© Телёсов А., 2025

© ООО «Издательство «АСТ», 2025

Дорогой дневник, ну вот и я. Не знаю, с чего тут начать, наверное, с того, что я полная дура, клиническая идиотка и вообще человек, который в тридцать лет не нажил ни ума, ни опыта, ни денег, а только целую кучу психологических проблем – они, кстати, и стали причиной того, что я все это пишу. Да, дорогой дневник, я обратилась к психологу, пообщалась с ним в скайпе, и он посоветовал завести дневник, в котором я должна писать все, что у меня на душе, а потом раз или два в неделю мы будем обсуждать то, что я написала. Был еще вариант записывать на диктофон и потом переслушать, но я терпеть не могу свой голос, он у меня на редкость отвратительный, я, например, не выговариваю букву «л», вернее выговариваю, но она у меня какая-то дефектная. Как моя мама с этой «л» только ни билась, но единственное, что мы смогли сделать с помощью логопеда, – это произносить ее так, чтобы она звучала не совсем коряво. Я со временем научилась подбирать слова, в которых нет этой буквы, а там, где от нее не избавиться, проглатываю в слове это место, да так, что никто не догадывается. Все это принимают за манеру речи, а не за дефект. Я настолько виртуозно овладела данной техникой, что мой мозг уже даже не тратит на нее нейронов, все происходит автоматически.

Психолог также предлагал разговаривать с зеркалом, говорит: «Смотрите на себя и разговаривайте с собой». Но это оставим на те времена, когда я совсем тронусь умом, пока же я вроде как еще в добром здравии и ясном уме и надеюсь остаться в нем, в том числе и благодаря тебе, дорогой дневник. Вообще-то я впервые слышу о том, чтобы дневник спасал от депрессии и нервных потрясений, но психологу виднее, я решила довериться, тем более что времени у меня много и писать я могу хоть целыми днями. Психолог – кстати, его зовут Павел Дмитриевич – сказал, что будет периодически давать мне задания, выполняя которые, я смогу улучшить свой эмоциональный фон. И первое называется «Кто ты есть?» – мне нужно написать про себя, составить портрет, но только чтобы точный. Ничего себе задание – в первый день возьми и напиши, кто ты есть. Я тридцать лет с этим разобраться не могу, а тут с ходу раз – и сделай. Психолог утверждает, что это нужно для того, чтобы потом мы смогли посмотреть на все со стороны и понять, что со мной не так. Со мной все не так, давайте пропустим этот этап и сразу начнем помогать мне с этого момента, без описаний себя.

Интересно, психологам можно в лицо говорить, что они раздражают или даже бесят? Было бы забавно. Звонит мне Павел Дмитриевич, а я ему такая: «Я чуть не умерла от депрессии, пока ваше задание делала. Вы нормальный? Вы точно психолог?» Ладно, пусть это останется запасным планом, если он окажется плохим специалистом, я выскажу ему все претензии, даже буду их фиксировать, чтобы не забыть. Претензия первая: лучше говорить со мной без жалости, как будто я нормальная. Претензия вторая: слишком красивый для психолога. Буду честна: когда я его увидела, то немного удивилась. Так нельзя, я же женщина, пусть и на грани нервного срыва, а может, даже и самоубийства.

Ладно, прочь эмоции, я отвлеклась, дорогой дневник. Надо написать свой портрет.

Начнем, пожалуй. Я – Варвара Бойко; мне 30 лет, 7 месяцев и 2 дня – считай, мне 31. Вес мой 66 килограммов, рост 170 сантиметров. Я не толстая, но и не худая, у меня есть веснушки, но я их замазываю всегда так, что можно сказать, у меня их нет. Волос у меня тоже нет, вернее есть, но лишь как факт. Если смотреть с точки зрения женской красоты, то они у меня отсутствуют. Я не та девушка, которая может снять шляпу, а оттуда вываливается тонна локонов, как в рекламе шампуня. У меня обычные редкие тонкие волосы, которые обрекли меня на вечное каре. У этой прически два плюса. Первый – я могу сама себя подстригать; второй в том, что на укладку уходит ровно пять минут, и то если делать ее лениво. Размер ноги – 38, к нему претензий нет, а вот руки у меня, можно сказать, красивые, и я даже иногда думаю, что мои кисти могли бы быть моделями. Я как-то читала, что в Америке есть девушка, руки которой рекламируют все – от колец до косметики, даже там, где какая-то актриса в рекламе держит флакон дорогих духов, сняты не ее руки, а руки этой девушки. Я потом нашла в соцсетях эту модель, оказалось, что она и сама выглядит прекрасно, но работает почему-то только руками. Всегда ходит в перчатках, делает маски, избегает домашней работы – словом, старается продлить красоту своих рук, чтобы в старости ни в чем себе не отказывать. Наверное, она никогда не чистила картошку и не замешивала тонкими пальцами фарш для котлет. Я со своими руками не так ношусь, все же пока ни один фотограф не потерял дар речи, проходя мимо меня на улице, но все равно я уделяю им особенное внимание, у меня красивые пальцы, и я обычно делаю маникюр, правда, в последнее время забила. Грудь у меня так себе, от бабки Тани, как говорит моя мама. Татьяна Ивановна, мать моего отца, и правда имела не самые выдающиеся формы, и вообще была сухая, тощая и аристократичная. Я всем своим видом пошла в материну дородную родню с одним маленьким исключением – грудь в этом коктейле генов мне досталась от худосочной отцовской родни. Но комплексов по этому поводу у меня нет. Я их пережила еще в школе. Еще я горжусь своими зубами. Уж не знаю, как так вышло, но в тридцать лет у меня нет ни одной пломбы. Так что тут претензий нет. Если это компенсация за маленькую грудь, то я не против. Кажется, с описанием себя я закончила.

Что я могу сказать про свой социальный статус? Я в меру политизированная, дважды бывавшая на выборах девушка. Один раз я голосовала в восемнадцать лет, и мне подарили маленький китайский термос для чая, который до сих пор жив и даже со мной в этой поездке. Второй раз я голосовала, когда нас заставили делать это в университете, тогда наш ректор баллотировался в местные депутаты, и мы были вынуждены отдать ему свои голоса. Он, кстати, тогда не прошел – может, потому что был плохим ректором? У меня высшее образование, по образованию я лингвист и английским владею прекрасно, но по профессии ни разу не работала. У меня есть золотая медаль за окончание школы и красный диплом университета, с этой точки зрения я далеко не дура. Работы у меня сейчас нет, но до того, как все это случилось, я трудилась в книжном магазине продавцом-консультантом. И это был не какой-то простой книжный, это был тот книжный, где еще продаются виниловые пластинки, бариста делает кофе, а бедные, но умные студенты, которые не хотят быть банальными, назначают там свидания.

Я любила свою работу. Наверное, чтение – это мое главное увлечение, сколько же всего я прочитала в своей жизни… Конечно, когда представилась возможность, я была рада устроиться в магазин и помогать людям выбирать книги. Первый год я работала по ночам, так как магазин был круглосуточный, и даже тогда у меня получалось продать столько книг, сколько мои коллеги не продавали днем в свою смену. Потом меня повысили до дневного продавца, и тут я преуспела еще больше. Мой любимый жанр книг – это мемуары, в моей вялотекущей жизни они были главным развлечением. Если бы вы знали, как я переживала за Майю Плисецкую, когда лидеры СССР не выпускали ее на гастроли, а она, между прочим, была в этот момент в расцвете своего таланта.

Что-то я устала писать, меня просили коротко, а я тут размахнулась. Кстати, не написала главного. Я в Турции, у меня свадебное путешествие, но так случилось, что в нем я одна, потому что дура и потому что жених мой на свадьбу не приехал. Но моя подруга, которая «откачивала» меня у загса, сказала, что пропадать путевке не годится и она готова вместо него полететь со мной в Турцию, но оказалось, что внести исправление в путевку в виде вписывания имени совершенно другого человека невозможно. Теперь я тут одна-одинешенька и готова этим же вечером подняться на гору Бабадаг, чтобы прыгнуть оттуда вниз головой. Хотя сегодня, наверное, не получится: фуникулер уже не работает, а пешком туда подняться – сдохнуть можно. Хотя тоже выход…

Привет, дорогой дневник. Я жива, если так вообще уместно про меня сказать. Не знаю, можно ли называть живым человека, который ходит, дышит, ест, но ничего не чувствует. Как будто у меня нет души, она, как мне кажется, умерла, и теперь до конца дней своих я буду как зомби. Я, кстати, верю в существование души, только воспринимаю ее как часть организма, как орган. У меня она в одном ряду с печенью, сердцем, нервами.

Однажды в детстве я смотрела по телевизору программу, где обсуждалось, есть ли душа, и там рассказали такую историю: умер человек – и его тут же взвесили. И знаешь, что оказалось? Тело стало легче на 21 грамм. Куда они девались? Почему будучи живым – один вес, а через секунду, в виде покойника, – другой? Я еще тогда поняла, что душа – это не что-то там высокое или божественное, а что-то весьма материальное. Вот и я после того, как оказалась здесь, в Турции, тоже стала весить меньше примерно килограмма на три. Допускаю, что часть веса ушла из-за того, что я ничего не ем, кроме кофе и яблок, но остальное ушло точно в тот момент, когда душа покинула мое покрытое веснушками тело. Теперь все сходится: говорят же, что у рыжих нет души – вот теперь я в точности соответствую этому факту. Живое или неживое тому доказательство.

Вообще-то Павел Дмитриевич просил меня не писать так много, он прошлый мой опус кое-как осилил, сказал: «Варвара, я понимаю, что вы там в стрессе, но мне для работы и одной страницы хватит». Нормально? Как я могу в одну страницу запихать всю свою боль? Я так решила: я буду писать столько, сколько захочу, а ему стану отправлять краткие выжимки, синопсис, аннотацию. Я бы даже телеграмму ему отправила, ту, в которой нет знаков препинания в целях экономии и некоторые гласные пропущены: «ПД вы увлн я умрл от горя». Пусть по этим обрывкам моего сознания решает, что со мной делать и как меня лечить. Жаль, адреса не знаю.

На прошлое мое письмо он сказал мне, что я в депрессии. Вот уж удивил так удивил, я это и без него давно это поняла. Нет в моем психологе души – или есть, но она маленькая и жадная. Денег он стоит приличных, а вот результата от его работы я пока как-то не замечаю.

Что-то у меня все о душе и о душе, а ведь начала я с того, что я бездушевная, что живу только на рефлексах и автопилоте, слава богу, мозг человеческий до последнего работает и принимает решения даже в самых критических ситуациях. Вот я своему доверилась, и пока он меня не подводит, мы с ним в этой программе «минимум» неплохо существуем. Я не ударяюсь мизинцем ноги о косяки, не падаю с лестниц, не путаю горячую воду с холодной, а что еще мне сейчас надо для жизни? Кстати, вопрос про переселение душ: если все-таки такое существует, то, наверное, в меня может кто-то вселиться, раз сосуд пустует и место вакантно? Вот бы это был кто-то злобный, мстительный и энергичный. Или хотя бы душа моей бабки по отцовской линии, та была сухая, черствая, тихая, но одним словом могла проткнуть похлеще, чем копьем.

Моя мать рассказывала, что, когда отец привел ее в семью знакомиться с родителями, моя бабка осмотрела будущую сноху с ног до головы и сказала: «Юра (мой дед), соглашайся на дополнительные часы, и я возьму сверхурочные, как-нибудь да прокормим». Моя мать тогда была глупа и не сразу поняла, что речь шла о ней и о ее комплекции. Ей отец только потом рассказал, что его мать имела в виду ее лишний вес. Мама тогда страшно обиделась, и с бабкой они до самой ее смерти были в контрах.

Или вот однажды был случай, мне тогда исполнилось лет шесть. Новый год, утром тридцать первого числа все собрались у нас дома. Мы так всегда делали: обменивались поздравлениями или подарками еще до обеда, чтобы сам Новый год встретить с теми, кого любишь, а не с теми, кто тебе родня. Процедура была следующей. Первого декабря, когда семья собиралась на дне рождения папы, все тянули бумажки с именами того, кому надо будет делать подарки на Новый год. Родственники знали, что мне очень хотелось лифчик. Я так Деду Морозу и сообщила прямым текстом: не писала ничего про свое хорошее поведение, не просила мира во всем мире, а прямо и четко указала, что я хочу, дала проверить маме на ошибки. Она расхохоталась, но на это и был расчет. Я знала, что мать сейчас начнет налево и направо рассказывать родне, какая оригиналка и выдумщица ее дочь, и рано или поздно эта информация дойдет до того, кто вытянет мое имя первого декабря.

И вот наступило тридцать первое, я аккуратно свернула два новых носка в два упругих шара. Я намеревалась надеть лифчик, который должны были мне подарить, сразу после получения, а носки как раз заполнили бы пустоты. Первым подарок вручал папа, он сказал, что ему выпало имя его отца, и он купил ему летнюю резину. Дед был рад, а моя мама поджала губы – это означало, что они с отцом долго спорили о цене подарка, и папа победил. Маме досталась бабка Таня, ей мама подарила набор специй. Татьяна Ивановна, не умевшая готовить ничего, кроме вареных яиц, любезно приняла подарок и тут же протянула его деду: в их паре готовил он. Кто и что там дальше дарил, я не помню, но когда дело дошло до меня, то бабушка Таня протянула мне большую коробку, и я в ту же секунду поняла: там не то, что я хотела. Под упаковочной бумагой оказались ватные новогодние игрушки. Да, дорогой дневник, ты все правильно понял, и вы, Павел Дмитриевич, если читаете это, тоже правильно поняли. Если хотите, можете зафиксировать в моем деле этот случай как первую психологическую травму. Если вдруг вы не знаете, о чем идет речь, то я вам расскажу.

Незадолго до революции в России вдруг придумали новый вид елочной игрушки: делали ее из ваты, мазали клеем, красили, покрывали лаком, и получались фигурки. Мастерили их для бедных, потому что бедные тоже любили Новый год, но на дорогие стеклянные игрушки денег не было, тогда для них придумали дешевые ватные и производили все это в промышленных масштабах, особенно после революции, когда обеднели все. Бабка подарила мне этот набор, потому что считала, что именно я должна стать хранительницей ее добра. Этим игрушкам была тысяча лет, она их в детстве собирала и вот решила передать мне, зная при этом, что вообще-то я жду лифчик. Но как я себя повела в данной ситуации? Я не стала сдерживать гнев, не уподобилась всем членам моей семьи, в которой кто-то кого-то всегда недолюбливал и сжимал губы в ниточку по поводу и без повода. Я встала и вытряхнула эти игрушки на пол, как картошку из ведра, и убежала к себе.

Праздник был испорчен. В спальне я взяла два скрученных носка, обняла их, легла на кровать и уткнулась в них носом. Не стать вам роскошной грудью, дорогие мои носки, мир рухнул. Мои самодельные импланты испускали запах стирального порошка, но боль от этого не уменьшалась. Бабка молча зашла в спальню, шурша бумагой, расставила игрушки на полке, а затем села ко мне на кровать. И тут вы, Павел Дмитриевич, спросите: «Варя, а при чем тут душа, про которую ты начала писать вначале?» А вот при чем. Бабка села и говорит: «Варечка, кто-то должен тебе это сказать. Пусть это буду я. – Тут она взяла паузу. – Груди у тебя не будет, поскольку уже сейчас понятно, что конкретно в этом ты вся в меня. Да и вообще мы с тобой не красавицы, и всю жизнь окружающих тебе, как и мне, надо будет покорять интеллектом и шармом. Ты молодая и сейчас, возможно, меня не понимаешь, но узнать это лучше раньше, чем позже. А по поводу груди я так скажу: со временем ты убедишься, что маленькая и аккуратная лучше, чем пышная. Ничего не отвиснет. И подстригись уже, а то на этот шнурок смотреть больно».

Шнурком эта женщина со злобной душой назвала мою косу! Так вот, если бы переселение душ имело место быть, я бы с радостью на какое-то время приняла в себя свою бабу Таню с ее талантами говорить и смотреть так, что у других душа в пятки уходила. Я бы сейчас с радостью убила бабкиным взглядом тупого официанта, который полчаса не может принести мне кофе.

Дорогой дневник, Павел Дмитриевич на меня сейчас накричал. Ну ладно, не накричал, но был очень грубым и нервным, спросил меня, за что я его так не люблю и почему он обязан читать про моих бабку и лифчик. Я робко напомнила, что вообще-то все проблемы из детства, на что он мне ответил, что это «херня полная», вот прям так и сказал. Я, разумеется, ровно на одну минуту опешила. Я, конечно, слышала о том, что Павел Дмитриевич очень радикально и по-авторски подходит к работе с клиентами, но чтобы вот так жестко – я не ожидала. Откуда он вообще взялся, давай я расскажу.

Я не люблю психологов и не верю в то, что они могут как-то помочь, во всяком случае, большую часть своей жизни я так думала, до тех пор, пока меня не бросили буквально перед свадьбой. Моя начальница Надя была поклонницей Павла Дмитриевича, поскольку он – известная персона, часто выступает на разных ток-шоу и у него в соцсетях больше миллиона подписчиков. Он даже выпустил пару книг, которые у нас в магазине разлетелись за два дня. Так вот, Надя подписалась на его страницу, где он каждый день давал какие-то советы. Не знаю, как глобально жизнь Нади поменялась, но вот чему свидетелем была я.

Павел Дмитриевич написал пост о том, что нужно составить список и указать в нем, что в жизни не устраивает и хочется поменять. Надя, следуя инструкции, написала, что ее не устраивают лишний вес, ленивый муж и скучная работа. Фигура, допустим и правда у нее немного поплыла в последнее время, но вот мужа и работу лично я считала главными ценностями в жизни начальницы. Начнем с лишнего веса Нади, да и моего тоже.

Дело в том, что в нашем книжном магазине находилась кофейня, и каждое утро туда привозили десерты, их пекла девушка-кондитер, и надо отметить, она в этом деле была просто великолепна. Ее банановый хлеб – причина моих лишних килограммов, Надя свои наела на «Красном бархате». Возвращаясь к списку. Муж Нади, Игорь, был в целом человеком приятным и симпатичным, но ни к чему не стремился. Невысокого роста и очень щуплый, с большими грустными глазами – из той породы мужчин, какие в детстве бывают очень красивыми, после двадцати – совсем недолго – сексуальными, потом обычными, а после сорока – смешными и нелепыми. Вечные мальчики, седые и с морщинами. Обычно таких раньше брали в мальчиковые музыкальные группы, чтобы школьницы в них влюблялись. «Маленькая собака до старости щенок» или «мал золотник, да дорог» – как раз про него, хотя про золотник Игорька я еще напишу.

Игорю исполнилось двадцать восемь, и он еще был ничего себе, но, как я уже сказала, ленивый. И вот хоть убейте меня, но я считаю, что конкретно ему можно быть ленивым. Он единственный ребенок и внук в большой московской семье, и когда все его бабушки и дедушки померли, ему в наследство достались четыре квартиры, две из которых – в центре столицы и две – в районе Третьего кольца. И еще две дачи, одна из них в Горках-2. Понимаете? Уже, считай, миллионер. Игорь с детства знал, что унаследует все это, и уже тогда ни к чему не стремился. В Москве всегда так: зачем чесаться, если есть недвижимость, которая тебя прокормит. Игорек одну дачу продал и купил машину, а всё остальное сдал, и его месячный доход, на минуточку, составляет триста двадцать тысяч рублей. Вот вопрос, уважаемые знатоки: стоит ли при таком пассивном доходе работать? Я считаю, что нет, но я не жена Игоря, его жена – Надя, и ее этот расклад не устраивал. Выходила она за выпускника журфака МГУ, но именно в тот год ему свезло, и все его престарелые родственники померли, тем самым на взлете погубив карьеру внука-наследника. Он полгода, пока оформлялось наследство, еще как-то старался что-то делать, но ровно в тот день, когда в его унаследованные квартиры въехали первые жильцы, лег на диван и больше с него не вставал. Человек он, кстати, интересный, читает много, Надя ему сумками книги носит из нашего магазина. Потом, правда, некоторые покупатели приходят с претензиями, что страницы заляпаны или уголки загнуты. Как вы поняли, Надя книги просто выносит из магазина на время, Игорь их читает и возвращает. Кстати, именно благодаря возмущенному покупателю я узнала, что у Игоря внушительных размеров его мужское достоинство: в «Шантараме», который он незадолго до того читал, обнаружилась закладка в виде пакетика от презерватива с указанием размера XL. Вот тебе и Игорек. Короче, лень и безынициативность, как выяснилось, Надежду бесили.

Ну и последним пунктом, как мы помним, у нее значилась скучная работа. Когда я пришла, Надя уже проработала в нашей сети три года. Брали ее на заманчивую должность директора по международным проектам. Она должна была договариваться с иностранными авторами, сопровождать их в наши магазины на встречи с читателями, ездить по международным выставкам, вести соцсети, организовывать лекции. Но именно в этот момент дела в стране и в магазине пошли как-то не очень. Авторы резко расхотели летать в Россию, читатели – читать, упала выручка, и Надя так и не попала ни на одно международное мероприятие. Хотя надо сказать, что однажды к ней подкатывал автор из Казахстана, он написал книгу про то, что такое майнинг, презентовал ее у нас в магазине, а после подошел к Надежде и предложил обсудить майнинг у него в номере. Она, естественно, отказала, а через год мы прочитали про него в журнале «Форбс»: он попал в список миллиардеров до тридцати лет. Надя виду не подала, но я заметила, что она расстроилась, что не разглядела в том щуплом казахе будущего Марка Цукерберга. Короче, работой Надя была тоже недовольна.

И вот этот самый Павел Дмитриевич следующим постом на своей странице предложил своим подписчикам взять и кардинально поменять все, что не устраивает. Надя решила следовать инструкции неукоснительно и в тот же день попросила у руководителя нашей сети или дать ей возможность выполнять тот функционал, о котором шла речь при приеме на работу, или подписать заявление об увольнении. Ей предложили уйти. Затем настала очередь Игорька – его Надя решила бросить. «Муж без цели в жизни – это не муж», – сказала она. Лишний вес от нее ушел сам собой, потому что денег у нее не стало, и жить она переехала на материну дачу, которая находилась в тридцати минутах ходьбы от железнодорожной станции. На последнюю зарплату Надя купила у Павла Дмитриевича курс из пятнадцати индивидуальных встреч, но, сидя на даче, она вдруг поняла, что Игорь не такой уж и плохой и работа ее тоже в целом устраивала. Она отписалась от любимого психолога, а купленные с ним встречи сначала пыталась продать мне, потом еще кому-то, но желающих заплатить столько денег не нашлось, и Надя подарила их мне на свадьбу, которая, как ты помнишь, дорогой дневник, не состоялась. Вот так в моей жизни появился Павел Дмитриевич. Но это все я, конечно, ему отправлять не буду, отправлю только со следующей строки.

Дорогой дневник, Павел Дмитриевич настоятельно просил меня вспомнить людей, которые наиболее повлияли на мою жизнь. Про бабку Татьяну Ивановну я уже писала, и, кстати, Павел Дмитриевич, тут нам и пригодились те самые записи, за которые я сегодня огребла, правда? Итак, главный человек, оказавший на меня самое сильное влияние, – это моя мать. Тут даже думать не надо.

По заданию мне положено написать, какое влияние человек на меня оказал. И вот непонятно, с чего начать. Наверное, с того, что мать моя в целом не имеет таланта быть родителем, даже каких-то предпосылок у нее для этого нет, что, конечно же, странно. Она, хоть и была в своей семье единственной дочерью, имела огромное количество родственников, у которых было множество братьев, сестер и племянников, что, казалось бы, должно было дать ей некое представление о воспитании детей, а главное – какие чувства к ним надо испытывать и как их выражать. Но мама так и не смогла осилить эти навыки общения с детьми. Чисто технически она со всем справлялась, я всегда ходила чистая, сытая, причесанная, хорошо одетая. Мать знала, как менять пеленки, готовить мне еду, но то, что касалось душевной привязанности, или каких-то эмоциональных порывов, или даже теплых слов, у нее шло туго. Она в вопросе материнства – женщина уникальная: я была желанным ребенком, родилась в срок, они хотели девочку – получили девочку, хотели спокойную – получилась спокойная (говорят, я в первый раз заплакала только после того, как мне исполнился год, когда взялась за горячую плойку), другими словами, я была очень удобная. И если другие родители радовались бы тому, что их ребенок получился таким непроблемным, то мои отнеслись к этому как к обычному факту, в их представлении мира все дети были такими. Отец и его по тем временам обеспеченные родственники позволили матери не работать, она и не работала. Считалось, что она сидит с ребенком, то есть со мной, хотя сидеть со мной не надо было: где меня оставляли утром, там вечером и находили. Говорят, баба Таня втихаря водила меня к специалистам проверить, не страдаю ли я задержкой в развитии или чем-то таким, но оказалось, что я вполне здорова и просто обладаю таким темпераментом. Думаю, что матери было скучно, потому что, когда мне исполнилось семь, она решила, что пора в этой жизни что-то менять, и начала с дочери. Именно тогда во мне стали искать какие-то таланты, но ни музыка, ни спорт, ни лошади меня не заинтересовали. Имелись вялые задатки в изобразительном искусстве, я неплохо рисовала цветы, но они увяли после того, как я полюбила чтение. Для этого занятия моя тухлая натура, как говорила мать, прекрасно подходила. Она оставила меня в покое с кучей книг и переключилась на себя. Она вдруг поняла, что ей интересно все, что связано с эзотерикой.

Именно в этот момент в нашей жизни появились астрологи, шаманы, экстрасенсы, тарологи, энерготерапевты, другие сомнительного рода занятий люди. Тогда-то мы и потеряли нашу Маргариту, я – как мать, отец – как жену. Потому что далее все, что я ни делала, было «типичным Водолеем», в отце как «в Стрельце» она вообще разочаровалась. Сильнее всего ее увлекала нумерология. Мать была не сильна в математике, но эту «науку» усвоила быстро. Всех своих знакомых и родственников она пересчитала на предмет совместимости с ней и, основываясь на полученных знаниях, начала зачистку круга общения. Формула для подсчетов была очень простая: следовало все цифры в дате рождения складывать до тех пор, пока не получалось простое число. Например, папа родился 1 декабря 1965 года, складываем 1+1+2+1+9+6+5=25, получившийся результат тоже суммируем, и получается, отец был «семеркой». «От таких, как он, всегда надо ждать подвоха, – говорила мать, – предадут не моргнув глазом». Но главная несовместимость было у матери с дочерью, то есть со мной. Мы, с ее слов, не совпадали ни по знаку зодиака, ни по году рождения. Мне кажется, она бы с радостью отдала меня бабке, но шаманка Роза сказала, что я – это урок для матери и если она его не пройдет, то в следующей жизни мы опять встретимся и опять будем мучить друг друга. Мать решила меня оставить, я, честно сказать, этому рада. Если вторые, третьи и прочие жизни существуют, то встречаться с ней еще раз я бы не хотела.

Кстати, именно мать сказала мне, что Павлик меня бросит. Я до последнего скрывала, что у меня кто-то появился, но однажды утром мать спросила: «Роза увидела рядом с тобой мужскую энергию – кого-то встретила?»

Бой с Розой я проиграла еще в четырнадцать, когда облила ее газировкой. Это был день рождения матери, шаманка, сидя напротив меня, долго смотрела, а потом заявила, что я мелкая душа, не прошедшая уроки прошлого, и в этой жизни ничего не добьюсь. Мать стала кивать и соглашаться, а я вдруг, сама того от себя не ожидая, взяла и вылила на голову Розе стакан газировки. Шаманка повернулась к матери и сказала: «Терпи, Маргарита, эта незрелая душа в своем процессе совершенствования выпьет из тебя все соки». Мать кивала и цокала языком. Так вот, дорогой дневник, если Роза что-то «видела», значит, то было правдой и не обсуждалось. В случае с «мужской энергией» около меня, я думаю, шаманка просто угадала, но я честно призналась, что уже полгода встречаюсь с Павликом. Мать тут же потребовала дату его рождения, а на следующее утро сообщила, что все это ненадолго: «Бросай, пока тебя не бросили». И тут мне хочется заплакать, потому что Павлик меня и правда бросил. И сделал это очень жестоко и некрасиво. Когда я выла у загса, мать и Роза молча переглядывались, ничего неожиданного для них не произошло. Мол, что предсказали, то и получили.

Дорогой дневник, терапия не помогает. Я по-прежнему живу, балансируя между желаниями убить или кого-то, или себя. Павел Дмитриевич сегодня утром сказал мне, что это все потому, что я зарылась в воспоминания, в которых мало приятных моментов, и надо бы вспомнить что-то хорошее, но я ему возразила. Сколько можно копаться в прошлом? Сдохнуть-то мне хочется сейчас. Как, вспоминая свою бедную на яркие эмоции жизнь, я смогу вытащить себя из того болота, в котором сижу сейчас по самые уши? Чтоб ты понимал, дорогой дневник, это все не фигура речи и не потому, что я какая-то ранимая натура, любящая поныть. Вовсе нет, я правда так убита горем и раздавлена, что честно не понимаю, для каких таких благих целей все еще просыпаюсь каждый день.

Утро я вообще ненавижу. Говорят, что люди в депрессии плохо спят, я же сплю как убитая, ложусь и отключаюсь прямо в тот момент, когда рыжие волосы касаются подушки в катышках, затем проходит секунда – и я просыпаюсь. Доброе утро, Варвара Эдуардовна, вы проспали десять часов. Вот хоть бы что-то приснилось ради приличия, чтобы как-то обозначить тот момент, что я спала. Мне как-то гланды вырезали, так вот – ощущения похожие. Помню, как я легла на операционный стол, анестезиолог со шрамом через все лицо склонился надо мной и сказал считать от десяти до одного. На восьмерке я отключилась на секунду и проснулась уже без гланд. Сейчас такая же ситуация, только просыпаюсь я без одного дня жизни. Затем час уходит на то, чтобы себя привести в чувство и начать хоть как-то проживать новый день. А еще меня жутко тошнит в душе, ударение в этом слове на «у», а можно и на «е», там меня тоже прилично выворачивает. После тошноты наступает истерика, и когда она утихает, я иду завтракать. У нас в отеле на редкость скучный и депрессивный завтрак, максимально безликая и серая еда. Только листья салата как-то выделяются на этом бледном фоне, все остальное и на вкус, и на вид как картон. Хоть бы яйца пожарили для яркости этого однородного ряда. Хотя, наверное, в моем состоянии я бы даже радугу на небе не рассмотрела, сказала бы: «Фу, что за черно-серая полоса».

Обо всем об этом я рассказала Павлу Дмитриевичу, и он предложил мне завести новые знакомства. Сказал, что выходить из скорлупы надо маленькими шагами, и дал задание поболтать с кем-то, хотя бы пару минут, чтобы отвлечься. Сказал, что начнем с малого. Ничего себе малое! Но, дорогой дневник, забегая вперед, скажу, что я с этим справилась. Я сегодня, можно сказать, перевыполнила план: я поговорила с двумя людьми.

Первым был официант из соседнего кафе. Я вижу его каждое утро, когда иду завтракать, поскольку террасу нашего отеля от террасы ресторана, в котором он работает, отделяют лишь три горшка с фикусами. До этих горшков стоит белая отельная мебель, далее начинается потертая деревянная ресторанная. Вообще этого паренька я давно заметила, он маленького роста, с короткими руками и сутулый, но в целом – приятный на вид, немного напоминает Надиного Игоря, но только тот томный и медленный, а этот очень энергичный и живой. Он приходит в ресторан раньше всех и начинает готовить помещение к открытию: подметает пол, расставляет стулья, натирает столы. И все это он делает в каком-то очень скрюченном виде: спина полусогнута, весь какой-то скукоженный – но зато скорость у него феноменальная, я не успеваю дожевать свой картонный завтрак, как он уже вдыхает жизнь в это пыльное заведение. После чего он поднимает ролл-ставни над баром, включает там свет и ждет клиентов, и как только появляется первый – он буквально на глазах превращается в другого человека. Официант как будто все это время экономит энергию, но в нужный момент отключает режим энергосбережения и делается совершенно другим. Даже ростом становится выше.

Начать исполнять задание Павла Дмитриевича было решено с этого официанта. Я поднялась в номер, снова приняла душ, снова высушила волосы, достала платье – тут должны звучать аплодисменты: до этого я несколько дней ходила в одних и тех же велосипедках и футболке. Далее я это платье погладила, а это я даже у себя в Москве не всегда делаю, нанесла на губы блеск, сбрызнула запястья пробником духов, надела балетки и пошла обратно на террасу. Зачем я все это описала? Затем, чтобы Павел Дмитриевич оценил, что я ответственно и очень серьезно подошла к выполнению его задания.

Я зашла в кафе, села недалеко от стола, за которым размещался официант. Когда не было посетителей, он пристраивался за столик у бара, включал телевизор, который висел под крышей террасы, и что-то смотрел. До этого дня я не могла знать что, так как экрана с отельной стороны не видно, но сейчас поняла, что он смотрит сериал. Официант внимательно, не отрываясь следил за происходящим. В телевизоре очень красивая героиня только что проснулась и нежно потягивалась в постели. Для только что проснувшейся женщины она имела на редкость пышные локоны и яркий макияж. Героиня кулачками терла глаза, зевала, прикрывая рот ладонью, и всячески давала зрителям понять, что, несмотря на идеальный внешний вид, действительно только что проснулась, честно-честно. Далее, как и положено, она встала и резко раздвинула шторы в разные стороны. Я закатила глаза. «Такой избитый штамп», – подумала я. Но кто я такая, чтобы судить эту неизвестную мне героиню. Официант мой весь вжался в кресло, согнулся подковой, и только лицо его было устремлено вверх. Короткие руки он сложил ладонью к ладони и зажал между коленей. Я подождала какое-то время, не решаясь его отвлекать. Началась реклама, он взял пульт, убавил звук, но взгляда не отводил. И в этот момент я вторглась в его жизнь своим: «Гуд монинг!» Он вздрогнул, оглянулся, и вдруг произошли метаморфозы, свидетельницей которых я неоднократно являлась. Буквально на моих глазах этот гадкий утенок расправился пусть не в прекрасного, но все же лебедя, глаза его заблестели, улыбка растянулась от уха до уха. «Да, мадам!» – произнес он на английском. И тут я поняла, что не придумала, о чем с ним говорить! Вот такая я дура. «Зря платье гладила», – отметила я, но потом собралась и поинтересовалась, делает ли он апельсиновый фреш. На это меня натолкнула большая ваза с апельсинами на стойке. Официант кивнул утвердительно и скрылся за баром. Я пересела за стол, который был ближе к телевизору, и через минуту «лебедь» поставил передо мной стакан сока и стакан со льдом. Я помнила, что надо продолжать разговор, пока не кончилась реклама.

– Как вас зовут? – Я себя слышала, как будто со стороны.

– Юсуф, мадам.

– Какое редкое и красивое имя, – голосом Сусанны из «Самой обаятельной и привлекательной» произнесла я. Никакой статистики относительно мужских турецких имен я, естественно, не изучала, но для короткого разговора фраза была подходящей.

– Вовсе нет, мадам, – тем же приятным ровным голосом ответил он.

– Просто раньше я никогда его не слышала, – сказала я, краснея.

Юсуф отодвинул стул и сел ко мне за стол.

– Просто вы в Турции совсем недавно и еще не успели обратить на это внимание. Если вы видите какого-то мужчину на улице, то с очень большой вероятностью его зовут или Юсуф, или Мехмет, или Мустафа. – Английский у него был прекрасный.

– Никогда об этом не знала, – искренне удивилась я.

– Вон тот парень напротив, – он указал на молодого мужчину, который выставлял пластмассовые манекены в блузках от «Гуччи», – тоже Юсуф. А вон тот, – его палец переместился левее, на парикмахера, который развешивал полотенца на сушилке перед входом, – Мехмет. А вот управляющий вашим отелем, – он кивнул подбородком на толстого человека, с трудом выбирающегося из маленькой машины, – его знаете как зовут?

– Мустафа? – робко предположила я.

– Да, мадам. Так что ничего интересного в моем имени нет. Но спасибо за комплимент. Вы иностранка, и для вас оно и правда должно звучать красиво.

– А что означает ваше имя? – не унималась я, хотя человек мне прямым текстом сказал, что это заведомо бесперспективная тема.

– Данный Богом или дар богов. – На этой фразе он на долю секунды посмотрел наверх, словно обращаясь к Всевышнему. – Моя мать родила меня поздно, вот и назвала Юсуфом, считает меня подарком небес.

– Так я не поняла, нравится вам ваше имя или нет? – Тут я уже действительно была заинтересована. – Раз в Турции столько мужчин, которых даровал их матерям Бог, и всех их зовут одинаково, то не потеряли ли они уважения к своему имени? Не стало ли быть подарком небес – обыденностью?

Он пожал плечами.

– Наверное, было бы здорово, если бы меня звали Бурак, – произнес он.

– Почему? – удивилась я.

– Потому что всех известных у нас актеров зовут Бураками, – сказал Юсуф.

– И его? – Я показала на экран, там как раз закончилась реклама и возобновился сериал.

– Нет, это Керем Бюрсин. Он вам нравится?

Я честно ответила, что вижу его впервые. По поведению Юсуфа я поняла, что ему не терпится смотреть сериал, и сказала, что буду не против, если он включит звук. Официант сбегал за пультом, прибавил звук, и мы вместе погрузились в перипетии любовной драмы, которая разворачивалась на экране. В целом, даже без знания турецкого было понятно, что там творится, но Юсуф обрывочно переводил мне короткими фразами суть происходящего. «Это ее тетя», – говорил он, показывая на женщину, которая от силы на два года была старше главной героини. Или: «Это главный герой, он строгий и злой, но в душе добрый», – и так далее.

И вот так, дорогой дневник, я выполнила первое задание, а еще даже полдень не наступил, можно было идти ложиться в кровать и дальше помирать. Но это маленькое общение вдруг придало мне сил, и я решила прогуляться, тем более что в кафе стали заходить люди, в основном пожилые англичане, и Юсуфу стало уже и не до меня, и не до сериала.

Я вышла из кафе и отправилась в сторону моря – господи, какое же оно красивое. Я сделала несколько фотографий, чтобы отправить их Павлу Дмитриевичу, пусть знает, что я не потеряла способности видеть красоту вокруг.

Разговор номер два случился с русской туристкой, сын которой облил мои балетки растаявшим мороженым. Я стояла у аптеки и вспоминала, как сказать на английском «таблетки от вздутия живота» – картонные завтраки не прошли для моего пищеварения даром, – и тут мальчик лет пяти просто взял и бросил бумажный стаканчик с коричневой жижей к моим ногам, и их очень сильно забрызгало. Я не стану скрывать: я хотела его пнуть. И вообще не стесняюсь об этом писать, я считаю, что дети тоже бывают отвратительными людьми. Да простит меня моя коллега Эля, мать двух «мальчиков-зайчиков», и все остальные любящие матери. Ну почему детям должны сходить с рук их мерзкие поступки только потому, что они дети? Человек независимо от возраста обязан соображать, что он делает. Наверное, если я когда-то стану матерью, может начну думать иначе, но пока думаю именно так. Я посмотрела на ребенка злым взглядом и очень жестко сказала:

– Экскьюз ми…

И тут из аптеки выбежала мать, выглядела она еще хуже, чем я по утрам. В руках у нее был целлофановый пакетик, сквозь который я разглядела упаковку таблеток – название мне было неизвестно, но по изображению букетика трав на коробочке я поняла, что это успокоительное. Она схватила малыша и по-русски стала выговаривать ему, что убегать от матери нельзя и даже опасно. Я выставила правую ногу вперед и громко произнесла:

– Ваш сын испортил мне обувь.

И сын, и мать смотрели на коричневые пятна.

– Я прошу прощения, он в таком возрасте, что ему невозможно что-то объяснить, – сказала она, убирая грязные волосы за ухо.

– И сколько же ему?

Мне на самом деле было интересно, в каком возрасте дети вдруг «выходят из берегов» и начинают творить такое с чужой обувью.

– Огнеслав, скажи тете, сколько тебе лет?

Огнеслав! Что я хочу от человека, которого буквально прокляли с рождения. В эту минуту я простила ему всё.

– Пять, – пробубнил Огнеслав.

– Вы понимаете, я так устала и совершенно не могу выспаться, бессонница меня просто замучила, вот бы знать, как с ней справиться, – призналась женщина, глядя на пакетик с успокоительным.

– Все очень просто, – ответила я, – впадите в депрессию.

Она уставилась на меня удивленным взглядом, а через секунду произнесла:

– Дура, – и ушла, в одной руке держа руку Огнеслава, в другой – пакетик успокоительного, которое ей не поможет.

Вот так, дорогой дневник, я узнала, что я дура. Балетки я выбросила в урну около отеля и босиком ушла к себе в номер. Ощущать мусор ступнями было радостно, я уже и забыла, что это такое – ощущать…

Дорогой дневник, Павел Дмитриевич сообщил мне, что мы с ним какое-то время видеться не будем, он уезжает на очень важное мероприятие. А я, честно сказать, очень рада. У меня вообще есть подозрения, что никакой он не психолог. Например, сегодня на заднем фоне хихикала девушка, а сам он хоть и пил чай из большой чашки, но к концу сеанса от этого чая немного поплыл, называл меня Валей, а я его поправляла и говорила, что я Варя. Я думаю, что он просто ушел в загул – и правильно сделал. Слушать мое нытье – не самое приятное занятие, а ведь я, наверное, не одна у него такая. Кстати, он меня похвалил за проделанную домашнюю работу, поставил мне «твердое пять» за разговор с официантом и мамой мальчика со странным именем. Сказал, что вот так маленькими шажочками он поможет мне выйти из сложного состояния.

Следующая наша встреча состоится через пять дней, но чтобы я тут зря время не теряла, дал задание: навести порядок в квартире и в голове. Я спросила, как это понимать, но он сделал вид, что «завис», а потом просто захлопнул свой ноутбук. Квартиры у меня сейчас нет, хотя ее и в целом нет: в ту, где мы жили с Павликом, я возвратиться не могу, а жить опять с матерью… лучше уж под мостом в коробке из-под холодильника. Но прежде чем рассказать, как я справилась с заданием, я расскажу, где я. И кстати, не хочу давать спойлер, но вы, Павел Дмитриевич, и ты, дорогой дневник, узнаете такое сегодня! Держитесь!

Я в Фетхие, или, если произносить на манер местных, Фетие, «х» они проглатывают, примерно как я – «л». Город ну очень красивый, я бы даже сказала – это большая красивая деревня. Я тут четыре дня, а уже узнаю некоторых случайных прохожих.

Когда мы с Павликом планировали свадебное путешествие, то решили поехать в какой-то большой и шумный отель, в самый обычный all inclusive, но мать, которая подарила нам этот тур на свадьбу, сказала, что должна посоветоваться с Розой. И вот Роза и рассказала ей про Фетхие. У нее есть богатые клиентки, этакие дуры, которым делать нечего, они придумывают проблемы и потом с помощью шаманки их решают. Я уверена, что Роза – шарлатанка, у нее в багажнике машины есть буквально все что хочешь: от черепа волка до крови девственниц, куча всякого барахла в виде стеклянных шаров, свечей, карт, ножей, я даже как-то живого петуха там видела, уверена – он уже давно труп, пал жертвой каких-нибудь ее обрядов. Все эти старинные атрибуты, по ее словам, Роза собирала по всему миру. Но вот, например, ее хрустальный шар я сама видела в магазине фиксированных цен за триста рублей, но матери этого не сказала.

Есть у Розы одна клиентка – Виолетта, жена состоятельного ресторатора. У них в Фетхие вилла, и вот поехали они сюда, и муж вдруг пропал. Два дня его не было, а на третий день она вдруг забеспокоилась и пошла в полицию. Там с подобными «пропажами» сталкиваются в день по пятнадцать раз, и ей объяснили, что муж, скорей всего, в загуле, мол, море, пляж, туристки, сами понимаете. Но у Виолетты «сердце было не на месте». Муж плохо плавал, и сознание жены рисовало самые жуткие картины, в которых он утонул. Отчаявшись найти любимого, она позвонила Розе, чтобы та как-то «своими методами» просканировала, где может находиться пропавший. Роза честно старалась, но все время что-то мешало, потом она сказала, что так как они на море, то она физически не может просмотреть пространство и определить, куда пропал муж, потому что «море отражает ее поток», только на месте можно что-то сделать. Тогда было решено отправить Розу в Турцию первым же самолетом. Дальше мне мама рассказывала, что шаманка приехала на виллу, распустила свои длинные черные косы, достала гребень и стала их расчесывать и мычать. Мама, когда об этом говорила, вся покрылась мурашками. Шаманка смогла увидеть, что он живой, не утонул и надо искать его на лодке. А чтоб ты понимал, дорогой дневник, других вариантов тут и не было.

Фетхие – деревня, богатому человеку тот совсем делать нечего, но это отличное место для яхт, парусников и катамаранов. На всех этих яхтах, сотнями пришвартованных у берегов, людей обитает в три раза больше, чем во всем городе. Я уверена, что Роза, как только въехала в Фетхие, так сразу и поняла, какую версию ей надо из волос вычесать. Еще день они ходили с Виолеттой по набережной, пытаясь металлической рамкой определить, в каком направлении им двигаться, а к вечеру наткнулись на живого и невредимого мужа в супермаркете, где тот затаривался алкоголем. Он и правда зависал все это время с какими-то друзьями на яхте, мобильный утопил еще в первый день и был без связи, а жене-истеричке в ее телефоне показал сообщение, которое отправил в день отплытия, мол, уехал с друзьями, вернусь в пятницу. Но так как его жена читала только мессенджеры, а во вкладки с СМС не заходила никогда, и непрочитанными там были тысячи сообщений, то и эсэмэску от мужа она не видела.

Мать от этой истории была в восторге, я ее слышала миллион раз, в какой-то момент она стала менять содержание этой байки очень кардинально. Иногда Роза чесала косы над картой города, потом тыкала пальцем в дом и говорила, что он тут. И, по версии матери, ресторатор действительно находился там. Иногда она говорила, что Роза шла по пляжу, замирала на секунду, хваталась за сердце, указывала на яхту и хриплым голосом сообщала, что пропавший на ней – и, о чудо, он там и находился. В общем, сюжет истории менялся, но в конце шаманка всегда совершала чудо из чудес.

Розе тогда так понравилось жить на халяву в Фетхие, что, когда к ней обратились за советом относительно того, где нам с Павликом лучше провести медовый месяц, ее дар ясновидения указал именно сюда. В целом, я не против, город на самом деле красивый, я сегодня по нему гуляла и выбором Розы осталась довольна.

Теперь про задания Павла Дмитриевича. Он мне велел навести порядок в квартире и в голове. Лучше бы на голове, я бы тогда купила краску для волос и покрасилась в брюнетку или вовсе, как Бритни Спирс, подстриглась налысо. И то и другое было лучше нынешнего варианта.

Но начала я с номера. Повесила на ручку двери бумажку с просьбой не беспокоить. Первым делом я застелила кровать. Была мысль попросить чистое постельное белье и самой его поменять, но я ненавижу надевать пододеяльники, для меня это с самого детства большая мука. Так что я просто застелила кровать и бросила сверху узкую полоску ткани, которая в номере была в цвет штор. Затем я расставила скудное содержание своей косметички, а потом пришло время разобрать чемодан. Он как огромный гроб стоял в углу, из полуоткрытых створок торчали рукава, шлепки, край пляжной сумки. Я боялась его открывать еще и потому, что там таилась физическое воплощение моей боли.

Чемодан был куплен специально под свадебное путешествие, состоял он из двух глубоких половинок, одна фиксировала вещи широкими резинками, а вторая закрывалась клапаном на молнии. И именно под этой молнией скрывалось самое для меня страшное: вещи Павлика. Свадьба наша должна была состояться четырнадцатого числа, а пятнадцатого рано утром мы вылетали в свадебное путешествие. Мы планировали напиться, чтобы всю дорогу спать в самолете. Чемодан собрали тринадцатого утром, чтобы в свадебной суматохе ничего не забыть. Когда Павлик не приехал и свадьба отменилась… Господи, дай мне сил все это написать. Хотя можешь не давать, ты не обязан поддерживать тех, кто в тебя не верит. В общем, когда Павлик не приехал, я сутки пила и рыдала у Вики дома, именно тогда она решила, что мы полетим в путешествие вместе.

Вика – моя самая близкая подруга, мы с ней дружим с одиннадцатого класса. Моя мать ее очень не любит, после первой же встречи она «посчитала» одноклассницу и сказала, что та, как «типичная восьмерка», если судить по нумерологии, предаст меня в самый неожиданный момент. Тогда в загсе только Вика пришла мне на помощь. Благодаря ей я не сиганула в Москву-реку, которая протекала рядом. Мать и Роза, поджав губы, упивались тем, что в очередной раз не ошиблись в предсказании. Надя опаздывала, родня Павлика вся разом звонила ему, и он никому не отвечал, а Вика трясла меня и орала, чтобы я успокоилась. Помню, как она запихала меня в такси и увезла к себе. Слава богу, я была не в свадебном платье-торте, иначе это выглядело бы совсем смешно.

Мы с Павликом решили, что свадьбу устроим скромную и «современную» – это его слово. Он ни в какую не хотел строгого костюма и пышного платья. Сошлись на джинсах и пиджаке для него и белом брючном костюме для меня. Мы планировали расписаться и отправиться в ресторан, пить и танцевать всю ночь, а утром уехать в Шереметьево. Я тогда и правда всю ночь пила, только не с мужем, а с Викой. И когда пришло сообщение о том, что регистрация на рейс открыта, мы вспомнили про тур, и Вика решила лететь со мной. Но перебить имя в путевке нам отказались, и в итоге я тут одна. Вот если бы я не пила в ту ночь столько, наверное, я бы и не полетела, но в день отлета от стресса, голода и алкоголя я совсем не соображала. Помню, что проходила границу с большой шляпой в руках, помню, что садилась в самолет уже без этой шляпы, а далее ты все знаешь, дорогой дневник. Разве что добавлю, что, когда вечером меня посетила мысль утопиться в Эгейском море, я вспомнила про подарок Нади в виде курса встреч с психологом и написала ему.

В чемодане, прикрытые серой тряпкой на молнии, скрывались вещи Павлика, и раз Павел Дмитриевич дал мне задание навести порядок в голове и в квартире, то я должна это исполнить. Кстати, забавно, что человека, бросившего меня в пучину депрессии, и человека, который меня оттуда пытается вытащить, зовут одинаково. Все Павлики со странностями. Я распахнула чемодан, охапкой вытащила свои вещи, разложила и развесила их в шкафу, а затем набрала воздуха в легкие и одним махом расстегнула молнию, словно пластырь оторвала, так это было больно. В нос ударил запах несостоявшегося мужа. Сверху лежали плавки, зеленые с улыбающимися акулами, несколько джинсовых шорт, аккуратно сложенные футболки и худи с надписью «ПЗДЦ». Я посидела какое-то время над вещами, а потом решила, что пусть тот самый порядок в голове в моем случае будет избавлением от шмоток Павлика и от всего, что о нем напоминает. Хорошо, что я отказалась от татуировки с первой буквой его имени у себя на запястье. У него была идея набить себе «В», а мне «П». Сейчас бы я ее, наверное, зубами выдрала вместе с кожей.

Я решила напоследок поддаться бабской сентиментальности, погрустить две минутки, а потом все это сжечь к чертовой матери. Я достала толстовку с надписью, натянула на себя. Она была мне велика, рукава свисали почти до колен, я натянула капюшон, обняла сама себя и глубоко вдохнула запах Паши. Это была смесь сигарет, дезодоранта и туалетной воды Boss bottled, которую я подарила ему на день рождения. Как же вкусно все это пахло… В носу защекотало, и я поняла, что могу разрыдаться. Я запустила руки в карман-кенгурятник и нащупала там какой-то сверток, достала находку. Это была свернутая в квадрат фотография. Я ее аккуратно развернула, на ней оказались молодой Павлик и какая-то незнакомая мне девушка. Он был в костюме, а она – в свадебном платье, все это на фоне пошлой арки с искусственными цветами. Я, дорогой дневник, честно тебе скажу: какими-то непонятными усилиями в тот момент удерживала свое сердце, оно билось в груди, как упавшая в кипяток белка. Я перевернула фотографию и прочитала: «Паша, я никогда не поверю, что ты смог вычеркнуть меня из своей жизни. То, что между нами, – это навсегда! Позвони мне. Люблю. Алина».

Мне словно выстрелили в лоб, я села на кровать и долго смотрела на себя в зеркале напротив. Спустя какое-то время, не стягивая с себя этот «ПЗДЦ», более того – находясь в нем не только физически, но еще и эмоционально, я начала как сумасшедшая рыться в карманах Павлика, но нашла только пустую пачку от сигарет, фантики от жвачки и скомканную пятитысячную купюру.

Фотографию я положила в книгу, которая лежала на тумбочке. А все остальное сгребла в пакет – в нем обычно отелю выдают вещи для стирки – и пошла со всем этим в сторону пляжа. Я решила, что первым делом сожгу все барахло, а уже потом буду думать, что делать со всем остальным. По дороге я зашла в супермаркет, купила бутылку вина с завинчивающейся крышкой, зажигалку и жидкость для розжига. Слава богу, в Турции любят жарить на углях и все возможные приспособления для этого продаются буквально на каждом углу. На берегу я выбрала место, где было меньше всего купающихся, открыла вино и стала пить. Это был первый алкоголь после неудавшейся свадьбы, недолго длилась моя трезвая жизнь.

План был следующий: я хотела захмелеть, чтобы максимально прочувствовать момент. Мне для восприятия чего-то важного всегда требовался бокальчик-другой. Например, если спектакль мне не нравился, то в антракте я опрокидывала бокал шампанского, и пьеса становилась интереснее. На балет и оперу я без предварительного согрева души вообще не заходила, не то чтобы я была невежда или алкоголичка, просто алкоголь и в самом деле делал мои чувства острее. И поскольку сегодня намечалась лебединая песня наших отношений, то и кондиция требовалась соответствующая. Я вытряхнула вещи горкой на гальку, подтолкнула ногой, плеснула розжиг и поднесла зажигалку. Первыми загорелись шорты с акулами, которые Павлик купил для нашего медового месяца, их улыбки плавились и стекали вниз. Я ожидала, что пламя будет сильнее, и, чтобы все полыхало так, как рисовало мое воображение, потянула на себя фиксатор на пробке бутылочки с розжигом, направила ее на пламя и нажала что есть силы, струя рванула в костер. А дальше случилось то, чего я ну совсем не ожидала: огонь устремился по жидкости вверх, и бутылка, дорогой дневник, взорвалась у меня в руке!

Я пишу эти строки, сидя в больнице. У меня ожог правой руки, челка, которая образовалась благодаря тому, что волосы обгорели, но, слава богу, я жива и почти здорова. Эта толстовка с надписью «ПЗДЦ» спасла меня от более кошмарных последствий взрыва. Правда, теперь у меня нет одной брови и, кажется, проблемы с полицией. Прекращаю писать, меня зовет медсестра, дорогой дневник. Я пошла показывать свои раны. Мероприятия по похоронам воспоминаний о Павлике обернулись шрамами от ожогов, которые теперь до самой смерти будут напоминать мне о нем. Хорошо, что смерть скоро. От стыда я планирую «откинуть коньки» прямо на осмотре у доктора. Гудбай.

Дорогой дневник, сегодня впервые за много дней я проснулась в прекрасном настроении. Я, как та героиня из сериала, нежно потянулась, даже пыталась, как она, потереть глаза кулачками, но вспомнила, что правая рука у меня забинтована, поэтому потерла всего один глаз. Потом, так же как она, встала перед окном и резким движением раздвинула шторы. И даже вид из окна мне сегодня понравился, несмотря на то что выходят мои окна на заброшенный отель, который хоть и выглядит достаточно новым, но не работает. Я почему-то сравнила себя с ним. Во мне, как и в здании напротив, выбиты все окна и гуляет сквозняк; в отеле гадили бездомные собаки, а у меня в душе нагадил бывший. Затем я посмотрела на свою руку, поднесла ее к носу – она пахла мазью. Я сжала кулак и почувствовала боль, которая почему-то доставила мне удовольствие. До этого у меня была израненная душа, а теперь часть тела, и чем больнее становилось обожженным местам, тем легче мне становилось ментально. Одна боль вытесняла другую. Потом я подошла к зеркалу. Все было не так плохо, как я ожидала. Одна бровь действительно подгорела, но все же осталась, а вот волосы выглядели неважно. Вспышка пламени и правда наградила меня челкой, на которую я не могла решиться много лет, она была кривая, косая, и с ней определенно требовалось что-то делать. В таком виде ходить по улицам теперь нельзя, тем более сейчас. Павел Дмитриевич спросит меня: а что же такого произошло, что заставило вас, дорогая Варвара, задуматься о том, как вы выглядите? Я вам отвечу: причина в докторе, который меня принимал после взрыва.

Расскажу немного о событиях, последовавших сразу после того, как я неудачно сожгла вещи Павлика. Оказалось, что жидкость для розжига категорически нельзя лить на открытое пламя, как это сделала я. Огонь по струе добрался до бутылки, и она взорвалась. Видимо, я успела ее вовремя отбросить, потому что если бы взрыв произошел в руке, то, наверное, я бы пострадала сильнее. Помню, что пламя перекинулось на правый рукав. Это увидели многие, но на помощь прибежал только парень, который совершал пробежку по набережной. Он стащил с меня худи и отвел в сторону от горевшей кучи вещей. Говорят, я плакала и хохотала одновременно. Бегун очень быстро довел меня до стоянки такси и вместе со мной доехал до больницы. Ужасно пахло палеными волосами, он все время повторял: «Не теряйте сознания», – хотя я и не планировала. От шока и адреналина я была готова вместе с ним бежать хоть до пляжа Олюдениз, что в соседнем поселке, так сильно во мне пульсировала кровь. Говорил он на английском, и, кажется, звали его Мартин, хотя, может, я это и придумала. Только в больнице я пришла в себя и успокоилась. Первый осмотр показал, что обгорела я не так сильно. Мне велели ждать доктора. Мартин к тому времени уже ушел.

Доктор, который осматривал мою руку, может исцелять одним своим видом. До чего же он был красив. Когда он вошел, я даже не сразу поняла, что это тот самый травматолог, которого мы все ждали. И знаешь, что самое интересное, дорогой дневник? Его зовут Бурак! Я помню, как сказала, что Бураками в Турции обычно зовутся актеры, он рассмеялся и ответил, что лишен начисто актерских талантов. Его английский был так идеален, что я понимала не всё. Он осмотрел мою руку, сказал, что хорошо, что пламя затушили сразу и кожа не пострадала. Мне повезло отделаться ожогами, которые, скорей всего, шрамов не оставят. Доктор покрыл мою руку какой-то прохладной пеной, боль моментально утихла, а кожа похолодела, затем наложил повязку и выдал пластинку обезболивающих таблеток, сказал принять перед сном и потом всякий раз, как заболит. А затем попросил прийти на осмотр через два дня. Дальше мне выписали счет за услуги, и вот тут я точно чуть не потеряла сознание. Я тут же возненавидела того бегуна, который мог бы и мимо пробежать, а руку я бы и сама потушила. Теперь благодаря этому порыву доброты и участия я держала в руках счет на две тысячи долларов. Это стоимость моей путевки, черт побери. Девушка за стойкой посмотрела на меня, в ее больших глазах читалось сочувствие.

– Мадам, как вы предпочитаете рассчитаться?

«Натурой с доктором Бураком, если можно», – хотела сказать я, но вслух произнесла, что, наверное, карточкой. Она протянула мне терминал, а я протянула ей карту, затем послышался треск и звук рвущейся бумаги, и вот мне выдали чек. А следом прилетело СМС о том, что на моем счете осталось двадцать тысяч рублей. Я бедна. Правда, оставались еще пять тысяч, которые я нашла у Павлика. Хорошо, что я их не сожгла. Кажется, зря мама не захотела покупать нам «все включено». Оставшиеся дни «медового месяца» я должна теперь жить очень экономно. Видимо лицо у меня было очень грустное, девушка вышла из-за стойки, налила воды в бумажный стаканчик и на ломаном английском объяснила, что если у меня есть страховка, то компания возместит мне все расходы.

– У вас ведь есть страховка, мадам?

Я зачем-то обняла ее, а потом молча ушла из больницы.

А еще сегодня утром звонила мать.

– Варя, как твои дела?

– Все хорошо, мама. Зачем ты мне звонишь? – Мать и в самом деле редко мне звонила.

– Мне приснился дурной сон, в нем бабка Таня ругала меня за то, что я отвратительная мать, представляешь? – Мама была возмущена до глубины души. Они с бабкой никогда не ладили, и после ее смерти мать, должно быть, выдохнула, но Татьяна Ивановна имела наглость явиться во сне.

– И ты решила мне из-за этого позвонить?

– Нет, сначала я позвонила Розе. – Мать взяла паузу, ожидая, что я начну язвить, но я молчала. – Так вот, я позвонила Розе, мы долго расшифровывали сон и…

– Ты звонила своей шаманке, чтобы расшифровать сон, в котором твоя свекровь говорит, что ты плохая мать? При этом у тебя только один ребенок – я.

– Все верно, но не все так однозначно. Я думала, там был какой-то тайный смысл, все же твоя бабка была не таким простым человеком.

– В этом вопросе, я думаю, она что говорила, то и имела в виду.

– Ты считаешь, я плохая мать? – Ее голос стал ледяным – значит, сейчас начнется лекция про несовместимость наших душ.

– Так считает призрак бабы Тани, а не я.

– А как ты думаешь? Скажи! Как ты думаешь, Варвара? – Она, кажется, разозлилась.

– А ты спроси у Розы, потому что конкретно в этом случае все как раз очень неоднозначно.

В этот момент в дверь моего номера постучали, я открыла и увидела в коридоре сотрудницу отеля и рядом с ней полицейского.

– Мама, ко мне пришла полиция, я должна прервать разговор.

– Поли-и…

Тут я нажала на отбой. Пусть мучается в догадках.

Вот что за люди в Турции живут: один в больницу тащит, когда на то нет повода, и разоряет меня на две тысячи долларов, другие в полицию звонят. Оказалась, что, после того как я ушла, персонал больницы оповестил о случившемся полицию и дал им мой адрес, и вот страж порядка стоял у меня на пороге. Я, как вежливая хозяйка, жестом забинтованной руки пригласила всех войти в номер. Было видно, что сотруднице отеля очень неловко. Эту милую женщину я учила говорить по-русски «доброе утро», она меня просила об этом в первый день на завтраке. Полицейский был маленький, толстый и с усами. Он сказал, что разжигать огонь на пляже строго запрещено. Говорил он на турецком, сотрудница отеля переводила. «Так вот почему там никто не жарит шашлыки», – сказала я. Дама перевела, полицейский кивнул. Меня этот факт и правда удивлял: на каждом углу от отеля до пляжа торговали грилями всех видов и размеров, но я нигде не видела, чтобы кто-то ими пользовался. Я подумала, что, если меня сейчас оштрафуют, мне нечем расплачиваться. Надо было как-то выкручиваться. Я встала, поправила обожженную челку и начала свой рассказ.

Я никогда не обладала актерским талантом, в детстве читала стихи так, словно это инструкция к таблеткам, но именно тут меня прорвало. Я говорила и говорила. И про свадьбу, и про Павла Дмитриевича, показала в заметках телефона свой дневник, трясла обгоревшей рукой. Сотрудница отеля переводила, она размахивала руками, выпучивала глаза, хваталась за горло, переводя мою фразу про то, как меня душили слезы. Полицейский сидел на кровати между мной и сотрудницей и, как сова, крутил своей круглой головой. Я показывала на чемодан, на жвачку, пачку от сигарет и пятитысячную купюру, а в финале достала фотографию из книги и протянула ему. Сотрудница замерла, в ужасе глядя на изображение. Полицейский требовал перевода финала истории, но дама потеряла дар речи, однако вскоре пришла в себя и короткой эмоциональной фразой перевела, кто на фотографии. Полицейский был впечатлен и сказал: «Эвет», – наверное, это означало «да ну нафиг».

Далее они принялись спорить. Сотрудница показывала на меня рукой и на турецком что-то говорила, он тряс папкой и какими-то бумагами. Я стояла с фотографией и не понимала, как мне реагировать. Чисто теоретически я могла бы попробовать разрыдаться, но боялась все испортить. Наконец полицейский поднял ладонь кверху, давая понять, что разговор окончен, и произнес:

– Тамам.

– Тамам, – ответила ему девушка.

– Тамам, – неуверенно повторила я.

Оказалось, моя история их впечатлила. Как человек полицейский меня понимал, но как страж закона – должен был принять меры. На что сотрудница отеля стала ему говорить, что меня нужно простить, иначе зачем им Бог дал такие большие сердца. Так она мне потом рассказала. В итоге она победила, и он ушел, а «тамам» по-турецки означало «ладно, хорошо». Позже я узнала, что это слово добавляют почти всегда и везде, более того, вспомнила, что слышала его повсеместно, просто значения не придавала.

Вот так, дорогой дневник, я смогла избежать штрафа. Все эти события настолько меня встряхнули, что, кажется, было уже не до депрессии. Я понимала, что, наверное, мне надо разобраться с этой Алиной, которая отправила послание Павлику. Но конкретно сейчас мне почему-то захотелось просто прогуляться вдоль берега, полюбоваться закатом и ни о чем не думать. Тамам.

Дорогой дневник, я знаменитость. Самая настоящая. Никогда у меня не было желания стать хоть сколько-то известной. Даже на сайте книжного магазина, где я работала, во вкладке «наши люди» я единственная, у кого нет фотографии, – вот насколько я не хотела быть знаменитой. Но у жизни свои взгляды на все наши хотелки, и волею судеб я – звезда.

С чего все началось.

Я спустилась утром на завтрак, там была все та же безликая еда. Я уже, даже не задумываясь, накидала в тарелку сыра, ветчины, зелени, хлеба и масла, потом вспомнила, что я без денег и непонятно, когда буду есть в следующий раз, – и удвоила все продукты на тарелке, снова пройдясь вдоль столов. Дополнила это комбо яблоком. Сотрудница отеля, которая до этого спасла меня от штрафа, на прекрасном русском сказала «доброе утро», я любезно кивнула. Но вместо того чтобы переключиться на других посетителей, она не сводила с меня глаз. Тут я должна пояснить, почему и ресепшен, и завтрак в одном месте: я живу в очень маленьком отеле. Ресепшен у нас сразу при входе, слева от него две девушки накрывают по утрам стол с закусками, а справа, напротив лестницы, – лифт на этажи. Все в одном месте. Зала для завтраков нет, все едят на уличной террасе, той самой, которая граничит с баром, где трудится Юсуф. Так вот, сотрудница отеля – позже я узнала, что зовут ее Зейнеп, – как-то неуверенно позвала меня к себе. Я подошла к ней вместе с тарелкой.

– Мадам, случилось кое-что, о чем вы должны знать, – шепотом произнесла Зейнеп. Девушки, которые накрывали завтрак в отеле, переглянулись и засмеялись.

– И что же? – спросила я.

– Мадам, вы только не пугайтесь, но сегодня про вас говорят все!

Я положила в рот половинку грецкого ореха и стала нервно жевать.

– Помните, позавчера вы на пляже устроили кое-что?

Я покосилась на забинтованную руку, давая понять, что такое не забывается.

– Так вот. Это попало на видео. Кто-то снял, как вы горите, и выложил в интернет. – Тут она постучала острым ногтем по экрану своего смартфона.

Я поставила тарелку и здоровой рукой закрыла лицо. Теперь я всеобщее посмешище, видео увидит Павлик и поймет, что не зря он меня бросил, а еще ролик посмотрит моя мама и скажет, что Роза была права – я запрограммирована на саморазрушение.

– Я могу это увидеть? – Депрессия снова пришла в мою голову, села там на диван и положила ноги на журнальный столик.

– Да, мадам, но только давайте отойдем. – Зейнеп взяла телефон и пошла в сторону лестницы, которая была напротив лифта, там мы сели на ступени, она открыла ссылку в ватсапе, и я увидела себя.

На видео я сижу спиной к камере, на голове капюшон, пью вино, передо мной куча вещей, затем я обливаю все это жидкостью и поджигаю. Лицо по-прежнему скрыто. Вещи плохо горят, огня даже на видео не видно, я делаю еще один глоток из бутылки. Тут Зейнеп поднимает на меня глаза и шепотом говорит:

– Хорошее вино, мадам, дорогое.

Мы опять опускаем взгляд к экрану. Там я берусь за бутылку жидкости для розжига и устремляю струю на кучу с вещами Павлика, струя вспыхивает, бутылка тоже, я ее отбрасываю. И в этот момент происходят две вещи: жидкость взрывается, а я ору каким-то нечеловеческим голосом. Я вздрогнула. Этот вопль эхом разлетелся по этажам, девушки-буфетчицы опять прыснули от смеха. Видео на этом заканчивается. Лицом в кадр я так и не повернулась. Зейнеп положила мне руку на спину и, утешая, стала гладить.

– Не переживайте, мадам. Поговорят и успокоятся. – По взгляду было понятно, что она очень за меня переживала.

– Но ведь из видео же непонятно, что это я? – спросила я.

– Да, мадам, непонятно, это хорошо. Но…

– Что «но»? Все как-то узнали, что это я? – Депрессия в моей голове уже ликовала и радовалась, что наконец-то она сможет меня добить.

– Не-е-е-е-е-ет, – растянула Зейнеп. – Но над вами все смеются, вас называют, – тут она опять перешла на шепот, – koyun kadin – женщиной-овцой.

– Почему овцой?

Она еще раз запустила видео за две секунды от конца, там, где я ору. Вопль опять гулким эхом разлетелся по этажам, а твари-буфетчицы уже ржали в голос. Я действительно орала, как раненая овца.

Но на этом все не закончилось, дорогой дневник. Иногда после завтрака я хожу к парку на берегу. Дорога к нему идет мимо домов местных жителей, и на балконе одного из них, на первом этаже, пожилая женщина все время смотрит телевизор. Ни разу не было, чтобы он оказался выключен; по тому, что было на ее экране, я понимала, какая нынче информационная повестка дня. Брэда Питта показывали в тот день, когда эта гадина Анджелина пыталась подать на него в суд. Оттуда же я узнала про очередные беспорядки во Франции. А вот конкретно сегодня я увидела там себя в выпуске новостей. Я шла, никого не трогала, а эта бабка смотрела на балконе телевизор, где диктор что-то рассказывал, а потом в кадре появилась я, и в конце раздался мой крик. Старуха громко захохотала. Затем на экране опять появился смеющийся ведущий и заговорил на турецком. Из следующего за этим сюжета я узнала, что видео разошлось на мемы. Кто-то сделал из моего вопля песню, кто-то вставил в конце перепуганную овцу и так далее. Бабка повернулась ко мне, вытирая слезы от смеха, а я надела очки и побежала, как будто она могла меня узнать. Я была знаменита, но неузнаваема, как уличный художник Бэнкси.

Бежала я недолго, легкая атлетика не являлась моей сильной стороной. Там, где дорога опять поворачивала к пляжу, находился заброшенный участок с зарослями какой-то травы выше меня, наверное, на метр, я свернула туда, и меня внезапно стало тошнить. Я уперлась руками в колени, согнулась пополам и изрыгала из себя и завтрак, и боль. Сопровождалось это опять какими-то жуткими звуками из моей гортани, как будто из меня выходил демон. После того как все закончилось, стало легче. Я достала из сумочки зеркало: вены на лбу надулись, глаза были красными, на подбородке висела слюна, из носа текло. Идти в таком виде туда, где люди счастливо загорают и купаются, я не хотела и решила направиться вглубь участка. Между высокими зарослями была видна тропинка. Я шла по ней и надеялась, что тут скрывается какой-то неизвестный науке монстр, наподобие краба, с длинными острыми конечностями, которые проткнут меня насквозь, навсегда лишив этих мук повседневности, но увы, никого, кроме кур, там не оказалось.

Дорожка привела меня на берег речушки, впадающей в море. Наверное, этот участок принадлежал какому-то гордому и нежадному турку, который категорически отказался продавать его под застройку, потому что вокруг были или дорогие виллы, или отели. Там, где заканчивалась высокая растительность, стоял развалившийся домик, а рядом с ним – старое дерево, увешанное огромными красными гранатами, некоторые из них уже лопнули, обнажив бордовую мякоть. Я сорвала один, залезла в лодку, которая стояла на берегу, и начала есть. Бусины граната лопались во рту от малейшего движения языком. Я хрустела косточками и думала о том, что со мной приключилось за последние два дня, а поделиться этим мне было не с кем.

Сидя в этой дырявой лодке на берегу вонючей речки, я была исключительно одинока. И дело тут даже не в том, что меня бросил жених, а в том, что мне некому было ни написать, ни позвонить. За все это время только мать проявила ко мне интерес, и то по совету шаманки после претензий покойной бабки. Ценность всех так называемых друзей в моей голове обнулилась. О том, что со мной случилось в загсе, знали большинство моих знакомых, но почему-то никто за все это время не удосужился поинтересоваться мной. Надя, как я думаю, вообще старалась забыть и меня, и Павла Дмитриевича, возвращая свою жизнь после стремительных перемен в прежнее русло. А вот Вика, которая рвалась со мной в этот «медовый» месяц, могла бы и поинтересоваться моими делами. Я достала телефон и надиктовала следующее сообщение, расшифровываю дословно: «Ну и какими такими важными делами ты занята, что не нашла времени написать мне? Ты вообще мне подруга или как? Если даже в такой ситуации тебе на меня пофиг, то тогда давай перестанем дружить». Я нажала «отправить», и сообщение со звуком «вжух» улетело к моей теперь уже, наверное, бывшей подруге. Отвечала Вика всегда не сразу, так что скоро сообщения от нее я не ждала. У меня возникли мысли удалить аудио, пока не поздно. Но я этого не сделала. Я занимаюсь с психологом, а значит, я должна быть решительной, взять жизнь в свои руки и нести ответственность за то, что делаю.

И тут я, дорогой дневник, задумалась о дружбе в целом. Я искренне считаю, что большая дружба – это как большая любовь. Она или может случиться в твоей жизни, или нет, более того, если она появилась, значит, над ней надо работать, чтобы дружеские отношения не угасали. Как вместо любви бывает влюбленность, так и вместо дружбы бывает приятельство. Наверное, все, кого я знаю, на самом деле являлись моими приятелями, и они не обязаны тратить свое время на то, чтобы интересоваться, каким таким странным образом я все еще не покончила собой. Заляпанная соком граната, я пошла домой, отметив, что нашла отличное место, где можно посидеть в одиночестве.

Позже, в тот же день, я стирала в раковине свое нижнее белье, когда в номере зазвонил телефон. Я даже не сразу поняла, где он находится, потому что, честно сказать, ни разу не обращала на него внимания. Он, как ни странно, стоял на тумбочке около кровати, но с той стороны, где я никогда не бывала. Я подняла трубку.

– Мадам, альё, это Зейнеп. – В Турции очень смешно поизносят «алло», и я каждый раз улыбаюсь.

– Да, Зейнеп, что-то случилось? – осторожно спросила я. Может, теперь меня арестуют за то, что я стащила гранат из чужого сада?

– К вам тут пришли. Не могли бы вы спуститься? – В голосе был сплошной позитив.

– Я никого не жду, – растерянно сказала я.

– Это ваш друг, мадам, спускайтесь.

– Нет, – сказала я и положила трубку.

Внутри меня опять начинала нарастать истерика, никаких неожиданностей – ни хороших, ни плохих – я сейчас не хотела. Вода капала с мокрых трусов, зажатых в кулаке, прямо на пол. У меня совершенно точно не было друзей в Турции, да и в принципе у меня их нет, как мы сегодня выяснили. Но телефон зазвонил снова.

– Альё, – сказала я, передразнивая Зейнеп.

– Мадам, спуститесь, очень прошу.

Я натянула мятую футболку, шорты и спустилась на первый этаж. За столиком на террасе мне махала рукой Зейнеп, я бросила взгляд на стойку ресепшена – за ней виднелся угрюмый портье, который, видимо, сменил ее и заступил в ночную смену. Рядом с назойливой сотрудницей отеля сидел неизвестный мне молодой человек: высокий, с кудрявыми светлыми волосами. «Швед, наверное», – проскользнуло в моей голове. Я встала около стола и вопросительно посмотрела на Зейнеп и незнакомца. Она показала на стул рукой. Я покорно села и обратилась к незнакомцу.

– Что вам от меня нужно? – прозвучало грубо, но это меня мало заботило.

«Швед» растерялся и посмотрел на Зейнеп.

– Мадам, вы разве не помните его? – Она была удивлена, словно рядом со мной сидел Том Круз.

Я отрицательно кивнула.

– Я Мартин. Я спасал вас на днях от огня, – улыбнулся он и протянул мне руку.

– Так вот кому я обязана тем, что ем раз в день и вообще не знаю, как доживу оставшиеся дни отпуска! – процедила я, не пожав руки.

Он удивленно посмотрел на Зейнеп, но та растерянно пожала плечами.

– Счет за услуги больницы составил две тысячи долларов, – сказала я, растягивая слова, чтобы все поняли.

– Вах… – выдохнула Зейнеп. – И вы заплатили, мадам?

– А как я могла не заплатить? – удивилась я.

– Мадам, надо было торговаться! Это же Турция, у нас нет таких дорогих услуг. – Она кивала, давая понять, что я дурочка.

– Но ведь я была не на рынке, а в больнице! – возмутилась я. – Мне даже бумагу выдали.

– Ох, мадам, мадам, – вздыхала моя отельная подруга.

– Но разве у вас нет страховки? – вдруг выдал Мартин. – Ведь она должна была все покрыть.

– Я не знаю, завтра буду звонить в страховую компанию. Так зачем вы пришли?

Мартин рассказал, что очень за меня переживал и даже несколько раз звонил в больницу, чтобы узнать, как я, но там сказали, что на перевязку я не пришла. И только сейчас я вспомнила, что должна была показать руку врачу сегодня.

– Они согласились дать ваш адрес, только когда я объяснил, кто я. Заходил к вам днем, но ваша подруга, – тут он посмотрел на Зейнеп, – сказала, что вы куда-то ушли.

Я хотела сообщить, что, наверное, меня в это время выворачивало в камышах, но не стала. Все же передо мной сидел мой спаситель, и надо сказать – очень красивый. Позже я анализировала эту встречу на террасе и поняла, что в день нашего так называемого знакомства я была в огне, агонии и шоке, а он – в спортивной форме, в кепке и солнцезащитных очках. Странно, что я не запомнила, что он два метра ростом.

– Завтра я ухожу в поход по Ликийской тропе и перед этим хотел с вами увидеться, узнать, как ваши дела. Может быть, мы все выпьем пива? – вдруг спросил он.

– Только если вы угощаете, – сказала я. – Благодаря вам и турецкой медицине я теперь бедная.

Мартин встал и пошел в сторону бара, где за стойкой улыбался Юсуф. Зейнеп повернулась ко мне:

– Мадам, будьте с ним приветливее, все же он вас так долго искал, ведь в больнице не с первого раза дали ему ваш адрес.

– Хорошо, и зови меня Варвара или Варя, «мадам» мне не нравится.

Зейнеп заулыбалась, ей явно польстила моя просьба. Я присмотрелась к ней еще раз. Без униформы она была более расслабленная и менее формальная, глаза ее все время улыбались, даже когда лицо оставалось спокойно. Таких, как она, я обычно называю «энджелами». Главный их талант – своим присутствием делать мир лучше. Я не разбиралась людях, но, глядя на Зейнеп, понимала, что она совершенно не способна на злобу. Обычно у таких, как она, столько доброты и тепла, что это сказывается и на их внешности. Зейнеп, например, далеко не красавица, но оторвать взгляд от нее было сложно.

– Что-то не так, Вария? – спросила она, заметив, что я на нее пялюсь.

Я помотала головой и улыбнулась. В этот момент Мартин поставил на стол три бутылки открытого пива «Эфес».

– Вон тот парень, – показал он на Юсуфа, – передал вам привет.

Зейнеп расцвела и замахала официанту, он в ответ помахал ей из-за бара своей короткой рукой. «И он, кстати, тоже из той же категории, что и Зейнеп, – подумала я, – энджел».

Понимая, что разговор надо как-то продолжать, я поинтересовалась у Мартина, что такое Ликийская тропа. Он, не вдаваясь в подробности, рассказал, что одна британка так полюбила эти места, что решила все достопримечательности Средиземноморского побережья Турции объединить одной тропой. Протяженность ее – 540 км, начинается она в Олюденизе, что по соседству, а заканчивается в районе Анталии. Для того, чтобы пройти ее полностью, потребуется примерно месяц, но сойти можно в любой момент.

– Любопытно, – кивнула я. – Значит вы будете месяц идти куда-то пешком?

Мартин покачал кудрявой головой.

– Увы, мне придется вернуться Ливерпуль, работа… – вздохнул он.

– А кем вы работаете? – поинтересовалась Зейнеп.

– Я спортивный врач, – улыбнулся он. – Если вы хотите, я могу перевязать вам руку, у меня есть диплом по терапии.

– Нет уж, спасибо. – Я сделала глоток пива и произнесла: – А меня жених бросил перед свадьбой, и в медовый месяц пришлось полететь сюда одной. У меня депрессия и ненависть ко всему, но конкретно вам я очень признательна за заботу обо мне. – Экран моего телефона загорелся, это было аудиосообщение от Вики.

Зейнеп смотрела разинув рот.

– Так вот почему мистер Павел Лучников не прилетел. – Видимо, она изучила наш ваучер.

– Именно потому. Вам, Мартин, я желаю хорошего похода, и берегите себя. Тебе, Зейнеп, отличного вечера. Я пошла достирывать трусы.

На этом я встала и быстрым шагом ушла в отель. В лифте я начала задыхаться. Вероятнее всего, это была паническая атака, первые предпосылки которой начались еще за столом. Меня радовало, что я смогла вовремя убежать. Я распахнула дверь и, мокрая от холодного пота, упала на кровать. Номер кружился, мир рушился, я задыхалась, но через пять минут вдруг стало легче. Мне кажется, дорогой дневник, все это случилось, потому что никто и никогда просто так не проявлял заботу обо мне. Эти ощущения были настолько новыми, что спровоцировали истерику нервной системы.

Я приняла душ и, уже лежа в кровати, решила послушать, что мне там надиктовала Вика. Я включила аудио и услышала следующее: «Варя, это мама Вики. Викуша в больнице, в тяжелом состоянии, у нее коронавирус и воспаление легких, врачи говорят, что поражение больше пятидесяти процентов, но мы все надеемся на лучшее. С тобой все хорошо? Знаю, что вы не так давно общались. Нас в палату не пускают, но как только я попаду к ней, я передам от тебя привет. Сообщение твое я стерла, не переживай».

Я села на кровати, воздух в номере опять резко закончился. Я и правда была женщина-овца, и злополучное видео тут совершенно ни при чем.

Дорогой дневник, в соседнем номере вчера происходил какой-то безумный секс. Так как стены в моем отеле очень тонкие, то всех своих соседей я слышу ежедневно, но до сегодняшнего дня вся эта какофония звучала вполне стандартно для гостиницы: звук слива воды в туалете, двигающаяся мебель, открывание и закрывание дверей, иногда музыка, порой кто-то пел или чихал, – но вот сексом еще никто не занимался. Сегодня это случилось.

Началось все с звука откупоривания бутылки шампанского. Я уже поняла, что ожидается интересный вечер. Далее была музыка, если не ошибаюсь – Адель. Потом послышались глухой мужской голос и громкий женский смех, затем начала скрипеть мебель, дальше – равномерный громкий стук: как я думаю, спинка кровати билась о стену. Опыт в любовных утехах у меня был не самый богатый, но я ожидала, что скоро это должно закончиться, но знаешь что, дорогой дневник? Это не закончилось. Чем дальше в лес, тем громче был секс. В какие-то моменты соседка начала кричать так, как будто ее убивают, я даже вызвала бы полицию, чтобы спасти ее, если бы не это ее «господи!». Как можно быть верующей и развратной одновременно? Иногда там прорывалось «мамочки». Никогда не кричала подобного во время секса. Я вообще во время этого не ору. Мебель, судя по звукам, бросало по всему номеру от стены к стене, потому что каждый вопль сопровождался звуком перемещения ножек по ламинату. Я надела наушники и включила Земфиру, но между треками вопли соседки все же прорывались. В итоге альбом закончился, а секс нет. Я решила спуститься на ресепшен и выпить чая, и когда шла по коридору мимо номера, где в эту минуту происходил самый бурный секс всего южного побережья Турции, соседка вдруг издала победный вопль. Я замерла на какое-то время, в коридоре повисла звенящая тишина, я мысленно перекрестилась и пошла обратно в номер. За стенкой послышались звуки льющейся из душа воды и открылась дверь на балкон. Значит, кто-то моется, а кто-то курит. Я выключила свет и тихонько вышла на свой балкон. Здание было построено так, что если немного вытянуть шею, то можно было увидеть, что происходит у соседей. Так я и сделала. На балконе стоял высоченный турок в трусах и курил. У него был небольшой живот, и все его тело покрывали густые черные волосы. Чтобы меня не заметили, я спряталась обратно. Возраст его я не поняла, но, судя по удовольствию, которое получила моя соседка, мужчина находился в самом расцвете своих мужских сил. Интересно мне было посмотреть и на мою соотечественницу, которая любила упомянуть имя Господа Бога всуе, но, судя по звукам, она все еще мылась.

Я почистила зубы и легла спать. Но оказалось, что тот победный вопль стал окончанием лишь первого отделения. В два часа ночи я проснулась от очередных диких воплей. Соседку снова доводили до оргазма, и второе отделение было и громче, и интенсивнее, чем первое. Я решила, что терпеть это уже просто невозможно, натянула шорты и футболку и вышла в коридор, там я на какое-то время остановилась в сомнениях. Я собиралась постучать в чужой номер и прервать чей-то очень неплохой секс. Но с недавних пор я перестала быть той, кто готова терпеть то, что терпеть не обязана. Я громко постучала. Звуки секса прекратились, потом послышались голоса и далее шаги. Дверь приоткрылась, я увидела раскрасневшееся лицо девушки.

– Хватит орать! – рявкнула я.

– А тебе что, завидно? – улыбнулась она, дыхание ее еще не восстановилось, и она тяжело вдыхала и выдыхала.

– Я просто хочу спать, как и все остальные постояльцы четвертого этажа, а вы орете как иерихонская труба.

– Как кто? – скривилась она в гримасе.

– Погугли и перестань орать. – Я развернулась и направилась в номер, очень довольная тем, что проявила смелость и отстояла свое право на сон.

– Пошла на хрен! – услышала я за спиной, но ответить не успела: дверь уже закрылась.

Секс продолжился, но был уже тихим и закончился очень скоро. Я уснула сладким сном.

Утром позвонила мама. Она вспомнила, что я скоро возвращаюсь, и осознала, что жить, скорей всего, я приеду к ней, поскольку квартира, которую мы снимали с Павликом, была занята им, денег на аренду новой у меня не имелось. Странно, что я сама об этом не подумала. Мама решила начать разговор издалека:

– Варя, я общалась с нумерологом, попросила ее посчитать тебя… Ты готова выслушать?

– Нет, не готова, мне неинтересно, – ответила я сонным голосом.

– Я все же расскажу, в конце концов, Сюзанна соглашается считать далеко не всех. – В голосе матери звучала претензия, как будто она купила мне что-то очень дорогое, а я это не оценила.

– Сюзанна? Это кто-то новый? Никогда не слышала этого имени. В твоем паноптикуме новый персонаж? – Я буквально упивалась тем, что оскорбляю мать и ее новую шарлатанку.

