Данный перевод является любительским, не претендует на оригинальность, выполнен НЕ в коммерческих целях, пожалуйста, не распространяйте его по сети интернет. Просьба, после ознакомительного прочтения, удалить его с вашего устройства.

Перевод выполнен группой: delicate_rose_mur

Над книгой работали: Mia Rose Jett, Ksenka

No High — David Kushner

Fatal Attraction — Reed Wonder&Aurora Olivas

Take Me Back to Eden — Sleep Token

Young and Beautiful — Lana Del Rey

Это не какой-то легкий триллер о паранормальных исследователях, бродящих по лесам в поисках криптида, чтобы сфотографировать или задокументировать его с безопасного расстояния. Это не история любопытного исследователя, раскрывающего забытые тайны и собирающего по кусочкам фольклор, держа опасность на расстоянии.

Нет.

Это эротический хоррор — погружение в тёмный, извращённый мир того, что могло бы случиться, если бы Мотылёк не просто хотел тебя преследовать, а заявить на тебя права. Что, если бы вместо того, чтобы просто наблюдать из тени, он вышел на свет с одним-единственным всепоглощающим желанием: взять тебя? Оплодотворить, сделать своей и привязать к себе навечно самым висцеральным, неотвратимым образом?

Если вы пришли за тёмным романом, переплетённым со страхом, первобытным желанием и подчинением, тогда добро пожаловать. Но предупреждаю: вы не выйдете из этой истории невредимым.

Все исследования для этой истории проводились автором со здоровой долей творческой свободы. Хотя некоторые аспекты легенды и фольклора о Мотыльке опираются на исторические источники, это ни в коем случае не строгий пересказ и не попытка придерживаться всех зафиксированных наблюдений и мифов.

Если вас заинтриговала история Мотылька и вы хотите глубже изучить эту тайну, я настоятельно рекомендую продолжить собственные исследования — существует бесчисленное множество теорий и историй, ожидающих своего открытия. Однако для целей этой истории автор вполне доволен своей версией Мотылька, даже если она отклоняется от устоявшейся легенды или содержит неточности.

В первые дни освоения американских территорий земли между рекой Огайо и горами Аппалачи представляли собой суровую дикую местность, в значительной степени неизведанную и полную опасностей. Племена коренных американцев говорили о древних духах, обитающих в холмах и долинах, существах, которые наблюдали за землёй, направляя и защищая тех, кто уважал природный мир. Однако одна легенда выделялась особенно — легенда о Крылатом Страже.

К тому времени, когда в 1700-х годах прибыли европейские поселенцы, они слышали эти истории от местных племён, но отвергали их как суеверия. Для поселенцев вызовы выживания в дикой природе были реальными, и разговоры о странных созданиях были лишь ещё одним напоминанием о суровом, необжитом крае, в котором они теперь обитали. Однако миф о крылатом существе, наблюдающем с небес, не собирался так легко исчезать.

Лишь в начале 1800-х годов начали появляться первые письменные свидетельства о необычном существе. Фермеры и путешественники сообщали о фигуре, похожей на человека, но крупнее любого человека, с размахом крыльев более трёх метров. Говорили, что у него были глаза, светящиеся красным, как угли, способные вселять ужас в сердца всех, кто их видел. За этими наблюдениями часто следовали таинственные несчастья — гибель урожая, исчезновение скота или внезапные бури, опустошавшие землю. Существо стало известно как Мотылёк.

Когда в середине 1800-х годов в регионе разразилась промышленная революция, было проложено больше дорог и основано больше городов, и наблюдения Мотылька участились. Местные газеты публиковали истории о существе, превращая когда-то тихие перешёптывания в повсеместный страх. Некоторые утверждали, что Мотылёк был предвестником бедствия, появляясь перед трагедиями как предупреждение. Несколько загадочных наблюдений даже предшествовали Великому наводнению на реке Огайо в 1884 году, что заставило многих поверить в связь существа с природными катаклизмами.

И всё же, несмотря на панику, другие утверждали, что Мотылёк был не просто вестником гибели, а защитником — древним духом, вытесненным наступающей индустриализацией, чьё присутствие было предзнаменованием, призванным защитить землю от дальнейшего вреда. Фольклористы записывали истории, отмечая, как Мотылёк, казалось, появлялся в ключевые моменты нарушения природного ландшафта. По мере вырубки лесов, строительства плотин на реках и углубления шахт наблюдения становились всё более частыми. Связь существа с природой была неоспорима, и идея о нём как о хранителе сохранялась среди тех, кто уважал старые обычаи.

К началу 1900-х годов научный прогресс предложил новые объяснения наблюдениям. Орнитологи и скептики предполагали, что Мотылёк был не чем иным, как крупной птицей — неверно идентифицированным журавлём или совой. Однако это мало успокоило страх и очарование, окружавшие существо. Наблюдения продолжались, часто связываясь с необъяснимыми событиями или катастрофами. Одним из самых значительных из них стало событие 1938 года, когда плотина на реке Огайо едва не обрушилась — событие, которому, по слухам, предшествовали несколько наблюдений существа, зловеще сидящего на берегах реки.

Однако самым известным инцидентом стало событие 1967 года в Пойнт-Плезант, Западная Вирджиния. За месяцы, предшествовавшие обрушению Серебряного моста, десятки местных жителей утверждали, что видели Мотылька возле конструкции. Очевидцы описывали существо, летящее над мостом или стоящее на его балках, с горящими в темноте глазами. Когда мост рухнул в час пик, убив сорок шесть человек, связь между Мотыльком и трагедией укрепилась в общественном сознании. Одни говорили, что это было предупреждение; другие настаивали на том, что существо было непосредственно ответственно.

После обрушения Серебряного моста наблюдения Мотылька стали частью местного фольклора, вдохновляя книги, документальные фильмы и дальнейшие спекуляции. Со временем любители-криптозоологи заинтересовались этим, расследуя наблюдения и записывая множество историй о Мотыльке, охватывающих более века.

Но за слухами и сенсационными заголовками легенда о Мотыльке остаётся укоренённой в вере в то, что он — нечто большее, чем просто миф. Это пережиток древнего прошлого земли, существо, связанное с природным миром способами, которые люди не могут до конца осознать. Будь он хранителем, предвестником или чем-то гораздо более тёмным, одно ясно: Мотылёк существует. Его присутствие, мимолётное и необъяснимое, напоминает всем, кто сталкивается с ним, что в мире всё ещё существуют силы, которые мы не можем понять, силы, которые нельзя приручить или игнорировать.

Легенда, реальная или вымышленная, пережила скептиков и наблюдения, продолжая отбрасывать свою тень на долину Огайо. И, возможно, где-то в потемневших небесах над горами и лесами Мотылёк всё ещё наблюдает, ожидая следующего нарушения хрупкого равновесия мира, который когда-то был его домом.

