апостол» Японии святитель Николай (Касаткин), святитель Тихон (Беллавин), первый после восстановления патриаршества предстоятель Русской Церкви.
Осенью 1918 года, после Октябрьской революции, духовные школы Северной столицы были закрыты. Многие выпускники Санкт-Петербургской академии приняли мученический венец. Среди наиболее известных священномучеников – митрополит Петроградский и Гдовский Вениамин (Казанский), митрополит Казанский Кирилл (Смирнов), протоиереи Иоанн Кочуров, Владимир Лозина-Лозинский и Философ Орнатский.
После встречи митрополитов Сергия (Страгородского), Алексия (Симанского) и Николая (Ярушевича) с Иосифом Сталиным 4 сентября 1943 года положение Церкви изменилось в лучшую сторону, и вскоре архиепископ Григорий (Чуков, будущий митрополит Ленинградский и Новгородский, выпускник Духовной академии и ее будущий ректор) подготовил доклад «Об организации богословских школ». На его основе Священный Синод выработал «Положение об академиях и семинариях».
Ленинградская духовная академия была учреждена 1 сентября 1946 года указом Святейшего Патриарха Московского и всея Руси Алексия I, а Ленинградская духовная семинария создана на базе Богословско-пастырских курсов, работавших в Ленинграде в 1945/46 учебном году.
С 1946 года Санкт-Петербургские духовные академия и семинария осуществляют свою деятельность преимущественно в здании бывшей Петроградской духовной семинарии. При организации обучения была принята модель двухступенчатого духовного образования – среднего (духовная семинария) и высшего (духовная академия). Обучение на каждой ступени длилось четыре года. Среди выпускников Ленинградской академии 1950-1960-х годов множество выдающихся архипастырей, в том числе будущие святейшие патриархи Алексий II и Кирилл.
В разгар хрущевских гонений на Церковь встал вопрос о закрытии Ленинградских духовных школ. Активные меры принял назначенный в октябре 1963 года на Ленинградскую кафедру митрополит Никодим (Ротов). По его инициативе в рамках христианского обмена были приглашены на учебу семь африканцев из Уганды и Кении. В 1965 году по решению Священного Синода при Ленинградской академии и семинарии был учрежден факультет африканской христианской молодежи, преобразованный затем в факультет иностранных студентов, который активно работает и сегодня (нынешнее название – Международный отдел).
В 1960-е годы начал действовать регентский кружок для воспитанников семинарии и студентов академии. С 1967 года Совет академии во главе с ректором епископом Михаилом (Мудьюгиным) постановил произвести первый набор слушателей из числа учащихся духовных школ в регентский класс.
Епископ Выборгский Кирилл (Гундяев, ныне – Святейший Патриарх Московский и всея Руси) десять лет – с 26 декабря 1974 по 26 декабря 1984 годов – занимал пост ректора Ленинградской духовной академии и семинарии, оказавшись самым молодым руководителем духовных школ за весь период их существования. По его инициативе в 1979 году впервые в истории возрожденных духовных школ на регентское отделение стали приниматься девушки.
В 1988 году по благословению протоиерея Владимира Сорокина, ректора духовных школ, был открыт факультативный иконописный класс. В 1997 году на его базе создано иконописное отделение, первый выпуск которого состоялся в 2001 году.
С 2008-го по 2018 год ректором Санкт-Петербургской православной духовной академии являлся архиепископ Петергофский (до 2013 года – епископ Гатчинский) Амвросий (Ермаков). Под его руководством продолжилось реформирование образовательного процесса: семинария была преобразована в бакалавриат с четырехлетним циклом, академия – в магистратуру, где срок обучения составляет два года. Также была создана аспирантура со сроком обучения от трех до пяти лет. Данная образовательная модель опирается на систему образования, принятую в вузах, включившихся в так называемый Болонский процесс. Для заочного отделения бакалавриата введена система дистанционного обучения.
С 2019 года ректором Санкт-Петербургской духовной академии является епископ Петергофский Силуан (Никитин). Жизнь сегодняшней академии многообразна и стремится к тому, чтобы все больше открывать себя миру – для миссии Церкви, для проповеди учения Христа, для истинного свидетельства о духе христианской любви. В этом отношении, по слову святого апостола Павла, «для всех я сделался всем» (1 Кор 9: 22), академия являет лучшие традиции Санкт-Петербургских духовных школ – открытость, творческую свободу, научную глубину, опору на Священное Предание Церкви.
«Никея» – одно из крупнейших православных издательств России, основанное в 2008 году. В нашем ассортименте:
• книги для взрослых и детей о вере и Православии – об этой древней, но вместе с тем живой и очень актуальной традиции;
• качественные книги по современной психологии личного развития;
• книги семейной и воспитательной тематики;
• культурный и научно-популярный христианский нон-фикшн;
• художественная и познавательная литература для детей;
• различные подарочные издания.
Мы готовим книги с любовью и следим за высоким качеством издаваемой литературы, о чем свидетельствуют многочисленные премии и благодарность читателей.
Наши книги помогут найти точку опоры, станут источником мотивации и вдохновения. Не бойтесь! Действуйте! Все получится!
Журналист, редактор, автор книг, преподаватель Санкт-Петербургской духовной академии. Замужем, мама четырех подросших детей.
Свой журналистский путь начала в журнале «Искорка», вела рубрику для подростков. Затем работала журналистом и редактором в таких журналах, как «Красный», «Фома», «Вода живая» и др. Публиковалась во множестве различных печатных и интернет-изданиях. Работала в издательстве «Никея» представителем в Санкт-Петербурге и литературным редактором. Сейчас работает редактором портала «Предание» и издательства «Настя и Никита». Член Союза журналистов России.
Публикации Анны заняли первое место на конкурсе «Фестиваль малой прессы», организованном Комитетом по печати и взаимодействию со СМИ (номинация «Лучший репортаж». СПб, 2015), на конкурсе «Рождественская звезда» (номинация «Журналистика». Саранск, 2015). А возглавляемое ею женское медиа «Пчела» стало финалистом всероссийской премии «В союзе слова и добра» (номинация «Корпоративное СМИ». Москва, 2021).
Автор книги «Жила-была я» (М.: Лепта, 2008), соавтор книги «12 семейных историй» (М.: Никея, 2014), автор и соавтор нескольких книг и брошюр (издательство «Сатисъ»).
Пока версталась книга часть героев, рукоположились, о. Хризостом, о. Стефанос Келли, о. Савелий стали священниками, о. Никита Гладкий теперь диакон.
Сегодня студенты СПбДА называют свою альма-матер по-разному: и семинарией, и академией. Но до последней реформы образования, разделившей вуз на бакалавриат, магистратуру и аспирантуру, за аналогичным бакалавриату уровнем было закреплено понятие «семинария», а за двумя следующими ступенями – «академия».
Официально называется «Отдел по информации и связям с общественностью».
Сегодня студенты СПбДА называют свою альма-матер по-разному: и семинарией, и академией. Но до последней реформы образования, разделившей вуз на бакалавриат, магистратуру и аспирантуру, за аналогичным бакалавриату уровнем было закреплено понятие «семинария», а за двумя следующими ступенями – «академия».
Тогда двенадцать апостолов, созвав множество учеников, сказали:
«Нехорошо нам, оставив слово Божие, пещись о столах» (Деян. 6:2).