– Сюзанна – моя ближайшая подруга и очень успешный нумеролог. У нее своя программа на телевидении! – Мать подождала, когда я приду в восторг, но поскольку этого не случилось, продолжила: – В общем, я звоню сообщить следующее: Сюзанна сказала, что в ближайшие дни с тобой случатся события, которые заставят тебя пересмотреть свою жизнь.

Я чувствовала, что мать читает откуда-то.

– Они уже случились, – равнодушно сообщила я. – Меня бросил жених, я в чужой стране, с искалеченной взрывом рукой и дебильной челкой.

Мать замерла в молчании, а потом громко заговорила:

– Что произошло? Почему ты мне ничего не рассказала? Я твоя мать и должна знать!

– Ну так звонила бы и спрашивала. Ты же выходишь на связь, когда кто-то из твоих подруг-аферисток советует тебе это сделать. – В эту минуту я вообще не заботилась о том, что могу обидеть мать. Я говорила правду.

– Да, это так, но ты же знаешь, мы несовместимы и подобное общение вполне очевидно, Варя.

Против этой несовместимости я была бессильна, поэтому даже не спорила.

– Так что там твоя Сюзанна еще насчитала?

– Она считает, что тебе пора начать новую, взрослую жизнь, принять себя и пройти свои уроки. Она сказала, что ты всю жизнь идешь, опираясь на кого-то, а это неправильно. – Мать дочитала цитату. Видимо она готовилась к разговору и все самое важное запротоколировала.

– Мама, если ты боишься, что я вернусь в твою квартиру, то не беспокойся, этого не случится. – Я смотрела в окно и хотела только кофе.

– А куда же ты пойдешь? Ты планируешь поселиться у кого-то из подруг? – В голосе матери звучало облегчение, и последний вопрос был абсолютно риторическим.

Что бы я ни ответила, ее не волновало, главное, что не к ней, но я знала, как ее задеть.

– Я пойду жить к отцу, – тем же ровным голосом сказала я.

– К отцу? – Мать взвизгнула. – К отцу?! За что ты меня так ненавидишь? За что?

– Мама, это не ненависть, это несовместимость. В наших с тобой отношениях нет правых и неправых. Мы посланы друг другу, чтобы пройти кармические уроки, давай же сделаем это достойно, чтобы в следующей жизни не встретиться.

– Я думала, ты в это не веришь…

– Я и не верю, это был сарказм. До свидания. – И отключилась.

Отец от нас ушел, когда мне было двенадцать. Я его совсем не винила: выдержать эту пытку эзотерикой не смог бы даже победитель «Битвы экстрасенсов». Каждый день мать пилила его, обосновывая свои претензии какой угодно херней, но не здравым смыслом.

Отец ушел к маминой подруге Лиде. Она, как и я, не верила в гороскопы и была женщиной очень приземленной, и то, что папа нашел утешение в ней, лично для меня сюрпризом не стало. Но если ты, дорогой дневник, подумал, что у нас с отцом прекрасные отношения, то вовсе напрасно. Лида забрала отца, но все, что шло к нему в придачу, она брать не хотела. Однажды я позвонила им на домашний телефон и вежливо попросила папу, на что Лида очень членораздельно сказала: «Варвара, запомни, больше у тебя нет папы. Ты меня поняла? Не надо сюда звонить ни-ко-гда». Я и не звонила. Я знала, что примерно через год они переехали в другой район Москвы, об отце мы вспоминали крайне редко и в основном тогда, когда он не вовремя перечислял алименты. Где он и что с ним, мне было неизвестно. Отец из-под одного каблука ушел под другой, я его не винила, такой он был человек. Я решила, что если бы я являлась хорошей дочерью, он общался бы со мной, а так как я была плохой и знала это с детства, то с пониманием относилась к тому, что отец вычеркнул меня из своей жизни.

После разговора с матерью я позвонила Викиной маме, извинилась за бред, который надиктовала, и тетя Марина сказала, что понимает меня и обид не держит, добавила, что Викуша поправляется и к моему возвращению ее должны выписать. Затем я позвонила в страховую сообщить, что пострадала от возгорания. Девушка из колл-центра зафиксировала информацию и пообещала, что свяжется со мной. Тут я наконец-то решила спуститься на ресепшен и позавтракать, но в дверь постучали.

Я открыла, в коридоре стояла моя соседка, которая ночью послала меня на хрен. В руках у нее были два больших одноразовых стакана с кофе.

– Мир? – с улыбкой спросила она.

Я хотела прокричать: «Пошла на хрен», – но кофе пах так вкусно, что я протянула руку за стаканом.

– Это мой. – Она прижала его к себе. – Он очень сладкий. А это тебе – капучино без сахара.

Все как я люблю.

– Я тоже извиняюсь, не надо было мне ломиться, просто я хотела спать, – сказала я.

– У кого кофе попьем: у тебя или у меня? – Она говорила со мной так, как будто мы были лучшими подругами. – Давай у меня, я вчера купила вкуснейшую пахлаву. – На последних словах она повернулась к своему номеру и приложила к замку ключ-карту.

Меня впервые пригласил в гости человек, имени которого я даже не знала. В комнате царил беспорядок, везде валялись одежда и обувь. Ночного кавалера я не увидела: видимо, он уже ушел. Соседка открыла холодильник, достала коробку со сладостями и пошла на балкон, кивнув мне головой следовать за ней. Там она закурила, отпила кофе и наконец-то представилась.

– Меня зовут Айрин, – сказала она, выпуская дым через ноздри. В ее речи был легкий акцент.

– Варвара, – произнесла я.

– Если честно, то я Ирина, но так как я живу в Штатах, все зовут меня Айрин, – засмеялась она.

– Тогда я Барбара, – улыбнулась я.

Айрин рассказала, что она дочь русских эмигрантов, которые в девяностых уехали из России в Штаты и там открыли бизнес, связанный с транспортировкой грузов по суше. Периодически она переходила на чистейший английский и извинялась за это.

– Скоро я приступаю к работе в компании моих родителей, но прежде решила посмотреть мир. После Нового года я, как все, буду жить от отпуска до отпуска. – Она скривила лицо. – А ты почему одна? Или не одна?

– А я в отпуске, – соврала я. – У меня свой книжный магазин. Я решила, что имею право позагорать, и улетела. – Оказалось, что врать мне нравилось.

– Что с твоей челкой? – Она смотрела на мои обгоревшие волосы.

И тут я вспомнила наши разговоры с Павлом Дмитриевичем о том, что я должна повернуться к миру лицом и начать общаться с людьми. Если прежде мне приходилось делать над собой усилия, чтобы начать разговор, то тут беседа складывалась сама собой. Айрин так искренне интересовалась моей жизнью, что я решила рассказать ей правду. История о том, как Павлик бросил меня у загса и как я одна оказалась в Турции, заняла примерно две минуты. Затем дошла очередь и до костра на пляже.

Я вынула телефон, показала ей видео и сказала, что это я. Айрин выпучила глаза.

– Да так же можно было и без глаз остаться!

Я кивнула.

– А Павлик твой – подонок. Попереживай еще пару дней, а потом найди нового парня и устрой с ним такой секс, чтобы соседи в отеле напротив услышали!

Она мне нравилась.

– Давай сходим в салон и сделаем тебе стрижку?

До этого дня я даже не думала, что так можно поступить. В Фетхие парикмахерские были на каждом углу, но ни в одной из них я не видела женщин, там всегда стриглись, брились и красились мужчины. Соседка рассказала, что на пляже есть отель, в котором открыт «нормальный салон» и мастера там что надо. Я упомянула, что осталась без денег благодаря одному сердобольному англичанину, и тут она предложила мне оплатить стрижку: «Пусть это будет моим извинением за ночные беспокойства». Я пообещала подумать. Мы допили кофе, доели сладости. Айрин ушла на пляж, а я отправилась к себе. У меня намечалась встреча с Павлом Дмитриевичем.

Дорогой дневник, почему совершенно посторонние люди интересуются моей жизнью? Что происходит? Должна ли я их отшивать? Обсужу это со своим психологом.

Дорогой дневник, или глубина моей депрессии была не так велика, или Павел Дмитриевич хороший психолог, или еще что, но мне стало легче. Я уже могу дышать без боли в груди, не задыхаюсь от истерики и гнева. Из женщины, которая всерьез задумывалась над вопросом «а стоит ли дальше жить», я трансформировалась в женщину «жизнь такая дерьмовая». Я, конечно же, не излечилась за один день, но все же некоторые улучшения заметны. Сейчас расскажу какие. Во-первых, я стала спать, а не впадать в кому на ночь. У меня теперь вполне обычный сон, почти как раньше, с той лишь разницей, что я вижу цветные сны. Иногда это кошмары, но меня это не пугает, лучше так, чем забвение. Я стала просыпаться по утрам из-за пения муэдзина. До этого я его не слышала, настолько сильно мой мозг отключал все мои системы, исключая важнейшие для жизнеобеспечения. Теперь же утром я слушаю, как его песня эхом разлетается по пустому городу, и затем опять засыпаю. Причина, по которой я частично воскресла, кроется в том, что последние два дня я почти забыла про Павлика. Хотя нет, не забыла, я просто перестала о нем думать, мне было не до него. Моя новая подруга, та, что из соседнего номера, буквально ворвалась в мою жизнь и перевернула все вверх дном. Помнится, Павел Дмитриевич просил меня больше доверять своему сердцу, давать людям шанс и вообще стараться чаще общаться, вот я и послушалась. Может, первое знакомство у нас и не задалось, но зато после примирения мы с Айрин если не сдружились, то прониклись друг к другу симпатией. Расскажу немного о ней.

Ей, кажется, двадцать четыре или двадцать пять, она младше меня, но при этом словно бы старше. Где она только не бывала: пьянствовала с Линдси Лохан на Миконосе, путешествовала в джунглях Камбоджи, похоронила своего инструктора по йоге путем сожжения тела на костре в индийском городе Варанаси. В общем, ее жизнь – сплошной телеканал «Дискавери».

Мы выпили кофе у Айрин на балконе, а затем встретились после обеда, и я дала себя уговорить пойти с ней в салон красоты. Честно сказать, меня всегда немного тошнило от подруг, которые ходят вместе по салонам, магазинам, вечеринкам, такие «не разлей вода подружки». Я не верила, что бывают такие отношения, когда абсолютно всем в этой жизни хочется с кем-то делиться. Но вчера на время все изменилось. Сегодня, правда, я опять считаю таких подружек тошнотворными, но конкретно вчера мы с Айрин примерно такими и были. Она привела меня в салон и усадила в кресло. Мастером оказался очень брутальный парень из Латвии по имени Макс, весь забитый татуировками. На правой его руке красовалась горилла с гитарой, на шее огромный черный крест. Я спросила, что бы это могло значить, он сказал, что там было имя его бывшей и после расставания он решил таким образом избавить свое тело и душу от любых напоминаний о ней. После этого рассказа я поняла, что ему можно доверять, и даже в двух словах поделилась своей историей.

– Так сколько, ты говоришь, дней прошло после случившегося? – У него был очень интеллигентный акцент, и по-русски он говорил правильно.

– Наверное, дней восемь… – Я и вправду потеряла счет дням, я даже пыталась вспомнить сегодняшний день недели, но не смогла, точно знала, что сейчас или среда, или четверг.

– Поздно ты… – засмеялся он.

– Что поздно?

– Поздно пришла подстригаться. Обычно девушки приходят на четвертый день после расставания. Если бы ты знала, сколько их в этом кресле было. – Он говорил, а сам тем временем запустил пальцы в мои волосы и тряс их в разные стороны.

– Почему на четвертый? – Я впервые слышала о том, что все девушки после расставания совершают определенный набор поступков, расписанный по дням.

– Первый день она в шоке и истерике, второй день ее утешают подружки и говорят, что она точно найдет себе кого-то лучше, третий день уходит на фильмы и мороженое, а на четвертый она хочет начать новую жизнь и душа требует перемен…

– И они идут стричься и краситься? – Он мне уже нравился.

– Бинго. – Парень смотрел на меня в отражении, в его лысой голове отражалось солнце. – Ну так что хотим?

Я повернулась к Айрин, которая в это время переписывалась по телефону и как будто не слышала разговора, но когда я ее окликнула, то тут же включилась в беседу ровно в том месте, где та прервалась.

– Надо что-то сделать с этой челкой, она с ней как Жанна д’Арк. Сможешь? – Айрин озадаченно смотрела на мое отражение.

Макс провел широкими ладонями по волосам влево-вправо, скривил рот и предложил сделать челку еще короче. У меня на спине выступил пот. Я жутко нервничала из-за того, что впервые за последние двадцать лет сижу в кресле парикмахера, но успокаивала себя тем, что хуже точно быть не может. На меня накинули мантию, и далее я с ужасом наблюдала, как мои рыжие волосы летят в разные стороны. Я уже даже мысленно примеряла на себя парик, который висел на пластмассовой голове, стоящей на подоконнике, но через двадцать минут вдруг поняла, что такое мероприятие, как стрижка, и правда, может, пусть и не очень надежно, но все же склеит разбитое сердце девушки.

– Пошли помоем, – скомандовал мастер.

Я лежала и смотрела на потолок, мои волосы и так были редкими, но сейчас, после стрижки, мне казалось, что Макс моет лысый череп. В какой-то момент он принялся с силой нажимать кончиками пальцев на кожу головы, я вздрогнула.

– Это что сейчас было? – удивилась я.

– Это был массаж головы. Не понравилось?

– Нет, просто немного неожиданно. Если это входит в стоимость стрижки, то я не против. – Тут я закрыла глаза, и он еще раз проделал то же самое.

А дальше, дорогой дневник, случилось чудо. Я смотрела в зеркало и не могла поверить в то, что это я! Стрижка получилась немного мальчишеской, но она как будто сделала меня моложе. Мне впервые вдруг понравились мой нос и изгиб бровей. Почему никто раньше мне не говорил, что для того, чтобы стать увереннее, надо всего лишь оказаться брошенной у дверей загса и сходить к правильному парикмахеру?

– Так как челка короткая, а волосы мягкие, лучше ее чем-то фиксировать. – Он открыл шкафчик, извлек оттуда какую-то баночку и протянул мне. – Вот тебе подарок от меня. Пусть этот мудак поскорее забудется.

– Спасибо, но вряд ли я с этим справлюсь, – промямлила я, показывая на баночку.

– А тут и справляться нечего: разотри между ладонями немного и нанеси на влажные волосы, будет как сейчас. Гарантирую! – Он улыбнулся и, как тореадор, изящным жестом снял с меня накидку.

Айрин захлопала в ладоши.

Стрижка стоила недешево – пятьсот турецких лир. Моя подруга сказала, что, как и обещала, за все заплатит, но ее карта не сработала, потом еще раз и еще… Она выругалась матом и обратилась ко мне:

– В этой стране вечно какие-то проблемы, моя американская карта работает через раз. Ты можешь заплатить? А я вечером сниму и отдам.

Я прикинула: на моей карте было примерно семнадцать тысяч, пятьсот лир по нынешнему курсу получалось около двух тысяч в рублях. Я протянула свою, и деньги списали.

Мы уже уходили, когда Макс спросил:

– Ну что, теперь следующая стадия?

– А какая следующая стадия? – повернулась я к нему.

– Как какая? Уйти в отрыв! – удивился он. – Ты в Турции – веселись! Напейся!

– Тамам! – воскликнула я, Макс засмеялся, а Айрин непонимающе взглянула на нас, и я сказала ей, что позже объясню, что это значит.

Мы прогулялись по пляжу, выпили апельсинового фреша, затем я пошла в номер, а она – «разбираться с картой».

Я смотрела на себя в зеркало в ванной и не могла поверить, что это я. Как будто вместе с остриженными волосами в урну сгребли и выбросили часть моих проблем. Красавицей я не стала, но выглядела значительно лучше. Мне захотелось показаться матери. Все же произошли кардинальные перемены во внешности. Я позвонила ей по видеосвязи. Первое, что я увидела, – это ее ухо.

– Мама, я звоню по видео, не надо прикладывать телефон к уху.

Далее изображение описало круг, и передо мной появилось вытянутое лицо матери, с этого ракурса она выглядела старой и некрасивой.

– Что случилось? – спросила она. Я видела ее ноздри и часть потолка за ее головой.

– Ты не можешь поднять телефон так, чтобы я не видела волосы у тебя в носу?

Камера взмыла вверх, и мать предстала в привычном виде.

– О господи, ты подстриглась? Сейчас? – Эта женщина впервые видела меня с короткими волосами, но отреагировала именно так.

– Что значит – сейчас? Тебе не нравится?

– Так ты стала похожа на своего отца. – Значит, не понравилось.

– И что? Я его дочь. – Я уже жалела, что позвонила.

– К сожалению, да, это точно не исправить. – Мать отвернулась. – Стричься сегодня – плохая идея.

– Почему же, мама?

– Потому что убывающая луна. Хорошо, что ты еще не покрасила волосы. – Мать все еще смотрела на что-то, что было левее нее.

– А ты, значит, стрижешься в правильные фазы луны…

– Всегда, – отрезала она.

– Так почему же твоей стрижке это никак не помогает, мама? – Я мысленно похвалила себя за этот вопрос.

– Что ты имеешь в-в-в-в… – Мать зависла и рассыпалась на пиксели.

– Мама, ты зависла? Или это аневризма головного мозга?

Из телефона доносились какие-то обрывки звуков, но разговор можно было заканчивать. Мы испортили друг другу настроение, значит, общение состоялось. Я отключилась.

Я вспомнила слова Макса про то, что теперь следует уйти в отрыв. На моей карте осталось тысяч пятнадцать – если сильно не шиковать, то можно и напиться, но с кем это сделать? Зейнеп, хотя и относилась ко мне хорошо, на роль собутыльницы не годилась, Мартин, наверное, уже покорял высоты турецкого побережья, Юсуфа я вообще мало знала, а больше знакомых у меня не было, не считая Айрин, конечно. Она идеально для этого подходила, но я боялась ей это предлагать и вообще не хотела набиваться к ней в подружки. А знаешь почему, дорогой дневник? Потому что она мне невероятно нравилась, и я боялась ее спугнуть. Словно я опять очутилась в школе и, будучи серой мышью, мечтала подружиться с самой красивой девочкой в классе.

Айрин являлась полной моей противоположностью. Она была красавицей. У нее, так же как и у меня до стрижки, каре, вот только волос в шесть раз больше, они лежат естественно и красиво, словно растрепанные морским ветром, и блестят. Я долго думала, кого она мне напоминает, и вспомнила молодую Софи Марсо. От Айрин буквально перло энергией. Когда она шла со мной по улице, на нее оборачивались все – от бездомных собак до продавцов мороженого. И дело было даже не в сосках, который торчали из-под футболки, хотя, наверное, и в них тоже, но и в том, что она казалась каким-то сгустком энергии, красоты, харизмы и сексуальности. Она как шаровая молния. Не шла, а летела. Я просто мечтала стать ее подругой, но не знала, как это сделать.

Я открыла шкаф и достала платье. Я собиралась надеть его на фотосессию у моря. Мы с Павликом, как и любая пара в медовый месяц, хотели запечатлеть свое счастье на века и запланировали съемку. Длинное платье, которое, по моей задумке, должно было красиво развеваться на ветру, висело в целлофане еще с биркой, куплено оно было специально для такого случая. Я сняла пленку и приложила наряд к себе, выглядело неплохо. Мне было обидно, что я выбросила балетки, но с кедами, подумала я, тоже будет хорошо. А потом, дорогой дневник, мне стало как-то не по себе. Я хотела понравиться мало знакомой мне девушке, и это было странно. Но прозябать остатки дней «медового месяца» в номере являлось не лучшей перспективой, я решила поспать, чтобы вечером не быть сонной. Я надеялась именно сегодня приступить к новой фазе оздоровления моей растоптанной девичьей души. Аккуратно, чтобы не помять укладку, я легла на кровать, разместила голову между подушками, так и уснула.

Вечером я в бледно-розовом платье спустилась к ресепшен, но чувствовала себя уже не так уверенно, как днем, хотя прическа моя и правда почти не помялась. Я села на террасе и стала ждать, когда появится Айрин. У нас завяжется разговор, и я предложу ей повеселиться.

Ко мне подбежала Зейнеп, она явно была впечатлена моими метаморфозами. Днем, когда я вернулась в отель, ее не было.

– Мадам Вария, какая вы красивая! Вам так надо выглядеть всегда! Теперь вы совершенно другая!

Я улыбнулась и поблагодарила, а затем показала на стул, чтобы она со мной посидела. Зейнеп покосилась на ресепшен, но туристов не было, и она села. Я спросила ее, не кажется ли мой вид совсем уж нарядным? Она замотала головой и руками одновременно.

– Нет-нет-нет, вам надо было раньше это сделать. – Она поправила мне лямку на плече.

– Это меня уговорила сделать моя соседка, – негромко сказала я.

Улыбка на лице Зейнеп застыла.

– Я знаю, что так нельзя говорить про постояльцев, но она мне не нравится. – И она оглянулась, чтобы убедиться, что нас не слушают.

– Почему? – так же негромко спросила я.

– Она переспала с женатым мужчиной! – Эту фразу Зейнеп процедила сквозь сжатые зубы.

– Откуда ты знаешь? – Я была удивлена этой новостью.

– Этот мужчина часто останавливается у нас в отеле. У него есть жена и двое детей, но в этот раз он прилетел один, на два дня раньше, а его жена и дети присоединились к нему только сегодня.

В эту минуту мимо нас прошла семья: родители с двумя детьми, один был в коляске. Зейнеп вплотную придвинулась ко мне.

– Это они. Бедная, мне так ее жалко.

Тут я почему-то еще больше зауважала Айрин за ее смелость и отсутствие каких-либо моральных принципов. Захотела секса – получила секс.

– Может, он сам ее соблазнил и не сказал, что женат? – вдруг осенило меня.

Но Зейнеп помотала головой. Она рассказала, что видела, как Айрин первая начала делать все, чтобы понравиться «этому женатому мужчине», а со слов Юсуфа, который обслуживал их баре, куда они переместились с отельной террасы, Зейнеп узнала, что он показывал ей фото детей на телефоне.

– Разве так можно? – Она вопросительно смотрела на меня и ждала ответа. – Но это еще не все. У нее до сих пор не оплачен номер!

– Как это? – Я вспомнила случай в салоне красоты.

– Ее карта не считалась, она наорала на меня, сказала, что терминал у нас не работает, и пообещала заплатить наличными, но уже три дня не платит.

– А что говорит?

– Говорит, чтобы мы ее не доставали, но мы, честно сказать, только один раз ее об этом спрашивали. – Тут Зейнеп резко отодвинулась: к нашему столу подошла Айрин с бумажными пакетами, в которых были покупки.

– Черт возьми! – Она картинно ударила себя по лбу. – Я же должна тебе денег! Совсем забыла. Я их честно сняла, но опять потратила.

Говорила она на русском. Зейнеп вопросительно смотрела на меня.

– Знаешь что, давай я подарю тебе часы, мне когда-то купил их отец в Париже, они очень дорогие, но мне вообще не нравятся. – Она расстегнула ремешок на запястье и протянула мне.

Я замотала головой, и Зейнеп тоже. Но соседка и слушать не хотела, положила на стол передо мной. Мне таких прежде не приходилось видеть.

– Это Van Cleef Cadenas, погугли – такие были у Грейс Келли. – Айрин как-то очень картинно зевнула и сказала, что этот день ее вымотал и она не прочь лечь спать пораньше. – Я завтра уезжаю, тут на яхте будут мои друзья, они пригласили меня сплавать с ними на Родос, но когда я вернусь, предлагаю напиться. Что думаешь?

Я пожала плечами, словно мне без разницы, когда с ней пить, но на самом деле я расстроилась.

– Отличное платье, будь в нем послезавтра, оно требует шампанского и музыки! – Она развернулась на пятках и ушла к лифту.

Зейнеп тут же достала телефон и начала вбивать название часов.

– Мадам Вария, это дорогие часы, смотрите. – Она протянула мне смартфон.

На картинке были не точно такие же, но похожие, и стоили они тридцать две тысячи долларов. У меня чуть снова не началась паническая атака. На ресепшене зазвонил телефон, и Зейнеп пошла на рабочее место, но прежде взглядом передала мне столько информации, сколько не сказала за весь вечер.

Сейчас я сижу у себя в номере, дорогой дневник, пишу все это уже третий час и думаю: что же такого приготовила мне жизнь? Часы я планирую положить в сейф и попробую вернуть их Айрин в нашу следующую встречу. А пока она не состоялась, надо провернуть еще одно важное дело – разобраться с этой чертовой фотографией, которая мозолит мне глаза на тумбочке. Кажется, пришло время выяснить, почему этот гад бросил меня у загса и что за тайны он от меня скрывал. Пошла спать.

Дорогой дневник, сегодня я проснулась и определила планы на день, как меня учил Павел Дмитриевич. Я не стала включать в него свою дневную рутину: завтрак, прогулку и прочие банальности, – а решила внести в этот список только одно дело, но зато очень важное. Я планировала разобраться с Павликом. Меньше всего на свете я хочу быть женщиной, которую предали и которая переживает это чувство всю свою оставшуюся жизнь. В конце концов, у меня новая стрижка, почти стабильное настроение, но я уверена, что, пока я не разберусь с ситуацией, так и буду бледной копией нормального человека. Павлик, конечно же, подонок, и я по-прежнему желаю ему сдохнуть в одиночестве. Ни о каком прощении и речи идти не может. Возможно, наступит день, когда он будет прощен, но точно не в этом году, даже, может быть, не в этой жизни. В конце концов, я дочь своей матери и имею право так рассуждать. Звонок ему был главной задачей сегодняшнего дня. Но я уверена, что он не возьмет трубку, я слишком хорошо его знаю. Хотя нет, наверное, если бы это было так, я бы не согласилась выйти за него замуж и не умирала бы сейчас на берегах Турции.

Мы познакомились очень и очень банально – в приложении для свиданий. Я бы даже сказала – бездуховно. Причины, которые привели Павлика в тот вечер в приложение для знакомств, были исключительно прямолинейными. Он вышел пьяный с корпоратива и хотел продолжения в виде одноразового секса. И широким жестом, особо не разбирая, начал смахивать всех вправо в телефоне, в том числе и меня. У него был на редкость бедный профиль, так же как и у меня. Наверное, это нам и подсказало, что мы две половинки, которые, возможно, должны пообщаться. Он – с целью переспать, я – с целью найти отношения. Я думаю, что в тот вечер переписка у него больше ни с кем не завязалась, поскольку он очень много и долго писал о себе, уверял, что будет счастлив, если я приеду прямо сейчас. Предлагал приехать сам, написал, что может вызвать мне такси. Я тогда ответила, что, кажется, он маньяк, а он заверил, что вообще-то он обычный парень, который редко кому-то пишет, а сейчас осмелел из-за того, что выпил много виски. Видимо, он действительно был пьян, потому что порывался выслать фото своего члена, но я, как порядочная, заявила, что для меня важна душа. В общем, как-то так случилось, что мы переписывались почти до утра. Финалом нашего общения стала договоренность о свидании. В Павле меня впечатлили чувство юмора и непосредственность, я даже подумала, что зря отказалась от интимных фото, потому что если бы и там все было отлично, то можно было бы и поехать, но вовремя одумалась. Он позже сказал, что не помнит, что его во мне зацепило, возможно то, что я была единственной, кто ответил в тот вечер.

На следующее утро я написала ему и спросила, встречаемся ли мы сегодня. Позже он рассказал мне, что далеко не сразу понял, о чем идет речь, и даже перечитал конец нашей долгой переписки, в которой он был представлен как остроумный бабник, а я – как несговорчивая снежная королева. Он хотел отказать, но вдруг вспомнил, что ему надо встретиться с каким-то другом, и решил объединить две встречи. Мне он выделил тридцать минут.

Когда я пришла в то кафе, то через стекло увидела высокого парня с лишним весом, который, сгорбившись, сидел за столом. Перед ним стояла, как мне показалась, вся еда, которая есть в ресторане: стейк, салат, крылышки, паштет, еще какие-то закуски. Он ел суп. Я, честно, не хотела заходить, но тут Павлик поднял голову и догадался, что перед ним я. «Пятнадцать минут, не больше», – пообещала я себе и вошла. Он продолжал есть безостановочно.

– Прости, если ночью вел себя как мудак, – сказал он, запихивая в рот хлеб. – Вообще-то я не такой смелый в жизни и был бы трезвый – ни за что бы не написал.

– Да уж, ты там еще и фотки прислать собирался, – напомнила я.

Он поднял удивленные глаза, пальцем указал на свой пах и вопросительно поднял брови.

– Ага, но я, как приличная девушка, отказалась. – Я поняла, что ему страшно неудобно, и решила этим пользоваться.

Он закрыл лицо руками и оттуда пробубнил:

– Если ты уйдешь, я не обижусь, даже, наверное, буду тебе признателен. Мне так стыдно, что я сейчас сдохну от этого, а еще с похмелья. Голова сейчас треснет.

Но я никуда не ушла. Я сидела и смотрела, как он ест, а ел он очень аппетитно, блюда пустели одно за другим. Чтобы окончательно утвердиться в роли принцессы-недотроги, я заказала салат с киноа. Честно сказать, я даже не представляла в тот момент, какое оно на вкус (оказалось, никакое).

– Раз уж мы с тобой больше никогда не увидимся, то я скажу тебе, что заставило меня написать тебе и еще пятидесяти девушкам прошлой ночью. – Он вытер хлебом соус с тарелки. – Я год ни с кем не спал!

– Год? – удивилась я, женщина, которая не спала ни с кем полтора. – Теперь я тебя понимаю. – Я закивала.

– Ну, а ты когда этим занималась? – спросил он так неожиданно, что киноа пошло не в то горло.

– Да буквально на прошлой неделе. У меня есть друг, он пловец, состоит в олимпийской сборной. Мы с ним встречаемся от случая к случаю, когда у нас никого нет. Очень удобно. – Вообще-то такой пловец и правда был, но не у меня, а у моей знакомой.

– Пловец – это хорошо, выносливый, наверное. – Он позвал официанта и снова попросил меню. – А я вот что-то совсем никого себе найти не могу. Как расстался с бывшей, так и не клеится. Можно мне пасту карбонара? – спросил он у официанта.

– Ты всегда столько ешь? – Я была очень удивлена в тот момент. Я тоже люблю поесть, но этот человек в один заход съел мою недельную, ну ладно, трехдневную норму.

– Только когда с похмелья. Если бы не ты со своим свиданием и не мой друг, с которым я после тебя встречаюсь, я бы весь день пролежал на диване с пивом и ведром жареной курицы.

Мне стало его жалко, и это, наверное, послужило первой причиной, по которой я захотела с ним общаться дальше. Я в то время любила жалеть и любила, когда меня жалели. Позже мы вышли с ним прогуляться, он предложил проводить меня до метро. Так как мы больше не планировали встречаться, разговор проходил без какого-либо стеснения или зажатости. Он шел и вслух обсуждал каждую встречную девушку:

– Эта мне не даст, и эта мне не даст, а эту можно уговорить, если она будет пьяная, а вот эта стерва, я бы и сам ей не дал.

Я смеялась. «Возможно, он странный, – подумала я, – но зато какой честный». Ну и потом, я же не знаю, как там у мужиков в голове все устроено, может, они и правда без секса теряют адекватность и способность нормально соображать. У метро он пожал мне руку и сказал:

– Передавайте, Варвара, привет пловцу, и если вдруг я напишу вам в очередном пьяном припадке, просто не отвечайте. Или отвечайте. В общем, как хотите. – Развернулся и ушел, даже не оглядываясь.

Я не стала спускаться в метро, а пошла гулять. Он определенно мне понравился, а я, как мне показалось, понравилась ему.

Через пять дней от него пришло сообщение: «Я пошел в бар, имей в виду, могу опять начать писать». Я так обрадовалась этому сообщению и быстро набрала ответ: «Без интимных фоток разговор даже не начинай». Через полчаса Павлик прислал фото из туалета, где он, закусив нижнюю губу, обнажил волосатый живот. В сообщении было написано: «Это только начало. Хочешь – приезжай, я в Noor». Я о таком месте никогда не слышала, но быстро нашла его на карте в телефоне, поразмышляла пять минут, собралась и поехала. У меня было два выходных дня, и ничто не мешало заняться личной жизнью.

Я, счастливая, бежала из метро. «Наконец-то у меня будут приключения любовного толка», – думала я. Но на входе в бар охранник резко выставил руку перед моим лицом и громко сказал:

– Простите, не сегодня.

Вот это был облом. Наверное, мироздание еще тогда дало мне точный и вполне конкретный сигнал, и если бы я лучше слушала свою полоумную мать, то, может, считала бы это послание, развернулась бы и ушла, но вместо этого я набрала Павлу. Пока шли гудки, я думала – как я смогу ему понравиться, если меня даже в его любимый бар не пустили. Он ответил, но из-за громкой музыки не слышал меня. Я написала сообщение: «Меня не пустил охранник». – «Стой в переулке, сейчас выйду». Через три минуты Павлик появился. Как он вышел – я не поняла, потому что все это время не отводила взгляда от дверей бара.

– Меня сюда тоже не пускают, но коктейли здесь просто пушка, пойдем, я проведу.

Мы спустились по улице, зашли в какое-то кафе. Официантка приветственно махнула Павлу рукой, он ей тоже. Мы прошли через весь полупустой зал, Павел открыл дверь с надписью «Только для персонала», и мы оказались в каком-то узком коридоре, заставленном ящиками с пивом и минералкой. В конце была еще одна дверь, он нажал на кнопку справа и толкнул ее плечом. Мы оказались во внутреннем дворике.

– Сейчас будет не очень приятно, придется пройти мимо помойки, зато потом…

Он взял меня за руку и потащил вперед. Запахло мусорными баками, затем я их увидела. Он обошел баки слева, я следом, мы опять оказались в каком-то дворике-колодце.

– Добро пожаловать в бар с самыми вкусными коктейлями.

Где-то стучала музыка. От такого приключения у меня захватило дух.

– Бар там, – показал он рукой.

Но прежде чем мы пошли, он вдруг меня поцеловал. Я такого не ожидала и как-то не вовремя смогла отреагировать, от этого наш первый поцелуй выглядел так, будто мы случайно столкнулись лицами в темноте. Он улыбнулся и направился вперед.

– Подожди, давай еще раз, я просто не ожидала, – сказала я.

Он повернулся, обхватил мою голову и медленно приблизил свои губы к моим. От него пахло алкоголем и счастьем. Я была ошеломлена всем происходящим. Даже если бы наше приключение закончилось тут, у помойки, я и этому оказалась бы рада. Он взял меня за руку и повел за собой. Мы перешагнули через какие-то ящики с кустами и оказались на веранде, где за пультом в больших наушниках стоял диджей, а худые и очень красивые люди двигались в такт его музыке.

– Какой твой любимый коктейль? – прокричал Павел сквозь музыку. Я пожала плечами. – Тогда начнем с «Виски-сауэр», это мой любимый. – И стал махать седовласому бармену, длинные волосы которого были заплетены в две косы, как у школьницы.

Тем вечером мы попробовали, наверное, все коктейльное меню, я была так пьяна и счастлива, что пошла танцевать, а Павел сидел на ступеньках у бара и улыбался. В какой-то момент я поняла: если я выпью еще хоть каплю – рухну прямо посреди этих красивых людей, а они меня затопчут и не заметят. Я написала ему об этом с танцпола и показала на телефон, чтобы он прочитал. Павлик достал телефон и тут же ответил: «Поехали ко мне?» Я ждала этого предложения, но ответила так: «Только если мы выйдем отсюда через нормальный вход». Расталкивая толпу, мы вышли на улицу; охранник, который меня не пустил, даже не заметил нас, так на входе было шумно. Я дотронулась до его плеча и прокричала:

– Хорошей ночи! – Но он снова меня не узнал.

Мы вышли на улицу. Павлик посмотрел на меня с пьяной улыбкой и куда-то повел. Напротив того ресторана, через который мы попали в бар, был небольшой сквер, он завел меня туда, по дорожке мы дошли до самого дальнего угла и набросились друг на друга. Мне категорически не хотелось делать это на траве, но и ехать куда-то терпения не было. Я решила: пусть будет так как будет, и мы занялись сексом. Наши целибаты оказались закончены. Прости меня, пловец из олимпийской сборной.

Потом мы поехали к Павлу и на следующее утро подыхали от похмелья уже вдвоем. Он заказал куриных крыльев, открыл пиво мне и себе, и мы уселись смотреть «Звездные войны», которые я, кстати, ненавижу, но тогда решила об этом умолчать. И кажется, я впервые в жизни пила пиво в одиннадцать часов утра. Мы засыпали, просыпались, опять засыпали. Так прошел весь день. К вечеру я засобиралась домой: завтра надо было идти на работу, – но Павлик уговорил меня остаться.

Через неделю мы решили снять квартиру побольше, поприличнее и поближе к моей работе. Мы стали узнавать друг друга, и однажды утром я поняла, что влюбилась. Вот так, дорогой дневник, началась эта история, окончание которой теперь никак не перестанет меня кошмарить.

Павлик, как оказалось, работал оператором на телевидении и достаточно часто улетал в командировки. В эти дни я жила своей обычной жизнью, с той лишь разницей, что вообще перестала общаться с матерью. Наврала ей про квартиру, снятую с подругой, но мама особо и не интересовалась, она наконец-то избавилась от скептически настроенной ко всему колдовскому дочери. Если бы ее шаманка вдруг не увидела около меня мужскую энергию, мать, возможно, и о предстоящей свадьбе бы не узнала.

Никогда бы не подумала, что история нашего знакомства так легко выйдет из меня. Я вдруг осознала, что никому ее не рассказывала и даже не вспоминала о ней, я каждый день была просто счастлива, и в голову не приходило фиксировать какие-то моменты в памяти или думать, что все это закончится. Мы, в целом, были совершенно обычной парой, никто из нас ни к чему особенно не стремился. Мне нравилось работать в книжном и бесплатно читать книги, ему нравилась его работа и командировки, оттуда он постоянно привозил всякую белиберду, которой были заставлены все полки и подоконники. Вот почему день нашей несостоявшейся свадьбы меня буквально убил. Я абсолютно не была к этому готова. Я просто хотела, чтобы наши похожие друг на друга дни тянулись бесконечно, а он, наверное, нет, вот и не доехал до загса. Павел мог бы что-то мне сказать, подать сигнал, чтобы я поняла, что у нас что-то не так, но он вел себя как обычно. Даже планирование свадьбы проходило без единой ссоры. Мы за один день выбрали ресторан, определились со списком гостей, подали заявление и решили, что обойдемся без свадебных нарядов, тамады, конкурсов и торта. Мы пиццу домой заказывали с куда большими проблемами, чем планировали наше бракосочетание. Он любит с ананасами или морепродуктами, а я ненавижу и ту и другую. Может, поэтому он меня бросил?

Кстати, в моей жизни есть и хорошие новости. Со мной связалась страховая компания и сообщила, что мой случай признан страховым и они вернут мне деньги, но уже когда я буду в Москве. Для этого мне необходимо взять в клинике какие-то бумаги. Заодно я решила показать доктору руку, она не болела и перестала чесаться, но зато воняла, несмотря на то что я мылась, натянув на нее мусорный пакет и закрепив его резинкой для волос. В общем, схожу в больницу, а потом приступлю к выполнению плана. Обязательно приступлю!

Дорогой дневник, когда я стала такой дурой? Или я ею родилась? Эта запись будет, наверное, сумбурной, потому что время – вечер и меня переполняют все негативные эмоции, на которые способен мой мозг. Я сегодня даже была готова позвонить матери и через нее попросить Розу проклясть Павлика. Но начну по порядку.

В клинике доктор Бурак отругал меня за то, что я не явилась раньше на перевязку, сказал, что снимает с себя всякую ответственность за то, что творится под бинтами. Он надел маску, перчатки и стал аккуратно разматывать руку. Чем тоньше становился слой бинта, тем больше воняло. Это была смесь пота, мокрой тряпки и дохлой рыбы. Наверное, я уже привыкла к этому запаху, но доктор и медсестра все время осуждающе качали головами и переговаривались на турецком. Под бинтом оказалась сморщенная кожа, но, ко всеобщему удивлению, она была как будто здорова, не считая того, что мазь, которую наложили несколько дней назад, смешалась с потом и грязью и сбилась в тонкие полоски, которые на первый взгляд напоминали гной. Доктор Бурак скомандовал медсестре, та принесла ванночку и какой-то раствор. Руку обработали, и теперь оценить масштаб стало проще. Но, к моей радости, оценивать было нечего. Все зажило как на собаке. Все было в норме, не считая того, что рука оказалась розовее, чем обычно, и кожа немного шелушилась. Доктор снял маску и улыбнулся.

– Вам повезло, мисс, как я и говорил, ожоги были поверхностными и скоро все заживет. – Он стянул перчатки.

– Очень чешется, можно? – Я подняла пальцы здоровой руки.

– Я сам, не хватало, чтобы вы ее разодрали. – Он положил на обожженное место сухую марлю и сквозь нее аккуратно почесал мою руку. Это было счастье. – Избегайте прямых солнечных лучей, используйте солнцезащитный крем и ни в коем случае не пользуйтесь жидкостью для розжига.

– Спасибо вам, доктор, хорошо, что вы не актер, а врач.

Он улыбнулся.

– Ваши бумаги для страховой готовы, – сказала медсестра, – можете забрать их на ресепшене.

Я хотела сказать им, что меня обсчитали и что цен таких в Турции нет, но потом подумала: какая мне разница, если страховка покроет эти расходы. Встала с кресла и пошла в отель. Впереди было очень важное дело – звонок бывшему. Кстати, впервые после неудачной свадьбы произносить или писать слово «бывший» мне не больно, сердце уже не сжимает невидимый кулак. Может, я разлюбила Павла? Или, может быть, вообще никогда не любила? Эти вопросы я решила оставить для сеансов с Павлом Дмитриевичем.

В отеле я встретила Зейнеп, которая скучала за стойкой ресепшена. Я предложила выпить чаю и обсудить кое-что, она радостно согласилась. Пока я размешивала сахар в стеклянном стаканчике, она поделилась последними сплетнями.

– Мадам Вария, сегодня тот женатый мужчина спустился перед завтраком, рано утром, и оплатил номер Айрин! – Она была возмущена.

– Вот это да, может, с ее картой и правда что-то не так? – Я отпила горячий чай, стекло обжигало пальцы.

– С ней все не так. И зовут ее не Айрин. Я посмотрела документы. – Зейнеп держала стакан, не выпуская, ее руки он почему-то не обжигал.

– Я знаю, ее зовут Ирина, это русское имя, но в Америке, откуда она приехала, все зовут ее Айрин.

– Она Наталия, и паспорт у нее французский.

Это казалось странным, но я была твердо уверена, что этому есть какое-то объяснение.

– Спрошу у нее, когда она приедет, – сказала я, но на самом деле ни о чем таком спрашивать не собиралась. Хотелось человеку всем представляться американкой Айрин – ее право.

– Ты сняла повязку! – вдруг заметила мою руку Зейнеп. – Уже все прошло?

– Да, только она розовая теперь и немного облезает. – Я подняла руку на уровень лица и покрутила ею.

– И теперь ты не будешь вонять, – поморщилась хостес.

Мне стало неудобно. Не понимаю, почему я думала, что этот запах чувствую только я.

– Зейнеп, я хочу знать, почему мистер Лучников меня бросил, – вдруг сказала я.

– Я бы выяснила, где он живет, приехала бы к нему и плюнула в лицо. – Она поставила стаканчик на стол с такой силой, что звякнули ложки на блюдцах.

– Я тоже это сделаю. Но потом. А сейчас я хочу разобраться, понимаешь?

– Позвоните ему – пусть скажет всю правду.

– Я так и думаю поступить, но как мне начать разговор? Предъявлять претензии? Или кричать? Плакать? – Мне было до ужаса приятно, что моя личная жизнь кому-то интересна.

– Будь с ним холодной и сдержанной. Ноль эмоций. Тамам?

Наверное, Зейнеп знала толк в разборках с мужиками. Я сказала, что мне надо немного собраться с мыслями и я пойду в номер. Она кивнула. У стойки ресепшена мы расстались.

Я ходила по комнате туда-сюда, мне очень хотелось обрести уверенность в себе. Я долго искала какую-то эмоциональную опору внутри себя, но не находила. Я понимала, что, как только услышу его голос, начну рыдать или даже выть, как в тот день, когда он меня бросил. Я посмотрела на себя в зеркало и сказала себе: «Ты сильная и смелая, ты сможешь».

Я действительно изменилась за эти дни. Начиная от отношения к жизни, заканчивая прической, стала другой. Я поправила челку, которая, как мне показалось, немного отросла и теперь делала стрижку еще более удачной. И тут меня осенила идея. Ему должна позвонить другая я. Павел точно удивится, если увидит меня такой. Я решила, что представлю, что он меня видит, и это придаст мне сил. Для этого надо быть при полном параде. Я приняла душ, высушила полотенцем волосы, нанесла на них пасту, которую мне подарил парикмахер, и у меня получилось сделать укладку почти как у него. Косметики у меня не было, кроме блеска для губ, но я нанесла его так, словно это самая красная помада в мире. Намазала подмышки роликовым дезодорантом, как будто это был не дезодорант, а средство, повышающее самооценку. На шею я нанесла духи из пробника, который валялся в косметичке с каких-то незапамятных времен, но вообразила, что это самые роскошные духи. Затем я достала то самое платье для фотосессии, которое так понравилось Айрин, и встала у зеркала. Я себя действительно не узнавала, и в первую очередь потому, что смотрела на себя так, как никогда не смотрела.

Для завершения образа я надела кеды, налила в бокал кока-колы из мини-бара, словно это вино, и вышла на балкон. Взяла телефон, открыла вкладку «Избранное»; имя «Павлик» шло в списке первым, рядом с ним было сердечко. Я откашлялась и нажала «Позвонить». Я смотрела, как летят утки, как самолет перечеркивает небо прямо над моей головой, как внизу играют собаки, и думала, что с этого дня стану замечать все вокруг себя, не упущу ни одного проявления красоты. Но прежде я узнаю, почему меня бросили. «Абонент временно недоступен», – сообщил телефон, и я вдруг резко сдулась. Такого варианта я почему-то в агонии сборов не предусмотрела.

Может быть, он меня заблокировал? Павел был на связи всегда, ведь он же телеоператор, его в любой момент могли вызвать на работу, он даже спал с телефоном на подушке. Если это так, то он самый настоящий трус. Окей, он поступил по-скотски, тварь-человек, случается, я была влюблена, не разглядела, но ведь просто ответить и объясниться он может? Павлик, если не врал, бывал в горячих точках, однажды чуть не сорвался с обрыва где-то в Горном Алтае, когда снимал документальный фильм про горных барсов. Но оказалось, я страшнее пуль, высоты и редких диких кошек. Платье, «красная помада» и стрижка придавали мне сил в эту минуту. У меня проснулся инстинкт охотницы, я решила провести расследование, выяснить все обстоятельства того, почему со мной так поступили. Павел Дмитриевич будет против, он станет говорить, что гораздо проще проработать то, что меня бросили, и жить дальше, но мне почему-то так не хочется. Я решила следовать зову сердца, а звало оно разобраться с этим козлом. Но для начала надо было найти ответ на вопрос «Почему он меня бросил?». Может сложиться впечатление, что я одна из тех больных на голову дур, жаждущих мести, но нет, это не совсем так. Я дура, которой хочется побыстрее разделаться с этой историей, поставить точку и пойти дальше. В конце концов, это тоже опыт. Возможно, я больше никогда не стану верить мужикам, буду от них шарахаться и остаток дней проведу в гордом одиночестве с книгами, а в старости заведу кошек, ровно столько, сколько нужно для того, чтобы сожрать меня после смерти всю, не оставив ни кусочка.

За время работы в книжном я прочитала много детективов и так преуспела в этом, что в семидесяти процентах из ста угадывала, кто убийца, а уж разобраться с бывшим тем более смогу. Я сняла платье, переоделась в шорты и майку и села думать. Из ящика прикроватной тумбочки я достала свадебную фотографию, аккуратно ее разгладила от сгибов, потом сфотографировала и отправила Зейнеп. Некоторое время назад мы обменялась номерами, но почти не переписывались. Я написала: «Вот он с девушкой, которая, видимо, была его женой до меня, как ее найти?» Через три минуты эта турецкая скромница отправила мне целую инструкцию, как отыскать Павлика и эту «бессовестную женщину». В сообщении по пунктам было указано: заходишь на его страницу; если знаешь пароль, то хорошо, если нет – то идешь на вкладку, где он отмечен другими пользователями, так надо сделать во всех соцсетях, где он есть. Ищешь ее там, если ее нет – проверь близких друзей, он мог почистить ленту, а друзья нет.

Я подумала, что жандармерия Фетхие потеряла в лице Зейнеп прекрасного сыщика. Следуя инструкции, вошла на страницу Павлика, он редко выкладывал фото, но я все же просмотрела ленту до самого конца, ничего подозрительного. Далее, согласно указаниям подруги, открыла «отмеченных другими пользователями», но ничего, что я искала, там тоже не было. На одном из фото Павел оказался отмечен неизвестным мне человеком. Снимок был сделан в том самом баре Noor, где у нас все началось. На кадре Павлик, его друг Никита и рука владельца страницы, снявшего фото, чокались стаканами с коктейлями, ниже шла подпись: «Провожаем друга в семейную жизнь». Фото было сделано четыре года назад. Очевидно, что провожали или Пашу, или Никиту. Насколько я помнила, Никита не был женат, и зашла на его страницу. Отмотала на события четырехлетней давности, отыскала фотографию, где он пьяный держит в руках подвязку с чулка невесты. Я скривила лицо: эти тошнотворные традиции свадеб меня всегда бесили. Подпись была следующая: «Это что получается, я следующий?» Кривое пьяное лицо Никиты подсказывало мне, что я вот-вот распутаю важнейшее преступление против себя. Ниже шли разные дурацкие хештеги, типа #любовьзла, #братзачто, и последний хештег был #павелиалиналучниковы. Дорогой дневник, в эту минуту мои ладони вспотели так, что с них, кажется, начало капать. Если все это правда, мой Павлик был женат, но почему-то мне об этом не сказал. Я краем уха слышала про каких-то бывших. Между делом в разные времена упоминались Лиза, Валя, Женя, но никакой Алины среди них не было. Меня всегда смущало, что, кроме Никиты, я не знаю никого из друзей Павла, но он объяснял это тем, что нам и так хорошо, зачем нам кто-то? Я в целом его понимала, он тоже ни с кем, кроме Вики, из моих друзей и приятелей знаком не был. Я нажала на хештег. Контента открылось немного, но того, что я увидела, мне хватило.

Павлик был женат на некой Алине, у них была свадьба с тамадой, конкурсами, переодеванием его друзей в младенцев, какими-то женщинами с жуткими укладками, плачущей Антониной Ильиничной – матерью Павлика. Эта женщина как минимум восемь раз за последний год видела меня и ни разу мне не сообщила, что, оказывается, я не первая невеста Павла. Вот это я дура! Вот что значит первые серьезные отношения. Я могла и раньше узнать о своем парне все что угодно, и для этого мне требовалось лишь потратить две минуты на его соцсети. На одной из фотографий я заметила двоюродную сестру Павлика, зашла к ней на страницу и, пролистав немного ниже, увидела снимок, где она стоит в обнимку с этой Алиной. Подпись внизу сообщала: «У меня нет родной сестры, но ты ее заменила. Люблю. С днем рождения». Я нажала на фото, и на экране всплыла отметка. Судя по всему, пройдя по ней, я увижу Алину. Во рту у меня в этот момент стало вонять бинтами с моей руки, от которых я утром избавилась. Слюна стала какая-то липкая, с привкусом чего-то протухшего. Я выпила остатки колы, но стало еще хуже.

Готова ли я была увидеть ту, которая, скорее всего, разрушила мою личную жизнь и сорвала свадьбу? Еще как! Я нажала отметку и смогла лицезреть эту тварь во всех ракурсах. Я крутила и крутила пальцем вверх, надеясь найти Павлика, но его нигде не было. На вкладке «истории» было пусто. Тут прилетело сообщение от Зейнеп: «Нашла что-то?» Я сделала скрин экрана с открытой страницей Алины и отправила в ответ. В следующем сообщении моя новая подруга написала, что ее смена закончится через час и она готова меня поддержать. Я согласилась. У меня было время, чтобы изучить жизнь Алины.

Тут я должна сделать паузу, дорогой дневник, у меня в голове была настоящая каша. Я никак не могла взять в толк, как получилось, что меня предали настолько легко, не напрягаясь? Почему, дожив до тридцати лет, я продолжаю оставаться наивной дурой и не способна заподозрить ложь? Я долго думала и пришла к выводу, что я несамостоятельная, незрелая личность, выросшая с сумасшедшей матерью и книгами. Быть начитанной хорошо, но когда полученные знания никак не пересекаются с реальностью, то это создает ложные представления о мире! Меня не предавали в этой жизни не потому, что я исключительно разборчива в связях, а потому, что никаких связей у меня и не было.

Мать с детства твердила мне, что мы с ней несовместимы и близких отношений у нас быть не может, отец от нас ушел, все мои друзья считали и меня, и мою мать странными. В школе я не оказалась оторвана от класса, меня звали на дни рождения к одноклассникам, а они ходили ко мне, но ни с кем из них я не дружила. Меня тупо некому было предавать все эти тридцать лет! Я совершенно не имела навыков сближения.

Сейчас, возможно, я напишу большущую глупость, но я как принцесса Диана. Мы с ней по части выдуманного мира очень похожи. Она родилась в привилегированной семье, все ее предки на протяжении веков сидели рядом с королями и королевами, род ее был настолько безупречным, что чистотой крови превосходил семью принца Чарльза. Но вдруг ее мать, устав от этого тотального снобизма, уходит к какому-то простолюдину, а отец после их разрыва женится на городской сумасшедшей. Семейство отстраняют от королевского двора. Убитый горем отец пытается построить жизнь с новой женой, мать отжигает со своим простолюдином, а Диана живет сама по себе и сотнями читает любовные романы. Ее жизнь не закончилась бы так печально, если бы кто-нибудь рассказал ей, что все эти принцы из любовных романов, которые спасают красавиц и увозят их на лошадях с белоснежной гривой до земли куда-то в закат, сильно отличаются от настоящих. Она, может, и не пошла бы за Чарльза, если бы знала, что вообще-то принцы иногда бывают мудаками. Диана так забила себе голову этими любовными историями со счастливым концом, что совершенно закономерно влюбилась в Чарльза, других вариантов в ее выдуманном мироздании не существовало. Все это я знаю из книг, дорогой дневник. Я, как и Диана, прочитала миллион таких, но экстраполировать знания на реальную жизнь у меня мозгов не хватило. Ведь она, несчастная, выходила замуж за прекрасного принца, каким Чарльз вообще-то не являлся. Он был некрасивым бабником, по уши влюбленным в замужнюю тетку. На Диане женился для галочки. Это знали все, кроме нее.

И я была такая же. Весь мой жизненный опыт происходил исключительно из книг. Я даже английский выучила благодаря «Гарри Поттеру». Я так не хотела ждать перевода, что вторую книгу стала читать в оригинале, и мне так понравилось, что все следующие я тоже читала на английском, а пока Джоан Роулинг писала очередную часть – совершенствовала свой язык. Почему, интересно, пока я была маленькой, никто не забрал у меня книгу и не сказал: «Иди во двор, пусть тебя научат пить, курить и материться». У всех взрослых я вызывала восторг, потому что с их детьми периодически случались какие-то проблемы, а у моей матери и до определенного времени у отца со мной никаких проблем не возникало. Воплощение тишины и спокойствия с книжкой в руках. Кажется, мне есть о чем поговорить с моей матерью.

Но прежде я возьмусь за Алину. Руки чешутся набраться жизненного опыта в части, касаемой разборок с бывшими моего бывшего.

Я тут посчитала, дорогой дневник, и оказалось, что на описание своей жизни я трачу в день примерно два, а иногда и три часа. С одной стороны, это много, но с другой – это и правда помогает. Сегодня с Павлом Дмитриевичем мы читали мои первые записи, которые были сделаны всего-то несколько дней назад, и оказалось, что мне действительно стало заметно легче. Я спросила, не стоит ли мне перестать убивать столько времени на ведение дневника, но психолог категорически запретил мне это. Так что, дорогой дневник, терпи, я и дальше буду описывать здесь все свои душевные терзания.

До конца моего отдыха осталось совсем чуть-чуть, мне в какой-то степени грустно, потому что в Турции тепло, красиво и здесь живут люди, которые ко мне неравнодушны. Например, сегодня мне написала Зейнеп и сказала, что Мартин со своей Ликийской тропы передавал мне привет и интересовался моей жизнью. Моей! Двухметровый красавчик англичанин интересовался жизнью Варвары Бойко. Он спросил у Зейнеп, не буду ли я против, если он мне напишет, но я решила, что, наверное, рановато, хотя не думаю, что интересы Мартина выходят за рамки обычной вежливости. Я предложила Зейнеп создать общую группу в мессенджере и начать общаться там. Так что теперь я состою в группе, которая называется «Женщина-овца». Это предложила я. Павел Дмитриевич решил, что это прогресс.

Не скажу, что наша группа активна. Я отправила туда селфи с новой стрижкой, Мартин был впечатлен, не скрою. Сам он запостил фотографию, на которой готовит еду на костре, а Зейнеп написала о том, что в триста восьмом номере живет известный в прошлом турецкий певец и он оставляет очень маленькие чаевые уборщицам, за что те его невзлюбили. Я спросила у нее, не приехала ли Айрин, она написала: «Нет» – и добавила злой смайлик. Я бы очень хотела, чтобы Айрин состояла в этом чате. Можно было написать ей напрямую, но я боялась, что покажусь навязчивой. В голове постоянно всплывали мысли о ней, я пыталась сохранить в памяти все ее манеры, жесты, движения, чтобы потом использовать в своей жизни.

У меня такое часто бывает: если мне кто-то нравился, я начинала копировать манеры этого человека, смеяться или говорить, как он, ходить, одеваться. Как я уже писала, я была лишена нормального общения в детстве, поэтому позже хватала то тут, то там. Я сегодня подумала, что вся состою из чьих-то особенностей, которые «позаимствовала». Когда хочется казаться увереннее, я иду походкой своей бабушки Тани, она до самой смерти была как струна. Ходить, как она, постоянно невозможно, надо тогда и в остальном быть как эта жесткая, безэмоциональная женщина, а я так не могу. Смех у меня от моего репетитора по английскому: в десятом классе мама наняла девушку Соню, наши занятия длились недолго, потому что английский я знала прекрасно, просто матери было трудно понять, как самому можно выучить язык, так и появилась Соня – она смеялась без остановки. Этот смех спасал меня потом часто. Я заливалась им каждый раз, когда кто-то шутил на свидании или когда надо было изобразить радость от встречи, например, с бывшими одноклассниками. От Айрин я хотел «позаимствовать» ее женскую магию. Она все делала так изящно и грациозно, что обращала на себя внимание, даже когда просто пила кофе. «Наверное, это врожденное», – подумала я. Но в свою очередь, и у меня был уникальный талант – максимально близко к оригиналу копировать привычки других, так что я не отчаивалась.

Айрин все еще находилась где-то между Грецией и Турцией, а у меня в планах было разобраться с еще одной женщиной. Я, дорогой дневник, пишу про Алину. Я весь день сознательно оттягивала этот момент, мне не хотелось ничего о ней знать, потому что я боялась, что она лучше меня, красивее, сексуальнее. Я понимала, что буду сравнивать себя с ней, и боялась проиграть. Но потом все же сделала над собой усилие и уселась изучать ее аккаунт. И вот что я скажу: какая же она душная.

Эта женщина была абсолютно против всего. Не было в мире вещи, против которой бы она не выступала. Это я почерпнула из ее постов. Она ходила на митинги, чтобы спасти какой-то лес, стояла в одиночных пикетах, защищая какой-то питомник домашних животных, протестовала против строительства заправок, участвовала в движении по спасению планеты от глобального потепления. Она проявляла такую активность в этой своей деятельности, что вместо уважения вызывала раздражение.

Павлик был достаточно ленивым и инертным, поэтому мы и сошлись с ним так быстро. Ему всегда было плевать на все происходящее, он, как ленивый кот, наблюдал за событиями в стране и мире, но участия не принимал: ни непосредственного, ни пассивного. Он, конечно, работал на телевидении, но, как сам говорил, «просто включал камеру и снимал». Как они могли сойтись, мне непонятно. Я изучила всю ленту своей соперницы, активность ее началась примерно в 2012 году, тогда она еще была, по всей видимости, студенткой. В то время Алина писала посты про то, в каких отвратительных условиях содержатся дельфины в дельфинарии, также нашелся пост о том, что на отдыхе в Египте она выпустила попугаев, которые сидели в клетке на жаре, а ей их стало жалко. Начав когда-то с дельфинов и попугаев, Алина за эти годы превратилась в профессиональную протестующую. Я зашла на вкладку, где она отмечена кем-то, там тоже сплошные пикеты, забастовки и протесты. Она была отмечена всеми возможными организациями – от тех, что собирают деньги на корм бездомным кошкам, до тех, что спасают Мировой океан. Эта женщина была как помойка, против которых, кстати, она тоже протестовала – в 2017 году.

Я абсолютная противница протестов, я, можно сказать, всей своей жизнью протестую против них, но это не значит, что у меня нет гражданской позиции. Однажды все жильцы нашего дома решили протестовать против управляющей компании, ко мне пришли за подписью, я ее поставила, но не пошла со всеми выносить двери управляющему. Это не значит, что все должны быть такими, как я, это значит, что нужно понимать, против чего протестовать. У жены Павлика в этом никакого разбора не имелось. Она, как портовая проститутка, была готова на все. Хотя сравнение неуместно: те хотя бы за деньги это делают, а Алина бежала везде, куда звали и не звали, – бесплатно. Человек с таким количеством мнений на абсолютно любые темы – считай, человек без мнения. Нельзя в равной степени разбираться в пенсионной реформе и в том, что требуется для нормальной жизни дельфину. Она бы выбесила меня, даже если бы не оказалась причастна к крушению моей личной жизни.

Что касается внешности, в целом, мы с ней женщины примерно из одной категории – середнячок, без роковых особенностей наружности. Я, конечно, вживую ее не видела, но не думаю, что она сражала наповал своей сексуальностью, как, например, Айрин. Для девушки, которая жила от протеста к протесту, у нее была удобная внешность – короткие волосы, никакого макияжа, все очень естественно. Одевалась она так же безлико: серая или черная одежда. С такой даже если на улице столкнешься, мозг ее никак не зафиксирует и даже под гипнозом не вспомнит. Наверное, она из тех баб, которые к тому же не бреют под мышками и выращивают лесополосу между ног. Я промотала ленту еще немного и даже вскрикнула оттого, какая я крутая в вопросах понимания человеческой натуры, потому что нашла фото, где у Алины под мышками торчали кудрявые волосы. Павлик-Павлик, так вот чего ты хотел все это время, а я, как дура, старалась, дважды в неделю избавляла себя от волос повсеместно.

Я изучила ленту ее публикаций. На фотографиях Павла не было, но я стала внимательнее их разглядывать и на одной из них увидела руку! Это совершенно точно была рука Павлика. На фото Алина сидела прямо перед камерой и улыбалась, перед ней стоял какой-то напиток, рука ее лежала на столе, прикрытая мужской ладонью. Подпись гласила: «Мы решили снова попробовать быть вместе». Комментарии оказались закрыты. Как я поняла, что это рука Паши? Очень просто. Я это знала: эти руки я видела почти каждый день на протяжении года. Его пальцы я узнаю из тысячи других. Я любила его всего, от кончиков этих пальцев до потрескавшихся пяток. Уверенность была стопроцентная. Я посмотрела на дату. Фото опубликовано в то время, когда мы счастливо жили с ним вместе уже полгода. Я стала далее изучать ленту, но теперь уже более детально. Выяснилось, что он присутствовал на Алинином дне рождения, на ее плечах висела его куртка, и под всем этим подпись: «Ровно 29 лет назад в 11 часов 15 минут моя мама подарила миру меня. Если что, претензии к ней», – и три смеющихся эмоджи. Спустя «несколько недель» я нашла видео, где Алина на даче пытается рубить дрова. Лицемерка, а ведь она протестовала против вырубки лесов. На видео она неуклюже махала топором, а за кадром смеялся он! Да, я не видела Павлика, но смех был его! Так он смеялся над моими шутками или над тупыми комедиями, которые смотрел каждый вечер. Вот это поворот! Большую часть нашей совместной жизни он мне изменял, а я даже не знала. Я писала этому козлу сообщения, спрашивала, как проходят его командировки, а все это время он был с ней!

В висках пульсировало так сильно, что я сжала голову руками. Я думала, у меня случится инсульт или что-то в этом духе. Мне очень хотелось кому-нибудь позвонить, но кроме Вики было некому, а она все еще находилась в больнице, так сказала ее мама сегодня, когда я интересовалась делами подруги. Я решила набрать мать, но мы, как ты помнишь, дорогой дневник, настолько несовместимые души, что просто так я не могла позвонить. Все эти разговоры матери с дочерью были не про нас.

Тогда я решила, что буду петь в ее дуду. Я набрала материн номер в мессенджере. Она ответила почти мгновенно.

– Что-то случилось? – В ее голосе звучало раздражение. – Если нет, то давай позже.

– Мама, Павлик мне изменял.

На том конце воцарилась такая тишина, что мне показалось, будто связь прервалась, но мать отреагировала:

– Козлина. Прямо как твой отец.

Я знала, что это сработает.

– Мама, мне так плохо! Может, ты как женщина, которая через это уже прошла, дашь мне какой-то совет? – Я сама не верила, что говорю подобное.

– Нет уж, разбирайся сама. Я тебе дала совет еще в начале ваших отношений. Что я тебе сказала? Помнишь? – Мать громко сопела, это означало, что надо подтвердить ее слова.

– Ты сказала: бросай его, хлебнешь горя, Варвара, – процитировала я мать.

– Вот, надо было слушать. А теперь прости, но у меня Сюзанна, у нас сеанс.

В жизни моей матери не насчитывалось столько событий, чтобы так часто получать прогнозы от нумеролога. Но тут меня осенило:

– Мама, я нашла ту, к которой он ушел, я знаю, когда она родилась. Вы можете посчитать?

Я даже договорись не успела, когда услышала возглас радости. Жизнь матери была скучна, а тут такой повод для нумерологии. Меня попросили сбросить текстом даты рождения его и ее и ждать десять минут. Я покорно отправила. Сама тем временем продолжила изучать страницу Алины. Последнее, что вызывало у нее повышенный интерес, – это экоактивизм. Она писала, что нельзя так нещадно насиловать землю, что миллиардеры погубят нашу планету своими выхлопами из частных самолетов, что ледники тают, и так далее. Почему эта женщина не встречалась с Леонардо Ди Каприо? Они стали бы идеальной парой. Зачем ей мой Павлик?

И вдруг я подумала, что могу спросить ее об этом сама. Пусть Павел не берет трубку, но Алина точно должна мне ответить. Судя по всему, она была максимально бесстрашной и если не боялась лечь перед экскаватором, который ехал корчевать лес, то меня точно не испугается. Я зашла в директ и написала: «Привет, сучка, как тебе живется с моим бывшим? Счастливы?» – потом передумала и удалила, вместо этого набрала: «Алина, я Варвара, вы знаете меня и знаете, что случилось. Я бы хотела поговорить. Можем созвониться?» Руки чесались завалить ее директ матом, но я сдержалась. Тут мне позвонила мать. Она была возбуждена невероятно.

– Варя, у меня мурашки. Сюзанна – гений.

Я даже не сомневалась.

– Мама, что говорят цифры? Удалось посчитать? – Я голосом пыталась передать заинтересованность.

– Еще как! Он – типичная «двойка», она – «четверка»… Сюзанна, тебе слово, – голосом влюбленной пионерки пролепетала мать.

– Дорогая, ты спаслась! Скажи спасибо Богу, – раздался в трубке низкий голос.

– Спасибо, Бог. А если точнее?

– Эта парочка создана друг для друга. Они уже четвертый раз пытаются пройти свои уроки и никак не могут это сделать. – Она откашлялась.

– Какие еще уроки? – Я так много слышала про эти самые уроки и предназначения, но так ни разу и не спросила, что это значит.

– Она должна побороть свою злую энергию, должна создать семью именно с ним, должна полюбить, только тогда этот урок будет пройден. Он должен усмирить ее, взять поводья и приструнить, как дикую кобылу, но он этого не делает из жизни в жизнь…

На заднем фоне мать воскликнула:

– Невероятно, я в мурашках!

Если переложить то, что сказала Сюзанна, на реальную жизнь, то вообще-то, дорогой дневник, все совпадало. Эта Алина реально была неуправляемой бабой, которая лезла на баррикады, а он был мямлей, который не мог ее унять.

Сюзанна чиркнула зажигалкой на том конце связи. В доме матери запрещалось курить категорически, но, видимо, не обожаемому нумерологу.

– Он много раз пытался уйти от нее. Он чувствует, что она его погубит, но ничего сделать не способен. Они обречены маяться до конца дней своих. Ни с одной другой женщиной он быть не сможет. – Судя по звуку, Сюзанна выпустила дым.

– Теперь понятно? – крикнула откуда-то издалека мать. – Ты поняла, что Роза говорила почти то же самое?

– Эй, что может эта Роза? Что ты нас сравниваешь? Она ведьма, шарлатанка, а я нумеролог. Нумерология – это наука! – Все это было адресовано уже не мне.

– Роза тоже считает, – мямлила мать, – но, конечно же, не как ты, Сюзанночка. Совсем не так.

Я отключилась. Пусть выясняют отношения без меня. Я звонила матери выговориться, а получила ответ, который в данной ситуации меня неожиданно устроил. Мы не вместе, потому что так решила Вселенная, эти полоумные вот уже четвертую жизнь не могут договориться, и я не обязана страдать из-за этого. Пусть будет так. Я, возможно, еще испытывала какие-то чувства к Павлу, но была уверена, что его забуду. Человеческий мозг так устроен, он не может немедленно вымарать что-либо из памяти, ему требуется время. Я своему дам. Я уже загрузила туда информацию об изменах и предательстве, переваривай, дорогое подсознание.

Я решила выйти подышать морским воздухом, но тут в директ прилетело сообщение. Алина прислала номер телефона. «Тварь, – подумала я, – могла не отвечать, заблокировать меня, нет же, ответила».

Я решила, что для этого разговора наряжаться в красивое платье точно не буду. Я взяла сумочку и очки и пошла на пляж выпить кофе. Денег у меня почти не осталось, и жила я впроголодь, но до отлета всего несколько дней, и я точно знала, что могу побаловать себя чашечкой кофе, тем более что стоил он тут копейки даже на пляже.

Кофе оказался горький, невкусный и очень горячий, я даже обожгла язык. Наверное, предстоящий звонок и испорченный бариста кофе оказались как-то связаны. Мне пришло в голову, что, будь этот кофе самым вкусным в мире, в данной ситуации я не оценила бы этого. Я подключилась к вайфаю в кофейне и набрала номер. На том конце ответил очень взволнованный женский голос:

– Варечка, здравствуйте. Совершенно уместно, что вы решили выйти на связь. Надеюсь, вы не злорадствовать звоните?

Я, честно скажу, не ожидала такого приема.

– Простите, я что-то не понимаю. Вы Алина? – спросила я.

– Ну что вы, ни в коем случае. – Голос был таким грустным, что мне стало неспокойно. – Я мама Алины – Фаина.

– Понятно. – Хотя ничего понятно не было, я даже не знала, как продолжить разговор. – Ну а с вашей дочерью я могу поговорить?

– Нет, не можете. Вы ведь знаете, что случилось, зачем вы такое говорите?

Беседа становилось все более странной.

– Я не знаю, что случилось с вашей дочерью. Я знаю только, что она увела моего парня. Я хотела выяснить отношения и поставить точку. – Я в эту минуту была самым спокойным человеком.

– Вы про Павла? – Она была удивлена. – Разве он не расстался с вами полгода назад?

– Нет, мы расстались примерно неделю назад, когда он случайно забыл приехать в загс на регистрацию нашего брака.

– Вы, верно, что-то путаете. – Она засмеялась. – Он расстался с вами полгода назад. Мы с Алиной знали про вас. Сразу после расставания Павел стал чаще приезжать, правда, он в то время много ездил по командировкам. Телевизионная работа, она такая, сами понимаете, – грустно заметила она.

Вот так я и выяснила, дорогой дневник, что полгода назад Павлик сошелся со своей бывшей, это оказался уже третий раз, когда они сходились. Мама Алины соловьем пела, как она каждый раз радовалась этим очередным «схождениям», потому что «Алиночка такая беспокойная, такая бунтарка», а Паша ее уравновешивал. Идеальная пара. Я сейчас это пишу, и в голове звучит ее мерзкий гнусавый голос. Но я, конечно же, не преминула расставить все точки над i.

– Павлик – подонок. Он не бросил меня, а продолжал жить со мной все это время. Когда он говорил вам, что он в командировке, – он был со мной, когда врал мне про командировки – был с вашей дочерью. Он конченый. – Я все еще была спокойна. Наверное, пока я шла до пляжа, мозг уже переварил всю информацию о моем бывшем и его поступках и теперь реагировал адекватно.

– Вы уверены? – спросила Фаина. – Хотя зачем вам врать. Павел говорил, что вы девушка честная, открытая.

– Вы даже меня обсуждали? – Я была очень удивлена.

– Более того, мы приходили в магазин, где вы работаете. Я настаивала, чтобы Алина с вами поговорила, но она не смогла. Мы тогда купили какие-то книги и ушли.

Я не могла поверить своим ушам.

– Я вам честно скажу, что в шоке и, наверное, в любой другой ситуации выругалась бы матом, но я занимаюсь с психологом и вообще прилагаю много усилий, чтобы оставаться в адеквате, так что я попробую сдержаться, – отрезала я.

– Вы даже не представляете, как я вам признательна, – произнесла она блаженно. – Наверное, Алина сказала бы так же, но чего уж теперь…

– Она что, умерла? – выпалила я.

– Ну что вы, нет, конечно. Умерла после всего случившегося я, а она молодцом, молодцом…

Я подумала, что Алинина мать на антидепрессантах или пьяная.

– Я не понимаю, что случилось. Вы можете мне рассказать? Где Алина? Где Павлик?

– Алина в СИЗО. А Павлик – я даже не знаю… Говорят, его ищут, но, кажется, еще не задержали.

Я еще не знала сути, но уже начала паниковать.

– Что они натворили? – голосом своей матери спросила я в телефон.

– Алиночка познакомилась с какими-то очередными активистами. Вы понимаете, она всегда так: вот что ни новая неделя, то она с кем-то едет куда-то протестовать. – Эта женщина выдавала такое количество ненужных слов, что я начала терять терпение.

– Вы может собраться и в двух предложениях сказать, что случилось? – Я кипела от злости. Дочь такая бунтарка, а мать ни рыба ни мясо.

– Хорошо. Вот как было. Привезли эту выставку, вы понимаете, на нее весь город собрался смотреть, очередь дикая. Алина с Павлом тоже пошли. Она любила искусство, я с детства ее к этому приучала…

– Фаина! – рявкнула я.

– Хорошо-хорошо, простите. Они пришли на эту выставку вечером, люди уже расходились, и тут она… – Фаина заплакала. – Тут она достала бутылочку зеленки и вылила на полотно! Вы понимаете? Это не со зла, она не вандал. Она против потепления и… – Тихий плач сменили рыдания.

Я вспомнила, что на днях видела, как Юсуф смотрел новости. Там показывали видеосюжет, где девушка обливает картину чем-то. Так как экоактивисты портили картины в последнее время почти каждую неделю, то я не придала этому значения.

– Фаина, так Павлик тоже виноват? Он тоже экоактивист? – Я прекрасно знала, что нет. Скорее всего, эта мямля пошел с Алиной за компанию, а она его даже не предупредила.

– Не знаю, он скрылся, а ее арестовали. Он подрался с охранником, сломал ему нос. Их хотят обвинить в вандализме. Понимаете? Международный скандал. Картина испорчена. Вот как так можно – привезти картину за десятки миллионов долларов и вывесить ее без защитного стекла? Ну ведь времена-то какие, а?

– Фаина, ваша дочь дура. Простите, но вы должны это знать. – И я отключилась…

Я шла по пляжу в сторону отеля и почему-то улыбалась. Не могла ничего с собой поделать. Решила побежать в отель и обо всем рассказать Зейнеп. Она стояла за своей стойкой и говорила с кем-то по телефону. Я не могла дождаться, когда она закончит. Подруга наконец-то положила трубку, и я расхохоталась на весь отель. Она выбежала, увела меня на ступени, где несколько дней назад мы смотрели ролик про женщину-овцу, и я стала ей рассказывать все, что узнала. Она смотрела на меня полная удивления. У нее было столько вопросов, но я не могла говорить, все время смеялась. Телефон на стойке снова зазвонил. Зейнеп побежала отвечать, а я сидела, утирая слезы. В эту минуту в лобби вошла Айрин, она наконец-то приплыла.

Дорогой дневник, вот не дура ли я последняя? Сегодняшнюю ночь я провела, переживая за Павлика. Человек, который предал меня, благодаря которому я всерьез размышляла над тем, не сигануть ли мне с обрыва вниз головой, в итоге так завладел моими мыслями этой ночью, что я чуть с ума не сошла. Я все думала и думала, что с ним, где он, могу ли я как-то помочь ему сейчас. Даже на несколько минут позволила мозгу поразмышлять над тем, не стоит ли мне как-то вмешаться, но потом вспомнила все и решила, что – нет, я по-прежнему желаю ему всего самого наихудшего.

Я чувствовала, что должна как-то выплеснуть эмоции. Мне хотелось закричать, но не от боли, а от злости. Наверное, для этого прекрасно подходил ночной пляж, но одеваться и идти куда-то ночью мне было лень. Я сильно-сильно вжала лицо в подушку и заорала. Орала я слово «сука», и знаешь что, дневник? Мне помогло. После этого я крепко заснула и проспала почти пять часов. Утром я решила, что у этой истории должен быть какой-то финал. Я собралась с мыслями и позвонила Антонине, матери Павлика. Эта женщина плохо дружит с гаджетами и не сразу поняла, что творится с ее телефоном, но с третьего раза разговор все же получился.

– Варечка, какое счастье, что позвонила. – По голосу я поняла, что она действительно мне рада.

– Так что с Павликом? – спросила я.

– Варя, ты знаешь, он сказал, что меня прослушивают, что я должна молчать. Полиция приходила ко мне и к вам в квартиру, делали обыски. – Она заплакала.

– А что они искали? Я не поняла, в чем он виноват? – Я хотела ее успокоить и выбрала тональность, по которой было понятно, что я якобы тоже его жалею.

– Ну… наверное, для начала я должна попросить у тебя прощения. Я знала, что он с этой заразой, но он велел мне молчать и не влезать в его жизнь.

– Хорошо, просите…

– Варечка, я прошу прощения, я должна была по-женски поддержать тебя, рассказать все, а не молчать. Но ты понимаешь, Павлик так мучился. Он же до самого дня свадьбы разрывался. Он уже ехал в загс, я это знала. Но потом ему позвонила эта зараза, и вот случилось то, что случилось. – Она умолкла.

– Что значит «он разрывался»? – не поняла я.

– Все эти полгода он был не уверен, что правильно поступил, вновь сойдясь с Алиной, ты понимаешь? Он мучился, приходил ко мне и не знал, что ему делать. – Она включила кран и, судя по звукам, набирала воду.

– Так вот почему он не ушел сразу… – В этот момент я начала говорить с ее интонациями.

– Да, я просила его прекратить эту беготню между девушками, просила выбрать тебя, просила эту Алину отстать от него, но все бесполезно, их как будто связывала какая-то магия.

«Еще какая», – хотела сказать я, но не стала.

– А почему он с мной не поговорил? – Хотя ответ я и так знала. Несмотря на внушительный брутальный вид, Павлик был мямлей.

– Он пробовал, он несколько раз хотел во всем признаться, и я его об этом просила.

И тут я вспомнила, что Павел и вправду дважды пытался поговорить со мной серьезно. Первый раз разговор закончился тем, что он сказал, что пока не хочет детей, хотя я и не просила, а во второй – свел все к какой-то дебильной шутке. Смелости признаться у него не хватило.

– Но почему же он тогда не приехал в загс? – Я решила добить себя.

– За неделю до свадьбы он с ней порвал, это я знаю от нее самой. Он сказал ей, что выбирает тебя. Но потом она выслала ему какую-то фотографию, я не поняла какую. – Женщина отвлеклась на чайник, который засвистел на плите.

– Я знаю, это их свадебная фотография с посланием на обороте. – Снимок все еще лежал у меня в тумбочке, и надо бы от него избавиться.

– Да? Я не знала. В общем, она опять посеяла сомнения в его душе. – Антонина начала громко размешивать в стакане чай.

– И он в итоге не приехал, – вздохнула я. Мне становилось все легче и легче.

– Да, Павлик ехал к тебе, но она позвонила или написала, я точно не знаю. В общем, Павел не приехал на свадьбу, никого не предупредив. Я, когда поняла, что его нет, сразу догадалась, в чем дело. – Она наконец-то размешала сахар и стала громко пить чай.

– Я не поняла, а почему его разыскивает полиция, в чем он виноват? Не он же облил эту картину? – Я вспомнила, зачем звонила.

– Да, все так, он не виноват и не знал о том, что эта зараза удумала. Но он так испугался, побежал, ударил охранника, говорят, сломал ему нос… – Она дула на горячий чай.

– Ну ведь за это в тюрьму не посадят, чего он скрывается? Это даже не тяжкий вред здоровью? – Я все пыталась понять, почему он так старательно скрывается.

– Ох, Варечка, вот тут начинается самое интересное. – Она, судя по звукам, положила в рот карамель. – Эта зараза на допросе сказала, что операцию спланировал Паша!

– Что? – Я так вскрикнула, что сама испугалась.

– Да, на допросе она испугалась, видимо, и солгала, что это Павел ее заставил. Первые несколько дней его ведь и не искали, охранник даже заявления не писал, пока Алина вот это не выдала. – Хруст в телефоне стоял такой, будто это женщина жевала хрящи моего уха.

– Так, и где он сейчас? – спросила я.

– Был на нашей даче, а потом уехал. Оставил мне там записку, телефон свой тоже оставил и куда-то уехал. – Она проглотила то, что дожевала.

– Ну понятно. Я приняла ваши извинения, вы точно ни в чем не виноваты. Я рада, что в тот день Павел не приехал. Передайте ему, если увидите, что я его простила и скоро забуду. – Я так говорила, потому что не хотела приносить ей сейчас новую боль. На самом деле я так, конечно же, не думала.

– Я все передам, все дословно, береги себя, Варечка. – Она заплакала.

Вот такой конец у нашей истории любви. Он скрывается от полиции, я с израненным сердцем и без денег доживаю наш медовый месяц в Турции, а разлучница сидит в СИЗО. Я ради интереса еще порылась в интернете и узнала, что облила Алина картину Жана-Мишеля Баския. Специалисты не знают, смогут ли отреставрировать ее, не сняв слоя краски. Оказалось, что зеленка очень сильно въелась в полотно, буквально пропитала его. Я подумала, что эта Алина и правда вандал, а не экоактивистка. Ее шизанутые коллеги обливали мировые шедевры супом или чем-то, что можно отмыть, не повредив холст, а эта ненормальная испортила картину так серьезно, что та, возможно, не подлежит восстановлению.

Спустя десять минут после этого разговора в дверь постучала Айрин. Она выглядела сонной, но все равно очень красивой. Волосы ее выглядели помятыми, но все такими же блестящими, она опять была в майке без лифчика и в очень коротких драных шортах.

– Ты слышала, сегодня ночью кто-то орал? – спросила она, заходя в номер. – Ну что за люди. Я спала в берушах и все равно проснулась от какого-то вопля.

– Да? – удивилась я. – Ничего не слышала. Хотя я так сплю тут, что меня пушки не разбудят.

– Да, кто-то в три часа ночи орал слово «сука». Я даже сначала подумала, что это из твоего номера, но вроде вопль доносился откуда-то снизу. – Она остановилась у зеркала и попыталась пригладить волосы, но махнула на них рукой и повернулась ко мне. – Слушай, ты была на острове Сими? Обязательно там побывай. Остров для тихой старости. Я хочу умереть там, в одном из этих домиков.

– Обязательно побываю, – согласилась я. – Мне тоже надо найти место, где хотелось бы умереть.

– Слушай, тут такое дело, один мой поклонник приплывает сегодня на яхте в эту дыру, не хочешь поехать со мной? Там будут его нудные друзья, я их одна не вывезу. – Она взяла печенье, которое я вчера не доела, и положила в рот, не заботясь о крошках, которые полетели на пол.

– Я никогда не бывала на яхтах, – смутилась я, – и незнакомые компании я не люблю.

– Да я и сама их плохо знаю. Вроде там еще будет какая-то богатая наследница из Англии и ее парень, качок-блогер. Они то ли из Англии, то ли из Франции. – Айрин открыла холодильник и достала колу.

– Ну, я, наверное, могу поехать, мы же как раз собирались оторваться, помнишь?

– Точно! Я и забыла, что ты тут бывшего пытаешься забыть. – Она легла на кровать прямо в шлепках.

– Только для начала знаешь что? – Я распахнула отельный шкаф, набрала шифр на сейфе и достала оттуда часы. – Можешь их забрать? Мне как-то не по себе от такого подарка…

– Ты что! Я подарков не забираю. – Она замотала головой. – Знаешь, что скажет мой папочка, когда узнает, что часов нет? Ничего. Он даже не заметит. А еще они такие дурацкие, что я даже не поняла, как на них время смотреть.

У часов и правда был скрытый циферблат. Я на днях почитала про них, и оказалось, что эти часы Cadenas придумали в 30-х годах прошлого века. В то время женщинам смотреть на часы не полагалось, того не позволял этикет или что-то в этом духе, и тогда компания Van Cleef & Arpels выпустила часы, которые на первый взгляд больше похожи на браслет, а сам циферблат скрыт в выступе, его легко увидеть, если чуть-чуть наклонить руку от себя. Таким образом женщины могли следить за своим временем, не нарушая этикета. Я рассказала об этом Айрин.

– Тоска какая-то, оставь себе. – Она вскочила с кровати. – Ну, так ты едешь или нет?

– Еду, – улыбнулась я.

Я, как мне показалось, влюблялась в эту девушку, но не как женщина в женщину – ничего такого, а как в человека, как в подругу.

– Только не вздумай надевать то дурацкое платье, в котором ты на днях внизу сидела, – скривилась она.

– Я думала, оно тебе понравилось. – Стало немного обидно за платье, а еще мне не в чем было пойти.

– Не в этом дело, оно длинное, как ты будешь по яхте ходить? – Она доедала печенье и допивала колу. – Может, купим новые?

– Я могу позволить себе только пакет от платья, на все остальное денег у меня нет, – честно призналась я.

– Давай так: я куплю тебе платье и себе тоже. Не захочешь его принять как подарок – отдашь мне, мы с тобой почти одного размера. Если я съем еще хоть одно печенье, то точно тебя догоню.

Я не совсем поняла в этот момент, оскорбила она меня или сделала комплимент, но решила, что второе.

– Давай через час встретимся внизу. Попроси эту страхолюдину вызвать нам такси.

– Ты о ком? – удивилась я.

– Ну, об этой низкожопой карлице – вечно с тобой трется внизу.

Я не ожидала, что Айрин так не любит Зейнеп.

– Зейнеп? Она очень милая. – Я попыталась защитить подругу.

– Она меня не любит. Страшные бабы вообще все меня ненавидят. Короче, позвони ей, пусть закажет такси, и через час поедем в магазин. – Она бросила банку из-под колы в мусорное ведро под столом и ушла к себе.