Дождь хлещет по лобовому стеклу сплошной стеной, такой густой, что кажется, будто льёт слякоть. Температура, должно быть, держится чуть выше нуля. Дворники бешено машут, едва успевая справляться с потоком, почти не прочищая мутную пелену. Я напеваю под песню Coheed and Cambria, бездумно листая ленту соцсетей, пытаясь отвлечься от неприятного ощущения, ползущего по позвоночнику. Пальцы машинально скользят по экрану.

Рука Райдера ложится мне на бедро — тяжёлая, горячая, словно кислота, просачивающаяся сквозь ткань леггинсов. Желудок скручивает. Я сглатываю подступающую тошноту и делаю вид, что ничего не замечаю.

Нас пригласили на выходные в домик в Западной Вирджинии. Обычно это аренда через сайт Breezebnb, но хозяйка предложила бесплатное проживание в обмен на упоминание в нашем влоге. Мы с Райдером ведём канал вместе — смесь закулисных съёмок якобы проклятых мест и коротких видео обо всём сверхъестественном. Неплохой заработок. По крайней мере, так было раньше.

На этот раз цель — Пойнт-Плезант, небольшой исторический городок на границе Западной Вирджинии и Огайо. Это родина легенды о Мотыльке — криптиде, которого я мечтала исследовать годами. Проблема только в домике. Он спрятан на двухполосной дороге, в нескольких милях от цивилизации, глубоко в лесу. Ни соседей, ни ближайших городов. Только Райдер, дождь и нависающая тишина леса.

Сорок восемь часов с Райдером в домике, чёрт знает где, — последнее, чего бы мне хотелось. Но выбора нет. Наша любовь догорела шесть месяцев назад, когда я застала его за перепиской с подписчицами — флирт, выпрашивание интимных фото, поведение дешёвого инфлюенсера, которым он, как я думала, никогда не станет. Скандал, способный уничтожить нас обоих, если бы просочился наружу. Так что я всё замяла быстро. Никаких публичных сцен. Никакого грязного разрыва. Я не могу себе этого позволить. Этот канал — мой единственный источник дохода. Единственный способ расплатиться с учебными кредитами и сохранить хоть какую-то стабильность. Я не позволю ему разрушить мою жизнь ради интрижки.

— Поворачивай сюда, — говорю я, показывая на едва заметную грунтовку. Райдер кивает, следуя моему указанию, его хватка на руле усиливается, когда колёса скользят по грязи. С обеих сторон нависают высокие деревья, их тёмные ветви смыкаются, пока мы медленно продвигаемся вперёд. Местность здесь относительно ровная, только холмы, по сравнению с другими местами, где мы бывали, — просто кочки.

— Надеюсь, дождь закончится до темноты, чтобы я успел установить камеры по периметру, — бормочет он.

— По радару скоро должно стихнуть. — Я смотрю на телефон, открываю погодное приложение и наблюдаю, как зелёное пятно грозового фронта медленно рассеивается.

Однако дождь по-прежнему бьёт по крыше грузовика с неослабевающей силой, словно испытывая нас на прочность.

Дорога упирается в тупик, и в тридцати ярдах впереди показывается домик. Райдер ставит грузовик на ручник. Шум дождя стихает, когда двигатель замолкает. Между нами повисает невысказанная стена, и я не могу отделаться от мысли, что это, возможно, наша последняя совместная охота.

Я смотрю на домик. Ничего особенного — простая деревянная конструкция с двумя маленькими окнами по бокам от единственной входной двери. На крыльце с одной стороны висят качели, с другой — два старых, видавших вида кресла.

Хозяйка сказала, что ключ будет под ковриком возле качелей. Я нахожу его без труда и открываю дверь нам обоим. Нас сразу же обволакивает затхлый запах старой мебели и спёртого воздуха. Интерьер безликий — устаревшая мебель, вероятно, собранная с распродаж или купленная дёшево в IKEA. Единственный намёк на человеческое присутствие — бутылка красного вина на стойке с запиской:

Большое спасибо. Удачной охоты.

Я подавляю стон. Последнее, что мне нужно, — чтобы Райдер напился здесь. Как бы мне ни хотелось притупить чувства парой бокалов, мы здесь не для отдыха. Мы здесь для работы. Просмотры нашего канала падают уже несколько месяцев, и становится всё очевиднее, что зрители чувствуют то, что мы боимся признать: магия исчезла. Если этот выпуск не соберёт серьёзных цифр, можно сворачиваться.

И как создатели контента, и как пара.

Я прячу бутылку вина в шкафчик как раз в тот момент, когда Райдер входит, нагруженный аппаратурой и маленьким чемоданом, который мы делим. На его лице застыло знакомое выражение наигранного энтузиазма — того, что он надевает для камеры. Мы не разговариваем, пока распаковываемся, погружаясь в механический ритм подготовки к съёмке. Мы делали это бесчисленное количество раз. Отели с привидениями, заброшенные психиатрические лечебницы, жуткие леса в глуши. Процесс всегда один и тот же.

Но на этот раз всё по-другому.

Холоднее.

Натянутее.

Райдер начинает раскладывать оборудование с точностью человека, который делал это сотню раз. Камеры ночного видения и инфракрасные, диктофоны, тепловизоры, дроны — всё, что понадобится за две ночи попыток заснять то, чего не существует.

Реален ли Мотылёк?

Да нет, блядь.

Реально ли вообще что-то сверхъестественное?

Тоже нет, блядь.

Но люди на это ведутся. Это приносит просмотры, а просмотры оплачивают счета. Так что мы делаем свою работу. Мы притворяемся, что верим в то, во что не верим, и надеемся, что, может быть, на этот раз нам попадётся что-то достаточно захватывающее, чтобы стать вирусным. Потому что без этого…

Нам конец.

Райдер даже не поднимает глаз, не пытается завязать разговор. Я вспоминаю, как мы начинали — как здорово было путешествовать вместе, гоняясь за тенями и шёпотом в темноте. Теперь это просто работа. Просто очередной чек. Любовь, которая была между нами, та искра, кажется далёким воспоминанием, погребённым под слоями обиды.

Райдер включает тепловизор и наводит на окно. Бормочет что-то о проверке местности на тепловые сигнатуры. Я не отвечаю. Вместо этого я бреду в гостиную, пальцы скользят по пыльным полкам с книгами и безделушками. Дождь наконец стихает, но в домике становится ещё более гнетуще без постоянного шума бури.

У нас есть два дня на съёмку, монтаж и, если повезёт, на то, чтобы снять что-то, что удержит наш канал на плаву.

От этой мысли грудь сдавливает.

— Эй, я пойду установлю пару камер снаружи, пока не стемнело, — зовёт Райдер из соседней комнаты. Я слышу щелчок закрывающегося кейса и скрип входной двери, когда он выходит на крыльцо.

— Хорошо, — отвечаю я, едва громко, чтобы он услышал.

Я смотрю в окно на Райдера сквозь заляпанное дождём стекло, пока он устанавливает камеру у кромки леса. Его фигура — тёмный силуэт на фоне хмурого неба — движется с целеустремлённостью человека, пытающегося раствориться в работе. Может, так оно и есть.

Может, мы оба это делаем.

Через несколько минут я отворачиваюсь от окна и начинаю настраивать оборудование внутри. Обычно мы снимаем начало видео в помещении, и, скорее всего, сделаем это завтра, так как уже поздно. Я заранее устанавливаю камеру для этого, а также кольцевой свет и микрофон на штативе, которые мы будем использовать.

К тому времени, когда Райдер возвращается, его ботинки покрыты грязью, я уже закончила. Мы встречаемся взглядом на мгновение — достаточно долго, чтобы я увидела усталость в его глазах, — но ни один из нас не произносит ни слова. Он ставит оставшееся оборудование на стол и вытирает руки о джинсы.

— Я пойду приму душ, — бормочет он. — Согреюсь перед выходом.

— Давай, — отвечаю я, не поднимая глаз от камеры, которую настраиваю. Его шаги удаляются по коридору, и вскоре раздаётся тихий щелчок двери ванной.

Я сажусь на край дивана, пружины продавливаются под моим весом, и смотрю на пустой камин напротив. Умирающий солнечный свет за окном отбрасывает на стены странные тени, делая комнату меньше, словно стены медленно смыкаются вокруг меня.

Я закрываю глаза и делаю глубокий вдох, пытаясь успокоиться. Но всё, о чём я могу думать, — как я оказалась в ловушке: в этом домике, в этих отношениях, в жизни, которая больше не кажется моей.

Телефон жужжит в кармане, вырывая меня из раздумий. Я достаю его и вижу уведомление из одной из наших соцсетей. Комментарий под нашим последним видео. Я открываю его, вопреки здравому смыслу.

«Фейк. Вы такие клоуны. Просто признайте уже».

Я смотрю на эти слова, пальцы зависают над экраном. Нас уже не раз обвиняли в подделке контента. И в некотором смысле они правы. Но всё равно обидно. Я быстро смахиваю комментарий и блокирую экран, бросая телефон на диван рядом с собой.

— Блядь, — бормочу я себе под нос.

Дверь ванной открывается, и Райдер выходит из облака пара, одетый в свежие джинсы и чёрную толстовку. Его русые волосы влажные, зачёсаны назад со лба.

— Ты в порядке? — спрашивает он, голос мягче обычного. Я вижу, что он пытается, но это только злит меня ещё больше.

— Я в порядке, — отрезаю я, слишком резко вставая. Голова на мгновение идёт кругом, но я заставляю себя выпрямиться. — Нам пора начинать. Нужно снять материал, пока не стало совсем поздно.

Мы проводим то, что кажется часами, прочёсывая лес. Мы не отсняли ни единого кадра, который можно было бы выдать за нечто, стоящее пары сотен тысяч просмотров.

И всё же я не могу избавиться от ощущения, что за нами наблюдают. Это просто нервы. Так всегда бывает на съёмках, но особенно в таких отдалённых местах, как это. Неизбежные «а что, если», заполонившие мозг.

Райдер занят проверкой только что отснятого материала, прокручивая зернистые изображения на мониторе камеры с привычной сосредоточенностью. Я делаю вид, что занимаюсь тем же, но мысли мои далеко. Мне не по себе, словно что-то притаилось за гранью видимого.

— Эй, я схожу обратно к камере на дереве, — внезапно говорит Райдер, нарушая тишину. — Хочу перенаправить одну из камер к линии леса.

— Хорошо, — выдавливаю я сквозь сжатые зубы. На самом деле мне хочется сказать: «Конечно, брось свою девушку одну в лесу ночью».

Он одаривает меня полуулыбкой — той, от которой раньше замирало сердце, но теперь она кажется пустой.

— Я быстро. Потом займёмся исторической частью.

Тьма поглощает его целиком за считанные секунды, оставляя лишь отблески его фонарика, чтобы я знала, что он в нескольких ярдах от меня. Надо мной нависает полная луна, оставляя на лесной подстилке лишь пятнистые, дрожащие тени.

Проходят минуты, и тревожная тишина затягивается. Райдер должен был уже вернуться. Я проверяю время на телефоне, хмурясь. Мой взгляд устремляется в ту сторону, куда он ушёл. Тьма за пределами видимости непроглядна, деревья — не более чем смутные силуэты на фоне ночи. Я не вижу его.

— Райдер? — зову я, голос дрожит.

Тишина.

Я не слышу и не вижу ничего, кроме низкого гула ветра, касающегося деревьев. Ни шагов. Ни шороха листвы.

Только тишина.

Холодный страх сжимает желудок, но я заставляю себя отогнать его. Он, наверное, просто настраивает камеру, увлёкся работой.

Я делаю шаг в ночь, каждый шаг хрустит по влажной земле под ногами.

— Райдер? — зову я снова, громче. Снова тишина. Мой фонарик прорезает тьму, освещая тропинку к деревьям, куда ушёл Райдер.

Но нет никаких следов его.

Я иду в том же направлении, в котором он меня оставил. Проходит несколько минут, прежде чем я замечаю слабое свечение фонарика Райдера, прислонённого к пню. Вот тогда я слышу это — звук настолько тихий, что почти сливается с ветром. Низкий, гортанный звук, словно кто-то в агонии.

— Райдер? — Голос срывается, когда я приближаюсь к источнику шума, фонарик дрожит в руке. Свет выхватывает что-то вдалеке — движение. — Слушай, это не смешно. Когда я зову, ты отвечаешь, — рявкаю я. — Какого хрена с тобой⁠…

Но это не Райдер.

Из глубины ночи появляется фигура. Сначала я говорю себе, что это просто игра ветра, тень, отбрасываемая качающимися под тусклым лунным светом деревьями. Но затем она двигается снова — плавно, целенаправленно — и я застываю. Она возвышается надо мной, неестественно высокая, с крыльями такими тёмными, что они сливаются с самой ночью, простираясь за её спиной. Эти крылья шевелятся, шелестя, словно листья на ветру, складываясь внутрь, будто лаская окружающие тени.

Затем она выходит в тусклый лунный свет, открывая взгляду не только свою огромную фигуру. Её лицо — острое, мучительно красивое, словно высеченное забытым богом: сильная челюсть, высокие скулы и губы, изогнутые в едва заметной, самой опасной улыбке. Улыбке, которая сулит и желание, и погибель. Её кожа гладкая, слабо мерцающая под серебряным светом луны, а тёмные волосы небрежно падают на лоб, отбрасывая тени на пронзительные красные глаза.

Но именно едва уловимое движение над головой заставляет меня наклонить голову.

Два длинных, изящных усика — пушистых и почти прозрачных — появляются из её волос, едва заметно изгибаясь.