Через час мы поехали на местный рынок. Там Айрин долго выбирала магазинчик, в итоге мы зашли в тот, в котором было меньше всего людей и, как мне показалось, самые высокие цены. Она долго перебирала штанги с вещами и наконец сняла с вешалки белое широкое платье-рубашку для меня. Под воротником с изнаночной стороны было написано, что это Prada. Себе она выбрала короткое розовое платье-сарафан с широкой юбкой, на этикетке значилось Valentino. Она очень долго торговалась с продавцом, флиртовала, трогала его за руку, смеялась над его шутками и в итоге смогла сбить цену почти вдвое. В соседней лавке Айрин выбрала мне и себе плетеные сандалии, которые тут же делал обувщик, стоили они недорого, но и тут она начала требовать скидку и не сдавалась, пока старик не согласился. Цена получилась смехотворной, и я предложила рассчитаться за обувь, она тут же согласилась. После этого мы поехали в отель собираться.

Мы разошлись по номерам и договорились встретиться через полчаса. Мне, как я уже говорила, этого времени было более чем достаточно. Сходила в душ, сделала укладку, как научил меня Макс, надела платье, которое было куплено без примерки, и пришла в восторг. Оно оказалось невероятное! За эти дни я похудела вдвое и теперь утопала в этих белоснежных складках. Низ платья был таким широким, что любой, даже не самый сильный порыв ветра явил бы миру мою задницу. Слава богу, для медового месяца я приобрела кучу нового нижнего белья, и даже если конфуз случится – я к этому готова. Я надела сандалии и пошла в номер Айрин. Она открыла дверь, обмотанная полотенцем.

– Ничего себе ты быстрая, – сказала она, убегая в ванную. – Располагайся, если найдешь место.

В комнате царил такой беспорядок, словно ее ограбили. Я убрала со стула шорты и села так, чтобы не помять платье. Передо мной творилась магия. Айрин выскочила из ванной совершенно голая, у меня перехватило дыхание от такой красоты. Тело было загорелым, кроме мест, которые закрывал купальник; пресс ее выглядел идеальным. Когда она копалась в чемодане, мышцы красиво переливались под бронзовой кожей. Грудь была небольшая, но очень красивая, с маленькими коричневыми сосками. Айрин порхала по номеру словно колибри, замирая то у шкафа, то у чемодана, то у кровати, заваленной вещами. Я специально пришла к ней раньше: мне требовалось знать, что происходит с красивыми женщинами за пятнадцать минут до того, как они являют себя миру. Честно сказать, ничего нового я пока для себя не открыла. Моя соседка сначала долго искала трусы, потом сушила волосы, затем звонила на ресепшен и просила утюг. Был только один нюанс во всем этом – ее красота.

Глядя на то, насколько она совершенна, я подумала, что красота – это дар божий. Это как какой-то необыкновенный талант, которым наделяет человека мироздание при рождении. Я сейчас говорю не про обычную человеческую красоту, какой в соцсетях теперь навалом, а про уникальную, про данную свыше. С ней, как и с талантом писать картины или исполнять оперы, нужно правильно поступить, распорядиться так, чтобы красота использовалась во благо. Красавицам, как мне кажется, дорогой дневник, очень тяжело живется, ведь быть красивой – это же еще и проклятие. Вот почему среди красоток столько несчастных женщин. Я как-то читала, что Моника Беллуччи в юности была настолько красива, что люди толпами собирались на нее посмотреть. Вот только ей все это было не нужно, она с этой красотой родилась и не знала что делать. Наверное, и вышла замуж за Венсана Касселя, самого некрасивого мужчину в мире, чтобы он своим безобразием как-то испортил ее ангельский вид, а он только подчеркнул. Для таких, как она, уставших от бремени украшать собой поколение, старость, я думаю, становится спасением. Как для Брижит Бардо, ведь эта актриса, начиная с тридцати, делала все, чтобы стать уродиной в старости, и можно сказать, у нее это получилось. Такой красоте нужно применение: Елена Троянская спровоцировала войну, Мэрилин Монро создала новый тип женщин, Одри Хэпберн вдохновляла дизайнеров и в итоге изменила мир моды. А те, кто применения этому дару не нашел, гибли в окружающей серости, так и не поняв, что со своей красотой делать.

Заметь, дорогой дневник, я все это пишу исключительно про женщин. И это вовсе не потому, что я считаю, будто мужчины не могут родиться с божественной красотой, еще как могут, но только там миссия куда проще – трахнуть как можно больше баб. В этом случае мироздание менее требовательно к реализации. Завидовать таким, как Моника Беллуччи, Анджелина Джоли или Айрин, совершенно бессмысленно – это как завидовать тому, как пела Мария Каллас или как писал картины Клод Моне. Вот так высоко я ценила женскую красоту и, честно сказать, обладать ею я не хотела бы. К ней необходимы еще мозги, интеллект, но это Бог раздавал красавицам выборочно.

Айрин наконец-то собралась. Она выпорхнула из ванной сияющая, благоухающая и готовая к тому, чтобы продемонстрировать себя миру.

– Слушай, давай мы тебе стрелки, что ли, нарисуем? – предложила она, переведя взгляд с себя в зеркале на меня.

– Думаешь, надо? – спросила я, понимая, что весь этот вечер буду Венсаном Касселем при этой Монике Беллуччи.

– Конечно, сейчас я все сделаю. Закрывай глаза.

Через десять минут у меня появился второй в моей жизни макияж, первый я делала на несостоявшуюся свадьбу. И этот мне нравился больше. Айрин поделилась со мной своей красотой буквально совсем чуть-чуть, но этого хватило, чтобы в своей весовой категории я считалась красоткой. Завершили образ два пшика духов «Джо Малон». Мы вышли из номера, и мне очень хотелось, чтобы кто-то снял для истории видео с эффектом замедленной съемки, как мы идем по коридору покорять мир.

– Ты купальник взяла? – резко затормозила Айрин у лифта.

– Нет, ты не говорила, – испугалась я.

– Ну так мы на яхте отдыхать будем, ты голая загорать станешь?

– Одну секунду. – Я побежала в номер и уже через минуту вернулась с купальником, который бросила в большую пляжную сумку Айрин.

Зейнеп внизу не оказалось, мне было немного обидно, что она не увидела меня в сиянии красоты. Мы поймали такси и поехали в ту часть города, где швартовались яхты. Я как будто ехала на премию «Оскар», настолько торжественным было мое настроение. Мы остановились у шлагбаума и дальше пошли пешком по дощатой набережной. Впереди стояло несколько яхт. С самой большой нам махал загорелый мужчина. Айрин крикнула:

– А вот и он! – И мы двинулись навстречу приключениям.

Тут я должна прерваться. У меня сейчас видеовстреча с Павлом Дмитриевичем. Напишу продолжение после того, как огорошу его всеми этими новостями.

Дорогой дневник, я тут подумала, что выход из зоны комфорта – это и правда всегда встряска для мозга, в таких ситуациях он активизируется, начинает работать с удвоенной силой, заставляет действовать и принимать решения, которые могут вывести из ступора. Все что со мной происходило в этой поездке, было не просто выходом из зоны комфорта, это можно назвать межгалактическим прыжком от привычной жизни. Я, конечно, справлялась как могла, и у меня даже немного получалось, но на неосвоенных территориях по-прежнему испытывала тревогу.

Сейчас я пишу про яхту, на которую меня притащила Айрин. Я еще на берегу догадалась, что самая красивая яхта – это наша. Айрин шла туда, словно судно принадлежало ей, попутно поправляя волосы и одергивая платье. Пока мы приближались, она даже успела сбрызнуть шею духами. Я бежала следом, и ноги мои были как два топора, которые с громким звуком втыкались в деревянный помост. Моя интуиция в эту минуту проснулась и стала бунтовать, истерить и орать, что нам туда не надо. Когда я поджигала вещи Павлика на пляже – она молчала, а тут вот обнаружилась и кричала мне внутри головы, что подниматься на яхту не стоит ни в коем случае.

Айрин шагнула на мостик, ведущий на судно, и скрылась внутри яхты. Я же остановилась и не могла заставить себя шагнуть. Не могу описать, что со мной было. Возможно, подсознание, которое кое-как залатало дыры в моей душе, освоилось на новых территориях и позволило мне выдохнуть и расслабиться, в этот момент не хотело снова меня спасать от истерик, возможных в новых предполагаемых обстоятельствах. Я замерла в ступоре и готова была двигаться только для того, чтобы бежать обратно в отель, но в эту секунду я услышала голос.

– Мадам, вам помочь? – Молодой красивый турок улыбался мне с той стороны параллельного мира, где я должна была вот-вот оказаться.

Он протянул мне руку, и я шагнула. В этот момент интуиция в моей голове громко сказала: «Дальше сама, я предупреждала». Клянусь, я это услышала. Я приняла его руку и быстро переместилась с берега на яхту. Вокруг царила атмосфера роскоши.

Внесу ясность, дорогой дневник. Я исключительно далека от жизни богатых и знаменитых. Среди моих друзей нет никого, кто жил бы жизнью миллионера, и даже у друзей таких друзей нет. Из сериалов, журналов и книг я знала, что богатые пьют дорогое шампанское, «Кристалл», летают на частных самолетах, веселятся со знаменитостями, женятся на них или выходят замуж и, конечно же, проводят время на яхтах. А еще они снобы и никого в свой круг не пускают. Я злилась на Айрин за то, что она меня бросила, но решила действовать по обстоятельствам.

Я пошла вдоль правого борта, и вдруг за спиной послышалось покашливание, я оглянулась.

– Мадам, у вас темная подошва, она может оставить следы. Если вам не сложно, снимите обувь, – вежливо попросил красавчик, который помог мне подняться.

Я поспешно расстегнула сандалии, разулась, подняла их и спросила, куда можно поставить. Турок взял обувь и сказал, что позаботится.

– Спасибо, надеюсь вы с ними не сбежите, они очень дорогие, – как будто бы пошутила я.

– О! Спасибо, что сказали. Теперь я знаю, чем мне оплатить первый семестр в следующем году. – Слава богу, он понимал даже глупые шутки.

– Тогда вы можете украсть еще сандалии моей подруги и оплатить второй семестр. – Я почувствовала себя увереннее.

– Боюсь, мистер Алексиу скормит меня акулам, – улыбнулся он.

– А кто это? – очень аккуратно спросила я.

– Мистер Алексиу – владелец этой яхты, вы видели его с берега. – Он показал пальцем наверх – как раз оттуда мужчина размахивал нам, когда мы шли по пристани.

– Буду знать. А вас как зовут? Меня Вария. – Я назвала свое имя так, как его произносила Зейнеп.

– Меня зовут Илькер. Я работаю тут. Пойдемте, я провожу вас к вашим друзьям.

Мой новый знакомый шел впереди меня, сверкая светлыми пятками, я следовала за ним. Мое настроение меня пугало. Я мысленно сравнила свою депрессию с гастритом: при нем человеку сначала можно только что-то очень щадящее, мягкое, протертое, и только когда обострение снято, допускается более грубая пища. К нормальной еде больной приходит со временем. Так же и с депрессией: надо сначала снять мысли о самоубийстве (как в моем случае), затем разобраться с паникой, потом вернуться к нормальной бытовой жизни и уже далее по чуть-чуть вводить какую-то экзотику. Вечеринки на яхте в этом списке были в самом последнем пункте. Я же вдруг решила перепрыгнуть через все стадии, и теперь мне казалось, что напрасно я это сделала.

По ступенькам мы поднялись на вторую палубу, или как это у яхт называется. Там за столом сидел владелец судна, рядом с ним Айрин и напротив них молодая парочка – парень с самым безупречным в мире телом и женщина лет тридцати пяти с выжженными платиновыми волосами. На ней были крупные украшения, длинное прозрачное платье, под которым виднелся купальник.

– Ну чего ты так долго! – Айрин махнула мне рукой, приглашая за стол. – Это Варвара, моя лучшая подруга. Мы познакомились три года назад на Кап-Фера и с тех пор дружим.

Я не ожидала такого поворота событий, но возражать не стала.

– Это Андреас, он любезно пригласил нас сюда. – Она указала на грека с поплывшей фигурой. Возраст его был точно за пятьдесят, в разрезе на поло торчали седые волоски. – Это Камилла, она из Англии, а это ее жених Луи. – Айрин, как мне показалось, очень нервничала, даже, наверное, больше, чем я.

– Это что, Prada? – Камилла встала коленями на диван и протянула руку, чтобы поприветствовать меня, я подала свою в ответ, но она даже не заметила этого, зато оттянула подол платья и подбросила вверх, он красиво опустился на место. – Обожаю их фактуру. Миучча такая гениальная, мне кажется, она последняя, кто творит магию, все остальные или умерли, или прогнулись под запросы инфлюенсеров. – На этих словах она повернулась к Луи и игриво ударила его по руке, в которой он держал смартфон.

– Эй! – воскликнул он, отдергивая руку. – Мир изменился. Теперь такие, как вы, должны прогибаться под таких, как мы. – Парень повернулся ко мне. – Я Луи, у меня два миллиона подписчиков, и Камиллу злит, что я влиятельнее, чем она.

Я не стала уточнять, почему его невеста влиятельна, и села рядом с Айрин.

– Все же платье невероятное, дашь сфотографироваться? – Я думала, это шутка, но Камилла не улыбалась. – Но не сейчас, позже. Когда пойдем купаться.

– Ну конечно даст. – Айрин толкнула меня локтем. – Расслабься. Что ты такая зажатая? Эй, ты, как тебя, налей ей шампанского! – крикнула она в сторону.

Через минуту передо мной стоял бокал, в котором красиво оседала пена. Я сделала большой глоток и стала ждать, когда алкоголь меня расслабит. В этот момент наша яхта медленно начала двигаться в сторону моря, город плавно удалялся, и я с любопытством посмотрела на Фетхие со стороны воды – это было очень красивое место.

Я наблюдала за Айрин, она и Андреас буквально растворились друг в друге и не замечали никого вокруг. Он все время гладил ее колено, нюхал волосы, она громко смеялась над его шутками, а это был верный признак того, что женщина старается понравиться мужчине. На протяжении часа мы болтали о том, как арабы стали новым центром финансового мира, что китайцы скупают «Шанель», ничего не оставляя Камилле и ее подругам, что фотосессии перестали приносить нужные охваты и теперь все хотят больше жизни в ленте. Я в основном кивала или смеялась там, где смеялись все. Искусство короткого разговора было мне знакомо, все же я столько лет проработала в книжном магазине, но как применять этот навык в данной ситуации – не совсем понимала.

– Пойдемте загорать! – воскликнула Камилла, подняв бокал с шампанским.

– Отличная идея, – согласился Луи и чокнулся с невестой стаканом воды.

Я только сейчас заметила, что он не пьет.

Айрин вся растворилась в объятиях мистера Алексиу, и на нас они не обращали ни малейшего внимания. Мне было в какой-то степени обидно: это она притащила меня сюда, а теперь я вынуждена междометиями поддерживать разговоры на те темы, в которых не разбиралась. Но подруга на меня даже не смотрела. В конце концов я заглянула в ее сумку – та оказалась почти пуста. Она не взяла с собой ничего, кроме прозрачной косметички с духами, помадой и пудрой, а также тюбика крема от солнца. Я вынула пакетик со своим купальником и направилась к Илькеру, чтобы он показал мне, где я могу переодеться. Мы спустились по лестнице, и он показал маленькую каюту с двумя кроватями. Я впервые находилась на яхте, но открыто глазеть наверху я стеснялась, все же я «бывала в Кап-Фера», а тут, оставшись одна, я стала озираться по сторонам.

Несмотря на то что каюта оказалась маленькой, было понятно, что я на дорогой яхте. Красивое дерево, накрахмаленное постельное белье, картины на стенах, пушистые полотенца – все выглядело дорогим. Я переоделась в купальник, снова надела свое «фирменное» платье и вышла. Слева от меня, в помещении за дверью, послышался звук слива воды, затем дверь открылась, и оттуда вышел абсолютно голый неизвестный мне до этой минуты мужчина. Он любезно кивнул и удалился в противоположную моей каюту, сверкая в полумраке ягодицами.

– Я хотел сказать, что это туалет, которым вы можете пользоваться, но благодаря мистеру Руперту вы и так это поняли. – Илькер улыбался и, в отличие от меня, совершенно не был смущен. – Вас уже ждут наверху.

На носу яхты у Луи была фотосессия. Он успел переодеться в новые шорты и теперь позировал, глядя куда-то за горизонт. Камилла ползала перед ним на коленях, отдавая команды, как ему встать, куда смотреть и так далее. Пресс у ее жениха был как у античных скульптур, да и все остальное тело тоже. Луи это знал и потому позировал очень умело. Он периодически брал телефон, смотрел на снимки, прикрыв экран от солнца ладонью, затем давал указания и снова начинал принимать разные позы. Камилла была увлечена процессом и на меня внимания не обращала.

– Мадам.

Я вздрогнула. Рядом снова стоял Илькер с бокалом шампанского.

– Вы можете лечь там. – Он показал на лежак, на котором лежало свернутое полотенце. – Вам принести крем от солнца?

– О да, я свой забыла, а рыться в сумке у Айрин опять не очень хочу. – Я захмелела и решила, что ладно, побуду один день той, кем на самом деле не являлась – богачкой с Кап-Фера.

Камилла подошла ко мне, села на край лежака и протянула телефон.

– Посмотри, какие снимки, я думаю, что мне стоит заняться фотографией профессионально. Что думаешь?

Я стала листать фотографии, все они оказались одинаковыми.

– Да, у тебя определенно талант, – сказала я и протянула ей телефон.

Луи нигде не было видно. «Наверное, он пошел переодеваться», – подумала я.

– Я его так люблю, хоть он мне и не ровня, но что поделать, сердцу не прикажешь. А ты что думаешь? – Она смотрела на меня в упор.

– Думаю о чем? – Я уже поняла, что эта женщина может говорить или о платьях, или о женихе, или о себе.

– Ну, о любви… Ты же наверняка влюблялась.

– Я думаю, что любви не существует, есть только похоть и физиология. А поэты, писатели и художники зачем-то это воспели, и теперь мы все страдаем.

Я решила, что совсем не обязана соглашаться со всем, что говорят Камилла и все остальные. Наверное, это было влияние дорогого шампанского. Я говорила как снобка. Она замерла, ее буквально как будто поставили на паузу; если бы она не двигала зрачками, можно было подумать, что передо мной кукла.

– Ты, наверное, пошутила. – Камилла переварила все мною сказанное и громко захохотала.

– Над чем вы смеетесь? Опять надо мной? – На палубе появился Луи. Теперь на нем были льняные шорты и широкая рубашка, а на голове красовалась соломенная шляпа. Видимо, это был новый наряд для фотосессии.

– Нет, мы обсуждали любовь, и она, – Камилла показала на меня большим пальцем, – сказала, что любовь – всего лишь глупость. Но потом мы выяснили, что это шутка.

– Над любовью нельзя шутить, это величайшее чувство. Если в твоем сердце нет любви, то зачем тогда тебе сердце? – Кажется, они были идеальной парой. – Стоп. Это надо срочно записать. Гениально! Я выложу этот текст под сегодняшним фото! – Он достал телефон и, переспрашивая нас, как он только что высказался, стал вбивать мысль в заметки.

– Милый, а я буду на этом фото? – Камилла накручивала выжженный солнцем и парикмахерами локон на палец.

– Нет, я хочу то фото, которые мы сделали за завтраком, где я пью кофе.

Я чувствовала себя как Алиса в Стране чудес за столом у Шляпника.

– Но ведь текст о любви, там должна быть я – твоя любовь! – Камилла надула губы.

– Ну, в таком случае надо будет делать новую фотографию, ничего подходящего к этому тексту у меня нет. Давай тогда сделаем фотосессию на закате?

Камилла бесшумно зааплодировала и крикнула Илькеру, чтобы принес ей шампанского.

Находиться далее рядом с этой «бездной» ума у меня не было ни малейшего желания, я встала и пошла гулять по яхте. В конце концов, это мой первый и, возможно, последний опыт пребывания на столь роскошном судне, и мне хотелось оставить в своей памяти все детали. Я видела, что на яхте был еще персонал, состоящий из двух или трех человек, но они никак не взаимодействовали с нами и старались остаться незаметными. Я не стала ни к кому приставать с разговорами и решила изучать судно самостоятельно.

Первым делом спустилась на первую палубу, туда, откуда пару часов назад поднялась на яхту. Там были стеклянные двери, я тихо зашла туда и вдруг услышала частые вздохи. На кожаном диване сидел Андреас, а сверху на нем, спиной ко мне, Айрин. Я впервые видела, как кто-то занимается сексом. Она активно работала бедрами, которые с силой сжимал ее седовласый партнер. Пока меня не заметили, я выскользнула обратно. Далее поднялась на самый верх, туда, где сидел капитан, он любезно мне кивнул, жестом пригласил к себе, но я отказалась. Яхта была потрясающая. И хотя меня все еще преследовало чувство тревоги, я постаралась расслабиться. Когда судно было мною полностью изучено, я вернулась к Камилле и Луи. Их фотосессия, судя по всему, закончилась, и они лежали в шезлонгах, уставившись в телефоны.

– Эй, иди к нам! Я тут выбираю себе свадебное платье, хочешь со мной? Вообще-то его будут шить специально для меня, но я пока не выбрала модель. Поможешь? Ты в белых платьях знаешь толк. – Она села и постучала ладонью рядом с собой.

Я покорно опустилась рядом. У Камиллы в телефоне оказалась уйма скриншотов. Видимо, она уже давно ломала голову над тем, в чем пойдет под венец. Тут были в основном фотографии звезд в свадебных нарядах. Она наклонилась ко мне и стала говорить почти шепотом, чтобы Луи не слышал, но ему было не до нас: он перебирал фотографии себя любимого, увеличивая пальцами изображение и рассматривая различные части своего безупречного тела. Я соглашалась со всем, что говорила Камилла, от одного слова «свадьба» у меня опять начинало колоть в груди, но я не подавала вида. На все ее «жемчуг сейчас не в моде», или «терпеть не могу лаконичность» я кивала или выдавала какие-то короткие фразы, типа «не поспоришь» или «вот это да…». Вокруг нас была невероятная красота: море, небо и горы, – а мы пялились в телефон и всерьез обсуждали «платье Виктории Бекхэм – это кич или все же роскошь, опять возвращающаяся в моду». Я не знала половины имен, которыми сыпала Камилла: Вера Вонг, Жиль Зандер, Сара Бертон… Чтобы как-то спастись от пытки платьями, я громко спросила:

– Ну, а детей вы планируете?

Камилла отложила телефон и заулыбалась.

– У нас есть дочь! Правда, милый?

– О да-а-а, – не отрываясь от телефона, равнодушно протянул Луи.

«Наверное, это не от него дочь, и поэтому он так вяло реагирует», – подумала я. Разница в возрасте у них была заметна.

– Она потрясающая. Мы хотим, чтобы на свадьбе наша малышка принесла нам кольца – это будет так мило. Что думаешь? – Она смотрела мне в глаза.

– Звучит отлично, – соврала я не моргнув глазом.

– Но точно мы еще не решили, свадьбу эту увидят миллионы моих подписчиков, мы должны все обдумать. – Луи все еще рассматривал себя.

– Я говорю тебе, милый, это будет самый трогательный момент, все расплачутся. – Камилла отпила шампанское.

– Как зовут малышку? – Задавая этот вопрос, я старалась быть максимально милой: все же речь шла о ребенке.

– Розыбет. – Губы Камиллы растянулись в улыбке.

– Не слышала такого имени, а как оно звучит полностью?

– Дорогой, какое полное имя у нашей малышки? – Она, изогнув шею, посмотрела на него.

– Ее зовут Элизабетта Брумгильда Эуджения Третья, – произнес Луи так, словно представлял ее на балу дебютанток.

– Да уж, Розыбет, может, и правда удобнее, – согласилась я.

– Бедняжка, скоро ей предстоит операция, но надеюсь, к свадьбе она поправится. – Женщина скривила рот в притворной грусти.

– Что случилось? – Я хоть пока и не познала радостей материнства, все же была способна на сострадание другим матерям.

– Ей тяжело дышать из-за нарушений носоглотки. Доктор говорит, что она может умереть во сне. Я надеюсь, все закончится хорошо.

Я стала гладить Камиллу по спине и успокаивать, как это делала со мной Зейнеп.

– Ну конечно, все закончится хорошо, до свадьбы заживет – так говорят у нас в России.

Камилла обняла меня, и мне вдруг стало ее жалко. В конце концов, она не виновата, что родилась глупой. Ум, так же как и внешность, мы не выбираем: с чем родились – с тем родились. Я была немного пьяна и, возможно, поэтому стала более открыта к проявлению чувств.

– С ней вообще с рождения какие-то проблемы: то какала с кровью, то какая-то аллергия непонятно на что, то потом мы ей делали МРТ глотательных процессов, или как там это называлось. Зато она красавица. Хочешь, покажу фото?

Я закивала, мне стало любопытно увидеть ту, о ком я так много узнала. Камилла разблокировала телефон, несколько раз ударила пальцем по экрану, расплылась в улыбке и развернула смартфон ко мне.

– Вот!

С фото на меня смотрела сморщенная морда французского бульдога.

Я потеряла дар речи, мне хотелось выхватить телефон и выбросить, а затем выпрыгнуть следом и вплавь добраться до берега. Выносить этот идиотизм было уже невыносимо. В эту минуту на палубу вышел заспанный мужчина, которого некоторое время назад я видела абсолютно голым.

– Привет, сестра и все остальные, – махнул он рукой. – Илькер, принеси выпить.

Впервые кто-то назвал этого человека по имени.

– Мой брат – полный отморозок, не знаю, зачем я согласилась его взять, – прошипела Камилла, и вместе с Луи они вдруг засобирались: время близилось к закату, и им требовалось переодеться для очередной фотосессии, снимки из которой должны были «окартинить» текст про любовь, сочиненный Луи.

На палубе мы остались вдвоем с незнакомцем. Солнце заливало все вокруг, но было уже не так жарко, как днем.

– Меня зовут Вария, – представилась я на английском.

– Илькер сказал, что у нас гостья. Так ты подруга этой разлучницы? – Он приподнялся на локтях и стал смотреть на меня.

– Ты про Айрин? Почему она разлучница? – Я вдруг поняла, что совершенно ничего не знаю ни про Айрин, ни про то, кем она приходится владельцу яхты.

– Потому что вообще-то Андреас встречался с лучшей подругой Камиллы, но потом где-то познакомился с твоей Айрин и бросил Меган. Эта красотка так вскружила ему голову, что он выставил свою бывшую с этой яхты где-то на Родосе. – Мужчина лег обратно.

Я не стала говорить, что слышу об этом впервые.

– Странно, что твоя сестра продолжает дружить с ним, а не с Меган.

Илькер принес ему виски.

– Все очень просто. Камилла и Луи – тупые и меркантильные. У Андреаса есть яхта и еще много чего, а у Меган ничего. Моя сестра пораскинула мозгами, или что там у тупых в головах, и решила, что Андреас им ближе. – Он лег на бок лицом ко мне. – Кстати, это перед тобой я с голой жопой ходил?

– Передо мной.

– Прошу прощения. Я не ожидал, что у нас будут гости, мне никто не сказал. – Он залпом допил виски, снова лег на спину и заложил руки под голову.

Я смотрела на него и думала, что, наверное, он подонок, раз говорит такое про всех, кто есть на этой яхте, но с другой стороны, он, так же как и я, считал Камиллу тупой, и это мне нравилось. Я тоже легла и подставила лицо солнцу.

– Кстати, меня зовут Руперт, – представился он, не вставая.

На этом, дорогой дневник, я, пожалуй, прервусь. Не знаю, сколько времени мне понадобится, чтобы описать все случившееся потом, а произошло очень много всего.

Дорогой дневник, я продолжаю свое повествование. Надеюсь, Павел Дмитриевич не проклял тот день, когда в его жизни появилась такая сумасшедшая клиентка, как я. Я исправно отправляю ему все, что написала, он в ответ мне присылает эмоджи «рукалицо». Но я не могу прекратить писать. Во-первых, это действительно помогает, а во-вторых, в моей жизни сейчас происходит столько всего, что мне захотелось это увековечить.

Вернемся к яхте. Часть вечера я провела с Рупертом, болтая в основном о книгах. Оказалось, что он, в отличие от сестры, был очень умным и начитанным. Правда, в основном читал современную литературу, и я охотно обсудила с ним «Маленькую жизнь», «Щегла», «Нормальных людей». Все это в нашем книжном стояло на столе с табличкой «Бестселлеры. Новинки». В целом мой новый знакомый не отличался от обычного посетителя книжного магазина, 80 % наших покупателей брали книжки именно с этого стола, но к прочитанному он относился очень серьезно. Например, «Маленькую жизнь» считал излишне слезливой и назвал автора маньячкой, которая «мочила» героя семьсот страниц с целью вызвать у читателя эмоции. Донна Тарт, по его мнению, была лучшим автором современности, слог которой останется в литературе на века, а все, что пишет Салли Руни, может нравиться только малолеткам.

Людям, которые говорили о книгах, я готова была простить все, даже ересь. Уж не знаю, когда чтение стало настоящим геройством, но сейчас оно именно им и являлось. Сначала все переключились на чтение глянцевых журналов, потом ЖЖ, затем скатились до постов в соцсетях. Я, может, и рассуждаю как старая бабка, но точно знаю, о чем говорю: я работаю в книжном магазине, который живет за счет 100–150 постоянных покупателей. Залетные обычно берут бестселлер и пропадают навсегда. Читающих все меньше и меньше, а читающих книги на бумаге скоро вообще не останется.

Наконец-то появилась Айрин.

– А вот и аферистка года пожаловала к нам с визитом! – громко приветствовал ее Руперт.

Айрин всю передернуло.

– Ты не хочешь вернуться обратно в ту клоаку, из которой выбрался? – Ее красивое лицо выражало презрение.

– А ты? – парировал он.

– Я что-то ничего не понимаю, – вступила я в этот странный диалог.

– А тут и понимать нечего. Он просто меня не любит, непонятно за что, и оскорбляет. – Айрин села на мой лежак.

– Я к тебе равнодушен. Мои слова продиктованы исключительно тем, что я вижу. А вижу я аферистку. – Он встал, взял стакан с остатками виски и пошел вниз. – Будь с ней осторожней, а то она и тебя растопчет, как сделала это с Меган! – крикнул он уже с нижней палубы.

– Фу, какой он мерзкий. О чем вы говорили? Обо мне? – Она снова улыбалась.

– Совсем немного. Он сказал, что ты соблазнила этого богатого грека и тот выставил свою бывшую. – Я пересказала историю так коротко, как смогла.

– Ну… И правда, и неправда, – протянула она. – Они вечно то ругались, то мирились – так он мне рассказывал. А то, что он так резко влюбился в меня, – так это не моя вина. – Она прикрыла глаза ладонью и огляделась, кого-то выискивая.

– А из какой клоаки выбрался Руперт? – напомнила я.

– Ой. Это дичь. У них с Камиллой была богатая бабка, которая их воспитывала, родители то ли утонули, то ли в аварии погибли. Руперт являлся главным претендентом на наследство, потому что Камилла, как ты заметила, тупая как пробка. – Эти слова она произнесла шепотом. – Этому умнику должны были достаться бабкины деньги, но увы…

– Что случилось? – За этот день я узнала столько сплетен, сколько не слышала за всю свою жизнь.

– В университете он пристрастился к наркотикам, да так жестко, что месяцами пропадал в каких-то гадючниках; родственники его лечили, но это не помогало. Как-то он спер из дома фамильные брюлики и продал. Вот бабка и вычеркнула его из завещания, переписав все на Камиллу. – Айрин заулыбалась на этих словах, словно радовалась этому обстоятельству.

– Да уж. А сейчас он как? Завязал? – Я тоже стала смотреть по сторонам: очень хотелось шампанского.

– Да, но бабка померла, и все досталось этой дуре. Руперт вынужден ее терпеть и пресмыкаться, чтобы она давала ему денег. По мне, так они скоро обеднеют: она все тратит на этого альфонса. Хотя, по-моему, теперь он не альфонс. – Она увидела Илькера и попросила шампанского, сразу бутылку.

– Он нашел работу? – Мне хотелось знать, как Луи перестал быть альфонсом.

– Он как-то раскрутился в соцсетях и теперь зарабатывает бешеные бабки на рекламе всякой жратвы для качков, а еще он будет сниматься в новом сезоне какого-то реалити на тропическом острове. Кастинг прошел, ждет начала съемок.

Послышались хлопок, шипение шампанского, и Илькер налил нам по бокалу.

Уже становилось прохладно, я села и начала искать свое платье, но его нигде не было. Тут на палубе появились Луи и Камилла, она была в моем наряде от Prada.

– Ты же ей не сказала, что это подделка? – строго посмотрела на меня Айрин.

– Нет, не сказала… – В этот день я так заигралась в богачку, что забыла о том, что платье мы купили на базаре.

– Вот и правильно, тем более это хорошая подделка, никто в жизни не догадается. Надо завтра туда еще забежать. А то с этой яхтой никаких нарядов не хватит. – Она опустилась на лежак Руперта.

– А вы куда-то дальше поплывете? – Мне ужасно не хотелось с ней расставаться, я уже не раз ловила себя на мысли, что Айрин ускорила мое выздоровление и возвращение к нормальной жизни. Я питалась ее энергией и чувствовала, что рядом с ней мне все лучше и лучше.

– Да, Андреас хочет доплыть до Сардинии, я не против. Поплыли с нами? – резко спросила она.

Я опешила от такого предложения. Варвара Бойко, брошенка, продавщица книг и депрессивная дура, плывет на яхте с миллионерами на Сардинию. Вызывайте пожарных, я горю от восторга.

– У меня послезавтра самолет, мое свадебное путешествие подходит к концу, – выдохнула я и тут же погрустнела, потому что секунду назад моя жизнь имела все шансы превратиться в сказку, но обстоятельства вернули меня на землю.

– Поменяй билет! Эти пираньи сожрут меня без поддержки. – Она кивнула в ту сторону, где Луи и Камилла делали селфи.

– Нет, кажется, его нельзя поменять. Это же чартер. – Я пыталась убедить сама себя, но у меня плохо получалось.

– Ну, ты подумай, вдруг получится. А если не получится, я сама могу купить тебе билет. Поплыли с нами! Я поговорю с Андреасом, он не будет против. Подумаешь? – Она заулыбалась.

– Подумаю.

Айрин убежала вниз, а я сидела и размышляла над тем, что, наверное, все бы отдала, чтобы остаться на этой яхте. Ради этого я была готова слушать треп Камиллы про платья, устриц и без конца сравнивать Меган Маркл и Кейт Мидлтон. Но было совершенно очевидно, что нужно лететь обратно. Я вспомнила слова Павла Дмитриевича, который как-то сказал, что я сама мешаю себе быть счастливой. Но как его можно было понять? Если соглашусь остаться на яхте, можно ли считать, что я себе не помешала? В голове опять зазвучало: «Беги отсюда, Варя!»

Рядом возникла Камилла. Он протянула мне платье, на ней уже были шорты и рубашка.

– Обожаю «Прада», куплю себе такое же сразу, как будет возможность.

Я взяла свой наряд и надела. Солнце уже село, и надо было узнать, как нам добраться до берега.

За столом на нижней палубе сидели Андреас и Айрин, Руперт и Луи, перед ними были какие-то закуски и напитки. Мы с Камиллой подошли последними.

– Как бы нам добраться до суши? – спросила я. – Мне уже пора возвращаться.

– Мы думаем поужинать где-то на берегу, а потом или вернуться сюда, или остаться в городе, – сказала Айрин. – Тут в марине есть отличный ресторан с морепродуктами. Я бы сейчас не отказалась от стейка из тунца.

– В тунце ртуть и прочая гадость, ты что? – Камилла картинно ударила ее по плечу.

– Ну, тогда я съела бы устриц. Там нет ничего страшного? – Айрин улыбнулась, видно было, что она в хорошем настроении.

– Да, устрицы безобидны. Если только у тебя нет аллергии на белок. – Камилла села рядом с Луи, который погряз в телефоне.

– Вовсе нет. Есть устрицы, в которых содержится вибрион, – решила вступить в разговор я. – Если съесть такую, то можно умереть. Только в Америке ежегодно умирает от вибриона сто человек.

Камилла была так шокирована, что даже открыла рот. Про ядовитых устриц я прочитала на днях за завтраком, когда листала новости в Телеграмме, там как раз была заметка об отравлении вибрионом.

– Милый, больше мы устриц не едим. Слышишь?

Он оторвался от телефона и жестом показал «есть, капитан».

Мне перспектива есть сегодня морепродукты не светила, я была настолько бедна, что могла позволить себе в ресторане разве что чай, поэтому сообщила, что не иду, но все остальные принялись уговаривать. Особенно настойчиво это делала Айрин, она буквально умоляла пойти с ними. Я отказывалась, но тут Андреас громко сказал, что всех угощает, и наша яхта отправилась к берегу. Я решила, что раз эта сказка все равно скоро закончится, то пусть у нее будет красивый финал с фуршетом.

Ресторан находился буквально в пяти минутах ходьбы от того места, где встала яхта. Мы большой компанией сели за стол у воды. Опять шампанское лилось по бокалам, закуски несли одну за другой. Я ела словно последний раз в жизни. Особенно меня впечатлили жареные креветки, их принесли в глиняной тарелке, масло еще шкворчало. Всех смутил запах чеснока, я же, наоборот, обрадовалась. Сохранять свежесть дыхания мне было не для кого, поэтому я съела все креветки, а остатки чеснока с маслом собрала куском хлеба и отправила в рот. Последние несколько дней я так экономила, что почти не ела. Мой дневной рацион состоял из плотного картонного завтрака в отеле, затем я перекусывала какими-то фруктами, которые тоже брала на завтраке, а на ужин ела суп или вообще ничего.

Айрин вдруг стала ныть, что у нее на что-то аллергия и ей срочно надо выпить таблетки, которые остались у нее в сумке на яхте. Камилла попыталась помочь ей и предложила какие-то свои, но Айрин нужны были именно ее таблетки и никакие другие.

– Я могу с тобой сходить, – предложила я.

Но она замотала головой.

– Не стоит, тут пять минут туда и обратно. Вам еще не принесут горячее, а я уже вернусь. Кому-нибудь что-нибудь захватить? – Она встала из-за стола.

– Давай я позвоню Илькеру, и он принесет тебе твою сумку. – Андреас достал телефон.

– Не получится, я отправил его в город за виски. Прости, Андреас, но у тебя бар хуже, чем в кафешке на пляже. – Руперт скривился.

– Все в порядке, тем более что я не помню точно, где сумка. Я быстро. – Не дожидаясь реакции друзей, Айрин ушла.

Я сидела и думала, стоит ли сказать ей, что в сумке у нее нет никаких таблеток: я это знала, потому что доставала оттуда купальник днем и запихивала его обратно вечером. Там, кроме прозрачной косметички и крема от солнца, ничего не было. Тут принесли рыбу, запеченную в соли, и мое внимание переключилось на нее.

Айрин не было уже полчаса. Андреас позвонил ей, что-то слушал минуту, потом улыбнулся, положил телефон и сказал, что волноваться не стоит. Наша подруга скоро вернется, она решила одеться потеплее и отправилась за свитером.

Но никакого свитера у нее не было. Но затем я подумала, что, может, она оставила его на борту раньше или решила надеть что-то из вещей Андреаса. Как бы то ни было, но через час Айрин не вернулась и телефон ее не отвечал. Мне стало неспокойно, я решила пойти на яхту и проверить. Руперт вызвался составить мне компанию, по дороге он еще раз прочитал мне лекцию о том, что Айрин – аферистка, которая сидит сейчас одна на яхте и ждет, когда все прибегут ее уговаривать.

На борту стоял Илькер и улыбался.

– Илькер, позови Айрин, мы ее уже час ждем! – крикнул Руперт.

– Но ее нет, она ушла. Я видел, как она вышла из магазина и села в такси.

– Ты, наверное, что-то путаешь, дружище. – Руперт говорил громко, поскольку мы стояли на берегу, а Илькер – на яхте.

– Вовсе нет, она была в розовом платье и с большой сумкой. Это случилось полчаса назад. – Он покачивался вместе с яхтой вверх-вниз.

– Странно, что бы это могло значить? – Я вдруг почувствовала тревогу. – Может, стоит поехать в отель? – Я посмотрела на Руперта, но по его лицу было понятно, что он не знает, что делать.

– Давай вернемся ко всем остальным, вдруг она там. – Он подхватил меня за руку, и мы пошли в ресторан.

Но тут зазвонил мой телефон. Это была Зейнеп.

– Да, Зейнеп. – Я была уверена, что она сейчас скажет что-то про Айрин, но я ошиблась.

– Вария, тебе срочно нужно вернуться в отель. Срочно! – Она говорила так быстро, что ее английский становился непонятным.

– Что-то случилось с Айрин? – резко спросила я.

– Айрин? Нет, с ней все в порядке, она выехала из отеля. Я звоню сказать, что мистер Павел Лучников прилетел и заселился в ваш номер.

В меня словно попала молния. Я застыла на месте, не зная, как реагировать.

– Руперт, мне нужно срочно в отель. Иди к остальным, скажи, что Айрин выехала из отеля. Она, наверное, сейчас приедет к вам. Думаю, она решила собрать вещи и перевезти их на яхту. Вы же плывете куда-то дальше?

– Да, мы еще две недели будем плавать. Наверное, ты права. Пойду к остальным. А зачем тебе в отель? Может, требуется какая-то помощь? – Он был обеспокоен моим поведением и перепуганным видом.

Я хотела предложить ему поехать со мной, чтобы он избил Павлика, но сказала, что разберусь со всем сама.

– Передай всем от меня привет и скажи Айрин, чтобы позвонила мне. – Я махнула рукой и побежала в сторону стоянки такси.

По дороге я должна была решить, как мне быть и что делать.

Дорогой дневник, все гадалки моей матери – шарлатанки. Всем ее нумерологам грош цена, сама она, как бы ни старалась, не способна ничего предсказать и предугадать. Более того, Павел Дмитриевич – плохой психолог, а я… я не знаю, кто я. С моей собственной точки зрения я – тупица, которой надо было все же покончить с собой, пока на то были решимость и основания. А с точки зрения общества я – преступница. Но обо всем по порядку. Писать буду долго, так как не делала этого три дня. Сейчас страсти улеглись, я даже способна собраться с мыслями и худо-бедно изложить события последних дней.

Итак, я ехала в такси и в голове моей был ураган мыслей. Оказывается, за эти дни я рассматривала разные варианты развития своей жизни, но почему-то совершенно забыла продумать тот, в котором встречаю Павлика. Я, конечно же, допускала, что рано или поздно мы можем где-то столкнуться, но вот чтобы так скоро, да еще и в номере отеля в Турции – я представить такого не могла даже в самом страшном сне.

Пока водитель мчал меня вдоль набережной, я экспресс-методом решала, что делать. Имелись разные варианты, но самым очевидном был тот, в котором я сбрасываю бывшего жениха с балкона, а потом говорю всем, что он упал сам, а еще лучше – выпрыгнул от отчаяния, когда узнал, что я его не простила. Жаль, что в Фетхие высотный регламент и ничего выше четырех этажей тут нет. Я жила на третьем, Павел точно не убился бы, разве что покалечился бы.

Никогда еще пейзаж за окнами не мелькал так быстро. Мне казалось, что я не в такси, а в ракете. Водитель затормозил у отеля, постучал длинным ногтем по счетчику, где яркими цифрами горела сумма – сто тридцать пять лир. «Обдираловка», – подумала я, сунула деньги и стала ждать сдачу. И не потому, что я нищенка и крохоборка, а потому, что всячески тянула время. Таксист начал недовольно сопеть, рыться в поясной сумке, выискивая мне сдачу, у него она как будто бы не находилась, но я решительно отказывалась выходить из машины. В итоге он извлек купюры и протянул мне. Я взяла их, вышла из такси и, озираясь по сторонам, медленно двинулась в сторону отеля. Меньше всего на свете я хотела бы столкнуться с Павликом тут, на людях.

За столами постояльцы пили чай, кто-то сидел с ноутбуком, кто-то читал. Зейнеп разговаривала с кем-то по стационарному телефону, наматывая провод на палец, но как только она увидела меня, спешно завершила разговор, бросила трубку и побежала навстречу. Говорить она начала оттуда, откуда я ее еще не могла услышать.

– …И тут я спрашиваю: «А как ваша фамилия?» А он мне говорит: «Лучников». Я даже подпрыгнула! «Лучников?» А он мне: «Лучников!» – Ее большие глаза стали еще больше. Она подхватила меня у входа и повела за свободный столик. – Прости, Вария, я не могла его не заселить, он же вписан в ваучер и его имя есть в системе. – Она с виноватым видом гладила меня по спине.

Ее поддержка вдруг стала для меня такой важной, я снова обрела почву под ногами.

– Начни сначала, – попросила я. – Как он пришел, что сказал, спросил ли про меня. – Я смотрела по сторонам, мне нужен был глоток воды, слюна во рту стала такой густой и липкой, что язык прилипал к нёбу.

– Я стою скучаю, никого нет, тут вдруг входит небритый худой мужик, воняет потом, как будто он в отель пешком шел по Ликийской тропе, вещей при нем очень мало, какой-то рюкзак, и все! – Она так тараторила, как будто рэп читала.

– Подожди, но Павлик не худой. Это точно он?

– Точно, Вария, я видела его паспорт. Он протянул документы и сказал, что у него тут зарезервировано. Английский у него хуже, чем у тебя.

Так и было, Павлик говорил на английском с жутким акцентом.

– А про меня-то спросил? – Мне было интересно, как он объяснил, что решил приехать в свое свадебное путешествие в предпоследний день.

– Спросил. – Она поджала губы и закивала. – Сказал: «А Варвара в номере?» Но спрашивал очень робко, как будто боялся. И когда я ответила, что нет, он с облегчением вздохнул и пошел в сторону лифта. – Она указала ладонью в том направлении, куда ушел Павлик.

– И он больше не спускался? – Близился момент, когда мне надо было подниматься в номер.

– Нет, больше не спускался, позвонил, спросил – бар платный или бесплатный. Я сказала, что бесплатный, и услышала, как он тут же открыл банку чего-то. Я ему на турецком пожелала захлебнуться, он переспросил, что я сказала, но я положила телефон. Что думаешь делать? – Она опять начала гладить меня по спине.

– Наверное, надо подняться, вот только что ему сказать? Зейнеп, помоги мне… – Я правда была в панике и не понимала, что делать. – Как начать разговор?

– Ох, не знаю. Он когда спросил: «Моя жена в номере?..» – Она не договорила.

– Жена? – закричала я на всю террасу. – Жена?! Он так сказал?

– Да… – Зейнеп испуганно смотрела на меня снизу вверх, поскольку я уже встала.

Вот нужное настроение ко мне и пришло, я поймала свою волну гнева и готова была на ней ворваться в номер и уничтожить этого гада. Я развернулась и пошла в сторону лифта такими большими шагами, что мое платье подпрыгивало выше бедер. Зейнеп спешила следом. Она вбежала за мной в лифт и нажала цифру три.

– Какое красивое платье, и вообще ты красивая. Хорошо, что похудела и загорела, пусть увидит тебя такой.

Она говорила это, глядя на мое отражение в зеркале кабины. Я только тут поняла, что не понимаю, зачем она со мной идет, но сопротивляться не стала. Двери открылись, и мы вышли в коридор. В моем номере горел свет. Я поняла это по светящейся щели внизу.

– Зейнеп, иди вниз, дальше я сама. – Я обняла ее и прижала к себе.

– Если что, немедленно мне звони. Номер ресепшена 101, я тут же отвечу! – Она помахала мне рукой и пошла в сторону лестницы.

А я приложила карточку к замку и вошла в номер. Павлика внутри не было, от этого мне на секунду стало легче, но затем послышался скрежет ножек стула на балконе, и, путаясь в шторах, мой бывший вошел в номер. Гнева во мне не осталось ни капельки. Он просто в ту же секунду развеялся как дым. Я смотрела на Павла, а он на меня, и мы ничего не говорили. Он был в трусах и футболке, заметно исхудавший и уставший. Мы оказались не готовы к этой встрече, но поскольку, исходя из контекста нашей истории, пострадавшей являлась я, а он – причиной всех моих бед, то я высоко подняла подбородок и сузила глаза, как это делают гордые героини турецких сериалов. А он, как побитая собака, сел на кровать, скрючился и заложил ладони между коленей.

– Прости меня, – тихо пробубнил Павлик. – Прости меня! – Его глаза были такими грустными, клянусь богом, в эту минуту он говорил искренне.

– За что? – Видимо, я пересмотрела сериалов, поскольку начала вести абсолютно не свойственный мне глупый диалог.

– За все. – Его почти не было слышно.

Мне кажется, его и сбрасывать ниоткуда не надо было – если бы я тогда заорала на него, он бы сам от страха умер.

– За что – за все? – Турецкие кинематографисты, возьмите меня писать диалоги вашим героям.

– За то, что испортил тебе жизнь, за то, что опозорил тебя… – Он стал говорить громче, но смотрел куда-то в сторону холодильника, который стоял под столом.

– А еще за что? Продолжай. – Краем глаза я видела себя в зеркале, и как мне казалось, поза моя была уверенная.

– Ну, Варь, ну что ты начинаешь? Ну, за то, что я мудак и подонок, за то, что я слабак и тупица, за то, что я тебя предал.

– И ты меня прости, – вдруг выдала я и тут же подумала, что если он спросит за что, то мне нечего ему будет сказать!

– За что? – Он оторвал взгляд от холодильника и удивленно уставился на меня.

Вот черт!

– За то, что не разглядела в тебе, кто ты есть на самом деле, за то, что позволила себе в тебя влюбиться. – Я импровизировала и, как я думаю, неплохо с этим справлялась.

Он опять поник и сгорбился. Я села на кровать, напротив которой, над столом, было небольшое зеркало. Мы отражались в нем, и это была странная картина. Я продолжала задирать голову, он – горбиться. Вместо того чтобы кричать или бить его, я вдруг превратилась в ледяную глыбу. Это оказались какие-то абсолютно новые ощущения, никогда до этого я не была настолько холодной и неэмоциональной, в большинстве скандальных ситуаций я выглядела – как Павлик сейчас. Со всем этим надо было что-то делать. В конце концов, у меня затекла шея, до этого я никогда так долго не задирала подбородка.

– Ну так и что ты предлагаешь? И выпрямись уже! – Я совершенно точно вела в этой партии и даже позволила себе прикрикнуть на него.

Павлик выдохнул, развел руками, повернулся в мою сторону и сказал:

– Давай снова попробуем жить вместе? Хочешь, можем опять пожениться…

– Опять? Опя-а-а-ать? – Я заорала так, что стены задрожали.

Он смотрел на меня испуганно: до этого я никогда на него не орала. Но это было еще не все. Я замахнулась и со всей силы влепила ему пощечину. Он вскочил с кровати.

– Ты что, ненормальная? – Павлик тер гладко выбритую щеку, на которой красным отпечатком проступили контуры моей пятерни.

– Ненормальная! Я сейчас тебя еще и с балкона выброшу! – заорала я. Мой гнев наконец-то нашел выход, и теперь внутри меня все кипело.

– Да успокойся ты, давай поговорим! – Он поднял ладонь, успокаивая меня.

Я стала кидать в него все, что попадалось под руку: пачку орешков, телефон, его документы (мои были в сейфе), маленький отельный чайник! Павел от всего отбивался подушкой и просил, чтобы я успокоилась.

В номер громко постучали.

– Мадам Вария! – Это была Зейнеп. – Мадам Вария, откройте! – Она тарабанила в дверь, но я искала что-то потяжелее, чтобы убить Павлика.

Дверь распахнулась, моя подруга вбежала в номер, в руках у нее была карточка-ключ. Она схватила меня за руку, которой я пыталась достать из угла мусорное ведро.

– Вария, успокойся! – Она оттащила меня к двери. – Не надо так делать. – Она опять гладила меня по спине, но я видела, что Зейнеп зла и как ей хочется врезать Павлику или наорать на него. – Давай выйдем.

Она потащила меня за руку в коридор, затем на лестницу. Мы стали спускаться на первый этаж, там она не свернула в сторону ресепшена, где была терраса, а открыла какую-то дверь, и мы оказались во внутреннем дворике. Там почему-то валялся разобранный манекен для одежды, какие-то ветки и стояли два стула и столик с пепельницей, забитой окурками – видимо, тут курил персонал. Мы сели, я глубоко дышала, на вдохе задерживая дыхание, чтобы успокоиться, – так меня учил Павел Дмитриевич.

– Мне позвонили соседи снизу, сказали – сверху шумят, я сразу поняла, что это вы, мадам Вария. – Она взяла мою руку и крепко сжала.

Не знаю, как случилось, что в этом отеле работала именно она, и как вышло, что мы подружились, но я была рада тому, что сейчас Зейнеп рядом со мной. В эту минуту я вспомнила всю ту ерунду, в которую верила моя мать, и решила, что с турецкой подругой нам было суждено встретиться «по судьбе».

– Спасибо, что увела меня, я бы его убила. – Я вытирала слезы, не понимая, откуда они взялись. Видимо, я так разозлилась, что даже не осознала, когда начала плакать. Хотелось верить, что не в номере, а уже на лестнице.

– Убила бы, – согласно закивала подруга, – я таких злых женщин никогда не видела. Там в шкафу у вас еще утюг есть, им бы, скорей всего, и убила.

Я засмеялась. Зейнеп смотрела на меня и не понимала, что происходит, но, увидев, что мой смех вполне искренний, а не истерический, тоже засмеялась и обняла меня.

– Как я вас тут одну оставлю… Хорошо, что вы скоро уезжаете, – говорила она, лежа у меня головой на плече.

– Ты куда-то собралась?

Она отлипла от моего плеча и улыбнулась.

– Меня повысили, я буду менеджером в отеле в Анталии. – Она гордо подняла голову. – У нас большая сеть, но самый красивый отель именно там. Был большой конкурс, и меня выбрали. Я послезавтра уезжаю. – Она виновато улыбалась, словно извинялась, что вынуждена делиться хорошими новостями в такой момент.

– Поздравляю! – Я обняла ее. С родной матерью за всю жизнь я столько не обнималась, сколько за этот вечер с Зейнеп. – Я тоже послезавтра уезжаю. Но мы же будем переписываться? И я приеду к тебе в Анталию, и ты поселишь меня в самом дорогом номере. – Я чувствовала себя значительно лучше.

– А с этим что? – Подруга показала пальцем в сторону балконов.

– А с этим надо опять идти разговаривать.

Увы, но это было так. Я дала Павлу Дмитриевичу и себе слово, что стану доводить все до конца. Выход эмоциям я дала, теперь с чистой совестью могла идти обратно и договариваться с Павликом о том, как нам быть дальше. Заметь, дневник, я не пишу тут ничего про полное расставание. Тогда, сидя перед пепельницей с окурками, я в глубине души допускала, что возможно, готова снова с ним жить. Во всяком случае, когда я спрашивала себя, хочу ли я его навсегда бросить и больше никогда не видеть, четкого ответа «нет» внутри своей головы не слышала.

– А что с вашей подругой? Почему она так быстро съехала? Горничная сказала, что она половину вещей в номере оставила. – Зейнеп выглядела озадаченно.

– Ты про Айрин? Вроде она на яхте уплывает на Сардинию завтра… я не поняла. Она никому ничего не объяснила.

Я совсем забыла про Айрин, но решила, что разбираться с ней буду позже, пока в приоритете значился Павлик. Я встала, расправила свое уже не такое белое платье и отправилась к себе. Зейнеп семенила следом. В отеле она свернула к ресепшену, а я пошла на свой этаж, клятвенно пообещав ей не убивать Павлика утюгом.

Дорогой дневник, жизнь меня ничему не учит, я – типичная идиотка, которая готова простить парню все. Как иначе объяснить тот факт, что я решилась на разговор с Павликом? С человеком, который меня буквально растоптал и почти физически уничтожил. Ведь я только благодаря Павлу Дмитриевичу и его заданию вести дневник не натворила глупостей с собой. Во мне в тот вечер проснулись и мудрость, и глупость одновременно. Мудрость заключалась в том, что я не убила Павлика, а глупость – в том, что я села с ним разговаривать. Женщине в моем возрасте, с моей внешностью и моими мозгами в принципе свойственно волочиться за мужиками. Дело или в низкой самооценке, или в высокой конкуренции, я точно не знаю. Но все мои знакомые девушки, которые выглядели плюс-минус как я, всегда в той или иной мере вынуждены были идти на компромиссы с собой и мириться с какими-нибудь особенностями развития своего визави: у кого-то пил – ну и что, зато добрый; у кого-то бил – сама виновата, у меня характер такой; у кого-то был ленивый и сидел на шее – я сильная, я прокормлю и т. д. Я не знаю, откуда в нас, в некрасивых женщинах, эта жертвенность, не понимаю, с чего мы вынуждены, наступив на гордость, терпеть рядом мужчину, который нам не подходит. Павлик определенно мне не подходил, и если до дня свадьбы я просто об этом не знала, то после него осознала очень четко. Мне прямым текстом сказали: «Я предпочел тебе другую». Вместо того чтобы навсегда поставить клеймо на этом человеке и идти дальше, я поднялась в номер и решила с ним поговорить.

А говорили мы всю ночь. Сидели на кровати и вполголоса рассказывали друг другу обо всем, что с нами случилось за наш несостоявшийся медовый месяц. Я не буду пересказывать тебе, дорогой дневник, что я ему рассказывала, ты и так все знаешь, скажу лишь, что немного приукрасила свой рассказ для Павлика. Я соврала ему, что ходила на свидание с Мартином и что моя новая лучшая подруга пригласила меня к себе в Штаты «поработать над ее новым проектом». Даже тут я старалась выгодно себя преподнести, чтобы бывший понял, что вообще-то я теперь не та лохушка, которую он бросил. За эти десять дней я узнала себе цену. Он слушал и кивал. В номере было темно, освещал пространство только уличный фонарь внизу, под окнами. Павлик рассказал мне, что они с Алиной возобновили общение чуть больше года назад: она первая написала ему, он сопротивлялся как мог, но в итоге согласился на встречу и тогда же изменил мне с ней в первый раз. Он тихо и спокойно рассказывал это, глядя в темноту, наши плечи соприкасались, и я чувствовала, как он дрожит, как напряжен, но голос его был очень ровным и спокойным. Мне иногда казалось, что я разговариваю с незнакомым человеком, настолько Павел казался другим. Я уважала его за честность: он не придумывал, не оправдывался, а обо всем говорил прямо.

– Ну а почему ты мне ничего не сказал про то, что уже был женат? – спросила я, немного повернув к нему голову.

– Я такого хапнул с этой истеричкой, я думал, что вообще никогда не решусь с кем-то опять жить. А потом появилась ты, и я понял, что очень даже способен быть счастливым. – Он тоже смотрел на меня в полумраке. – С тобой я мог быть самим собой, ты позволила мне расслабиться, не думать о том, что мне не нравится. Мы в этом своем вакууме были так счастливы, что я категорически не хотел впускать в наш мир Алину. Я ее ненавидел и знал, что если опять позволю ей появиться в моей жизни, то это все погубит.

Павел отвернулся и протяжно выдохнул. Он был прав, она погубила нашу с ним жизнь.

– Я про нее много чего узнала. Не понимаю, что у вас общего…

– Ты знаешь, я тоже не понимаю, но вот стоит мне оказаться рядом с ней – внутри меня как будто что-то включается, какой-то магнит, который меня буквально к ней притягивает. Ну и секс… – Он замялся.

– А что с сексом? – Мне было интересно, за чем таким необычным он ушел к ней, чего не было у меня.

– Ты знаешь, это как полет в космос. Мы буквально растворялись друг в друге, это было и в первый раз, когда мы переспали, и во все остальные разы. Мы нечасто это делали, потому что никаких сил не хватит повторять эти марафоны, но каждый раз это было что-то необычное, понимаешь? Ой, прости… – Видимо, секс был и правда настолько хорош, что Павел, описывая его, забыл, что говорит с несостоявшейся женой.

– А со мной ты ни разу не улетал в космос? – Хотя ответ мне и так был очевиден.

– Улетал, но не так далеко. Прости.

Я вообще на него не обиделась. Я даже вспомнила слова моей матери и ее подружек о том, что эти люди созданы друг для друга и маются уже не первую жизнь, но Павлику об этом не сказала.

Он рассказал мне о том, что много раз за этот год пытался порвать с Алиной, но она не оставляла его: писала, звонила, преследовала. В итоге он начал вести двойную жизнь, в которой были не только я и она, но еще и ее семья, ее подруги и ее интересы. В какой-то момент атрибутов Алининой жизни в его жизни стало больше, и он сделал выбор.

Странно, но, сидя рядом с ним, я почти не испытывала обиды, во всяком случае, я искала в себе тот гнев, которым жила все эти дни, и не находила. Я расценивала эту девушку как болезнь, которой Павел заболел и никак не мог исцелиться. Она для него была как наркотик или алкоголь, я читала о таком в книгах. Иногда в жизни встречаются люди, жить с которыми невозможно, они убивают друг друга, уничтожают, но и порознь тоже ничего не получается. Тут хочешь не хочешь – поверишь шарлатанкам моей матери.

Павлик рассказал, что когда узнал о том, что Алина назвала его сообщником и организатором всей этой акции с зеленкой, то решил бежать из России, но поехать в аэропорт побоялся и решил, что пересечет границу по суше. Вместо того чтобы улететь, он тянул до последнего в надежде, что за это время все как-то само собой образуется. Алина скажет, что соврала, и он сможет вернуться в Москву. Но с каждым днем становилось только хуже. Через своих коллег из телевизионных новостей он смог узнать, что и другие экоактивисты принялись говорить, что и их акции организовывал Павлик. Они один за другим обвиняли его в том, в чем он не был виноват. Вместо того чтобы попытаться оправдаться, Павлик пустился в бега. Он проехал с каким-то дальнобойщиком пол-России, чтобы перейти границу пешком в Грузии. Делать это какими-то противозаконными методами он не решился и в Казбеги протянул паспорт пограничнику, ожидая самого худшего, но тот поставил штамп, пожелал хорошего отпуска, и так Павлик покинул Россию. Уже потом выяснилось, что в России его все же объявили в розыск. Произошло это после того, как очередные Алинины друзья сказали, что организатором диверсии на каком-то экономическом форуме, где краской облили одного из чиновников, тоже является он.

– Но ведь легко доказать, что ты ничего не организовывал. Вся их история развалится, как только ты все объяснишь. – Меня вдруг разозлила вся эта ситуация.

– Ты не понимаешь, я действительно их всех знаю. Я был на их встречах с Алиной, но только, когда они там что-то обсуждали, сидел в наушниках и играл в игры. Я, честно сказать, даже не в курсе, о чем они там говорили. – Он сел и выпрямился. – Я есть на всех их фотографиях, понимаешь?

– Вот это ты встрял, Павлик, – резюмировала я. Более идиотскую ситуацию трудно было себе представить.

– Ты мне поможешь? Не бросишь меня?

Я с трудом различала черты его лица в темноте, но чувствовала, что взгляд его был несчастным и жалким.

– Давай спать, завтра разберемся. Кстати, завтра же нам надо будет улетать! Ты в курсе?

– Я никуда не полечу, ты же понимаешь, что там меня ждет? Давай останемся тут! Тут тепло, тут безопасно, дешево! – Он стал размахивать в темноте руками, пытаясь жестами усилить эффект от сказанного.

– Послушай, это глупая идея. Давай я попрошу Розу тебе помочь, у нее богатая и влиятельная клиентура, она точно сможет кому-нибудь позвонить и договориться, чтобы тебя отмазали. – Я, сама того не заметив, начала спасать моего несостоявшегося мужа.

– Я боюсь, – сказал он и откинулся на подушку.

– А ты не бойся, вдруг это испытание, которое тебе надо пройти, – зачем-то сказала я. Наверное, упоминание о Розе в разговоре вдохновило меня на подобные речи.

Мы уснули в одежде и проспали до самого утра. Проснулась я оттого, что его рука лежала на мне, она была тяжелая и буквально придавила меня к кровати. Я осторожно выползла из-под нее и пошла в ванную. Стоя под струями душа, я думала, как нам быть дальше, готова ли я его простить и принять его, должна ли звонить Розе. Одни сплошные вопросы, и ни одного ответа. Еще и Айрин куда-то пропала. Я решила, что позвоню ей после завтрака. Она, как никто другой, может дать мне в данной ситуации самый правильный совет. Обмотавшись полотенцем, я стояла перед зеркалом и любовалась собой. Худоба, загар, новая прическа, новая жизнь меня очень украсили. Впервые за много лет мне нравилось мое отражение. Я, конечно же, не стала писаной красавицей, но определенно похорошела. Я не знала, когда в следующий раз окажусь на море, но пообещала себе, что стану летать сюда не реже одного раза в год.

В туалет вошел Павлик, он был заспанный и помятый. Подняв ободок унитаза, он стянул трусы и начал справлять малую нужду! Он всегда так делал, когда мы жили вместе. Его ни тогда, ни сейчас не смущало, что я рядом и собиралась чистить зубы. Получается, что все эти его честные рассказы, его откровенность, которая сбила меня с пути истинного, были маскировкой, а на самом деле он остался прежним, во всяком случае – на уровне своих повседневных привычек. Его струя била в самый центр унитаза, вспенивая воду громким звуком. Одна моя знакомая рассказывала, что мужики делятся на две категории – тех, кто ссыт бесшумно, направляя струю на стенку унитаза, и тех, кто устремляет ее в самый центр, оповещая этим всех о том, что человек мочится. Первые, по ее мнению, были интеллигентными и воспитанными, способными заботиться об окружающих, а вторые в первую очередь думали о себе, а уже потом обо всех остальных. А еще вторые в постели лучше, чем первые.

Павлик закончил процесс, на который раньше я не обратила бы внимания, а сейчас он меня страшно разозлил. В конце концов, мы с Павлом стали «бывшими» и все то, что в прежней жизни он мог себе позволить, теперь делать не должен был. Он начал стряхивать остатки мочи, а я закрыла глаза и подумала, что если сейчас он не пукнет громко, как делал это каждое утро, пока мы жили вместе, то я дам ему шанс, а если все же исполнит свою традиционную утреннюю трель, то – нет. Павлик натянул трусы, я расслабилась, но тут его задница все же выдала свой утренний аккорд, от которого меня передернуло. Он ушел в кровать, а я взяла дезодорант и распылила над унитазом.

Мы быстро собрали чемодан и поставили его в угол номера, вечером нас должен был забрать трансфер от туроператора и отвезти в аэропорт. Поскольку вещей Павла давным-давно не было, то свои я собрала достаточно быстро, особо не укладывая. Платье «Prada» я оставила на кровати, так как решила, что передам его Айрин, пусть носит или, если захочет, подарит Камилле. От мысли об Айрин мне стало грустно, я не хотела уезжать, не попрощавшись с ней. Я все еще надеялась, что она появится, возьмет меня за плечи и встряхнет так, что заболит в затылке, а потом скажет: «Гони прочь этого предателя, поплыли с нами». Я еще раз ей написала, но напротив сообщения светилась только одна галочка. Айрин находилась не в сети.

На завтраке была все та же еда, но теперь она не казалась мне такой уж безвкусной. Я в последний раз положила в тарелку разрезанный вдоль симит, листья салата, сыр, ветчину из индейки и несколько ложек грецкого ореха. Павлик положил на тарелку несколько вареных яиц и стал ходить вдоль столов, ноя, что есть тут нечего.

Из помещения для персонала вышли Зейнеп и незнакомая мне девушка в поло с логотипом отеля. Моя подруга рассказывала ей на турецком, как вести дела, показывала то на гостей на террасе, то на компьютер, затем увидела меня, подошла и заулыбалась.

– Вот, готовлю себе замену. – Она показала на девушку, которая втянула голову в плечи и изучала лобби.

– У нее все получится, ты хорошая учительница, – ответила я.

– Давай поболтаем после завтрака? – Зейнеп смотрела на меня с грустью, и я не могла ей отказать, в конце концов, она была самым приятным человеком из всех, кого я встречала в этой жизни.

Мы с Павликом сели за стол, я спиной к террасе и входу, он напротив меня. Мой бывший жених чистил яйца так, что половина белка оставалась на скорлупе. Я же очень быстро собрала свой сэндвич и жевала его, запивая кофе. Глядя на Павлика, мысленно готовилась к тому, что если вдруг мы все же будем вместе, то, наверное, мне придется снова привыкать ко всем его странным привычкам: к его манере громко жевать, портить воздух, чистить зубы моей щеткой.

– Павлик, ты считаешь, у нас получится начать все сначала? – спросила я, но тут он побледнел, руки задрожали, губы затряслись, лицо стало белее, чем почищенное им яйцо. Я испугалась. – С тобой все в порядке? – Я никогда его таким не видела.

Он едва заметно показал куда-то в сторону, я оглянулась. Двое полицейских шли между столов в сторону ресепшена.

– Мне конец, я сдохну в тюрьме за то, чего не совершал. – Он закрыл лицо ладонями.

– Не паникуй, вдруг это не за тобой. – Я, нагнувшись через весь стол, положила руку ему на плечо, затем снова оглянулась.

Перепуганная Зейнеп указывала мужчинам в форме на наш стол. Полицейские вышли из стеклянных дверей и двинулись к нам. Павлик начал рыдать, он с такой силой вцепился в края стола, что руки побелели.

– Нет, нет, нет, – без конца повторял он.

Я успокаивала его как могла.

– Мисс Варвара Бойко? – раздалось за моей спиной.

Я повернула голову и утвердительно кивнула.

– Вы арестованы по подозрению в ограблении.

На этих словах мои руки заломили за спину, надели наручники и, грубо склонив мою голову, повели в сторону полицейской машины. Последнее, что я увидела, было радостное лицо Павлика. Мне даже показалось, что он смеялся от счастья.

Клянусь, я больше не буду жаловаться на то, что моя жизнь скучная и однообразная, обещаю не завидовать тем, чья жизнь похожа на приключенческий фильм. Я, как выяснилось, совершенно не люблю ничего подобного. Но моего мнения никто не спрашивал. Мне кажется, что Бог очень долго наблюдал за мной и ждал, когда я повзрослею и перестану смотреть на все происходящее сквозь призму щенячьего восторга, надеялся, что когда-нибудь я начну вести нормальную жизнь, начну себя реализовывать, стану кем-то, а когда понял, что меня и так все устраивает, отправил в качестве испытания Павлика и Айрин. Но обо всем по порядку…

Всю дорогу до полицейского участка я пыталась выяснить, что произошло и за что я арестована, но полицейские отвечали грубо и на турецком, только однажды один из них сказал на плохом английском: «Где твой друг?»

В здании полиции было пусто. Фетхие – тихий и маленький город, тут не случается преступлений, все живут мирной безопасной жизнью; полицейские, безусловно, есть, но лишь как часть государственного института, никакой полноценной работы они не выполняют. Вернее, так шло, пока в участок не привезли меня. В кабинете сидел мужчина лет сорока, с пышными усами, густые волосы, намазанные гелем, были аккуратно зачесаны назад. В отличие от своих коллег он сохранял спокойствие и не орал. Мужчина жестом показал на стул, но сама я сесть не успела: один из тех, кто арестовал меня, отодвинул стул, второй в ту же секунду усадил меня. Все это было так отлажено, будто действовали эти два стража порядка как две части одного организма.

– Меня зовут старший инспектор Айтекин, – заговорил хозяин кабинета.

– Варвара Бойко, – представилась я.

– Я знаю ваше имя, Варвара, – кивнул старший инспектор. – У нас с вами есть два пути развития событий: первый – вы признаетесь во всем сами, второй – вы делаете вид, будто ничего не понимаете, а мы начинаем работать так, как мы умеем, но предупреждаю – работаем мы жестко. – На этих словах он поднял глаза на двух церберов, которые меня сюда приволокли, и они скривили лица так, что мне показалось, будто у них бешенство.

– Есть еще третий вариант. Вы рассказываете мне, что произошло, и далее я сама решаю, как мне действовать. – Меня трясло от волнения, но я старалась не подавать виду.

– Хорошо. Вам знакома Наталия Шатле? – Он произнес имя с ударением на букву «и».

– Нет. – Хотя я уже догадывалась, что речь идет об Айрин.

Инспектор протянул руку к папке, которая лежала на краю стола, перевернул ее и пододвинул мне. Это были какие-то документы, в углу была прикреплена скрепкой фотография Айрин.

– А теперь? – Инспектор сцепил руки на груди в замок и крутил большими пальцами.

– Это Айрин, она моя соседка по отелю, познакомились несколько дней назад. Мы совершенно точно не подруги. – На этой фразе мой голос немного дрогнул, потому что я уже поняла, что с минуты на минуту разочаруюсь в той, кого буквально вчера считала близким мне человеком.

– Это Наталия Шатле, в прошлом – Наталия Логина. Аферистка и преступница. Она уже не первый год разыскивается Интерполом за преступления, которые совершила в разных странах Европы.

Все это походило на кино, а инспектор Айтекин – на бесталанного актера.

– Ну, значит, плохо ищут. Она неделю жила в вашем городе, как минимум один раз за эту неделю пересекала границу и отдыхала в Греции. – Я решила не давать себя в обиду, хотя внутри меня все тряслось. В висках так пульсировало, что я почти не соображала, что говорю.

– С этим мы еще разберемся. Ну так вот, вчера Наталия Шатле, как мы думаем, совершила очередное свое ограбление. – На этих словах он наклонился ко мне. – И я считаю, что вы ее сообщница.

У меня во рту пересохло так сильно, что ответить с первого раза не получилось, но я все же смогла разжать челюсти:

– И кого же мы, как вы говорите, ограбили?

– Хватит прикидываться дурой! – заорал инспектор и со всей силы ударил кулаком по столу.

– Я не прикидываюсь, я действительно не понимаю, в чем меня обвиняют. – Давление в висках уменьшилось, и я уже могла контролировать ситуацию.

– Вчера вы и ваша подружка ограбили яхту Андреаса Алексиу. Вынесли оттуда сто двадцать тысяч евро наличными, часы Rolex стоимостью шестнадцать тысяч евро, браслеты Cartier на сумму около тридцати тысяч евро. – Тут ему, видимо, надоело перечислять награбленное, и он передал лист мне.

Я пробежала глазами – похищено и правда многое. В списке были сумки «Шанель» и «Сен-Лоран», серьги неизвестной мне марки за сорок тысяч евро и бейсбольный шар с автографом какого-то человека, имя которого я тоже не знала, стоимостью семьдесят тысяч евро. У меня потемнело в глазах, адреналин в крови успокоился, и здравый смысл смог до меня докричаться, а кричал он о том, что я встряла.

– Ну так где ваша Айрин и все награбленное? – Пальцы инспектора опять крутились вокруг друг друга.

– Я действительно не знаю, и я не имею никакого отношения к этому ограблению. Я расскажу все, что знаю, готова помогать вам найти ее, но я вам клянусь, я не виновата. – От волнения я стала путаться в английском.

Я рассказала, как мы познакомились с Айрин, как я наорала на нее в коридоре, вспомнила, что в ночь знакомства она была с каким-то женатым турком. В подробностях пересказала вчерашний день: как мы покупали платья, чем занимались на яхте. Закончила я рассказ тем, что мне тоже показалось странным, – Айрин ушла на судно за таблетками, которых у нее с собой не было. Инспектор все это время что-то записывал, затем по-турецки обратился к заскучавшим коллегам, один из них кивнул и вышел из кабинета.

– Вы поднимались с ней на яхту после того, как ушли ужинать? – Он смотрел на меня в упор.

– Нет, такого не было, мы все вместе пошли в ресторан, второй раз к яхте я вернулась в компании… – Я забыла имя брата Камиллы. – Я не помню, как его зовут, он брат Камиллы, она подруга Андреаса.

– Руперт. Исчезнувшие часы принадлежали ему, – сказал инспектор.

– Точно! Руперт! С ним мы пришли на яхту, но на борт я не поднималась – это может подтвердить сотрудник Андреаса, его зовут Илькер.

Инспектор Айтекин сделал пометку в блокноте и по-турецки обратился ко второму церберу, тот тоже, кивнув, вышел из кабинета. Мы остались вдвоем, в моей голове промелькнула мысль, что сейчас меня будут бить.

В коридоре послышались шум и чьи-то крики. Я очень хотела, чтобы это был Павлик, который наконец-то вышел из оцепенения и пришел меня спасать, но это оказался не он. Двери распахнулись, и в кабинет буквально все разом ввалились Андреас, Камилла и Луи. Руперта не было.

– Где мои деньги? Где эта тварь? Говори сейчас же! – Лицо Андреаса было красным и злым, слюна летела во все стороны. Рубашка на нем была ему заметно мала. Выглядел он так, словно помимо денег Айрин украла у него и вещи и он оказался вынужден попросить рубашку взаймы у Луи.

Между нами встал инспектор и заорал:

– Что вы тут делаете? Пошли вон!

Но его никто не слушал.

– Какая же ты подлая, а я ее еще на свадьбу пригласить хотела! – завопила Камилла. – Ты знаешь, что ты натворила? Ты знаешь? – Она заплакала, Луи принялся ее успокаивать. – Ты подсунула мне подделку! Луи выставил фотографию, на котором я в твоем платье, и это не Prada, это подделка! – На этих словах она бросилась ко мне. Вены на ее лбу так вздулись, а глаза были такими красными, что я испугалась за себя, но сильная рука Луи удержала Камиллу на месте. – От нас отписались двенадцать тысяч человек! Двенадцать! Ты не понимаешь, какой это скандал! Почитай комментарии, что ты натворила! Почитай! Что молчишь? – Она смотрела на меня так, будто я убила ее собаку.

– Мне очень жаль, Камилла, ты этого не заслужила. – В этом я действительно была виновата. Я знала, что платье являлось подделкой, и, чисто теоретически, могла бы сказать ей об этом.

– Если меня снимут с проекта, я тебя найду и урою, – прошипел Луи.

Я оглянулась на инспектора, все же мне угрожали в его кабинете. Он перехватил мой взгляд, раскинул руки и стал выпроваживать всех вон. Толпа нехотя направилась в сторону двери, выкрикивая в мой адрес оскорбления. Больше всех кричала Камилла. Она называла меня дешевкой, русской аферисткой и подделкой. Луи без конца вставлял между этими эскападами: «Милая, успокойся» и «Нельзя, чтобы ты была заплаканная в сторис».

В кабинете стало тихо. Я посмотрела на инспектора и вдруг прыснула от смеха и заметила, что он тоже улыбается под своими пышными усами.

Тем временем вернулся первый цербер, он наклонился к инспектору и принялся что-то говорить вполголоса. Тот кивнул и ответил, из всего сказанного я поняла только «Руперт», цербер вбил что-то в телефоне и вышел.

Оказалось, что через отель удалось найти того женатого турка, который нехотя подтвердил, что я и Айрин первый раз увиделись именно той ночью, когда я на нее наорала. Мне стало немного легче: мой рассказ начинал подтверждаться, и инспектор смотрел на меня уже не так подозрительно.

– Что еще известно про Айрин? – спросила я у полицейского, с которым, как мне казалось, после всего пережитого несколькими минутами ранее установилась некая симпатия.

– Наталия Шатле родилась в России, – начал он, – несколько лет назад перебралась работать моделью в Париж, но очень скоро познакомилась с виноделом Франсуа Шатле, за которого вышла замуж. Он был старше ее на шестьдесят три года. – Полицейский взял папку, чтобы ничего не упустить. Глядя в нее, стал перечислять моменты жизни Айрин (я решила, чтобы не запутаться, называть ее по-прежнему этим именем). – После смерти мужа она должна была унаследовать все его состояние, но дети, внуки и правнуки господина Шатле смогли выиграть суд, и вдова не получила ничего, кроме подарков от покойного мужа.

– Вот это да, – только и смогла произнести я.

Инспектор рассказал, что после суда она устроилась помощницей к какой-то пожилой художнице и через месяц ее обокрала. Особенно несчастная переживала из-за часов, которые когда-то получила от своих родителей.

– Они были настолько редкими, что продать их просто невозможно, воровку бы сразу вычислили. Французские коллеги думают, что Наталия отдала часы за бесценок и их давно переплавили, – заключил инспектор и закрыл папку.

– Как назывались те часы? – Впрочем, ответ я и сама знала.

Он снова открыл папку.

– Van Cleef Cadenas, – с запинками прочитал он.

В это время в коридоре опять послышался шум и затем стук в дверь. Я опять решила, что это может быть Павлик, но это снова оказался не он. Дверь открылась, и в кабинет вошли Зейнеп, Юсуф и незнакомая мне женщина. Я радостно выдохнула: хоть кому-то я небезразлична в этом мире. Незнакомка посмотрела на инспектора и, прищурив один глаз, произнесла что-то на турецком. Он замялся, но ответил ей грубо и указал сначала на меня, а потом на папку.

– Это моя тетя, ее зовут Мина, – шепотом сказала Зейнеп. – Прости, что так долго. Не могла до нее дозвониться.

Юсуф улыбался и кивал, словно давал мне понять, что уже теперь-то точно все наладится.

– Меня зовут Мина Илери, я адвокат, я тебя вытащу, мой муж сидит там, – при этих словах она подняла палец вверх, – он все устроит. Ты же не виновата? – исподлобья спросила она.

– Нет, не виновата, – промычала я.

Моя новая заступница казалась от силы полтора метра росту, на высоких каблуках. На ней был немного тесноватый брючный костюм, ее идеальная укладка, словно парик от дорогой куклы, но волосы точно были свои. Не знаю как, но она заполняла собой все пространство, даже суровый инспектор слегка вжался в стул.

– Моя тетя спасет кого угодно, она знает всех. – Зейнеп говорила это с гордостью.

– А где мистер Лучников? – спросила я у подруги, та резко переменилась в лице и жестом показала, что ответит потом.

– Старший инспектор, расскажите нам на своем прекрасном английском, почему вы решили допрашивать гражданку другой страны без адвоката и без представителя консульства ее страны? – Мина уперла руки в бока и ходила по кабинету от стены к стене.

– Не учите меня работать, госпожа Илери. – Полицейский нервничал.

– И все же в чем вы обвиняете мою подзащитную? – Она длинным ногтем аккуратно почесала голову под идеальными локонами.

– В том, что она причастна к ограблению целой группы иностранцев. – Голос инспектора звучал как у студента, который не выучил билет, доставшийся на экзамене.

– Вы же знаете, кто мой муж? – Она опять показала пальцем вверх. – Я сегодня же вечером спрошу его, почему с дорогими гостями нашей страны, которые ни в чем не виноваты, обращаются как с преступниками.

Инспектор молчал, а я немного расслабилась: появилась некая надежда на то, что из этой истории я все же смогу как-то выпутаться.

В кабинет вошли два цербера, которые пару часов назад приволокли меня сюда. Оба на турецком тихо стали докладывать что-то инспектору. Мина тем временем повернулась ко мне.

– Мой муж там. – Она подняла палец наверх. – Сейчас он им устроит. Знай, если ты не виновата, то я буду не я, если дам тебя посадить.

Инспектор выслушал коллег, затем повернулся к нам и попросил Зейнеп и Юсуфа выйти. Они посмотрели на Мину, и та кивнула утвердительно. Затем он обратился ко мне:

– Сотрудник мистера Алексиу и Руперт Томпсон подтвердили, что после того, как вы со всеми покинули яхту, на борт вы больше не поднимались. – Он как будто был расстроен.

– Значит, я могу быть свободна? – Я очень хотела услышать утвердительный ответ.

– Формально. Я все еще могу предъявить вам обвинения, поскольку все это выглядит так, будто вы специально отвлекали всех, в то время как Наталия Шатле грабила яхту. – Он перевел взгляд на Мину, и та молча подняла палец вверх.

– Подождите, я докажу вам, что я не преступница. Я знаю, где находятся часы той французской пенсионерки. – Брови инспектора поднялись от удивления. – Позовите сюда Зейнеп.

Я рассказала подруге, что в сейфе лежат часы, которые мне подарила Айрин, назвала шифр и попросила привезти их в участок. Все то время, пока мы ждали ее, я сидела в кабинете с Миной, полицейский куда-то вышел.

– Эти двое сказали тебе, что уезжают в Анталию? – спросила она, словно ничего не произошло и мы находились не в жандармерии, а в ресторане.

– Эти двое? Я знала только про Зейнеп.

– Юсуф и Зейнеп, они вместе уезжают, ни дня не могут друг без друга. Тебя пригласили на свадьбу?

– На свадьбу? Они что, вместе? – Я и обрадовалась, и разозлилась одновременно.

– А ты не знала? Если что, я тебе не говорила, она меня убьет, и муж не поможет. – Палец опять устремился вверх, видимо, это был рефлекс.

В кабинет вернулся инспектор Айтекин, и следом вбежала Зейнеп, в целлофановом пакетике лежали часы, которые мне подарила Айрин несколькими днями ранее. Моя подруга подтвердила, что часы были переданы мне в дар в ее присутствии, что я не хотела их принимать и что ее слова можно проверить, просмотрев видеозапись, поскольку все происходило на террасе отеля и там ведется видеосъемка. На этих словах телефон полицейского зазвонил, хозяин кабинета вытянулся в струнку и ответил. Говорил он на турецком и при этом все время смотрел на Мину, та улыбнулась мне и подняла палец вверх.

– Тамам, – произнес инспектор, отключился и повернулся ко мне. – Вы свободны, но не имеете права покидать страну. До тех пор пока ведется следствие и не будет арестована Наталия Шатле, вам надлежит находиться на территории Турции и желательно не покидать Фетхие. В случае, если вы решите уехать из нашей страны, вы будете арестованы незамедлительно. – Он снова говорил очень четко и официально, как в первые минуты нашего знакомства.

Я повернулась к Мине, ожидая ее гнева.

– Вот и отлично. Собирайся, дорогая, ты свободна, – скомандовала адвокат.

– Да как же свободна, если у меня вечером сегодня самолет? Мне в Москву надо! – Ситуация складывалась так, как я не ожидала, и паника снова охватила меня.

– Я все сказал, покиньте кабинет. – Инспектор встал и указал на дверь. – Вам нужно подписать кое-какие бумаги, но это позже, мы с вами свяжемся.

Уже на улице мы сели на лавку перед жандармерией. Мина звонила мужу и о чем-то с ним любезничала на турецком, хихикала и надувала губы, словно обижалась на что-то, затем переходила на писклявый детский голос и снова смеялась.

– Мне надо бежать. Если что случится, звони мне, я с тобой двадцать четыре на семь, днем и ночью. – Она махнула рукой и удалилась в сторону стоянки такси.

Зейнеп привычным уже жестом стала гладить меня по спине и успокаивать:

– Вария, они быстро поймают эту аферистку, вот увидишь, не успеют полопаться гранаты на деревьях, как ты уже окажешься дома. – Ее рука была очень теплой и родной.

– Ты почему мне не сказала, что замуж выходишь? – вспомнила я.

– Это тебе Мина сказала? – Она сжала губы в тонкую линию и посмотрела в ту сторону, куда убежала ее тетя. – Мы хотели тебе после завтрака сегодня рассказать и пригласить на свадьбу, правда, дату мы еще не выбрали. Прилетишь?

– Спасибо, я принимаю приглашение, может, и лететь никуда не придется; если они Айрин будут ловить долго, то, может, я и ребеночка твоего застану.

Зейнеп покраснела.

– Не торопи события, пока я только на свадьбу согласилась. Между прочим, думала две недели, но потом согласилась. Он такой заботливый.

– Кстати, где он? – Я вспомнила, что не видела Юсуфа с момента, как их выгнали из кабинета.