Эти глаза — тлеющие, как угли, — впиваются в меня, и я полностью парализована. Её взгляд пронзает меня насквозь, срывая все мысли и защитные барьеры. От него невозможно укрыться, когда она смотрит на меня так. Её тело, покрытое замысловатыми узорами, похожими на татуировки, словно переливается в тусклом свете, будто сами рисунки живые.

У меня перехватывает дыхание, когда её крылья — огромные, мерцающие — слегка расправляются за её спиной. Свет ловит тонкую, бархатистую поверхность каждого крыла, заставляя их слабо светиться, словно в них тоже заключена тёмная магия. Её крылья трепещут едва заметно, как тихий шелест листвы в ночи, их движение одновременно завораживающее и пугающее.

Я делаю непроизвольный шаг назад, спотыкаясь о корень, но моё тело предаёт меня. Я не могу отвести взгляд. Её совершенство пугает.

И тут я вижу его. Райдера.

Его тело лежит искореженное, смятое на холодной земле, как сломанная кукла, конечности вывернуты под неестественными углами. Кровь лужицей растекается под ним, густая и тёмная, растекаясь зловещим ореолом. Она блестит в тусклом свете, и металлический запах ударяет в нос — резкий, удушающий. Его тело пугающе неподвижно, если не считать медленного, неумолимого растекания крови из ран.

Его глаза всё ещё широко открыты, застывшие в ужасе, устремлённые в пустоту. Знакомый огонёк жизни исчез, сменившись пустой пустотой, от которой у меня сводит желудок. Его горло — Господи, его горло — не более чем рваная, зияющая рана, кожа разорвана, плоть под ней обнажена. Тёмная кровь всё ещё сочится из раны, лениво капая в лужу под ним. Его рот приоткрыт, словно он застыл в крике, и вид его — некогда полного жизни, смеха — теперь не более чем изуродованный труп.

Сдавленный крик поднимается в груди, как морской прилив, но умирает, так и не вырвавшись наружу, застревая где-то глубоко в горле. Дыхание становится поверхностным, прерывистым, лёгкие горят, словно забыли, как работать, будто сам воздух превратился в яд — густой и тяжёлый от смерти.

Я не могу пошевелиться.

Ноги словно превратились в камень, приросли к земле. Я пытаюсь заставить себя бежать, кричать, сделать хоть что-то, но я парализована, застыла перед этим жутким зрелищем.

Я не могу дышать.

Всё, что я могу — смотреть. Смотреть на разворачивающуюся передо мной гротескную сцену, на безжизненное тело Райдера, на существо, возвышающееся над ним, словно тёмное, извращённое божество, наслаждающееся своей добычей.

Существо нависает над Райдером, его широкие, полуночные крылья простираются наружу, словно тень, поглощающая всё на своём пути.

Кровь — кровь Райдера — капает с его когтеобразных пальцев, медленные, размеренные капли, словно тиканье часов, раздающиеся в тишине смерти. Голова существа слегка наклоняется, словно он любуется своей работой, и его горящие красные глаза взлетают вверх, встречаясь с моими, с хищным блеском.

Низкое, гортанное рычание вырывается из его груди, заставляя моё тело содрогнуться.

Он доволен. Горд даже.

В том, как он стоит над ним, есть странная, извращённая красота — как у охотника, любующегося трофеем, его чудовищная фигура купается в зловещем свете белой луны.

Моё тело сотрясает дрожь, колени подгибаются. Я хочу закричать, заплакать, оторвать взгляд от изувеченного тела того, кого я любила, но не могу.

Всё, что я могу — смотреть.

Пульс бешено стучит в ушах, заглушая все мысли, и слёзы, которых я даже не замечала, застилают глаза. Я чувствую, что стою на краю пропасти, но не могу перестать падать. Райдера больше нет, он стал пустой оболочкой, а я осталась стоять перед тем, кто его забрал.

Крылья существа дёргаются, когти сжимаются, когда он делает медленный, размеренный шаг ко мне. Кровь всё ещё капает с его когтей, каждая капля посылает в мои вены болезненную волну страха. Теперь он идёт за мной.

Он снова двигается, его взгляд впивается в мой.

По моему телу пробегает дрожь, но это не совсем страх. Есть что-то ещё, что-то притаившееся под ужасом. Необъяснимое притяжение, странный жар, ползущий по позвоночнику. Его взгляд держит меня в плену, словно он изучает меня, словно уже знает, что я чувствую, прежде чем я сама это осознаю. У меня перехватывает дыхание.

Он снова двигается — его тело гибкое и хищное, каждый шаг столь же грациозный, сколь и смертоносный. Чем ближе он подходит, тем труднее дышать. Моё тело кричит мне бежать, сделать хоть что-то, но я чувствую себя парализованной тем, что стоит передо мной. Желудок сводит, разрываясь между ужасом и странным, нежеланным очарованием, от которого я не могу избавиться.

Он делает ещё один шаг. Медленный. Просчитанный. Ближе. Я чувствую его присутствие — удушающее, высасывающее воздух из лёгких. Сердце грохочет в ушах, и наконец, наконец мои ноги подчиняются.

Моё тело приходит в движение на чистом инстинкте. Я бегу сквозь деревья, подошвы кроссовок с глухим стуком бьют по земле. Ветки хлещут по коже, оставляя острые полосы боли, но мне всё равно. Дыхание рвётся из груди, каждый вдох горит в лёгких.

Мне нужно убраться подальше, подальше от этого существа.

Сзади доносится хлопок крыльев — низкий, зловещий звук, от которого кровь стынет в жилах. Существо больше не идёт. Оно преследует меня.

Я толкаю сильнее, ноги горят, перед глазами лишь тропинка, убегающая вперёд. Деревья расплываются в сплошное пятно, пока я бегу, каждый шаг становится тяжелее, каждое дыхание — прерывистее. Я не смею обернуться.

Я не могу.

Я знаю, что он там. Близко, слишком близко. Внезапно сверху доносится громкий шелест, и я на мгновение поднимаю взгляд. Тень существа движется надо мной, крылья распростёрты, словно хищник, готовый к броску. Сердце почти останавливается.

Из горла наконец вырывается крик — пронзительный, отчаянный, — но звук тонет в густом лесу, теряется в давящей темноте. Ноги немеют от усталости, но я бегу дальше, игнорируя боль, панику, что угодно, лишь бы опередить существо, которое гонится за мной.

Но я слышу его. Я чувствую его. Ветер резко меняет направление, когда его массивные крылья рассекают воздух, сокращая расстояние между нами.

И вот он уже здесь — так близко. Я чувствую жар, исходящий от его тела, поток воздуха от взмахов крыльев. Я спотыкаюсь, нога цепляется за камень, и я падаю вперёд, едва успев подхватить себя, чтобы не рухнуть на землю. Но слишком поздно. Я чувствую присутствие существа, нависшего надо мной, как буря, готовая разразиться.