– Уехал в бар, у него перед отъездом много дел. Я его устроила барменом в свой отель. Правда здорово?

Я кивнула. На проявление более ярких эмоций сил уже не осталось. Надо было возвращаться в отель. Наверное, Павлик обрадуется, узнав, что мы никуда не летим.

– Так где мистер Лучников? – спросила я у Зейнеп.

– Ох, Вария, кажется, он уехал. Я видела, как он убегал с рюкзаком.

В носу защипало от подступающих слез, но я смогла с ними справиться.

Мы доехали до отеля на такси. Я поднялась в номер. Ни Павлика, ни его вещей там не было. На чемодане лежала записка: «Прости. Опять». Я села на кровать и разрыдалась. Как мне жить дальше, я не понимала. Я снова оказалась одинока, у меня не было друзей, меня опять предали, и денег почти не осталось. Впору возвращаться к тому плану, в котором я поднимаюсь на гору Бабадаг и прыгаю вниз.

Я сидела в номере до тех пор, пока снизу не позвонили. Это был представитель туроператора, который спросил, почему я не спустилась: за мной приехал автобус. Только тут я поняла, что не выселилась из номера, что меня никто не попросил его освободить. Я сказала злому парню, что не поеду в Москву, он спросил – почему, я соврала, что встретила тут парня и остаюсь с ним. Он помолчал какое-то время, а потом сообщил мне, что билеты сгорят и обменять их невозможно. Я сказала: «Ну и ладно, мой парень богатый». Во мне снова проснулся сарказм, которым я спасалась первые дни в этом отпуске и была рада, что способна шутить, пусть и сама над собой. Представитель туроператора пожелал мне хорошего пребывания в Турции и положил трубку. Через пару минут в номер постучали, это были Зейнеп и Юсуф.

– Вария, я договорилась с отелем, тебе разрешат остаться тут до завтра бесплатно, это наш тебе небольшой подарок, – сказала моя подруга, входя в номер.

– Спасибо большое, значит, сегодня мне будет где ночевать.

Я с ужасом представляла, как звоню матери и прошу у нее денег, но других вариантов у меня не оставалось.

– Хотите, я поговорю со своей матерью и она пустит вас в мою комнату? – Юсуф смотрел на меня из-под козырька кепки и грустно улыбался. – А мой младший брат поживет на чердаке нашего дома, там есть место для сна.

– Спасибо, Юсуф, я попрошу свою маму выслать мне денег и сниму тут что-нибудь.

– Вария, мы хотели бы пригласить тебя на ужин, ты не против? Мы платим, правда, Юсуф?

Тот поспешно закивал.

– Я с радостью принимаю приглашение. Где и во сколько?

Зейнеп и Юсуф пообещали прислать мне адрес и время и ушли.

Мне очень хотелось что-то подарить моим турецким друзьям, но денег у меня не осталось. Я открыла чемодан, достала оттуда платье, которое так нравилось Зейнеп. Оно было упаковано в целлофан и надето всего два раза, можно сказать – новое. Я решила, что подарю его подруге сегодня вечером, оно, конечно, ей немного длинновато, но она сможет его подшить. Затем я стала рыться в рюкзаке в поисках подарка для Юсуфа. На дне нашелся дорожный набор, состоящий из маски для сна и надувной подушки фирмы Samsonite. Это Павлик покупал себе в дорогу, но воспользоваться не смог. Набор был новым, и я решила преподнести это Юсуфу. Все свои дары я упаковала в пакет. От Зейнеп пришло сообщение с названием ресторана и временем нашей встречи. Оставалась еще пара часов, я решила, что потрачу их на прогулку. С пакетом в руках я вышла из номера и пошла к набережной, справа я увидела тот самый ресторан, в котором собиралась ужинать с друзьями. Место было отличное – на берегу, с красивыми мраморными столами и стройными официантами в жилетах. Я прошла мимо и направилась к парку. Нужно было позвонить матери и рассказать ей свои новости.

Мама долго не брала трубку, но затем все же ответила.

– Что-то случилось? – Голос ее не выражал никаких эмоций.

– Вообще-то да. И мне нужна твоя помощь. – Мать была единственным человеком, который в данной ситуации мог мне помочь, и я очень хотела, чтобы она пошла мне навстречу и поняла, что я в беде.

– Сюзанна говорила, что ты должна во что-то впутаться, предупреждала меня.

Я подумала, что, наверное, нет в мире вещей, которые бы ее удивили. Что бы ни произошло с ней или окружающими, она была предупреждена экстрасенсами.

– Ну, значит, еще лучше, не надо вдаваться в подробности. Мама, мне нужны деньги, у меня неприятности. – Я решила сразу перейти к сути. – Я тебе потом все верну, но сейчас мне срочно нужны деньги, иначе я останусь на улице в чужой стране.

– Ты разве еще не прилетела? – Она искренне была удивлена.

– Нет, и вернусь не скоро. Так вышло, что из-за проблем с законом я невыездная, понимаешь?

– Что? Ты кого-то убила?

Мне очень хотелось ей сказать, что Павлика, но увы, это было не так. Я в течение нескольких минут рассказывала матери обо всем, что со мной случилось: про Айрин, Павлика, Зейнеп, ее тетю, полицейского, Камиллу и Луи и всех остальных.

– Мама, завтра меня выселят из отеля и мне не на что будет жить, понимаешь? Помоги мне!

– Какая насыщенная жизнь у тебя, впрочем, нумеролог оказалась права во всем. Она предупредила меня, что весь этот отпуск закончится плохо. Я должна подумать.

Подумать на языке матери – это посоветоваться со своими шарлатанками, принять такое решение самостоятельно она не могла и не собиралась. Она отключилась, а я спустилась к морю, сняла кроссовки и села на них, потому что была осень – галька на берегу оказалась холодная. Все-таки Фетхие – невероятное место. Наверное, из всех вещей, которые помогли мне не умереть тут от депрессии и отчаяния, на первом месте была красота здешних пейзажей. Напротив берега виднелись горы и остров, на закате солнце до середины неба заливало все золотом, а когда оно скрывалось в море, то город погружался во все оттенки красного. Если у той ситуации, в которой я оказалась, и был плюс, так это то, что я по-прежнему смогу ходить на берег каждый вечер и провожать солнце.

Я опять стала думать про Айрин. Все же она не была продуманной преступницей, у которой давно заготовлен план. В случае с ограблением яхты она действовала по ситуации. Ничего в ее поведении не говорило, что это было продумано до мелочей. Она рисковала, потому что любой из нас мог вернуться на яхту за чем-нибудь, ее мог заметить Илькер, мы, в принципе, могли не пойти в ресторан, а остаться на борту. Она просто ждала подходящего случая и дождалась, рискнула и победила. А то, что благодаря этому Айрин разрушила чужую жизнь, я думаю, ее мало беспокоило. Я размышляла над тем, могла ли я ей хоть немного нравиться. Мне почему-то кажется, что да. Иначе зачем она потащила меня в салон на стрижку, купила мне платье, взяла с собой на яхту. Ведь она ни о чем не просила, не вплетала в свой план, не отвела мне никакой роли в ограблении. Думаю, ей было скучно, а я оказалась прекрасным вариантом для того, чтобы скрасить тоску. Ну, или она просто ко мне прониклась. Хоть убейте меня, но я все еще верю, что между нами возникла искренняя симпатия. Более того, я даже думаю, что, если бы Айрин попросила меня как-то помочь ей в ограблении, я сомневаюсь, что отказала бы ей – настолько она меня покорила.

Теперь что касается Павлика. Я решила, что этот человек раз и навсегда покинул мою жизнь, и не потому, что опять меня предал, а потому что я не чувствовала к нему ровным счетом ничего. Я исцелилась и от любви, и от ненависти. Абсолютно никаких эмоций ни в отношении него, ни к тому, что между нами было. Если уж совсем честно, я даже ощущала благодарность за то, что он самоустранился из моей жизни. Я, как выяснилось, сильная. Смогла пережить в первый раз, переживу и во второй. Где бы ты ни был, дорогой Павлик, я желаю тебе счастья. Спасибо, что ты повел себя именно так, а не иначе. От мысли, что мы могли быть сейчас вместе и снова пытаться построить жизнь, мне становилось тошно. Лучше уж одной. И наверное, это моя главная победа над собой, я теперь не боялась остаться одна. Я, возможно, еще не до конца научилась любить себя, но я точно знаю, что подонкам в моей жизни нет места.

Мой поток сознания прервало сообщение от матери. Привожу его тут дословно:«Дочь, я поговорила с Розой и Сюзанной, они и я считаем, что это твой урок, который ты обязана пройти. Подумай, для чего тебе это дано? Какие твои ошибки в прошлом привели тебя к тому, что ты имеешь сейчас? Ты и только ты должна со всем справиться, никто другой тебе не поможет. Роза считает, и я с ней согласна, что пришло время взять жизнь в свои руки и начать самой решать свои проблемы. Сюзанна того же мнения. Денег я тебе не дам».

Слезы полились по моим щекам, потому что я очень хотела, чтобы мать меня поняла и услышала, чтобы она сердцем почувствовала, что я оказалась в беде, что я могу сесть в тюрьму, умереть с голоду, замерзнуть на улице. Но она меня не услышала. Сердце, если оно у нее вообще было, от природы имело сбитые радары и слышало все что угодно, кроме родной дочери. Я разблокировала телефон и написала: «Пошла в жопу, мама». Встала, надела кроссовки и направилась в сторону ресторана, где меня уже ждали Зейнеп и Юсуф.

Я приветствовала своих друзей, позвала официанта и попросила бутылку самого вкусного и самого дешевого турецкого вина. Затем открыла пакет и начала раздачу подарков. Зейнеп была в восторге, она встала, подняла руку, на которой колыхалось мое упакованное в целлофан платье. Подруга вертела его и никак не могла успокоиться: «Вария, ну что за красота, как я тебе благодарна, спасибо большое». Она прикладывала его к плечам, прижимала рукой в районе живота. Подол, как и ожидалось, был ей длинным, но она этого не замечала.

– Я надену его в первый же вечер, как приеду в Анталию! Или нет, я оставлю его для дня рождения!

Такой искренней радости я не видела давно, и мне было очень приятно.

– А это тебе, Юсуф, надеюсь, пригодится.

Его глаза загорелись, он открыл сумочку, достал подушку и заулыбался. Этот человек был немногословен, но взглядом умел передать больше, чем некоторые – речью. Он надул подушку и надел на шею.

– Какая удобная! Спасибо! – Затем он достал маску для сна и надел на лоб.

Официант принес вино и разлил по бокалам.

– Не хочу оставлять тебя тут, как ты справишься? Ты все время впутываешься в неприятности! – Зейнеп грустно смотрела на меня.

– Я клянусь тебе – я научусь жить без приключений!

Остаток вечера мы провели, обсуждая Айрин и то, во что она меня втянула. Солнце давно скрылось за море, небо было залито оттенками бордового – это означало, что ночь почти наступила.

– Вария, у тебя есть на что жить? Куда ты завтра поедешь? – Мы уже прощались, но Зейнеп все не могла перестать заботиться обо мне.

– Моя мать вышлет деньги, я продлю отель или сниму новый, подешевле, – соврала я – и не потому что стремилась скрыть от подруги правду, а потому что хотела, чтобы она уехала со спокойным сердцем.

– Это хорошо, что твоя мама поможет тебе, это очень хорошо, но если что-то понадобится, ты мне звони! – Зейнеп стояла, прижав пакет с платьем к груди.

– Конечно. Если что, попрошу у тебя денег в долг, ты теперь богатая!

Зейнеп закивала, а меня вдруг осенило!

Перед отпуском я оформила на себя кредитную карту, мы с Павликом решили, что заграница – дело затратное, и так как у нас не было накоплений, то решили в качестве подстраховки оформить кредитку. Как я могла про нее забыть! Мне стало вдруг намного легче. Я ругала себя за то, что не вспомнила про нее до того, как позвонила матери. Погашать задолженность по кредитной карте требовалось ежемесячно, и мне было нечем это делать, но как минимум месяц или два я могла очень даже небедно жить в Турции. Я еще раз обняла друзей, мы утерли слезы и разошлись в разные стороны.

В лобби отеля меня остановила новая сотрудница, та самая, которую взяли вместо Зейнеп.

– Мадам, завтра до одиннадцати утра вам нужно освободить номер, если вы его не продляете, – любезно сказала она.

– Думаю, я продлю. Спущусь к вам через несколько минут.

Я ехала в лифте и размышляла, не взять ли номер побольше. Теперь я точно могла себе это позволить, пусть и в долг. В номере я принялась рыться в рюкзаке, кредитка должна была лежать в конверте, в котором мне ее выдали. Я помнила, что активировала ее в банке, а потом положила обратно в конверт и запихала в рюкзак. ПИН-код у меня и у Павлика на все карточки был один и тот же, в том числе и на этой кредитке. Я вытряхнула все содержимое, но карты не оказалось. И тут осознала: ее забрал Павлик. Это было еще одно напоминание о том, что я чуть не связала свою жизнь с малодушным подонком.

Я села на кровать и стала думать, что мне делать. Мать мне не поможет, у Викуши денег вечно нет, Павлик украл карту, оформленную на меня. Как решить эти проблемы – непонятно. Я подумала: если мать хочет, чтобы я прошла этот урок, значит, я его пройду. У меня были руки и ноги, светлая голова на плечах, я была здорова, а значит, я как-то справлюсь и с этим. Мыслила я именно такими категориями. Горизонт планирования сузился до одиннадцати часов следующего утра.

Прежде чем лечь спать, я позвонила в банк и попросила заблокировать мою кредитку, так как ее украли. От сотрудницы колл-центра я узнала, что «мошенники» не успели ею воспользоваться. Вот тебе, Павлик, подарочек напоследок. Я откинула одеяло, залезла под него прямо в одежде и уснула, словно никаких проблем в моей жизни не имелось.

Утром следующего дня я сняла постельное белье, аккуратно сложила его в углу кровати, бросила полотенца под раковину, собрала волосы в сливе душа и смыла их в унитаз. У меня не было денег оставить чаевые горничной, но очень хотелось как-то сказать спасибо. Влажными салфетками я вытерла пыль с тумбочек, затем открыла одну из них – там лежала фотография Павлика и Алины. Никаких эмоций она у меня не вызвала, я смяла ее и выбросила в мусорное ведро. Затем спустилась на ресепшен вместе с чемоданом и сообщила, что не буду продлевать номер. Последний раз я плотно позавтракала, смакуя каждый кусочек, взяла чемодан и направилась в сторону пляжа. Ни единой мысли о том, как дальше будет развиваться моя жизнь, у меня не было.

Проходя мимо кофейни, я увидела на столике книгу «Маленькие женщины» Луизы Мэй Олкотт. Я вспомнила, что несколько раз пыталась ее прочитать, но неизменно засыпала от скуки. Однако сейчас я никуда не спешила, планов у меня не было, и убить время за чтением представлялось неплохим вариантом. Я спросила у официанта, чья это книга, он пожал плечами. Я спросила, могу ли ее взять, он кивнул. Я спустилась на пляж, села на чемодан в тени лестницы, ведущей от набережной к морю, и стала читать. Книга была на английском, и да, она оказалась скучная. В какой-то момент ко мне прибежал рыжий пес. Я не особо разбираюсь в породах, но кажется, это золотистый ретривер. В Фетхие много бездомных собак, но в этом городе они не выглядели несчастными. Местные жители кормили их и заботились, у каждой собаки была бирка на ухе, говорившая о том, что она привита от всего и для общества не опасна. Этот пес удивил меня тем, что кто-то косметическим карандашом нарисовал ему брови. От этого взгляд собаки стал немного человеческим. Когда я с ним разговаривала, мне казалось, что он меня понимает. Я решила, что когда у меня появится собака, то она будет именно этой породы и я тоже стану рисовать ей брови. Потом я подумала, что не стоит ждать, и если эта собака бездомная, как и я, то можно взять ее себе и жить с ней под мостами или в заброшенных зданиях, нам будет тепло и не скучно. Я отложила книгу, притянула пса к себе, обняла и не заметила, как заснула.

– Милая, это моя собака!

Я вздрогнула от неожиданности, напротив меня стояла женщина лет шестидесяти пяти – семидесяти с ярким макияжем и в очень коротком платье, говорила она на английском.

– Что? – Я только проснулась и не совсем понимала, что происходит, расставаться с собакой, которую я обрела совсем недавно, мне не хотелось.

– Я говорю – это моя собака, и буду признательна, если вы ее мне вернете. – Она поправила на груди брошь в виде розы.

– Пожалуйста, забирайте. – Я поцеловала пса в лоб и разжала руки, которыми все еще его держала.

– Гектор, ко мне! Если ты не будешь меня слушаться, я улечу без тебя в Лондон! Ты знаешь, я слов на ветер не бросаю! – Хозяйка постучала костлявой рукой по бедру, но пес еще сильнее ко мне прижался. – Гектор! Я прошу тебя сейчас же отлипнуть от этой леди и пойти домой, я и так убила день на твои поиски! – Она поманила рукой, пес вилял хвостом, но уходить от меня не хотел.

– Кажется, я ему нравлюсь больше, – заулыбалась я, глядя на Гектора.

– Кажется, это так, но я люблю этого пса больше жизни и без него не уйду, даже если мне придется драться. – Англичанка заулыбалась и надела большие солнечные очки.

– Гектор, иди к хозяйке, не беспокойся за меня. – Я смотрела в грустные глаза нового друга, он потянулся и лизнул мое лицо.

– Почему вы сидите тут на чемодане? – вдруг спросила она меня.

– Это долгая история, – сказала я и стала руками отталкивать пса, который снова заползал обратно.

– Гектор, ты пойдешь домой, если я приглашу эту леди к нам в гости на бокальчик вина?

Пес начал бить хвостом по гальке, как будто понимал, о чем мы говорим.

– Мадам, я приглашаю вас в гости, другого выхода у вас нет. У меня имеется бутылочка отличного рислинга, в такую жару самое то. Заодно расскажете, как вы тут с чемоданом оказались.

– Думаю, нам понадобится ящик рислинга. – Я встала, намереваясь принять приглашение.

– Хоть два, я известная в этих краях выпивоха. Меня зовут Шарлотта. – Она протянула руку, на каждом пальце которой были кольца.

– Варвара, – протянула я свою.

– Это Гектор. Гектор, пожми леди руку.

Пес поднял правую лапу и положил мне в раскрытую ладонь. Брови его игриво поднялись.

Мы шагали по набережной, чемодан громко стучал колесами о брусчатку. Шарлотта шла на два шага впереди, а пес всю дорогу прижимался ко мне, словно боялся, что я сбегу. Минут через пятнадцать мы оказались около большого белого особняка, окруженного высоким забором, за ним торчали апельсиновые, лимонные и гранатовые деревья. Ветки ломились от урожая.

Шарлотта открыла калитку и жестом пригласила нас войти. Внутри была ухоженная территория, постриженный газон, на котором валялись гранаты и апельсины. По дорожке мы проследовали в увитую виноградом беседку. Хозяйка скрылась в доме, а мы с псом остались сидеть за столиком. Она появилась через несколько минут с большим подносом, на котором стояли запотевшая бутылка белого вина, два бокала на тонких ножках, оливки, орешки, крекеры и сыр. Шарлотта поставила все на стол, села напротив меня, налила по бокалу, сняла солнцезащитные очки, посмотрела на меня глазами с нарисованными стрелками как у Клеопатры и велела:

– Ну, рассказывай.

И я начала…

Дорогой дневник, я с крышей над головой – и все благодаря одной доброй собаке с бровями, которая, скрываясь от удушающей любви своей престарелой хозяйки, заприметила меня на пляже и пришла на помощь.

Нам с Шарлоттой понадобилось две с половиной бутылки вина, чтобы обсудить все те безумства, которые со мной произошли. Я все говорила и говорила, а в паузы, когда прерывалась на то, чтобы глотнуть вина, моя новая знакомая глубоко вздыхала и вставляла: «Ох, милая». Когда я рассказывала про записку от Павлика, Шарлотта всплакнула, ее стрелки размазались, но она быстро исправила это свернутой уголком салфеткой, глядя на свое отражение в металлическом подносе. Удивительным для меня было то, что в какой-то момент я поняла: я не жалуюсь, а просто пересказываю события, потому что меня об этом попросили. Я даже получала какое-то садо-мазо-удовольствие, вспоминая последние дни, потому что наконец-то до меня дошло, что все это произошло со мной. Я впервые в жизни действительно жила, пусть это было и непросто, а местами и опасно. Шарлотта заметно поплыла от вина к концу истории, положила свои унизанные кольцами и браслетами руки на стол и сказала:

– В общем, так, милая, никуда я тебя не отпущу, и сегодня ты ночуешь тут. Гектор, ты не против?

Пес поднял брови и завилял хвостом.

– С той стороны виллы есть домик, я поселю тебя там, сегодня ты будешь спать на самом удобном матрасе в Турции, а дальше решим, что с тобой делать.

Я совершенно не возражала, потому что находилась в том положении, когда выбирать было не из чего.

– Я вам очень благодарна. Наверно, еще неделю назад я отказалась бы, но сегодня у меня нет ни денег, ни сил для гордости. – Я встала, меня слегка качало. Время было не позднее, но я очень хотела спать.

– Я, как ты заметила, выгляжу заметно младше своих лет, – тут она выдержала паузу, воспользовавшись которой я согласно закивала, – и вообще полна сил и энергии, но вот сон у меня как у старухи. То могу всю ночь проспать, то просыпаюсь каждый час. Какой будет сегодняшняя ночь – знает только Всевышний, поэтому если ты вдруг проснешься раньше, то будь любезна, не буди меня, пока я сама не встану.

Я положила руку на сердце и кивнула. Голова опять закружилась.

Мы вышли из беседки и вдвоем дотащили мой чемодан до домика, который по факту оказался просторным домом с кухней-гостиной и спальней. Внутри был какой-то свой невероятный мир. На стенах висели картины и старинные фотографии, стояла полка с виниловыми пластинками, а рядом – тумбочка с проигрывателем. Мебель оказалась не новая, но очень красивая. Воздух вкусно пах стариной, но никакой затхлости не было и в помине. На окнах висели шторы и тюль, повсюду стояли какие-то вазочки, статуэтки, книги.

– Этот дом появился первым на этом участке. Я жила в нем и руководила строительством виллы. Турки – прекрасные люди, но иногда любят схалтурить. Они совершенно не считаются с пунктуальностью и перфекционизмом. Однажды я даже подралась тут с одним. Он весь мой мрамор залил краской и сказал, что так и было. Представляешь? – Она рылась в шкафу в поисках чистых полотенец. – Иначе я не могла, понимаешь? Я на эту виллу всю жизнь копила, теперь вот каждое лето сдаю ее посуточно, а сама живу в этом домике, – она достала белоснежные пушистые полотенца, – а когда сезон заканчивается, перебираюсь обратно и остаюсь на вилле до апреля. В Лондон я летаю редко.

– А кем вы работали? – Мне стало интересно узнать про мою спасительницу побольше.

– Работала? Милая, работают глупые и некрасивые, а я, слава богу, не такая. Я ни дня не работала. Хотя нет, как-то папенька хотел, чтобы я встала за кассу его пекарни, так я выдержала ровно один день и сбежала. – Все это время она ходила по дому, что-то поправляя.

– А как же удалось накопить на виллу? – Я надеялась, она от меня отмахнется, потому что выпитое вино буквально вырубало меня.

– Это я расскажу как-нибудь в другой раз! – прокричала она из туалета. – В унитазе кнопка западает, нажимай ее несколько раз, пока вода не перестанет бежать.

– Хорошо, спасибо вам большое. – Я испытывала к этой женщине огромную благодарность за то, что она для меня делала в данную минуту.

– Совершенно не за что. Просто сезон уже закончился, туристов нет, вилла пустая, до вылета в Лондон я побуду в ней. Переночуешь сегодня тут, а может, даже и поживешь какое-то время. Посмотрим. Если бы сезон был в разгаре, то я бы тебя сюда ни за что не позвала. – Она пожелала мне спокойной ночи и ушла.

Я обошла дом, немного порассматривала фотографии, но потом все же решила лечь спать. Только на две минуты забежала в душ, а затем с мокрой головой завалилась в кровать и уснула в ту же секунду. В том безумии, в котором я пребывала последние дни и даже недели, я особенно ценила минуты счастья и покоя, которые были сейчас.

Утром я проснулась от головной боли, на часах было девять утра. К моему удивлению, Шарлотта уже не спала и собирала в саду апельсины. Я быстро умылась, оделась, причесалась и вышла к ней.

– О! Как тебе спалось, милая?

На звук ее голоса примчался Гектор с мячиком во рту.

– Очень хорошо, а как вам? – Я потирала виски, чтобы унять боль.

– Спала как младенец. Если бы Гектор не начал гонять в саду кошек, спала бы еще дольше. – Она положила в полную корзинку два огромных апельсина и пошла к вилле. – Приглашаю на завтрак. Ты ведь не одна из тех особ, которые не любят завтракать?

– Я одна из тех особ, которые только завтракают и больше не едят в течение дня, – не соврала я.

– Вот и правильно. Секрет моей стройности в том, что на завтрак я съедаю ведро еды, в обед – чашку, а на ужин – ложку.

– И что у нас сегодня на завтрак? – Я была рада тому, что наконец-то у меня будет не еда из отельного буфета.

Моя спасительница остановилась, подумала и перечислила:

– Тосты с джемом, яйца, сыр, оливки и апельсиновый сок. – Она подняла корзинку с апельсинами.

– А кофе?

– Само собой разумеется.

После завтрака, который показался мне самым вкусным в жизни, мы уселись в беседке, и Шарлотта сообщила мне, что она долго думала, как ей поступить со мной, но, посоветовавшись с Гектором, решила предложить мне кров взамен на то, что я стану присматривать за домом и помогу заселиться тем, кто снимет дом в то время, пока она будет решать свои дела в Лондоне. Я с радостью согласилась, в моей ситуации это было лучшее предложение из всех возможных.

– Я, конечно, рискую, все же я тебя не знаю, но интуиция говорит, что я поступаю правильно. Ты же меня не подведешь?

Я отрицательно замотала головой.

– И еще одно: тебе придется позаботиться о Гекторе, пока меня не будет. Ты же не против?

– Буду только рада! – согласилась я. – Благодаря этому псу я имею крышу над головой. Кстати, почему ты рисуешь ему брови?

– Ох, милая, он все время сбегает, искать его – такое мучение. Вот ты, например, помнишь, какого цвета у него ошейник? Говори не подсматривая! – строго велела она.

– Черный с металлическими шипами!

– Розовый со стразами. Я специально купила такой заметный, но люди все равно его не замечали. Когда я выхожу на улицу и спрашиваю, не видел ли кто собаку в розовом блестящем ошейнике, – никто не видел. Зато когда я придумала рисовать ему брови, то проблема решилась моментально. На них все обращают внимание, и буквально каждый встречный скажет тебе, где видел Гектора. Правда, я гениальная? – Она заулыбалась. – Если он убежит, то иди туда, где люди кого-то фотографируют. С вероятностью восемьдесят процентов это будет наш беглец.

– А куда же он все время бегает? – Я почесала пса, который снова прибежал к нам с мячом.

– Да кто его знает. В последний раз вот тебя нашел. Я бы, конечно, больше обрадовалась молодому любовнику, но ты тоже неплохая находка.

Затем мы с Шарлоттой полдня загорали в саду, читали новости, слушали музыку, пили турецкий чай, обсуждали турецких мужчин и вообще вели себя как подружки в отпуске. На виллу меня еще ни разу не пригласили, но я не просилась. Мне было достаточно домика и сада. Я чувствовала какую-то неловкость от внимания Шарлотты, но каждый раз отгоняла это чувство, говоря себе, что иногда люди бывают добрыми просто так. Тем более англичанка взяла меня, по сути, на работу, только вместо оплаты предоставляла крышу над головой.

После обеда позвонила Зейнеп.

– Вария, какая-то сумасшедшая бабка звонила в отель утром и спрашивала, не дебоширка ли ты! Ты опять во что-то вляпалась? – Ее голос был строгим.

– Нет, мне предложили работу, наверное, это была моя работодательница. – Хотя сомнений в этом у меня не было.

– Девушка из отеля заверила ее в том, что ты самый порядочный жилец, что даже сама убралась в номере, когда съезжала. Ты и правда так сделала?

– Ага, мне хотелось как-то успокоиться, а уборка всегда меня умиротворяет.

– Как здорово, со мной такого не бывает. Ненавижу убираться. А какую работу ты нашла?

– Я буду следить за виллой одной пожилой англичанки. В сезон она живет тут и сдает дом посуточно. А не в сезон заселяется в нее сама. Но сейчас у нее возникли какие-то дела в Лондоне, и она улетает, а меня попросила пожить в домике для гостей. А в случае, если объявятся жильцы, проследить, чтобы они не разнесли ее виллу, – пересказала я.

– Как зовут хозяйку виллы? – Я услышала, как Зейнеп вырвала лист из блокнота.

– Шарлотта, фамилии не знаю.

– Шарлотта Эванс? – Зейнеп смяла лист на той стороне связи.

– Ты ее знаешь?

– Конечно, знаю, ее знают все. Она, когда строила свою виллу, свела с ума все побережье. Она буквально вынудила своих соседей продать ей участок, чтобы разбить свой сад, а потом еще и побила строителя. Об этом говорили во всех криминальных новостях, рабочий даже хотел подать на нее заявление, но она откупилась. Денег у нее тьма, – резюмировала моя подруга.

– Вот это да! Думаешь, стоит отказаться? – Я засомневалась в своем решении.

– Не думаю. Подруга моей тети хорошо с ней знакома, она считает, что у Шарлотты слишком завышенные требования к окружающим, а в остальном она неплохой человек. Ее собака с бровями еще жива?

– Конечно, жива, она, собственно, нас и познакомила. – Я была в шоке оттого, что моя новая знакомая – местная знаменитость. – А как ты устроилась? Как новое место?

– Ох, рано говорить, пока ничего не нравится, но это потому, что я не люблю перемен. Спроси через неделю. – Она кому-то что-то сказала на турецком, затем снова обратилась ко мне: – Все, мне пора бежать. Дела!

Мы попрощались. Я пошла к себе в домик. В отличие от Зейнеп у меня особо дел не было, и я решила послушать виниловые пластинки. Я вытащила первую попавшуюся – это была Джули Лондон. Игла опустилась на диск, и из колонки сквозь легкие поскрипывания послышался божественный голос. Я легла на диван и стала опять анализировать происходящее.

Я не то чтобы проводила прямые параллели между моей матерью и Шарлоттой, но они, хочешь не хочешь, вырисовывались. Одна женщина, которой по логике вещей сам Бог велел мне помогать, решила этого не делать, а другая, совершенно мне незнакомая, наоборот, протянула руку помощи, особо не задумываясь об этом. Я по-прежнему не верю во всякие кармические штуки, но думаю, что если бы верила, то однозначно решила бы, что Вселенная вниманием Шарлотты компенсировала мне безразличие родной матери.

К другим новостям. В моей жизни снова появился Павел Дмитриевич. Я о нем не писала не потому, что мы с ним прекратили сеансы, а потому, что у него на меня не было времени, или наоборот. Но я продолжала исправно посылать ему свои записи, все же причина возникновения моего дневника – именно Павел Дмитриевич. И поскольку сейчас моя жизнь обрела временную стабильность и бесперебойный интернет, я написала своему психологу сообщение с предложением провести сеанс. К моему удивлению, он быстро согласился и назначил встречу на 16:00. Минута в минуту я начала видеозвонок в скайпе, и через несколько секунд мне ответила незнакомая девушка.

– Вы Варя? Конечно же, вы Варя! Я вас такой и представляла! – затараторила симпатичная незнакомка.

– Вы кто? – Я бы подумала, что ошиблась, но девушка называла меня по имени.

– Я Света, девушка Павла. Он от тебя в восторге, так много о тебе говорит, я даже иногда ревную. Я втихаря прочитала пару писем от тебя. Какой же мудак этот твой Павлик! Ты там держись, слышишь?

Я могла только молча моргать.

– Павел опаздывает, не говори ему, что я ответила на звонок, ладно?

– Он увидит в истории звонков.

– Он? Не смеши меня, он совершенно ничего в этом не понимает. Я ему все настраиваю: и почту, и приложения для банка. Он, конечно, гениальный в чем-то, но в чем-то и тупой. – Она скривила личико. – Ужасно жаль, что скоро ваши сеансы закончатся. Он же до тебя ненавидел всех, в себя не верил. А когда ты ему написала, что его сеансы спасли тебе жизнь, то буквально воспрянул. – Незнакомка все говорила и говорила.

– Что-то не помню такого, чтобы говорила ему, что он спас мне жизнь, и я… – Не успела я договорить, как она перебила меня:

– Он вернулся, я отключаюсь. Позвони ему опять и ни в коем случае не говори, что я с тобой общалась, он меня убьет! – На этом связь оборвалась.

Получается, мой психолог вообще-то не такой уж в себе и уверенный! Странно, что все это время я не думала о нем как о человеке, даже на его красоту перестала обращать внимания, видела в нем только специалиста. Времени рассуждать не было, и я снова набрала его в скайпе. Павел Дмитриевич был очень серьезным, как всегда. Сказал, что рад меня видеть, возмутился тому, что письма мои такие объемные, что ему приходится отменять тренировки, чтобы их читать. На все на это я улыбалась, потому что знала, что он лукавит. Я рассказала ему про мать и Шарлотту, про то, как Павлик снова кинул меня, что теперь у меня есть временный дом и что я невыездная. Он долго чесал свою щетину, а потом вдруг выдал:

– Варвара, вы очень сильная, все это время вы делали все правильно. С моей помощью или без, вы смогли вытащить себя из такой эмоциональной ямы, из которой никто бы не выбрался. Начните собой гордиться! – В эту минуту со мной говорил как будто другой психолог.

– Я, конечно, попробую… – начала я, но он опять перебил:

– Вы очень сильная, у вас все получится, главное сейчас не сорваться снова в эту бездну отчаяния. – Он наклонился к камере, и его лицо заняло весь экран. – Вы понимаете?

– Не совсем…

– Вы понимаете, когда мы с вами начали, я вам честно скажу, боялся, что не смогу помочь, но вы справились. Я теперь, объективно говоря, вам не нужен, вы сами научились делать выводы и правильно расставлять приоритеты. Вас опять предали, но вместо того чтобы выть, как раньше, вы совершенно спокойны! Это ли не победа?

Я с ужасом начала думать, что он от меня сейчас откажется, а я к этому не готова.

– Подождите! Только не бросайте меня, Павел Дмитриевич! – Я запаниковала. – Я не смогу сама. Я же только этими письмами вам и спасалась!

– Я вас не бросаю, успокойтесь, я буду с вами так долго, как нужно. А точнее, еще пять занятий – именно столько нам с вами осталось. – Он отклонился назад, и я снова видела его по пояс за столом, в пиджаке и рубашке. – Я всегда найду для вас время. Теперь психолог вам нужен не так часто, как в первые дни.

Мне стало легче оттого, что я снова не одна.

– Скажите, я смогу когда-нибудь снова полюбить? – Раз мы были с ним так честны сегодня, то я решила, что пришло время задавать те вопросы, которые меня на самом деле волнуют.

– Конечно. Просто дайте себе время, а еще лучше – начните строить личную жизнь для начала без любви. – Он снова заговорил с теми интонациями, с которыми записывал сторис у себя в соцсетях.

– Это вы сейчас о чем? – Я опять начала строить между нами стену.

– Когда у вас в последний раз был секс? – Вопрос получился в лоб, очень конкретный.

– Давно. Наверное, за неделю до того, как меня бросили… – Меньше всего я думала сейчас о сексе.

– Вас когда-нибудь трахали так, чтобы ноги потом тряслись?

Я была в таком шоке от его интонаций, что не смогла ничего ответить. Безусловно, я получала много удовольствия от сексуальной жизни с Павликом, да и до него тоже не сидела без дела, но вот чтобы ноги тряслись – такого не припоминала.

– Вы вся состоите из запретов самой себе, перестаньте это делать. Я не призываю вас отдаться первому встречному, но поверьте, хороший секс еще никому не помешал.

В это время в дальнем углу комнаты, из которой вещал Павел Дмитриевич, появилась фигура его девушки, она стала показывать мне большой палец вверх, мол, дело психолог говорит. Затем так же тихо удалилась.

– То есть я должна ходить на свидания? Я правильно понимаю? – До меня все никак не доходило.

– В целом, да, но хотя бы просто начните куда-то выходить, общаться с мужчинами, разбудите в себе женщину. Понимаете, о чем я? – Он снова наклонился и заполнил собой все пространство экрана. – Помните, я дал вам задание начать разговор с незнакомцами, тогда вы, кажется, с этим справились.

– Еще как справилась, один из этих незнакомцев теперь мой друг, – заулыбалась я.

– Вот и отлично, даю вам новое задание: пофлиртовать с кем-то, а еще лучше – сходить на свидание. Пока не исполните, встречу мне не назначайте. Все понятно?

Я закивала, в конце концов, он был прав. Я выглядела так хорошо, как никогда в своей жизни, а значит, имела полное право пользоваться этим.

– До свидания, Варвара, я в вас верю. – На этих словах Павел Дмитриевич откинулся назад.

Обычно в эту минуту я отключалась, но в этот раз я почему-то помедлила. Мой психолог тоже не прервал связь. Вместо этого он отъехал на кресле, встал, и я увидела, что сверху он был в пиджаке и рубашке, а снизу в трусах или даже без них – точно я сказать не могла: края одежды закрывали его интимную зону. Он пошел в центр комнаты, что-то напевая. В кадр вплыла его подружка и поцеловала его в губы.

– Ты у меня такой молодец, я думала, не дождусь окончания твоего сеанса. – Она повалила его на диван.

На этом я нажала «отбой». Наблюдать дальше было уже неприлично.

Новое задание оказалось сложнее предыдущего, но я решила, что обязательно его выполню. В дверь постучали – это оказалась Шарлотта, на лицо она нанесла какую-то темно-зеленую маску, на голове красовался огромный тюрбан, одета хозяйка виллы была в халат-кимоно.

– Милая, я помню, что ты только завтракаешь, но, может, все же согласишься со мной перекусить? Я приготовила совершенно потрясающий нисуаз. – Она закатила глаза. – И он у меня не с консервами, как у тех, – она махнула в сторону ресторанов на набережной, – а с тунцом на гриле! Ты обалдеешь.

Я и правда обалдела – и от салата, и от уровня заботы. Я начинала любить свою жизнь, и мне это очень нравилось.

Дорогой дневник, я все узнала. Шарлотта оказалась весьма предприимчивой женщиной, которая все свое состояние сколотила на отношениях с мужчинами. Вчера мы с ней решили повторить наши винные посиделки, она снова накрыла стол в беседке и там, под засохшими ягодами винограда, вкратце поведала мне свою историю.

Родилась Шарлотта в Ливерпуле, ее семья владела небольшой пекарней, денег от которой вполне хватало на жизнь. Родители искренне хотели, чтобы дочь пошла по их стопам и продолжила семейный бизнес, но Шарлотта от такой перспективы готова была «залезть в печь вместо булок и сгореть там дотла». Она проработала с родителями ровно один день, а вечером вытащила из кассы всю выручку и уехала в Лондон, где устроилась певицей в джаз-бар.

– Пела я вообще-то не очень, но была очень симпатичная, на меня приходили скорее смотреть, чем слушать. А я и рада была. Каждый день наряжалась, как рождественская елка. – Она смеялась, когда вспоминала свое джазовое прошлое.

– А где же ты брала наряды? – Я закусила вино сыром, в котором моя новая подруга разбиралась так же хорошо, как и в алкоголе.

– Девушка нашего пианиста работала костюмершей в театре, и она периодически что-то приносила. Иногда я перешивала старые вещи, на Новый год сшила платье из скатерти и старых штор – в общем, выкручивалась как могла, – рассказывала она и рисовала брови Гектору, который смиренно терпел эту пытку макияжем.

– А вот я никогда не умела одеваться, у меня вкус к вещам начисто отсутствует, – призналась я.

– О, милая, это заметно. Я уже видеть не могу эти футболки и шорты, ты выглядишь как маляр, который каждое утро идет красить заборы. – Она дорисовала брови и длинными пальцами чистила грифель от собачьей шерсти.

– И сколько же ты пела? – В этот вечер я планировала говорить о ней, а не о себе.

– Недолго, однажды в бар зашел Чарли и влюбился в меня. Он был таким молодым и глупым, но в то же время богатым. Я за три секунды обаяла его. Понимаешь? – спросила она, застегивая косметичку.

– Не совсем…

– Во времена моей молодости девушки были невероятно скромными, терпеливо ждали, когда к ним кто-то посватается. Если этого не случалось до двадцати четырех, то потом тебе уже точно ничего хорошего не светило. В лучшем случае – вдовец или старик. – Она снова налила нам вина.

– А ты была не такая?

– Конечно. Я подошла и спросила: «Я тебе нравлюсь? Если да, то позови меня на свидание да побыстрее, а то тебя опередит кто-нибудь другой». Представляешь? Он чуть стакан с виски не уронил. – Она засмеялась своим хриплым голосом.

– Да ты произвела сексуальную революцию в Лондоне!

– Еще какую! Чарли в тот же вечер пригласил меня на свидание, а уже через месяц сделал предложение. Правда, его отец выбора не одобрил и… – Она мечтательно уставилась куда-то сквозь крышу беседки.

– Что и? – Мне не терпелось узнать продолжение.

– И предложил мне денег за то, чтобы я отказалась от Чарли и разорвала помолвку. – Она принялась поправлять прическу – это, как я заметила, Шарлотта делала, когда нервничала.

– Но ты отказалась?

Она посмотрела на меня, вздохнула, выпила вина и продолжила рассказ:

– Нет, я взяла деньги. Но попросила в два раза больше. Потом еще через месяц я написала отцу Чарли, что беременна и готова прервать беременность, если он снова поможет мне деньгами. – Она смотрела на меня и ждала реакции.

– И ты сделала аборт? – Я точно помнила, что во времена молодости Шарлотты это была очень болезненная и опасная процедура.

– Да нет же, милая, я обманула его отца. Я наврала, я не была беременна. Просто понадобились еще деньги, понимаешь? – Она достала из-под стола пятилитровую бутыль с водой, налила полный стакан и выпила.

– Вот это да! Но ты же сказала, что и первая сумма была приличной? Ты что, все быстро истратила?

Шарлотта налила и мне воды и пододвинула стакан.

– Хочешь никогда не болеть от похмелья? На каждый выпитый стакан вина выпивай столько же воды. А если хочешь не опьянеть, после каждого бокала вина выпивай два стакана воды – золотое правило! – Она жестом показала, чтобы я выпила. – А деньги я потратила частично на квартиру, которую сняла в самом центре, ну, а большая часть ушла на маленькое кафе. Представляешь?

Я пила воду, не отводя от нее взгляда.

– Кафе? Вот это поворот! – Я поставила стакан на стол, и она тут же налила новый.

– Да. Девушки в мое время не открывали кафе, а я открыла. Там подавали самый вкусный кофе, сэндвичи и салаты, ну и, конечно, из-под полы я разливала виски и подавала его в красивых фарфоровых чашках. Лицензия на алкоголь стоила очень дорого.

– И твое кафе приносило прибыль? – Я смотрела на нее и думала, что, наверное, ее жизнь можно экранизировать.

– Я придумала такую штуку: стала говорить своим одиноким подружкам, что у меня в кафе бывают самые завидные женихи, а всем неженатым мужчинам рассказывала, что у меня собираются самые симпатичные подружки. Представляешь? – Она почти всегда добавляла этот вопрос в конце какого-нибудь спича.

– И что? Сработало?

– Еще как, ко мне стали приходить для того, чтобы познакомиться. Начиная с двух часов дня ни одного свободного стола. – Она провела рукой так, словно мы сидели с ней в ее кафе.

– Получается, ты была свахой! – Я еле вспомнила это слово на английском.

– Да, именно так, и горжусь этим. Знакомиться тогда было совершенно негде, а тут я со своим кафе. Там за «чашкой чая», – она повесила в воздухе кавычки пальцами, – зародилась не одна семья.

– А как же Чарли? – вспомнила я.

– Чарли я подарила свою невинность, а это, между прочим, дорогой подарок. Тем более в то время. – Она откашлялась и налила вина.

– Вы с ним больше не виделись? – Мне было грустно, что эта история заканчивалась.

– Как же не виделись? Я потом еще много лет была его любовницей. – Она заулыбалась.

– Чего? – Такого я точно не ожидала.

– Он очень удачно женился на дочери угольного магната и сделал карьеру и в бизнесе, и в политике. Мы снова встретились несколько лет спустя, и он приударил за мной. Никакой обиды у него не было. Я согласилась стать его любовницей при условии, что он не уйдет из семьи и не станет требовать от меня выйти за него. – Она отпила вина, а следом выпила воды.

– Потому что ты его не любила? – Я с недавних пор не очень хорошо относилась к женщинам, которые спали с несвободными мужчинами, но в данном случае Шарлотта поступала как будто порядочно.

– Нет, просто он был у меня не один такой, понимаешь? Я в то время хотела быть как мужчины: спать с кем хочу, жить как хочу, – а общество пыталось заставить меня сидеть клушей в дамском салоне. Я решила, что лучше умру! – Тут моя собеседница встала и сказала, что ее технология потребления вина имеет один минус: часто приходится бегать в туалет. Она извинилась и ушла в дом.

Я осталась в беседке с Гектором, брови которого были ярче и более изогнутыми, чем обычно.

Шарлотта определенно мне нравилась, а я нравилась ей. Никакой разницы в возрасте я не ощущала. Она жила так же энергично, как сорок или пятьдесят лет назад, совершенно не хотела мириться с реальным возрастом и делала все, чтобы оставаться молодой и подвижной. Три раза в неделю в саду, обтянутая в трико и боди, она занималась йогой и гнулась так, как я в пять лет не смогла бы. Ежедневно она наносила на лицо маски, пила масло черного тмина и считала его панацеей от всего, даже иногда за завтраком заставляла и меня выпить ложечку. Также заботилась Шарлотта и о своем «умственном здоровье». Я узнала, что для того, чтобы не «стать маразматичкой», она учила итальянский и турецкий, слушала аудиокниги так громко, что иногда я слышала их сидя у себя. А еще она отгадывала кроссворды, которые, видимо, закупала пачками в Лондоне. Кроме всего, Шарлотта не хотела уходить с «брачного рынка» и исправно ходила на свидания. В Телеграмме она состояла в чате, где все пенсионеры Фетхие и близлежащих городов списывались на самые разнообразные темы, в том числе искали тех, с кем можно сходить на свидание. Чат назывался «Вечно молодые». Иногда Шарлотта показывала мне старичков, которые звали ее на ужин, но каждый раз она сокрушалась, что просто пить чай и говорить о жизни ей неинтересно. Она все еще была актуальной для непристойностей – это ее цитата. Другими словами, Шарлотта искала себе кого-то помоложе, кто «этим местом не только писает пятнадцать раз за ночь».

– Главное правило моей жизни было таким: каждый последующий мужчина должен быть богаче предыдущего. – Она вернулась из дома, одетая в длинное вязаное пальто. Была осень, и после заката становилась холодно.

– Ты говорила, что не работала ни дня в своей жизни, а сама открыла кафе, – вспомнила я ее слова про то, что работа – для глупых и некрасивых.

– Да разве это работа? Это было чистое удовольствие. Понимаешь? – Она снова наливала нам вина.

– А что стало с твоим кафе? – Я отпила вина, а следом воды.

– Мой бизнес погубили проститутки, они прознали про то, что в кафе «У Шарлотты» бывают состоятельные парни, и начали туда ходить толпами. Понимаешь? – Она натянула рукава на кисти рук и зажала их под мышками, я все еще сидела в «футболке маляра».

– И ты его закрыла?

– Нет же. Сначала я долго боролась с этими гулящими, но когда стало понятно, что все уважающие себя девушки обходят мое кафе стороной, я решила его закрыть. И тут один делец – а я думаю, что он попросту сутенер, – предложил выкупить мое заведение, и я согласилась. Представляешь? – В ее интонации было столько удивления, будто она только что получила это предложение о продаже кафе.

– Выгодная получилась сделка? – Я стала думать, что мне нужно или утепляться, или заканчивать беседу.

– Еще как! Я смогла купить две квартиры. В одной поселилась, а другую стала сдавать. – Она подняла бокал. – Давай-ка прикончим остатки и разойдемся, мне там написывает в чате какой-то ухажер, кажется, ему в районе шестидесяти, есть шанс устроить веселенькое свидание.

Мы чокнулись, залпом выпили сначала остатки вина, а потом по стакану воды и разошлись по своим домам.

Каждый вечер, как я уже говорила, становилось холодно. Теплой одежды у меня не было и денег на нее тоже, впрочем, как и на еду. Пока я питалась за счет Шарлотты, то, что ела она, ела и я. Завтраки у нас были каждый раз разные и обильные, на обед мы ели салат и рыбу, фрукты из сада, орехи и пили кофе, а иногда уже и вино. Ужин всегда был очень скромным: как правило, куриный бульон и маленькая порция овощного салата. В целом, я уже привыкла к этому режиму и продолжала худеть. У меня торчали кости таза, и мне это, честно сказать, нравилось: до этого я их у себя не наблюдала. Лицо мое тоже уменьшилось, отчего шея стала казаться длиннее. Но были и минусы – грудь и задница исчезли окончательно.

Гектор как-то незаметно перекочевал ко мне в дом, но Шарлотта даже не заметила этого. Пес ежедневно облизывал меня в семь утра, сообщая о том, что пора вставать и общаться с ним. Вечерами мы вместе слушали джаз, и я ему подпевала, особенно он любил, когда мы с Джули Лондон дуэтом исполняли Fly Me to the Moon. Гектор вилял хвостом и скулил, порываясь стать третьим в этом певческом тандеме. От него было много шерсти – каждый день я пылесосила и ковры, и мебель и с первого же вечера начала его вычесывать массажной щеткой, которую нашла в ванной. Свои волосы я по-прежнему успешно укладывала руками.

После истории с Айрин я дала себе слово не очаровываться людьми и по возможности проверять все, что они мне говорят. Поэтому, вернувшись в дом, стала искать в интернете информацию о Шарлотте. И каково же было мое удивление, когда я обнаружила, что моя соседка оказалась весьма популярной персоной в Англии. Я нашла несколько статей, посвященных ей как самой активной феминистке своего времени. Шарлотта и правда была очень красивой: на одной черно-белой фотографии она позировала газетным фотографам в мужском костюме и с сигаретой во рту, на другом, уже цветном, изображении она была в красном платье, которое обтягивало ее стройную фигуру. Я нажала на ссылку под картинкой и провалилась в статью, в подробностях излагающую ее жизнь. Автор сравнивала Шарлотту с Матой Хари, говорила, что если вдруг англичанам понадобится шпионка, способная соблазнить кого угодно, то следует идти именно к ней. В статье перечислялись высокопоставленные покровители, с которыми, по мнению автора, мисс Эванс имела не только деловые отношения. Но самое большое удивление у меня вызвало то, что у Шарлотты была дочь! За эти пару дней мы говорили на самые разнообразные темы, но она ни разу не упомянула о том, что у нее есть ребенок. Моя соседка оказалась полна загадок. Радовало то, что в отличие от Айрин рассказ Шарлотты подтверждался фактами.

Кстати, про Айрин. Сегодня мне звонил старший инспектор Айтекин и просил прийти к нему для беседы. Я запаниковала, но он тут же поспешил меня успокоить, сказав, что это исключительно формальность и он хотел бы просто кое-что уточнить. Я позвонила тете Зейнеп, та выслушала меня, а потом попросила дать ей пару минут. Спустя полчаса она перезвонила и сообщила, что мне ничего не грозит, это действительно будет просто беседа, меня не возьмут под стражу, но и из страны все еще не выпустят. Я поблагодарила Мину и, как всегда, услышала в ответ: «Я с тобой двадцать четыре на семь, звони в любое время, кроме выходных и позднего вечера». Я хотела возразить, что она сама себе противоречит, но не стала.

И последнее. Я все еще не выполнила задание Павла Дмитриевича и не сходила ни на одно свидание. Я решила, что моим проводником в мир мужчин должна стать Шарлотта, в конце концов, она в этом знала толк и имела колоссальный опыт. Этот вопрос я планировала обсудить с ней на следующий день после визита в жандармерию. Сомнений, что она мне поможет, у меня не было.

Дорогой дневник, я совершенно точно насолила чем-то мирозданию, поскольку все происходящее со мной напоминает мне «Шоу Трумэна». Иногда мне кажется, что рано или поздно к моим ногам с неба упадет софит и я пойму, что вся моя жизнь – одно большое реалити-шоу, в котором я главная героиня. Но до тех пор, пока осветительные приборы с неба не посыпались, я буду пробовать не сгинуть в пучине событий. Но обо всем по порядку.

День наш начался с завтрака. Шарлотта держалась необычайно мило, а все потому, что знала, что в одиннадцать мне надо быть у инспектора Айтекина. Она в красивом халате, подол и рукава которого были богато расшиты бисером, носилась вокруг меня, подливая кофе и намазывая тосты джемом.

– Не беспокойся, моя милая. Я не дам тебя в обиду. – Она села напротив. Волосы от какой-то маски блестели в утреннем солнце.

– Вдруг они поймали Айрин и она сказала им, что я была с ней в деле? – Я отпила кофе и сморщилась оттого, что он оказался очень горячим.

– Не думаю, что это так. Если бы ее поймали, ты бы уже знала, ну и потом, твоя подружка Мина звонила по поводу тебя, помнишь?

От этого мне стало немного легче, но ненадолго.

После завтрака я зашла в дом, переоделась и собралась выходить. Путь занимал минут сорок, погода была чудесной. В маршрутках я не разбиралась, а на такси денег у меня не имелось. Я вышла за калитку, как вдруг услышала голос Шарлотты:

– Милая, подожди, я с тобой, на всякий случай буду рядом. Вдруг эти изверги задумают что-то дурное. – Она выбежала следом, словно ей не было семидесяти лет.

Для похода в центр города моя соседка выбрала джинсы с яркой вышивкой и просторную белую блузу, на шее висели бусы, собранные из огромных ракушек, руки традиционно украшали кольца, образ дополняли огромные очки. Выглядело это так, словно она шла на концерт Элтона Джона.

– Перестань на меня так смотреть. Внешним видом ты можешь не только удивлять, но и ставить на место. Кто посмеет вести себя грубо с дамой, которая может покалечить этим ожерельем? – Она пробежалась пальцами по ракушкам. – Тебе я тоже кое-что прихватила, на вот… – Она протянула мне очки-авиаторы. – Им лет сорок, но они в отличном состоянии. К твоим скулам будут идеально. Не могу смотреть, как ты щуришься. Эти гадкие морщины потом только хирургом вывести можно будет.

Я надела очки, и мне правда стало намного комфортнее смотреть и на пейзаж, и на все происходящее в моей жизни.

Замедлять шаг ради Шарлотты не требовалась: она была резвая, гибкая и шла со мной в ногу. Я не сомневалась, что люди, смотревшие на нас со спины, даже не подозревали, что у нас есть какая-то разница в возрасте.

– Шарлотта, ты меня прости, но я все же кое-что у тебя спрошу. – Я посмотрела на нее и ее бусы с опаской.

– Все что угодно, милая.

– Я вчера немного прочитала про тебя и узнала, что у тебя есть дочь.

Ее изящная походка на секунду замедлилась.

– Значит, ты наводила справки обо мне… – Она вздохнула и пошла дальше.

– Ты, надо сказать, обо мне тоже, – напомнила я, и она поджала губы.

– Ну ты же не думаешь, что я поселила бы в доме первую встречную, ведь ты могла оказаться сквоттершей, для выселения которой пришлось бы нанимать бандитов, а я с ними дел не имею с начала восьмидесятых.

– Так что с твоей дочерью? – Я не дала Шарлотте уйти от ответа.

– Ее зовут Бьянка, она чудесная женщина, тихая и скромная. Она профессор в американском университете, занимается Древней Грецией. Но мы перестали общаться.

Я заметила, что ее грация вдруг пропала, она ссутулилась и теперь выглядела почти на свой возраст.

– Что случилось? Если тебе некомфортно говорить об этом, то давай не будем. – Я взяла ее под руку.

– Нет. Все нормально. Наверное, не стоит делать из этого тайны.

Мимо пронесся человек на самокате и чуть не сбил нас.

– Как же я их ненавижу, гонят и не смотрят! Твари! – крикнула она вслед уже скрывшемуся за поворотом подростку. – Так вот. Моя дочь. Я родила ее от одного посла. Хороший был мужчина, я его любила, наши отношения длились семь лет. У него была жена на его родине, а в Англии была я. Бьянка всегда знала, что мы у него не единственные. – Она замолчала.

– И что же случилось? – Я видела, как она пытается подобрать слова.

– Бьянка была без ума от своего отца. Мы с ним расстались, когда девочке было примерно шесть, но они всегда общались. И тут ей вдруг захотелось сделать тест ДНК для всех нас, чтобы «узнать свои корни» и определить, к каким болезням мы все имеем предрасположенность. Она собрала слюну у меня, у отца, сама тоже плюнула в пробирку – и знаешь что? И оказалось, что этот посол не ее отец! – Шарлотта снова затормозила. – Представляешь?

– Представляю… А кто же отец? – Мы все еще стояли.

– А вот точно не знаю, но думаю, что пилот одной авиакомпании, у меня тогда была с ним очень короткая интрижка. Красивый парень, но имени его я не помню.

– И дочь не простила тебе этого?

– Да. Ты понимаешь, она же всю жизнь терпела все мои выходки, испытывала издевательства со стороны сверстников. Она была незаконнорожденной – это все знали. Но я и Альфонсо, ее папа, вернее уже не папа, делали все, чтобы она чувствовала себя счастливой. А тут такое. Она, конечно, вспомнила все и послала меня к чертовой матери. Я сама виновата, но видит бог, я не знала, что она не от Альфонсо.

Мы молча зашагали по набережной, мне нечего было добавить. Я видела, как страдает Шарлотта, и вспомнила свою мать. Страдала ли она от того, что мы с ней окончательно перестали общаться? Кто во всей этой ситуации был виноват больше: я или она? Я считаю, что она, а она, наверное, думала так, как думали ее подружки-экстрасенсы. Я вообще не была уверена, что люблю мать и что когда-то ее любила. Мы всегда были двумя персонажами, оказавшимися в одной пьесе как-то случайно, как будто ее писал начинающий автор-графоман.

В жандармерии было пусто. Как я уже говорила, мы жили в очень тихом городе, где если что-то и случалось, то крайне редко. Шарлотта заметно нервничала, но все же переступила порог. Я постучала в дверь старшего инспектора, он сидел за столом, с кем-то болтал по видеосвязи и улыбался от уха до уха, но как только я вошла, моментально превратился в злого полицейского и отложил телефон, жестом указывая на стул. Следом появилась моя подруга.

– Шарлотта? – Он был удивлен настолько, что не смог этого скрыть.

– Синан? – Она кивнула, а меня удивило, что они обращались друг к другу по имени.

– Что вы тут делаете? Вы опять кого-то изувечили и пришли сказать, что вас спровоцировали? – Он подозрительно смотрел на нее.

– Эти усы не идут тебе, Синан, сбрей. А пришла я сюда для того, чтобы сказать, что Варри, – так она меня теперь звала, – моя подруга, и я хотела, чтобы ты это знал. – Она потрогала бусы на шее.

– Что ж, я тебя услышал. А теперь выйди из кабинета.

Моя спутница высоко подняла голову и вышла.

– Шарлотта Эванс? Как вас угораздило? Вы знаете, что она разбила голову своему строителю? Знаете? – Его усы нервно извивались на лице, как лохматая гусеница. – Ему пришлось наложить четыре шва! Если бы тогда в ситуацию не вмешалось консульство, я посадил бы эту сумасшедшую или депортировал!

Из коридора послышалось покашливание – Шарлотта передавала, что вообще-то все слышит. Инспектор встал с места и с силой захлопнул дверь, но она снова приоткрылась.

– Давайте перейдем к нашим делам, – предложила я. – Вы нашли Айрин?

– Вы имеете в виду Наталию Шатле? Нет, пока нет. Я пригласил вас узнать хоть что-то о ней. Нам известно очень немногое. Она точно не пересекала границу, во всяком случае легально, но и на территории Турции ее не видели. Она не делилась с вами своими планами? – Он смотрел на меня уже без прежней строгости.

– Нет, я только слышала, что она собирается с Андреасом, Камиллой и остальными продолжить путешествие на яхте, а позже планировала полететь в Штаты к родителям и стать частью семейного бизнеса, но это, как мы уже знаем, вранье.

– Кстати, про Камиллу. Она звонит нам через день и требует арестовать вас, говорит, что ее репутация пострадала, и требует отправить вас за решетку. – Усы растянулись в улыбке.

– Ах так, тогда арестуйте лучше ее за глупость. Быть такой тупой, я считаю, преступление. – Я уже и забыла про Камиллу, но она, как оказалось, про меня – нет.

– Поверьте, я бы с радостью, но, увы, отсутствие ума не преследуется законом, во всяком случае в Турции, а во-вторых, она, как я понял, в Греции. Но вернемся к Наталии. Куда она могла поехать? Попробуйте вспомнить ваши разговоры.

Я перебирала в памяти все, что говорила мне Айрин, но кроме стопроцентной лжи ничего не вспоминалось.

– Она в Бодруме! – раздался из коридора голос Шарлотты. Затем она медленно приоткрыла дверь, без приглашения просочилась в кабинет и села на стул рядом со мной. – Она в Бодруме, Синан!

– Шарлотта, я вас сюда не звал. Хотя ладно, продолжайте. – Гусеница под носом собралась в кучу, что означало, что инспектор сжал губы.

– Ну сам подумай: у нее есть наличка, много налички, она невыездная, поселиться в отеле она не может, так как это опасно, – значит, нужна вилла, но желательно там, где есть богатые. – Она смотрела на инспектора в упор.

– Продолжай, Шарлотта, – пробубнил он.

– Ей нужен богатый мужчина. Она хищница, ей удалось провернуть одно ограбление, она хочет продолжить. Ты же опытный полицейский, раскрыл много дел – ну ты-то знаешь, как у преступников работает мозг?

Глаза инспектора стали добрее, было заметно, что комплименты достигли его сердца.

– Неужели ей мало? Она же украла уйму денег. – Он говорил не как страж порядка, а как обычный человек, для которого все, что больше десяти тысяч долларов, считалось богатством.

– Я же сказала: она акула и чувствует кровь. Я бы на ее месте поехала туда. Больше некуда. Сезон закончился. Тут, – она обвила пальцем воздух над головой, – ловить нечего, а в Бодруме богачей еще много. Ищите ее там. Именно там есть кого грабить. – Шарлотта закончила довольная, что ей дали поучаствовать в расследовании.

– Что ж, мы проверим. – Инспектор Айтекин снова стал строгим полицейским.

– Я все еще не могу покинуть страну? – вдруг вспомнила я, хотя сейчас, если бы мне позволили, я вряд ли бы уехала.

– Простите, но нет. Я сообщу, когда это станет возможным.

При этих его словах Шарлотта радостно хмыкнула. Она тоже не хотела, чтобы я улетала. Мне стало приятно.

– Ну, так мы пойдем? – Моя подруга уже встала и тянула меня за локоть.

– Да, вы свободны. – Он поправил усы. – Шарлотта, постарайтесь никого не избить по дороге домой, иначе я вас закрою! – Инспектор кивнул в ту сторону, где закрывали задержанных.

– Тебе самому нужно туда сесть. Твои усы – это преступление против…

Договорить она не успела: инспектор резко встал, и стул с грохотом упал на пол. Мы поспешили выйти.

Мне стало значительно легче, чем утром. Я все еще была относительно свободна и могла дальше жить на территории Турции. Я подумала, что даже если Айрин станут ловить год или два, я не буду возражать – при условии, что жизнь окажется такой же, как сейчас.

Шарлотта снова была молода и прекрасна. Она шагала по центру города, удивляя всех своим видом.

– Знаешь, где самый вкусный кофе в мире? В Мадриде! А знаешь, где Мадрид? Тут за углом. – Она показала пальцем куда-то в сторону и потащила меня за собой. – Вот, усаживайся.

Шарлотта отодвинула стул на террасе с вывеской «Мадрид» и вошла в само кафе; через стекло я видела, как она болтает с девушкой с розовыми волосами, которая стояла за стойкой. Спустя пару минут моя спасительница вернулась с двумя чашками капучино.

– Спасибо, отличная идея! – Я вдохнула аромат кофе.

– У них идеальный капучино, как в моей кафешке когда-то. Вкус точно такой же. Я вообще-то не люблю все эти кофейни, где люди сидят с компьютерами, но когда выпила их кофе первый раз, чуть не расплакалась. Такого вкусного кофе я не пробовала миллион лет.

– Спасибо, что поддержала меня. Я бы одна не справилась. – Я положила свою руку на ее.

– Не стоит благодарности. Синан вообще-то добрый. Ему бы помидоры выращивать, а он зачем-то в полицейские поперся. – Она отпила кофе и промокнула губы салфеткой.

Рядом возник высокий турок с идеальной укладкой и поставил перед нами два куска десерта, похожего на чизкейк.

– Ташекюрь Эдерим, – разулыбалась Шарлотта, – я уж думала, ты про нас забыл.

Официант что-то произнес по-турецки.

– Эвет! – ответила она и повернулась ко мне: – Это «Сан-Себастиан», местный десерт, сумасшедший на вкус. Кадир всегда меня им угощает. Он, кстати, и владелец этого кафе, а вот она, – Шарлотта указала на даму с розовыми волосами, – Гюльджан, его жена. Я им очень признательна за их кофе. Я бы ни за что не смогла жить там, где нет вкусного кофе, свежего лосося и красивых мужчин.

И поскольку Шарлотта сама заговорила на тему парней, я решила спросить ее совета относительно задания Павла Дмитриевича.

Она молча выслушала меня, отпила кофе и затем прочитала целую лекцию о том, как найти мужчину. Но предупредила, что это ее авторская методика, и работает ли она с другими женщинами, Шарлотта точно не знала. Советы были простыми и понятными: не надо ждать, когда парень обратит внимание, если нравится – подходи и говори об этом, иначе можно прождать вечность. Но чтобы гарантированно иметь успех, нужно быть эрудированной, уметь поддерживать разговор, интересоваться тем, что происходит в мире – мужчины таких любят. Умничать строго запрещено, иначе операция провалится. После того как он оценит твой напор и эрудицию, в ход идут «женские штучки» – красивый смех, волосы, касания, жесты.

– И помни: во внешности важна естественность. На все эти тонны косметики, парики, ресницы и прочее можно поймать кого-то, но на одну ночь. А как потом утром ему после душа показываться? Понимаешь?

– Понимаю…

– Также необходимо всегда быть во всеоружии, никогда не знаешь, когда этому, – она указала пальцем вниз, между ног, – найдется применение.

Я немного смутилась, потому что подумала, что уже почти месяц не приводила это место в порядок.

– И главное! Нет презерватива – нет секса. Это железобетонное правило спасло мне жизнь в семидесятые, если ты понимаешь, о чем я.

– А как же Бьянка? – напомнила я про ее дочь.

– Как раз после нее я и завела это правило. Как видишь, все просто. Ты хорошенькая, не красавица, но хорошенькая, у тебя есть чувство юмора, если бы тебя еще немного приодеть, ты бы точно имела успех. – Она взяла ложку, собрала пену от капучино и отправила в рот. Облизав ложку, Шарлотта встала и заявила, что нам надо идти.

Как позже выяснилось, моя спасительница спешила домой, потому что вечером у нее намечалось свидание – об этом она мне сообщила на обратном пути. Процесс приготовления был небыстрым, и моя соседка ушла к себе «превращаться в красавицу», а я взяла Гектора, и мы отправились на пляж.

Пес чувствовал радость: носиться вдоль берега за мячиком было главным его счастьем. Я шла вдоль кромки моря, но так, чтобы вода не касалась моих ног: купальный сезон закончился, и море было холодным. Зато Гектору температура была совершенно безразлична. Он забегал в воду каждый раз, когда мячик туда укатывался. На пляже оказалось много мужчин, в основном они загорали в шортах, а значит, я могла их рассматривать. А благодаря очкам, подаренным Шарлоттой, делать это можно было не стесняясь. Я решила поиграть в игру «дам – не дам». Суть ее очень проста: требовалось рассматривать парней и решать, переспала бы я с ними или нет. Я шла вдоль загорающих людей и изучала их. И то ли потому, что у меня давно не было секса, то ли на пляже собрались одни красавцы, но я была готова «дать» восьми из десяти парней. Отмела я только одного толстого рыжего парня с прыщавой спиной и старика, который подметал тротуар.

Где-то впереди послышались громкие звуки собачьей драки, из-за обилия собак случались они тут часто. Я огляделась и поняла, что нигде не вижу Гектора, и со всех ног помчалась к дерущимся дворнягам: моего пса драли со всех сторон. Не раздумывая, я прыгнула в эту кучу, пытаясь вытащить Гектора. Наверное, нас бы загрызли, если бы не помощь. В какой-то момент я заметила, что к нам, размахивая бутылкой, бежит мужчина. Полилась вода, и дворняги отступили. Я схватила Гектора за ошейник и потащила в сторону.

– Кажется, я обречен спасать вас до конца дней своих!

Я подняла глаза и обомлела от шока. Передо мной стоял Мартин!

– Мартин! Это снова ты! – Я раскинула руки и обняла его. – Как я рада!

– И я! Выпьем кофе? Если, конечно, вашего пса не надо срочно везти к ветеринару!

Он наклонился к Гектору, но тот уже радостно вилял хвостом. Никаких ран на его теле не было.

Мы сели в кафе на набережной. Мартин выглядел просто отлично, и поскольку я все еще продолжала играть в свою дурацкую игру, то с уверенностью отметила, что ему бы я точно «дала» не раздумывая. Он коротко подстригся – от кудрей не осталось и следа, заметно загорел, а нос немного облез.

– Я думала, ты в походе! – Я никак не могла поверить в то, что мы снова встретились.

– Был, но неделю назад у меня поднялась температура, и мне пришлось вернуться. Оказалось, что у меня коронавирус. Но не беспокойся, сейчас я здоров. Сегодня пришел отрицательный тест, я впервые вышел на набережную и сразу встретил тебя! – Он улыбался.

– Прости, я не хотела. Это все Гектор.

Пес после полученной взбучки смирно лежал у моих ног и сбегать не торопился.

– А возможно, это судьба. – Мартин не сводил с меня глаз. – Ты так изменилась, я не сразу тебя узнал. Ты похудела и подстриглась. И вообще какая-то другая.

– Стало лучше или хуже?

– Не знаю, ты мне нравилась и тогда, и сейчас. – Он отодвинул чашку, в его глазах читался интерес.

– Мартин, ты не хочешь сходить со мной на свидание? – Я так неожиданно задала этот вопрос, что, кажется, удивилась ему больше, чем он.

– Ух ты! – Он опешил. – Ты первая, кто об этом спрашивает, обычно девушки так не делают.

– Ну а я не обычная. Так что? – Я очень боялась, что он откажет и методика Шарлотты в моем случае не сработает.

– Я не против. – Он позвал официанта, чтобы рассчитаться. – Мне надо идти, но я рад, что мы скоро увидимся. Ты же не меняла номер телефона?

– Нет, номер тот же.

Мы встали и обнялись.

– Тогда напишу чуть позже!

Гектор стал бить хвостом по тротуарной плитке. Он снова сделал доброе дело и был этому рад.

Дорогой дневник, сегодня мне приснился кошмар. В нем Павлик тонул в какой-то мутной жиже, шел дождь, сверкали молнии, он кричал: «Варри, помоги!» Почему он звал меня именем, которое придумала Шарлотта, я не знаю. На берегу стояла беременная Алина, облитая зеленкой, и орала мне: «Ты убиваешь отца моего ребенка, почему ты стоишь? Он же сейчас утонет!»

Была во сне и Шарлотта, которая тянула меня за локоть и укоряла: «Для нормальной жизни одеваешься как бездомная, а спасать этого предателя решила в вечернем наряде?» Я осмотрела себя и поняла, что на мне красное платье, расшитое бисером, то самое, в котором днем ранее я видела Шарлотту на фото в статье.

Грянул гром, и я проснулась. В реальности тоже бушевала гроза, молнии освещали сад и частично комнату, Гектор не спал и вздрагивал от каждого раската грома. Я позвала его к себе в кровать. Пес подбежал, лизнул меня в плечо, аккуратно лег вдоль моего правого бока и почти сразу перестал дрожать. Мне же понадобилось некоторое время, чтобы успокоиться и уснуть.

В назначенное время я вышла к завтраку, стол в беседке оказался уже красиво сервирован, самой Шарлотты не было. В дом я не рискнула зайти, поскольку меня по-прежнему в него ни разу не пригласили. Даже когда мы пили вино, запивая его литрами воды, в туалет я ходила к себе. Пес носился со своим мячиком по саду, я сидела на солнышке и грелась. Соседка появилась с огромным подносом. В этот раз она приготовила тосты с лососем, авокадо и яйцом пашот. Она выставила еду на стол, взяла соусник и гордо сообщила:

– Этот голландский соус я не готовила лет пятнадцать, но, кажется, он удался. – Она полила наши тосты. – Хватит греться, ты же не змея, иди к столу. Приятного аппетита.

Я села напротив. Шарлотта была немногословна, большую часть времени она смотрела в телефон, улыбалась и что-то печатала.

– Вижу, свидание прошло удачно? – Я уже доедала свой тост, а она к завтраку даже не притронулась.

– Да, он мне понравился, я ему тоже. Пишет все утро, зовет сегодня на свидание в свой дом в лесу. Надо ответить, что я согласна.

Она набирала ответ в телефоне со скоростью школьницы.

Чтобы хоть как-то вывести Шарлотту в мир офлайна, я сообщила ей, что скоро тоже пойду на свидание. Она оторвалась от телефона.

– Надо же! Кажется, личная жизнь налаживается и у тебя, и у меня. Может, мы будем дружить парами? – Она отложила телефон. – Ну, так и кто он?

Я рассказала ей, что это тот самый англичанин, который когда-то спас меня от пламени, а вчера разогнал собак, которые напали на Гектора.

– Мои советы помогли? – Телефон опять издал сигнал, и Шарлотта снова погрузилась в переписку.

– Да, я, как ты и рекомендовала, пошла в наступление первой…

Но она уже не слушала меня. Я допила кофе и направилась снова на солнышко. Гектор примчался ко мне и уселся рядом. Я аккуратно исследовала все его тело, но никаких ран не нашла. Затем я стала нажимать пальцами на его живот, бока, спину, но он не реагировал – значит, псу и впрямь удалось выбраться из драки без единой травмы.

После обеда наконец-то позвонил Мартин и предложил встретиться завтра. Я уже боялась, что он передумал, и даже сказала ему об этом, он засмеялся и ответил, что просто долго спал. Значит, у меня был целый день на то, чтобы привести себя в порядок. В глубине души я рассчитывала, что ужин у нас получится с продолжением и походом в ресторан мы не ограничимся.

Для того, чтобы подготовиться к свиданию, мне требовалась только бритва. На моей банковской карте оставалось еще немного денег, и я решила, что потрачу их на то, чтобы завтра быть во всей красе. Я взяла Гектора, и мы пошли в ближайший «Мигрос», где я положила в корзину пачку одноразовых станков, гель для бритья, дезодорант, зубную пасту, прозрачный лак для ногтей и презервативы. На кассе денег не хватило, и пасту пришлось исключить из чека. Со всем этим добром я вернулась домой и увидела в саду Шарлотту. Она в изящной позе лежала на коврике для йоги, одетая в микроскопическое бикини. Тело соседки переливалось от масла для загара.

– Где ты ходишь, я тут чуть не сгорела, а перевернуться не могу: спина не намазана. Помоги мне.

Шарлотта подала мне пузырек с прозрачной жидкостью и перевернулась. Я натерла ей спину и бока.

– Вижу, ты делаешь большие ставки на сегодняшний вечер? – Я села рядом на траву, подняла с земли апельсин и принялась его чистить.

– Он такой джентльмен, ты не представляешь. Ему всего пятьдесят шесть, у него есть парусная яхта, и он обожает скачки. – Она приподняла голову и протянула руку, в которую я положила дольку апельсина.

– Красивый?

– Нет, не очень. Мог бы выглядеть лучше. Но ты понимаешь, после пятидесяти вообще тяжело хорошо выглядеть, это я по себе знаю. Но ничего, если все получится, я его быстро приведу в форму. А как он целуется… – Шарлотта снова подняла голову и выплюнула косточку от апельсина.

– Так. Давай без подробностей. Я рада за тебя, пусть это будет самое лучшее свидание в твоей жизни.

– Ну, лучшим оно точно не будет, но в моем возрасте начинаешь ценить все подарки судьбы, даже те, что немного запустили себя.

– Слушай, у меня завтра тоже свидание, и как ты помнишь, пойти мне не в чем. Может, ты одолжишь мне что-то из своего гардероба? – Я уже представляла, с каким ошарашенным видом смотрит на меня Мартин, когда я вхожу в ресторан в алом тюрбане и платье, расшитом страусиными перьями.

– О, милая, прости, но нет. Я не одалживаю деньги и вещи, понимаешь?

– Ну что ж, пойду как маляр.

«Попытка не пытка», – подумала я и ушла к себе в дом справляться с рыжей растительностью на теле.

С волосами на ногах я разобралась довольно быстро. Перри Комо на весь дом пел свои баллады, а я, положив ногу на раковину, брила ее. В целом, результатом я осталось довольна и даже подумала, что и все остальное пройдет так же гладко, но нет. Интимные места дались мне с куда большим трудом, но я не сдалась. Спустя какое-то время дело оказалась сделано. Вся в царапинах и порезах, но зато я была гладкая, как в день, когда появилась на свет.

В дверь постучали. Я завернулась в махровый халат, принадлежавший хозяйке дома, и пошла открывать. Шарлотта была сама элегантность. Она зачесала волосы назад, открыв красивое худое лицо, макияж оказался не таким ярким, как обычно, – можно сказать, его почти не было. В ушах поблескивали тонкие серебряные кольца. Одета она была в свободные брюки бежевого цвета и объемный свитер крупной вязки.

– Шарлотта, тебя не узнать! – воскликнула я.

– Спасибо, милая. – Она вошла в дом, выключила музыку и села в кресло. – Ничего, что я вошла без приглашения?

– Это твой дом, ты можешь делать тут что хочешь.

– И то верно. Послушай, Варри, я чего-то боюсь. Понимаешь? У меня какое-то предчувствие не очень хорошее. Понимаешь? – Судя по тому, как часто Шарлотта повторяла свое фирменное словечко, я поняла, что она и правда нервничает.

– Что же тебя смущает? Ведь он тебе нравится! – Между ног у меня сильно жгло и чесалось.

– Мой внутренний голос, который обычно меня никогда не подводит, просит меня остаться дома. Понимаешь?

– Просто ты давно не была на свиданиях и нервничаешь – это нормально. – Я ругала себя за то, что не купила крем после бритья.

– Возможно. Отказывать в любом случае поздно. Он пригласил меня в свой загородный дом в долине Кабак, это в получасе езды отсюда, и я вот что подумала… – Она поправила прическу. – Ты не хочешь поехать со мной?

– Чего? А я там зачем?

Я никуда не собиралась ехать. Больше всего на свете мне хотелось лечь под апельсинами, раскинуть ноги и ждать, когда волосы снова хоть чуть-чуть отрастут и промежность перестанет гореть адским пламенем.

– Ну пожалуйста, мы ведь подруги! – Она смотрела очень жалостливо. – Там будут стейки лосося, хорошее вино, а еще он сказал, что с террасы его дома открывается потрясающий вид на горы и море.

– Спасибо, но нет. – Я была настроена решительно.

– Если ты согласишься, я дам тебе наряд на завтрашнее свидание! – вдруг выдала Шарлотта.

Это являлось весомым аргументом. Я приехала в Турцию, когда тут было плюс тридцать, а сейчас температура днем составляла в лучшем случае двадцать, а ночами падала до восьми градусов. В шортах и майке я бы точно замерзла на свидании с Мартином.

– И вообще, я разрешу тебе пользоваться всеми моими вещами с шестой стойки! – воскликнула Шарлотта.

– Ты это о чем?

– Вещи, которые я не надеваю год или два, я вешаю на отдельный рейл. Выбрасывать не люблю, продавать тем более. Вряд ли я их когда-либо вообще надену, а тебе там много что подойдет. Там достаточно одежды из той поры, когда я увлекалась уличным стилем.

– А почему «шестая стойка»?

– У меня в гардеробной, – она кивнула в сторону дома, – есть шесть вешалок с одеждой, на самую последнюю я отвешиваю все то, что разонравилось или вышло из моды.

– Я согласна, но при условии, что ты еще одолжишь мне бальзам для тела! – Я хотела уже быстрее закончить этот разговор и от души почесать все вновь побритые места.

– Хорошо. Заходи… – Шарлотта была озадачена, но вопросов не задавала. – В семнадцать ноль-ноль он пришлет за нами такси. Будь готова.

– Гектор поедет с нами?

– Как хочешь, – сказала она, словно это был не ее пес, а мой.

Дорога к дому ухажера Шарлотты оказалась насыпная и из-за ночного дождя местами превратилась в грязь и слякоть. Таксист, который нас вез, что-то злобно шептал на турецком, но не сворачивал. И вот ровно в 17:40 наша машина затормозила около красивого дома, окруженного соснами. Недалеко был припаркован грязный «Рено», видимо, принадлежавший другу Шарлотты. Первым из такси выскочил Гектор и стал бегать вокруг, обнюхивая местность. К террасе дома вели ступени, на верхней стоял хозяин.

– Кто это с тобой? – вместо приветствия начал он. – Ты не говорила, что будешь не одна, я не готов принимать дополнительных гостей!

На нем был поношенный коричневый пиджак, вытянутые на коленях джинсы, на ногах комнатные тапочки.

– Он мне уже не нравится, давай уедем, – прошептала я подруге.

– Не начинай, пожалуйста, – сказала она и замахала рукой хозяину дома.

– Что же вы не поднимаетесь? – Он вдруг опомнился, сменил гнев на милость и спускался к нам, широко улыбаясь. – И почему у вас такой испуганный вид?

– Моя подруга говорит, что не любит насекомых, которых так много на природе, – заулыбалась Шарлотта.

– Ну так пусть уезжает, пока такси еще стоит. – Он поцеловал ее в щеку и жестом попросил водителя подождать. – Девушка, насекомых тут и правда много, если боитесь, то можете ехать. Ваша подруга в надежных руках, – обратился он ко мне.

– Варри никуда не едет.

Шарлотта решительно не хотела оставаться с новым другом одна, и я ее понимала. Таких, как он, обычно называют скользкими типами, и как ты понял, дорогой дневник, он не понравился мне с первой минуты, я бы даже сказала – секунды.

– Ну хорошо, найдем вам спальню, но имейте в виду, ночью будет шумно. Мы с Шарлоттой спать сегодня не планировали! Так ведь, дорогая? – Он громко захохотал над своей шуткой.

Мы переглянулись. Меня передернуло.

– А как вас зовут? – Я вспомнила, что все еще не знаю его имени.

– Эйно. Я из Финляндии. А вас?

– Очень приятно, Эйно, меня зовут Варвара. – Хотя приятно мне не было.

На террасе был накрыт столик на две персоны. Две тарелки, два бокала, два набора приборов, два кресла.

– Эйно, мне надо немного припудриться, где это можно сделать? – Шарлотта была мила, но в голосе слышалась легкая тревога.

– Тебе сюда. – Он показал на широкую стеклянную дверь, ведущую с террасы в спальню. У Эйно был акцент, и некоторые слова мужчина сильно растягивал. Особенно тянул гласные в слове «Шарло-о-отта-а-а».

На террасу забежал Гектор и обнюхал стол. Хозяина дома перекосило, но он быстро справился с эмоциями. Шарлотта зашла в дом и закрыла за собой стеклянную дверь.

– Варвара, мы ведь с вами соседи. Вы из России, я из Финляндии. Две снежные страны, два закаленных ветрами народа.

Тут он ненадолго ушел на кухню и вернулся с табуреткой, которую поставил к столу. На фоне двух мягких удобных кресел она смотрелась сиротливо, но я поняла – таким образом мне показывали, что меня тут не ждали и мне не рады.

– Никогда не была в Финляндии, – отрезала я.

– И я никогда не был в России, – парировал он, а затем резко сменил тему: – Зачем вы приехали? Вам не говорили, что портить свидания другим – это отвратительно? Уезжайте!

– Только если с Шарлоттой. – Я села в кресло и закинула в рот виноградину. Хозяин дома мне категорически не нравился, и я понимала, почему моя подруга в последний момент засомневалась, ехать или нет. Он был злой и очень неприятный.

– А вот и я! – На террасе появилась Шарлотта. Она подкрасила губы и надела теплую жилетку. – А это тебе. Кажется, тут прохладно. – Она протянула мне свою джинсовую куртку и устроилась в кресле напротив.

Эйно стоял рядом со столом, и на табуретке сидеть ему явно не хотелось.

– Вы так и будете стоять? – спросила я.

Он обреченно сел, но затем резко встал, ушел на кухню, а спустя пару минут вернулся с тарелкой, приборами и рюмкой. Под мышкой у него была зажата бутылка водки.

«Плохой знак», – подумала я.

– Эйно, дорогой, а нет ли у тебя вина? И ты, кажется, говорил, что будут стейки лосося? – Шарлотта все еще делала вид, будто ничего плохого не происходит.

Хозяин молча поставил водку на стол и снова удалился. Через минуту он вернулся с бутылкой белого вина.

Я налила себе и Шарлотте, Эйно до краев наполнил рюмку водкой, поднял над головой и сказал:

– За незабываемый вечер. – И, не дожидаясь ответа, опрокинул спиртное в себя. Затем со стуком поставил рюмку на стол. – Вы же из России, вы должны любить водку! Может, вам налить?

– Мы любим пить ее под хорошую закуску, а тут у вас как-то бедненько: один виноград и сыр.

Мы вот-вот должны были перейти на оскорбления. Шарлотта с ужасом смотрела то на меня, то на своего поклонника.

– Ну что ж, пойду займусь углями. – Голос Эйно был уже слегка пьяным.

– Давай ты разведешь огонь и приготовишь рыбу, а мы с Варри приготовим салат? – Шарлотта не оставляла попыток спасти этот вечер.

– Отличная идея, но прежде мы выпьем. – И в рот Эйно улетела еще одна рюмка водки, наполненная до краев.

Шарлотта резала овощи для салата, я делала бутерброды с сыром и песто, а хозяин дома стоял за грилем. Гектор бегал рядом и был очень рад тому, что он на природе. Эйно от выпитого стал немного добрее и перестал отпускать гадости в мой адрес. Он то давал советы по приготовлению закусок, то подходил к Шарлотте, и она громко смеялась над его несуразными шутками.

Ужинать мы сели на закате. Вид с террасы открывался просто потрясающий. Солнце заливало своим золотом скалы и лес, плавно опускаясь за горизонт. Этот вечер стал бы идеальным, если бы рядом не оказался Эйно, который продолжал пить водку. В целом, трапеза прошла спокойно.

– Варри, если хочешь, можешь пойти посмотреть свою комнату. Я уверена, она чудесная. – Подруга дала мне понять, что пришло время этому свиданию продолжиться без меня и Гектора.

– Если ты так хочешь, то пойду посмотрю. – Я покосилась взглядом на бутылку водки, которая уже почти опустела.

– Я так хочу, все в порядке.