Я пытаюсь бежать снова, но бесполезно. Что-то острое касается моей руки — коготь, едва задевший кожу, но этого достаточно, чтобы она лопнула. Моё тело реагирует быстрее, чем сознание успевает обработать боль, и я бросаюсь вперёд, пытаясь оторваться.

Но этого недостаточно.

Крылья существа расправляются, и одним мощным взмахом он настигает меня. Я чувствую тяжесть его тела за спиной, порыв ветра от его снижения, и прежде чем я успеваю даже вскрикнуть, меня дёргают назад. Его когти впиваются в мою руку, крепко, неумолимо, прижимая меня к твёрдой массе его груди.

Я в ловушке. Я чувствую его дыхание на своей шее — тёплое, тяжёлое, с запахом крови. Сердце колотится.

Существо нависает надо мной, его глаза впиваются в мои. Так близко, что я чувствую жар, исходящий от его тела, смешивающийся с холодным ночным воздухом. Инстинкты кричат мне бежать, но ноги снова отказываются подчиняться. Я поймана в его взгляде, заморожена чем-то более глубоким, чем страх.

— Элара, — произносит он голосом низким, но медовым.

Я дрожу, по коже пробегает ощущение, опасное близкое к желанию. Воздух между ними искрит от напряжения, и я не могу оторвать взгляд от этих горящих красных глаз. Они гипнотизируют, затягивают, погружают в себя.

— Чего ты хочешь? — едва выдавливаю я.

Крылья существа напрягаются, и он наклоняется ближе, его дыхание тёплое на моей коже. Во мне просыпается непреодолимое желание протянуть руку, прикоснуться к нему, узнать, какая у него плоть под пальцами.

— Моя, — произносит он, и это слово пронизывает меня насквозь, окончательное и неоспоримое.

Мир вокруг меня поглощает тьма, окутанная могучими крыльями, смыкающимися подобно живому савану. Разум мечется, логическая часть кричит о побеге, о том, чтобы оттолкнуть, бежать. Иррациональная сторона хочет понять, кто он и каковы его намерения. Его жар пронизывает холодный ночной воздух, притягивая меня, как огонь, к которому я знаю, что нельзя прикасаться, но не могу устоять.

Его рука сжимает мои предплечья с силой властной и едва не болезненной. Пальцы, покрытые чёрной краской, впиваются в кожу, удерживая меня на месте. Я вспоминаю безжизненное тело Райдера в нескольких ярдах от нас, скрюченное в груде. Тошнота подступает к горлу. Я поднимаю взгляд на лицо существа. Его глаза — глубочайшего красного оттенка, светящиеся лишь тогда, когда в них попадает лунный свет.

Он опускает голову, его острые черты теперь опасно близко к моим. Я чувствую жар его дыхания на своих губах — тёплый и тревожный. Я сглатываю, разрываясь между желанием отстраниться и потребностью стать ближе.

— Теперь ты моя, Элара.

Слова эхом отдаются во мне, как заклинание, не оставляя места для сопротивления. Тьма обволакивает мои мысли, искажая их до неузнаваемости, подчиняя своей воле. Его голос — это не просто звук. Это присутствие, сила, заполняющая каждый уголок моего сознания, не оставляя ничего нетронутым, ничем не затронутым.

— Нет… — шепчу я, протест слабый, почти жалкий. Откуда он, блядь, знает моё имя? Разум кричит мне оттолкнуть его, вырваться, бежать, но тело предаёт меня, двигаясь само по себе, подчиняясь команде, на которую я никогда сознательно не соглашалась.

Ноги подкашиваются, превращаясь в кисель, и я медленно опускаюсь на землю. Дыхание сбивается, каждый вдох рваный и неровный, когда я опускаюсь перед ним на колени. Я пытаюсь бороться, пытаюсь вернуть контроль, но я слишком далеко зашла, слишком глубоко увязла в паутине, которую он сплёл вокруг меня.

Он наклоняется, его губы касаются моего уха, дыхание горячее и тяжёлое на коже. Низкое рычание сотрясает его грудь, вибрируя сквозь меня, заставляя всё тело дрожать.

Я хочу встать, оттолкнуть его, вернуть контроль, ускользающий сквозь пальцы, как песок. Но мышцы отказываются слушаться. Я в ловушке, парализована его присутствием, той тёмной силой, от которой я, кажется, не могу избавиться.

— Перестань… — всхлипываю я, слово едва слышно, поглощённое тьмой вокруг. Сердце бешено колотится в груди — ритм бешеный, хаотичный, — словно пытается избежать судьбы, которая надвигается. — Не убивай меня.

Он смеётся — низкий, опасный звук, от которого по спине пробегает холод.

— Зачем мне убивать то, что принадлежит мне?

Его слова оседают на мне, как проклятие, связывая меня с ним способами, которых я до конца не понимаю. Здесь нет пощады, нет спасения. Только обладание. Только он.

Мой взгляд следит за движением его рук, когда он расстёгивает молнию на тёмных джинсах. Тёмные символы, вырезанные на его коже, тускло мерцают, усиливая его потустороннюю ауру. Мой взгляд скользит ниже, и я не могу не заметить чёткую V-образную линию, спускающуюся по его животу и ведущую прямо к паху.

Его торс подтянут и точен, каждая мышца идеально переходит в эту острую, неотразимую линию, исчезающую в джинсах. Дыхание перехватывает, странный жар разливается в животе, несмотря на страх, пронизывающий меня.

Когда он освобождается, его размер — толщина, испещрённая венами, развернувшаяся длина члена — вырывает у меня вздох. Это угрожающе. Возможно, самый большой, который я когда-либо видела.

Холодная волна страха накрывает меня.

Что, блядь, происходит?

Я сглатываю, горло сжато и сухо, мысли лихорадочно кружатся в безумном водовороте. Страх реален, висцерален, но он переплетён с чем-то ещё — тёмным, нежеланным любопытством, которое скручивает внутренности, разливая жар по венам.

Он смотрит на меня своими горящими красными глазами — глазами, которые, кажется, видят меня насквозь, знают каждый секрет, каждое желание, которое я пыталась похоронить. Его губы изгибаются в хищной улыбке, когда он делает шаг ближе, нависая надо мной, окутывая своей тенью.

— Посмотри на себя, — мурлычет он, голос низкий, соблазнительный, обволакивает мой разум, затуманивая мысли. — Такая испуганная… и такая жаждущая.

Я хочу отрицать это, сказать ему, что он ошибается, но слова не приходят. Вместо этого я смотрю на него снизу вверх, беспомощная и дрожащая.

Он медленно ласкает себя, размеренно, наблюдая за каждой моей реакцией хищным взглядом. Сердце бешено колотится, тело снова предаёт меня, отвечая на это зрелище, на силу, которую он так легко источает.

— Открой рот.

Я колеблюсь мгновение, последняя искра сопротивления теплится во мне. Но она быстро гаснет, раздавленная тяжестью его доминирования. Мои губы приоткрываются, дрожа, я подчиняюсь, бессильная сделать что-либо иное.