Я пошла в свою спальню, она действительно оказалась очень уютной. Часть стен в доме были полностью стеклянными, сквозь них я видела сад, бассейн и горы. Попасть во все внутренние помещения можно было как из дома, так и с террасы, которая окружала особняк. Я толкнула раздвижную дверь и вышла на улицу. Воздух пах эвкалиптами и соснами. Вместе с Гектором мы обошли небольшой сад. Может, Эйно и был неприятным, но дом его мне очень нравился. Я вернулась в свою спальню, включила телевизор и, попереключав каналы, остановилась на новостях.

Из коридора послышались голоса Эйно и Шарлотты. Ужин, по всей видимости, закончился, значит, сейчас они удалятся в спальню. Я не знала, каким будет продолжение их вечера, но на всякий случай прибавила звук телевизора. Дождавшись, когда они уйдут к себе, я тихо вышла в коридор, взяла со стола недопитую бутылку вина, миску с орехами и вернулась в комнату. Новости закончились, и начался какой-то сериал. Я наполнила бокал и села смотреть.

В соседней комнате послышался какой-то шум, как будто что-то упало, а затем раздался крик Шарлотты. Я вскочила с кровати и прислушалась. Она опять закричала. Я хотела выйти, спросить, все ли в порядке, но тут она сама вбежала в мою комнату, захлопнула дверь и повернула ручку. Вид у Шарлотты был испуганный. В руках подруга держала свои балетки и телефон.

– Он сумасшедший! У него на всю грудь набит дьявол с рогами! Он начал меня целовать, и от него так воняло водкой, и…

– Шарло-о-о-отта-а! – раздалось из коридора. – Ты где-е-е-е?

– Я вдруг поняла, что не могу с ним лечь в постель, и сказала ему об этом. А он…

– Шарло-о-о-отта! – Эйно орал из гостиной.

– А он решил взять меня силой!

Она казалась такой испуганной, что мне стало ее жалко. Первым моим желанием было выйти и сломать ему табуретку об голову, но я не рискнула, все же финн был крупнее меня.

– Шарлотта-а-а-а! – Хозяин дома постучал в дверь.

Мы переглянулись. Гектор вскочил с места и залаял.

– Давай посидим тут, пока он не уснет. Он такой пьяный, что точно должен скоро отключиться, а потом вызовем такси и уедем! – Шарлотта села на кровать.

– Этот не скоро уснет, – заметила я и на всякий случай стала одеваться.

– Шарлотта! Открывай, старая сука! – Эйно стал долбить в дверь со всей силы, он больше не изображал джентльмена.

– Что нам делать? – Шарлотта была в ужасе.

Раздался сильный удар в дверь, и мы поняли, что Эйно решил ее выбить. Моя подруга подбежала к шкафу, который стоял у двери, и открыла его, он оказался пустым.

– Помоги мне пододвинуть этот шкаф к двери, он нетяжелый, мы справимся. Не стой же!

Подтащить шкаф у нас не получилось, но мы смогли положить его набок так, чтобы он подпер нижнюю часть двери. В этот момент хозяин дома нанес новый удар, и в центр комнаты вылетела щепка. Мы уставились на дверь. Из той половины, которая не была закрыта шкафом, на нас смотрело лезвие топора. Мы завизжали.

Тем временем Эйно, как опытный дровосек, наносил удар за ударом, не прекращая выкрикивать имя моей подруги.

– Мы должны бежать отсюда, Варри! – Она схватила мой телефон с кровати, протянула его мне и быстрым движением отодвинула стеклянную дверь, которая вела на лужайку. – Уходим, пока он не порубил нас на стейки.

Я схватила лающего Гектора за розовый ошейник, и мы выбежали на улицу. Было темно и холодно, над лесом поднималась огромная луна.

Под ногами хлюпала грязь, мы шли так быстро, как могли, бежать оказалось сложно, так как дорога вела в гору.

– Шарло-о-о-отта! – послышалось за нашей спиной, и мы прибавили шагу.

Я помнила, что недалеко отсюда была заправка, мы как раз около нее свернули на дорогу к дому – и, по моим подсчетам, минут через сорок должны были к ней выйти, а там, думала я, можно или вызвать такси, или поймать попутную машину. Дом остался уже далеко внизу, и мы остановились перевести дыхание.

– Прости меня, милая. – Шарлотта подошла ко мне и обняла.

– Я тебе сразу сказала, что надо уезжать, в первую же секунду. – Я была на нее зла и никаких банальностей, типа «ты не виновата», говорить не собиралась.

– Ты была права, а я нет. Господи, как холодно.

– Зато это свидание тебе точно запомнится.

Она посмотрела на меня, и мы засмеялись. Гектор залаял и завилял хвостом: он понял, что беда миновала и можно перестать нервничать.

– Что нам делать? Куда идти? Тут, наверное, есть волки или кабаны… – Шарлотта огляделась по сторонам.

– Неподалеку заправка – я видела ее, когда мы сюда ехали.

– А может, вызовем такси? – Она достала телефон. – У меня нет связи. А у тебя?

– И у меня нет. Видимо, участок дороги такой.

– Эйно предупреждал, что связь в доме бывает не всегда. – Она злобно посмотрела в сторону особняка.

– Пошли, я думаю, минут через тридцать мы выйдем к заправке. – Я взяла ее за руку, и мы зашагали по грязной дороге.

Полная луна освещала путь так ярко, что нам даже удавалось обходить лужи. Примерно через полчаса вдалеке я увидела светящуюся заправку и прибавила ходу, Шарлотта не отставала.

– Еще пять минут – и мы окажемся в цивилизации! – радостно сказала я.

Но тут послышался звук мотора, и свет фар осветил кроны деревьев. Мы оглянулись. По дороге на бешеной скорости неслась машина. Не знаю почему, наверное от шока, но мы побежали кто куда: Шарлотта в одну сторону, мы с Гектором в другую. Автомобиль затормозил, и оттуда вывалился раздетый по пояс Эйно. Я присела, чтобы он меня не увидел.

– Шарло-о-о-отта-а-а! – заорал он. – Выходи, старая сука! Я знаю, ты тут! И ты, тварь, тоже выходи!

Последнее относилось явно к мне, и я, конечно же, показываться не собиралась. Из-за кустов поднялся Гектор и зарычал. Я прижала его к себе, чтобы он не выбежал на дорогу.

– Тихо, малыш! Тихо!

– Шарло-о-о-отта! – Вопли Эйно эхом разносились по округе. – Выходи, поговорим! Я считаю до трех! Раз… Два…

И вдруг раздался выстрел! Я выглянула из кустов и увидела, что финн стоит уже с пистолетом. Эйно крутил им в разные стороны, пытаясь в темноте разглядеть кого-то из нас. Прозвучал второй выстрел. По моим предположениям, стрелял он туда, где пряталась Шарлотта. Затем он повернулся в моем направлении, я быстро присела и поползла в глубь леса. Следующая пуля просвистела где-то совсем рядом. Я тащила Гектора за собой за ошейник, но он вдруг уперся ногами в землю и стал мотать головой, пытаясь высвободиться. Я не выпускала, но он зарычал, изогнул шею, вырвался и помчался в сторону дороги. Я встала и увидела, как Гектор на огромной скорости приблизился к Эйно, подпрыгнул, вцепился в его руку и повис на ней! Тот завопил от боли, пытался стряхнуть пса, бил его по голове пистолетом, но это не помогало: Гектор не разжимал зубов.

Я спряталась за деревом и судорожно соображала, что делать. И тут раздался еще один выстрел, пес завизжал на весь лес, от этого крика мое сердце остановилось. Осторожно выглянув из укрытия, я увидела, что Гектор лежит на земле и тяжело дышит, пьяный ублюдок навел на него пистолет и что-то говорил по-фински. Я очень хотела выбежать на дорогу, хотела спасти собаку, но меня словно парализовало! Эйно нажал на курок, но выстрела не прозвучало, он нажал еще раз – и снова осечка.

И тут я увидела, как из-за дерева за спиной у нашего преследователя появилась Шарлотта. В руках у нее был острый камень. Она побежала вперед и со всей силы ударила Эйно по голове! Он присел на одно колено, сделал два или три шага влево и рухнул на спину.

Тут, дорогой дневник, я вынуждена сделать паузу, поскольку очень устала и хочу спать. Продолжение будет завтра.

Дорогой дневник, без лишних прелюдий продолжаю рассказывать о событиях той ужасной ночи, когда мы все чуть не полегли под пулями, выпущенными пьяным ухажером моей подруги.

После того как Шарлотта нанесла удар Эйно, она замерла над его телом и не отводила глаз. Камень по-прежнему был зажат в ее руке, наверное, на тот случай, если финн вдруг очнется и решит снова всех перестрелять. Я выбежала на дорогу. Гектор лежал на земле и скулил, шерсть его была перемазана кровью.

– Шарлотта, бросай камень, нам надо бежать к заправке, ты меня слышишь?

Она медленно подняла на меня глаза:

– Я что – его убила?

– Я точно не знаю, но думаю, что да.

Эйно лежал на земле, его пустые глаза смотрели в небо, он не дышал.

– Но ты точно спасла нас обеих, а он, надеюсь, уже в аду.

– Я что – убийца?

От всех этих вопросов да и в целом от событий этой ночи мне становилось дурно, но я старалась держаться.

– Шарлотта, если мы будем тут и дальше стоять, наша собака умрет от кровопотери, если уже не умерла!

– Гектор! – Шарлотта наконец-то вышла из ступора и наклонилась над собакой. – Малыш, ты хотел нас спасти и ты ранен? Где тебе больно? Гектор?

У нее начиналась истерика, и надо было срочно что-то делать.

– Шарлотта, мы должны добежать до заправки, вызвать скорую и полицию, нужно спешить! Гектор может умереть! – Я трясла ее за плечи.

– Ты меня не бросишь? Ты ведь расскажешь всем, что я не хотела его убивать?

– Я тебя не брошу, но сейчас нам надо бежать. До заправки осталось совсем немного, там нам помогут. Иди за мной! – Я попыталась поднять Гектора, он заскулил на весь лес. – Тихо, малыш, тихо. Я не дам тебе тут умереть, слышишь меня? Не дам, запомни.

Пес тяжело дышал. Я еще раз попыталась его поднять, но он висел, как мешок, набитый мокрыми тряпками. Тогда Шарлотта подошла ко мне, вместе мы подняли собаку, я сцепила руки под его задними ногами, а передние лапы и голову положили на мое плечо, и побежали в сторону фонарей. Кровь текла по моим рукам, и я с ужасом понимала, что с минуты на минуту наш лучший друг может умереть.

Шарлотта первой оказалась на заправке и стала кричать, что нам нужна помощь. Около колонки стояла машина, водитель уже заправился и вставлял пистолет в держатель. Он оглянулся, и тут я его узнала! Это был владелец той кофейни, в которой мы с Шарлоттой пили кофе после визита к следователю. Его розововолосая жена тоже вышла из машины и побежала навстречу Шарлотте. Затем под свет фонарей вышла я с окровавленным Гектором.

– Позвоните в полицию, кто-нибудь, позвоните в полицию! – кричала Шарлотта.

Хозяин кофейни метался между мной и моей подругой, не понимая, что делать. Я знала, что в этом безумии кто-то должен принимать решения, иначе мы потеряем пса.

– Вы знаете ветеринарную клинику? Собака ранена, – обратилась я к мужчине, положив Гектора около машины.

Он что-то громко спросил на турецком у жены, и та закивала.

– Да, моя жена знает. – Он говорил с сильным акцентом, но меня радовало, что мужчина понимал меня.

– Вы отвезете туда Гектора? Он ранен, в него стреляли. Пожалуйста, можете поехать прямо сейчас? – Я изо всех сил боролась с нервами и слезами, которые буквально рвались наружу.

Мужчина побежал к багажнику, открыл его и стал освобождать место. Вместе с Шарлоттой мы положили едва живого Гектора рядом с пакетами и коробками.

– Не теряйте ни минуты, пожалуйста, спасите его! – кричала моя подруга.

Хозяин кофейни сел за руль и рванул с места так быстро, что на асфальте остался черный дымящийся след.

На улицу выбежал работник заправки, он не понимал, что происходит, и тоже пребывал в панике. Шарлотта рыдала, я была вся в крови.

– Позвоните в полицию, скажите, что я убила человека. Камнем по голове. Скажите, я не жалею, я бы еще раз это сделала, если бы понадобилось. – Шарлотта смотрела на сотрудника заправки, но тот не понимал английского.

– По-ли-ция, – стала по слогам говорить я.

Мужчина достал телефон и набрал номер, затем несколько раз нажал на экран, спустя несколько секунд что-то сказал по-турецки и протянул трубку мне. Женский голос спросил, что случилось. Я медленно, чтобы меня поняли, рассказала, что на нас напали, что моя подруга, возможно, убила человека.

– Пусть они пришлют инспектора Айтекина! Скажите ему, что Шарлотта Эванс опять вляпалась в историю, пусть он приедет! – Моя подруга пришла в себя и рвалась поговорить с диспетчером.

Девушка на том конце уточнила, где мы, и велела ждать.

Работник заправки вынес большую бутылку воды, я, как смогла, вымыла руки от крови Гектора, затем умылась и подошла к Шарлотте. Она сидела на складной табуретке, которую, по всей видимости, тоже принесли с заправки.

– Милая, ты должна бежать. Я не скажу, что ты тут была, тебе не нужны неприятности. Ты и так имеешь кучу проблем, беги, я тебя не выдам! – Шарлотта грустно смотрела на меня.

– Я никуда не поеду, я останусь тут, мы вместе дождемся полицию и все им расскажем.

– Вот это да, я убийца… – Она говорила, глядя в пустоту. – Но знаешь что? – Шарлотта повернулась ко мне. – Если Гектор умрет, я клянусь, поеду в Хельсинки, или где там этого гада будут хоронить, и устрою на его панихиде такой скандал, которого Финляндия еще не знала! А затем умру, спущусь в ад, найду его там и еще раз убью!

Я обняла ее за плечи, и в этой нелепой позе – она сидя, а я стоя – мы стали ждать полицию.

Вскоре на заправку на огромной скорости въехала машина с мигалками, оттуда показались два полицейских и твердым шагом направились в нашу сторону. Их встретил сотрудник заправки, он что-то говорил им по дороге на турецком, размахивая руками и показывая на нас. Затем появилась еще одна машина, без маячков, из нее вышел инспектор Айтекин, вид у него был немного растерянный. Видимо, новость о том, что за городом произошло убийство, застигла его уже дома. На нем были спортивный костюм и джинсовая куртка. Он подбежал к нам.

– Шарлотта, что случилось? – Синан отстранил коллег и присел перед моей подругой.

– Я поехала на свидание, взяла с собой Варри. – Тут она сделала паузу и подняла на меня глаза, я ей кивнула, давая понять, что не брошу ее и даю добро на то, чтобы говорить, не скрывая ничего. – Этот мужчина, его зовут… звали Эйно, он вышел из себя и, кажется, попытался зарубить нас топором.

Полицейский смотрел то на Шарлотту, то на меня и как будто не верил в рассказ.

– Все так, он напал на нас с топором, а потом чуть не застрелил, – подтвердила я.

Вместе мы рассказали ему о событиях последних нескольких часов.

– Вам нужна помощь? – Инспектор увидел кровь на моей одежде.

– Нет, это кровь Гектора, – тихо сказала я.

– Вы уверены, что тот мужчина мертв?

– Да, он не дышал, когда мы уходили. – В моей голове снова всплыла красная морда Эйно, глаза которого смотрели в небо.

– Сейчас приедет скорая, но пока мы ждем ее, вам, Варвара, придется сопроводить нас на место… – тут он запнулся, – убийства… Мы должны там все осмотреть.

Я закивала, хотя желания снова видеть Эйно, пусть даже и мертвого, у меня не было.

Шарлотта все так же сидела на табуретке, в руках у женщины была непонятно откуда взявшаяся кружка с чаем. Мы уже собирались пойти туда, где лежало тело, как вдруг на всю округу раздался крик:

– Шарло-о-о-о-о-отта-а-а-а-а!!!

Я вздрогнула и оглянулась. Через дорогу от заправки стоял полуголый Эйно, в руках у него был пистолет. Финн поднял его высоко над головой и выстрелил.

– Шарло-о-о-о-о-отта! Где ты, сука! – снова заорал он.

Инспектор Айтекин схватил меня и Шарлотту и, велев не поднимать головы, потащил за полицейскую машину.

– Сидите тут и не высовывайтесь.

Затем, согнувшись пополам, побежал к своим коллегам, которые укрылись за другой машиной. Они не понимали, что происходит, и удивленно переговаривались. Я была уверена: сотрудники полиции впервые столкнулись с настоящим преступлением и не знали, что делать. Эйно тем временем продолжал нажимать на курок, но, судя по всему, патроны у этого ночного стрелка закончились, и мы слышали только холостые удары курка о металл. Полицейские встали, в руках у них были пистолеты – у всех, кроме Синана, однако он руководил этим трио:

– Положите оружие на землю, отойдите от него, встаньте на колени и заложите руки за голову.

– Где эта сука Шарлотта! – Эйно все никак не мог успокоиться.

– Я повторяю… – Айтекин еще раз озвучил приказ. И говорил так жестко и так громко, что его слова повлияли на преступника.

Происходящего далее мы не видели, так как сидели за машиной, но, судя по звукам, после непродолжительной потасовки на Эйно надели наручники. Мы с Шарлоттой осторожно выглянули из убежища. Двое полицейских подняли стрелка с земли и поволокли в машину, низко наклонив его голову к земле, так чтобы он нас не видел.

– Шарлотта Эванс, вы не убийца, но вам придется проследовать со мной, чтобы дать показания в полицейском участке. Вам, – обратился инспектор ко мне, – тоже.

– Синан, без усов тебе лучше, – вполголоса сказала Шарлотта.

Только тут я обратила внимание на то, что лохматая гусеница, до этого обитавшая над верхней губой инспектора Айтекина, и правда исчезла.

– В машину! – скомандовал он, и мы уселись на заднее сиденье, как я потом поняла, его личного автомобиля.

Дорогой дневник, моя мать часто любит говорить, что люди не меняются, но я вот задумалась сегодня с утра – а так ли это? И мне почему-то кажется, что это заблуждение или даже глупость. Человек меняется каждый год и даже, наверное, каждый день. Между мной прежней и нынешней – разница шириной с Босфор. Я в нашей семье – самое яркое подтверждение того, что мать ошибается. Мне даже захотелось ей позвонить и рассказать, что произошло в моей жизни, какие события одно за другим изменяют меня и закаляют, но затем я вспомнила, что все мною сказанное будет экстраполировано на эзотерику, и мне расхотелось. Мать моя глупая, предсказуемая и негибкая. Все, что нельзя рассмотреть с точки зрения сверхъестественного, ею отметается. Родную дочь, то есть меня, она, вместо того чтобы любить, решила смиренно принимать в угоду словам шаманки, словно я нечто неизбежное, данное свыше как наказание. Может, мама, конечно, таким образом маскировала начисто отсутствующий у нее материнский инстинкт, но я думаю, что, если бы она дала нашим отношениям шанс, мы смогли бы стать дружной семьей. Не буду скрывать, я иногда страдала от ее отношения, ревновала ее ко всем этим гадалкам, нумерологам и астрологам. Подарки на их дни рождения она начинала выбирать за полгода, а про мой вспоминала в лучшем случае накануне, ну или делала вид, что вспоминала. Лучшим решением в моей жизни было принять ее отношение ко мне и не ждать от матери душевной теплоты. С тех пор я не раз хвалила себя за то, что перестала ждать проявления заботы, потому что еще тогда поняла, что можно проводить жизнь в обиде и страданиях, но если забить и расслабиться, все пойдет гораздо приятнее.

У меня не было привычки звонить матери по поводу и без повода, высылать ей фотографии из путешествий, делиться новостями, жаловаться. Она тоже не обременяла меня информацией о своей жизни. Быть хорошей матерью, наверное, вообще непросто, даже такая заботливая женщина, как Шарлотта, которая сделала все для своей дочери, в итоге с ней не общалась, хотя не скрою – повод был весьма существенный. Мне на Шарлотту обижаться было не за что, и я решила: как бы ни сложились наши отношения в будущем, я всегда стану интересоваться ее делами и писать ей о своих.

После ночных допросов наш день начался достаточно поздно. Я проснулась в одиннадцать утра, тело болело от пробежки по ночному лесу. Обычно, когда я вставала с кровати, ко мне тут же прибегал Гектор и требовал поиграть с ним, но сегодня его не было. Вспомнив о собаке, я снова стала беспокоиться о ней. Я вышла в сад, надеясь увидеть Шарлотту, которая собирает апельсины для утреннего завтрака, но ее не было. В беседке тоже оказалось пусто, на столе валялись сухие листья – значит, она не завтракала. Я походила по саду, заглянула к себе, открыла и закрыла пустой холодильник. Очень хотелось есть, но кроме апельсинов еды не было. Я по-прежнему была бедна и питалась за счет моей подруги. Прошлая ночь далась нам очень нелегко, но надо отдать должное инспектору Айтекину – он не пытал нас долго, можно сказать, мы прошли все процедуры допроса экспресс-методом. Он задал максимум десять вопросов каждой и, когда стало понятно, что изложение событий у нас совпадает, решил отпустить. Мы поставили подписи под какими-то бумагами и на полицейской машине приехали домой. Шарлотта была ужасно подавлена. Перед тем как уйти к себе, она, не сказав ни слова, поцеловала меня в лоб. Я хотела было узнать, как связаться с хозяином кофейни, но подруга отмахнулась. Наверное, ей было действительно плохо.

Я снова вышла в сад. Надо было как-то узнать, что с Гектором. Идти в кофейню мне не хотелось, тогда я открыла гугл-карты, отыскала там адрес кафе и номер телефона. Мне ответила девушка. Я спросила, как мне поговорить с владельцем, имени которого, к своему стыду, я не помнила, и услышала, что он еще не появлялся на работе. «Попросите его перезвонить. Это по поводу собаки. Гектора», – сказала я в завершение разговора. Затем набрала Шарлотту, но она не ответила. Через час я стала волноваться, потому что она опять не сняла трубку. Тогда я решилась войти в дом, в котором – напомню, дорогой дневник, – все еще ни разу не была.

Дверь оказалась не заперта, я ее приоткрыла. В нос ударил запах чего-то испорченного. Зловоние подобного рода никак не ассоциировалось у меня с Шарлоттой, которая вечно благоухала самыми приятными ароматами. Пройдя по небольшому коридору, я вышла в гостиную и замерла: все вокруг напоминало большую помойку. Толстый слой пыли покрывал пол и мебель, цветы в углах комнаты завяли оттого, что их давно не поливали. Пока я шла на кухню, подошвы тапок прилипали к паркету, а там меня едва не стошнило: везде валялись объедки и очистки, посуда горой стояла и на мраморном острове, и в раковине. Плита была залита чистящим средством, но оно давно засохло. Около раковины валялись перчатки: видимо, хозяйка дома предпринимала какие-то попытки убраться, но не справилась и бросила все как есть. Я открыла духовку. Судя по запаху, в ней запекали рыбу. На противне лежала покрытая плесенью картошка с остатками рыбьей кожи. Я вспомнила, что несколько дней назад мы ужинали «дорадой в прованских травах, запеченной на подушке из молодого картофеля».

Так вот почему Шарлотта не приглашала меня в дом. Она превратила его в свинарник и не хотела меня пугать. Теперь я поняла, почему каждый раз у нас были новые наборы тарелок: те, из которых мы ели накануне, она складировала на кухне, не удосужившись помыть.

Я снова вышла в гостиную, из которой вела лестница наверх. Простит хозяйка дома мою наглость или нет, я не знала, но все же пошла ее проведать. На втором этаже находились три просторные спальни и одна большая комната, которая использовалась как кабинет или игровая – в зависимости от того, кто заселялся в дом. Во всех комнатах было чисто, не считая небольшого слоя пыли. Кровати оказались красиво застелены, полотенца, свернутые кирпичиками, лежали ровными пирамидками поверх покрывал. Значит, хозяйка обитала на первом этаже. Спустившись, я огляделась. Шарлотта точно была в доме, но вот где именно?

Особняк был большим, и значит, на первом этаже должны находиться еще спальни. Под лестницей обнаружилась очередная дверь. Я вошла в нее и оказалась в большом кабинете, слева и справа были полки с книгами. Перед окном стоял рабочий стол, заваленный письмами, счетами и прочими бумагами. Слева от стола виднелась еще одна дверь. Я заглянула внутрь и сразу поняла, что Шарлотта там – по запаху ее духов, он пропитал воздух в ее спальне. На кровати, которая стояла между окон, лежала моя подруга. Я постучала по стене, чтобы дать знать о своем приходе. Шарлотта подняла голову. Выглядела хозяйка дома неважно. Ее природное сияние, которое прежде так ослепляло, что за ним не были видны ни морщинки, ни возраст, погасло. Она предстала передо мной в виде очень пожилой женщины.

– Варри, зачем ты пришла? Ведь приходить без приглашения неприлично, понимаешь? – Она села и положила руки поверх одеяла.

– Я волновалась, ты не отвечала. Прости мне мою наглость. – Я вошла в комнату и села на край кровати. – Какая красивая картина.

Над изголовьем кровати висела какая-то абстракция, которая вообще-то мне не понравилась, но я сказала это лишь для того, чтобы разрядить обстановку.

– Это Пикассо, один любовник подарил мне ее много лет назад. Она мне не нравится, но стоит каких-то безумных денег. Я привезла ее сюда и каждый раз, когда улетаю, прячу под матрас.

– Что за свинарник ты там устроила? – Я улыбнулась, чтобы дать понять, что не осуждаю ее за грязь в доме.

– Ты понимаешь, у меня была прекрасная женщина из Румынии, я ее обожала, но потом мы поругались, и она уехала. После появлялись другие, но я с ними тоже ругалась, потом еще – и тоже не сработались. И вот все побережье знает, что к Шарлотте лучше не наниматься. Так я и запустила дом. – Она горько вздохнула. – Но я не отчаиваюсь и ищу кого-то. Вот, например, вчера звонила женщина, но когда узнала, какой дом ей предстоит убирать, тут же сбросила звонок…

– Мы можем убраться вместе, это несложно, – предложила я.

– Я не убирала в доме со времен убийства Джона Леннона, а если быть точнее, с тех времен, как съехали последние жильцы. Я даже не знаю, как это делается, понимаешь? Я пробовала, у меня не получилось. Последний раз я прорыдала над раковиной час.

– Но ведь у тебя есть посудомойка! Зачем рыдать над раковиной?

– Я не знаю, как она включается, понимаешь? – Шарлотта натянула одеяло на голову.

– Я знаю, я тебя научу. Правда, твоя посуда такая грязная, что ее разве что с помощью мойки для автомобилей отчистить можно. – Мы засмеялись, и мне стало радостно, что я смогла ее развеселить. – Ты почему не вышла к завтраку? Решила заморить меня голодом? У меня же нет денег на еду!

– Так вот почему ты ешь всегда только со мной. – Шарлотта понимающе сжала губы.

– Именно. Благодаря тебе и Гектору я еще не умерла с голоду. – И тут я снова вспомнила про Гектора. – Как он, кстати? Я пыталась созвониться с кофейней, но мне сказали, что хозяина нет, а его номера я не знаю.

– Милая, Гектора прооперировали. Этот гад ранил его в бедро, пулю достали. Малыш потерял много крови, но, кажется, он выживет. Доктор сказал, что подержит его у себя пару дней. Я хотела тебе сразу рассказать, но не смогла: сил не было.

– Так что с тобой случилось? – Новости о Гекторе меня обрадовали, и на душе стало легче, а вот Шарлотта сильно меня пугала.

– Да просто я вдруг поняла, что пора принять тот факт, что я старуха, расслабиться и доживать свои дни, как все нормальные пенсионерки, без попыток найти счастье. Странно его искать в моем возрасте, учитывая, что до этого поиски оказались безуспешными. – Она отвернулась к окну, свет от которого сейчас подчеркнул все ее морщины.

– Ты же мне рассказывала, что у тебя было много мужчин! Ты же была счастлива!

– Так и есть, но счастлива я была в моменте, а сейчас, оглядываясь назад, думаю, что, возможно, счастьем считала что-то другое. – Она гладила одеяло ладонями и грустно смотрела в сторону.

– Вчерашний случай – это исключение, ты не знала, что твой новый поклонник – маньяк.

– У меня есть подруга, мы с ней вместе когда-то будоражили Лондон своим фривольным поведением, клялись себе в том, что до старости будем покорять мужчин и не достанемся ни одному из них. И знаешь что?.. – Она перестала смотреть в пустоту и повернулась ко мне.

– Что?

– В двадцать семь эта зараза встретила парня, за которого вышла замуж и прожила с ним целую вечность! Недавно он заболел коронавирусом, очень тяжело, чуть не умер. Ее к нему не пускали, но она прорвалась и не отходила от его постели, пока он не поправился! Понимаешь?

– Наверное, она его сильно любит. – Я говорила глупости, но лишь оттого, что не знала, к чему клонит Шарлотта.

– Вот именно! Любит! Я их потом встретила в опере, они так постарели! И он, и она сморщились, едва шли… Но знаешь что? Когда они смотрели друг на друга, их глаза сияли ярче самых дорогих бриллиантов, которых в тот вечер в ложе было в изобилии. – Она снова отвернулась.

– Шарлотта, каждому свое…

– Отдала бы я всех своих любовников ради того одного, который смотрел бы на меня так в старости? – перебила она. – Наверное, да. Но поезд ушел, жизнь пролетела. А я – старая дура, которая решила устроить личное счастье сейчас, когда и жизни-то осталось вот столько. – Она подняла костлявую руку и показала пальцами, прижав большой палец к указательному.

Я по себе знала, что человека в таком состоянии переубеждать бесполезно: в ментальных расстройствах я знала толк. Говорить с Шарлоттой имело смысл в лучшем случае завтра. Сегодня она хотела ныть, страдать и рефлексировать. Любым эмоциям надо позволить пожить в голове день-другой, даже таким деструктивным, как у Шарлотты.

Я встала с кровати и отправилась на кухню. Очень хотелось есть. В холодильнике нашлось множество еды: моя подруга, возможно, и не любила мыть посуду, но готовить обожала. Мне до ее талантов было далеко, и поэтому я решила сделать яичницу с ветчиной из индейки. Через двадцать минут я вернулась в спальню с подносом, на котором стояли поджаренные яйца с кусочками ветчины, тосты, джем и кофе. Шарлотта улыбнулась, села поудобнее, и мы молча начали есть. Она все еще страдала, и я решила не мешать ей.

– Спасибо тебе, милая. Я надеюсь, завтра меня отпустит и я снова стану прежней, но пока позволь мне побыть одной?

– Позволю, но только до завтра.

Я вышла из комнаты и решила этот день посвятить уборке дома Шарлотты, в конце концов, времени у меня было навалом.

Часа четыре я терла, мыла, подметала, пылесосила, полировала, отскребала, натирала. За кухней была небольшая кладовая со всевозможными чистящими средствами, там нашлись баночки и бутылочки буквально от всех видов пятен и для всех поверхностей. Для мрамора одни, для керамики другие, для фарфора третьи. Мне было не лень изучить инструкции на этикетках, и каждую жидкость или порошок я использовала строго по назначению. Поскольку прошлая ночь оказалась для меня не менее стрессовой, чем для Шарлотты, то с помощью уборки я и решила с этим стрессом бороться. А еще, буду честна, вечером, как ты помнишь, дорогой дневник, у меня было запланировано свидание, так что она помогла и отвлечься от мыслей о Мартине. В итоге моих стараний дом засиял и заблагоухал.

Окончив уборку, я упала в кресло и огляделась. За такие труды мне полагалась медаль, ну, или какая-то другая награда. Я открыла винный холодильник, достала первую попавшуюся бутылку белого вина, открыла, налила в высокий бокал и сделала большой глоток. В чем в чем, а в вине Шарлотта знала толк.

Мне снова захотелось есть, моей подруге наверняка тоже. Я соорудила большую миску салата из свежих овощей и зелени, полила все оливковым маслом и гранатовым соусом, набросала сверху куски мягкого сыра, поставила на поднос и вместе с вином вернулась в спальню Шарлотты. Она все еще лежала, но сейчас с телефоном – значит, жизнь к ней возвращалась.

– О! Ты открыла бутылку Montrachet Grand Cru. – Брови Шарлотты взмыли вверх при виде вина. – Мы что-то отмечаем?

– Нет, просто захотелось тебя порадовать. К тому же наступил вечер, а мы еще не выпили ни капельки. Нельзя нарушать традиции.

Шарлотта уселась поудобнее, взяла тарелку с салатом и принялась его жевать.

– Не пей такими большими глотками, милая. Вино за шесть тысяч евро достойно того, чтобы его смаковали.

Я чуть не подавилась от услышанного:

– Шесть тысяч евро за вино? Ты с ума сошла?

– Это ты с ума сошла. Я все ждала какого-то повода, а он все никак не случался. А потом пришла ты и решила, что поводов для хорошего вина может и не быть. Хотя, наверное, хорошее вино само по себе повод. – Она подняла бокал, мы чокнулись. – Будем здоровы!

– Прости, я не знала. Может, спрятать то, что осталось?

– Ну уж нет, выпьем все без остатка. И на будущее – всегда выпивай бутылку, которую открыла, максимум за два дня. А лучше сразу. – Она опустила нос в бокал, глубоко вдохнула и медленно выдохнула. – Там еще одна такая же есть. Надо будет тоже выпить без повода.

Мы засмеялись.

После ужина я собрала тарелки, составила их в посудомойку и тут же запустила ее. Телефон на столе подал сигнал – это было долгожданное сообщение от Мартина: «Как ты относишься к стейкам? Предлагаю отужинать в Мoncero. В 19:00 удобно?»

Времени до свидания оставалось совсем немного, и я помчалась к Шарлотте, которая накануне обещала мне помочь с нарядом. Моя подруга стояла в центре комнаты в халате-кимоно, на голове у нее был яркий платок, глаза блестели.

– Я вижу, вино вернуло тебя к жизни?

– Меня к жизни вернула твоя забота, ну и вино тоже. Спасибо тебе, милая. – Шарлотта раскинула руки, широкие рукава кимоно были как крылья. – Иди, я обниму тебя.

Мы стояли посреди комнаты, мне было приятно знать, что я помогла Шарлотте выйти из этого жуткого состояния. «И это она еще не видела свой чистый дом», – подумала я.

– Шарлотта, хотела бы напомнить тебе, что у меня вечером свидание. Если честно, мне уже через час надо выходить. Помнишь, ты обещала помочь с нарядом?

– Через час? Ты с ума сошла? Кто же собирается на свидание за такое короткое время? Что ты вообще весь этот день делала?

Я не стала уточнять, чем была занята.

– Идем в мою гардеробную. – Она распахнула дверь в другом конце комнаты, и мы оказались в огромном помещении, которое от пола до потолка было увешано всеми видами нарядов.

В отличие от всего остального дома тут царил идеальный порядок. Слева висели верхняя одежда и пиджаки, затем шли ряды длинных платьев, далее по стене размещались свитеры, брюки, джинсы, блузы. Справа был огромный шкаф с сотнями пар обуви, далее шли сумки всех размеров. Дальний шкаф оказался забит ремнями, шарфами, платками, в центре стоял остров с очками, бижутерией и прочими мелочами. Также тут имелась стойка, на которой собиралась вся одежда без разбора. К ней мы и подошли.

– Это то, что я не ношу. – Шарлотта провела рукой по одежде.

– И в чем же мне пойти на свидание? – Прежде я никогда не задумывалась, в чем ходить на встречи с парнями, одевалась нейтрально, но жизнь с Шарлоттой научила меня тому, что в амурных делах очень важны нюансы.

– Нужно понимать, где будет свидание. Если ресторан с претензией, то что-то соответствующее. Но тут ресторанов с претензией нет, так что переходим к следующему пункту…

– Ну вот, а я так хотела прийти в перьях и стразах, – заулыбалась я. – А какой следующий пункт?

– Где вы будете сидеть? На улице или в помещении? Нет ничего хуже прийти в голом платье и кутаться в ресторанный плед. – Она скривилась.

– Я точно не знаю… Может, подберем что-то универсальное?

– Универсальное и сексуальное ты имела в виду? – уточнила она.

Я чувствовала себя героиней программы, где простушек переодевают во что-то нарядное, подводят к зеркалу, и они плачут.

– Ну, если такое существует, то, наверное, было бы здорово…

Шарлотта отступила на шаг, прищурилась и стала меня изучать.

– Ты худая, высокая – это плюс. У тебя маленькая грудь и плоская жопа – это минус. Длинная шея – наш козырь. – Как фея-крестная, она стала размахивать руками, словно творила волшебство. – Таких любил Ив Сен Лоран, в нем и пойдем.

Шарлотта перебрала одежду и достала простой черный пиджак свободного кроя с широкими плечами, затем открыла коробку, порылась там и вытащила джинсы. Далее она перешла к полкам с обувью, пододвинула ногой табуретку, залезла на нее и извлекла туфли-лодочки на шпильке.

– Он у тебя высокий, ты говоришь?

– Да, очень, – кивнула я.

– Значит, шпилька – самое то. У тебя какой размер? Тридцать восьмой? Вот эти подойдут. Я их по интернету заказывала, и они мне велики, а как вернуть – я не сообразила.

На первый взгляд весь этот комплект одежды не представлялся мне чем-то сногсшибательным: просто пиджак, джинсы, черные туфли, пусть и на высоком каблуке, – но спорить я не стала. Шарлотта снова нырнула в коробку и достала оттуда микроскопическую белую тряпочку, которая оказалась топом.

– Иди мойся, только быстро, и потом опять ко мне. Нарисуем лицо. – Она подняла палец и указала на дверь.

– Я мигом!

Не помня себя, я побежала в свой дом, чтобы быстро принять душ. Мне казалось, что свидание уже началось, так мне нравился весь этот процесс подготовки. Кожа на выбритых вчера местах наконец-то успокоилась и не зудела. Я оперативно помыла голову, облилась горячей водой, завернулась в халат и побежала обратно. Там, в спальне у моей феи-крестной, все было готово к тому, чтобы превратить меня в красавицу. Туалетный столик заполняла косметика, Шарлотта стояла с бокалом в одной руке, с феном в другой.

– Высуши, как обычно сушишь. У тебя неплохо получается.

Я взяла фен и высушила волосы, как когда-то меня учил Макс. Они уже отросли, но стрижка все еще выглядела опрятно.

– Ох, как я люблю собираться на свидания. Не знаю, что я больше люблю – сами свидания или сборы. – Шарлотта усадила меня на кресло.

– Без фанатизма, ок? – Я вдруг испугалась, что стану похожа на одну из сестер Кардашьян, известных своей любовью к макияжу.

– Не учи меня, пожалуйста, я сама все знаю.

Шарлотта, как художник, приподняла мое лицо за подбородок и начала колдовать, попутно что-то рассказывая о собственных свиданиях:

– Однажды меня укусила какая-то муха, представляешь? Меня раздуло прямо на свидании. Левый глаз вообще ничего не видел. Ухажер… кто это был? – Она задумалась. – А, не важно, он так испугался, подумал, что я больна, и сбежал. А еще был девственник. Ужас. Врагу не пожелаю. Такой галантный, такой красивый, я еще за столом решила, что так уж и быть, отдамся. А он девственник, представляешь? Ох и намучились… Но зато он так потом благодарил… – Она меняла щеточки на кисточки, помаду на тушь, тушь на пудру. Затем отстранилась, посмотрела и заулыбалась, довольная результатом.

Я повернулась к зеркалу и потеряла дар речи. Не то чтобы меня как-то в корне изменили, нет, это была прежняя я, только какая-то яркая, сочная, контрастная. На мне не было видно слоев косметики, наоборот, макияж казался незаметным, но при этом я сияла!

– Вот это да-а-а-а… – только и смогла я произнести.

– Мне бы времени побольше – он тебе доесть не даст… – Шарлотта чистила большую кисть, вытирая ее о ладонь.

– Я в восторге!

– Иди одевайся, времени мало.

Я пошла в гардеробную. Выбранный комплект одежды, уже отпаренный, висел на вешалках. Когда Шарлотта успела все привести в порядок, я понятия не имела. Облачившись в наряд, я вышла в спальню и встала у зеркала. Это было великолепно. Я совершенно не отличалась от тех модниц, которые в пятницу вечером заполоняли собой центр Москвы. Джинсы скрывали «плоскую жопу», туфли сделали ноги такими длинными, что мне не верилось, что они мои. Смущал меня только топ, он был очень коротким и обнажал живот, а соски просвечивали сквозь ткань.

Шарлотта увидела мои сомнения.

– Не вздумай переодеваться. Ты выглядишь идеально. Он за тобой заедет?

– Нет, я написала, что сама приду, – сказала я и подумала, что на этих каблуках доберусь до ресторана в лучшем случае к девяти.

– Я вызову тебе такси, еще не хватало, чтобы ты ногу подвернула.

Шарлотта открыла ящик туалетного столика, достала флакон духов и брызнула на меня.

– Все, теперь ты готова. Надеюсь, мы трудились не зря. – Она взяла телефон и позвонила в такси.

Пока мы его ждали, разлили остатки вина.

Сидя в спальне моей подруги, разодетая в пух и прах, с бокалом дорогущего вина, я чувствовала себя счастливой. Я решила, что если Мартин вдруг почему-то не сделает первого шага, то его сделаю я. Мне очень хотелось, чтобы весь этот марафон завершился сексом. За окном послышался сигнал автомобиля: такси приехало. Мы встали с кровати и направились к выходу. Выйдя в гостиную, Шарлотта замерла. Дом сиял и благоухал чистотой.

– Варри… – Она закрыла рот руками.

– Это моя благодарность тебе. Спасибо! – Я хотела поцеловать ее в щеку, но она увернулась, показывая пальцами на помаду на моих губах.

– Удачного свидания, милая.

Я вышла из дома и отправилась на встречу с Мартином. «Пусть эта ночь запомнится мне надолго», – подумала я.

Дорогой дневник, моей уверенности в себе как в красивой женщине хватило ровно на пятнадцать минут. Я села в такси, мы тронулись, и от паники, которая была вызвана предстоящим свиданием, меня накрыло волной неуверенности в себе. Я опять вспомнила, кто я есть на самом деле, как выгляжу, какие у меня комплексы, а также мой мозг напомнил, что вообще-то я не люблю свидания. В общем, никакие наряды из гардеробной Шарлотты не сделали меня увереннее. Весь этот шик мало было надеть, его требовалось еще и выгодно подать. Дорогая красивая одежда и безупречный макияж – это лишь полдела, без энергии того, кто все это демонстрирует, магии не случается. Быть красивой и притворяться ею – две совершенно разные вещи. Вот о чем на самом деле должны писать женские глянцевые журналы у себя на обложках. Всю дорогу мне никак не удавалось отделаться от мысли, что я обманщица, что вообще-то я совершенно из другой категории женщин, тех, которые не имеют природной красоты и обаяния, а все эти шмотки и макияж на мне оказались случайно, на время. В какой момент рубильник переключился? Когда я, распираемая счастьем и благодарностью за все происходящее, снова превратилась в прежнюю Варвару?

Я вспомнила, что в детстве любила смотреть по телевизору одну программу: в ней неудачников отправляли на свидание, а люди с богатым опытом в личной жизни подсказывали им в наушник, как себя вести и что говорить. Я сейчас обрадовалась бы, если бы, например, Шарлотта взяла шефство надо мной и нашептывала в ухо все необходимое. Но увы, это была жизнь, а не телепрограмма, мы подъехали к ресторану, и пришлось выходить. В доме у подруги я казалась себе грациозной ланью, а уже из такси выползала как неуклюжая корова. Джинсы представлялись мне короткими, каблуки – высокими, а про соски я вообще молчу. Я свела полы пиджака, скрывая почти голую грудь, и вошла внутрь.

В Фетхие в большинстве своем все рестораны одинаковые – что внутри, что снаружи. Меню, как правило, у всех одно и то же. Не то чтобы я часто ходила по заведениям, но сделала это заключение, гуляя по набережной. Я надеялась, что Мартина еще нет и я смогу сама выбрать стол где-нибудь в углу за пальмой, чтобы нас никто не видел. Но увы, он оказался пунктуальным джентльменом и махал мне рукой из самого центра зала, центральнее стола в ресторане не было. Нам предстояло ужинать на глазах у всех. Мой кавалер улыбался от уха до уха, на нем была белая рубашка с закатанными рукавами, а когда он встал, я увидела, что он в узких джинсах, удачно обтягивающих его накачанную задницу. Сердце мое затрепетало, в животе защекотало. Прежде я видела его в чем-то или спортивном, или мешковатом. Было заметно, что Мартин тоже готовился к свиданию.

– Я тебя не сразу узнал. – Он наклонился и поцеловал меня в щеку. – Ты такая…

– Какая? Выпендрежница? Уродина? Лицемерка? – Мой мозг выкатил палитру подсказок.

– Нет, просто очень красивая. Я думал подобрать какое-то другое слово, но это самое подходящее.

Он окинул меня взглядом с ног до головы – должно быть, я действительно неплохо выглядела, до этого дня он видел меня в шортах и футболках, а теперь вот на каблуках.

– Почему ты так закуталась? Тебе холодно?

Только тут я поняла, что буквально обмотала вокруг себя пиджак и прижимала его руками, чтобы скрыть и голый живот, и торчащие из-под ткани топа соски.

– Да, немного.

Мартин отодвинул стул, я села и вдруг подумала, что если и дальше стану врать, то свидание точно провалится.

– Мартин, ты прости меня, просто я немного неловко себя чувствую во всем этом. Это меня моя подруга собирала, сама бы я так вызывающе в жизни не оделась.

– Вызывающе? – Он поднял брови.

Вместо ответа я отпустила полы пиджака, и мои ключицы, соски и пупок хором его поприветствовали.

– Ого! Спасибо твоей подруге, конечно, но теперь мне немного не до еды.

– Я испортила тебе аппетит?

– Нет, наоборот, разожгла его, только немного в другом смысле. – Он заулыбался еще шире.

– Давай уже чего-нибудь выпьем, хочется расслабиться и не нервничать. – Я огляделась в поисках официанта.

– Если честно, я тоже немного нервничал. Трижды менял рубашки, а еще мне кажется, джинсы на мне слишком узкие.

К нам наконец-то подошел официант с маленьким блокнотиком.

– Джинсы и в самом деле немного узкие, но будем считать, что твоя обтянутая задница и моя почти голая грудь – признак того, что мы на одной волне.

– Люблю твое чувство юмора. Белое вино тебе как?

Я одобрительно кивнула.

Мы выбрали еду и напитки, и пока ждали заказ, Мартин взял меня за руку.

– Я должен тебя предупредить кое о чем. – Он говорил серьезно, отчего я напряглась и даже подумала, что сейчас Мартин признается, что у него есть девушка или жена. – Я не ищу ничего серьезного, не планирую отношений, не готов пока влюбляться, и я хочу, чтобы ты это знала, прежде чем мы продолжим этот вечер.

Я громко выдохнула. Меня этот расклад абсолютно устраивал.

– Я могла бы сказать тебе то же самое. Как ты помнишь, в этой стране я оказалась после того, как меня у алтаря бросил жених, и меньше всего на свете мне хочется сейчас с кем-то снова строить отношения. Я даже думаю, что, в принципе, до конца дней своих проживу счастливо одна, без всех этих любовных терзаний.

– Даже так? Дай себе время, ты снова влюбишься, на этот раз в кого-то порядочного, и жизнь наладится. – Он проткнул зубочисткой оливку – официант как раз принес тарелочку с оливками – и отправил в рот.

– Любовь причиняет так много боли и неприятностей… Я жила и без любви, и с любовью, и первая жизнь мне нравилась больше. – Я отломила кусочек хлеба и окунула в масло.

– Я не страдал от любви, хотя, возможно, и не любил никого по-настоящему. Может так быть?

– Думаю, да, хотя мне кажется, у тебя не должно быть проблем с любовью. Ты точно из тех, кто быстро находит себе пару. Тебе же невозможно отказать. – Я рассматривала его, не стесняясь, пользуясь тем, что у нас свидание.

– В том-то и дело: мне никогда не приходилось прилагать усилия для того, чтобы кого-то добиться. Все всегда было легко, и это меня немного разбаловало. – Он нервно оглянулся. – Где же наше вино? Говорить на такие темы без алкоголя сложно.

– Если хочешь, я сегодня буду неприступна и холодна.

Он заулыбался.

– Не нужно. Тогда в отеле, когда я зашел к тебе перед походом, ты совершенно на меня не отреагировала, и это меня очень зацепило. Ты буквально первая, кто не стала на меня пялиться и оказывать знаки внимания, а наоборот, встала и ушла. Я с тех пор много думал о тебе. – Он снова положил руку на мою.

– Я тогда ненавидела буквально всех мужиков настолько сильно, что проигнорировала бы кого угодно. Но сейчас все по-другому, и я рада, что у нас свидание.

– Тогда пусть этот вечер начнется. – Мартин поднял бокал вина, только что наполненный официантом, я подняла свой в ответ.

Все мои прежние свидания были нелепыми и скомканными. Как правило, я и мои прежние парни не знали, о чем говорить, плохо выглядели и в целом старались сделать все, чтобы время прошло быстрее. Ситуация с Павликом казалась другой, но тоже далекой от той, в которой я находилась сейчас. Между мной и Мартином периодически возникали какие-то неловкие паузы, но мы умело заполняли их то обсуждением меню, то разговорами про погоду. Я, как могла, пыталась побороть неловкость, вызванную и расположением стола в ресторане, и тем, что я была максимально непривычно для себя одета, и тем, что напротив меня сидел очень красивый мужчина.

В какой-то момент я вспомнила, что вообще-то выполняю задание Павла Дмитриевича, а значит, все, что собираюсь делать в течение вечера, можно считать шагами для достижения поставленной цели. А еще я вспомнила про свой уникальный талант подражать разным людям. В данной ситуации, как никогда, кстати, подошла бы манера поведения Айрин. Пусть мы были знакомы недолго, но я успела считать и перенять ее привычки, а значит, могла использовать их на этом свидании.

В голове тут же всплыл портрет Айрин со всеми ее повадками. Я держала бокал, как она, расправила плечи и села ровно, как это сделала бы она. До этого я сидела так, чтобы полы пиджака создавали тень и скрывали мою грудь. Я все отчетливее представляла, как Айрин вела бы себя на моем месте, и мне это очень помогло. Я смеялась над шутками Мартина, снова надела туфли, которые незаметно сняла под столом, как только села.

И у меня имелся еще один заветный козырь, мой, ни у кого не заимствованный. Я, может, и была не самой красивой и уверенной в себе, но я точно не дура. Прочитанного мною хватило бы на годы бесед, и я решила, что сейчас самое время показать, что я вообще-то образованная и эрудированная. Когда нам подливали вина, я рассказала, что в Древнем Риме женщинам запрещалось пить вино, и если муж узнавал о том, что жена пригубила стаканчик, то мог ее даже убить, это разрешалось. Впоследствии убийство заменили на развод. Затем прочитала короткую лекцию про песню Happy Birthday to You, на нее меня натолкнула компания, которая праздновала день рождения в двух столиках от нас. Я рассказала Мартину, что песню, по некоторым данным, сочинили две американские воспитательницы детского сада. Также в запасе были какие-то факты про сыр, про остров Мюстик на Карибах и еще много всего.

– Ты такая умная и так много знаешь – дам папе твой номер, он часто мучает меня тем, что не может отгадать слова в кроссвордах.

Мне было приятно это слышать.

– Знаешь, что мы должны сейчас сделать? – вспомнила я. – Отправить селфи Зейнеп. Уверена, она упадет в обморок, когда прочитает о том, что у нас свидание.

Мартин тут же взял телефон, вытянул свою двухметровую руку, мы прижались друг к другу, и он сделал несколько фото. От его объятий сердце мое забилось сильнее. Соски тоже отреагировали в ту же секунду. Мартин это увидел и заулыбался.

– Как ты смотришь на то, чтобы после ужина поехать ко мне? – Он был серьезен.

Вместо ответа я распахнула пиджак, и мы громко засмеялись.

– Я не знаю, что с ними происходит, но мои девочки сегодня разговорчивее, чем я.

На стол поставили салат и запеченную рыбу. Остаток ужина прошел спокойно. Мы ели, пили, невзначай прикасались к рукам друг друга, в общем, все складывалось неплохо до тех пор, пока Мартин не ушел в туалет.

Пока моего спутника не было, я отправила наше селфи Зейнеп и Шарлотте. Первая пока не просмотрела сообщение, зато вторая тут же прислала кучу веселых смайликов. А затем я увидела, как Мартин возвращается к столу. Я уже много раз об этом говорила и скажу еще – он был ну очень красивым мужчиной. Когда Мартин шел между столами, на него смотрели абсолютно все. От мысли, что у меня ожидается секс с этим красавчиком, становилось и волнительно, и дурно. Неуверенность в собственной внешности сменилась неуверенностью в себе как в любовнице. Ведь совершенно очевидно, что с такими данными недостатка в женском внимании у Мартина не было, а количество в данном случае рождает опыт. Я не то чтобы являлась бревном в постели, но точно знала, что стану не самым выдающимся пунктом в его списке любовных похождений. Мартин сел за стол, руки его вкусно пахли мылом.

– Может, рассчитаемся и поедем?

И тут я вспомнила, что не предупредила его о том, что по-прежнему бедна и разделить счет не смогу.

– Ты не будешь против, если я отдам тебе деньги за ужин как-нибудь потом? У меня их все еще нет…

– Нет, конечно, я заплачу. В конце концов, бедная ты из-за меня. Хотя я все еще уверен в том, что поступил правильно, отвезя тебя в больницу. – Он достал бумажник и замахал официанту.

В Фетхие нельзя просто поймать такси, его нужно обязательно вызвать. По всему городу висят желтые щитки с большой кнопкой. Каждый желающий уехать жмет на нее и ждет, когда прибудет машина. Напротив ресторана стоял фонарный столб, к которому был прикручен щиток с надписью «Такси». Мартин нажал на кнопку, и мы стали ждать. Именно под этим фонарем он поцеловал меня в первый раз. Это было так прекрасно, что я не могла оторваться от его губ. Мы прервались, только когда подъехала наша машина.

Ну а то, что было дальше, я, наверное, описывать не стану, хотя очень хочется. Мартин, как и ожидалось, оказался великолепным любовником, который устроил мне такое представление с тремя актами и двумя антрактами, в конце которых я была ему готова аплодировать, но сил уже не осталось. У меня нет уверенности в отношении себя, но кажется, я тоже не ударила в грязь лицом. Я вообще поняла, что лучшее, что я могу сделать, – это позволить ему стать в постели главным и следовать за ним.

Мы не набросились друг на друга сразу, как только вошли в квартиру, не стали срывать с себя одежду, хотя мне очень хотелось. Мартин включил музыку, зажег светильник, затем сходил в ванную, принял душ, вышел оттуда в полотенце и отправил в душ меня. Мне ужасно не хотелось смывать с лица все то, что на нем нарисовала Шарлотта, но в конце концов, этот макияж и был создан для того, чтобы довести свидание до секса. Миссия оказалась выполнена, и я подставила лицо струям горячей воды. После душа я завернулась в большое полотенце и вышла. Мартин лежал на кровати абсолютно голый. Выпитое вино в значительной степени сделало меня смелее, и я тоже оголилась.

– Кажется, кто-то совсем не любит волосы! Мне это нравится, – улыбнулся он и постучал рукой около себя. Я легла рядом, закрыв интимные места руками. – Напоминаю, у нас просто секс и ничего более, – сказал Мартин, я кивнула.

А дальше началось то, что я, кажется, не забуду до конца дней своих.

Все познается в сравнении – и любовные утехи, как оказалось, тоже. Секс с Павликом был неплохим, мой жених даже иногда намекал на эксперименты, но дальше «ты медсестра, а я раненый преступник» мы не заходили. В постели у нас сложился определенный алгоритм действий, который мы, как правило, не меняли. Исключения были в дни рождения, на Новый год и, может быть, на Восьмое марта, тогда Павлик считал своим долгом как-то отличиться. В эти дни мы старались как-то разнообразить сексуальную рутину, в ход шли прозрачное белье, порно или дешевые наручники с опушкой. Я понимаю, что секс в долгих отношениях в принципе со временем перестает быть чем-то головокружительным, но я вот, вы меня хоть убейте, никак не могу представить Мартина, говорящего своей девушке: «Повернись задницей, я по-быстрому». Именно в эту ночь я была признательна Павлику за то, что он меня бросил. Ведь я могла и не узнать, что такое бывает. Мне кажется, я как минимум трижды вылетала из своего тела куда-то в небеса и нехотя оттуда возвращалась. В общем, дорогой Павел Дмитриевич, ставьте мне твердую пятерку за столь блестяще выполненное домашнее задание. После того как все закончилось, Мартин почти сразу скрылся в ванной.

– Ты домой или у меня останешься? – Он вышел из душа и вытирал свое безупречное тело.

– Я не знаю, а можно остаться?

– Можно, конечно. Но если ты остаешься, сходи в душ, а я пока белье поменяю. У меня есть пунктик: спать после секса в чистой постели. – Он уже начал стягивать наволочки с подушек.

Я на дрожащих ногах дошла до ванной и, стоя там под струями воды, рассмеялась от бешеного прилива счастья. Ни сил, ни желания анализировать причины радости у меня не было. Я просто ощущала счастье – и всё.

В спальне приятно пахло свежим бельем. Мартин зашел в ванную сразу после меня, и я видела, как он встал над унитазом. Его струя не била в центр, он помочился, не издав ни звука. Теория моей знакомой, которая утверждала, что парни, справляющие малую нужду громко, гораздо лучше в постели, чем те, кто делает это бесшумно, окончательно рассыпалась за несостоятельностью. Я даже подумала написать ей об этом, но сил не осталось.

Мартин уснул первым, а я решила остаток ночи смотреть на его красивое лицо, но увы, уснула через три минуты.

Утром Мартин разбудил меня в восемь. Он уже стоял в спортивных шортах и майке.

– Пора вставать. У меня пробежка, не хочу ее пропускать. Ты не против, если не позавтракаем? Я выпил протеиновый коктейль, и мне пора бежать.

Я выползла из кровати и стала быстро одеваться. На раковине лежала новая зубная щетка – я решила, что это мне, и почистила зубы, затем умылась и вышла из ванной. Мартин подошел ко мне, обнял и поцеловал.

– Прошлая ночь была великолепной, спасибо тебе большое.

Первый раз меня благодарили за секс.

– И тебе спасибо.

На набережной мы еще раз обнялись. Он побежал на своих длинных мускулистых ногах вдоль моря в одну сторону, а я на своих каблуках поковыляла в другую. Мне казалось, что все прохожие, идущие навстречу, знали, что у меня была безумная ночь любви. А тем, кто на меня не смотрел, мне самой хотелось рассказать об этом. А больше всего мне хотелось рассказать обо всем Шарлотте – я надеялась, что она перестала хандрить и вернулась к прежней версии себя. Зайдя в сад, я увидела ее в позе собаки мордой вниз.

– О милая! По лицу вижу – вижу ночь удалась! Переодевайся, и я жду тебя на завтрак. Хочу знать все в подробностях. Расскажешь?

– Ничего не упущу! – заверила я подругу и пошла к себе переодеваться.

К моему большому удивлению, завтракали мы с Шарлоттой не в беседке, как раньше, а у нее на кухне, которая благодаря мне выглядела как новая. Я еще раз окинула комнату взглядом и мысленно похвалила себя. Моя подруга приготовила для нас панкейки с апельсиновым джемом и шоколадной пастой. Я уже приготовилась рассказать о ночи с Мартином, но Шарлотта вдруг заговорила на совершенно другую тему:

– Мне позвонил Синан, представляешь? – Она продолжала звать полицейского по имени.

– Что ему было нужно? – Прошлая ночь меня так вымотала, что я с удвоенной скоростью потребляла панкейки.

– Он сказал, что хотел бы видеть меня у себя, он утверждает, что я вруша, как он и предполагал, представляешь? – Она передразнила его акцент.

– И в чем же, по его мнению, ты солгала? – Я положила очередной панкейк в тарелку и густо намазала его джемом.

– Он сказал, что расскажет при встрече, пригласил на беседу к себе в кабинет. Я вот думаю, не закроют ли мне выезд из страны, как тебе? У меня завтра самолет. – Она произнесла это так обыденно, как будто мы уже обсуждали ее скорый отъезд.

– Ты завтра улетаешь? Ты не говорила…

– Говорила в первый день, когда подобрала тебя на пляже. Сказала, что скоро улетаю, помнишь?

– Ну, говорила, но дат не называла. – Панкейки уже заканчивались, а я все еще не наелась.

– Да, я билет сегодня купила. У Гектора все нормально, его сегодня привезут…

Меня стала раздражать манера Шарлотты сообщать важные новости как бы между делом.

– Привезут? Как он? Я за него очень переживаю. – Я подлила себе кофе.

– Да, звонил доктор. Сказал, что пес будет жить. Ему наложили швы и надели воротник. Если мы станем его беречь, то он скоро поправится. Представляешь?

– А если Айрин поймают и меня выпустят из Турции, то с кем останется собака и кто будет следить за домом? – После потрясающего секса я, видимо, сделалась оптимисткой.

– Мы что-нибудь придумаем, да и я скоро вернусь. Лондон зимой – не самое лучшее место в мире, понимаешь?

– Понимаю.

– Милая, ты съела все панкейки – значит, Мартин, или как его там, в грязь лицом не ударил?

– Еще как не ударил, – заулыбалась я.

– Давай позже это обсудим, сейчас мне надо в жандармерию. А ты подожди здесь: я попросила ветврача привезти Гектора домой, вот ему деньги за лечение. – Шарлотта положила конверт на стол. – А это тебе. – Она достала второй конверт и протянула мне.

– А мне за что?

– За уборку. Я плачу за нее тысячу лир, но, учитывая, что тебе мой дом достался в состоянии Авгиевых конюшен, оценила уборку в три тысячи. Не смей отказываться!

Я замотала головой и отодвинула конверт.

– Ни за что не возьму, я сделала это, потому что хотела помочь тебе.

– Милая, прошу, давай без этого. Твои благие намерения достигли цели, я тебе очень и очень признательна, ты даже не представляешь насколько, но и ты меня пойми – так положено, понимаешь? – Она смотрела мне в глаза, и я решила, так уж и быть, взять конверт. Все же это огромная для меня сумма.

После завтрака моя подруга, немного взволнованная, уехала на встречу с инспектором, а я осталась ждать Гектора. За эти два дня я ужасно по нему соскучилась и очень хотела обнять. Сидя в саду, я набрала Зейнеп.

– Привет! – воскликнула она. – Я только о тебе подумала, у меня есть три минуты. Так ты и Мартин вместе?

– Привет. Мы были вместе ровно одно свидание.

Меня очень радовал голос подруги.

– А дальше? Он что – тебя бросил? – Она сменила тональность с радостной на беспокойную.

– Мы просто решили сходить на свидание, которое переросло в бурную ночь и…

– Вы пе-ре-спали? – Она перешла на громкий шепот.

– Да. Как-то само собой получилось, понимаешь? – Я поймала себя на мысли, что теперь тоже иногда вставляю словечко Шарлотты в конце предложения.

– Понимаю. Тешекюр… – поблагодарила Зейнеп кого-то, видимо за кофе. – Вернее, не понимаю, как можно просто переспать и все? Ты одинокая и красивая, он одинокий и красивый, почему бы вам, ну… ты знаешь…

– Мы договорились, что это будет свидание без обязательств. – Когда я произнесла это, мне вдруг стало немного грустно. Наверное, меня обрадовало бы что-то большее, чем одноразовая встреча.

– Я бы точно ни на шаг его к себе не подпустила, если бы знала, что он хочет только этого!

– Если честно, то это я первая позвала его на свидание. И это я первая дала ему понять, что вообще-то не против переспать с ним. – Я представила, как Зейнеп скривила лицо от шока и удивления.

Она немного помолчала, а потом сказала:

– Знаешь, тебе можно. После того, что ты пережила, тебе разрешается. Теперь твоя очередь вести себя как тебе хочется. Я не осуждаю.

– Как поживает Юсуф?

– Он молодец, делает успехи. Его перевели из бара в лобби в ресторан, где обедают богатые. Публика там вредная, но зато чаевые большие. Вчера какой-то футболист дал сто долларов! Еще пара месяцев – и он накопит на свадьбу!

Я была счастлива за них и сказала ей об этом.

– Скорей бы наступил этот день, ты будешь самой красивой невестой в Турции.

– Я рада, что ты можешь говорить про свадьбы и не плакать, как раньше.

За калиткой посигналила машина.

– Мне нужно бежать. Доктор привез Гектора. – Я уже встала и пошла открывать дверь.

– А что с ним? Подрался с кем-то?

– Его подстрелил бойфренд Шарлотты. – Я только тут вспомнила, что ни слова не сказала ей про наши приключения.

– Что? Как? Ох, мне пора бежать, надиктуй, пожалуйста, я послушаю чуть позже. Ну и жизнь у тебя там, с ума сойти можно.

– Надиктую. Передавай привет Юсуфу. – Я отключилась и открыла дверь.

Перед домом стояла машина с улыбающимся мужчиной за рулем. Он вышел, открыл заднюю дверцу, и я увидела, что на сиденье лежит мой дорогой друг в огромном воротнике на шее.

– Малыш, как ты?

Гектор вяло завилял хвостом.

– Он будет жить. Это главное. – Доктор поманил питомца, и тот стал медленно выползать из автомобиля. Заднее левое бедро было выбрито, на гладкой коже уродливо торчали швы.

– Дружище, скоро ты будешь в норме, обещаю. – Я наклонилась к нему и, просунув руки внутрь воротника, потрепала его голову.

– Ни в коем случае не давайте ему мочить шов и не позволяйте его грызть, иначе рана может снова открыться. – Доктор протянул мне пакет с лекарствами. – Обрабатывайте рану раз в сутки, через два дня я заеду его проведать.

– Спасибо вам большое. – Я протянула доктору конверт с деньгами.

– Он очень слаб, дайте ему что-нибудь вкусное.

Доктор что-то сказал Гектору на турецком, после чего уехал.

Очень медленно пес шел в сторону дома, брови его почти стерлись, я хотела взять его на руки и донести, но боялась, что сделаю еще хуже.

Мы расположились в саду, под апельсиновым деревом. Я, сидя в кресле, листала новости в телефоне, а Гектор спал на своей лежанке. Иногда он вставал, медленно хромал по саду, но затем снова возвращался ко мне.

Вот калитка распахнулась, и в нее вошла Шарлотта, она была так возбуждена, что говорить начала сразу, как только ее нога переступила порог.

– Варри, оказывается, я и Эйно давно знакомы, представляешь? – Она увидела Гектора. – Мой маленький спаситель, ты дома! Как я рада! – Шарлотта наклонилась и громко поцеловала его в нос, пес принялся вяло бить хвостом по лежанке.

– Что значит – ты и Эйно давно знакомы?

– Ты не поверишь, но оказывается, тридцать лет назад или около того мы познакомились во время круиза по норвежским фьордам, и у нас случился кратковременный роман, представляешь? – Она подтащила еще одно кресло и села рядом.

– А ты его не узнала? – Эта женщина меня удивляла все больше.

– Конечно, не узнала, он за эти годы сильно изменился. Более того, я даже не сразу вспомнила, что когда-то вообще была в круизе и с кем-то там спала. Представляешь?

– Не представляю. Как можно забыть круиз и любовника, который там был?

– Ну вот стукнет тебе столько же, сколько и мне, я посмотрю на тебя, сможешь ли ты помнить всех своих ухажеров…

– Расскажи по порядку. Ты с ним встречалась, а потом он неожиданно тебя тут встретил и решил убить?

– Примерно так и есть. Оказалось, я с ним тогда переспала пару раз, он был, кажется, официантом на том корабле. В общем, он влюбился по уши, прямо во время круиза телеграммой бросил свою девушку, решил, что мы должны продолжить отношения, а я его отшила. Хотя, конечно же, я этого не помню. – Она была так возбуждена, что никак не могла успокоиться.

– А как он тебя снова нашел?

– Ужас в том, что этот Эйно ненавидел меня всю жизнь и даже поклялся, что когда-нибудь отомстит мне. Представляешь?

– А тут он тебя случайно встретил? – Я уже подумала, не алкоголичка ли я, поскольку мне страшно захотелось вина.

– Да, он отдыхал тут со своими друзьями, и те посоветовали ему вступить в чат, где мы все знакомились, понимаешь? И там он обнаружил меня. – Она поднялась и стала ходить по саду туда-сюда.

– И на первой встрече ты не поняла, что что-то не так?

– Нет, ничегошеньки. Он тогда странно себя вел, спрашивал, не напоминает ли он мне кого-нибудь. Мне бы тогда надо было насторожиться… – Она сделала паузу. – Может, вина?

– Не мешало бы. – Я порадовалась, что эта идея посетила не только меня.

За вином в беседке Шарлотта рассказала, что Эйно узнал ее, еще когда увидел в чате, и решил, что пришло время отомстить ей за разбитое сердце. Он планировал сказать Шарлотте все в лицо еще на первом свидании, но удивился, что она его не вспомнила. Тогда в его голове родился план пригласить ее в лес и там призвать к ответу за все, что она натворила. Убивать Шарлотту Эйно не планировал, так он сказал на допросе. Он хотел лишь унизить ее, но все испортила я. Эйно не был к этому готов, запаниковал и начал пить. А когда он выпивает, то превращается в неуправляемого подонка.

– А дальше ты все знаешь. – Шарлотта закончила рассказ и допила вино из бокала.

– Да уж. И много у тебя таких, кого ты не помнишь?

– Ох, милая, кажется, если я решу когда-нибудь дать сольный стендап на тему любовных похождений, то моими бывшими можно будет засадить весь Альберт-холл. В партере сядут графы, принцы, лорды, дальше – чиновники, дипломаты, артисты, а за ними – официанты, военные, моряки…

– Моя ночь с Мартином меркнет по сравнению со всем, что было у тебя.

– Нет! Ни в коем случае, рассказывай! Зря вино, что ли, открывали?

Я в красках стала рассказывать все то, что было. Впервые в жизни я рассказывала кому-то о том, как переспала с парнем. Никогда до этого мне не приходило в голову обсуждать с кем-то свои любовные похождения. Оказалось, что делать это очень приятно. Шарлотта была благодарной слушательницей и нисколько не конфузилась от подробностей моего рассказа. Я подумала, что моя мать, наверное, уже умерла бы от стыда и смущения, а вот Шарлотта, наоборот, только радовалась и подначивала. Она без стеснения задавала уточняющие вопросы относительно поз, количества оргазмов, пользовались ли мы презервативами, оценил ли Мартин мою выбритую зону бикини, и так далее. Раньше мне думалось, что хвастаться приключениями в постели могут только мужчины, но оказалось, что я была не права. Я не меньше часа излагала Шарлотте прошлую ночь и по окончании разговора почувствовала облегчение. Почему хорошими впечатлениями от еды, путешествия или работы делиться можно, а от секса нет?

– Милая, я очень рада. Теперь ты понимаешь, откуда у меня в анамнезе все эти мужчины?

– Нет. Но ты не обязана оправдываться передо мной или перед кем-то другим.

– Видела бы ты лицо Синана, когда я сказала, что не помню всех, с кем спала. У него даже рот от удивления открылся.

Мы громко засмеялись.

– Так, значит, ты завтра улетаешь? Я буду очень скучать. Ты стала мне близкой подругой. – Вино развязало мне язык, а разговор на интимные темы сделал нас ближе.

– Улетаю. Каждый год в это время я прохожу полное медицинское обследование и ложусь в больницу на все эти оздоровительные процедуры. С годами эта роскошь, – она провела рукой вверх-вниз вдоль тела, – требует тщательного ухода и наблюдения.

Шарлотта рассказала, что свое крыло в доме закроет на ключ, который передаст мне, чтобы у меня всегда имелся доступ к гардеробной, но носить разрешила только те вещи, которые находятся на отдельной вешалке. Я клятвенно пообещала не приближаться к тому, что висит в шкафах. Затем она сказала, что откроет даты для аренды дома на ближайший месяц на Airbnb. Мне полагалось встречать гостей и дальше жить, не пересекаясь с ними. Десять процентов от стоимости аренды она пообещала отдавать мне, а также предложила убирать в доме – за это мне полагалось еще примерно тридцать долларов. Я согласилась. Сколько мне предстояло жить в Турции, я не знала, а предложение Шарлотты давало работу с маленьким, но стабильным заработком. Сомнений в том, что дом станет пользоваться популярностью у туристов, у меня не было. Остаток дня мы посвятили сборам в дорогу. Уезжала Шарлотта с размахом, ближе к вечеру упакованные чемоданы всех размеров стояли кучей в гостиной.

– Давай устроим прощальный ужин где-нибудь в ресторане на берегу? – предложила Шарлотта, когда сборы были закончены.

– С радостью, я даже в состоянии сама за себя заплатить.

Красиво одетые, мы отправились пешком в сторону ресторана, по дороге Шарлотта давала мне какие-то указания по управлению домом, уходу за собакой, рассказывала, как успокаивать разбушевавшихся постояльцев, где находится чистое постельное белье, полотенца, и так далее. В ресторане нас посадили на улице рядом с газовой грелкой. Мы снова заказали белое вино. По моим наблюдениям, этот прекрасный напиток не успевал из меня выветриваться, поскольку выпивали мы почти каждый день.

– Не Синан ли там за баром? – вдруг воскликнула Шарлотта. – Точно, он!

Инспектор Айтекин с кружкой пива сидел за стойкой один.

– Что-то вид у него невеселый, – заметила я.

– Может, пригласим его к нам за стол? – неожиданно предложила Шарлотта.

– Ты считаешь, это хорошая идея – ужинать с полицейским, который обвинял меня в ограблении, а тебя в распутстве?

– Да ладно тебе, он же не при исполнении! – Она вышла из-за стола и отправилась к бару.

– Варвара! – Я оглянулась, за моей спиной стоял Мартин. – Какая неожиданность!

– Привет, Мартин, не знала, что ты тут. – Мне стало немного обидно, что он пошел в ресторан, не позвав меня, но затем я вспомнила его предупреждение о том, что он не ищет отношений, и отогнала эти мысли. – Мы с Шарлоттой ужинаем, она завтра улетает в Лондон. Хочешь – присоединяйся. – Я оглянулась в поисках свободного стула.

– Не могу, я, как бы это сказать, тут не один.

– О, прости, я не знала, что у тебя свидание. – Я огляделась, но одинокой девушки в ресторане не увидела.

– Ты меня неправильно поняла, я встречаюсь с моим другом, он вон там за баром. – Мартин кивнул в сторону Синана, на локте у которого уже висела Шарлотта.

– Вы знакомы с инспектором Айтекином? – С одной стороны, я была удивлена, а с другой – вспомнила, что люди, живущие в Фетхие больше месяца, знают друг друга в лицо и по имени.

– Он мой спарринг-партнер по теннису. А с кем это он?

– Это Шарлотта, моя подруга. Он, кстати, утром ее допрашивал.

Брови Мартина взмыли вверх.

– Не ожидал, что твоя подруга, как бы это сказать, в годах.

– О, поверь, она не в годах. Присаживайся, твой друг тоже сегодня ужинает с нами. Шансов отвертеться у него нет.

Мартин принес свободный стул и сел, а через пять минут к столу подошли Шарлотта и инспектор Айтекин.

– Добрый вечер, Варвара. – Инспектор был явно смущен и не понимал, как себя вести. Несколько дней назад он орал на меня и хотел посадить за решетку, а сейчас намеревался сесть со мной за стол.

– Вы знакомы? – Мартин был удивлен.

– Да, твой друг собирался посадить меня в тюрьму за ограбление яхты.

– И, может, посажу. Следствие еще длится, – парировал инспектор.

– Давайте не будем о плохом, сегодня я – звезда вечеринки и не разрешаю вам говорить о делах! – Шарлотта позвала официанта и заказала, как мне показалось, все меню.

Это был очень странный ужин. Синан в двух словах рассказал Мартину о том, как мы познакомились, затем Шарлотта удивила его историей, как нас чуть не застрелил ее бывший любовник, которого она не помнила. И в завершение Мартин рассказал всем собравшимся, как мы с ним познакомились, после чего я показала видео «женщина-овца», которое к тому моменту набрало одиннадцать миллионов просмотров.

– Так это ты! – удивился Синан. – Мы это видео смотрели всем участком. Мой коллега допрашивал тебя в отеле. Он потом рассказывал, что ты пережила глубокую душевную травму, связанную с расставанием.

– Все правильно. Это была я. В тот день я сжигала на пляже вещи моего бывшего, который меня бросил. Потом я загорелась сама, и Мартин меня спас.

– А вчера они переспали, – закончила мой рассказ Шарлотта.

Брови Синана поднялись от изумления, и он подмигнул Мартину. Я, как мне кажется, покраснела.

– Мартин, пойдем потанцуем, я с такими красивыми лет тридцать не танцевала. Можно? – Шарлотта повернулась ко мне.

– Лучше спроси у Мартина.

– Я с радостью!

Они встали и пошли к сцене, где пела певица, а несколько пар медленно покачивались в такт ее песни. Мы с инспектором Айтекином остались вдвоем за столом, и возникла неловкая пауза.

– Вы не обидитесь, если я вас не приглашу? – Ему это пребывание наедине было так же неловко, как и мне.

– Не обижусь. Это оказалось бы странно. Все же вдруг вам однажды придется меня арестовать, хотя я ни в чем не виновата.

– Я мечтаю поймать вашу подругу и засадить ее за решетку. За ней столько ограблений по всей Европе. Я бы все отдал, чтобы защелкнуть наручники на ее руках.

Я была удивлена такой откровенности, но списала ее на две кружки пива, которые он выпил.

– Об местонахождении Айрин нет новостей? – Я не знала, имею ли право спрашивать о ходе следствия, но мне очень хотелось знать, как идут поиски.

– Шарлотта была права, Айрин действительно какое-то время жила в Бодруме, хозяин одной из вилл узнал ее, но она съехала прежде, чем мы начали ее там искать.

Мое сердце забилось. Значит, Айрин еще в Турции и даже, возможно, где-то совсем недалеко от меня.

– Она точно не могла покинуть страну?

– Думаю, нет, она знает, что это опасно. Для того чтобы покинуть Турцию, ей надо найти сообщников, которые сделают ей фальшивый паспорт, вот с ним она может через море уплыть сначала в нейтральные воды, а потом еще куда-нибудь.

– А как она может добраться до нейтральных вод? – Я подумала, что и сама могла бы покинуть страну. Несмотря на доверительную беседу, я помнила, что именно благодаря инспектору Айтекину все еще невыездная, хотя, конечно, никуда бежать я не собиралась.

– За взятку ее могло бы вывезти какое-то судно. Но это рискованно. Пообещайте мне, если что-то узнаете, то тут же сообщите. Для меня это дело особой важности!

– Обещаю, – не очень уверенно кивнула я.

К нашему столу вернулись Шарлотта и Мартин. Мы попросили счет и вышли из ресторана. Синан попрощался со всеми очень скупо и уехал на такси. Мартин уходить не спешил и вызвался проводить нас до дома. Шарлотта замахала руками и тоже села в такси.

– Провожай ее, поболтайте, не хочу вам мешать. Утром я уезжаю в семь, буду рада, если ты, Варри, меня проводишь.

Шарлотта укатила в ночь, а мы с Мартином остались вдвоем и медленно пошли вдоль набережной.

– Я должен тебе кое-что сказать. – Мартин посмотрел на меня с высоты своего роста.

– Что ты в шоке оттого, что я, возможно, преступница?

– Нет, хотя и это тоже, но на самом деле я тоже скоро уезжаю. Мне пора возвращаться на работу. Я улетаю послезавтра. – Мартин рассказал, что его отпуск давно закончился и только из-за коронавируса он все еще находился тут, но пришло время возвращаться домой.

– Я буду скучать, – вздохнула я, – и вовсе не потому, что с тобой у меня был самый лучший секс в моей жизни.

– Правда? Спасибо, я старался. Можем повторить, если хочешь…

– О! Еще как хочу, давай на этот раз у меня? Только пообещай, что в семь мы встанем проводить Шарлотту.

– Обещаю. В восемь у меня пробежка, я ее не пропускаю. – Он прижал меня к себе.

Я была и счастлива, и несчастлива одновременно. Никого, кроме Гектора, в этом городе у меня не оставалось.

Дорогой дневник, как оказалось, я абсолютно стадное животное и счастливо жить могу, только если окружена людьми, которые ко мне хорошо относятся. Это я поняла, когда осталась совсем одна в малознакомом городе. Шарлотта и Мартин улетели в Англию две недели назад, Зейнеп и Юсуф были хоть и в трех часа езды от меня, но все же в Фетхие так ни разу и не приехали из своей Анталии. Компанию мне составляли только Гектор и Павел Дмитриевич на редких сеансах.

Вот уже две недели я живу в своем домике почти одиноко. Почему почти? Потому что вилла оказалась и правда очень востребованной, и бронировать ее стали сразу, как только Шарлотта открыла даты на разных сайтах. Примерно каждые три дня в дом кто-то заселялся. В мои обязанности входило встречать гостей, знакомиться с ними, открывать дом и показывать, как он функционирует. Далее я отдавала ключи и два или три дня жила почти без дел. Затем убиралась в доме, и каждая такая уборка приносила мне тридцать долларов. Иногда мне оставляли чаевые, которым я тоже была очень рада. Больше всего я любила японских туристов: они всегда держались очень вежливо, выезжая, оставляли дом в идеальной чистоте, рано ложились, рано вставали и почти весь день ездили по экскурсиям. Один раз заселилась компания немецких парней, у них был мальчишник, но, слава богу, основная его часть прошла в баре на берегу, в доме они только умирали с похмелья, лежа под апельсиновыми деревьями. Виллу после них я драила почти день, но зато они оставили сто евро чаевых на столе, видимо, им было стыдно за то, что кого-то из них стошнило прямо на кухне. Еще появлялись молодожены из Польши, у парня оказалась аллергия на собак, и он в ужасе сбегал от Гектора каждый раз, когда его видел. С утра до ночи я слушала их нытье на тему того, что информацию про собаку следовало указать в описании виллы, требовали скидку, но я сказала, что Турция – страна собак: если они так боятся Гектора, запертого в доме, то что с ними случится на набережной, где бездомные турецкие собаки живут сотнями? В итоге поляки не выходили за территорию дома три дня. Позже в аккаунте Шарлотты появился первый негативный отзыв. Меня там назвали «злой домработницей». Частые смены жильцов были мне на пользу с точки зрения заработка. Я бы вообще предпочла, чтобы они заезжали на одну ночь, так как за каждую уборку я получала деньги. Также мне полагались комиссионные от Шарлотты, но она предложила перечислять их раз в месяц – я не возражала.

Рассчитывая только на свои деньги, я вела исключительно экономный образ жизни. Питание мое состояло из овощных салатов и курятины: и то и другое в супермаркете стоило недорого. Иногда я ела рыбу, но возиться с ней всегда было для меня проблемой, поэтому покупала я ее редко. Также я не отказывала себе в вине, но теперь оно присутствовало в моем меню не так часто, как при Шарлотте. После ее отъезда я переключилась на турецкие марки, которые оказались ничуть не хуже тех, что хранились в винных холодильниках моей подруги. Ее запасы я не трогала, хотя она разрешила. Все вино в ящиках я перенесла к себе в дом и поставила в гостиной. Если бы я этого не сделала, то уверена, те немцы разделались бы с этими запасами за один вечер.

Гектор почти пришел в себя, рана заросла, швы сняли, шерсть на выбритом бедре отрастала. Собака немного хромала, но в целом уже с прежним энтузиазмом носилась по саду за своим любимым мячиком. Ежевечерне мы выходили с псом на набережную проводить солнце. Эта традиция появилась у меня после того, как мы с Мартином накануне его отлета в Англию поехали на арендованной им машине в Долину бабочек. Об этом месте я и раньше слышала, но ни разу не бывала. Долина по факту оказалась очень высокой скалой, с которой открывался необыкновенный вид на море. Солнце уже садилось, и все вокруг было залито таким розовым цветом, которого я прежде не видела. Все вокруг тонуло в солнечном свете. Мартин рассказал, что у него есть традиция при каждом посещении этого места благодарить Бога за что-то хорошее в своей жизни. Он сказал, что для него очень важно мысленно или вслух перечислить благодарности в тот момент, когда диск солнца касается воды, а когда он скрывается окончательно, помахать солнцу рукой, «ведь может так случиться, что ты больше не увидишь солнца». В былые времена от такой романтики меня стошнило бы, но я существенно изменилась и решила вместе с Мартином сказать спасибо солнцу за все, что со мной случилось.

Мы сидели на скале, свесив ноги, под нами лежала бездна, но страшно не было. Мартин начал первым:

– Спасибо Богу за то, что я побывал на Ликийской тропе, мне очень понравилось. Теперь твоя очередь. – Он повернулся ко мне.

– Я в Бога не особо верю. Можно я буду говорить спасибо… – Тут я задумалась, долго вспоминала нужное слово на английском и наконец подобрала: – Мирозданию?

– Лучше бы, конечно, Богу, но как тебе удобно.

– Я говорю спасибо мирозданию за то, что встретила Шарлотту, – сказала я, обращаясь к солнцу.

– О да! И я за нее тоже говорю спасибо, она мне очень понравилась.

– А еще спасибо за Гектора, он спас мне жизнь, – от чистого сердца поблагодарила я.

– А я говорю спасибо Богу за то, что почти без последствий переболел коронавирусом. – Он повернулся ко мне. – Надо поспешить, солнце не вечно будет висеть на горизонте.

– Тогда я хотела бы продолжить мысленно, если ты не против.

Он пожал плечами.

Я повернулась к солнцу и сказала спасибо за то, что смогла выйти из депрессии. Еще месяц назад я вся состояла из горя, а сейчас сидела на высокой скале с самым красивым парнем, он обнимал меня. Пусть это все было временно, но это было!

– Я говорю Богу спасибо за тебя, – добавил Мартин.

– А я за тебя. – Мы посмотрели друг на друга и поцеловались.

– Ты знаешь, что бабочек в этой долине вообще-то нет и не было, это просто красивое название для привлечения туристов, – заметил Мартин.

Солнце скрылось в море, и мы замахали ему руками. Прощальной ночи у нас не случилось. Мартин довез меня до дома, еще раз поцеловал и сказал, что будет рад когда-нибудь снова увидеться. На языке красавчиков, которые пережили курортный роман, это означало «прощай навсегда». Мы даже не пообещали друг другу писать сообщения. Все закончилось так, как должно было. Я не рыдала всю ночь и не страдала, я ощущала признательность к Мартину за то, что он появился ровно тогда, когда мне это оказалось нужно, и ушел, не причинив боли.

Шарлотта писала мне по пятнадцать раз в день. Она без конца высылала аудиосообщения, селфи, с равным удовольствием фотографировала справки с результатами своих анализов и виды туманного Лондона. Она посвящала меня в свои дела в режиме прямого эфира, но я не возражала. Моя родная мать после нашего последнего разговора писала и звонила мне очень редко. Я ни разу ей не ответила, и как я думала, она была этому рада. Наконец-то ее взрослая дочь окончательно от нее отпочковалась и жила где-то далеко, вне ее поля зрения.

С Павлом Дмитриевичем мы стали общаться чаще. Он напомнил мне, что у нас осталось мало встреч, подаренных мне Надей, но пообещал в случае крайней необходимости прийти мне на помощь. Он похвалил меня за свидание с Мартином, сказал, что это высокая планка, соответствовать которой всем следующим мужчинам будет трудно, но я и сама это понимала. Странно ожидать от всех мужчин, которые мне будут встречаться, такого сексуального темперамента, как у Мартина. Все же мастерство в постели – это что-то из разряда редких талантов, который есть далеко не у всех. На одной из встреч мы с моим психологом обсудили вопросы одиночества, я призналась, что не люблю и не хочу быть одна. Мы долго рассуждали, почему так происходит, в итоге сошлись на том, что у меня низкая самооценка, я не фокусируюсь на своих победах и положительных чертах; что, воспитанная матерью, которая меня не любила, я привыкла к мысли, что полюбить меня невозможно, а когда столкнулась с обратным, то расцвела. Все эти люди, со слов Павла Дмитриевича, раскрыли мне меня с другой, неизведанной мне стороны, а сейчас, когда их рядом не оказалось, я уже не хотела возвращаться к прежней версии себя и от этого страдала.

– Так и что же мне делать, Павел Дмитриевич?

– Назначьте свидание с самой собой. Это будет нашим следующим заданием.

– Да у меня свидание с самой собой ежедневно, кроме меня и собаки здесь нет никого.

– Вокруг вас люди, хорошие люди, с которыми вы научились общаться. Вы же помните, что мы давно побороли этот страх?

Я вспомнила первую нелепую беседу с Юсуфом.

– Помню, но что значит – свидание с собой? Это как?

– Выберите день, скажите себе: «Этот день с собой я проведу вот так-то».

– «Вот как-то»? – Мне начинало казаться, что он придумывает это задание на ходу.

– Езжайте на природу. Возьмите с собой собаку, подумайте, что будете читать в этот день, о чем хорошем будете думать, что наденете, что посмотрите, сделайте из своего одиночного свидания событие. И желательно сделать так еще пару раз – для закрепления.

– Звучит бредово, но я попробую. В конце концов, до этого вы были чаще правы, чем не правы.

– Вот и я об этом. Желаю вам успехов, напишите, когда выполните домашнее задание, мы встретимся и все обсудим. И не забывайте вести дневник.

Буквально на следующий день в дом Шарлотты въехали две симпатичные японки, и мне стало не до свиданий с собой. Это были требовательные жильцы, которые задавали много вопросов, и я очень волновалась о том, чтобы их проживание прошло спокойно, но как я говорила, они оказались самыми непроблемными постояльцами.

Когда они съехали, я сверилась с календарем, и оказалось, что до следующего заселения есть два свободных дня. Я решила, что пришло время отправиться на это странное свидание с самой собой. Звучало, конечно, бредово, но я помнила, что выполнение заданий психолога обычно мне помогало.

В Фетхие я находилась довольно долгое время, но нигде, кроме города и Долины бабочек, не была и решила, что неплохо бы встретиться с самой собой где-нибудь в новом месте. Я нашла в интернете статью «Десять достопримечательностей Фетхие и Олюдениза», прочитала ее и поняла, что лучшим местом для свидания станет заброшенная деревня Каякёй. Гугл-карты показали, что деревня находилась в двадцати шести минутах езды от того места, где я жила. На фото были заброшенные каменные дома, которые мне очень понравились. В статье говорилось, что с октября по март в деревню почти не приезжают туристы, и это «подходящее время, чтобы насладиться таинственной атмосферой, никуда не торопясь».

– Ну что, Гектор, ты готов сопроводить меня на свидание с самой собой?

Пес поднял голову в воротнике и зевнул, я решила, что это знак согласия.

– Но имей в виду: на этой встрече буду я и я, так что не смей нам мешать.

Гектор завилял хвостом.

Я созвонилась с ветврачом и спросила, можно ли псу гулять, врач заверил меня, что прогулка пойдет собаке только на пользу при условии, что я стану давать ей время на отдых.

Я планировала, что один день уйдет на подготовку свидания, второй – на поездку, составила план и следовала ему неукоснительно. Первым делом надо было решить, в чем я пойду встречаться с собой. Поскольку Шарлотта благословила меня на пользование своим гардеробом, я без тени смущения открыла его и стала перебирать вещи на отведенной мне вешалке. Свой выбор я остановила на черных джинсах, вязаном мешковатом свитере и жилетке с пухом, которую решила взять на случай, если будет холодно. На полке с обувью я отыскала удобные кроссовки. По поводу обуви инструкции мне не давали, поэтому я отправила Шарлотте сообщение с вопросом, могу ли я одолжить кроссовки для свидания с собой. «У меня есть кроссовки?» – пришел от нее молниеносный ответ. Я выслала ей фото. «Впервые их вижу. Бери», – написала Шарлотта. С одеждой определились.

– Но какое же свидание без вкусной еды, дорогой? – спросила я у Гектора и тут же подумала, не схожу ли я с ума, разговаривая с ним.

Он, конечно же, мне не ответил. Но я вспомнила, что в статье про достопримечательности говорилось о том, что «после прогулки усталый путник может порадовать себя самым вкусным гёзлеме в округе, которое турецкие женщины готовят у стен заброшенного города». Я вбила в «Гугле»: «Что такое гёзлеме» – и узнала, что это «традиционное блюдо турецкой кухни в виде лепешки с начинкой. Гёзлеме выпекается на сковороде, называемой садж». Ответ меня вполне устроил. Тесто с начинкой в любом виде было моей любимой едой. Также я позаботилась о том, какую музыку буду слушать на прогулке, скачав на телефон плейлист «успокаивающий джаз».

В день свидания я встала в восемь утра, и поскольку свидание уже началось, то и завтрак у меня был необычный. Я застелила стол в своем доме скатертью, красиво сервировала его, сварила кофе и привычные мне два жареных яйца ела так, словно это не яичница, а что-то очень изысканное, я даже поймала себя на том, что оттопыривала мизинец, когда пила кофе, – так делает Шарлотта. Затем я позвонила в такси. Вообще-то до заброшенной деревни ходили автобусы, но поскольку это свидание и со мной был больной пес, то я решила, что путь на машине станет оптимальным вариантом.

Деревня по факту оказалась большим городом. Целые улицы пустых домов поднимались высоко вверх. Я включила джаз и пошла гулять между разрушенных зданий. Дорога все время шла в гору, туристов действительно не было. Гектор хромал впереди меня, но на вид был всем доволен. Поднявшись до большого здания, которое, как мне показалось, когда-то было церковью, я села на ступени одного из домов и стала читать в телефоне про достопримечательность, в которой нахожусь.

– Город был основан греками в восемнадцатом веке и назывался Лебессос, – стала я рассказывать Гектору. – Население составляли в основном этнические греки. – Я говорила как экскурсовод, и пес смотрел на меня, не понимая, как реагировать. – После окончания греко-турецкой войны жители покинули этот город. Произошло это в одна тысяча девятьсот двадцать третьем году.

Псу уже надоела моя лекция, он пытался дотянуться зубами до швов, но воротник не давал ему этого сделать.

В городе имелись три с половиной тысячи зданий, школа, две церкви, почта и еще много всего. Для свидания с самой собой место подходило идеально. Я как призрак ходила между домами и слушала птиц, потому что джаз никак не вязался с окружающей атмосферой. Поскольку это было свидание, то я решила поговорить сама с собой. Прежняя Варя вела диалог с нынешней.

– Ты довольна тем, как все обернулось? – спросила нынешняя Варя.

– Да, очень. Я боялась, что не выдержу, что умру. Но в итоге у меня получилось, – ответила прежняя я.

– Я рада, что ты не прыгнула со скалы, как планировала. Это стало бы большой глупостью, – сказала новая я.

– Полностью согласна. За Мартина большое спасибо, о таком парне я и не мечтала.

– О да! Он и правда великолепен, – улыбнулась новая я, но потом добавила: – Мне страшно. Ведь Айрин еще не поймали и непонятно, сколько мне еще тут жить. Неопределенность пугает.

– Мне кажется, в глубине души ты хочешь, чтобы ее искали как можно дольше, ведь в Москве тебя никто не ждет. – Прежняя Варя зрила в корень.

– С кем это вы говорите? – раздалось у меня за спиной.

Я вздрогнула и оглянулась. Передо мной стояла девочка лет шести, говорила она на русском.

– С собакой… – Я огляделась в поисках Гектора.

– Вон с той? – Девочка показала пальцем вдаль, и я увидела, что мой пес ушел метров на сто вперед и сидел на ступенях, ожидая меня.

– Именно с ним. У него очень хороший слух. А ты что здесь делаешь? И где твои родители?

– Я общаюсь с призраками, их тут много, и они очень добрые. Например, мимо вас сейчас прошла старушка, она идет к себе домой, он вон там.

Я посмотрела туда, куда указывала девочка. За большим оливковым деревом виднелись руины старого дома.

– Боюсь, ее ждет разочарование, – сказала я, оборачиваясь к своей собеседнице, но вдруг обнаружила, что ее нигде нет. Пока я рассматривала дом старухи-призрака, девочка исчезла.

«Я точно сошла с ума», – подумала я и большими скачками побежала по ступеням вверх, туда, где меня ждал Гектор. Вместе мы поднялись к старой часовне на вершине горы, оттуда открывался потрясающий вид: с одной стороны – на заброшенный город, который лежал перед нами, с другой – на море и горы. По округе эхом разлетелся азан – голос муэдзина, призывающего к молитве. Я закрыла глаза и решила, что этот день очень особенный, я даже призрак девочки встретила. Интересно, почему она говорила со мной на русском? Хотя, наверное, призраки могут говорить на любых языках. Если когда-нибудь мать мне позвонит, обязательно у нее об этом спрошу. Ее шаманка точно должна знать ответ на этот вопрос.

– А теперь пойдем есть гёзлеме!

Мы с Гектором отправились вниз. У подножия заброшенной деревни находилось несколько кафе, где женщины большими скалками раскатывали тонкие лепешки, раскладывали на них начинку и запекали на выпуклой сковороде. Я заказала гёзлеме с зеленью и турецкий чай, села за низкий стол, поджав под себя ноги, и стала ждать заказ. Мимо проехала машина, из которой мне помахала та самая девочка.

– Значит, она была не призрак и я не сошла с ума, – сказала я Гектору.

Принесли гёзлеме, которое я с огромным удовольствием съела почти полностью.

«Свидание с самой собой прошло вполне удачно, – подумала я, – и можно возвращаться домой».

Я отломила кусочек лепешки и протянула Гектору, он обнюхал ее, лизнул и отвернулся, тогда я сама съела его, не поморщившись. Прежняя Варя побрезговала бы.

Дорогой дневник, я сегодня, выражаясь языком моей матери, на низких вибрациях. Если ты не понял, о чем это, то объясняю, хотя я в этом тоже дилетантка. Со слов шаманки Розы, если мы источаем добро, свет, любовь – это высокие вибрации. Зависть, злость, сплетни – это низкие вибрации. Что мы испускаем, то и притягиваем. И мать, и Роза, как они думали, всегда были на высоких вибрациях, хотя это, конечно же, лицемерие чистой воды. Я столько раз слышала, как они обливали грязью общих знакомых, при этом якобы положительно вибрируя. К матери у меня вообще масса вопросов на эту тему. Как можно быть на высоких вибрациях и считать свою дочь кармическим наказанием? А Роза как минимум дважды в неделю кого-то проклинала, сидя на нашей кухне, – разве это высокие вибрации? Стоило мне войти к ним в разгар беседы, я тут же слышала, что я – одна большая отрицательная эмоция на низкой вибрации, хотя это было далеко не так. Я, может, и не навешивала эзотерические ярлыки на всё в своей жизни, но радовалась ей точно больше, чем они. В общем, сегодня я на низких вибрациях и дальше расскажу почему.

Уже больше двух недель я вела хозяйство в поместье Шарлотты. Одни жильцы заезжали, другие выезжали. Прежде я думала, что мои обязанности ограничиваются тем, чтобы открывать дом при заселении и убирать в нем после выселения, но это оказалось не так. Постояльцам постоянно было что-то от меня нужно. То сломалась посудомойка, то дым из камина вместо дымохода шел в дом, то кошки громко орали под окнами. Я заказывала цветы, вызывала такси, выслушивала истерики, сидела с детьми, принимала и отправляла посылки, чинила велосипеды. Каждый просил меня о чем-то, и я не могла отказать, потому что искренне хотела, чтобы людям нравилось отдыхать в доме Шарлотты и они уезжали счастливыми и довольными. А еще присутствие гостей помогало мне бороться с одиночеством. После свидания, которое я сама себе устроила, мне стало легче, я поняла, что для того, чтобы быть счастливой на базовом уровне, мне не нужен никто, кроме меня самой. Эта истина оказалась настолько простой, что ее, наверное, можно было распечатать в виде плаката и повесить на стену в спальне. И тогда, просыпаясь каждое утро, напоминать себе о том, что для простого человеческого счастья, вообще-то, многого и не надо. Для закрепления этих знаний я планировала повторить вылазку, но в итоге обязанности смотрительницы виллы поглотили меня настолько, что на какое-то время я даже перестала вести дневник. Так продолжалось как минимум семнадцать дней. Люди сменялись так часто, что я уже стала забывать тех, кто у нас жил позавчера. А потом наступило затишье. В какой-то момент дом перестали бронировать. Даты пустовали, и у меня вдруг образовалось много свободного времени. С точки зрения заработка это было плохо, но зато вернулась возможность заниматься собой, собакой и снова вести дневник.

И вот сегодняшним прекрасным утром, будучи на максимально высоких вибрациях, мы с Гектором пошли на набережную. У меня наконец-то появились деньги, и я иногда могла позволить себе сходить в ресторанчик выпить кофе. Многих работников кофеен я знала по именам и часто обменивалась с ними короткими фразочками, иногда даже на турецком. Гектор окончательно поправился и, наверное, уже забыл, что всего месяц назад едва не умер от «бандитской пули». Я, кстати, продолжала рисовать ему брови, потому что уже не представляла собаку без них. Так вот, сегодня, допив кофе, я попросила счет и опустила руку под стол, чтобы потрепать Гектора за ухом – таким образом я обычно давала ему понять, что мы уходим, – но его там не оказалось. Он испарился, причем так тихо и незаметно, что я не обратила на это внимания. Я не паниковала, потому что знала, что он где-то на пляже фотографируется с туристами. Не спеша прошлась вдоль набережной до самого ее окончания, но собаки нигде не было. Затем повернула обратно, дошла до другого конца и опять его не нашла. Меня охватила легкая паника: обычно Гектор не уходил дальше ближайшей толпы туристов. Я спустилась к воде и пошла по камням. Дул прохладный ветер, но на пляже все равно периодически попадались загорающие люди.

– Вы не видели собаку с бровями? – спросила я у одних, но они посмотрели на меня как на сумасшедшую.

Затем я обратилась с тем же вопросом к другой компании – они сказали, что пес пробегал мимо примерно полчаса назад. Все же Шарлотта была права: брови Гектора запоминали все, кто его видел.

– Алиса-а-а-а-а! – Какой-то мужчина в панике носился по набережной. – Али-и-и-иса-а-а!

Скорей всего, это был папочка, которого оставили с ребенком, и он его потерял. Такое случалась постоянно, но обычно дети находились быстро.

– Извините, вы не видели девочку, ей шесть лет? – обратился ко мне горе-отец на плохом английском.

– Нет, не видела, – ответила я на русском. – А вы не видели собаку с бровями?

– У собак есть брови? – удивился он.

– У моей – да.

– Нет, не видел. Алиса-а-а-а! – Он закричал так громко, что я чуть не подпрыгнула.

– Давайте я вам помогу. Тут много детей, как узнать вашу?

– Она в большой шляпе с розой вот тут. – Он показал ладонью на лоб.

– Такую будет трудно не узнать.

– Алиса-а-а-а!!! Вот зачем она так делает? Разве так можно? – Отец был так испуган, что не мог устоять на месте и крутил головой в разные стороны.

– Давайте я пойду в ту сторону, – показала я в направлении вещевого рынка, – а вы – в ту. – Я ткнула в часть набережной с кафе: – Туда можете не ходить. Я там была. Ни вашей дочери с цветком на лбу, ни моей собаки с бровями там нет. Встречаемся у кафе «1905» через пять минут.

Истеричный отец согласился и, выкрикивая имя дочери, помчался в ту сторону, где начинались кафе. Я отправилась к рынку, который находился напротив отеля, где когда-то работала Зейнеп и жила я. Мустафа развешивал манекены в блузках. Его имя я помнила еще из тех времен, когда останавливалась в отеле.

– Привет, ты не видел мою собаку с бровями?

– Он прошел туда. – Он показал в сторону обувной лавки.

Мне стало легче: пес нашелся.

Вскоре я заметила его. В проходе между рядов с обувью лежал Гектор, а рядом с ним сидела девочка в шляпе с большим искусственным пионом на лбу.

– Как тебе эти? – Девочка вытянула ноги, показывая собаке резиновый шлепанец с дельфинами.

– Ему не нравится, он не любит дельфинов, – перебила я ее, собака завиляла хвостом и подняла брови.

– Правда? А на вид такой добрый.

– Ты Алиса? – строго спросила я.

– Да, я Алиса, а это ваша собака?

– Можно сказать и так. Ты знаешь, что твой отец в истерике носится по пляжу в поисках тебя? – Девочка взглянула на меня, и тут я ее узнала. – Это ты! Я видела тебя в заброшенном городе. Я тогда подумала, что ты призрак.

Девочка присмотрелась ко мне, потом к Гектору.

– Да! А вы тогда почему-то сами с собой говорили! – Она сняла шлепанец и протянула продавцу. – Значит, папа волнуется? Нужно возвращаться. Приятно было снова увидеться.

Девочка присела в поклоне, приподняв подол платья руками.

– Подожди, я провожу тебя. Мы с твоим отцом договорились встретиться у одного кафе.

– Суперская идея, и так я точно снова не потеряюсь.

Девочка, не спрашивая, взяла меня за руку, и мы пошли в сторону моря. Гектор бежал впереди, весь его правый бок был в пыли, а в шерсти запуталась сухая листва.

– Папа такой невнимательный, я же предупредила его, что пошла посмотреть, что продают на улице, он кивнул «угу», а теперь будет говорить, что я ушла без спроса. – Сверху она выглядела как большой гриб с прилипшим цветком.

– Не убегай, пожалуйста, в следующий раз. Я вот тоже все утро ищу мою собаку. Странно, кстати, что вы нашлись в одном месте.

– Он просто бежал мимо, я его позвала, и он остался со мной.

– Алиса-а-а!!!!! – раздавались со стороны кафе вопли ее отца.

– Ох… папа злой, – сокрушалась девочка, – будет ругаться, наверное. – И вдруг завопила во все горло: – Папа!!!

Отец оглянулся и побежал к нам. Только тут я обратила внимание, что на нем разные кроссовки.

– Ты где была? Ты почему убежала? Я чуть с ума не сошел! Ты не пострадала? – Он присел и стал осматривать девочку, поворачивая ее в разные стороны.

– Папа, я не пострадала, я только на минуточку отошла. – Она протянула руку и погладила его по лицу.

– Вижу, ваша собака нашлась. – Он поднялся. – И она правда с бровями, – заметил он.

– Гектор был с вашей дочерью. Как они встретились, я не знаю.

– Он меня узнал, потому что мы виделись раньше, – подала голос Алиса.

– Алиса, не начинай. – Отец взял ее за руку. – Спасибо большое, что помогли ее найти. Извините, что напугал вас. Меня зовут Филипп. – Он протянул мне руку.

– Варвара Бойко, – представилась я, – а это Гектор. Гектор, поздоровайся, – обратилась я на английском, и пес поднял лапу.

Папа и дочь пришли в восторг и по очереди пожали собачью лапу.

– Вы не знаете, где можно выпить вкусного кофе? – Филипп смотрел на меня, сильно прищурившись.

– Вот прекрасное кафе, я там сегодня завтракала.

– Может, пойдете с нами? – спросила девочка.

Из-за широких полей шляпы я видела только рот, в котором не хватало одного зуба.

– Ну, если вы так хотите, мы составим вам компанию. Да, Гектор? – Привычка общаться с псом так плотно вошла в мою жизнь, что я начала это делать уже прилюдно.

– Да. Давайте, я угощаю, – сказал Филипп, и мы все пошли к кафе.

– Папочка, ты опять в разных кроссовках, – заметила Алиса.

– Правда? Я испугался, что ты пропала, и схватил первое, что попалось под руку.

Они шли впереди и выясняли отношения.

– Папа, ну я честно-пречестно говорила тебе, что выйду на улицу и подожду тебя там у магазина, ты сказал «угу». – Девочка ни в какую не хотела признавать, что убежала.

– Я думал, мы выйдем вместе и ты примеришь обувь, а потом мы пойдем завтракать, но когда я вышел из ванной, тебя не было.

– Папочка, давай не будем ссориться. – Девочка оглянулась на нас. – Вдруг Варвара подумает, что мы странные.

«Уже подумала», – хотела сказать я, но не стала.

Мы сели за стол. Я заказала апельсиновый фреш, а мои новые знакомые – турецкий завтрак, тот самый, который состоит из тридцати разных блюд и включает в себя все, что мажется и кладется на хлеб. Официант принес миску, налил в нее воды и поставил перед Гектором, погладил его и что-то сказал на турецком. Я уже привыкла к тому, что пес был местным любимцем и турки его обожали. Даже бездомные собаки как будто знали, что он пережил ранение, и теперь не кидались на него, как раньше, а почтенно обнюхивали и виляли хвостами.

Мои новые знакомые с удовольствием поедали завтрак и делились впечатлениями от каждой новой закуски, которую пробовали. Я смотрела и думала, есть ли у них мама. В целом все говорило о том, что нет. Если бы у них была мать, то по пляжу бегала бы она, а не отец.

У Филиппа зазвонил телефон. Алиса тут же скривила личико и отвернулась.

– Да, дорогая… Нет, дорогая… Конечно, дорогая.

Значит, мама все-таки у них есть.

– Сделаю все, что смогу. – Он отключился.

– Инна захотела тот свой смузи?

«Девочка называет звонившую по имени – значит, она ей не мать», – решила я.

– Не начинай. – Отец взял салфетку и вытер Алисе рот. – Она всего лишь захотела айс-латте на кокосовом молоке. Сейчас спросим у официанта.

– Можете не спрашивать, его тут нет. – Поскольку на вилле Шарлотты останавливались люди с самыми разными запросами, я выучила ассортимент побережья уже через неделю. – Ближайшие экзотические напитки есть в кофейнях в марине, – подсказала я.

– Инна разозлится. – Девочка допила воду, сползла под стол и стала играть с Гектором.

– Вы тут, видимо, давно живете, раз все знаете?

– Можно и так сказать. – Я стала думать, что Филипп, должно быть, плохо видит, потому что каждый раз, когда он на меня смотрел, он сильно щурился.

– Может, подскажете нам какой-нибудь хороший отель? Тот, в котором мы остановились, нам не подходит.

– Это он Инне не подходит, папа, а нам он нравится, – донеслось из-под стола.

– Моей жене не нравится наш отель: номер тесный, с улицы доносится шум, она не высыпается – и у нее болит голова. – Он порылся в карманах, достал очки, надел и наконец перестал щуриться.

Я смотрела на него и думала, что могла бы предложить им виллу Шарлотты, но этой короткой встречи мне хватило для того, чтобы понять, что семейка эта сильно с приветом, а значит, и проблем с ними будет много.

– Папочка, давай уговорим ее остаться в нашем отеле, тогда я могу чаще видеть эту собаку. Ты знаешь, что он мысленно разговаривает со мной? – Девочка вылезла из-под стола, шляпа с цветком съехала набок.

– Прекрати говорить глупости.

– Это не глупости! Он сказал, что любит хорошую музыку!

Я удивленно уставилась на Алису. Девочка, может, и бредила, но весьма убедительно.

– И с Варей мы уже встречались раньше, она хорошая, я хочу с ней дружить, она тоже любит гулять с призраками.

– Вы знакомы?

– Да, мы виделись пару недель назад в заброшенном городе, – подтвердила я.

– Я понял. Она там тоже потерялась, но, правда, нашлась быстро. – Филипп поправил шляпу на голове Алисы.

– Я могу предложить вам прекрасную виллу, которая, кажется, вам подходит, – выдала я и только потом подумала, что зря, но отступать было поздно. – Она принадлежит моей подруге, там пять спален, шесть ванных комнат, кабинет, игровая и прекрасный сад.

– А вы тоже на ней живете? – спросила Алиса.

– Я живу в домике, который находится в саду, и присматриваю за виллой.

Девочка захлопала в ладоши.

– Я уже согласна! И там точно должны быть призраки, в старинных домах их всегда очень много.

– Боюсь, в этом доме их нет, он относительно новый. Но там все равно прекрасно.

– Когда мы можем посмотреть эту прекрасную виллу? – Филипп попытался пригладить торчащие во все стороны волосы.

– Хоть сейчас, – предложила я.

Мы расплатились по счету и пошли смотреть дом. Инна, которой позвонил Филипп, идти отказалась, но просила выслать ей фото и видео. По дороге я узнала, что семья уже месяц путешествует по Европе в поисках места, где бы перезимовать, поскольку ребенку московская зима противопоказана и доктора настоятельно рекомендовали жизнь у моря. Я не стала уточнять, что не так со здоровьем девочки, выглядела она очень здоровой и румяной. Семья побывала в Турции, Греции, Испании и в итоге решила вернуться в Фетхие, поскольку цены на недвижимость, климат и удобное авиасообщение устроили всех. Теперь они искали дом и, возможно, с моей легкой руки его нашли. Я в двух словах рассказала, что вилла принадлежит богатой даме из Лондона, на время сезона она переезжает в домик, в котором сейчас живу я, а виллу сдает туристам, а зимой живет в ней сама, но сейчас уехала по делам в Англию. Затем я подумала, что если сдам дом на длительный срок, то тогда Шарлотте, которая собиралась скоро вернуться, придется въехать в домик в саду, и тогда мне негде будет жить. Я решила, что если особняк семейству понравится, то я обязательно с ней созвонюсь.

– Какой прекрасный дом! – воскликнул папа.

– Какой тут красивый сад! – захлопала в ладоши девочка. – Папочка, пожалуйста, давай переедем сюда. Давай снимем Инне видео и покажем, как тут классно! Давай скажем, что тут очень-очень тихо! А еще – что дорога далеко! – Девочка давала указания, а отец кивал – видимо, она знала Инну лучше, чем он.

– Хорошо, но прежде давай узнаем стоимость проживания. – Филипп повернулся ко мне.

Дом стоил двести пятьдесят долларов в сутки, и на длительный срок выходило достаточно дорого, но он неожиданно согласился. Для начала семейство хотело бы заехать на месяц, а потом, если им все понравится, продлить срок.

Филипп ушел снимать сад и дом, я отправилась звонить Шарлотте.

– Милая, это отличная новость! Любой владелец дома хочет сдать его в несезон хорошим людям. Я не против. Они просят скидку? – Она была очень рада.

– Скидку они не просят, но где ты будешь жить, когда вернешься?

– Ох, милая, я не скоро вернусь. Мои межпозвоночные грыжи снова вышли из-под контроля, мне прописали месяц физиотерапии, так что не беспокойся! Спроси у них, не нужна ли им уборщица, заработаешь на них. – Шарлотта была полна энтузиазма.

Я вернулась к потенциальным жильцам и сказала, что хозяйка готова сдать им дом на месяц.

– Инне дом понравился, – выдохнул Филипп, – мы берем его.

– Как здорово! – Алиса захлопала в ладоши. – Смотрите, Гектор тоже рад! Он говорит, что призраки вообще-то тут есть, просто бывают нечасто.

Алиса сняла шляпу, и я увидела ее лицо полностью. Она была очень красивой девочкой с кудрявыми волосами, и даже отсутствие зуба не портило этой ангельской внешности.

– Тогда идем собирать вещи и через час въедем. – Филипп был очень рад и не скрывал этого.

– Дом полностью готов к заселению, буду вас ждать с нетерпением. Кстати, если вдруг вам требуется убирать его, то я готова делать это за дополнительную плату.

– Нам точно нужен будет кто-то для уборки. Инна совершенно не дружит с чистотой, а я много работаю.

– Папочка, можно я дождусь вас тут? Принесешь мои вещи? – Она улыбнулась отцу. – И не забудь моего зайку-засыпайку.

– Вы не будете против, если она дождется нас тут? Алиса очень спокойный ребенок, если будет докучать, скажите ей, что в дальнем углу дома живут эльфы или гномы, и она потратит полдня на общение с ними, – улыбнулся отец.

– Пусть остается, в конце концов, это ее дом на ближайший месяц, – согласилась я.

Филипп ушел, а мы остались с девочкой вдвоем. Я решила показать ей все и для начала пригласила в свой дом.

– Мы хорошие, правда. Если хотите, я вам все-все про нас расскажу… – Алиса говорила очень таинственным голосом, и меня это напрягало.

– Что же такого страшного я должна про вас узнать?

– Да нет, мы не страшные, – улыбнулась она. – Просто папа иногда говорит, что мы немного странные. Я, например, уже вообще-то не ребенок, а очень даже взрослая.

Я сделала вид, будто понимаю, о чем она.

– Что еще я должна знать? – Мы зашли в дом, и девочка первым делом бросилась к пластинкам и начала их перебирать.

– Папа автор, он пишет всякие пьесы. Бабушка с дедушкой говорят, что он гений. – Она достала из конверта пластинку Ареты Франклин и со знанием дела изучила на свету. – Ничего себе, ни одной царапины. У нас дома много разных пластинок, и некоторые икают из-за царапин.

– Видимо, пьесы приносят твоему папе неплохой доход, раз вы можете позволить себе зимовать у моря, – сказала я и тут же подумала, что это не мое дело.

– Папа еще придумывает разные сериалы. Как раз сейчас один идет по телевизору. – Девочка вздохнула. – Но мне его не разрешают смотреть, он для взрослых. Папа обещал придумать сериал и для детей, который мне можно будет смотреть, а еще когда за них будут платить столько же, сколько и за взрослые.

– А Инна? – Я предчувствовала, что с ней у меня будут проблемы.

– Инна? Ну-у-у, она немного вредная. Ты что, читала все эти книги? – Алиса уже стояла у книжных полок.

– Да, многие из них, но когда жила в Москве.

Алиса не спешила говорить про Инну, и я решила не настаивать.

– Пойдем, я покажу тебе беседку, там приятно завтракать.

Мы вышли из дома и пошли по саду. Алиса какое-то время молчала, а потом заговорила:

– Инна вообще-то хорошая, она мне не родная мать, и она бывает то веселая, то грустная, мы с папой иногда устаем от этого. – Девочка залезла на стул в беседке, сняла шляпу и изящно поправила волосы. – А у тебя есть чай?

– Я не знаю, ты тут хозяйка, – быстро сориентировалась я.

– Точно, я забыла. Хочешь чай?

– С удовольствием!

– Тогда где, интересно, тут чайник?

Мы засмеялись, пошли на кухню и заварили чай. Когда мы вернулись в беседку с чайными чашками, Алиса продолжила рассказ. С ее слов я узнала, что Инна актриса, «вообще-то очень даже талантливая». Еще, как я поняла, она была одной из тех, кто скрупулезно считал калории, нещадно боролся с морщинами, бесконечно тренировал свое тело, пил все что угодно, но не коровье молоко, не переносил лактозу и глютен, исключил из жизни сахар и оттого большую часть времени был злым.

– Как-то немного страшно с ней знакомиться, – выдала я по итогам этого разговора.

– Да нет, она вообще-то хорошая. Если хочешь с ней подружиться, то просто говори, какая она талантливая, а если хочешь сильно-сильно подружиться – говори про других артистов плохо.

– Это поможет?

– Просто Инну не зовут в кино, и от этого она злится, особенно когда видит своих подруг по телевизору. Иногда из-за этого кричит на нас с папой.

– Кажется, ты ее не любишь, – заметила я и тут же пожалела.

– Папа мне не разрешает говорить про Инну с посторонними, но скоро мы с тобой подружимся и тогда обсудим все-превсе.

Я отметила, что Алиса имела не по годам взрослые рассуждения о жизни и людях, излагая мысли детским языком.

У дома затормозила машина, я пошла встречать новых жильцов, которые обещали приехать через час, а приехали через тридцать минут. Филипп вышел из машины, на этот раз на нем были одинаковые кроссовки, волосы он пригладил. Вместе с таксистом они выгружали из багажника чемоданы. Тут дверь машины открылась, и оттуда медленно стала выбираться очень худая девушка. Сначала появились длинные ноги в бежевых лосинах и огромных кроссовках, затем все остальное тело, на которое была надета безразмерная кожаная куртка с ремнями. На лице у девушки были большие черные очки. Она осмотрелась по сторонам, словно боялась, что ее кто-то может увидеть. Затем, не обращая на меня внимания, прошла в сад и остановилась. Навстречу ей вышла Алиса.

– Инна, ты уже познакомилась с Варварой? Это она нашла нам этот дом.

Девушка повернула голову на тонкой шее в мою сторону, улыбнулась искусственной улыбкой, обнажая белоснежные зубы, затем поджала губы и спросила:

– Вы наша прислуга? – Я тут же упала на самые низкие вибрации. – Надеюсь, мы подружимся. – Она протянула мне руку, ее кисть свисала как у покойницы.

– Маловероятно, – ответила я и пошла к себе, подавляя желание выселить их до того, как они внесли вещи в дом.

Дорогой дневник, кажется, я навлекла беду на свою голову, поселив это семейство в доме Шарлотты. Более непрактичных в быту людей я еще не встречала. Много раз я с теплотой вспоминала тех туристов, которые приезжали и уезжали, не побеспокоив меня. Даже немецкие пьяницы казались мне сейчас не такими ужасными в сравнении с этим семейством.

Инна и Филипп были совершенно не приспособлены к самостоятельной жизни. Он целыми днями то писал, то придумывал, что писать. В своем творческом забвении Филипп настолько выпадал из реальности, что я часто видела его то в свитере наизнанку, то в одном тапке. Не то чтобы Филипп был совсем отрешенный, но иногда казалось, что он как будто пребывал в другом мире, где, кроме него, никого не существует. Вчера утром он прошел мимо на расстоянии вытянутой руки и даже не заметил, а затем резко развернулся и побежал в дом. Я заключила, что его осенила какая-то идея и он помчался писать. Еще он ходит по саду с диктофоном и что-то в него бубнит, потом прослушивает, произносит «гениально» и пропадает на несколько часов в доме.

Инна целыми днями занималась собой. Утро начиналось с йоги и медитации, затем она завтракала огромной чашкой какой-нибудь травы, политой и посыпанной чем-нибудь полезным, далее она поочередно звонила подругам и ныла, что оказалась в «заднице мира» и без активной жизни скоро умрет.

Наша первая встреча, во время которой она назвала меня прислугой, а я на это обиделась, нами не обсуждалась. Инна всегда была сдержанно-приветлива, но не больше. Я тоже проанализировала свое поведение и пришла к выводу, что, наверное, зря так оскорбилась. Все же я и правда в какой-то степени являлась прислугой, и почему на это обиделась – непонятно. Я никогда не испытывала отторжения по отношению к лакейской работе, более того, работая продавцом в книжном магазине, всегда знала и понимала, что я – обслуживающий персонал. В общем, я рассмотрела случившееся между нами с разных сторон и пришла к выводу, что как человек, который до недавнего времени жил без гордости и самоуважения и приобрел эти качества совсем недавно, я не всегда правильно понимала, когда моя гордость задета, а когда нет. Ну и я допускала, что мое агрессивное поведение могло спровоцировать то, что Инна ставила себя выше меня. Эта ее фальшивая улыбка и снисходительность в сочетании со словом «прислуга» задели бы даже дворецкого королевы. Как бы то ни было, я решила, что впредь буду с ней мила, приветлива и постараюсь держать эмоции при себе.

Алиса была самым странным ребенком из всех, кого я знала. Ее внешний вид, ее разговоры, ее восприятие мира удивляли меня каждый раз, когда у нас случалось общение. Она стала связующим звеном между мной и ее родителями. «Варвара, – говорила она, – папа спрашивает, а надо ли снимать целлофан с капсулы для посудомойки. Я сказала, что нет, а Инна сказала, что надо. Мы почитали в интернете, там написано, что все зависит от того, чем покрыта капсула. Ты не знаешь, чем покрыты капсулы, которые лежат у нас в доме?» Или: «Варвара, на стиральной машине все надписи на турецком, ты не подскажешь, как будет „деликатная стирка“?»

Каждый раз мне приходилось или подробно рассказывать, как что делается, или идти самой в дом и учить их включать кондиционеры, показывать, как раскладывается сушилка для одежды и как разжигать камин. За два дня они измотали меня настолько, что я начала их тихо ненавидеть.

Наблюдая за ними, я думала, что все они были как детали пазла от трех разных коробок, но которые в итоге смогли притереться и сложиться в замысловатую картинку. Главной особенностью семьи было то, что никто друг другу не мешал и каждый занимался тем, чем хотел. Отец писал, мать вела здоровый образ жизни и сутками торчала в соцсетях, девочка играла в саду, иногда разговаривая с призраками. Они жили на вилле уже два дня, и конфликтов между ними не было, но сегодня утром все изменилось.

Я сидела в своем доме для прислуги, как я его теперь называла, и вдруг услышала истошный крик, который доносился из дома. Выйдя в сад, я увидела перепуганную Алису. В руках у нее был застиранный плюшевый кролик. Девочка подбежала ко мне и зашептала:

– Тихо! У Инны истерика! К ней лучше не подходить! Давай посидим у тебя и громко послушаем музыку? – Она прижимала кролика к груди так сильно, что ее пальцы побелели.

– Она разозлилась на тебя?

В эту минуту окно распахнулось, и оттуда полетели обрывки бумажных листов.

– Ненавижу! Тварь!

Инны видно не было, но после каждого выкрика в окно вылетала свежая порция изорванной бумаги. Алиса встала за меня и испуганно наблюдала за происходящим.

– Надеюсь, она потом все это уберет? – риторически спросила я.

– Мы с папой уберем. Не бойся.

– Филипп! Филипп! – Инна орала так, что слышали уже не только мы, но и два соседних дома.

– Ой-ой, – сказала Алиса, – лучше нам с тобой спрятаться.

В сад выбежал Филипп. Вид у него был испуганный. Мужчина озирался, словно искал, куда бы спрятаться. Следом из дома вышла Инна. Глаза ее были красными, она плакала.

– Ты! Ты во всем виноват! Из-за тебя я так и останусь актрисой одной роли! Ты знаешь, кого они взяли на главную роль в «Звенящую пустоту»? Знаешь? – Она бросила в Филиппа телефон. – Эту белобрысую тварь!

– Инна, пожалуйста, успокойся. Ты же знаешь, что она попала туда только потому, что замужем за режиссером… – Филипп стоял в отдалении.

– А ведь его женой могла быть я. Но нет, я решила, что лучше выйду замуж по любви, чем по расчету, и что я получила? Это-о-о-о-о! – Она выпучила глаза, раскинула руки и обвела ими все вокруг.

– Инна, ты будешь жалеть обо всем, что сейчас сказала, ты же знаешь! – Муж как мог пытался успокоить жену.

– Давай пойдем в дом и, как ты и говорила, послушаем музыку? – обратилась я к Алисе, которая все еще прижималась к моим ногам. Мне было немного стыдно, что я не ушла сразу, но с другой стороны, пропустить такую сцену жалко, в конце концов, жизнь моя скучна, а чужой скандал ее хоть как-то разнообразил.

Алиса выбрала Нору Джонс, опустила иглу на пластинку и стала кружиться по комнате со своим кроликом, напевая песню, которую я до этого не слышала. В дверь громко постучали. Это был Филипп.

– Варвара, простите нас за эту сцену, у Инны такое бывает, но ее можно понять. Она пробовалась на роль в один очень громкий проект, а эта роль досталась ее бывшей лучшей подруге.

Филипп чувствовал неловкость и, будучи от природы недотепой, сейчас выглядел еще более нелепо, подбирая эти слова. На его растянутой футболке были потеки от кофе и жирные пятна. Его все время хотелось переодеть и причесать.

– Лучшие подруги – они такие: то роль уведут, то парня, – согласилась я.

– Вы не будете против, если Алиса побудет у вас? Лучше ей сейчас находиться подальше от гнева Инны. Вы не думайте, Инна ее не обижает, просто ребенку не стоит такое видеть.

Я утвердительно кивнула, он поблагодарил меня и ушел.

– Чем займемся? – Алиса как будто забыла все то, что случилось пять минут назад, к ней вернулось хорошее настроение.

– Ты же, кажется, любишь призраков?

Она возбужденно закивала.

– Тогда у меня для тебя есть отличное предложение. Недалеко от центра города есть ликийские гробницы…

– Гробницы! – завопила девочка и захлопала в ладоши. – Идем прямо сейчас.

– Надо, наверное, предупредить твоего отца?

– Не надо, он точно отпустит. Напиши ему сообщение, чтобы он знал, и поехали.

В рюкзак, позаимствованный из гардеробной Шарлотты, я положила бутылку воды, крем от солнца и плед на случай, если нам захочется поваляться на траве.

Ликийские гробницы находились прямо в центре города. К огромному порталу с колоннами, который был высечен в скале, вели ступени. Снизу все выглядело очень впечатляюще. Алиса неслась впереди меня, желая поскорее оказаться на вершине.

– Как ты думаешь, а эта гробница большая? Она глубокая? Хоть бы там был подземный тоннель, который ведет в подземелье! – Она сыпала вопросами и комментариями без остановки. – Представляешь, войдем в одном месте, а выйдем совсем в другом, где-нибудь в заброшенном городе.

Я слушала ее и думала, что, если бы я в детстве напоминала Алису, моя мать была бы счастлива.

Мы заплатили за вход и начали подъем, чем ближе мы подходили к высеченной в скале гробнице в виде дворца, тем величественнее она казалась.

– Стоп, давай не спешить, посмотрим со стороны, полюбуемся, а потом пойдем дальше, – предложила Алиса.

– Давай.

Эта пауза оказалась весьма кстати, поскольку я уже немного устала. Мы сели на ступени, я вынула телефон и принялась искать информацию про гробницу.

– Что там написано? – Алиса придвинулась поближе и обняла меня за руку.

– Тут написано, что эта гробница датирована четвертым веком до нашей эры.

Девочка буквально трепетала от восторга.

– Здесь покоится Аминфас, сын Гермипиаса.

– Покоится? Так и написано?

– Да, так и написано. Думаешь, врут?

Она пожала плечами.

– Лестнице, на которой мы с тобой сидим, две тысячи лет!

– Хватит сидеть, бежим! – Она вскочила и помчалась наверх.

Когда мы поднялись до гробницы, то оказалось, что снизу она выглядела куда эффектнее, чем вблизи. Внутри этого масштабного великолепия между колоннами было углубление примерно в метр и никаких подземных ходов. Алиса расстроилась.

– Варвара, тут нет никаких духов! Во всем виноваты они. – Она повернулась и указала на город, который раскинулся перед нашим взором.

– Кто «они»?

– Люди! Они построили шумный город, духам такое не понравилось. Они испарились.

– И где же они теперь? Стали бездомными? – Я не верила в духов, но рассуждения Алисы меня веселили.

– Не знаю, скорее всего, поселились в лесу, – предположила она. – Но все равно тут классно, мне понравилось. Давай съедим что-нибудь вредное, пока Инна не видит?

Через полчаса мы сидели на берегу и ели мороженое. Алиса долго молчала, а потом посмотрела на меня внимательно и сказала:

– Ты хорошая.

– Спасибо, ты тоже. Хоть я при первой встрече приняла тебя за призрака.

– Я приемная. Инна и папа не мои родные. – Она сказала это очень обыденно, между делом.

– Вот, значит, как. И как давно ты в этой семье?

Я не знала, насколько глубоко могу копать эту тему, но, кажется, Алиса не чувствовала дискомфорта – и рассказала, что Инна и Филипп взяли ее из детского дома полтора года назад. Своих родных родителей девочка не знала и не помнила. Отец, с ее слов, умер, но возможно, она сама это придумала. Его дух, как бы она его ни призывала, к ней так и не явился. А мать жива, но у нее проблемы с алкоголем – это Алиса знала точно, потому что об этом ей говорила Инна.

– Почему ты Филиппа называешь папой, а Инну Инной? – Я снова лезла не в свое дело, но Алиса ответила:

– Она вообще-то сама меня попросила называть ее Инной. Вот я и называю. Она не плохая. Вот сейчас она успокоится и будет очень добрая. – Алиса грызла вафельный стаканчик. – После приступов она всегда добрая. Сама увидишь. – Она доела мороженое и вытерла липкие руки о траву.

– Ну, а эти твои призраки откуда взялись?

– Я их видела, еще когда в детском доме была. Я часто болела, и меня закрывали одну в комнате, чтобы я никого не заразила. А призраки ко мне приходили, чтобы мне веселее стало. Больше всех мне нравится печальная стюардесса.

– Стюардесса? – В моем понимании призраки были рыцарями в цепях или дамами из восемнадцатого века, но никак не стюардессами.

– Да, она умерла, когда ехала на работу, и с тех пор ищет свой самолет, но так и не может его найти. Она очень переживала из-за этого. Чтобы как-то развеселить ее, я просила рассказать мне про ее работу.

– Да уж, жалко. Ну, а сейчас она где?

– Не знаю, я ее последний раз видела на свой день рождения. Она поздравила меня и испарилась. Призраки редко ко мне стали приходить.

– Может, потому что у тебя есть семья?

Она улыбнулась на это беззубым ртом.

– Да, наверное. Но ты не думай, я не сумасшедшая. Перед тем как меня взять, Инна проверила меня на все болезни, и даже на псичи… пщиси… психические. Она сказала, что дура ей не нужна.

– Значит, ты не дура и не психическая? Это здорово. Может, попросить Инну и меня проверить? – «Или себя», – подумала я, но вслух этого не сказала. – Поехали домой.

Когда мы вернулись, в саду прибрали. Я не увидела ни одного клочка бумаги. Алиса, не спрашивая, зашла ко мне, сбросила кроссовки и залезла на диван. Пока я соображала, чем ее покормить, она уснула в обнимку с застиранным кроликом.

Я налила себе чай и вышла в сад. Из дома не доносилось ни единого звука. Видимо, истерика Инны закончилась, и теперь она приходит в себя. Я достала телефон, вбила «Инна Кулик». Оказалось, ее звали Инна Куликова, но позже она взяла себе псевдоним Кулик. На сайте какого-то агентства значилось, что она сыграла одну из ролей в независимом кино, где исполнила роль наркоманки Лизы, также были роли с пометкой «в титрах не указана», в основном роли кассирш, трупов, проституток, прохожих и так далее. В графе «личная жизнь» значилось, что Инна замужем за сценаристом Филиппом Постновым, «пара воспитывает приемную дочь». Я нажала на имя Филиппа, и открылась его страница. Тут творческая биография была побогаче. Он написал несколько пьес, которые с успехом шли во многих театрах. За спектакль «Она и она» Филипп получил награду гильдии театральных деятелей. В его профиле было несколько фотографий, на которых Филипп выглядел опрятно, никаких растрепанных волос и грязных футболок. На одном из снимков он вообще был в костюме и без очков. Если бы не подпись, я бы его не узнала.

Зазвонил телефон. Это была Зейнеп.

– Мераба, подруга, – поприветствовала я.

– О! Ты выучила турецкий?

– Нет, только несколько слов. Как твои дела? – Мы не созванивались уже несколько дней.

– Дела мои хорошо, я звоню по делу. – Она говорила очень серьезно.

– Что случилось?

– Нет никаких новостей про Айрин?

От этого вопроса у меня по спине пробежали мурашки.

– Нет. А что? Ты что-то узнала?

– Нет, но я подумала… Есть один чат, в котором состоит очень много менеджеров разных отелей, работников, барменов и так далее. Там часто обсуждают рабочие вопросы. Я вот подумала, может, разместить там фото Айрин и спросить, не видел ли кто ее?

– Отличная идея, а у тебя есть ее фото?

– У меня есть отсканированный паспорт, мне прислали его из отеля, где ты жила. Тогда я сейчас кину фото туда. Если что-то узнаю, тут же напишу.

– Ты бы точно могла работать сыщиком. Не думала поменять работу?

– Нет, не думала. Мне пора бежать. Напишу позже.

Она отключилась, а меня опять накрыло волной нервозности.

Все эти дни я делала все, чтобы не думать ни о Павлике, ни об Айрин. Несмотря на то что обрела контроль над своими эмоциями, я все же понимала, что вопрос с ограблением остается открытым. Пока Айрин не поймают, я так и буду жить в Турции в статусе преступницы. А еще, думала я, дело могли передать в другой город или участок. А что, если там следователь окажется не таким лояльным, как Синан Айтекин, и меня отправят в тюрьму? Из глубины начала подкатывать волна нервной тошноты, и чтобы пресечь ее, я встала и пошла в дом. И громко хлопнула дверью, отчего Алиса проснулась.

– Я что, уснула? Извини, я не хотела. – Она села и стала тереть глаза. – Сделаешь мне горячий шоколад?

В дверь постучали, это снова был Филипп. С его волос капала вода. «Видимо, после душа», – подумала я. Одет он был в чистый спортивный костюм, на ногах – одинаковые кроссовки.

– Алиса, я пришел забрать тебя домой. Наверное, Варвара от тебя уже устала. – Он снял очки и протер их краем футболки.

– Вовсе не устала, мы с ней отлично провели время. Если бы ты знал, где мы были! – Она сползла с дивана, взяла игрушку и начала обуваться.

– Это правда. Мы отлично провели время. У вас прекрасная дочь. Вы будете чай?

– Спасибо, я только что выпил кофе. – Он повернулся к Алисе. – Сколько призраков вы сегодня видели?

– Ни одного. Хотя мы были в гробницах. – Алиса обняла отца. – Как там Инна? Уже успокоилась?

Филипп поджал губы, ему все еще было неудобно вспоминать истерику жены.

– Да, успокоилась. Она хочет с тобой пообщаться.

– Хорошо.

Из сада пришел Гектор, я только сейчас поняла, что весь день его не видела. А когда мы поехали смотреть на гробницы, даже и не подумала его взять. Он зашел в дом и лег около моих ног.

«Наверное, обижается», – подумала я.

– Мы хотим через полчаса выйти полюбоваться закатом, не желаете с нами? – предложил Филипп.

– Спасибо, но лучше я побуду дома с Гектором, мы сегодня еще не обнимались. Идите без меня. – Видеть Инну мне не хотелось.

Филипп ушел, а я решила выпить вина.

Вечером, ближе к восьми, в дверь опять постучали. На этот раз в гости пожаловала Инна.

– Варвара, я пришла извиниться. – Она была такой подавленной, что мне стало ее немного жаль.

– Не стоит, все нормально. – Я не хотела обсуждать ее истерику и вообще хотела, чтобы она поскорее ушла.

– Нет, я все же извинюсь – и за то, что устроила сегодня утром, и за то, что назвала вас прислугой. Я правда не хотела, я неплохой человек, но иногда, как бы это сказать, бываю в образе, понимаете? – Она без приглашения села в кресло.

– Если честно, то нет.

– Я актриса, неплохая актриса, это общее мнение моих педагогов. Но из-за моей внешности мне никак не могут найти роль. То я слишком красивая, то слишком худая, то слишком высокая, то слишком низкая. Я уже устала от всех этих отговорок. – Она выглядела очень грустной. – Но иногда я представляю, что я известная, востребованная и успешная – это Филипп называет «в образе». Вот именно в таком образе я и приехала сюда заселяться. – Она виновато на меня посмотрела.

– Ах, вот оно что, ну что ж, образ удался.

– Я почти получила роль в одном очень высокобюджетном сериале, он про покорение космоса, я прошла пробы, мой агент заверил, что роль моя. – Инна, сделав паузу, перевела дыхание. – Но сегодня я узнала, что андроида Кристи сыграет моя одногруппница. Мы когда-то дружили, но между актрисами не может быть дружбы.

– Я вас понимаю, это, должно быть, обидно. – В глубине души я действительно ей сочувствовала.

– Да, очень обидно. Я порвала сценарий и выбросила. Но мы все собрали. В саду чисто.

– Я заметила. Спасибо. – Я выдержала паузу, давая понять, что разговор окончен, но она не уходила.

– Филипп написал пьесу «Она и она», – продолжила Инна. – Пьеса гениальная. Там жена узнает, что у мужа, с которым она прожила двадцать лет, есть любовница, она решает ее убить, приходит к ней домой, и тут начинается ураган. Выйти из дома невозможно. Женщины заперты вдвоем и решают выяснить отношения. – Инна сделала паузу и попросила воды. Я сходила на кухню, налила себе и ей. Она промочила горло и продолжила: – В ходе беседы они выясняют, что он подонок и очень подло с ними обращался.

– И чем все закончилось? – Пока пьеса не казалась мне гениальной.

– Они становятся подругами и решают бросить его, но тут им сообщают, что он погиб в этом урагане! И у них случается истерика. Они любили его и обе блефовали. Жена подумала, что любовница его бросит, а любовница подумала наоборот – жена его бросит.

– Гениально, – выдавила я, хотя и не думала так.

Опять возникла пауза, которая должна была дать Инне понять, что пора бы идти к себе.

– Но это еще не все.

«Черт побери, актриса, найми психолога!» – захотелось заорать мне, но я сдержалась.

– Одна крупная американская кинокомпания, – продолжала Инна, – решила адаптировать пьесу и снять по ее мотивам фильм. Но им не нравился финал. Они хотели счастливый конец, без всяких там смертей…

– Но что-то пошло не так? – Я смирилась с тем, что разговор будет долгим, и села напротив Инны.

– Филипп отказался продавать права, его не устроил счастливый финал! А ведь я должна была играть роль любовницы! Я даже пробы прошла! – Она искала в моих глазах сочувствие, но не находила. Я была маленьким человеком и проблемы подобного масштаба переваривала с большим трудом. – Я могла бы сыграть главную роль в международном проекте, понимаете? Но он испортил все! – У нее покатились слезы.

Я испугалась новой истерики, поэтому встала и приобняла ее.

– Вы хороший человек, Варя. Спасибо вам. Я пойду к себе, вы, наверное, устали от нашей семьи.

– Совсем немного, – соврала я.

Она встала и направилась к выходу, но, переступив порог, вдруг как будто что-то вспомнила:

– Кстати, я совсем забыла, я же шла к вам узнать, как пользоваться соковыжималкой. Не подскажете? А то столько апельсинов в саду пропадает.

«Все же она бессердечная тварь», – подумала я.

Сегодня с утра, дорогой дневник, меня снова одолели дурные мысли. Я смотрела на моих соседей по вилле и думала о том, какое это большое счастье – иметь в жизни какую-то страсть, талант к чему-то или призвание, которое и радует, и позволяет зарабатывать на жизнь. В этом плане семейство было для меня показательным.

Филипп любил писать, и то, как он это делал, меня, честно скажу, завораживало. Он мог во время разговора замолкнуть, словно его выключили, достать телефон, что-то туда надиктовать или записать, а потом продолжить разговор. Иногда он вставал и молча уходил. Вся семья понимала, что его в очередной раз осенило, и никто не упрекал его в этом.

Инна и сама ставила карьеру выше всего и точно знала, чего хочет от жизни. Я была уверена, что рано или поздно она этого добьется. В ожидании роли она не сидела без дела, с утра до ночи была занята собой: пробежки, йога, правильное питание, полноценный сон. Девушка через день делала в саду упражнения для артикуляции, чтобы не терять форму. Начать работать она была готова в любую секунду, только позови.

Алиса была влюбленным в мир ребенком и радовалась буквально всему, что видела. Она находила красоту в голых гранатовых деревьях, слышала в музыке то, что не различали другие, могла часами смотреть на небо или на море и рассуждала так, как ни один взрослый. Я с интересом наблюдала за ними и с грустью осознавала тот факт, что, дожив до тридцати лет, так и не нашла в себе талантов, более того, поняла, что я серая посредственность, только сейчас.

Вчера вечером Алиса объявила мне, что у папы выходной. Я спросила, что это значит, – она пояснила, что раз в неделю Филипп отдыхает, в этот день они всей семьей идут куда-нибудь на прогулку, в кино или в театр. Инна не очень любит эти дни, но по договоренности с Филиппом старается не пропускать. Позже, тем же вечером, мне поступило предложение от главы семейства позавтракать с ними в каком-нибудь красивом месте. Я хотела отказаться, потому что если у них выходной, то и у меня должен быть – провести его без решения их жилищно-бытовых неурядиц казалось мне идеальным, но Алиса буквально не дала мне шанса отвертеться. Поэтому утром мы с Гектором были готовы пойти с Постновыми-Куликами на завтрак и вышли в сад, как и договаривались, в десять утра.

– Ну что за волшебный день! – Первой из дома показалась Инна, она была в широких джинсах, белых кедах и огромном пиджаке, надетом поверх водолазки. – Варвара, я вам очень рада. – Она расцеловала меня в обе щеки. – Хочу сегодня весь день ничего не делать, а только сплетничать. – Она потрепала по холке Гектора, до которого до этого момента никогда не дотрагивалась.

– И вам доброе утро, или – как говорят в Турции – гюнайден!

– Алиса, Филипп, ну где вы там? Не хочется терять ни минуточки этого волшебного дня.

До меня начало доходить, что Инна опять в образе.

Из дома вышли папа и дочь. На Алисе были широкое льняное платье, огромный свитер с закатанными рукавами, на руках белые перчатки в сеточку, на локте висела маленькая сумочка, в руках она держала зонт. Филипп был в спортивном костюме, который я на нем уже видела, на голове красовалась кепка, видимо, чтобы скрыть торчащие волосы.

– Алиса, дочка, зачем тебе зонт, ведь на небе ни облачка!

– А он и не от дождя… – Девочка раскрыла зонт, и мы увидели, что он кружевной, от солнца.

Инна захлопала в ладоши.

– Если все в сборе, предлагаю идти! – скомандовал Филипп.

Он шел первым, мы следом. Инна без конца осыпала комплиментами Алису, та на все отвечала: «Спасибо, Инна». Пройдя тридцать метров, Филипп вдруг остановился.

– А куда мы идем? – У него был растерянный вид.

Оказалось, они забыли решить, где будут завтракать, и теперь в недоумении смотрели друг на друга.

– Варвара, может быть, вы нас выручите? – Инна картинно склонила голову.

– Ну что ж… Давайте пойдем в новый ресторан, до него пешком минут двадцать, там отличный кофе и вид на море.

– Обожаю вид на море!

От слащавости Инны меня уже тошнило.

Мы шли по набережной, и впервые за много дней все внимание было приковано не к бровям Гектора, а к маленькой девочке, она шагала впереди процессии со своим кружевным зонтиком, который держала рукой в перчатке. Это побережье видело многое, но такого – никогда. В ресторане мы расположились за большим круглым столом на террасе, нависшей над морем, вид был и правда потрясающий. Я завтракала тут впервые, хотя часто проходила мимо с Гектором и иногда пила кофе.

– Дочка, что ты будешь? – Инна была максимально в образе любящей матери.

– Я буду как всегда. – Алиса сложила зонт и повесила его на спинку стула.

Я заметила, что Инна в замешательстве, так как она понятия не имела, чем ее приемная дочь любит завтракать.

– Она будет хлопья… – Филипп посмотрел в меню, – которых тут нет…

– Тогда я буду панкейки, папа.

К нам подошел официант. Я заказала омлет с сыром, Филипп – тост с авокадо и яйцом пашот, Алиса – панкейки, а Инна, которая в этот момент ненадолго вышла из образа, попросила принести ей вареное киноа, куда строго-настрого запретила что-либо добавлять.

– Какая же ты у меня красивая, Алиса. Из тебя вырастет настоящая красавица, правда же, Варвара? – Инна – любящая мать снова была с нами.

– Не сомневаюсь. – Вопросы в мой адрес звучали исключительно для проформы и развернутых ответов не требовали.

– Жду не дождусь, когда ты подрастешь, и я начну учить тебя разным женским штучкам. – Она подвинулась на диване, освободив немного места. – Иди сюда, под крылышко, ну же!

Алиса сползла со стула и пересела на диван. Девочка прекрасно понимала правила игры и, не стесняясь, подыгрывала. Инна хотела быть любящей матерью, Алиса с радостью позволяла ей сыграть эту роль. Глядя на весь этот фарс, я решила, что лучше так, чем безразличие. Если бы моя мать хотя бы раз в месяц притворялась, что любит меня, я оказалась бы ей благодарна. Глядя на Алису, я думала, что ее детский мозг, скорей всего, запомнит только эти приступы любви, и из них сложатся воспоминания о счастливом детстве.

– Я думаю, что в жизни женщины нет ничего важнее материнства – видеть, как растут твои дети, как они совершают ошибки, как учатся жить! Это так важно! – Инна жгла. – И ведь это огромный труд – быть родителем. Правда, Филипп?

– Именно так. – Он так же, как и я, вставлял в этот монолог актрисы короткие фразы, поскольку все вопросы были риторическими.

– Хочешь, пройдемся сегодня по магазинам? – Инна гладила приемную дочь по голове. – Можем взять Варвару, я уверена, она любит шопинг. Только девочки – никаких мужчин! Прости, папа!

Филипп изобразил грустную улыбку. Я очень хотела уйти домой, все происходящее напоминало сцену из плохого кино. Инна так страдала от невостребованности в профессии, что превратила жизнь в театр, а семья была вынуждена ей подыгрывать. Видимо, изображать, что это нормально, было лучше, чем наблюдать ее истерики.

– Значит, договорились. Обойдем сегодня все магазины! – Инна картинно зааплодировала.

Официант принес огромный поднос с едой и стал накрывать на стол. Филипп в основном молчал, но по его поведению было понятно, кто тут настоящий родитель, а кто им прикидывается. Он настолько органично исполнял обязанности отца, что наблюдать за этим было приятно. Он перехватил у официанта блины и порезал их на кусочки, прежде чем передать дочери. Когда перед ней поставили молочный коктейль, снял упаковку с соломинки, вытирал девочке рот, измазанный шоколадной пастой… Инна в образ матери входила не часто, а если и делала это, то исключительно ради себя самой, не ради дочери.

– Папочка, как твоя пьеса? Когда ты уже перейдешь к этим, ну… к правкам? – Алиса щурилась на солнце, глядя на отца.

– Никаких разговоров о работе, у нас же правила, дочка! – Инна строго посмотрела на девочку и покачала головой.

– Извини, Инна, я забыла. Как тебе этот ресторан, папа?

– Очень даже ничего, вкусно и красиво. Спасибо Варваре.

– Варвара, спасибо, что показала нам ресторан и нашла дом, он классный. И Гектор тоже классный. – Она улыбнулась псу. – Хорошо, что он ко мне тогда прибежал. Это… – она задумалась на секунду, – это судьба, вот!

– Алиса, ты можешь испугать Варю всеми этими разговорами про призраков, судьбу и прочее. Она к таким темам не привыкла. – Инна говорила нарочито строго.

– Я? Очень даже привыкла. Если угодно, я вам столько всего могу рассказать…

– Правда? – Филипп вернулся из глубины своих мыслей.

– Да. Например, кто вы по знакам зодиака? – обратилась я к ним.

– Я – Дева, а Филипп – Овен. – Инна жевала киноа, посыпанный каким-то порошком, который она принесла с собой.

– Вам не понравится, что я скажу, но вы сами попросили. Вы категорически друг другу не подходите. У вас несовместимость по стихиям. Овен – огненный знак, привыкший испускать тепло, собирать вокруг себя теплые компании, дарить тепло другим…

– А Девы? – Инну как будто и не расстроило то, что я сказала.

– А Девы – земной стихии. Им свойственно рассчитывать все наперед, совершать поступки, которые приведут к запланированным целям. Девы не любят тратить время и силы на теплые компании и задушевные разговоры.

– Надо же! Все именно так. Филипп, что ты думаешь? – Инна была возбуждена, из чего я сделала выводы, что она тоже любит всю эту эзотерическую ахинею.

– Я думаю, что Варвара просто разыгрывает нас, мы идеальная пара.

– Варвара, а откуда вы все это знаете? – Инна впервые за утро проявила ко мне искренний интерес.

Прожив с матерью всю свою сознательную жизнь, я была буквально напичкана всеми этими знаниями, которые так презирала. Я никогда целенаправленно не интересовалась тем, от чего так фанатела моя мать, но я была как пассивный курильщик: волей-неволей впитала в себя всю ту заразу, которая годами обсуждалась мамой и ее шаманками у нас на кухне. Я могла произвести любой нумерологический расчет, вызвать духов, даже провести обряд снятия порчи. Я никогда себе в этом не признавалась, но в теории я владела всеми теми знаниями, которыми владела мама.

– Моя мать помешана на экстрасенсах, астрологии, нумерологии, всем таком… – просто сказала я.

– Невероятно! Филипп, ты слышал? Твоя мама может сделать мне какой-нибудь прогноз?

– Не думаю, мы с ней не общаемся. – Я очень хотела закончить этот разговор, поскольку считала эту тему болезненной.

– Я бы очень хотела пообщаться с настоящим нумерологом, говорят, нумерология – это новая астрология.

Телефон Инны завибрировал. Она ответила. Затем встала и отошла к бортику, который отгораживал ресторан от моря. Я подумала, что вот сейчас отец и дочь обменяются какими-то репликами типа: «Она сегодня в ударе» или: «Инна сегодня в образе заботливой матери», – но они молча продолжали жевать свои завтраки, словно и не было этой нелепой игры в материнство. Я повернулась в сторону Инны и увидела, что она одной рукой держит телефон у уха, а другой закрыла в ужасе рот, глаза ее были открыты очень широко – ей явно сообщили что-то ужасное.

– Филипп, кажется, что-то случилось. – Я тронула его за руку.

Он повернулся к Инне, и тут раздался крик, на который оглянулся весь ресторан.

– Филипп! Филипп! О боже! – Инна прибежала и села на место, пытаясь унять дрожь в руках. – Мне позвонила Мария, мой агент! Филипп! Мне, возможно, дадут роль! Ро-о-о-оль! – Она замахала руками около лица, словно веерами, пытаясь унять слезы.

Эта женщина была еще более истерична, чем я, когда меня бросили около загса. Ей, очевидно, требовался психолог, а еще лучше – психиатр.

– Вдох-выдох, вдох-выдох! Как мы учили! – Филипп положил на ее спину руку, вторую поднимал и опускал, призывая жену дышать ровно.

– Выпей воды, Инна. Маленькими глотками. – Алиса гладила ее по волосам.

Инна пришла в себя, выпила воды и начала пересказывать разговор с агентом:

– В Париже снимают фильм про какого-то Вацлава Нижинского, очень крупный проект. Съемки уже идут. Актрису, которая играла Нижинскую, имя я забыла, арестовали за вождение в пьяном виде, и она выбыла из проекта. Срочно нужна русскоговорящая актриса на роль этой Нижинской!

Семейная терапия не подействовала, и слезы полились из больших глаз Инны.

– Это же прекрасно! – Филипп пытался вернуть эмоции жены в нормальное состояние.

– Ну конечно, это прекрасно! Но в Париж надо лететь уже послезавтра, если я, конечно, пройду пробы. – Она взяла себя в руки и стала вытирать слезы уголком салфетки.

– А кто такой Нижинский? – Алиса села на свое место.

– Это… Это, наверное, какой-то диктатор, я так думаю. – Инна смотрела на Филиппа вопросительно. – А эта Нижинская, очевидно, его жена…

– Вам предложили роль Брониславы Нижинской? – Я решила внести ясность в этот бредовый поток сознания.

– Именно! Ты ее знаешь? – Инна окончательно вышла из образа, а дочь, которая подавала ей то салфетки, то воду, вообще не замечала.

– Да… – Я не хотела умничать, но другого выхода не было. – Бронислава Нижинская – это балерина. Она была сестрой Вацлава Нижинского, он тоже артист балета, главная звезда Дягилевских балетов.

– Эта фамилия тоже там была! Дягилев! Он там тоже есть! Его играет Депардье! Значит, я играю сестру главного героя? Вернее, могу сыграть… Невероятно. – Она встала. – Нам срочно надо домой. Сейчас мне пришлют фрагмент сценария, который я должна буду снять на телефон. Сегодня вечером его будет смотреть режиссер и продюсеры, и я умру, если не попаду в этот фильм!

– А как же магазины? – Алиса задала этот вопрос, заранее зная, что ответа на него не получит: Инна уже шагала в сторону выхода.

– Варя, вы уникальная! Откуда вы все это знаете? Про балет, про Нижинского? – Филипп смотрел на меня с интересом.

– Все просто. Я много лет работала в книжном магазине. Пять лет назад у нас проходила презентация книги про Сергея Дягилева. Я ее прочитала.

– Мне кажется, вас и правда судьба нам послала. – Он достал бумажник и позвал официанта, с меня брать деньги Филипп категорически отказался.

После обеда я сидела у себя дома и собиралась мыть Гектора: по дороге домой он забежал зачем-то в море, и теперь его шерсть от соленой воды и песка слиплась сосульками. Я не очень любила процедуру мытья, а он тем более, и мы вдвоем тянули время. Дверь распахнулась, и без стука влетела Инна.

– Варвара, мне нужна твоя помощь! Дай слово, что ты поможешь? Дай! – Она была так взвинчена, что я решила не отказываться.

– Помогу чем смогу.

– Расскажите мне про эту Брониславу или как ее там, кто она? Какая? Мне нужны какие-то опоры, я не могу провалить эти пробы! – Она сидела напротив меня, высоко подняв голову, готовая впитывать все, что я скажу.

Мне не хотелось расстраивать Инну, но про Нижинскую я знала немного, а все то, что знала, сказала еще за завтраком.

– Я вам помогу, но ровно через полчаса. Это подходит?

– Хорошо. – Она резко встала, посмотрела на часы. – Но ни минутой больше! Я буду стоять за дверью. – Она вышла.

Я осталась одна, чтобы подготовиться. Опозориться перед Инной мне было не стыдно, а вот то, что Филипп обратил внимание на мои познания и эрудицию, меня очень тронуло. Да, дорогой дневник, кажется, он мне начинал нравиться чуть больше, чем при первой встрече.

Я открыла Википедию и прочитала сначала биографию Вацлава Нижинского, а потом статью про Брониславу. Подробно изучила портреты брата и сестры. Представления о том, как выглядел Нижинский, у меня имелись, а вот его сестру я видела словно в первый раз. Оказалось, у нее были крупные черты лица, и Инна совершенно не была на нее похожа. Ровно через полчаса и ни минутой позже дверь без стука распахнулась, Инна, твердо ступая, прошла в центр комнаты и села в кресло.

– Начнем? – Мне кажется, я впервые видела ее такой, какая она есть, без истерик и образов.

– Начнем, – согласилась я. – А с чего?

– Расскажи о ней, какой ты ее знаешь? Что можешь сказать о ней?

– Бронислава Нижинская из балетной семьи, ее старший брат Вацлав был самым известным танцором своего времени… – начала я пересказывать статью из Википедии.

– Значит, она не из народа, если она из балетной семьи. Грация в ней с рождения. – Инна начала водить плечами, поворачивать голову, движения ее становились мягче и пластичнее. – Продолжай…

– Она всегда была немного в его тени. Нижинского, как я сказала, считали гением танца, уже в пятнадцать лет он покорил Петербург. – Я смотрела на Инну и буквально видела, как каждая моя фраза словно впитывается в нее. Она, как будто бесформенная жидкость, обретала какую-то форму.

– Он, говоришь, был старше? Значит, она смотрела на него с обожанием, хотела подражать ему, с детства стремилась быть не хуже… – Инна вытянула руки и скрестила их на колене. – Что дальше?

– Ну, что дальше… Дальше ей удалось добиться почти таких же результатов, как у него. Ее прыжки были такими же высокими, ею так же восторгались. – Статья из Википедии должна была скоро закончиться, а Инна еще не вошла в образ. – Они часто танцевали вместе на равных. Их дуэты имели успех…

– Какая она умница, я в восторге, не отстала ни на шаг от своего брата! Блестяще. Я прямо чувствую ее. – Она подняла руку, и я увидела, что ее кожа покрылась пупырышками, а волоски приподнялись.

– Она была некрасива для балета.

Инна напряглась, но легким жестом руки попросила продолжать.

– У нее были крупные черты лица, она не совсем подходила на роли принцесс. Дягилев не давал ей главных ролей, считая ее страшненькой.

Лицо Инны стало меняться под воздействием этой информации.

– Он говорил, что европейская публика любит таких, как Павлова, а не таких, как Нижинская.

– Значит, были комплексы, борьба за место на сцене. Господи, гениально. – Инна впала в транс и как будто меня не видела. – Продолжай.

– Но она все же станцевала самые громкие балеты того времени, ей рукоплескала Европа и Россия. – Я начинала немного сочинять, потому что информация почти закончилась.

– Ну а как иначе, как иначе! С такой-то силой воли. – Инна закрыла глаза и принялась качать головой, будто слышала музыку.

– А позже она открыла свою балетную школу в Америке, – закончила я.

– А мужчины? Мужчины были?

Поскольку Инна вообще перестала на меня смотреть, я открыла телефон и украдкой туда заглянула.

– Дважды была замужем, оба раза за танцовщиками, – прочитала я, спрятала телефон под диванную подушку и снова посмотрела на Инну.

И вот что удивительно – передо мной сидел другой человек. Даже черты лица ее стали словно грубее и острее, я не могу передать словами то, что увидела, но как мне показалось, Инны уже не было, передо мной оказалась совершенно другая женщина.

– Двое детей. Сын и дочь. Сын погиб в аварии, когда они всей семьей ехали в машине. – При этих словах лицо Инны стало серым, она, как хамелеон, поменяла оттенок, только подстраиваясь не под окружающую среду, а под эмоции. Клянусь, я видела перед собой страдающую мать.

– Сынок, прости, что вместо тебя не погибла я, прости, что я живу, а ты нет. – Даже голос Инны стал неузнаваем. По щеке ее побежала слеза. Теперь пришла моя очередь покрыться мурашками.

– Бронислава умерла от сердечного приступа, – сказала я и тут же испугалась: с такой степенью погружения в роль Инна могла умереть, не заметив этого.

Она закрыла глаза и как будто сдулась. Плечи ее опустились, руки обмякли. Затем она подняла голову.

– Кажется, получилось. Спасибо.

Она встала и вышла из гостиной, а я еще минут десять приходила в себя. Инна была гениальной актрисой, и теперь я поняла, почему невостребованность так больно по ней била.

Чтобы как-то вернуться к нормальной жизни после того представления, которое мне устроила Инна, я решила помыть Гектора незамедлительно. Он не любил мыться, но когда заходил в ванну, то смиренно ждал окончания процедуры. Я намылила его сильнее обычного, и сейчас он больше походил на облако, чем на собаку. Затем я долго смывала пену, а в конце тщательно вытирала полотенцем. Я сознательно затягивала весь этот процесс, словно боялась, что, как только я закончу, кому-то из этой семьи может опять что-то от меня понадобиться, а никакой убедительной причины послать их к черту у меня не будет.

Солнце клонилось к закату, мы с Гектором вышли на солнышко, и я принялась его расчесывать. У пса была такая особенность: если его помыть и не вычесать, то он потом становился кучерявым, а если хорошо пройтись щеткой по шерсти, то до следующего мытья оставался гладкошерстным. Финальным аккордом этого марафета был макияж. Я сходила за карандашом и уже со знанием дела нарисовала псу изогнутые брови.

– Варвара, Варвара! – По саду бежала Алиса. – Срочно! Инне нужна помощь! Она говорит, у нее паника!

– Что опять?

– Ей прислали сценарий. Она говорит, что там ничего непонятно. Идем скорее. – Она стала махать рукой, чтобы ускорить меня.

– А чем я ей помогу? Пусть поможет Филипп, он же писатель или кто он там!

– Она зовет. Пойдем скорее. – Алиса сложила руки рупором у рта и прошипела: – Она разозлится и будет кричать, если ты не придешь!

Я запихала карандаш Гектора в карман и пошла в дом за Алисой. Инна полулежала у камина. В руках у нее был планшет.

– Варя, тут ни слова из того, что ты мне говорила! Ни слова! Что мне делать? О чем они? – Она протянула мне текст.

Я пробежала его глазами. Из содержания я поняла, что Бронислава уговаривает Дягилева помочь Вацлаву, умоляет его найти клинику, где ее брат пройдет лечение.

– Инна, все не так страшно. – Я скинула ее ноги с дивана и села. – Вацлав Нижинский страдал шизофренией или чем-то на нее похожим. После того как его уволил Дягилев, болезнь стала прогрессировать, и Бронислава, судя по тексту, умоляет Дягилева простить Вацлава, взять обратно в труппу и помочь с лечением, говорит, что иначе он умрет.

– У меня будут сцены с Депардье? – Она вскочила. – Варя, вы лучшая, вы мой ангел. Помогите мне записать эту пробу. Из-за срочности это надо будет сделать на телефон. Я в отчаянии! – Она стала метаться по гостиной.

– Инна, у вас все получится. Вы гениальная актриса, – я сама не верила в то, что говорила, – и я вам не нужна. Вам поможет Филипп.

Я повернулась к нему, но он отрицательно покачал головой. Алиса и вовсе куда-то испарилась.

– Только ты! – Она снова перешла на «ты». – Надо решить, в чем я буду. Как назло, ничего подходящего. Что же делать?

Я мысленно попросила у Шарлотты прощения за то, что собиралась предпринять, но видит бог, я делала это для того, чтобы быстрее закончить это безумие.

– Я знаю, чем вам помочь. Дайте мне пять минут.

Я пошла к себе, взяла с книжной полки ключи от спальни Шарлотты и вернулась. Затем попросила Инну пойти за мной. В комнате хозяйки виллы все еще пахло ее духами. Пикассо исчез, но я вспомнила, что на время отъезда Шарлотты он прячется под матрасом. Мы прошли спальню, я открыла гардеробную и зажгла свет. Инна ахнула от изумления.

– Это чье? Это твое?

– Похоже, что это мое? Это все принадлежит хозяйке дома, она убьет нас, если узнает, что мы тут были. А если выяснит, что мы отсюда что-то взяли, то воскресит и опять убьет. И так восемь раз.

Инна прошла вдоль рядов, затем сняла с вешалки атласное платье в пол цвета слоновой кости, с широкими рукавами, украшенными по краю белыми страусиными перьями, затем взяла с полки примерно такого же цвета платок, два эмалированных браслета и нитку жемчуга.

– Можно же? – вдруг заколебалась она.

– Можно.

Мы зашли так далеко, что пути назад не было. Инна поспешила к себе подготовиться к роли, я вернулась в гостиную и стала ждать ее с остальными. Через полчаса по лестнице спустилась уже Бронислава Нижинская. Платье грациозно струилось по телу, голову она повязала платком на манер модниц двадцатых годов. Жемчуг и браслеты делали образ ярче. Для фона мы выбрали камин. Было решено поставить Филиппа «за камеру», а я читала фразы Дягилева за кадром.

– Камера, мотор! – скомандовал оператор.

– Сережа, Вацлав умрет без сцены, вы должны его простить! – начала Инна, и это было настолько сильно и проникновенно, что, наверное, если бы эта сцена существовала в реальности и Бронислава говорила так же убедительно, как женщина, которая ее играет, Дягилев бы простил Нижинского и его участь не оказалась бы столь печальной.

Мы сделали на всякий случай еще один дубль, но отправить решили все же первый. Утром мы узнали, что Инна Кулик получила роль. В Париж нужно было лететь срочно.

Дорогой дневник, Инна отбыла в Париж, словно и не было ее с нами. Утром ей сообщили, что она прошла пробы, и уже после завтрака Филипп отвез ее в аэропорт Даламана. Оттуда, с тремя пересадками, будущая звезда улетела в столицу Франции. Как оказалось, чемоданы она собрала еще ночью: видимо, сомнений в том, что ее утвердят, не было. Вслух это не обсуждалось, но когда Инна объявила, что ее взяли на роль Брониславы Нижинской, все облегченно выдохнули. Мысленно каждый из нас готовился к тому, что ей могли отказать, и тогда случился бы такой приступ истерики, справиться с которым могли бы разве что скорая психиатрическая помощь и смирительная рубашка.

В целом, день без нее прошел необычайно тихо. Алиса расслабилась и выглядела очень спокойной. В обед она вышла в сад в платье со шлейфом и уселась с альбомом и карандашами под деревом. Гектор лежал рядом с ней. Мне предстояло заняться уборкой на вилле, по договоренности я должна была делать это раз в неделю. Я решила, что, раз Инна и Филипп уехали, можно спокойно привести дом в порядок, никому не мешая. Однако я не понимала, могу ли начать уборку, не спросив у кого-то из них. Думаю, что Инне было глубоко плевать, а вот Филиппа, возможно, стоило бы спросить, могу ли я входить, например, в спальни или достаточно убрать лишь кухню, гостиную и кабинет? Подумав какое-то время, я решила проконсультироваться по этому вопросу с Алисой.

– Если честно, ты можешь и не убираться, папа все равно ничего не заметит, – пожала она плечами.

– Это факт, твой папа такой отрешенный, что даже нашествие зомби не заметит, если оно случится.

– Он вообще-то не всегда такой, а только когда пишет свои пьесы, ну, или придумывает сериалы. Скоро он снова станет нормальным.

– А сейчас он ненормальный? – Мне было смешно оттого, как она скривила личико, изображая отрешенность Филиппа.

– Нет. Сейчас он ненормальный, но Инна говорила, что, когда такой, он лучше придумывает и ему больше платят. – Она расправила вокруг себя шлейф.

– Ну, так я пойду займусь уборкой? Что думаешь?

– Как хочешь, но можешь не очень стараться. У меня в спальне чисто, а папа даже не заметит, что у него убрались. А что с Гектором? – Она показала на собаку, которая рыла землю.

– Не знаю. Он никогда прежде не вел себя так. Гектор! – позвала я.

Пес поднял голову, подбежал ко мне и залаял, наверное, впервые за две недели.

– Что с тобой? Ты не заболел, дружочек? – Я присела и обняла его, он весь дрожал.

– Давай я с ним побуду, а ты занимайся своими делами. – Алиса подобрала подол и позвала Гектора, он, улегшись рядом, положил голову ей на колени.

В доме было чисто. Плита, покрытая тонким слоем пыли, ни разу не включалась: Инна питалась салатами, Филипп и Алиса – сэндвичами и фруктами, готовкой они не занимались. Я поставила грязную посуду в посудомойку и запустила ее. Протерла пыль, пропылесосила и поднялась на второй этаж. В комнате Алисы оказалось такое количество вещей, что ступить было некуда. Теперь мне стало понятно, почему она переодевается по три раза в день и почти не повторяется. Тут был свой, неведомый мне порядок, в который я решила не вмешиваться, а лишь поменяла постельное белье и пропылесосила. Далее следовало убирать спальню Филиппа и Инны. Сначала я подумала дождаться его из Даламана и спросить разрешения, но потом решила, что не обязана никого и ни о чем спрашивать: работа есть работа.

В спальне было чисто, но я заметила, что Инна вывезла абсолютно все. Ничего, кроме волос на подушке, не говорило о том, что она вообще здесь жила. Вещей у Филиппа было очень мало, все они лежали в чемодане. В корзине с грязным бельем находились только трусы и носки, что неудивительно, он почти всегда ходил в одном и том же: растянутой футболке в пятнах и штанах от пижамы – все это лежало на полу в ванной. Я подумала, не стоит ли мне постирать, но потом решила этого не делать. Вдруг чистая одежда вспугнет его муз, у него случится творческий застой, и мне за это влетит.

Я наклонилась, подняла вещи, чтобы аккуратно их сложить, но в какой-то момент, не знаю почему, прижала футболку к носу и глубоко вдохнула. Запах Филиппа мне очень понравился. Я недавно читала: ученые установили, что люди неосознанно выбирают себе вторую половину в том числе по запаху. Если партнерам нравится естественный запах друг друга, то значит, они могут создать пару, а если нет, то отношений быть не может. В статье даже говорилось об эксперименте с футболками. Нескольких мужчин попросили два дня ходить в одной и той же футболке, которые потом дали понюхать женщинам. Оказалось, что те футболки, которые пахли для женщин наиболее приятно, носили парни, обладавшие лучшей для них генной совместимостью.

Я поспешно отшвырнула футболку Филиппа, но испугалась вовсе не того, что нюхаю чужие вещи, а того, что этим странным поступком признаю, что он мне нравится, и запах его тоже. До меня вдруг дошло, что, кажется, я неравнодушна к Филиппу – как иначе объяснить это тепло, которое разлилось внутри меня, когда я вдохнула аромат его заляпанной футболки.

Я быстро, как смогла, закончила уборку, поменяла постель и спустилась на первый этаж. Запихала наволочки и простыни в машинку и запустила стирку, а затем ушла к себе. Мне срочно требовалось проанализировать все то, что я испытала, потому что если я начинала влюбляться, то с этим срочно надо было что-то делать.

Я сварила себе кофе, вышла в сад, села в раскладное кресло для пикника, которое недавно нашла под кроватью, и стала усиленно думать. Филипп мне определенно нравился. Он был приятным человеком, заботливым отцом, судя по всему, талантливым автором, а что еще? Могла ли я испытывать к нему влечение именно как к мужчине? Он был растяпой – я таких не любила, не был красавцем, особенно если сравнивать с Мартином, был оторван от жизни и – судя по тому, что женился на Инне, – плохо разбирался в женщинах. Тогда что же произошло в ванной? С чего мне вдруг пришло в голову нюхать его футболку? В итоге я пришла к выводу, что он был одним из немногих, кто относился ко мне с уважением и симпатией, а к таким я немедленно начинаю тянуться. Яркими примерами тому являлись мои новые друзья. Шарлоттой, Зейнеп и даже Айрин я увлеклась исключительно потому, что они проявили ко мне интерес. Мне нравился ход моих мыслей. Кажется, мое сердце находилось под контролем, и можно было выдохнуть.

Филипп отсутствовал почти весь день. Как позже выяснилось, вместо Даламана Инна случайно купила билеты из Анталии, и им пришлось срочно ехать туда. На рейс она в итоге опоздала, и они ждали следующего. Я остаток дня ничего не делала и лишь немного присматривала за Алисой. Мне было интересно: кто-нибудь из ее родителей вспомнит, что она вообще-то тут одна? Меня с ней, конечно, попросили посидеть, но часик-другой, а в итоге под моим присмотром она провела весь день. Хотя беспокоила меня сегодня не Алиса, а Гектор. Он словно сошел с ума: скулил, валялся, рыл землю, заползал под стол. Я решила, что, наверное, пулевое ранение на него так повлияло, и даже раздумывала, не съездить ли с ним к доктору. Но в итоге решила подождать.

Ближе к трем мне позвонила Зейнеп.

– Вария, ты сейчас будешь в шоке! Я такое узнала! – Она тараторила так быстро, что я понимала ее через слово.

– Зейнеп, помедленнее, что ты узнала?

– Айрин! Она еще в Турции! Я, как и обещала, отправила ее фото в чат сотрудников гостиничного бизнеса, и несколько человек подтвердили, что видели ее!

– Что? Где?

– Один менеджер из Алании написал, что она снимала у них виллу на сутки. Затем еще один, тоже из Алании, сказал, что у них она останавливалась в бунгало и платила наличкой. Затем еще два человека говорили, что девушка с идеальным английским, похожая на Айрин, арендовала у них тоже дома в Каше.

– Что значит – похожая? Ее трудно перепутать. – Я помнила, что Айрин всегда была в центре внимания, где бы ни оказалась.

– Двое последних сказали, что она блондинка с короткой стрижкой. – Зейнеп перешла на шепот. – Она заселяется с икаметом.

– С чем? – Я впервые слышала это слово.

– Карточка временного вида на жительство, у нас она называется «икамет».

– По ней можно выехать за границу? – Если да, то Айрин могла уже покинуть страну.

– Нет, на границе обязательно нужен паспорт.

Мне стало легче.

– Значит, она подстриглась и покрасила волосы, чтобы быть неузнаваемой!

– И купила поддельный икамет. Она живет везде не дольше суток, – заключила моя подруга.

– Значит, она в панике и понимает, что ее ищут. Человек в панике совершает ошибки и рано или поздно оступится.