— Хорошая девочка, — рычит он — низкое, гулкое мурлыканье, от которого по позвоночнику пробегают мурашки. Его рука запутывается в моих волосах, сжимая их, заставляя меня запрокинуть голову ещё выше, оставляя полностью в его власти.

Его член застывает в дюймах от моих губ, толстый ствол пульсирует от едва сдерживаемой потребности. Я чувствую жар, исходящий от него, тяжесть его доминирования, давящую на меня, удушающую последние остатки сопротивления.

Я должна быть в ужасе. Я должна отшатываться в отвращении. Но вместо этого моё тело жаждет этого — его — способом, который я не могу контролировать, способом, который ужасает меня даже тогда, когда поглощает целиком.

— Открой шире, — приказывает он, и без раздумий я подчиняюсь, губы размыкаются шире, во рту пересохло от предвкушения.

Его рука сжимается в моих волосах, и он направляет головку своего члена к моим губам, касаясь их. Я колеблюсь лишь на одно сердцебиение, прежде чем сдаюсь, позволяя ему проникнуть внутрь, толстая длина скользит по языку, заполняя рот, растягивая челюсть.

Вкус ударяет мгновенно — соль и мускус. Терпкий привкус его кожи посылает дрожь по телу, и вместо того, чтобы отстраниться, я подаюсь вперёд, желая этого.

Он довольно рычит, погружаясь глубже в мой рот. Горло рефлекторно сжимается, но он не останавливается, не замедляется. Он проталкивается дальше, беря то, что хочет, а моё тело — предательское, жадное — позволяет ему.

Это ошеломляет чувства, пьянит, затягивает. Каждый дюйм, скользящий в мой рот, кажется притязанием, клеймом, отмечающим меня как его. Я слегка давлюсь, когда он касается задней стенки горла, но звук, вырывающийся из меня, больше похож на стон, чем на протест.

Острая боль в коже головы от его хватки в волосах только усиливает ощущение, смешивая удовольствие и дискомфорт, пока я не могу отличить, где заканчивается одно и начинается другое.

Он отодвигается слегка, давая мне вдохнуть, но лишь на мгновение, прежде чем снова войти, сильнее, словно проверяя мои пределы. Мои губы растягиваются вокруг него, и я чувствую, как он пульсирует, тяжёлый и настойчивый. Я едва успеваю, дыхание срывается на хриплые, отчаянные вздохи, но вкус, ощущение — это всё.

Я стону вокруг его длины, вибрация пробегает по нему. Его бёдра дёргаются в ответ, хватка в моих волосах становится почти болезненной, когда он заталкивается глубже.

— Хорошая девочка, — снова рычит он, голос хриплый от удовольствия. — Я знал, что ты будешь идеальной для меня.

Я не могу ответить, не с его членом во рту, но то, как моё тело реагирует, говорит ему всё, что нужно знать. Мне это нравится. Я ненавижу это, но не могу остановиться. Тёмный трепет подчинения, то, как он так полностью доминирует надо мной, посылает ударные волны жара сквозь меня. Каждый толчок его бёдер, каждый грубый рывок за волосы только глубже затягивает меня в туман нужды, затуманивающий мысли.

Он начинает двигаться быстрее, темп жестокий, неумолимый. Моё горло сжимается вокруг него, я снова давлюсь, слёзы выступают в уголках глаз.

Он проталкивается глубже, головка его члена касается задней стенки горла, и я задыхаюсь, звук заглушается толщиной во рту. Но даже когда я борюсь за дыхание, жар в животе разгорается только сильнее, вкус толкает меня к краю чего-то, чего я не могу до конца понять.

— Проглоти, — приказывает он, голос почти отчаянный от потребности.

Я не успеваю приготовиться, прежде чем он входит глубоко в последний раз, член пульсирует в горле, изливаясь в меня горячо и густо. Вкус его спермы заливает рот — солёный и горький. Но вместо того, чтобы отстраниться, я жадно глотаю, наслаждаясь тем, как он покрывает мой язык, как наполняет меня полностью.

Он стонет низко в горле, бёдра дёргаются у моего рта, опустошаясь в меня, сила его разрядки ошеломляет. Моё тело реагирует инстинктивно, язык обвивается вокруг него, вылизывая каждую последнюю каплю, впивая её, словно я голодаю.

Когда он наконец отстраняется, я хватаю ртом воздух, лёгкие горят, но вкус всё ещё остаётся на языке — насыщенный и пьянящий. Я дрожу, тело сотрясается от неконтролируемой дрожи, но жар внутри меня не утих. Если что, он только усилился, подпитываемый тёмным, извращённым удовольствием, текущим по венам.

Он смотрит на меня сверху вниз, его красные глаза светятся удовлетворением, обладанием. Губы изгибаются в хищной улыбке, когда он наблюдает за мной, грудь всё ещё вздымается от силы разрядки.

— Ты моя, Элара, — мурлычет он, голос — тёмное, соблазнительное обещание, обволакивающее мой разум, привязывающее меня к нему ещё сильнее. — И теперь ты тоже это знаешь.

Я сглатываю, вкус всё ещё густой во рту, мысли кружатся в головокружительном тумане страха и желания. Я должна ненавидеть это. Я должна быть в ужасе от того, что произошло. Но всё, о чём я могу думать, — как он наполнил меня, каков он на вкус, как моё тело жаждет большего.

Потому что, как бы сильно я ни хотела отрицать это, как бы ни хотела бороться… Я чувствую, что принадлежу ему теперь.

Я всё ещё на коленях, дыхание рвётся короткими, хриплыми всхлипами. Воздух прохладный, влажный от запаха дождя, но моя кожа горит от того, что только что произошло, от отголосков подчинения, всё ещё пульсирующих во мне.

Я дрожу, моё тело гудит от странной, беспокойной энергии, от которой я не могу избавиться, — глубокой, ненасытной потребности, которая растёт с каждой секундой.

Я должна чувствовать стыд. Но вместо этого всё, о чём я могу думать, — это он. Его вкус, его прикосновение, то, как он полностью мной командовал. Это как наркотик, пульсирующий в венах, затуманивающий мысли, искажающий желания.

Его сперма оставила после себя тепло, разливающееся по моему телу, как лесной пожар. Это не просто физическое ощущение. Это в моём разуме, просачивается в мысли, затуманивает рассудок, делая невозможным думать о чём-либо, кроме него. Каждый вдох, каждый удар сердца — словно синхронизирован с его присутствием, будто меня медленно затягивают в его мир, в него.

Он делает шаг вперёд, крылья мягко шелестят за спиной, и я чувствую, как земля уходит из-под ног. Лес вокруг нас исчезает на заднем плане, становясь не более чем размытым пятном теней. Всё, что имеет значение, — тёмная, возвышающаяся фигура передо мной, жар его тела, то, как его сила давит на меня, одновременно удушающая и пьянящая.

— Встань, — приказывает он, голос резонирует во мне, и прежде чем я успеваю осознать приказ, моё тело подчиняется. Ноги дрожат подо мной, но я поднимаюсь, мой взгляд прикован к его глазам, словно в них заключена магнитная сила, от которой я не могу оторваться.

Его рука тянется ко мне, касается моей щеки, и его прикосновение удивительно нежное после той грубой доминантности, которую он проявил ранее. Но эта нежность обманчива — приманка, затягивающая меня глубже, привязывающая к нему каждым мягким касанием. Его пальцы скользят к моему горлу, где его прикосновение задерживается, тёплое и собственническое, посылая волну жара по моему телу.

— Хорошая девочка, — мурлычет он, голос — тёмный, соблазнительный шёпот. — Ты начинаешь понимать, да?

Я не отвечаю. Я не могу.

Слова застряли в горле, потеряны в тумане потребности, затуманивающей разум. Всё, что я могу, — кивнуть, моё тело слегка покачивается под его прикосновением, дыхание срывается на поверхностные вздохи, пока жар внутри меня разгорается всё сильнее.

Он улыбается — хищный изгиб губ, от которого пульс учащается. Его рука скользит ниже, по изгибу шеи, касается ключицы, затем ещё ниже, пока его пальцы не играют с краем моей рубашки. Ожидание сжимает живот тугой пружиной, кожа покалывает под его прикосновением, каждый нерв живёт беспокойной энергией, требующей большего.

Одним быстрым движением он стягивает с меня рубашку, небрежно бросая её на влажную землю.

Он подходит ближе, его тело нависает надо мной, и я чувствую, как тёмная энергия, окружающая его, сжимает меня в тиски. Его рука скользит к моей талии, затем ниже, касаясь изгиба бёдер, и я невольно вскрикиваю, моё тело выгибается навстречу его прикосновению.

— Скажи мне, Элара, — шепчет он, голос — низкий, гулкий рык. — Ты хочешь этого?

Мой разум кричит мне сопротивляться, сказать «нет», но чувство внутри меня ошеломляющее, сжигающее любую рациональность, оставляя только потребность в нём. Его вкус всё ещё на языке, и между ног разливается жар.

— Да, — шепчу я — наконец, слово срывается с губ прежде, чем я успеваю остановить его. Хочу ли я этого на самом деле? Я даже не уверена, что это такое, но это точно не нормально. Рациональная часть мозга кричит, умоляет меня вырваться из его хватки, но моё тело остаётся неподвижным под его прикосновением. Чувство внутри меня настолько всепоглощающее, что затмевает всё остальное. Я хочу этого — даже если страх сожрёт меня изнутри.

Он снова улыбается — хищный блеск в красных глазах, и его руки скользят ниже, по изгибу бёдер, затем подхватывают под колени. Одним лёгким, неуловимым движением он поднимает меня с земли, его крылья окутывают нас, когда он несёт меня глубже в лес, прочь от домика, прочь от мира. Тени смыкаются вокруг нас, и всё, что я чувствую, — жар его тела, то, как его руки сжимают меня с собственнической силой.

Он прижимает меня к дереву. Шершавая кора впивается в спину, но дискомфорт незначителен. Его руки повсюду — дразнят, исследуют, заявляют права.

— Подожди… — голос срывается на писк, но он не слушает.

— Тш-ш, мой маленький уголёк. Как только ритуал будет завершён, ты никогда не захочешь уходить. Просто расслабься.

Я не понимаю, что он имеет в виду, но моё тело реагирует на него, как ни на кого другого. Он раздвигает мои ноги, пальцы скользят по внутренней стороне бёдер, и я задыхаюсь.

Его рот находит мою шею, его острые как бритва зубы касаются кожи. Я чувствую влагу, собирающуюся между ног, липкий жар, выдающий, как сильно я этого хочу, как сильно мне это нужно.

И затем, с низким рычанием, он прижимает пальцы ко мне, скользя по влажности.

Дразнит.

Мучает.

Мои бёдра непроизвольно дёргаются вперёд, словно тело умоляет о большем. Его прикосновение безумно лёгкое, доводящее до предела каждым движением пальца по моей щели.

— Ты такая мокрая, — мурлычет он у моего горла. — Ты готова, чтобы я взял тебя. Заявил на тебя права.

Я стону в ответ, дыхание сбивается, когда он наконец вводит один палец внутрь меня, вторжение посылает ударные волны удовольствия по моему телу. Он двигается медленно сначала, растягивая ощущение, пока я не превращаюсь в дрожащий, отчаянный комок. Мои бёдра трутся о его руку, умоляя о большем.

— Пожалуйста… — выдыхаю я, слово срывается прежде, чем я успеваю остановить его. Я даже не знаю, о чём прошу. Больше его прикосновений? Больше тёмного удовольствия, сжигающего меня? Почему я умоляю это существо о большем? Почему я хочу, чтобы он заставил меня кончить? Развалиться на части?

Он вводит ещё один палец, растягивая меня, заполняя. Темп ускоряется, и я чувствую, как давление нарастает внутри меня. Я не думаю, что выдержу это. Удовольствие поглощает каждый нерв в моём теле.

Прямо на грани самого ошеломляющего оргазма он вынимает пальцы. Я всхлипываю от потери.

— Нет…

Он тихо смеётся у моего уха.

— Не сейчас.

Разочарование ошеломляющее, но я ничего не могу с этим поделать. Он контролирует ситуацию. Я не могу пошевелить телом, и я не уверена, кто из нас заставляет меня застыть.

Он подносит руку к нашим лицам, два его пальца блестят в лунном свете от моей влаги. У меня кружится голова от запаха и его рычания.

— Открой, — приказывает он, и я подчиняюсь, он кладёт пальцы мне в рот, позволяя мне слизывать с них собственный вкус. Я довольно хмыкаю, прижимаясь к его пальцам, пока он довольно улыбается.

Его рука скользит ниже, пальцы скользкие от моей слюны, и когда он наконец прижимается своим членом ко мне, я стону, ощущение у входа посылает ударные волны удовольствия по моему телу.

Я готова к этому.

Я отчаянно этого хочу.

Но он не входит.

Пока нет.

Он дразнит меня, проводя головкой члена по мне, покрывая себя моей влагой, заставляя меня извиваться от потребности.

— Умоляй. Умоляй своего хозяина наполнить тебя.

И без раздумий, без колебаний я делаю это.

— Пожалуйста, — выдыхаю я, голос дрожит от отчаяния. — Пожалуйста… Я хочу тебя.

Он улыбается — хищной, довольной улыбкой — и затем, с низким рычанием, наконец входит в меня, заполняя полностью.

— Ой, блядь, — стону я. Он огромен, и мне кажется, что он разорвёт меня пополам.