– Я направила тем менеджерам личные сообщения и попросила написать, под какими именами она останавливалась.

– Отлично! Сообщи мне сразу, как только что-то узнаешь!

– Обязательно! Мы ее поймаем, вот увидишь!

– Зейнеп, а не надо ли нам сообщить об этом полиции? – Я вспомнила, что обещала инспектору Айтекину докладывать любую информацию.

– Ну, а что ты им скажешь? Еще всплывет, что у сотрудников турецких отелей есть чат, где обсуждают постояльцев, начнется скандал. Давай так: как узнаем, где она, так сообщим!

– Хорошо. Спасибо большое. Ты подняла мне настроение.

– Всегда рада помочь. Я побежала. К нам приехали три автобуса с китайскими туристами, столько дел! – Она отключилась.

Все-таки Айрин еще находилась в Турции. Я изучила карту, она путешествовала вдоль южного побережья. Наверное, Синан был прав и Айрин искала возможность сбежать отсюда по воде, и если это так, то рано или поздно она это сделает.

Алиса прервала ход моих мыслей:

– Варвара, с Гектором что-то случилось, посмотри на него.

Я вышла в сад. Пес был словно в прострации и не двигался.

– Смотри! – Моя маленькая подружка кинула Гектору его любимый мяч, но пес не отреагировал. Такого прежде не было. – Заболел, как думаешь? Я бы спросила у призраков, но они куда-то подевались.

– Я позвоню его доктору, поговорю с ним.

Не успела я достать телефон, как у дома остановилась машина. Приехал Филипп, он был злым и нервным. Скорее всего, перед тем как улететь, Инна устроила ему еще одну истерику.

– Варя, как вы смотрите на то, что мы сегодня где-нибудь поужинаем? Вы, я, Алиса и ваш пес.

Внутри меня снова возникло волнение. Я присмотрелась к Филиппу, он определенно не привлекал меня как мужчина.

– Давайте, куда вы хотите?

– Инна все собиралась сходить в какой-то «Ше Ла Ви». Сказала, что у них тут самый высокий рейтинг. – Он подошел к Алисе, поднял ее и поцеловал.

– Папочка, а разве ты не будешь писать? – Она обняла его руками и крепко прижалась к щеке.

– Сегодня я не способен писать, у меня другое настроение. Захотелось немного выпить. – Он опустил дочь на землю.

– А тебе не будет потом плохо, как тогда, на даче?

Филипп поморщился, видимо, та попойка надолго ему запомнилась.

– Ты права, действительно не стоит. Выезжаем в восемь, – сообщил он и ушел к себе, не дождавшись моего ответа.

Я решила, что на этом ужине буду внимательно следить за ним и за собой, чтобы наверняка убедиться, что я к нему равнодушна.

Ресторан оказался в самом деле очень приятным местом, с одним нюансом: там не продавали алкоголь. Филипп все же решил выпить, но официант с повадками, напоминающими Чеширского кота, с татуировками на русском языке, грустно покачал головой и сказал, что выпить мы можем все что угодно, но не алкоголь.

Филипп был все время немного растерян, если верить дочери, он все еще находился в фазе творчества и никак не мог определиться с выбором.

– Какие-то блюда все мне незнакомые. Ты сможешь мне что-то заказать? – обратился он ко мне.

– Я? Могу. Что ты любишь?

– Закажи ему курицу, он ее всегда ест. – Алиса изучала меню, которое скорее напоминало глянцевый журнал. – А я буду круассан с сыром халуми. Вы знаете, как круассан по-турецки? Крувасан! – Она засмеялась.

Официант принял заказ.

– Инна вернется сразу, как только отснимется. Пока неизвестно, сколько будут длиться съемки, но думаю, что недолго, ведь у нее не главная роль. – Он говорил это как будто самому себе.

– Папочка, конечно, она вернется, мы даже соскучиться не успеем.

В ресторан вошла большая черная собака неизвестной мне породы, обнюхала всех посетителей и улеглась в центре зала. Алиса, не спрашивая разрешения, подошла к ней и стала гладить по огромной голове, что-то приговаривая.

– Мы поругались очень сильно. – Филиппу с трудом давались разговоры на личные темы.

– Почему? Мне показалось, ты был рад тому, что она получила роль. – Я наблюдала за ним и за своим отношением к нему, пока все было ровно.

– Я рад, но всю дорогу она строила планы на жизнь после того, как фильм выйдет, и ни слова не сказала ни про меня, ни про Алису. Я, возможно, повел себя как плохой муж, но я сказал, что она эгоистка. – Он отпил комбучи, которую вместо вина предложил официант. – Что это за гадость?

– Думаю, ее скоро отпустит. А еще она такая истеричка… – Я сделала паузу, но он согласно кивнул, и я продолжила: – И, как только ее снова накроет, она тут же вам позвонит. – Я хотела добавить, что вообще-то это нездоровые отношения, но не стала.

– Тут ты права, но надеюсь, обойдется без истерик.

Принесли заказ, я позвала Алису, но, прежде чем приступить к ужину, Филипп отвел ее помыть руки. Я снова обратила внимание на то, что он был идеальным отцом.

– Что-то эта собака тоже нервничает, – заметила Алиса, вернувшись из туалета.

– Как ты это поняла? По-моему, она очень спокойная. – Я оглянулась: пес мирно лежал, положив тяжелую голову на скрещенные лапы.

– Он трясется, как и Гектор. Я хотела с ним поговорить, но ничего не поняла, он знает только турецкий. – Она начала жевать круассан.

– Алиса постоянно разговаривает со всеми животными. Инне это не нравится, поэтому я попросил Алису в ее присутствии не вести диалогов ни с кошками, ни с собаками. – Филипп погладил дочь по голове.

– Ну и ладно. Кошки и собаки тоже Инну вообще-то не любят. – Алиса говорила с набитым ртом.

– Ешь молча! – скомандовал отец.

Я, как и обещала себе, внимательно следила за Филиппом. В ресторане он выглядел как нормальный человек: не прерывал разговор, не наговаривал в диктофон и в целом был очень приятным. Его внимание распространялось в том числе и на меня: когда у меня упала вилка, он ее поднял и попросил Чеширского кота поменять ее, затем, когда я выходила в туалет, он взял на себя смелость заказать кофе и чизкейки, сам оплатил счет, опять не взяв с меня денег, а напоследок оставил официанту большие, на мой взгляд, чаевые. Какой вывод я могла сделать из этого вечера? Филипп был внимательным, щедрым, воспитанным. Ну допустим, думала я, а каково мое отношение к нему, не выходит ли оно за рамки обычной дружбы? Кажется, не выходит…

Мы прогулялись по набережной до стоянки такси и поехали домой. Алиса была счастливой и расслабленной, без Инны она перестала нервничать и контролировать себя. Она постоянно обнимала Филиппа, целовала его, снимала с его куртки катышки. При Инне она себя так не вела.

Мы вышли из такси и разошлись по своим домам. Гектор продолжал вести себя странно, и я решила, что, возможно, он заскучал по Шарлотте. Я слышала, что с собаками подобное случается. Чтобы успокоить его, я поставила ему его любимую пластинку Джули Лондон, Гектор забрался ко мне на диван и закрыл глаза, но его по-прежнему трясло мелкой дрожью. Я подумала, что если до завтра это не пройдет, то точно отведу его к доктору.

Спать я пошла примерно в одиннадцать и довольно быстро уснула.

Проснулась я от жуткого лая. Пес буквально сходил с ума. На часах было два ночи, я встала, но тут же едва не упала: пол как будто уходил из-под ног. Я подумала, что теряю сознание, но это было не так. Гектор тянул меня за край пижамы и рычал. Под моими ногами прокатилась волна, и в доме все задрожало. Я моментально проснулась. Это было землетрясение! Схватив с тумбочки телефон, я побежала за Гектором на улицу, за моей спиной с грохотом упал шкаф с пластинками. На улице орали сирены машин, деревья тряслись, отчего с веток с глухим звуком в траву падали апельсины. Я раскинула руки в стороны, чтобы сохранять равновесие. Волны то и дело проходили под ногами. Свет на вилле не горел: Филипп и Алиса спали. Я стала стучать в дверь виллы – при Шарлотте она никогда не запиралась, но новые жильцы, видимо, все же закрылись. Я принялась кричать. Дрожь земли прекратилась, но толчки могли повториться. Я стучала в окна, Гектор лаял. Наконец на втором этаже загорелся свет. В эту минуту земля снова задрожала, и на этот раз сильнее, чем минуту назад! Дверь наконец-то открылась, Филипп выбежал на улицу, на руках у него была Алиса, она плакала.

– Это землетрясение? – Он был испуган и говорил очень громко.

– Да! Отойдите от дома! – закричала я.

Толчки прекратились, но я все еще стояла, широко расставив ноги. Гектор носился между нами, обнюхивая всех, словно убеждаясь, что мы не пострадали. Филипп босиком стоял на холодной земле, прижимая дочь к себе. Одет он был в ту самую футболку и штаны от пижамы.

– Варя, я так испугалась! Я залезла под стол! Я слышала, как ты кричала! – Алиса протянула ко мне руки и обняла.

Мы стояли в центре сада, усыпанного апельсинами. Толчки не повторялись. На улице было шумно: люди выбежали из своих домов и громко кричали.

– Меня разбудил ваш стук в окно и лай собаки. Не понимаю, как я мог не проснуться от толчков. Вы знаете, что моя кровать уехала в центр спальни? – Филипп был испуган, как и все мы.

– Меня разбудил Гектор. Он начал лаять за несколько секунд до первого толчка. – Я наклонилась и погладила пса за ухом. Впервые за день он не дрожал, и я подумала, что это хороший знак.

– Что нам делать? Где мы теперь будем спать? – Алиса испуганно смотрела на дом. – Вдруг земля снова будет трястись и на нас упадет крыша!

– В доме сейчас точно небезопасно. – Филипп наконец опустил ее на землю. Девочка тоже была босиком.

– Думаю, остаток этой ночи мы проведем на улице. Надо бы утеплиться, а то прохладно, – заметила я, глядя на их босые ноги.

– Мы живы, это главное. Давайте устроимся в саду и дождемся утра? – Филипп стал осматриваться в поисках подходящего места вдали от дома.

– Можем вытащить матрас и лечь вон там! – Алиса указала на место, где обычно загорала Шарлотта.

– Это отличная идея, – похвалил ее Филипп. – Что думаешь? – Он смотрел на меня.

– Думаю, ничего лучше мы не придумаем. Предлагаю вытащить мой матрас. Идти на второй этаж виллы опасно, могут начаться толчки, – предложила я.

Мы оставили Алису и Гектора в центре сада, а сами вошли в мой дом. Внутри был беспорядок, на полу валялась посуда, пластинки и книги, но стены и окна на первый взгляд не пострадали. Мы подняли матрас и понесли на улицу.

– Спасибо вам большое, Варвара, если бы не вы, мы бы, возможно, погибли.

– Вы бы не погибли. Судя по всему, трясло не так сильно, как могло бы, дома устояли.

Мы шли по саду, Алиса громко командовала: «Левее! Правее! Прямо!»

На участке, который, по всеобщему мнению, находился далеко от стен дома, мы положили матрас. На улице пахло дымом: люди зажгли костры, возвращаться в дома никто не собирался. Я вновь заглянула в свою спальню, расстелила одеяло, бросила на него подушки, плед, достала из комода носки и тоже бросила в кучу, затем собрала этот скарб и вышла в сад. Алиса, Филипп и Гектор сидели на матрасе, как на спасательном плоту, и махали мне. Места было максимум для двоих, поэтому легли мы достаточно плотно. С одного края лежал Филипп, затем Алиса, потом я и Гектор – с другого. Небо было ясным и звездным. Алиса обняла меня сзади и сказала:

– Хорошо, что Инна улетела, она бы на матрас уже не влезла.

– Спасибо Варе за то, что она спасла нас. – Филипп протянул руку под одеялом и погладил меня по плечу.

В эту минуту сомнений в том, что он мне нравится, у меня не было.

Дорогой дневник, иногда мне кажется, что моя мать права: переселение душ и правда существует, а я именно та из них, которая много жизней ничего не делала, плыла по течению, и в этой реинкарнации с меня вдруг решили спросить за все предыдущие. Иначе я не могу объяснить все происходящее со мной за последние месяцы.

Проснувшись утром на матрасе после землетрясения, я спросила у неба, под которым провела ночь: «Что у нас сегодня в программе? Цунами? Метеорит? НЛО? А может, ограбление банка?»

После всего, что случилось, я так и не смогла уснуть. Алиса, Филипп и Гектор мирно спали, а я смотрела на звезды и вела диалог сама с собой. В частности, я рассуждала о том, не начала ли я влюбляться в Филиппа и если да, то почему? Он был совершено не тем мужчиной, которые мне нравились. Может, богатая личная жизнь – это не про меня, но я точно знала, что дезориентированные растяпы – не мой типаж. Филипп был воплощением растерянности и отрешенности. Когда мы с Павликом только начали встречаться, первым делом купили робот-пылесос. Продавец сказал, что выбранная нами модель неплохая, но у нее нет системы построения карты помещения с последующим запоминанием. Каждый раз, когда наш Коля выезжал на уборку, комната, которую он до этого пылесосил уже не один десяток раз, была для него новой зоной. И вот Филипп почему-то у меня ассоциировался с нашим пылесосом Колей. Когда утром он выходил в сад, я видела, что он с трудом вспоминает, где калитка, а где мой дом. Во время творческого процесса он был настолько погружен в свои мысли, что окружающий мир мало его интересовал. Его лидаром[1] была Алиса, которая прекрасно понимала, с кем она живет, и помогала блаженному отцу-писателю выстраивать быт. Видя все это, могла ли я в него влюбиться? Или же это была просто симпатия? В конце концов, когда Филипп искал свои очки, которые висели у него на воротнике футболки, он был очень милым. Я не видела ничего плохого в том, что он мне нравится, главное – не влюбиться в него по-настоящему, тогда точно случится катастрофа. Я только-только выплыла из одной пучины, в которой едва не сгинула, и категорически не хотела прыгать в новую.

Ночью было холодно, Алиса все время ко мне прижималась, а рука Филиппа то и дело оказывалась на мне. Отец инстинктивно пытался накрыть ею дочь, но за компанию в его объятия попадала и я. Каждый раз, когда его пальцы касались моего плеча, я вздрагивала и сбрасывала его руку. Он спал так крепко, что ни разу не проснулся. Мне, к слову, холодно не было. Гектор, который по привычке растянулся вдоль моего бока, грел как печка, я даже немного вспотела. Заснула я, только когда небо стало серым, перед самым рассветом.

Примерно в восемь меня разбудила Алиса:

– Варя, как ты думаешь, а в туалет я могу сходить?

Она сидела на матрасе и терла глаза. Гектор уже ходил по саду в поисках своего мяча.

– Думаю, да, я бы тоже сходила. Пойдем рискнем, надеюсь, крыша на нас не упадет. – Я сбросила одеяло и встала на прохладную траву.

– Мои друзья-призраки сказали, что трясти больше не будет, и Гектор ведет себя как обычно. – Она потянулась.

– Призраки опять приходили?

– Да, пришли спросить, как у меня дела, а еще извинились, что не сказали про землетрясение. Он, вообще-то, тоже их видит. – Она кивнула на пса.

В доме Шарлотты царил бардак, но трещин на стенах не оказалось, и в целом вилла выглядела так, словно пережила не землетрясение, а лишь мальчишник немецких туристов. Мы сходили в туалет, умылись и снова вышли в сад. Филипп проснулся и смотрел по сторонам, словно не понимал, где он.

– Ну и ночь у нас была! Дом в порядке? – Он одной рукой тер глаза, другой обшаривал пространство вокруг себя, пытаясь отыскать очки.

– В доме попадали картины и вазы, а все остальное на месте. – Алиса подошла к нему и громко поцеловала в лоб. – Вот что я нашла на полу. – Она протянула отцу очки, он обрадовался и тут же нацепил их на нос.

– Значит, нам всем надо позавтракать и начать уборку. Что скажете?

– Я сделаю сэндвичи, Варвара сварит кофе, а ты иди умывайся.

Алиса побежала к дому. Я заметила, что в отсутствие Инны она стала хозяйкой и решала много бытовых вопросов.

– Варвара, ты повела себя как настоящая героиня, без тебя мы бы не справились. – Он встал и зачем-то начал заправлять постель, на которой мы все только что спали.

– Не стоит благодарности. Всегда рада помочь, хотя надеюсь, больше моя помощь не понадобится, по крайней мере в вопросах спасения от землетрясения.

Я смотрела на этого растяпу и думала, что, наверное, я очень мнительная, раз решила, что могу в него влюбиться. Филипп в эту минуту выглядел как ребенок. Он растерянно смотрел по сторонам, приглаживал волосы, искал обувь, поправлял подушку, начинал что-то говорить, но не заканчивал… Словом, жалкое зрелище. Мне захотелось взять его за руку, отвести в дом и усадить за стол. Но тут открылось окно, оттуда выглянула Алиса, которая уже успела переодеться в блузу с кружевным воротником, поверх которой был надет передник.

– Папа, сейчас тебе надо пойти почистить зубы, потом в душ, а затем мы будем завтракать, – проговорила она голосом воспитателя в детском саду. – Варвара, вари скорее кофе!

Окно закрылось. Филипп, получивший алгоритм действий, встал и молча ушел в дом, я отправилась следом готовить кофе.

После завтрака мы решили заняться уборкой. К этому моменту новость о землетрясении облетела мир, и я с удивлением обнаружила, что небезразлична огромному количеству людей. Сначала позвонила Зейнеп, которая в панике тараторила то на турецком, то на английском, но когда поняла, что со мной все в порядке, успокоилась и попрощалась, так как ей нужно было обзвонить еще добрую половину ее родного города. Затем отметился Мартин, он был взволнован и говорил очень официально:

– Ты не пострадала? Дом не пострадал? Тебе нужна какая-то помощь?

Я на все ответила отрицательно. Мы расстались на том, что, если мне что-то понадобится, я обязательно ему позвоню. Затем позвонила Шарлотта.

– Варри, представляешь, мне позвонила моя дочь! Она так испугалась за меня, что тут же забыла обиды и позвонила. Представляешь? Бьянка думала, что я в Фетхие! Испугалась, что я могла погибнуть! Это так приятно!

– Шарлотта, я очень рада! Значит, вы помирились?

– Еще как помирились! Мы договорились весной провести вместе отпуск, правда, не решили где. В Турцию она ехать категорически отказывается.

– А ты не хочешь спросить, как я? – перебила я ее.

– Ой, прости, как ты? Ты не пострадала?

– Нет, не пострадала, и дом, если тебе интересно, тоже. – Я сидела в гостиной домика, где жила, смотрела по сторонам и думала, с чего начать уборку.

– Конечно, дом не пострадал. И твой, и мой дом строили специально обученные люди, он сейсмоустойчив, его проверяли специальным оборудованием. Если в Фетхие и есть безопасные места во время землетрясения, то это дома Шарлотты Эванс! – Она говорила так уверенно, что я подумала: что, если случится новое землетрясение, я не выйду из дома.

Два часа я расставляла книги, убирала осколки, развешивала картины. Из того, что мне было дорого, пострадал только проигрыватель виниловых пластинок: при падении он разлетелся на три части и ремонту не подлежал. Матрас и одеяла я тоже отнесла в дом сама: лишний раз беспокоить Филиппа не хотелось. После того как в моем жилище снова восстановился порядок, я пошла убирать виллу, но, к моему удивлению, там уже тоже ничего не напоминало о землетрясении. Папа и дочь выбросили битую посуду, вернули на место картины и уцелевшие статуэтки.

– Варвара, смотри, у нас снова красиво! – Алиса обвела комнату руками. – Мы с папой все убрали, и теперь дом снова выглядит как прежде!

– Получается, я зря пришла? Думала, тут все еще беспорядок…

– Вовсе нет, давайте сходим прогуляемся, надо же узнать, что там в городе, может, кому-то нужна наша помощь! – Филипп спускался по лестнице в своем любимом спортивном костюме.

– Точно! – Алиса подскочила с места. – Подождите меня, мне нужно переодеться. – Девочка мигом умчалась наверх, для того чтобы в третий раз за день поменять одежду.

– Кажется, у вашей дочери одежды больше, чем у хозяйки этого дома, а она та еще шмоточница. – Я села за стол на кухне и налила себе холодный чай.

– Когда мы ее взяли из приюта… – Он на минуту задумался. – Уже даже не верится, что Алисы с нами не было в первые годы ее жизни, кажется, что она с нами всегда. Так вот, когда мы ее взяли, у нее было так мало вещей… буквально одно платье, пара футболок, какой-то свитер и джинсы. – Он тоже налил себе холодный чай, выпил и поморщился. – Мы повели девочку в торговый центр, чтобы она выбрала все что захочет. Она была равнодушна к игрушкам, аттракционам, зато в магазинах одежды ее глаза горели так ярко! Она была в таком восторге от манекенов! Мы тогда скупили все!

Я поняла, что впервые разговариваю с Филиппом о том, как в их жизни появилась Алиса.

– И с тех пор регулярно пополняете запасы одежды?

– О да, на это уходит ощутимая часть нашего дохода, но мы не против! – Он улыбнулся.

На лестнице появилась Алиса. Она была в джинсовом комбинезоне, на голове косынка, на ногах резиновые сапожки.

– Я почти готова, осталось собрать корзинку со сладостями! – Сбежав по лестнице, она открыла шкаф, достала оттуда плетеную корзину, в которую Шарлотта обычно собирала апельсины, и начала складывать туда упаковки печенья, конфеты, фрукты. – Все, я готова! – Девочка уже стояла у дверей.

Людей на улицах было больше обычного, жители громко обсуждали события прошлой ночи. Разрушений мы не видели, хотя кое-где заметили трещины в асфальте. Алиса шла впереди и раздавала прохожим сладости, говорила что-то на своем плохом английском, кого-то обнимала, кому-то махала ручкой. Через пять минут корзина опустела.

– Папочка, может, зайдем в магазин и купим еще сладостей? Посмотри, как люди радуются! – Алиса замахала группе пожилых женщин в платках, которые держали в руках ее угощения.

– Конечно, как скажешь. Твоим подаркам и правда все рады. – Он поправил ее косынку и взял пустую корзину.

– Кстати, папочка, а Инна звонила? – Алиса резко развернулась к нему.

– Звонила, очень переживала, хотела приехать, но я ее успокоил, сказал, что мы в порядке. – Заверение прозвучало не очень убедительно.

– Она, наверное, с ума сошла от переживаний! – Алиса шла впереди нас, рядом с ней вышагивал Гектор. – А когда она звонила? Что-то я не слышала.

– Когда ты убегала переодеваться, я не стал тебя звать.

Филипп посмотрел на меня виновато. Я видела, как ему неприятно врать дочери. Чтобы как-то его поддержать, я хотела сказать, что мне, например, не позвонила родная мать, но не стала.

Мы шли в супермаркет за очередной порцией конфет, когда зазвонил мой телефон – это была Зейнеп. Я отстала от своей компании и ответила.

– Вария, Айрин в Алании! – закричала она в трубку.

– Ты уверена? Откуда информация? – Я застыла, не в силах поверить тому, что слышала.

– Абсолютно. Менеджер одного отеля, который в том чате – ну, ты поняла, – написал мне сегодня, что у них поселилась молодая блондинка. Сняла люкс, рассчиталась наличными. – Зейнеп перешла на шепот. – Она вела себя подозрительно, и он слышал, как она говорит на русском.

– Это точно она! – Меня начало трясти.

– Я попросила его, если получится, прислать мне фото с камер видеонаблюдения, чтобы точно убедиться, что это она. Сейчас я тебе перешлю.

Я услышала, как параллельно с разговором телефон издал короткий сигнал – это пришло сообщение от Зейнеп. На черно-белом размытом снимке была девушка в больших черных очках. Я почти не сомневалась, что это Айрин. Короткая стрижка ей очень шла. Я снова прижала телефон к уху.

– Что нам делать? Надо звонить в полицию? – Я замахала Филиппу, чтобы шли в магазин без меня.

– Конечно! Сейчас я пришлю тебе название отеля! Вария, сегодня эту преступницу поймают, и ты будешь свободна! – Она ликовала, а мне стало и страшно, и легко одновременно. Одна из самых странных историй в моей жизни подходила к концу.

– Я должна позвонить инспектору Айтекину. – Я помнила про нашу договоренность.

– Только, умоляю, не говори ему, откуда информация, не хотелось бы скандала.

Я пообещала не выдавать ни ее, ни менеджера того отеля, где жила Айрин. Мы попрощались, договорившись созвониться позже. Я быстрым шагом зашла в магазин, у прилавков с выпечкой нашла Филиппа и Алису и объяснила, что мне надо срочно идти. На выходе позвала Гектора, который лежал у рядов с тележками, и мы отправились в сторону моря. Солнце клонилось к горизонту, и я решила, что если сегодня Айрин арестуют, то завтра я обязательно скажу за это спасибо мирозданию. Глубоко вдохнув, я набрала инспектора, он ответил после первого гудка. Я рассказала ему все, что знала, прочитала название отеля из сообщения Зейнеп, переслала ему фотографию и категорически отказалась признаваться, откуда у меня сведения.

– Вы уверены, что это она? – Он был максимально собран и говорил короткими фразами.

– Абсолютно, – заверила я, хотя тут же засомневалась в этом.

– В таком случае я свяжусь с коллегами в Алании. Ждите моего звонка.

Я села на ржавый лежак на берегу, обняла Гектора и постаралась успокоиться, меня била мелкая дрожь, как будто я замерзла. Если Зейнеп окажется права, то, возможно, уже завтра мне разрешат выехать из страны. Я посмотрела вокруг себя и подумала, что, кажется, не очень-то и хочу уезжать отсюда, но с другой стороны – я была счастлива, что наконец-то в этой истории окажется поставлена точка, я перестану быть частью преступления, которого не совершала. Радовалась ли я тому, что Айрин отправят за решетку? Нет, мне почему-то было ее жаль. Солнце скрылось за морем, на пляже стало прохладно. Я встала с лежака и пошла домой, Гектор бежал впереди, даже не подозревая, что, вероятнее всего, скоро мы с ним расстанемся.

Весь вечер я просидела в доме, не выходила в сад, чтобы случайно не столкнуться с Филиппом и Алисой. Они вернулись домой сразу после заката, звали меня выпить кофе, но я отказалась в ожидании очень важного звонка. В восемь вечера у дома остановилась машина, в ворота стали громко стучать – я знала, что это ко мне, и побежала открывать. Инспектор Айтекин заорал на меня сразу, как только калитка открылась.

– Ты это специально сделала? Ты что, решила меня подставить? – Он вошел в сад и кричал так, что, кажется, слышала вся улица.

– Я не понимаю, о чем вы… – Я пыталась вклиниться в его рев.

– Это была не она! – Он так закричал, что мне стало страшно. – Это была не она! Это туристка из Москвы! Вы понимаете? Полиция Алании арестовала совершенно невиновного человека!

Я была в таком ужасе от услышанного, что не знала, что сказать.

– Они скрутили ее на глазах у всего отеля, вы понимаете меня? – Он наклонился ко мне так близко, что я чувствовала запах сигарет из его рта.

– Я не знала, я думала… – Я блеяла, как овца, и не могла закончить фразу, потому что сказать мне было нечего.

– Вы хотите, чтобы я вас арестовал? Вы хотите за решетку? А может, это ваш с ней план? Что молчите?

Мне было так страшно, что я неожиданно для себя разрыдалась. У меня буквально началась истерика, наверное, в эту минуту я сделалась похожа на Инну.

На крики из дома выбежали Алиса и Филипп. Девочка, не разбираясь в причинах моего состояния, бросилась меня успокаивать.

– Что тут произошло? – Голос Филиппа был очень строгим.

– Вы кто? – Синан разозлился настолько, что вот-вот мог сорваться на грубость.

– Я друг Варвары. А вы кто? – Он смотрел то на меня, то на полицейского. Только тут я поняла, что Синан в гражданской одежде, и Филипп даже не знает, с кем говорит.

– Я старший инспектор жандармерии Фетхие Синан Айтекин, и сейчас я арестую вашу подругу за ложный донос!

Я слышала их голоса будто издали, они звучали в моей голове гулким эхом, в ушах слышался свист, я почувствовала, что теряю сознание.

– Воды, дайте мне воды, – попросила я и упала на колени.

Алиса обхватила мое лицо руками и закричала:

– Дыши! Дыши!

Что происходило дальше, я не помню, но снова контролировать себя я смогла лишь спустя какое-то время. Я уже находилась в беседке. Сознание мое меня не покидало, но я совершенно точно понимала, что пережила очередной приступ паники, и теперь голова моя раскалывалась от боли.

– Как вы себя чувствуете? – Инспектор Айтекин сидел напротив, в руках у него был стакан с водой, который он протягивал мне.

– Кажется, мне лучше, спасибо. Давайте посидим еще немного, и я буду готова поехать с вами. – Меня начинало тошнить, как всегда после подобных приступов, и я боялась, что не смогу дойти до машины.

– Не нужно, вы хотели сделать как лучше. – Он говорил уже мягче и спокойнее. Видимо, мой припадок прилично его испугал.

Филипп и Алиса вообще ничего не понимали, но вопросов не задавали.

– Я действительно хотела, чтобы ее арестовали. Я хотела сделать как лучше. – Я говорила полушепотом.

– Я поеду, приходите в себя. Извините, если я… – Он начал подбирать слова, но я замахала рукой, давая ему понять, что не виню его ни в чем. – Я позвоню вам завтра. – Он вышел из беседки и скрылся в темноте сада.

– Варя, тебе нужны сладкий чай и конфеты! Я сейчас принесу. – Девочка сползла со стула и убежала в дом.

Филипп смотрел на меня испуганно и молчал.

– Простите за все, что вы видели. – Мне было стыдно за свое поведение. Эта семья проводила одну истеричку в Париж, но вместо нее в их жизни появилась новая.

– Не извиняйтесь, этот полицейский вел себя непрофессионально, я думал, он вас ударит. Но я бы не дал вас в обиду, вы не думайте. – Он почему-то начал говорить со мной на «вы».

– Спасибо, я в этом не сомневаюсь. Вы не будете против, если я все расскажу вам завтра? Что-то сегодня я не очень себя чувствую.

Он закивал.

Я, не дожидаясь чая, ушла с Гектором к себе. Он был единственным, кого я была готова сейчас видеть рядом с собой. Эмоциональное состояние мое приближалось к тому, когда меня бросил Павлик, и я знала, что лучшим решением будет сейчас просто побыть одной. Дома я легла на кровать, натянула одеяло на голову и уснула.

Дорогой мой дневник, по-моему, ни от какой депрессии я не излечилась. После всего, что случилось вчера, сегодня я проснулась с четким пониманием того, что вообще-то какой моя жизнь была дерьмовой, такой она и осталась. И все это исцеление – лишь иллюзия. Я тщательнейшим образом все проанализировала и пришла к очень неутешительным для себя выводам. Оказывается, все это время я позволяла себе жить в выдуманном мире, который сама себе навоображала. Я попала в предлагаемые обстоятельства, где меня любили, уважали, с моим мнением считались, дали мне крышу над головой, налили вкусного вина, правильно кормили, дважды занялись со мной сексом – и всё! Этого мне хватило для того, чтобы решить, вот она, моя жизнь, хотя вообще-то, дорогой дневник, все, конечно же, не так. Я по-прежнему брошенка, нелюбимая матерью дочь, да еще и преступница, которую в любой момент могут отправить за решетку. Я абсолютно уверена, что, если бы в мою историю не вмешалась тетя Зейнеп со своим мужем где-то там в верхах, я бы все это время ждала ареста Айрин не на вилле Шарлотты, а в камере. А потом инспектору Айтекину надоело бы ее искать, и он, на радость Камилле, объявил бы меня организатором ограбления и отправил под суд.

Брежу ли я? Возможно, но даже если и так, то при самом лучшем раскладе – когда Айрин поймают, а я становлюсь свободной – мне по-прежнему негде жить, у меня нет работы и моя мать меня не любит. Я не включаю в этот ряд Павлика, потому что считаю, что сердце свое я все же склеила, а это, на минуточку, еще месяц назад было самой большой болью в моей жизни. Тут я молодец, постаралась. Кто бы мог подумать, что время и правда все залечит. Мужчина, из-за которого всего несколько недель назад я собиралась сигануть со скалы в пропасть, теперь не вызывал у меня ровным счетом никаких эмоций.

Словом, утро началось с мрачных мыслей и плохого настроения, вызванного еще и тем, что мне предстояло объясниться с Филиппом и Алисой, которые стали свидетелями моей панической атаки, одной из самых сильных за последнее время. И пусть им было не привыкать к истерикам, все же я не являлась членом их семьи, а значит, как минимум должна была извиниться. Но прежде я решила набрать Зейнеп. Она, судя по пропущенным, звонила до трех часов утра, но я не отвечала, потому что сначала была не в состоянии, а потом спала.

– Вария, альё! Ты меня с ума решила свести? Ты почему не отвечаешь? – Ее голос звучал очень обеспокоенно.

– Ты уже знаешь, что это была не Айрин?

– Конечно, знаю, и все знают. В нашем чате тут же об этом написали, ты не представляешь, как я на себя зла. Прости меня! Это я тебя подставила! – Она искренне раскаивалась.

– Ты не виновата, ты просто хотела помочь. Не ругай себя.

– Ты не перестанешь быть моей подругой? – Она говорила так, словно вот-вот заплачет.

– Ну конечно же нет. Даже и не надейся!

– Я так рада, очень рада! Я всю ночь думала, что тебе сказать, так боялась звонить!

– Я не обиделась. Признаюсь тебе, у меня вообще, кроме тебя, подруг нет. – Это было правдой.

– Что? Мы лучшие подруги? Вот это да! – Она так радовалась, что мое настроение на короткое время улучшилось. – Ты тоже моя лучшая подруга! Но знаешь что? Мы все равно будем искать Айрин. Правда, в чате мне теперь не помогут…

– Твои коллеги злы на тебя?

– Меня удалили из того чата… – Она перевела дыхание. – Ну ничего, зато отвлекаться на него не буду.

– Прости, что принесла столько проблем в твою жизнь! – Я находилась в том настроении, когда готова извиняться перед всеми.

– Не смей извиняться. Мы подруги, а значит, должны принимать друг друга со всеми нашими проблемами! Кстати, у меня хорошие новости. У нашей сети в Гёчеке открывается новый отель. В горах. Я скоро поеду туда обучать персонал!

– Гёчек? Это же совсем рядом! – Я вспомнила, что до соседнего города было двадцать минут езды.

– Именно! Скоро увидимся! Как только мне сообщат, когда я туда еду, я тут же тебе позвоню! Ну все, мне пора бежать. Китайские туристы пришли.

Она отключилась, а я еще раз поблагодарила небо за то, что у меня есть такая подруга. Все же ощущение того, что ты не один в этом мире, сильно облегчает жизнь.

Затем я перевела дыхание и набрала инспектора Айтекина. Разговор с ним получился коротким: он явно был на работе и в окружении коллег. Я еще раз принесла извинения и за то, что подставила его, и за то, что он стал свидетелем моей панической атаки. Он слушал молча, периодически вставляя «тамам». Также я сказала, что готова связаться с той девушкой, которую по ошибке приняла за Айрин, и объясниться перед ней, но он сказал, что этого делать не стоит. Конфликт окончен, ей принесли извинения, и, кажется, она вошла в положение. Мне стало легче: значит, все же ситуация была не такой страшной, как рисовал мой мозг.

Затем я отправилась в дом, чтобы извиниться перед Алисой и Филиппом. Они уже не спали: из открытого окна доносилась музыка, девочка громко пела песни неизвестной мне певицы.

Я вошла в дом. Прежде в нем всегда была тишина, но в этот раз все оказалось по-другому: Алиса прыгала перед телевизором, пытаясь повторить танцы какой-то корейской группы, одета она была точь-в-точь как участницы коллектива – пышная юбка из тюля, топ и джинсовка. Рядом вилял хвостом Гектор.

– Варя! Привет! Я тебя разбудила? – Вспотевшая от танцев Алиса убавила звук.

– Привет, нет, но я удивлена: не думала, что вы любите музыку. – Я села в кресло и огляделась. Филиппа нигде не было, на столе ничего не стояло – значит, они еще не завтракали.

– Папа снова нормальный. – Она подбежала ко мне и прошептала на ухо: – Он дописал свою пьесу! – Затем отбежала в центр комнаты и затанцевала, в точности повторяя движения певиц в клипе. Видимо, для девочки это действительно был праздник. Она впервые выглядела как ребенок, который просто дурачится.

– Варвара, а вот и вы! – Филипп спускался по лестнице.

Даже если бы Алиса меня не предупредила, я бы по внешнему виду ее отца поняла, что пьеса окончена. Впервые мой сосед выглядел свежо, опрятно, гладко выбритым, без очков, на нем были джинсы и свободная рубашка. От растяпы в грязной футболке не осталось и следа.

– Алиса сообщила новости?

– Сообщила. Поздравляю. Как пьеса? – Я старалась сильно не пялиться, но у меня не получалось.

– Надеюсь, все нормально. Я отправил своему другу, он режиссер. Обещал скоро ответить и сказать свое мнение. Очень хочется есть, давайте куда-нибудь сходим? Я приглашаю!

Глядя на то, какой он нарядный, я тоже захотела принарядиться. Я сказала, что через пять минут буду готова, и помчалась к себе. Поскольку за последние дни большая часть «шестой вешалки» Шарлотты перекочевала ко мне, то дефицита в одежде я не испытывала, хоть и старалась не наглеть и надевала одежду подруги только в случае необходимости. Сейчас был именно тот случай. Для праздничного завтрака я выбрала бежевое платье и джинсовую куртку – в ней я когда-то убегала от Эйно. Переодевшись, я вышла в сад. Навстречу мне выбежала Алиса.

– Варвара, где будем завтракать? – Она тоже переоделась и теперь была в ярких лосинах и огромном худи.

– Я знаю, куда пойдем! – Из дома вышел Филипп. С небрежной укладкой, в темных очках, он выглядел так, словно сошел с яхты, пришвартованной у берегов Фетхие. Алиса заметила, как я удивилась таким метаморфозам, подняла брови и заулыбалась, давая понять, что она меня предупреждала. – Я изучил рейтинг ресторанов, находящихся недалеко от нашего дома, пишут, что самые вкусные завтраки в ресторане «Чечек».

Человек, который до этого держал меню вверх ногами, пытаясь понять, что там написано, изучал рейтинги заведений. Ущипните меня, я сплю.

Кафешка оказалась обычной забегаловкой с пыльными столами. Мы оказались единственными посетителями. Официантка выглядела замученной. Я хотела предложить перейти куда-то в другое место, но Филипп был настроен решительно и заказал всем турецкий завтрак. Девушка записала что-то в блокнотике, затем засунула его в грязный карман передника и ушла. Со стороны кухни послышались громкие звуки: начали готовить наш завтрак. Я решила воспользоваться временем и извиниться перед всеми за вчерашнее.

– Филипп, Алиса, я хотела бы попросить прощения за то, что вчера вы стали свидетелями моих разборок с полицией и последовавшей за этим истерики.

Они оторвались от телефонов.

– Не извиняйся! Все нормально! Тот полицейский сказал мне, что ты не преступница и виновата лишь в том, что не умеешь выбирать друзей. – Филипп снял темные очки и посмотрел на меня так ясно, как никогда до этого.

– Все верно. – Я думала, стоит ли рассказать им эту историю. Наверное, они должны ее знать, хотя бы в кратком изложении. – Я познакомилась с девушкой, тогда у меня был не самый лучший период в жизни. – Я сделала паузу, семейство слушало меня внимательно. – И вот однажды она пригласила меня на яхту к своим друзьям.

– Ух ты, наверное, у них много денег, раз у них есть яхта. Инна говорила, что это дорого, – заметила Алиса.

– Да, они не бедные. Когда мы сошли на берег и пошли ужинать, моя подруга вернулась на борт и украла деньги и драгоценности. Полиция думала, что я с ней в сговоре, но я смогла доказать, что это не так.

– Папочка, тебе надо написать про это пьесу или сериал! – Алиса была в шоке.

– Вот это да! – Он наклонился вперед и сильно заморгал, как будто собирался заплакать. – Минуточку, кажется, линза не так встала, давно их не носил.

Так вот почему он был без очков, но при этом не щурился, как слепой котенок.

– Пока ее не арестуют, я не могу покинуть страну, поскольку являюсь свидетельницей. Вот… – Я закончила краткий пересказ моих приключений и смотрела на них.

– Очень жаль, что так вышло, надеюсь, ее скоро поймают. – Филипп, видимо, поправил линзу, его взгляд снова был ясным.

Алиса сползла с кресла, обошла стол и обняла меня.

– Варя, не переживай, мы тебе поможем. Правда, папа?

Тот закивал.

– А как ты познакомилась с Шарлоттой? – Девочка вернулась на место.

– Я сидела на пляже, мне некуда было пойти, но меня нашел Гектор. Так я познакомилась с Шарлоттой, и она предложила мне пожить у нее.

– Мои призраки сказали мне, что он помогает людям встретиться. – Девочка потрепала пса за ухом, он зевнул.

Нам принесли завтрак. На столе появилось не меньше десяти мисок с различными закусками – сладкими и солеными: горячие симиты, лепешки, жареные яйца, круассаны, сыр и еще много того, что я видела и ела впервые. Филипп оказался прав: завтрак в этом обшарпанном кафе был потрясающий. Я подумала, что в Турции всегда так – не стоит ни о чем и ни о ком судить по первому взгляду. В любом неважном на вид кафе может работать потрясающий повар, как в случае с «Чечеком», а в ресторане с белыми скатертями подают сгоревшие, утопающие в масле невкусные омлеты. Так же и с людьми. Тихоня за стойкой в отеле оказывается человеком с самым добрым сердцем в мире, а девушка, которой я доверилась с первого взгляда, предала не моргнув глазом.

– Какой красивый вид! – Филипп откинулся в кресле. – Не замечал до этого, что тут так красиво. Горы и море – что может быть прекрасней!

– Папочка, вообще-то тут всегда так красиво, просто теперь ты это видишь, а раньше не видел. – Алиса повернулась ко мне. – Я же говорила, что он изменится, когда допишет свою пьесу.

– Что еще я не увидел, пока был в плену своих мыслей? – Он закинул руки за голову и подставил лицо солнцу.

– Ну, например, что в саду много апельсинов, что у Гектора есть брови, что Варвара красивая, что было землетрясение. – Алиса перечисляла, размешивая мороженое в стаканчике, она не начинала его есть, пока то не превратилось в кашу.

– Брови и землетрясение помню. – Филипп сел ровно и погладил дочь по голове. – А вот апельсинов не видел, и ты права: Варвара – красавица.

Я картинно закатила глаза, словно я героиня турецкого сериала. Все засмеялись. Этот мужчина за одну ночь умудрился превратиться из гусеницы в бабочку, и мое сердце снова оказалось в опасности. Если контролировать свои эмоции и чувства, когда он был растяпой, я еще как-то могла, то сейчас, кажется, таяла быстрее, чем шарик мороженого в чашке у Алисы.

– Так, значит, теперь ты перестанешь ходить в грязной одежде и вести себя как… – Я подбирала слова, но ничего безобидного на ум не приходило.

– Вести себя как душевнобольной? Нет, не буду. Ну, если только когда начну вычитывать и вносить правки.

– Это вообще-то не так страшно. – Алиса хлебала ложкой коричневую жижу.

– Может, устроим вечером празднование? – Филипп смотрел на нас вопросительно. – Давайте пожарим что-нибудь на углях?

Я вспомнила, как сжигала вещи Павлика на пляже, и меня передернуло.

– Я не умею готовить на углях. – Еда, приготовленная на огне, с недавних пор неприятно ассоциировалась с Эйно.

– Я сам все сделаю, я умею. Вам с Алисой нужно будет только прийти. – Он положил на стол деньги, и мы отправились гулять.

Я с интересом наблюдала за тем, как Филипп заново открывает для себя побережье. Его умиляли бездомные собаки, которые грелись на мостовой, сувениры, цветы. Он словно прозрел и теперь старался максимально насладиться всем, что видел. До этого утра мы как будто жили с одним человеком, а потом он уехал и вместо него приехал другой, отдаленно на него похожий. Алиса шла рядом и вела экскурсию, рассказывая про лавки с коврами, про отели, про то, что солнце садится за море. Она знала, какие кафе популярны у английских туристов, какие у русских, а в каких никого никогда не бывает. Отец искренне удивлялся всему, что слышал. Я шла позади и думала, что, наверное, если и влюблена в данную минуту, то в них обоих. Я впервые в жизни видела такие теплые отношения между ребенком и отцом. Тут Павел Дмитриевич, скорее всего, сказал бы, что я, как ребенок, который рос без отца, с матерью, которая меня не любила, тянусь к тем, у кого все наоборот. Возможно, так оно и есть. Я прожила почти всю жизнь, не зная, что такое любовь, не получая ее и не отдавая в ответ. На короткий промежуток времени, когда была с Павликом, я окунулась в это чувство и едва не погибла. Очевидно, в любви, как в плавании в открытом море, важен опыт – чем чаще плаваешь, тем увереннее.

После прогулки мы разошлись по своим домам. Филипп решил, не дожидаясь ответа от друга, начать вычитывать пьесу, Алиса пошла перебирать свой гардероб, я легла на диван и переписывалась с Шарлоттой. Она была в восторге от своего тренера в спортзале и высылала мне его фотографии, сделанные тайком. Затем она отправила мне очередные анализы, оказалось, что они у нее лучше, чем у всех ее подруг-ровесниц. Потом она начала обсуждать со мной наряды, которые собиралась купить или уже купила. Словом, переписка с Шарлоттой была лучшим способом убить время.

Примерно в 16:00 ко мне пришел Филипп, он продолжал излучать уверенность в себе.

– Варя, мы собираемся поехать в магазин, чтобы купить необходимое для посиделок у мангала. У тебя есть предпочтения? – Он стоял с телефоном, готовый записывать.

– Я всеядна, даже баранину полюбила. В этой стране она бесподобна.

– Значит, баранина. – Филипп внес ее в список покупок. – А как ты к морепродуктам?

– И их я тоже ем. – Я изучала Филиппа и все еще не верила своим глазам. Наверное, понадобится время, чтобы отвыкнуть от той его версии и привыкнуть к этой.

– Тогда купим креветок. – Он снова сделал заметку. – А по вину? Что купить?

И тут я вспомнила, что у Шарлотты вина было припасено на год вперед. Я давно перетаскала запасы к себе для сохранности, но выпила оттуда от силы три бутылки. Во время землетрясения оно чудом не пострадало, и я решила, что хозяйка не обидится, если мы откроем что-то из ее запасов.

– Вина у меня много, есть буквально какое хотите. Формально оно принадлежит Шарлотте, но она точно будет не против.

– Тогда мы возьмем у нее пару бутылок, а потом вернем ей деньгами. Все равно хорошего вина тут, вероятно, нет. Но я куплю портвейн. Пусть будет.

Из дома примчалась Алиса, одетая в теплое пальто.

– Почему-то сегодня холодно. Надеюсь, это пальто поможет мне согреться. Тебе нравится? – Она покрутилась передо мной.

– Очень красивое. Ты будешь самой стильной в супермаркете. – Я поправила ей воротник, и они ушли.

Я вернулась в дом. Если Алиса права и ее отец начал видеть мир вокруг и людей в нем только сегодня, значит, у меня есть второй шанс произвести на него первое впечатление. Я осознавала, что хочу ему понравиться, но почему-то никак этого не пресекала. В то время, пока мои соседи закупались для вечеринки, я прихорашивалась дома. Делать это следовало аккуратно, так, чтобы с первого взгляда не было заметно, что я старалась. Из-за прохладной погоды я остановила свой выбор на драных джинсах и серой куртке. Все из запасов Шарлотты. Затем я пошла в душ, решила – в этот раз без бритья.

Стол мы накрыли в саду, недалеко поставили мангал. Дыма было столько, что провоняла вся улица. Филипп ругался на производителя угля, который не хотел гореть, размахивал картонкой, пытаясь раздуть пламя, – в конце концов ему это удалось, и вскоре по саду разнесся аромат жаренного на углях мяса. Мы с Алисой нарезали овощи и сыр и стали ждать, когда еда будет готова. В этот раз дочь, обычно не отходившая от отца, сидела за столом со мной.

– Вот если бы ты оказалась в сказке, где живут всякие существа, ты бы кем хотела там быть? – Она выглядела немного бледной, но в остальном вела себя как обычно.

– Возможно, феей с даром помогать всем, но при этом страшно ленивой и из принципа никому не помогающей. – Я открыла вино и поставила на стол.

– А я бы стала продавщицей цветов для великанов. У меня был бы огромнейший сад, в нем я выращивала бы огромнейшие цветы. – Она раскинула руки в стороны.

– Великанам нужны цветы?

– Конечно, великанские невесты не могут выйти нормально замуж, им букеты делать не из чего. Я бы им как раз и помогала.

К столу подошел Филипп и поставил тарелку с бараньими ребрышками с одной стороны и миску с креветками с другой.

– А вот и еда! – Он отряхнул волосы от пепла и сел.

Мы налили по бокалу, Алиса, подняв стакан с газировкой, произнесла тост:

– Пусть все полюбят папину пьесу. – Она откашлялась в кулачок.

Мы все чокнулись бокалами и приступили к ужину. Еда была бесподобной! Филипп ел с таким аппетитом, словно его не кормили год. Видимо, у него проснулся интерес не только к окружающему миру, но и к еде. Алиса ела мало и вообще немного находилась в прострации.

– Что-то я устала, можно я пойду поиграю в доме? А то мне холодно…

Филипп вытер заляпанные руки, приложил ладонь ко лбу дочери.

– Температуры нет, значит, просто устала. Иди поиграй, мы с Варварой еще посидим.

Алиса позвала Гектора, и вместе они ушли в дом. Филипп не сводил с девочки взгляда до тех пор, пока она не скрылась за углом.

– Даже страшно вспомнить, что когда-то я был против того, чтобы она появилась в нашей семье. – Он сказал это так неожиданно, что я не нашла что ответить. – Тебе интересно, как мы взяли Алису из приюта?

– Думаю, да… – Я сделала большой глоток воды, вспомнив совет Шарлотты, что на каждый бокал вина нужно выпивать столько же воды.

– Я влюбился в Инну, когда она еще студенткой играла в спектакле, который ставили по моей первой пьесе. Режиссером был мой друг. Я пришел на репетицию и влюбился с первого взгляда. Она была бесподобна на сцене. Я ходил к ним в театр так часто, как мог. Каждый раз Инна удивляла меня тем, как глубоко и точно она передавала характер героини, которую играла. – Он подлил себе вина и сделал большой глоток. – Спектакль по моей пьесе имел огромный успех. Я решился позвать Инну на свидание, и так мы начали встречаться.

– И когда же вы решились взять ребенка из приюта? – Я слушала внимательно, пытаясь понять две вещи: как этот добрейший человек смог выбрать в жены такую неврастеничку и как эта самовлюбленная особа согласилась на ребенка.

– Инна в жизни оказалась, мягко говоря, другим человеком, нежели в стенах театра, это ты и так знаешь. Я несколько недель видел ее только на сцене и влюбился в нее именно тогда, а потом выяснилось, что она значительно отличается от той, которая меня покорила.

Мне показалось, что он уже захмелел.

– Актриса она и правда гениальная.

– Ей не давали роли, не знаю почему, просто не везло. И однажды она решила, что раз нет ролей, значит, надо становиться матерью. Я был не против, но потом оказалось, что она не хочет рожать. Ничего, что я это рассказываю? Я могу перестать.

– Нет-нет, продолжай… – Я снова отпила воды и незаметно расстегнула пуговицу на джинсах, чтобы чувствовать себя комфортнее после всего съеденного.

– Она сказала, что рожать самой опасно: в любой момент могла подвернуться роль, а вот «взять сиротку», – на этих словах он передразнил жену, – отличная идея. Она считала, что, как все нормальные актрисы, обязана взять ребенка из детского дома. Она сама нашла Алису, сама обо всем договорилась, мы прошли курсы приемных родителей, и вот девочка с нами… – Он кивнул в сторону дома.

– Ну, это же замечательно. О такой дочери можно только мечтать.

– Я, перед тем как знакомиться с Алисой, уговаривал Инну передумать, я не был готов к тому, чтобы в доме появился незнакомый мне ребенок, боялся, что не смогу его полюбить. – Он опять подлил вина себе в бокал. – У твоей подруги еще есть?

– Сколько хочешь. Сейчас принесу, – сказала я и хотела встать, но он положил руку на мою.

– Подожди, я дорасскажу. Если я прервусь, то потом не смогу заговорить об этом снова.

Только тут я поняла, что Филипп нервничает. Именно в этот момент до меня дошло, что он долго набирался храбрости, чтобы рассказать мне эту историю, не знаю почему, но для него это было важно.

– Конечно, продолжай.

– Алиса была такой худенькой, такой бледной, но как только я ее увидел, я сразу понял, что сделаю все, чтобы стать хорошим отцом. – Он потянулся к лицу, чтобы поправить очки, как делал это обычно, когда нервничал, но вспомнил, что в линзах, и вернул руку на прежнее место.

– У тебя получилось, ты самый лучший отец.

– Да, но Инна… – Он сделал паузу, посмотрел на дом, потом на меня. – Только не говори Алисе, хорошо?

– Да, конечно. Что Инна? – Мне страшно хотелось услышать про нее какую-нибудь гадость.

– Инна передумала через две недели. Алиса часто болела, да и вообще наша жизнь перестала быть прежней. Инна решила, что дочь надо отправить обратно… – Он сказал это и замер, ожидая моей реакции.

– Офигеть… – Это единственное, что я могла сказать в данную минуту.

– Именно так. Она наигралась в мать и решила, что девочку надо вернуть в приют. Тогда мы в первый раз сильно поругались. – Он встал. – Давай выпьем портвейна? Это мой любимый напиток.

Он ушел в дом, а я не понимала, как быть с полученной информацией. Почему Филипп решил мне это рассказать? И как теперь смотреть на Инну, если она к нам вернется?

– Но предупреждаю, напиток коварный. – Вернувшийся Филипп поставил на стол две рюмки и налил нам портвейн.

– Спасибо, что рассказал мне эту историю. – Я отпила маленький глоточек сладкого вина. Поблагодарить за такую откровенность, наверное, было правильно. Впервые кто-то был со мной настолько открыт.

– Я никому не рассказывал об этом, не хотел, чтобы кто-то в нашем окружении относился плохо к Инне.

И тут я поняла: я стала тем «случайным попутчиком», которому можно рассказать все, зная, что утром вы разойдетесь каждый по своим делам и больше никогда не увидитесь. Я не возражала.

– Я тебя понимаю. У меня тоже есть история, я о ней мало кому рассказываю. – Видимо, портвейн начал свое коварное дело, и теперь пришла моя очередь изливать душу.

– О! Рассказывай… – Филипп пригубил из рюмки.

– Расскажу, но сначала скажи, как вам удалось оставить ребенка в семье.

– Очень просто. Инна попросила взять на себя все заботы об Алисе. В целом, этот вариант устроил всех. Теперь все, что касается воспитания дочери или ее благополучия, – это мои дела. – Он одним махом выпил портвейн. – Теперь твоя очередь.

Я начала свой рассказ со знакомства с Павликом. Филипп очень внимательно слушал, не перебивал. Потом я дошла до той части, где Павлик не приехал в загс, как я ревела и как моя подруга увезла меня домой в полубессознательном состоянии, о том, как оказалась в Турции и решила покончить тут с собой, чтобы прервать все эти мучения. Чем больше я пила портвейн, тем более детально излагала свою историю. Филипп не отводил от меня взгляда, и я видела, как ему интересно. Я решила, что раз уж пошла такая пьянка, в нашем случае – буквально, то можно рассказать и про мать. Затем переключилась на то, как узнала, почему меня бросили, про Айрин, арест, Шарлотту.

– Так ты его так больше и не увидела? – Только тут я заметила, что Филипп держит меня за руку.

– Кого? – Я выдернула свою ладонь из-под его пальцев.

– Павлика…

– Как же не видела. Он сюда приезжал. Но когда меня арестовали, сбежал, да еще кредитку мою украл. – Я, видимо, уже напилась, раз упустила такой важный момент в своем рассказе.

– Вот это да! Вот это он подонок! – Филипп встал, покачиваясь на ногах. – Он бросил тебя дважды!

– Получается, так. Но зато благодаря этому я познакомилась с таким количеством хороших людей, что, кажется, уже перестала на него злиться. – Я поискала глазами воду, но ее нигде не было.

У Филиппа зазвонил телефон – это была Инна. Он поморщился, но ответил и отошел в сторону. Из глубины сада я слышала обрывки его речи, из которых было понятно, что у Инны все плохо. Я решила воспользоваться моментом и прибрать на столе. Отнесла в дом грязную посуду, то, что мы не доели, поставила в холодильник, затем пошла проверить, как дела у Алисы. Она мирно спала в своей комнате, Гектор лежал с ней рядом. Я позвала его, но он отказался идти.

В саду Филипп ходил туда-сюда.

– Варя, у Инны паника, она просит меня приехать. Ты сможешь побыть с Алисой пару дней? – Он смотрел на меня взглядом, в котором читалась просьба о помощи.

– Ну, если надо, то, наверное, могу. – Я не знала, как быть дальше: сесть за стол, где стояли недопитая бутылка и закуски, или считать вечер законченным.

– Она говорит, что режиссер ее не ценит, что исполнитель роли Нижинского, или как его там, оскорбляет ее, что все ее ненавидят. – Он сел за стол и налил мне и себе, так что я решила – это еще не конец.

– Успокойся, если надо, то лети. Я побуду с Алисой. – Я подумала, что так даже лучше. Он улетит, пусть на пару дней, – возможно, это немного охладит мои чувства.

– Тогда я куплю билет на завтра. – Он достал телефон и стал искать там рейсы. – У нас получился замечательный вечер. Правда, Инна все испортила, но она всегда так делает.

На его телефон прилетело сообщение о том, что сумма списана: билет был куплен.

– Улетаю завтра из Даламана в двенадцать ноль-ноль.

– Наверное, ты ее любишь, если терпишь все это. – Я точно была пьяна, раз решилась сказать подобное.

– Наверное, – ответил он неуверенно. – Все. Давайте продолжим вечер без Инны. – Он поднял бокал. – За что выпьем?

– За то, чтобы в нашей жизни всегда были люди, с которыми можно поговорить по душам, – сказала я, уже слегка запинаясь.

– Отличный тост. – Он тоже опрокинул рюмку. – Вообще-то, этот прекрасный напиток принято пить маленькими глотками, так, во всяком случае, меня учили, но что-то не хочется мелочиться.

– Расходимся? – На улице уже похолодало, я была пьяна, но ровно настолько, чтобы не сильно страдать утром.

– Да, видимо, пора. Можно я тебя обниму? Ты мне очень помогла сегодня. Я пьян и счастлив, мне хочется обнять весь мир. Но начну с тебя, если ты не против.

Филипп широко раскинул руки и, очень театрально обняв меня, положил голову мне на плечо. От запаха дыма, перемешанного с ароматом его тела, у меня закружилась голова. Я две секунды стояла как столб, а потом тоже его обняла. В эту минуту мы оба почувствовали друг к другу нечто большее, чем благодарность за вечер. Не могу это объяснить, видимо, потому что никогда до этого ничего подобного не испытывала, но если совсем просто, то мне показалось, что я обнимала его всю жизнь, как будто эти объятия породили какую-то новую силу, и это оказалось совсем не похоже на то, что я испытывала к Мартину, там был зов природы, а тут… я словно наконец-то нашла недостающую часть себя. Не знаю, что испытал Филипп, но мы, как по команде, вдруг разжали объятия и начали говорить какие-то глупости. Он опять стал недотепой, который не может нормально складывать слова в предложения. Я взяла со стола бутылку и тарелку с недоеденным сыром и оливками и держала ее на уровне груди, словно это щит и меч. Затем пообещала позаботиться об Алисе и пошла быстрым шагом к себе. Между нами пролетела такая искра, как говорят в таких случаях, что если бы я задержалась там хоть на минуту, то мы точно бы воспламенились.

Дома я поставила портвейн и закуски на стол и быстро повернула ключ, словно боялась, что Филипп идет следом. Хорошо, что утром он уезжает. Надеюсь, за эти два дня Айрин найдется, с меня снимут запрет на выезд, и я улечу в Россию. Меня немного отпустило. Я уже собралась пойти в душ, как в дверь кто-то постучал. «Не открывай, не открывай!» – говорила я себе, но вместо этого повернула ключ. На пороге стоял Филипп.

– Я не смогу уснуть, мы должны это сделать, – сказал он, наклонился ко мне и поцеловал. – Одна ночь, мы никому не скажем.

От этого поцелуя я окончательно опьянела и полетела куда-то, где еще не была. Остатками разума я смогла понять, что он уже стягивал с меня джинсы. Верхнюю пуговицу я так и не застегнула – наверное, это был знак.

«Только одна ночь, – подумала я, – так уж и быть».

Дорогой дневник, я не падшая женщина! Ничего не было. Грехопадения не случилось. В самый разгар событий я смогла сказать «нет», и в первую очередь – себе. Провести ночь с чужим мужем в моем случае означало опуститься до уровня Алины, которая увела у меня Павлика. Я даже не исключаю, что, если бы переспала с Филиппом, я снова упала бы в эмоциональную яму, из которой, возможно, уже и не выбралась бы. Я совершенно не сомневаюсь в том, что, если бы поддалась этой слабости, после съела бы себя заживо. И никакой Павел Дмитриевич не помог бы мне. По ощущениям это было как подняться на теплой волне наслаждения высоко в небо, а потом рухнуть с этой высоты на мокрую холодную гальку.

Филипп поцеловал меня в шею и губы и повалил на диван. Я тем временем стянула с мужчины одежду, стонала, ласкала его. Его кожа была самой бархатной, дыхание – самым горячим, запах – самым вкусным, язык – самым нежным. Я совершенно не контролировала себя. Впервые мой мозг просто отключился за ненадобностью, словно знал, что тело и без него справится. Но в момент, когда мы должны были стать единым целым, я вдруг заорала во все горло: «Сто-о-оп!» Не прошептала, задыхаясь, не пробормотала сквозь стоны, а именно заорала. Иначе ни он, ни я меня не услышали бы. Филипп от этого вопля замер. Полураздетый, он навис надо мной, как лев над трепетной антилопой.

– Стоп? – Его дыхание было таким частым, что мне пришлось закрыть глаза.

– Да. Стоп. Слезай с меня.

В его глазах читалось недоумение, но затем он начал как будто приходить в себя.

– Ты права, ты права, ты права…

Он сел на край дивана, трусы и джинсы Филиппа сползли, и я могла видеть его голые ягодицы.

– Натягивай джинсы и иди домой. – Я села на другой конец дивана, взяла со спинки плед и накинула на себя. – Мы не должны этого делать. Понятно тебе?

– Понятно. Не знаю, что на меня нашло, прости, это я виноват.

Он принялся одеваться. Я же вжалась в диван так сильно, что кажется, вросла в него.

– Все нормально, мы молодцы: вовремя остановились. Завтра утром мы сможем смотреть друг на друга, не испытывая чувства вины. – Я говорила это, но сама в свои слова не верила.

– Все так, все так. – Он натянул джинсы, дыхание его все еще не восстановилось. – Ты не видела мои очки? – Он крутил головой в разные стороны.

– Ты в линзах, – напомнила я.

– Точно! Все никак не привыкну к ним. Ну так я пошел? – Он стоял босиком, держа в руках носки и кроссовки.

Я замялась, но затем собралась и твердо произнесла:

– Иди! Хорошей тебе дороги завтра. За Алису не беспокойся.

Филипп попытался сказать что-то еще, но передумал, потоптался какое-то время на коврике у порога и в итоге ушел, так и не обувшись. Я вскочила с дивана, захлопнула дверь и трижды повернула ключ.

Позже, лежа в кровати, я стала думать о том, что, возможно, в лице Филиппа я могла бы встретить настоящую любовь, ту самую, которая случается раз в жизни, а у некоторых вообще не случается. Наверное, если бы не мои принципы и его семейное положение, у нас могло что-то получиться и я бы испытала ту самую любовь, о которой пишут песни, слагают стихи, ради которой совершают безумства, – но узнать мне это было не суждено, а все потому, что я вовремя дернула стоп-кран. В старости, когда я сойду с ума и мои кошки начнут разговаривать со мной, они спросят меня: «Варя, а у тебя была когда-нибудь безумная любовь?» – а я им отвечу: «Милые мои кошки, нет. Однажды встретился мужчина, но он оказался женат, и я сказала ему – нет, а точнее – стоп. И самая большая любовь в моей жизни не состоялась». Кошки посмотрят на меня и промолчат, но в их взглядах я прочитаю, что я вообще-то дура.

Меня клонило в сон, но прежде чем уснуть, я решила, что понимаю Павлика и Алину. Наверное, у них была именно та самая разрушительная любовь, когда и вместе невозможно, и порознь никак. «Хорошо, что я проорала „стоп“», – подумала я и уснула.

Проснувшись, я с удивлением обнаружила, что уже одиннадцать утра. Филипп точно находится в аэропорту: я помнила, что его вылет был в полдень. Я вышла в сад, но Алисы там не оказалось. Обычно она вставала рано и сразу отправлялась под свое любимое апельсиновое дерево либо в беседку, где или читала, или рисовала. В гостиной ее тоже не оказалось. Я поднялась на второй этаж и постучала к ней в комнату, в ответ раздалось какое-то невнятное мычание. Я открыла дверь и увидела, что Алиса все еще в кровати, лицо ее было белее простыней, на которых она лежала, волосы, мокрые и спутанные, рассыпались по подушке, рядом с кроватью блестела зеленая лужа. Ее вытошнило, и, судя по всему, не один раз.

– Варя… кажется, я заболела. – Она говорила так тихо, что ее почти не было слышно. – Мне так больно закрывать и открывать глаза.

Губы у Алисы потрескались, словно она провела день в пустыне. Я приложила ладонь к ее лбу – он оказался таким горячим, что я даже отдернула руку. Первый раз в жизни я несла ответственность за больного ребенка и не понимала, что мне делать. От выпитого накануне алкоголя я чувствовала себя немного помятой и плохо соображала, но все же смогла понять, что дело плохо.

– Что у тебя болит? Горло? У тебя есть кашель? – Я стала перебирать все симптомы, которые знала.

– Все болит, но особенно живот. Ты могла бы отнести меня в туалет? – Она глубоко вдохнула и продолжила: – Я ходила туда сама всю ночь, но сейчас, кажется, уже не могу. – Она едва шевелила губами и говорила очень тихим голосом.

Я взяла ее на руки, пижама была мокрой, словно девочка лежала в луже. Но не успели мы подняться, как ее снова вытошнило.

– Извини меня, Варя, я не хотела. – Она закрыла глаза и обмякла.

Я буквально почувствовала, как она повисла у меня в руках. Мне показалось, что девочка умерла.

– Алиса! Алиса, ты меня слышишь?

Она открыла глаза, но смотрела куда-то вверх. Я видела, что она пытается ответить, но сил у нее нет. Я положила больную на кровать, достала из кармана телефон и набрала Филиппа. Он долго не брал трубку, я прислушалась и услышала в соседней комнате мелодию его мобильника.

– Так ты никуда не уехал! – закричала я, выбежала в коридор и распахнула дверь в его спальню…

Филиппа не оказалось, чемодана тоже, зато подключенный к зарядке телефон лежал на тумбочке. Этот растяпа уехал без мобильного. Я вернулась в спальню Алисы – она лежала неподвижно, но я слышала, что девочка дышит. У меня начиналась паника, я глубоко вдохнула, медленно выдохнула и набрала Зейнеп.

– Вария, как ты? У меня немного времени, но минуточку могу поболтать.

– Зейнеп, как позвонить в скорую? – Я говорила очень громко и четко, чтобы она меня расслышала.

– Сто двенадцать! А что случилось?

– Позже расскажу. – Я отключилась и тут же набрала сто двенадцать.

Диспетчер ответил через секунду на турецком и, когда понял, что я говорю на английском, переключил на другого сотрудника, которому я, как смогла, объяснила, что моя «племянница» плохо себя чувствует. От паники я начала забывать слова и периодически переходила на русский, но мужчина меня понял. Он сообщил, что бригада выехала и надо ждать. И так потянулись самые долгие минуты в моей жизни. Я понимала, что мне надо говорить с Алисой, чтобы она не теряла сознание.

– Ты меня слышишь? Я позвонила в скорую. Сейчас приедут врачи, они тебе помогут.

Малышка кивала – значит, была в сознании.

– Дай воды, пожалуйста, – прохрипела она.

Я взяла с тумбочки стакан с водой, который Алиса ставила себе каждый вечер перед сном, и протянула ей, но она не смогла подняться. Я просунула руку под ее мокрую спину, приподняла девочку и поднесла воду к ее губам. Алиса приоткрыла рот, он был таким сухим, словно она наглоталась пыли. Я наклонила стакан, и вода потекла по ее лицу и шее, но что-то она смогла проглотить.

Внизу послышался шум. Это были врачи скорой помощи. Я опустила Алису на подушку и побежала их встречать.

Вместе со мной в комнату вошли мужчина лет двадцати пяти и женщина лет пятидесяти. По ее поведению я поняла, что все плохо. Она села на кровать, приподняла веко Алисе, открыла рот, достала из чемоданчика электронный термометр, навела луч на лоб, на дисплее загорелись цифры 39.8. Женщина что-то громко произнесла на турецком. Мужчина достал телефон и принялся куда-то звонить. Затем они перекинулись парой фраз, и женщина на плохом английском спросила меня:

– Как давно она болеет?

Она смотрела так, что я думала, ее взгляд прожжет во мне дыру.

– Не знаю, кажется, вчера в обед она говорила, что ей холодно. – Я начинала вспоминать, что еще днем Алиса жаловалась на то, что мерзнет, а за ужином вообще была с нами буквально пятнадцать минут и ушла спать, что тоже на нее не похоже.

– Она может умереть. – С этими словами доктор повернулась к молодому коллеге и что-то сказала по-турецки.

Он подошел к кровати и поднял Алису. Она висла на его руках, словно тряпичная кукла, голова откинулась назад, руки и ноги болтались.

– Мы ее забираем. – Доктор захлопнула чемоданчик и пошла следом за коллегой, который уносил девочку.

– Умереть? – Я бежала следом за ними. – Умереть? Что с ней? Я еду с вами!

На улице мужчина с Алисой в руках почти бежал, мы с доктором старались не отставать. Я без конца повторяла, что еду с ними. Из машины выбежал водитель, он распахнул задние двери и хотел было вытащить носилки, но молодой врач что-то прокричал, тогда водитель запрыгнул внутрь и принял Алису из рук в руки. Следом в машину сели я и женщина-врач. На тонкую руку Алисы уже надели манжет для измерения давления. Машина рванула вперед, включилась сирена. Молодой врач готовил какую-то капельницу.

– Что с ней? – Я все время задавала этот вопрос.

– У нее низкое давление, она обезвожена, у нее лихорадка. Она умирает!

Эти слова словно пули пронзили меня. Я схватила ногу девочки и принялась трясти.

– Алиса! Алиса, ты меня слышишь? – Я кричала на всю машину.

– Варя… – Она открыла глаза.

– Говорите с ней! Не давайте ей потерять сознание.

Доктор терла руку Алисы спиртовым раствором, видимо, чтобы сделать какой-то укол.

– Алиса… – От шока я не знала, что говорить. – Алиса, ты поправишься, и мы поедем с тобой в Долину бабочек, это самое красивое место на земле.

– Варя, они тут, они пришли. – Взгляд девочки был устремлен куда-то в пустоту за спиной молодого доктора.

– Кто? Кто они? Что они говорят? – Я уже понимала, о ком она.

– Пришла стюардесса, наконец-то она вернулась, с ней какой-то мужчина в пальто. – Девочка сделала попытку улыбнуться, но сил у нее не было.

– Что им надо? Говори со мной! Слышишь?

Доктор сделала укол, молодой врач что-то говорил в рацию.

– Варя, они зовут меня пойти с ними. – Она шептала с закрытыми глазами, и чтобы ее расслышать, мне пришлось наклониться к ее рту ухом. – Они говорят, что я могу тоже стать призраком и путешествовать в их компании. Можно я пойду с ними?

– Нет! Нет! – Я уже не соображала от ужаса и кричала, не контролируя себя. – Не уходи никуда, не смей никуда уходить с ними! – Я начала рыдать.

Девочка закрыла глаза и перестала реагировать. Доктор наклонилась к Алисе, подняла ее веко, затем второе, начала снова измерять давление и что-то все время повторяла на турецком – мне показалось, что она молится.

– Алиса, слышишь мой голос? Алиса! – Я кричала, но она не реагировала. Я повернулась туда, куда она только что смотрела, и заорала: – Убирайтесь! Убирайтесь прочь! Не смейте ее трогать! Убирайтесь! – Я не знала, как я еще могу удержать ее на этом свете. – Стюардесса, миленькая, не зови ее, пожалуйста! – Я задыхалась от слез.

Машина на полной скорости влетела на территорию больницы. Все, что случилось потом, я запомнила плохо. Двери скорой распахнулись, носилки на колесах выдернули наружу, затем мы все бежали по коридору. Врачей вокруг Алисы стало больше, кто-то держал капельницу, кто-то пытался с ней говорить. Носилки и доктора скрылись за большой синей дверью, в которую меня не пустили. Я не знала, что мне делать, но понимала, что просто ждать не могу. Я приоткрыла дверь и стала кричать:

– Алиса, ты слышишь меня? Мы поедем в Долину бабочек! Я обещаю! Ты, я, твой папа и Гектор! Только не уходи.

Из палаты вышел незнакомый мне доктор, оттолкнул меня и закрыл дверь.

Не знаю, сколько я простояла без движения, но через какое-то время ко мне подошла молодая девушка в синей форме, взяла под локоть и усадила в кресло у стены, сама устроилась рядом.

– Меня зовут Хелен, я педиатр. Мне нужно задать вам несколько вопросов. – В ее руках были какие-то документы и ручка.

– Она жива? – Я тут же пожалела, что спросила. Конечно, она жива, что за глупый вопрос…

– Да, но в тяжелом состоянии. У нее обезвоживание, очень сильное. Она могла умереть. – Доктор сделала паузу. – Ее давление упало до критической отметки, и вкупе с температурой это могло привести к самым страшным последствиям. Вы вовремя позвонили. – Хелен говорила тихо и спокойно.

– Она будет жить?

– Сейчас мы делаем все возможное для того, чтобы она поправилась, но нам не удается сбить температуру. Мы думаем, что у девочки острая кишечная инфекция. Мы взяли все необходимые анализы и скоро будем знать точно.

Я закивала. Она была жива. Значит, я смогла уговорить призраков не забирать ее, по крайней мере пока.

– Спасибо вам. – Мне стало немного легче.

– Как давно она заболела? – Доктор приготовилась писать.

– Вчера днем она стала говорить, что ей холодно, и немного кашляла. – Я сделала паузу, пытаясь вспомнить что еще необычного могло быть в поведении Алисы.

– Что она ела?

– Утром мы завтракали в кафе, у нас был турецкий завтрак, ну, вы поняли какой, тот самый, где много еды.

Хелен понимающе закивала.

– Кому-то еще было плохо?

– Нет, я и ее отец чувствовали себя хорошо. На ужин мы ели баранину на гриле и морепродукты… – Я стала перечислять все продукты, которые накануне были на столе, доктор что-то помечала.

– Ела ли она мороженое? – Она смотрела на меня так, словно мы говорили не об умирающей в данную минуту девочке, а о чем-то обыденном.

– Да! Шоколадное, она его размяла ложкой до состояния супа и съела.

Доктор поджала губы и закивала сильнее, чем до этого, словно услышала то, что хотела.

– За последние сутки были зафиксированы несколько случаев кишечной инфекции. К нам обратились трое взрослых и трое детей. Симптомы у всех примерно одинаковые. – Доктор нажала на кнопку ручки и воткнула ее в нагрудный карман. – Все они ели мороженое. Ваш случай самый тяжелый, но это потому что вы запустили. – На этих словах Хелен встала. – Не уходите, с вами поговорит мой коллега. – После чего она ушла.

«Вы запустили» – эти слова засели в моей голове и звучали там как пластинка, которую заело. Мы? Должна ли я чувствовать себя виноватой? Да, я осталась с ней, меня попросили присматривать, а я не смогла это сделать подобающим образом, и сейчас Алиса находилась на грани жизни и смерти. Я, как могла, пыталась сохранить трезвость своего разума и не допустить новой панической атаки.

– Добрый день. – Рядом со мной села женщина в годах, в руках у нее тоже были документы.

– Добрый…

– Мне нужно задать вам несколько вопросов.

Я кивнула.

– Как зовут девочку?

– Алиса…

– Как ее фамилия?

– Постнова, кажется… – Я поняла, что ничего не знаю о ребенке, за которым согласилась присмотреть.

– Кажется? – Женщина смотрела удивленно.

– Точно Постнова.

– Сколько ей лет?

– Шесть. – Я все еще отвечала неуверенно.

– Дата ее рождения? И откуда вы приехали?

– Она из России, а дату рождения я не знаю.

– Кто вы ей? – Женщина смотрела словно следователь.

– Я… – Что я могла ответить? Кто я? – Тетя. Я ее тетя.

– И вы не знаете, когда она родилась? – Женщина сжала губы в тонкую линию.

– Да, вот такая я тетя. – Я решила, что не обязана перед ней оправдываться.

– У девочки есть страховка?

Опять эта чертова страховка. Я понятия не имела, есть она у нее или нет.

– Я не знаю, ее родители сейчас во Франции, мне нужно с ними связаться.

Женщина встала.

– Мы не прекратим ее лечить, случай тяжелый, мы все понимаем, но лучше бы вам найти все необходимые документы, тетя… – Она протянула мне визитку. – Позвоните мне, когда найдете все, что я попросила. – Она ушла.

Я отыскала доктора, с которой говорила до этого, – та заполняла какие документы у стойки, – оставила ей свой номер для связи и поехала в дом искать документы.

Я, не стесняясь, перерыла все вещи в спальне Филиппа и Инны, но никаких документов не нашла. В тумбочках было пусто, на столе лежали блокноты с заметками, сделанными карандашом. «Скорей всего, черновики пьесы», – подумала я. Затем я заглянула под кровать, подняла матрас, проверила полки в шкафу – ничего. Я подумала какое-то время и решила позвонить Инне. Она долго не отвечала, я уже хотела нажать отбой, как вдруг она приняла вызов.

– Кто это? – Она была очень грубой и ответила на английском.

– Инна, это Варвара…

– Кто? – Она меня не вспомнила.

– Варвара из Турции. – Я была уверена, что если бы я добавила, что я Варя – служанка, она бы тут же поняла, с кем разговаривает.

– А, да. Что тебе нужно? Зачем ты звонишь?

– Инна, Алиса в больнице, ей очень плохо. Я не могу найти ее документы, у нее есть страховка?

– Послушай, – она шипела как змея, – звони ее отцу. Все проблемы этой девочки – это его забота. Мне пора в кадр. До свидания. – Она отключилась.

«Этой девочки»? Это твоя дочь, Инна, которую ты взяла из приюта! Я хотела еще раз ее набрать и обложить отборным матом, но решила, что сейчас не время. В комнате Алисы я тоже провела обыск и в конце концов обнаружила в коробке с книгами увесистую папку. В ней было все: свидетельство о рождении, загранпаспорт, документы об удочерении и страховки на всех членов семьи! Малышка оказалась организованнее, чем ее родители, собрала все необходимые бумаги и хранила у себя. Я набрала номер строгой женщины из больницы и передала необходимую информацию. Голос ее в этот раз был добрее, она сказала, что сама свяжется со страховой компанией. Я спросила, как дела у Алисы и могу ли я к ней приехать, но женщина уже отключилась.

Мне позвонила Зейнеп, она уже пыталась до меня дозвониться, но я не отвечала.

– Вария, что случилось? Ты когда-нибудь доведешь меня до сердечного приступа.

– Алиса в тяжелом состоянии, у нее какая-то инфекция, она чуть не умерла.

– Вот это да! Срочно звоним Мине! Она поможет! Ее муж может все! Где она? Она в больнице? – Зейнеп тараторила не переставая.

– Она в больнице. Ее лечат.

– В какой? Говори!

– В той, что около почты.

– Я перезвоню. Бери трубку. – Она отключилась.

Я спустилась на кухню, достала тарелку баранины, которую мы жарили накануне, и, не разогрев, стала есть. От стресса я почти не жевала холодное мясо и проглатывала его кусками, как удав. Затем сварила кофе и пошла искать Гектора, которого не видела весь день. Пес оказался запертым в моем доме и, как только я открыла дверь, вылетел на улицу, под первым же деревом поднял лапу и не опускал ее, как мне показалось, несколько минут. Затем, виляя хвостом, вернулся ко мне. Он еще не ел. Я взяла мешок с кормом и насыпала ему полную миску, а сама села рядом. Зазвонил телефон.

– Варвара, добрый день. Меня зовут доктор Кемаль, я главный врач… – Он невнятно произнес название больницы на турецком. – Я звоню вам сказать, что мои коллеги делают все возможное, чтобы спасти вашу племянницу. Ее состояние тяжелое, но стабильное, мы смогли сбить температуру.

– Спасибо большое. – Я хотела спросить, с чего вдруг он решил мне позвонить, но он продолжил:

– Ваш друг и его жена просили держать вас в курсе. Это мой личный номер, можете звонить мне в любое время… – Он сделал паузу. – Даже ночью.

– Спасибо большое. Я не сомневаюсь, что вы делаете все возможное.

– У вас есть какие-то вопросы? Нет? Тогда всего хорошего. – Он отключился.

Мне стало неудобно оттого, что главный врач, вместо того чтобы спасать кому-то жизнь, звонит мне и отчитывается. Сомнений в том, что этот звонок состоялся исключительно благодаря тете Зейнеп, у меня не было.

Сидеть дома и ждать я не могла, мне очень хотелось сделать хоть что-то для спасения Алисы. Если бы в Фетхие была церковь, я бы пошла туда, но ее не было. Тогда я решила, что местное солнце можно не только за что-то благодарить, как советовал Мартин, но еще и просить о чем-то. Я подумала, что на этот раз буду просить о выздоровлении Алисы.

Вместе с Гектором мы пошли на набережную, я выбрала самое тихое место на пляже и села ждать, когда солнце приблизится к кромке воды, чтобы начать ритуал общения с ним. Когда алый диск приблизился к горизонту, я стала шептать. Я говорила, что Алиса самый чудесный в мире ребенок и заслуживает того, чтобы жить, что на ее долю уже выпало столько испытаний и ей нужно счастливое детство, говорила, что я люблю ее, что ее отец без нее сойдет с ума. Солнце медленно садилось, а я не прекращала просить его о спасении, но мне казалось, что этого мало. Когда над кромкой воды оставался совсем маленький кусочек, я решила, что должна пообещать что-то солнцу взамен на спасение, дать какой-то обет. И за секунду до того, как небесное светило окончательно скрылось в море, я сказала: «Я клянусь, я прощу свою мать! Только не забирай Алису».

Дорогой дневник, кажется, я поставила перед собой невыполнимую задачу. Простить мать было, может, и очень весомым обещанием, однако при этом слишком тяжело выполнимым. Но нарушить его я никак не могла. Если я пообещала, значит, я это сделаю, от этого зависела жизнь Алисы – так я думала.

Мы с Гектором вернулись с пляжа, и я принялась собирать сумку для Алисы: девочку увозили в спешке, в той самой мокрой пижаме, а значит, когда она пойдет на поправку, ей точно понадобится во что-то переодеться. Если она пойдет на поправку. Я положила в сумку шорты, футболку, ее любимую толстовку, застиранного зайку-засыпайку, наушники, телефон, трусики и носки. Затем позвонила главному врачу: во-первых, мне хотелось знать, как дела, во-вторых, я хотела попросить у него разрешения передать вещи и, если это возможно, повидаться с Алисой. Но доктор ответил, что пока приезжать не стоит. Алиса все еще была в тяжелом состоянии, температуру сбивали, но она каждый раз поднималась снова.

– Мадам, поверьте, мы делаем все возможное. Ваша племянница в надежных руках. – Голос у него был уставшим.

– Что же мне делать? Может быть, я приеду и просто посижу с ней?

Он помолчал, но потом очень строго ответил:

– Это инфекционное отделение, мы не знаем, с чем имеем дело. Таких отравлений в нашем городе, а возможно и в стране, еще не было. Лучше вам оставаться дома. – Я слышала, как его кто-то позвал, и он стал прощаться. – Если появятся новости, я вас наберу. Если вы хотите помочь, то помолитесь. – Он отключился.

Я сварила себе крепкий кофе, села за стол и стала думать над тем, как сдержать обещание. Просто взять и простить мать в одну минуту я не могла. Так это не работает. Нельзя копить годами или, вернее, даже десятилетиями обиды, а потом взять и забыть о них. Тут требовалась серьезная работа над собой. Возможно, я могла бы позвонить матери и предложить ей поговорить со мной, выяснить наконец-то отношения, обсудить накопившиеся обиды, но она точно не стала бы говорить со мной на эту тему, в этом я не сомневалась. Звонить Павлу Дмитриевичу я тоже не решилась, все же он был востребованным специалистом и вряд ли согласился бы вот так сиюминутно поговорить со мной. Помощь я решила найти в интернете. Там есть все, а значит, инструкция, как можно кого-то простить, тоже должна быть. Я вбила в строке поиска «как простить родную мать» и, пропустив рекламные ссылки на различные курсы, наткнулась на блог, в котором разбиралась тема о том, как простить родителей за обиды детства. Из него я узнала, что сделать вид, словно ничего не было, – это не выход. Я мыслила точно так же, а значит, двигалась в правильном направлении. Я была полна решимости разобраться со всеми обидами, и для этого требовался серьезный анализ всего, что я испытывала к матери.

В статье говорилось, что именно благодаря матери появилась на свет и поэтому как минимум должна быть признательна за это. Я закрыла глаза и вспомнила старые фотографии с беременной матерью. Их сделал отец незадолго до родов, на одной из них мама стояла за столом и гладила детскую одежду, она готовилась к родам. Вид у нее был счастливый, а значит, она ждала меня, радовалась. Затем я вспомнила, как папа рассказывал, что они с мамой по очереди читали мне сказки, когда я еще была в животе, им сказали, что ребенок их уже слышит и можно с ним разговаривать. Весь девятый месяц мне читали. Может, поэтому я так люблю чтение? Я уже говорила, что являлась желанным ребенком, мама была мне рада. Допустим, за то, что живу на этом свете, я действительно могла бы ее поблагодарить.

Далее в статье говорилось, что злость нужно признавать, нельзя отрицать свои обиды. Я и не отрицала, более того – треть моего дневника состоит из описания претензий к матери. Она была холодной, неприступной, невнимательной. Но главная моя претензия в том, что она меня не любила. Я в этом никогда не сомневалась. Откуда я это знаю? Она мне никогда об этом не говорила, она не обнимала меня, не целовала. Никаких проявлений чувств с ее стороны я не могла вспомнить, как ни старалась.

Далее автор статьи предлагал мне перейти к открытому разговору с матерью, но это, как ты помнишь, дорогой дневник, я отмела сразу, как только села думать над прощением. Я отпила горячего кофе и подумала, что, наверное, могу написать матери письмо, простое, понятное, где расскажу все, что думаю о наших отношениях. Но прежде я решила все же дочитать статью до конца и понять, нет ли еще каких-то эффективных решений.

Следующим пунктом статья предлагала мне встать на место матери. И это оказалось затруднительно. Я категорически не хотела быть похожей на мать, всегда внутренне подчеркивала себе, что мы разные. От мысли, что у нас нет ничего общего, мне в какой-то степени жилось лучше. Но автор статьи писал о том, что посмотреть на мир глазами матери является важнейшим шагом в прощении, а значит, мне следовало это сделать.

Итак, Маргарите было двадцать четыре года, когда она меня родила. Но что предшествовало этому? Что вообще мне известно о жизни своей матери до того, как я появилась на свет? Оказалось, не так много. Она пришла в семью моего отца, и ей там были не рады, ее считали толстой и некрасивой – это я слышала от бабки. Отцу много раз говорили, что она ему не пара, это я помнила из рассказов матери. С тех времен, когда мы жили с отцом, я знала, что она особенно нервничала, когда нам предстояло ехать в гости к бабушке с дедушкой или когда они приходили к нам. Мать всегда критиковали, особенно за то, какая она некомпетентная в вопросах воспитания ребенка. Я помню, как бабка с дедом подарили мне книгу с картинами импрессионистов, я ее полистала и сказала, что мне не нравится. На вопрос почему, я ответила, что это какие-то пятна, а не картины. Своим взглядом в ту минуту бабка убивала мать, а не отца.

Далее одно за другим в голове стали всплывать воспоминания, где мать критиковали за то, что она не так меня воспитывает, кормит, одевает. Никогда в адрес отца претензий не звучало, наоборот – начитанная, способная к языкам худенькая дочь была в папу. Я поняла, что напала на верный след. Все детство мне нравился отец, потому что мне объяснили, что все лучшее у меня от него. Это знание заставляло меня интуитивно тянуться к нему, подражать ему и вместе с тем отрицать все, что пыталась дать или навязать мать. Получалось, что меня накрутили? Но почему тогда, когда мы остались с ней вдвоем, когда бабка и дед умерли, а отец ушел, и она наконец-то избавилась от их критики, она не обрушила на меня все то внимание, которое до этого не могла дать? Думаю, что к тому моменту она разочаровалась и в материнстве в целом, и во мне как в дочери в частности. Я уже писала, что в какой-то период времени она пыталась водить меня во всевозможные кружки и секции, но я ко всему была равнодушна. Я отвергла все: от лошадей и плавания до флейты и рисования. Мать предпринимала попытки вернуть контроль над моим воспитанием, но я своим равнодушием убила в ней весь энтузиазм. У меня не было детей, но сейчас, столкнувшись с Алисой, Инной и Филиппом, поняла, что кому-то дано стать хорошим родителем, кому-то нет. Приемный отец обожал Алису и с первых минут сделался для нее всем, а Инна, наоборот, разочаровалась в ней, самоустранилась из ее жизни и участия в воспитании не принимала.

Мама могла просто не знать, что значит быть хорошей матерью, не имела опыта, не получила в нужный момент ни от кого поддержки. Для нее я стала продолжением бабки, деда и отца, частью той половины семьи, которая ее не приняла. От этих мыслей мне стало не по себе. Получается, что в этом раскладе не только она была плохой матерью, но и я – плохой дочерью? Я уже ругала себя, что полезла так далеко без психолога, но выхода не было: я дала клятву и намеревалась ее сдержать.

В статье было написано, что действенным в проработке обид может стать общение с портретом матери, но я так ее не любила, что у меня в телефоне не было ни одной ее фотографии. Я попыталась вспомнить, есть ли у нее соцсети… Наверное, нет, иначе бы она со мной там дружила. Но все же я решила проверить. Поочередно я стала вбивать «Маргарита Бойко» во всех соцсетях, где была зарегистрирована, но матери не нашла; пыталась отфильтровать по дате рождения – тоже не помогло. И тут я вспомнила про «Одноклассники», ресурс, на который не заходила лет восемь. Я скачала приложение, через почту восстановила пароль и начала там поиски матери. Мне хотелось отыскать хоть какое-то ее фото, чтобы я смогла с ним поговорить, как советовал автор статьи.

И как же я удивилась, когда увидела, что у матери в «Одноклассниках» жизнь бьет ключом! Она публиковала там различные кулинарные рецепты, прогнозы астрологов на предстоящий день для всех знаков зодиака, рассказывала про лунные сутки и их влияние на различные аспекты жизни человека. У нее было четыре тысячи друзей, и каждый ее пост набирал не меньше пятидесяти комментариев. Я открыла публикацию, которую мать сделала вчера, – рекомендацию, как, в чем, где и с кем встречать Новый год. Она писала, что в этом году в новогоднюю ночь желательно быть в чем-то блестящем, на стол надлежало ставить ягоды, из горячих блюд она советовала подать гостям что-то из птицы или рыбы. В комментариях люди ее благодарили; кто-то ставил под сомнение ее посты, но она вежливо отвечала, что потратила на изучение этой темы не одну неделю и ручается за то, что публикует. В ее ленте были рекомендации по астрологии, нумерологии, картам Таро, и под каждым постом целая ветка из комментариев. Десятки незнакомых людей благодарили ее за интересные тексты! К своему удивлению, я обнаружила, что Маргарита Бойко в какой-то степени популярная личность и уважаемый эксперт в вопросах эзотерики.

Затем я зашла во вкладку «фото». Там для меня открылся новый мир. На одной фотографии мать была в окружении женщин своего возраста, на груди у каждой красовался бейдж с именем; из подписи я узнала, что в прошлом году она посещала конференцию астрологов – об этом я ничего не знала. На еще одном фото мама с неизвестными мне людьми сидела в осеннем саду за столом, богато заставленным едой; под фото значилось, что это юбилей некой Любы, которую мать благодарила за прекрасный вечер. Я нажала на главное фото на странице, чтобы убедиться, что действительно нахожусь на странице матери. Сомнений не оставалось: это точно она. За последние несколько лет мать посетила вечер встречи выпускников и свадьбу сына наших соседей, ездила на дачи, ходила на танцы в парк «Сокольники» и вообще жила свою лучшую жизнь. Я пролистала фотографии в папке до самого конца, одним из последних шел снимок мамы со мной на выпускном в школе. Я была в ужасном розовом платье с рукавами-фонариками, в руках у меня был аттестат и медаль. Ни я, ни мама не улыбались, но под фото было написано: «Я и моя дочка Варвара». Ниже шли комментарии незнакомых мне людей. Кто-то писал, что я красавица в мать, а кто-то спрашивал, почему больше нет фотографий с дочерью. А их и не могло быть, они в принципе отсутствовали. Получалось, что в какой-то момент наши с ней жизни разошлись в разные стороны, и каждая из нас стала существовать так, словно мы являлись чужими друг другу. Я почувствовала, что, возможно, моя мать не такая плохая, как я думала, ну или как минимум засомневалась в том, что она плохая в вопросах материнства. Теперь в этом конфликте я видела себя не как обделенную вниманием и любовью дочь, а как эгоистку, которую в раннем детстве накрутили, а, став взрослой, я не сумела включить вовремя мозг и подумать, а почему так происходит.

Долгое время я жила с мамой под одной крышей, часть тех событий, о которых она писала у себя на странице, происходила при мне, но мне даже в голову не пришло спросить, где она бывает и как вообще обстоят у нее дела. Я почему-то фокусировалась только на плохом. Видела всех этих шаманов и экстрасенсов и бесилась, а по факту просто ревновала их к матери. Почему все сложное в жизни на самом деле оказывается таким простым? Почему уход отца из семьи я восприняла как данность и во всем обвинила мать и мне даже в голову не пришло подумать, что он слабак, который перестал со мной общаться, потому что новая жена оказалась против? От всего этого расследования с элементами самокопания мне стало дурно. Я вернулась на свою страницу, проверила заявки в друзья, отмотала на много лет назад и увидела, что среди моих одноклассников и друзей по летнему лагерю есть заявка и от мамы! Я нажала пальцем на плашку «дружить». Затем открыла заметки в телефоне и начала писать письмо:

Дорогой дневник, я пятьсот тысяч раз слышала: «Все, что нас не убивает, делает нас сильнее». Кажется, это самая заезженная фраза, которую в моем окружении произносили при каждом удобном и неудобном случае. Не сдала экзамен? Не убивайся, это сделает тебя сильнее. Бросил парень? Это тоже не убьет тебя, а только закалит. Убило кого-то молнией? Расслабься, не тебя же, радуйся, теперь ты сильный. Но конкретно сейчас я поняла, что это не набор слов, превратившихся в банальность, а истина. Все, что случилось со мной за последние месяцы, не просто сделало меня сильнее, я буквально переродилась в другого человека. Меня словно разобрали, как конструктор, и потом из тех же частей сделали новую, более сильную. Я была даже благодарна судьбе за все эти приключения с элементами мистики, боевика и эротической драмы. Улетала я из Москвы унылой мямлей, плывущей по реке жизни, а вернусь (если вернусь) прожженной искательницей приключений. Если раньше, сидя за столом, мне и рассказать-то о себе нечего было, то теперь меня будет не заткнуть. Я так укомплектовала свою жизнь яркими событиями, что, скорее всего, могла бы ездить по стране и читать лекции на тему «В огне не горю, в воде не тону». Надо предложить Филиппу написать обо мне пьесу с таким названием.

Кстати, о Филиппе. Утром он позвонил и сказал, что уже на пересадке в аэропорту Стамбула. Я рассказала ему, что Алиса идет на поправку. До его прилета было часа три, я решила посвятить их себе. Шла зима, и пусть в Турции она не такая суровая, как в Москве, все равно бывало прохладно, однако сегодняшний день выдался солнечным и теплым. Я вытащила лежак на солнце и устроилась, подставив лицо под его лучи. Я была почти счастлива и хотела насладиться этим, пока в моей жизни опять не произошло что-нибудь неожиданное. Гектор ленивой походкой подошел ко мне и улегся рядом, я запустила руку в его шерсть и стала гладить. Но длилось мое уединение недолго. Зазвонил телефон. Это была мама.

– Варя, добрый день. – Несмотря на то что прошлой ночью я как будто бы ее простила и решила принимать такой, какая она есть, я все равно ждала каких-то упреков, но их не последовало. – Я много раз перечитывала твое письмо. Очень много. Тебе удобно сейчас говорить?

– Да, мама, я лежу на солнышке и ничего не делаю.

– Я правильно поняла – ты хочешь, чтобы мы с тобой попробовали начать сначала? – Она говорила с опаской, словно боялась, что неверно меня поняла.

– Именно так, мама. Если верить твоей Розе, это наша с тобой не первая совместная жизнь, и, опять же, если она не врет, все прошлые разы были неудачными. Так почему бы не попробовать изменить ситуацию?

– Варя, ты уверена, что у нас получится? – Она словно сомневалась в том, что готова стать нормальной матерью.

– Не уверена, но стоит попробовать. В конце концов, мы с тобой выяснили, что любим друг друга, а это значит, что все остальное – нюансы. – Лицо мое уже полыхало под обжигающими лучами.

– Я позвонила Розе… – Мать сделала паузу, видимо, ожидая моего сарказма, но я попросила ее продолжать. – Она в замешательстве. По ее словам, ты не способна ни любить меня, ни тем более сделать первый шаг к примирению.

– Ну, значит, я сломала Розу. Ну или она не такая профессионалка, как ты о ней думаешь. – Я надеялась, мать оценит тот факт, что в одной фразе с именем Роза не прозвучало слово «шарлатанка».

– Чисто теоретически человек может переродиться при жизни, такое бывает, но она с таким никогда не сталкивалась. – Мама говорила очень аккуратно, словно боялась меня вывести из себя. И я ее понимала: обычно все наши разговоры про ее сверхъестественных подруг вызывали во мне волну гнева.

– Ну, тогда передай ей, что она права. Я действительно переродилась.

– Я узнавала, что для подобного должно случиться что-то ну очень из ряда вон…

– Мама, выбирай… – Я откашлялась. – Я пережила землетрясение; едва не сгорела заживо; ребенок, за которым я осталась присматривать, чуть не умер; моя новая подруга ограбила яхту миллионера, а меня сочли соучастницей; я дважды переспала с самым красивым мужчиной на земле; ну и еще в меня стреляли. Кажется, все.

– О господи, как же много я не знаю о тебе…

– Как видишь, мама, я со всем справилась, так что в твоем мире тонких материй можно фиксировать случай первого перерождения при жизни.

– Когда ты возвращаешься? Я хочу знать все в подробностях.

– Вернусь я неизвестно когда, я невыездная, потому что прохожу по одному громкому делу то ли как свидетель, то ли как соучастница преступления. А для того, чтобы у тебя были представления о том, как я живу, я дам тебе почитать мой дневник. – Я уже начала жалеть, что вывалила на мать все проблемы разом, все же мы «начали все сначала» буквально несколько часов назад – возможно, стоило выдавать информацию о своих приключениях дозированно.

– Варя, я могу тебе как-то помочь? Может, нужны деньги?

– Просто скажи, что ты меня любишь, мне этого достаточно, с остальным я справлюсь.

Мать замолчала. Наверное, написать «я люблю тебя» в соцсетях ей было проще, чем сказать словами.

– Я, конечно же, люблю тебя. Не знаю, почему ты в этом сомневалась.

– Может, потому что дурой была. Я тоже тебя люблю, мама, не беспокойся за меня.

– Я позвоню тебе завтра? – Она говорила так неуверенно, что мне ее стало жалко.

– Мама, звони мне каждый день, а иногда и по два раза в день. Не надо спрашивать разрешения!

– Хорошо-хорошо. Береги себя. Я позвоню Розе, расскажу, какая ты молодец и как смогла переродиться. Она обалдеет. – Вызов завершился.

Я не знала, как долго у нас с матерью продлится наш конфетно-букетный период, но надеялась, что по его окончании мы сможем построить крепкие отношения, в которых не будет взаимных упреков и обид. Я вспомнила Шарлотту, которая горько переживала ссору с дочерью, вспомнила Филиппа, который в эту самую минуту мчался из другой страны к своему больному ребенку, вспомнила Зейнеп и ее тетю, которая прибежала меня спасать только потому, что ее попросила племянница. Я тоже хотела иметь семью, в которой все друг друга поддерживают. В конце концов, мать скоро начнет стариться, и кто, как не я, должен будет ей помогать? Заботиться о любимой матери гораздо приятнее, чем о той, которая тебя раздражает.

Я вернулась в дом и умылась холодной водой: от пребывания на солнце лицо заметно покраснело.

Филипп приехал ближе к обеду. Вид у него был уставший и измученный, глаза покраснели от недосыпа, волосы торчали во все стороны. Он поставил на тротуар чемодан, подошел ко мне и обнял.

– Спасибо тебе большое, ты спасла мою дочь. – Затем он отстранился и посмотрел мне в лицо. – Я собираюсь в больницу. Ты со мной?

– Конечно, не обсуждается. – В голове всплыли воспоминания о его поцелуях, но я прогнала их прочь, потому что им было не время и не место.

– Тогда дай мне пять минут.

Он подхватил чемодан и ушел в дом. «Хорошо, что мы не переспали, – подумала я, – иначе сегодня чувствовали бы себя неловко». Во всем этом кошмаре, который случился с его дочерью, чувство вины за проведенную друг с другом ночь точно оказалось бы лишним.

Алиса была все еще бледной, но уже улыбалась. За эти сутки с небольшим она заметно похудела, отчего глаза стали еще больше и выразительнее. Вместо пижамы на ней была больничная рубашка, застиранная, с выцветшим рисунком, но чистая и свежая. Ее грязные волосы кто-то аккуратно расчесал и собрал в хвост. Когда мы вошли в палату, девочка захлопала в ладоши. Попыталась встать, но доктор жестом запретил это. Мы по очереди обняли ее: сначала Филипп, потом я.

– Папочка, а где ты был все это время?

Я только сейчас вспомнила, что Алиса не знала о том, что он улетал в Париж.

– Я ездил во Францию на один день. – Он погладил ее по волосам.

– Ух ты, к Инне? Как ее фильм?

– Не знаю, кажется, все хорошо. – Я заметила, что Филипп неохотно говорит о жене. – Она старается, надеюсь, все у нее получится.

– Папа, а ты знаешь, что Варвара умеет разговаривать с призраками? – Алиса под присмотром доктора аккуратно села и задумчиво посмотрела на меня.

– Это ты ее научила? – Филипп показал мне рукой на свободное место у ног дочери, приглашая сесть с ними.

– Когда я заболела, пришли призраки и стали уговаривать пойти с ними, но Варя им такое устроила! Ты бы видел! Стюардесса даже заплакала.

Филипп посмотрел на меня вопросительно.

– Скажи им, что в следующий раз я с ними и подраться могу, если надо будет.

– Они больше не вернутся, ты их так напугала! – Она поманила меня пальцем, чтобы я нагнулась к ней, и зашептала: – Я слышала, как ты кричала мне про самое красивое место на земле, когда меня увозили. Я сказала призракам, что никуда с ними не пойду, потому что мне надо с тобой в Долину бабочек.

– Значит, первым делом мы поедем туда, тебе там понравится. – Я обняла ее и прижала к себе худенькое тело.

– А теперь вам всем пора оставить Алису, ей нужно отдохнуть, сил у нее пока еще не так много, как она думает. – Доктор указал нам на выход.

Мы пообещали приехать завтра, по очереди поцеловали ее и вышли в коридор.

В эту минуту мне позвонила Зейнеп. Должно быть, она уже приехала в Гёчек и хотела договориться о встрече. Я отошла в сторону, а Филипп остался говорить с доктором.

– Вария, нет времени, я срочно. – Она говорила быстро и четко.

– Я слушаю.

– Айрин в нашем новом отеле, вернее, девушка с голосом, похожим на ее.

Я отошла дальше по коридору, чтобы меня никто не слышал.

– Не помню, чтобы у нее был какой-то особенный голос.

– Обычные люди редко обращают внимание на голос тех, с кем разговаривают, но мы, сотрудники отелей, уделяем этому большое внимание. Мы же должны улавливать все интонации, чтобы удовлетворить постояльца. А уж этот мерзкий голос я точно никогда не забуду.

– Разве у нее мерзкий голос? – Я была почти уверена, что у Зейнеп паранойя.

– В обычной жизни нет, но когда она разговаривает с обслуживающим персоналом, еще какой мерзкий. Уж как она со мной говорила, когда жила в том отеле, где и ты, я никогда не забуду. – Она на минуту замолчала, а потом начала пародировать: – «Послушай, ты: или ты сейчас же принесешь мне кофе в номер, или я сделаю так, что тебя вышвырнут из этого отеля на помойку, с которой ты так долго выбиралась». – Звучало мерзко, но похоже на правду.

Я вспомнила, как Айрин называла Зейнеп низкожопой карлицей.

– А с чего ты решила, что она у вас в отеле?

– Мое руководство очень меня ценит и считает, что только я могу научить сотрудников в новом отеле правильно общаться с клиентами. – Она замолчала – видимо, для того чтобы я оценила ее успехи в работе. – Ну так вот, сегодня я встала за ресепшен, чтобы продемонстрировать, как надо себя вести. И знаешь что?

– Что? – Я вышла на лестницу и села на ступеньку.

– Пять минут назад позвонила девушка и отвратительнейшим голосом, именно таким, как у Айрин, попросила заказать ей такси через пятнадцать минут.

– Ты уверена, что это она?

– Почти уверена. Я клянусь, я не ошибаюсь! – Она опять начала передразнивать: – «Эй, ты, мне нужна машина через пятнадцать минут. Подними свою задницу и сделай все в лучшем виде».

– А ты проверяла по документам, кто живет в этом номере?

Если Айрин так близко, то ничего не мешало мне поехать в отель, чтобы убедиться на сто процентов, что это она, и вызвать полицию.

– Я как раз сейчас это делаю, одну минуту. Итак, на этот раз ее зовут Катарина Фальк и она из Швеции. Ну, здравствуй, Катарина…

– А что она предъявила при заселении? Паспорт? – Во мне нарастала тревога.

– Она заселилась по турецкому виду на жительство. Сейчас отправлю тебе фотографию.

Через секунду мне прилетело изображение документа – на меня смотрела девушка с длинными волосами, в очках.

– По-моему, это не она… – Я увеличила лицо на экране. Челка была настолько длинной, что закрывала даже брови. Над губой проглядывала родинка. – У Айрин точно не было родинки, – вспомнила я.

– Вария, если эта девушка рисует себе поддельные документы со скоростью типографии, нарисовать родинку над губой ей точно не составило бы труда. – Зейнеп была возмущена моей недальновидностью. – Знаешь что? Ее такси приехало, я сейчас ей позвоню и сообщу об этом, а после побегу к выходу и постараюсь незаметно посмотреть, она это или не она. – Подруга отключилась.

Я вышла в коридор, Филипп замахал мне. Доктор уже ушел, и он стоял один.

– Я потерял тебя. Врач сказал, что Алису, возможно, завтра выпишут, но ей придется долго сидеть на диете. Ее отравление оказалось настолько сильным, что шла речь о том, чтобы перевезти ее в Стамбул, но все обошлось. – Он сел на металлическое кресло у стены. Я видела, что ему стало легче.

– А чем она могла так отравиться? Это все-таки мороженое? – Я села рядом.

– Да, в городе было зафиксировано несколько случаев. Какая-то жуткая кишечная инфекция, компетентные органы проводят расследование. Надеюсь, больше никто не пострадает. Наверное, надо ехать домой, ты что думаешь?

– Ты езжай, а я прогуляюсь. Жду важного звонка. – Телефон завибрировал, это была Зейнеп. Я вскочила и побежала в сторону лестницы. – Увидимся позже.

– Тебе как-то помочь? Ты очень странно выглядишь.

Но я уже скрылась за дверью и не ответила. Выбежав на улицу, я перезвонила Зейнеп.

– Вария, прости, но, по-моему, это не она.

Не знаю, что я испытала в этот момент: облегчение или разочарование.

– А как ты поняла, что это не она? – Я села на лавку в тени апельсинового дерева.

– Айрин худенькая, а эта девушка полненькая. Лицо я не рассмотрела: она была в капюшоне и очках. – Зейнеп говорила расстроенно.

– Слушай, ну ведь она же маскируется. Наверное, могла под одежду подложить что-то, чтобы казаться полнее, нет? – Я цеплялась за любые возможности, потому что все же хотела, чтобы ее скорее поймали.

– Знаешь что? Я пойду в ее номер и проверю, она это или нет.

– А так можно?

– У меня есть мастер-ключ, я сотрудница отеля, формально я имею право зайти в любой номер, тем более ее там нет – и она даже не узнает, что я приходила. – Судя по звуку шагов, она уже куда-то шла. – Сейчас скажу Юсуфу, что не пойду пить с ним кофе.

– Он тоже приехал с тобой? – Я очень соскучилась по ним обоим, с момента нашей встречи прошло много времени, и я очень хотела встретиться с ними лично.

– А как же! В отеле столько девушек на него засматривается, я его ни за что не оставлю там одного.

Мне стало смешно от мысли, что кто-то, кроме Зейнеп, может влюбиться в маленького щуплого Юсуфа.

– Тогда будь осторожна, не хочу, чтобы у тебя возникли неприятности.

– Все нормально. Я зайду в номер, посмотрю, что там и как, и быстро выйду. – Она отключилась.

Я сидела и думала, что если в отеле действительно живет Айрин, то тогда ее арестуют, а я стану свободной. Я скучала по Москве, хотела увидеть мать, зайти в свой книжный, может, даже опять устроиться туда работать. Но вот таких друзей, как здесь, у меня там точно не будет. Где я еще найду подругу, которая ради меня пойдет на должностное преступление?

Телефон снова зазвонил, на этот раз Зейнеп звонила по видеосвязи.

– Вария, ты что, обгорела? Какая-то красная!

– Да, немного. Утром не намазалась кремом и загорала.

– Так, я у номера. На двери табличка «не беспокоить». Если это Айрин, то денег у нее должно быть и правда много – она поселилась в трехкомнатном люксе!

Зейнеп постучала в дверь и громко произнесла:

– Уборка номеров. – Затем, судя по звуку, приложила карту к замку и вошла в номер.

– Ну что там? Ты можешь переключить камеру, чтобы я видела не тебя, а комнату?

Через секунду я увидела на своем телефоне помещение, заваленное вещами. Я вспомнила, что, когда была в номере у Айрин в отеле, где мы познакомились, кругом тоже валялась ее одежда.

– Пока, кроме беспорядка, ничего подозрительного. – Она провела телефоном вдоль стены, где стоял диван.

– Что там торчит сбоку? – Я увидела какое-то темное пятно, которое показалось мне подозрительным.

– Это волосы! – Зейнеп наклонилась и достала из-под кресла парик – судя по всему, именно в нем постоялица отеля и фотографировалась для очередных документов. – Очки тоже тут, значит, все же это может быть Айрин. – Она показала мне очки в роговой оправе.

Затем Зейнеп перешла в спальню, там все тоже оказалось вверх дном. Для того чтобы устроить такой свинарник, в номере нужно было жить как минимум неделю. Но мы знали, что Айрин нигде не останавливалась больше чем на одну или две ночи, а значит, она обладала талантом превращать в хаос все, до чего дотрагивалась, будь то номер в отеле или чья-то жизнь.

– Вария, это точно она! Смотри! – Зейнеп повернула камеру в угол спальни, и я увидела розовое платье – то самое, в котором Айрин была на яхте, именно в этом наряде она совершила ограбление и сбежала.

– Вот это да! Значит, она нашлась! – Я стала нервно смеяться.

– Вария, в номер кто-то входит, она вернулась! Что мне делать? Меня уволят, если она поднимет скандал! – Изображение на моем телефоне металось из стороны в сторону.

– Зейнеп, без паники, полезай в шкаф. Судя по тому, что все ее вещи валяются на полу, туда она точно заглядывать не будет.

Зейнеп бесшумно пересекла комнату, открыла шкаф, а затем закрыла. Изображение на экране погрузилось во тьму, а затем связь прервалась. Следом прилетело сообщение: «Я буду писать, так безопаснее». А еще через минуту второе: «Она говорит на русском языке, я не понимаю. Попробую записать и отправить тебе».

Я вскочила с лавки и стала нервно ходить вдоль больничной парковки. Мы нашли Айрин, а значит, самым правильным сейчас стало бы позвонить инспектору Айтекину, но поверит ли он мне второй раз? Вдруг я ошиблась, и тогда меня точно отправят за решетку. Телефон завибрировал – пришло аудио, отправленное Зейнеп. Я снова села на лавку, включила запись и поднесла к уху. После непродолжительного шуршания я услышала Айрин, она говорила с кем-то по телефону. Голос становился то тише, то громче, она, как я поняла, ходила по номеру туда-сюда. Сначала разобрать слова было сложно, но в какой-то момент она начала громко кричать на собеседника:

«Слушай меня внимательно, я сегодня же должна уплыть из этой чертовой страны, ты же понимаешь, что меня могут арестовать в любой момент? Они дважды приезжали в отели, в которых я жила. Только чудом мне удалось убежать от полиции. – Пауза. – Заткнись и слушай! Сегодня, как мы и договаривались, твои люди должны забрать меня из отеля и отвезти в Мармарис. Мне нужно уплыть сегодня! Тебе понятно? – Пауза. – Да я готова хоть сейчас!»

Запись оборвалась. Следом пришло еще одно аудиосообщение – Айрин опять говорила на русском, на этот раз она смогла обуздать свой темперамент, голос звучал спокойнее. Был это тот же самый собеседник или кто-то другой, я не поняла.

«Сережа, почему я должна с ними договариваться? Почему они просят с меня предоплату, если ты обо всем договорился? Хорошо. Я заплачу. Выхода нет. Яхта до Родоса уходит ровно в шесть, они сказали, что ждать не станут. Если в назначенное время меня не будет, то они уплывут без меня. – Пауза. – Значит, выезжаю в Мармарис. В Греции точно все схвачено? На границе не возникнут проблемы? Скорей бы завтра…»

Мой мозг работал так быстро, как никогда. Какая-то яхта должна была забрать Айрин из порта Мармариса в шесть вечера, и Айрин требовалось срочно туда попасть. По каким-то причинам капитан не собирался ее ждать. Я открыла карту и проложила маршрут. Путь от Гёчека до Мармариса занимал примерно полтора часа. Я посмотрела на часы в углу телефона – было 16:00. Если я все правильно поняла, то Айрин собиралась выехать из отеля с минуты на минуту, иначе она не успеет на яхту, которая должна отвезти ее на Родос.

Я написала Зейнеп: «Она собирается в Мармарис, хочет оттуда уплыть». Следом прилетел ответ: «Ей кто-то позвонил, говорят на английском, я слушаю».

Чтобы не сойти с ума от нервов, я пошла в сторону моря. Не дожидаясь звонка от подруги, я все же набрала инспектора Айтекина, спустя вечность автоответчик на турецком сообщил мне, что «абонент не может ответить».

Зейнеп молчала, я начала глубоко вдыхать и медленно выдыхать. Паническая атака сейчас оказалась бы точно не к месту. На берегу было пусто. Если пойти направо, то я попаду домой, если налево – в центр города, там, где полиция. Может, стоит отправиться в участок и найти инспектора там?

Телефон завибрировал – звонила Зейнеп.

– Вария, она уезжает через полчаса, ей позвонил кто-то «от Сергея», они говорили на английском. Из разговора я поняла, что половину суммы она должна отдать кому-то сейчас, а вторую половину на яхте. – Зейнеп тараторила так быстро, что я не успевала за ходом ее мысли.

– А Айрин – она сейчас?..

– Она открыла сейф, взяла оттуда деньги и вышла из номера. Они с этим мужчиной договорились встретиться на выходе из отеля. После того как деньги будут получены, он кому-то позвонит и попросит, чтобы ее забрали через полчаса.

– Она ушла с вещами?

– Нет! Она вернется! Она ничего с собой не брала, кроме денег.

– Так, значит, скоро она может снова скрыться? Я звонила инспектору Айтекину, но он не отвечает. Надо ее как-то задержать. – От паники у меня вспотели ладони.

– Я уже это сделала! Айрин так торопилась, что забыла закрыть сейф, когда доставала оттуда деньги! – Зейнеп засмеялась.

– Не понимаю, объясни!

– Я дождалась, когда она выйдет из номера, вылезла из шкафа и увидела, что сейф открыт. Я сфотографировала содержимое. Там много часов, украшений, пачек с деньгами. И прежде чем уйти из номера, я поменяла код на дверце сейфа! – Она снова засмеялась.

– Так можно?

– Конечно, можно. Ты можешь хоть каждый раз менять код сейфа, когда закрываешь его, главное – не забыть, иначе не откроешь.

Это было гениально: без денег Айрин точно никуда не поедет, ей даже за яхту заплатить нечем.

– Я попробую еще раз дозвониться до инспектора Айтекина. Если он не ответит, позвоню в дежурную часть. – Я села на лавку, чтобы перевести дух.

– А я побежала на ресепшен, потому что наша птичка сейчас позвонит и примется орать, что не может открыть сейф, попросит прислать в номер мастера. Уж я позабочусь о том, чтобы он не пришел вовремя.

Я снова набрала следователя, но он опять не отвечал. Наверное, после той неудачной попытки арестовать Айрин он решил со мной не общаться. Я сбросила вызов и написала ему сообщение: «Это срочно! Я знаю, где Айрин (Наталия Шатле)». Затем я встала и пошла к стоянке такси, чтобы поехать в отель и лично увидеть бывшую подругу. Зачем? Я понятия не имела, в тот момент я вообще перестала соображать. Эта девушка подставила меня самым ужасным способом, благодаря ей я не могла вылететь из страны, считалась преступницей, пережила унизительный допрос, вынуждена была оправдываться, чуть снова не впала в депрессию. Я должна была собственными глазами увидеть, как ее арестовывают.

Всю дорогу из машины я набирала инспектору Айтекину, но он по-прежнему не отвечал. Я решила, что если к моменту, когда мы въедем в Гёчек, он не возьмет трубку, я позвоню в местную полицию.

Позвонила Зейнеп.

– Вария, она в истерике, она позвонила и начала на меня орать, что ее сейф не открывается! «Слушай, ты, или мне кто-то сейчас же откроет сейф, или тебя уволят!» – Моя подруга была перевозбуждена.

– Тяни время!

– Тяну! Я ей говорю: «Мадам, может быть, вы неправильно набираете код? Подумайте хорошо».

– А она что?

Таксист мчался как сумасшедший, и я впервые была этому рада.

– Стала угрожать судом, орать, что у нас не отель, а помойка.

Айрин была в панике, времени у нее, по моим подсчетам, не оставалось. Ее яхта уплывала в шесть – если через десять минут Айрин не сядет в машину и не поедет в Мармарис, на борт она не попадет.

– Задержи ее, я звоню в полицию. – Но не успела я сбросить вызов, как телефон снова зазвонил. Это был инспектор Синан Айтекин.

– Где она? – не теряя времени, спросил он.

– Отель «Сиеста» в Гёчеке.

– Вы уверены, что это она? – Судя по шуму, он ехал в машине.

– На двести процентов, но через десять минут она уезжает.

– Если это она, то мы ее не упустим! – Затем он что-то прокричал на турецком, и я услышала звук полицейской сирены.

Мой таксист словно понимал, что мы опаздываем, на дороге он вел себя как камикадзе: подрезал другие машины, проезжал на красный, не уступал дорогу пешеходам. До отеля, судя по карте, которую я держала открытой в телефоне, оставалось три минуты. Таксист резко затормозил, чтобы пропустить группу детей с воспитателем. Телефон снова зазвонил – это была Зейнеп.

– Вария, она уходит из номера! – Моя подруга была в панике.

– Задержи ее, полиция уже в пути!

– Я отправила к ней Юсуфа, он изображал работника отеля, который должен был открыть ей сейф. Юсуф тянул время как мог, она на него кричала, а потом ей позвонили, она схватила сумку и убежала!

Мой таксист затормозил у входа в отель, я дала ему четыреста лир и вышла на улицу. На парковке оказалось несколько машин, но все без водителей, кроме одной. Внедорожник черного цвета стоял заведенным, мужчина за рулем смотрел в сторону отеля. Я прислушалась – полицейских сирен не было слышно, значит, инспектор Айтекин еще далеко. Вдруг из ворот вышла девушка в больших черных очках и быстрым шагом направилась в сторону внедорожника. Она спешила. В тот момент, когда она взялась за ручку двери, я окликнула ее.

– Айрин!

Она замерла, затем повернулась ко мне. Я шла в ее сторону.

– Варвара? – Она как будто не сразу вспомнила мое имя. – Что ты здесь делаешь?

– Я? Я просто шла мимо, смотрю, а это ты…

Водитель внедорожника что-то крикнул ей через открытое окно.

– Я тороплюсь, давай позже увидимся, и вообще, я думала – ты уехала.

Айрин открыла дверь, но не успела она залезть во внедорожник, как я сказала:

– Ты опоздала. Все кончено.

На парковку влетели две машины с мигалками, из первой выбежал инспектор Айтекин в бронежилете и с пистолетом.

– Руки за голову, опуститесь на колени! Вы арестованы.

Он быстро шагал к Айрин. Не сводя с меня глаз, она опустилась на колени и сомкнула руки на затылке. Инспектор надел на нее наручники и резко поднял. Двое других полицейских проделали то же самое с водителем внедорожника. На моих глазах Айрин посадили в полицейскую машину, через пыльное стекло которой я увидела, как она повернулась ко мне и одними губами произнесла: «Сука».

– Еще какая! – крикнула я, но она меня не услышала.

Машина рванула с места и скрылась за поворотом. Из отеля выбежала Зейнеп, запыхавшаяся и вся красная.

– Они ее арестовали? – кричала она, подбегая ко мне.

Я закивала и засмеялась от счастья. Мы обнялись.

В этой истории была поставлена точка. Я свободна.

Дорогой дневник, оказывается, быть счастливой – это прекрасно. Я поняла это сегодня, когда проснулась оттого, что в моей жизни все хорошо. Не было в ней ни одного момента, который раздражал бы меня или не устраивал. До идеала еще далеко, но на базовом уровне я абсолютно всем довольна. На уровне физических ощущений это выражалось в необычайной легкости во всем теле: голова светлая, настроение прекрасное; я словно не спала, а всю ночь пребывала в медитации, вот насколько я была счастлива. Когда-то я прочитала фразу, что быть счастливым – это выбор, и с тех пор неоднократно пыталась ее реализовать, но выяснилось, что просто так это не работает, по крайней мере со мной. Решить, что ты счастлив, невозможно, для всего должны быть основания, и для счастья тоже. В моем случае счастье стало наградой за труды. Я прилетела в Турцию умирать и не прыгнула тогда с горы Бабадаг не потому, что испугалась, а потому, что была уверена, что в том эмоциональном и физическом состоянии, в котором я пребывала, я бы и так умерла, требовалось лишь подождать. Предательство Павлика стало для меня таким горем, что никакого смысла жить у меня не было. Я думаю, что если бы я не начала цепляться за соломинки, которые протягивала мне жизнь, то уже точно заболела бы чем-то смертельным и умерла. Вспоминая события тех дней, я пришла к выводу, что выбрать жизнь мне помогла, как это ни странно, Айрин. Встреча с ней сработала в моем случае как электрошокер. В этой девушке было столько энергии и любви к жизни, что этим в легкой форме заразилась и я.

После ареста Айрин я больше ее не видела и даже не знала, как развивались события, хотя вариантов в данном случае было немного. В тот вечер я осталась в отеле у Зейнеп, и мы, как две дуры, проревели два часа. Поговорить нормально у нас не получилось, мы плакали и обнимались, смеялись и снова плакали.

Домой я вернулась поздно вечером, Гектор ждал меня у калитки. Брови его почти стерлись, и я подумала, что если их срочно не нарисовать, то в следующий раз, когда он сбежит, я его не отыщу, потому что он потеряет свою уникальную способность запоминаться всем подряд. В саду я встретила Филиппа, он был заспанный. После того как мы расстались у больницы, он вернулся домой и заснул. Мы сели на ступеньках моего дома.

– Варя, я хотел еще раз извиниться за то, что набросился на тебя, не знаю, что на меня нашло. Наверное, не стоит столько пить. – Его челка торчала, как козырек бейсболки.

– И ты меня извини, что я на тебя набросилась. Но мы вовремя остановились, а значит, винить себя не за что, так? – Мне захотелось поправить его волосы, но я сдержалась.

– Получается, так. Я в самолете чуть не умер с похмелья, выпил у бортпроводниц весь томатный сок. Не знаю, как я долетел.

Мы так уютно сидели, что мне захотелось положить голову ему на плечо.

– А куда ты так быстро убежала сегодня?

Я начала рассказывать все, что случилось со мной днем, и поймала себя на мысли, что мне это нравится. Наверное, это и называется любовь к жизни – когда ты с удовольствием вспоминаешь даже такие сумасшедшие события.

– Вот это да! Кажется, Алиса права, по мотивам твоей жизни надо писать сериал, этого минимум на восемь серий хватит!

– Кстати, как там твоя пьеса? – вспомнила я.

Он поджал губы и напрягся.

– Наверное, она не получилась…

– Кто тебе такое сказал? Твой друг? Дай почитать кому-то еще. – Я хотела его успокоить, искренне полагая, что человек, который отказывается в жизни буквально от всего, чтобы что-то создать, не может делать это плохо.

– Я отправил пьесу нескольким режиссерам, но все они ответили примерно одно и то же: «Чувак, это гениально, но сейчас не время», «Дружище, наш зритель такого не оценит, но в другом театре ее точно поставят» – и все в таком духе.

– Ну так никто же не сказал, что пьеса неудачная!

– В нашем мире крайне редко произносят фразу «это отстой», ее обычно маскируют какими-то другими словами. – Филипп прижал челку ко лбу, но она снова поднялась, как только он убрал ладонь. – Зато теперь у меня останется время побыть хорошим отцом. Алисе я сейчас нужен «нормальным».

– Я уверена, что твоя пьеса найдет свою сцену.

Мужчина закивал, хотя по его виду я понимала, что Филипп в это не верит.

– Я решил взять отпуск от своей работы. Мы живем в таком красивом месте, я хочу объехать тут все. – Он встал. – Уже поздно, я пойду спать. Надеюсь, завтра утром Алиса будет уже дома.

– Кстати, я давно хотела спросить… Возможно, это не мое дело, но тебя не пугают все эти ее разговоры про призраков?

– Сначала это нас напрягало. Мы сходили к детскому психологу, она час провела с Алисой, а потом сказала, что у дочери синдром Карлсона – это когда дети выдумывают себе друзей. Сказала, что скоро пройдет. – Он встал и широко зевнул. – Обнимемся? – Филипп заулыбался.

– Ну, только если ты обещаешь, что мои джинсы после этого останутся на месте.

Он засмеялся, и мы обнялись. По всему телу разлилось тепло; я была влюблена в Филиппа, и отрицать этот факт было уже совершенно бессмысленно. Мы отстранились друг от друга, он чмокнул меня в щеку и ушел к себе, а я опустилась на то место, где только что сидел он. Мне хотелось впитать в себя оставшееся от него тепло.

Я долго не могла уснуть. Было очевидно, что моим приключениям пришел конец, они благополучно завершились: я не угодила в тюрьму, не прыгнула в пропасть, отъезд домой являлся теперь вопросом времени. Я сама заработала деньги на обратный билет, простила свою мать, полюбила себя. Все как будто складывалось в лучшем для меня виде. Все, кроме моей любви к Филиппу. Но с этим я ничего поделать не могла: у него была семья. Начать отношения с мужчиной, который был женат, пусть и на такой отвратительной женщине, как Инна, я не могла. Но вот что интересно: я не страдала, не грызла себя за то, что влюбилась в совершенно неподходящего мне человека – наоборот, я была счастлива. Я снова могла любить, Павлик не убил во мне этого чувства, а значит, нужно просто уехать домой и благополучно подождать, когда сердце забудет Филиппа Постнова, а там, глядишь, появится кто-то другой. Кажется, одинокая старость с кошками-людоедами становилась все менее очевидным вариантом. Я уснула в невероятной легкости и в ней же сегодня проснулась.

Завтракала я на берегу. Было еще рано, солнце только выглянуло из-за гор, и под его лучами лужи от ночного дождя испарялись буквально на глазах. Кроме собак и парочки спортсменов на набережной никого не было. Телефон завибрировал – звонила Шарлотта.

– Варри, я же не разбудила? Я проверила, ты была в сети несколько минут назад. – Она была немного возбуждена.

– Нет, мы с Гектором вышли позавтракать. – Я улыбнулась псу, он в ответ поднял свои нарисованные утром брови.

– Я влюбилась! Что мне делать?

Я хотела ответить, что могу сказать ей то же самое про себя, но не стала.

– Кто этот счастливец?

Мне принесли кофе.

– Это Чарли! Мой Чарли! Я говорила про него, помнишь?

Я напрягла память и вспомнила, что Шарлотта рассказывала про парня, которому когда-то подарила свою невинность, а позже взяла у его отца деньги как плату за то, что больше не станет с ним встречаться, и открыла кафе.

– Тот самый Чарли?

– Да, именно тот самый. Он недавно овдовел, мы встретились на юбилее моей подруги, он сидел рядом, и с тех пор мы стали общаться, и я влюбилась. – В ее интонации слышалось удивление, словно Шарлотта сама не ожидала такого поворота событий.

– Ну это же прекрасно! Судьба дала вам второй шанс.

– Третий, если быть точными. Я же потом, после того как мы расстались, много лет являлась его любовницей.

Я вспомнила недостающую часть этой любовной драмы.

– Ну, значит, это точно судьба. Не упусти свой шанс.

– Я вот что сейчас подумала: а не он ли отец моей дочери? Я ведь с ним часто виделась, даже когда бросила во второй раз…

Я не выдержала и засмеялась.

– Что ты смеешься? Я серьезно! Я сейчас стала вспоминать и почти уверена, что пилот, которого я записала в отцы, был задолго до рождения Бьянки. Интересно, можно сделать ДНК, не ставя Чарли и дочь в известность?

– Думаю, что ты должна быть со всеми честна, начинать новую жизнь с вранья неправильно. – Не знаю, почему я решила, что могу давать советы женщине, которая прожила такую насыщенную жизнь.

– Хм, наверное, ты права. Кстати, когда там постояльцы съезжают? Мы с Чарли думали прилететь в Фетхие. И по тебе я уже соскучилась.

– У них оплачено до конца месяца. Но вы можете прилетать: маленький дом скоро освободится. – Я решила, что пришло время сообщить Шарлотте последние новости. – Айрин арестовали, думаю, что с меня снимут запрет и я скоро улечу.

– Поздравляю! Вот это да! – Затем ее голос стал грустным. – Получается, что ты бросаешь меня и Гектора?

– Получается, так. – Я посмотрела на пса и подумала, что больше всего на свете стану скучать именно по нему.

– Знаешь что? Ты можешь прилетать ко мне в гости так часто, как захочешь, можешь вообще поселиться у меня. Сделай дубликат ключей, пусть они всегда у тебя будут. И еще ты должна присутствовать в качестве подружки на моей свадьбе!

– На свадьбе? – Я подпрыгнула на стуле. – Ты выходишь замуж?

– Да! Разве я не сказала? Я же за этим и звонила! Что с моей головой, надо ее проверить. Чарли сделал мне предложение, я ответила «да»!

– Ничего себе! Поздравляю!

– Спасибо, правда осталось решить, что делать с Гектором. У Чарли на собак жуткая аллергия.

– Я могу забрать его себе! – вскрикнула я.

– Правда? Ох, милая, я должна подумать. Ведь пес мне как сын, понимаешь? Все, не могу говорить, будущий муж проснулся. Перезвоню позже! – Звонок оборвался.

Я посмотрела на Гектора, он мирно лежал на солнышке, не подозревая о том, что, возможно, скоро переедет в Москву и впервые увидит снег. Идея забрать его себе возникла у меня в голове молниеносно. Но сейчас, проанализировав все, я пришла к выводу, что готова к этому шагу. До встречи с Гектором я считала себя кошатницей и к собакам была равнодушна. Но как показали последние месяцы, жизнь вообще штука непредсказуемая и поменяться может все что угодно. Я расплатилась по счету, и мы пошли гулять. Если Шарлотта согласится отдать Гектора, то я больше никогда не буду одинокой. Потенциальный спутник жизни бежал рядом и вилял хвостом.

Я вернулась домой. Филиппа не было, наверное, он уехал – это я поняла по тому, что арендованная им машина отсутствовала. Я вошла в свой домик, окинула его взглядом и подумала, что мне будет тяжело с ним проститься, пусть формально он был не моим, но именно здесь я ощущала счастье. Зазвонил телефон – это оказался инспектор Айтекин. Я заволновалась.

– Варвара, это Синан. – Голос его был добрым – хороший знак.

– Я вас слушаю. – Я села на диван и позвала к себе Гектора. Независимо от того, что инспектор скажет, мне требовалась поддержка.

– Я хотел бы к вам заехать. Это возможно? Я рядом с вашим домом.

– Конечно, заезжайте, – согласилась я. – Но вы же едете не для того, чтобы меня арестовать? – на всякий случай уточнила я.

– Вы все узнаете при встрече. Не уходите из дома. – Связь оборвалась.

Я встала и пошла на кухню включить чайник. Инспектор очень любил чай – это я запомнила еще с первой нашей встречи во время допроса. Не успела вода закипеть, как на улице просигналила машина. Я пошла открывать. Синан Айтекин был в форме и выглядел очень эффектно. Мы прошли ко мне, и я налила чай в две чашки.

– Я приехал поблагодарить вас за содействие следствию. Без вас мы ловили бы эту аферистку значительно дольше.

«И не факт, что поймали бы», – подумала я.

– Так вы меня не арестуете?

Он поправил берет и улыбнулся.

– Нет! Но Наталия Шатле попыталась нас убедить, что организатор ограбления именно вы…

– Что? Она так сказала? – Я не поверила своим ушам.

– Да. Когда мы ей сказали, что вы вне подозрения, она стала обвинять в организации ограбления Руперта, брата Камиллы. Потом пыталась свалить все на служащих яхты… – Его стаканчик почти опустел, и я подлила чая.

– Я рада, что вы ей не поверили.

– То, что вы не преступница, я понял еще в первый день, когда вы отдали те дорогие часы. – Он вытянул губы и отпил горячий чай. Был какой-то диссонанс в том, как он выглядел в форме полицейского и как мило пил кипяток.

– Так почему же вы запретили мне выезжать из страны?

– Никакого запрета не было. – Он поставил стакан и улыбнулся. – Все это время вы оставались свободны. Я не дал тогда этому делу ход.

– Что?! – Я встала. – Как вы могли?

– Простите, но я искренне полагал, что только вы сможете вывести нас на Айрин. – Он смотрел на меня без какого-либо смущения. – И я оказался прав. Интуиция меня не подвела.

– Получается, если бы я захотела уехать, я бы уехала?

– Получается, так. – Он допил чай, поднялся и протянул мне руку. – Еще раз прошу прощения за то, что так поступил с вами, но надеюсь, вы не держите на меня зла.

– Мне надо подумать над этим. – Я пожала его теплую ладонь.

Инспектор постоял какое-то время, будто хотел еще что-то сказать, но молча удалился. А я снова села за стол. Для того чтобы отойти от шока, требовалось время. С точки зрения логики и здравого смысла я, конечно же, была зла. Мною, как мне справедливо казалось, воспользовались. Более того, я не до конца понимала, зачем инспектору понадобилось так нагло врать, ведь я много раз у него спрашивала, могу ли улететь, и каждый раз он отвечал, что я невыездная. Но с другой стороны, эта ложь дала мне возможность встретить Шарлотту, Гектора, Алису, Филиппа, Инну, снова увидеть Мартина. Обман Синана Айтекина спровоцировал такую цепь событий в моей жизни, пережив которые я стала гораздо счастливее. Может, мама права и в этом мире все взаимосвязано? Я решила, что это прекрасный повод позвонить ей.

– Мама, как ты думаешь, в жизни все заранее предопределено или человек сам творец своей судьбы?

Мать, впечатленная таким вопросом, заговорила не сразу.

– Не все так просто, до какого-то момента все предопределено, но затем возникают так называемые перекрестки, и человеку предлагается несколько вариантов развития событий. Но правильный только один.

Получается, что если бы я, вопреки запрету Айтекина, поехала в аэропорт, и, как мы теперь знаем, меня никто не задержал бы, то прилетела бы в Москву и продолжила жить своей никчемной жизнью?

– Как интересно. А как понять, что человек сделал правильный выбор?

Мать снова зависла: это был первый разговор на подобную тему, когда я не язвила.

– Ну, если после выбора все складывается удачно, идет в гору, значит, он был сделан верно.

Значит, хорошо, что я не улетела.

– Почему ты спрашиваешь, что-то опять случилось? – Мать говорила с беспокойством, и мне было приятно, что она за меня переживает.

– Нет, вернее да, но я тебе потом расскажу. – И раз уж у нас с матерью зашел такой разговор, я решила уточнить, что ей известно про безответную любовь. – Мама, а что касаемо любви, как понять, кто… – Я не знала, как правильно сформулировать, но мать пришла на помощь:

– Как понять, кто предначертан тебе судьбой? Тут удобнее всего считать. Нумерология в этих вопросах дает наиболее точные ответы. Посчитать тебе совместимость с кем-то?

– Нет, мама, спасибо, не надо. – Мне и без подсчетов понятно, что между мной и Филиппом ничего быть не может. – Кстати, мама, я скоро прилечу. Наверное, даже на днях.

– Я очень рада. Надеюсь, в этот раз мы будем жить с тобой дружно.

Я ее понимала. Несмотря на то что мы обе старались держаться максимально приветливо друг с другом, совместное житье могло стать тем еще испытанием, тем более если я приеду с Гектором.

– Мама, конечно, мы будем жить дружно, но вообще-то я надеюсь выйти на работу и снимать квартиру.

– Ты могла бы жить в одной из тех, которые я сдаю.

– О чем ты? – Я впервые слышала, что мать что-то сдает.

– Трехкомнатная квартира твоей бабки, когда та умерла, досталась твоему отцу, но после развода он переписал ее на нас с тобой. Я продала эту квартиру и купила две поменьше. – Мать говорила таким тоном, словно речь шла не о квартирах, а о коврах или мебели.

– И как давно ты их сдаешь? – Во мне закипала злость.

– Ну я же говорю – сразу после развода. А на что мы с тобой жили все это время, как ты думаешь?

– Знаешь что, мама… – Я окончательно разозлилась и хотела ей нагрубить, но вовремя одумалась. – Я выбираю ту, что ближе к центру.

– Они обе в центре. Прилетишь – подумаем.

Мы попрощались.

Надо было очень постараться столько лет прожить вместе и так много друг о друге не знать. Если у нас все это время были эти квартиры, то почему меня не выселили туда раньше? Прежняя Варя подумала бы, что из-за денег, но новая решила, что матери просто не хотелось расставаться с любимой дочерью как можно дольше.

В дверь постучали, я пошла открывать. На ступеньках стояли Алиса и Филипп. Я закричала от счастья, схватила малышку и прижала к себе.

– И я тебя рада видеть, Варя! – Она говорила сдавленным голосом, потому что все еще была в моих объятиях.

Филипп улыбался, стоя в стороне. Он выглядел сильно лучше. Сон пошел ему на пользу.

– Я постучал тебе утром, хотел позвать с собой, но, наверное, ты спала. – Он снял солнечные очки и надел обычные.

– Мы с Гектором были на пляже. Не спалось с утра. – Я поцеловала Алису в щеку и поставила на ступеньки.

– Понятно, ну, а мы решили, что будем много путешествовать. – Филипп взял дочь за руку.

– И первым делом поедем в Долину бабочек. – Алиса посмотрела на отца. – Это самое красивое место на земле – так сказала Варя.

– Значит, туда первым делом. А теперь пошли домой, доктор велел тебе больше отдыхать. – Отец потянул дочь за собой.

– Завтра я уже буду отдохнувшая, завтра и поедем! – прокричала она, уже входя в дом.

Я подумала, что, наверное, это какой-то знак, что Алиса постучала ко мне в дверь сразу после того, как я разозлилась на мать. Этих двоих связывала моя клятва. Я не то чтобы стала суеверной, но все же уловила связь.

На этом сюрпризы дня не закончились. Ближе к вечеру мне позвонили с незнакомого номера. Я долго не хотела принимать вызов, потому что чувствовала, что это не к добру, но когда звонок раздался в третий раз, все же ответила. Женщина низким голосом заговорила со мной на русском с жутким акцентом:

– Варвара, меня зовут Ингеборга, вы могли бы найти время, чтобы встретиться со мной?

Незнакомая женщина назначала мне встречу. Это точно ничем хорошим не могло закончиться.

– Кто вы и что вам от меня нужно? – Я совершенно точно никуда не собиралась.

– Я вас очень прошу о встрече, если вы чего-то опасаетесь, то давайте выберем людное место, но поверьте мне, я не наврежу вам.

– Ингеборга или как вас там, я не знаю, кто вы, но совершенно точно не собираюсь с вами встречаться. – Внутри меня нарастала тревога. В моей жизни только что закончились неприятности, и новые мне точно были не нужны.

– Это касается Павла.

На спине проступил холодный пот. Павлик бросил меня дважды, и я приложила большие старания, чтобы забыть его, и вот теперь какая-то незнакомка пыталась снова вернуть его в мою жизнь.

– Что с ним? – Я тут же отругала себя за этот вопрос.

– С ним все хорошо, но я вас умоляю, давайте встретимся. Если хотите, возьмите с собой кого-то для поддержки. Это очень важно.

Незнакомка была так настойчива, что я начала сомневаться: может, действительно стоило с ней встретиться? Если да, то кого бы взять с собой?

– Ингеборга, это грозит мне какими-то неприятностями? – Я не приняла окончательного решения о встрече и должна была подумать, но на всякий случай уточнила.

– Клянусь вам святой Девой Марией Эдесской, что нет! – Она сильно растягивала слова.

– Через час вам удобно? – Я назначала встречу, но была почти уверена, что не пойду.

– Мадонна, конечно. Где?

– В центральном парке, там, где памятник военному летчику. Как я вас узнаю?

– Я буду в перчатках, с цветами и веером. – Ингеборга отключилась.

Я ходила по дому и думала, что мне делать. Павлик наверняка опять куда-то вляпался и собирался втянуть меня в свои неприятности. Но с другой стороны, я была заинтригована этой женщиной. В истории с моим бывшим точно не была поставлена точка, но готова ли я ее ставить? Не в том смысле, что он мне был нужен, а в том – надо ли снова возвращать его в свою жизнь, пусть даже для того, чтобы распрощаться навсегда? Я все же решила поехать.

В Фетхие есть огромный парк с площадью, в центре которой стоит памятник Фетхи-бею, одному из первых турецких пилотов. Турки настолько его любили, что после его гибели в авиакатастрофе в честь него переименовали город, в котором я находилась. Был Мегри, стал Фетхие. Я приехала раньше назначенного времени и села на лавку в ожидании незнакомки. Кругом было много людей, и потому я чувствовала себя в безопасности.

– Варвара?

Я вздрогнула от неожиданности. Передо мной стояла темноволосая женщина лет пятидесяти. Это была Ингеборга. Как я это поняла? По черным перчаткам, как у оперной дивы, натянутым выше локтя; букет и веер тоже были при ней. Она села.

– Это вам, возьмите. – Ингеборга положила между нами цветы.

– Спасибо вам большое. Так что случилось с Павликом?

Она набрала воздух в легкие, отчего ее пышная грудь, затянутая в бархатное платье, стала еще больше.

– Вы должны простить его. Он разбил вам сердце, но вы должны. Вы это понимаете? – Она наклонилась ко мне.

– Ингеборга, или вы прямо сейчас мне говорите, что вам от меня нужно, или я уйду. – От странности ситуации и ее духов у меня уже кружилась голова.

– Хорошо… – Она повернулась куда-то в сторону и замахала рукой, затянутой в перчатку.

Я проследила направление ее взгляда и увидела, что из-за дерева к нам идет Павлик!

Он снова был в прежнем весе и выглядел примерно так, как перед нашей несостоявшейся свадьбой. Видимо, снова жил хорошо. На нем были красивый строгий костюм, белая рубашка и галстук. Видно, что Павел испытывал неловкость и вся эта идея встретиться со мной принадлежала Ингеборге. Он подошел к нам.

– Добрый вечер, Варя. – Он замялся.

Я смотрела на него и никак не могла понять, что происходит. Кем они приходились друг другу? Почему он одет как работник похоронного бюро? Кто эта женщина?

– Прежде чем Павел начнет, я хочу сказать, что от вашего прощения зависит наше будущее. Мы полюбили друг друга… – Она взяла театральную паузу, отвернулась, прочистила горло и продолжила: – Но потом я увидела, что на его сердце печаль. Он рассказал, что обманул вас.

– Так вы вместе? – Я не могла поверить своим глазам.

– Да, уже несколько недель, – промямлил он.

– Мы очень любим друг друга. Очень! Но я сказала, что не смогу быть с тем, кто так подло поступил с другой женщиной. – Она резким движением руки распахнула веер и начала обмахивать лицо. – И теперь Павел хочет что-то вам сказать. – Женщина изящным жестом головы дала ему команду говорить.

– Варя, я прошу у тебя прощения за все, что сделал с тобой. Прости. – Он так тихо и нечленораздельно говорил, что я почти не разбирала слов.

– Это еще не все, – подала голос Ингеборга. – Говори, Павел.

– Я хотел бы тебе сказать, что мы с Ингеборгой решили пожениться, но только если ты дашь нам на это разрешение.

– Клянусь святой Девой Марией Эдесской, я не переступлю порога церкви, если вы не простите его! – Ингеборга сложила руки на коленях и смотрела на меня сквозь густо накрашенные ресницы.

– Павлик… – начала я, – день, когда ты не приехал на регистрацию, как показало время, стал самым счастливым днем в моей жизни.

Он смотрел на меня с удивлением, словно ждал, что я буду плакать или что-то подобное.

– А потому прощаю тебя и желаю вам с Ингеборгой долгих и счастливых дней.

После этих слов он обмяк и заулыбался, а его невеста принялась всхлипывать.

– Я знала, что у вас доброе сердце, знала! – Она встала и поправила платье, которое, на мой взгляд, было ей мало. – Моя семья в Италии владеет сетью дорогих отелей. Двери любого из них открыты для вас в любое время года.

– Спасибо вам большое. – Происходящее не переставало казаться мне абсурдом.

– Клянусь святой Девой Марией Эдесской, – она перекрестилась, – я всегда к вашим услугам, все что попросите! Я ваша должница! – Ингеборга открыла сумочку, достала оттуда визитку и протянула мне. – На свадьбу мы вас не приглашаем, это неуместно, но я мечтаю, чтобы мы стали подругами. Позвоните, когда будете готовы.

Я медленно встала, мне очень хотелось смеяться, а точнее, даже ржать во весь голос, но я боялась обидеть Ингеборгу.

– У меня к вам один вопрос: где вы познакомились?

– В массажном салоне. – Она взяла Павлика под локоть. – Он оказался плохим массажистом, но прекрасным человеком.

– Счастья вам, Ингеборга и Павел. – Я склонила голову в театральном поклоне и, попрощавшись, двинулась к морю.

– Grazie mille[2], – послышалось за моей спиной.

Я быстро пошла прочь от парка и, как только удалилась на достаточное расстояние, расхохоталась так громко, как никогда в своей жизни. Точка в истории с Павликом была поставлена.

Дорогой дневник, возможно, это последняя запись в тебе. Моя турецкая история подходит к концу. Каким будет ее финал? Я не сгорела в огне, не погибла от пуль, не села в тюрьму – значит, у Вселенной на меня есть какие-то планы и я ей зачем-то нужна. Путь от убитой горем брошенки до абсолютно всем довольной девушки был коротким, но интенсивным. Я экспресс-методом освоила все уроки судьбы, и мне было чем гордиться. В своем стремлении стать лучшей версией себя я достигла такого уровня, что искренне порадовалась за своего бывшего, который меня когда-то бросил и обрел счастье с другой. Мне не терпелось рассказать об этом Павлу Дмитриевичу, с которым у меня на сегодняшнее утро был назначен сеанс. Последний. Все подаренные когда-то Надей сеансы израсходованы, пришла пора поставить точку и в отношениях с Павлом Дмитриевичем.

Он, как обычно, держался строго, сидел, сдвинув брови. Если в первые сеансы я считала его очень суровым и серьезным, то сейчас была почти уверена в том, что он просто хотел казаться таким.

– Павел Дмитриевич, это наша последняя встреча, и прежде чем вы начнете давать мне задания, позвольте, я вас поблагодарю. – Я подвинула телефон таким образом, чтобы выглядеть лучше.

– С радостью вас выслушаю. – Он продолжал оставаться в образе.

– Спасибо большое, что в то время, когда я сходила с ума от горя, вы стали единственным человеком, который был готов меня слушать, и пусть даже за деньги, все же вы стали для меня тем мостиком, по которому я смогла маленьким шажочками выбраться из болота, в котором тонула.

Его брови расправились, он почти улыбнулся.

– Спасибо, мне приятно это слышать. На первом сеансе я испугался, что мы не справимся, но рад, что ошибался.

– Чему будет посвящен наш последний сеанс?

– Расскажите мне о себе в третьем лице. Пусть это будет звучать как рассказ или как сказка.

– Я не совсем поняла… Я должна о себе рассказать в третьем лице?

– Да, мне очень интересно узнать, как вы видите все случившееся с вами со стороны.

– Ну ладно, попробую. – Я взяла минутную паузу – Павел Дмитриевич не торопил меня, – а затем начала: – Жила-была Варвара Бойко, неправильно питалась, плохо выглядела, не имела друзей, не путешествовала, не пробовала ничего нового и относилась ко всему этому совершенно нормально. И плыла Варя по течению, ошибочно думая, что все у нее хорошо. Куда ее прибивало мутными водами жизни, там она и болталась, затем течение подхватывало ее снова и несло дальше. Варвара ничего не делала для того, чтобы изменить этот порядок вещей. А еще у нее была мать, с которой они друг друга не любили, парень, который был подонком, и скучная, но любимая работа. – Мне начинало нравиться это задание.

– А что случилось потом? – Психолог откинулся на кресле.

– А потом Создатель небесный посмотрел на Варвару и спросил: «Кто эта девушка и почему она так безответственно относится к своей жизни? Ей что – нравится вот так болтаться в мутной тине, когда вокруг столько всего интересного?» Ангелы, парившие рядом с ним, сказали ему: «Нет, Отец небесный, ее все устраивает». Тогда тот взял и послал Варваре множество испытаний: «Выживет – значит выживет! А нет – так и ничего страшного!» Тихая река жизни принесла Варю к водопаду, и рухнула она вниз головой в бурлящую пучину. Продолжать?

– Да-да, не останавливайтесь.

– Бурное течение било Варю в мутной воде об острые камни, протащило по грязному дну мимо дохлой коровы… – Я чувствовала, что увлеклась, но уже не могла остановиться.

– Мимо дохлой коровы? – Павел Дмитриевич слегка улыбнулся.

– Да, именно мимо нее. Но в какой-то момент Варя решила, что ей надо с этим что-то делать. Она плохо плавала, но все же решила выбраться на сушу. На берегу сидел рыбак в галстуке и пиджаке, он забросил леску и ловил рыбу. Варя ухватилась за поплавок и закричала: «Тяни!» Он ответил: «Мне не вытянуть!» – но все же стал крутить ручку катушки, потихоньку вытаскивая Варю на берег.

– Какая интересная сказка, мне нравится! – Павел Дмитриевич улыбался.

– Не перебивайте! Вылезла Варя на берег и повстречала там много кого: и оборотней, которые днем – красивые принцессы, а ночью – преступницы, и добрых эльфов, и ангела-хранителя с нарисованными бровями, и его подругу фею-крестную, и Аполлона Бельведерского – и все они подхватили ее и вывели на чудесную поляну, над которой светило солнце. И встретила там Варвара маленькую фею и отца ее – сказителя, и даже свою мать, которая оказалась вполне приятным человеком.

– И какие мысли посетили Варю на этой поляне?

– И посетили ее светлые мысли, а именно: зря она до этого плыла по течению. «Жизнь прекрасна, и надо проживать ее, а не воспринимать как что-то само собой разумеющееся», – подумала она. Посмотрела она на небо и сказала Отцу небесному: «Эй! Я усвоила урок!» А он посмотрел на нее и ответил: «Да вижу я». Ангелы его захлопали, и Варя решила, что больше не будет так безответственно поступать со своей жизнью.

– Ну что ж, Варвара, скажу вам так: вы молодец, такая сила духа есть не у каждого, и чувство юмора, кстати, тоже. И сказка ваша говорит о том, что вы все правильно поняли о своей жизни. Прежде чем мы попрощаемся, я дам вам еще одно задание. Вы готовы?

– Честно говоря, я не планировала больше ничего делать, но давайте.

– Не позволяйте никому растоптать вашу поляну, оберегайте и ее, и всех, кто на ней рядом с вами. Иногда над этой поляной будут проплывать тучи, но вы должны знать, что это временно!

– Павел Дмитриевич, еще раз спасибо! Надеюсь, я вас не подведу. Кстати, а у вас как дела?

От этого вопроса он немного опешил.

– У меня? Ну что ж, мои дела хорошо. Если вы интересуетесь, то, так уж и быть, расскажу… – Он немного помялся. – Я скоро стану отцом.

В этот момент за его спиной появилась девушка, та самая, которая когда-то общалась со мной. Она поднесла палец к губам, давая понять, чтобы я не выдавала ее, а затем погладила живот. Из-за плохой картинки я толком не разглядела, но кивнула ей, показывая, что рада за них.

– Я вас поздравляю! Ребенок – это прекрасно!

Мы помахали друг другу и отключились. И только тут я вспомнила, что надо было спросить совета относительно того, как мне быть с моими безответными чувствами, но перезванивать не стала.

После той несостоявшейся ночи любви мы с Филиппом избегали общения. Если раньше мы могли запросто сесть выпить кофе или просто поболтать в саду, то теперь общались только по делу. На вечер у нас была запланирована поездка в Долину бабочек, и там я решила сообщить им, что улетаю в Москву. Гектор летел со мной. Шарлотта, обливаясь слезами, сообщила мне утром, что ее Чарли просто не выживет рядом с собакой. Поскольку пес неоднократно летал со своей хозяйкой по миру, то все документы для выезда и въезда у него были готовы. Я искренне радовалась тому, что мой друг отправится в Россию со мной. Оставалось как-то сообщить об этом маме. Билет я еще не купила, поскольку поездка с питомцем требовала чуть больших усилий в планировании путешествия, но и тут Шарлотта пришла на помощь. Она уговорила меня разрешить ей всем заняться, более того, сообщила, что сама оплатит наши билеты. Я не стала отказываться. И так как у меня появились свободные средства, решила привезти подарки всем друзьям. Вместе с Гектором мы пошли на рынок. Сезон на побережье уже закончился, туристы разъехались, большая часть лавок была закрыта, но я знала один магазинчик, где женщина торговала разными безделушками. Как только мы перешагнули порог, мне позвонила Инна.

– Варвара, добрый день.

Она помнила мое имя, ничего доброго это не предвещало.

– Да, Инна, как дела? – Я одной рукой держала телефон, другой перебирала браслеты.

– Ты знаешь меня лучше всех – скажи, как мне поступить? – Она, очевидно, опять была в образе.

– Нужно что-то еще рассказать о Нижинской?

– Нижинской? Нет, с ней все хорошо. Я звоню спросить, как мне быть с Филиппом.

– А что случилось? – Я перестала рыться в безделушках и сосредоточилась на разговоре.

– После того как он бросил меня, прошло уже три дня, и я думала, что он перезвонит, но он не перезванивает!

От удивления я, видимо, так изменилась в лице, что хозяйка магазина забеспокоилась и спросила, все ли со мной в порядке.

– Он тебя бросил? – Я еще раз хотела это услышать.

– Ты что, оглохла? Да! Произошло это после того, как я сказала, что если он уедет к этой девочке, то между нами все кончено. Но я ведь это говорила не всерьез! А он сказал, что подает на развод. – Она начала всхлипывать. – Так, мне нельзя плакать, мне скоро в кадр. По его словам, он уже давно принял это решение, просто никак не мог сказать!

– Вот это да! – только и могла произнести я.

– Мне кажется, у него там кто-то появился.

Но я поспешила уверить ее в том, что это не так:

– Нет у него никого, он целыми днями сидит дома, никуда не ходит. – Что было чистой правдой.

– Подожди, а может, это он с тобой там закрутил любовь? – Она замолкла так надолго, что я подумала – связь оборвалась. – Хотя нет, это невозможно, – продолжила Инна грустно. – Ладно, мне нужно идти сниматься. Ты бы не могла там за ним пошпионить? Целую.

Значит, вот уже три дня, как Филипп был свободен, но почему-то не говорил мне об этом. Но почему? Наверное, потому что три дня – это ничто. Сейчас пыль осядет, эмоции успокоятся, и они сойдутся. Я была влюблена в него, и в глубине души мне очень хотелось воспользоваться моментом и довести до конца то, что мы начали три дня назад, но я решила, что если это когда-нибудь и случится, то только после того, как я точно буду знать, что они с Инной расстались.

Я купила маме шарф, Вике браслет, Наде кожаный кошелек, ее мужу брелок с оберегом, даже подумывала, не подобрать ли что-нибудь гадалке Розе, но не стала.

Но странные события не закончились. Не успела я дойти до дома, как мне позвонил Мартин!

– Варри, – мне нравилось, как называли меня англичане, – как твои дела?

– Все хорошо. Что-то случилось? – Я помнила, что мы расстались в духе «когда-нибудь увидимся», что означало «скорее всего никогда», и этот звонок меня удивил.

– Нет, не случилось, просто хотел узнать, какие планы у тебя на лето.

На дворе была осень, планов у меня не было даже на послезавтра, а уж на лето тем более.

– Никаких. – Что было чистой правдой.

– В июне у меня отпуск, я думаю вернуться в Турцию. Ты не хотела бы провести это время со мной? Конкретных дат пока не знаю, но, думаю, в январе скажу точно.

Мне было чертовски радостно оттого, что из всех его девушек провести с ним отпуск Мартин предложил именно мне. В голове тут же всплыли две потрясающие ночи с ним, и я решила согласиться.

– Я удивлена, но мне приятно. А почему ты решил провести отпуск со мной? – Список кандидаток в его случае исчислялся десятками, если не сотнями, но позвонил он почему-то мне.

– Нам было хорошо вместе, разве нет? – Это был очень простой, но в то же время очень приятный ответ.

– Тогда я согласна. – Он уже начал прощаться, как я вдруг спросила: – Мартин, когда ты родился?

– Третьего мая девяносто третьего, а что?

– Просто интересно. – Но на самом деле в эту минуту я строчила матери сообщение с просьбой посчитать нашу совместимость.

– Тогда до встречи в июне. Пока. – Он отключился.

Если моя мать права и в жизни каждого из нас иногда появляются люди, которые посланы нам судьбой для того, чтобы мы у них чему-то научились, то у Мартина определенно нужно было учиться тому, как легко принимать решения. Он жил по принципу «все должно быть просто и понятно». Принятие любых решений, от того, чем поужинать, до того, с кем провести отпуск, не вызывало у него долгих мучительных раздумий. На первый взгляд это могло характеризовать его как поверхностного человека, но если смотреть глубже, это была очень правильная стратегия жизни. Например, я не меньше двадцати минут листаю меню в ресторане, прежде чем сделать выбор, а у Шарлотты на выбор того, в чем выйти на прогулку, уходит час. Если сложить все эти минуты мучительного выбора, то получались годы, потраченные впустую. Мартин определенно являлся примером того, как не тратить жизнь на пустяки. Я уже решила, что если совместный отпуск и состоится, то он помимо приятного времяпрепровождения станет для меня еще и мастер-классом на тему того, как жить легко и непринужденно.

Позвонила мама.

– Варя, ну ты меня удивила, никогда бы не подумала, что получу такую просьбу от тебя. – Она была возбужденной и радостной.

– Так что там говорят цифры?

– Он «тройка», а это значит, что пользуется популярностью у женщин, хороший любовник. Может завести сразу несколько отношений, так как для такого темперамента одной ему обычно мало, – выразительно говорила мать, и пока все совпадало. – Он легкий на подъем, любит приключения. А кто он?

– Мама, это Мартин, англичанин, у нас было два свидания, и вот теперь он позвал меня провести с ним отпуск в июне. – Я впервые в жизни рассказывала матери про «своих мальчиков».

– Мартин! Какое красивое имя! Когда-то за мной ухаживал Лори, он был из Камеруна, учился на стоматолога в Москве. – Мать тоже с радостью делилась со мной своими тайнами, это было приятно. – А теперь о грустном…

– О грустном?

– Да, про совместимость. Она у вас есть, но только на физическом уровне. С ним только… – Она замялась, но потом собралась и продолжила: – С ним только секс. Приятно проводить время можно, но недолго. Ты расстроилась?

– Вовсе нет.

Ничего нового я не услышала, хотя отметила про себя, что, не зная человека, мама достаточно точно его описала.

– Хочешь, я раскину Таро? Они могут дать дополнительную информацию.

– Спасибо, мне этого достаточно. – Я решила не меньше трех раз в неделю спрашивать мать о чем-то из области эзотерики – если ей приятно, то почему нет? – Мама, я завтра прилетаю, и не одна.

– Как завтра? И не одна? А с кем?

– С Гектором!

– Мартин, Гектор… Да ты, кажется, решила наверстать там все упущения юности! – Она занервничала. – Кто он? Его нужно посчитать?

– Мама, он – собака. Ты же не против?

– Собака? Нет, лучше пусть собака. Жить с твоими мужчинами в одной квартире я пока не готова.

Мы засмеялись и попрощались.

Я шла с Гектором по берегу, море было таким спокойным, что мне даже показалось, будто оно замерзло. Облака и горы отражались в нем так ясно и четко, что я не удержалась – подняла камень и бросила в воду. Круги на поверхности нарушили идиллию. Это был мой последний день в Фетхие. И хотя тут со мной произошло много всякого, я все же была признательна этому городу за людей, которые тут жили, и за красоту. Смогла бы я преодолеть все трудности, если бы оказалась не в этом райском уголке, а в каком-нибудь некрасивом месте? Наверное, нет.

Кроме Филиппа и Алисы еще два человека должны были знать о том, что я улетаю, – это Зейнеп и Юсуф. Я написала им сообщение с предложением встретиться всем на ужине в девять вечера. У них к этому времени как раз должен был закончиться рабочий день. Зейнеп тут же ответила: «С радостью». Я пошла к себе: надо было собрать вещи, а затем поехать в Долину бабочек.

Глядя со стороны, могло показаться, что я владею шикарным гардеробом, но по факту весь он состоял из вещей Шарлотты. То, что принадлежало лично мне, было упаковано ровно за десять минут. Из вещей Гектора я взяла только миску, поводок и карандаш для бровей. Затем я решила навести порядок в доме. Поскольку вилла у Филиппа и Алисы была оплачена до конца месяца, то Шарлотте и Чарли, вполне возможно, придется жить в моем домике, а значит, тут должен царить идеальный порядок. Когда все было закончено, от Шарлотты пришло сообщение и ссылка на наши билеты. Мы улетали из Доломана в шесть утра бизнес-классом.

В 5:30 вечера я вышла в сад, именно на это время была запланирована наша поездка в Долину бабочек. Алиса выбежала из дома первой. Я едва сдержалась, чтобы не засмеяться. Одета она была как маленькая женщина: жилетка из искусственного меха, джинсы, грубые ботинки, большие черные очки и широкополая шляпа, на плече болталась сумочка. Затем вышел Филипп, он тоже казался чуть более нарядным, чем обычно, и в пиджаке.

– Алиса велела мне быть сегодня при параде, сказала, что это особенный день. – Филипп раскинул руки и покрутился.

– Мне такого не сказали, я бы тоже принарядилась…

– Варя, ты всегда красивая, в отличие от папы! – Алиса поправила накрашенным пальчиком очки на носу. – Поехали скорее.

Мы сели в машину, включили громкую музыку и поехали провожать солнце. В Филиппе мне нравилось все: как он переключал скорость своей широкой кистью, как держал руль, как на светофоре поправлял непослушную челку, глядя в зеркало заднего вида. Я была в той стадии влюбленности, когда в мужчине восхищает всё! За те несколько недель, что мы были знакомы, я видела его самым разным: и растяпой в заляпанной футболке, и любящим отцом, даже страстным любовником. А вот сейчас Филипп был обычным. Он просто вел машину, а я не могла перестать на него пялиться. Послышалась песня Кэти Перри, он сделал звук еще громче, и вместе с Алисой они стали петь и пританцовывать! Я не знала слов, но подпевала как могла. Мы затормозили на стоянке и вышли из машины.

– Вот это да! – Алиса подняла полы шляпы. – Я и не знала, что тут так красиво!

– Так, почему мне никто не сказал, что тут так высоко?

Мы подошли к обрыву, Филипп заглянул за край.

– Тут надо быть осторожнее.

– А бабочки где? – Алиса все же сняла шляпу, которая скрывала от нее всю красоту.

– Бабочек в долине нет, но тут такое дело… – Я стала импровизировать. – Если правильно себя настроить, то их можно почувствовать у себя в животе.

Мы спустились на несколько метров вниз, устроились на огромных камнях. Прямо под нами находилась пропасть, а перед глазами – невероятной красоты вид: море, облака и солнце, которое скоро должно было скрыться за горизонтом.

– Мы должны загадывать желания или что? – Филипп держался за куст, хотя сидел достаточно безопасно.

– Нет, как только солнце коснется воды, мы должны поблагодарить его за что-то от всей души.

– Папа, отпусти куст. Скала не упадет в море, правда. – Алиса повернулась ко мне. – Он очень боится высоты.

Филипп разжал пальцы и медленно положил руку на колено.

– У меня для вас есть новость, – сказала я. – Завтра мы с Гектором улетаем в Москву.

Алиса вскинула руки и прижала ко рту, словно услышала что-то ужасное.

– Как же так? А я? А папа? – Она толкнула его локтем в бок. – Скажи что-нибудь!

– Прозвучало неожиданно. Я думал, ты задержишься еще на какое-то время… – Он окончательно расслабился и перестал бояться. – Без вас с Гектором нам будет совсем скучно.

Если бы Филипп только знал, что именно из-за него я так спешила улететь. Я хоть и была влюблена и счастлива, но все же понимала, что в какой-то момент безответные чувства превратятся в страдания, а я дала себе слово больше не страдать.

– Ну, я и так задержалась в Турции. Приехала на две недели, а в итоге дожила тут почти до Нового года.

Солнце вот-вот должно было коснуться воды.

– Раз у нас есть еще пара минут до того, как солнце начнет погружаться в воду, то я тоже хочу поделиться новостью. – Филипп посмотрел на нас с улыбкой.

Я решила, что наконец-то он объявит, что они с Инной расстались.

– Со мной связались испанцы, они хотят экранизировать мою пьесу «Она и она», ничего в ней не меняя. Я дал согласие.

Алиса захлопала от радости.

– Варя, ты не рада? – Филипп смотрел на меня, и я поняла, что вместо радости на моем лице разочарование.

– Нет, что ты! Рада, просто это так неожиданно! Испанцы снимают отличное кино! Поздравляю. Надеюсь, главную роль сыграет Пенелопа Крус!

– У меня тоже есть новости. – Алиса сняла очки. – Призраки навсегда ушли и больше не вернутся. Я вообще-то очень рада. Наконец-то смогу побыть одна, а то они мне надоели со своими разговорами.

Мы обняли ее с двух сторон. Солнце коснулось воды, пришло время говорить спасибо. Первой начала Алиса:

– Я говорю спасибо солнышку за то, что папа… – Она сделала паузу, а затем продолжила: – И Инна меня удочерили. – Она посмотрела на отца и улыбнулась, на месте отсутствующего зуба начал расти новый.

– Я говорю спасибо за то, что, когда моя дочь оказалась в беде, рядом с ней была Варя и спасла ее. – Филипп протянул руку и погладил меня по плечу.

– Как-то вы коротко, солнце садится не так быстро. – Я повернулась к морю. – Ну что ж, начну. Дорогой Бог, благодарю тебя за то, что по силам оказались мне все эти испытания; за то, что в награду за все старания ты послал мне самых прекрасных людей; за то, что дал мне мозги простить мою мать; за то, что я снова способна любить. Спасибо за все! – Я крикнула это так громко, что эхо унесло мою благодарность до самого моря.

Папа и дочь смотрели на меня удивленно.

– Так вот, оказывается, как делать это правильно! – Филипп не сводил с меня глаз.

– Я бы так не смогла. – Алиса была под впечатлением.

– А особенно я благодарю Бога за тебя. – С этими словами я подтащила к себе Гектора и крепко обняла. – Без тебя я бы точно не справилась.

Пес завилял хвостом и лизнул меня в подбородок. Над горизонтом оставалось совсем немного красного диска, мы молча уставились на него.

– Варя, а у тебя есть бабочки в животе? – Алиса смотрела на меня очень серьезно.

– Да! Очень много. – В этот момент я посмотрела на Филиппа, и мне показалось, что он начал догадываться о моих чувствах.

– А у тебя, папа?

– И у меня есть бабочки в животе. – Он смотрел на меня, не отводя глаз.

– Ну во-о-от, а у меня нет. – Она расстроилась.

– Значит, просто не время. – Филипп погладил ее по волосам.

Солнце скрылось в море, окрасив напоследок облака всеми оттенками красного. Мы еще какое-то время посидели на камнях, а потом сели в машину и поехали в город. Я пригласила Филиппа и Алису на прощальный ужин с моими друзьями, и они с радостью согласились.

Мы просидели в ресторане до самого закрытия. Зейнеп рассказала, как уговаривала полицейского не арестовывать меня за костер на пляже, потом мы три раза подряд посмотрели ролик «женщина-овца» и каждый раз начинали смеяться в голос в тот момент, когда я на видео начинала кричать. Юсуф вспомнил, как я пришла к нему в кафе с какими-то странными вопросами про турецкие имена, и он подумал, что я сумасшедшая. Когда официанты уже начали переворачивать стулья в ресторане, я встала с бокалом в руках.

– Я хочу сказать тост. – Все замолчали и повернулись в мою сторону. – Зейнеп, до встречи с тобой я не знала, что такое дружба, до тебя я не верила в то, что совершенно посторонний человек может просто так помочь кому-то. Ты вернула мне веру в себя, в людей и в жизнь. Ты много раз предупреждала меня, чтобы я не общалась с Айрин, но я тебя не послушала, а когда я попала в беду – ты единственная пришла мне на помощь. Ты навсегда в моем сердце, твоя доброта спасла меня… – У меня было еще много слов, но договорить я не смогла, потому что расплакалась.

Зейнеп тоже сидела вся в слезах, а потом вскочила, и мы обнялись.

На пляже мы все долго прощались и никак не могли расстаться. Все время о чем-то говорили, Зейнеп и Юсуф хотели проводить меня утром в аэропорт, но я отказалась. Мне не хотелось снова реветь.

– Но ты же приедешь к нам на свадьбу? – Зейнеп обняла своего жениха.

– Конечно, сообщите, как выберете дату.

– А мы уже выбрали! Пятнадцатое июня! Берегли эту новость для сегодняшнего вечера, – сказал Юсуф.

– Июнь? Я даже знаю, с кем я буду! Мартин в июне собирается в Турцию! – воскликнула я.

– Не знала, что вы еще общаетесь. – Зейнеп была удивлена.

– Да мы и не общаемся, просто он неожиданно предложил провести отпуск вместе, сказал, что в июне будет тут.

– Отпуск вместе? – Зейнеп заулыбалась. – Кажется, это начало романа!

Я отмахнулась. Обсуждать Мартина сейчас точно было не время и не место. Мы все еще раз обнялись и попрощались. Под шум волн я, Гектор, Филипп и Алиса молча шли домой. На дорожке в саду состоялось прощание номер два.

– Обещай, что будешь мне звонить. – Алиса висела у меня на шее.

– И ты обещай, что будешь мне звонить, – улыбнулась я.

– И мне тоже звони. – Филипп обнял меня и стал слегка раскачивать из стороны в сторону.

– И ты мне. – Я в последний раз вдохнула его аромат. Чуяло мое сердце, что выветрится он из моей головы еще не скоро.

Я долго лежала на кровати без сна: ни вино, ни насыщенный день не помогли, я не могла заснуть. Гектор был рядом. В какой-то момент он поднял голову и прислушался – так он делал, если слышал какой-то звук, – затем спрыгнул с кровати и побежал к двери. Послышался стук. Я накинула халат Шарлотты и пошла открывать. Сомнений в том, что это Филипп, у меня не было.

– Ты не рассказывала про Мартина.

– А ты не рассказывал, что бросил Инну.

Он удивился, но не стал уточнять, откуда я знаю.

– Ну что ж, я бросил Инну и сейчас оформляю развод.

– Ну что ж, с Мартином я переспала два раза, и это он показал мне Долину бабочек.

– Можно я останусь у тебя? – От прежней неловкости не осталось и следа. Вопрос прозвучал вполне конкретно.

– Можно…

Филипп вошел в дом, взял меня за руку и повел в спальню, затем выпроводил Гектора в гостиную и закрыл за ним дверь, вернулся ко мне на кровать и поцеловал. И наконец-то мы смогли закончить то, что начали.

Проснулась я оттого, что меня кто-то толкал. Я открыла глаза, надо мной стояла Алиса.

– Варя! Ты проспала самолет! – закричала она. – И папа куда-то пропал!

Меня словно ударило током.

– Сколько времени? – Я резко села.

– Десять часов утра…

Дверь ванной открылась, и в комнату вошел Филипп в халате Шарлотты. Увидев дочь, он замер.

– Папа, почему ты мылся тут, а не у себя? И чей это халат?

– Алиса, сядь поудобнее, у нас с Варей для тебя есть новости…

И в этот момент, дорогой дневник, началась моя новая жизнь!