Его член проникает глубже, растягивая меня, заполняя, каждый дюйм заявляет на меня права способами, которые кажутся первобытными, необратимыми. Я задыхаюсь, голова падает назад, ударяясь о дерево, руки хватаются за его предплечья, словно цепляясь за единственное, что удерживает меня в этой реальности.

— Твой хозяин позаботится о тебе. Как только я зарою своё семя глубоко внутри тебя, мы будем соединены навечно. — Его руки сжимают мои бёдра, удерживая меня у дерева, и я чувствую, как его когти едва касаются моей кожи, не причиняя боли.

Лес вокруг нас исчез в небытии. Остались только он, ошеломляющий жар его внутри меня, безжалостный ритм его тела, когда он начинает двигаться. Его член скользит в меня и из меня.

Я потеряна в ощущении — в том, как моё тело уступает ему, в том, как мой разум погружается в тёмный туман подчинения. Его влияние пульсирует во мне, сильнее теперь, обвивая мои мысли, делая невозможным думать о чём-либо, кроме удовольствия, которое он мне дарит, удовольствия, которого я жажду всё больше с каждой секундой.

— Чувствуешь, как идеально ты обхватываешь меня? Как сильно твоё тело нуждается во мне?

Я не могу ответить. Слова теперь вне моей досягаемости. Всё, что я могу, — стонать, моё тело выгибается, ногти впиваются в его кожу, когда он входит в меня — сильнее, глубже.

Он ухмыляется, хищной, понимающей улыбкой, от которой сердце бьётся чаще, страх и желание сплетаются во что-то, что я не могу контролировать.

— Вот так, маленький уголёк. Просто принимай это. Принимай этот грёбаный член.

Я больше не просто Элара. Я пересоздана его прикосновением, переформирована тёмной силой, которую он вливает в меня с каждым толчком. Страх, который когда-то сковывал меня, растворился во что-то более тёмное.

Моё тело не просто реагирует на него. Оно лепится под него, подстраивается под каждое движение, каждую команду, пока всё, что я чувствую, — это непреодолимая потребность угодить ему, отдать ему всё, что он хочет.

— Ещё…

Я даже не знаю, о чём прошу. Всё, что я знаю, — мне никогда не бывает достаточно. Я сгораю от этого, поглощена огнём, который он разжёг внутри меня.

Он рычит низко в горле, его хватка на моих бёдрах усиливается, когда он врывается в меня. Его крылья оборачиваются вокруг нас, укрывая от мира, замыкая в коконе тьмы, где ничего не существует, кроме безжалостного ритма наших тел — первобытного, животного удовольствия, текущего по мне, как наркотик.

— Хорошая девочка, — шепчет он, тёмное мурлыканье, от которого моё тело содрогается от потребности. — Ты такая идеальная для меня, Элара… Я не могу поверить, что нашёл тебя.

Я стону в ответ, голова кружится от силы этого, того, как его слова проникают в меня, укрепляя его власть надо мной, углубляя моё подчинение. Каждый толчок приближает меня к краю, удовольствие сжимается тугой пружиной в животе, нарастая с каждым движением, каждым шёпотом приказа.

Удовольствие ошеломляет, это волна, грозящая поглотить меня целиком, и я не могу бороться. Я не хочу бороться.

Последним, глубоким толчком он переступает грань, и я вскрикиваю, удовольствие накрывает меня волнами, моё тело дрожит, сотрясается, я разваливаюсь в его руках. Оргазм разрывает меня изнутри, и я чувствую, как рассыпаюсь на части под его прикосновением, под его контролем.

Он продолжает, его темп жестокий, его член врывается в меня снова и снова, пока я не начинаю неконтролируемо дрожать, мой разум потерян в тумане удовольствия и подчинения. Каждый толчок заталкивает меня глубже в забвение, дальше от человека, которым я была раньше. Всё, что имеет значение теперь, — это он — угодить ему, отдать ему всё, что он хочет, позволить ему взять каждую частичку меня.

Моё зрение затуманивается, и я чувствую, что балансирую на грани потери сознания.

— Я почти там, маленький уголёк. Я сделаю тебя такой полной мной, что ты никогда не захочешь уйти. Ты увидишь. Ты почувствуешь это.

И затем, с глубоким, гортанным рёвом, он кончает, его член пульсирует внутри меня, изливая своё семя глубоко в меня. Жар разливается по мне, и я стону в ответ, ощущение того, как он наполняет меня так полно, так абсолютно, посылает ещё одну дрожь удовольствия по моему истощённому телу.

Он держит меня там, прижатую к дереву, его член всё ещё глубоко внутри меня, дыхание тяжёлое и хриплое у моего уха. Я чувствую, как его сперма просачивается в меня, густая и горячая, и это как наркотик — пьянящий, гипнотизирующий. Чем больше я чувствую это, тем сильнее жажду, тем больше мне это нужно.

Существо гладит мою щеку удивительно нежным прикосновением, его губы изгибаются в хищной улыбке, когда он шепчет:

— Ты была идеальной, Элара. Моим идеальным маленьким угольком.

Несколько мгновений существует лишь стук моего сердца в ушах и отголоски судорог, всё ещё пробегающих по телу. Я едва могу отдышаться, конечности ослабли и обмякли, разум затуманен всем, что я только что пережила.

Мотылёк только что трахнул меня?

Мне понравилось?

Что, блядь, происходит?

Я поднимаю взгляд, и существо всё ещё здесь, нависает надо мной. Я чувствую, как его сила пульсирует во мне, сгибает мои мысли, искажает желания. Я знаю, что должна действовать быстро, если хочу хоть какого-то шанса на побег.

Я не думаю.

Я просто двигаюсь.

С остатками сил я отталкиваюсь от существа, ноги подкашиваются подо мной. Земля кажется неровной, словно уходит из-под ног, но я заставляю себя двигаться дальше, увеличивать расстояние между нами, прежде чем он осознает, что происходит.

Лес вокруг меня во тьме, тени изгибаются и искажаются на периферии зрения, но я не могу остановиться. Я спотыкаюсь вперёд, пробиваясь сквозь подлесок, игнорируя ветки, цепляющиеся за остатки одежды, корни, норовящие сбить с ног. Дыхание вырывается хриплыми вздохами, лёгкие горят от усилий, но единственное, что имеет значение, — выбраться.

Он знает, что я пытаюсь сбежать. Он позволяет мне пережить этот мимолётный момент ложной свободы, играя со мной, как с добычей.

Но я не останавливаюсь.

— Беги сколько хочешь, маленький уголёк. Но я найду тебя. Ты помечена. Из этого леса нет выхода.

Я не знаю, куда иду. Я едва вижу в темноте, но должна продолжать двигаться. Я должна найти выход.

На мгновение мне кажется, что я потеряла его. Лес вокруг меня затихает, давящее присутствие чуть ослабевает. Я позволяю себе мимолётную искру надежды, маленький хрупкий огонёк, теплящийся в желудке.

Но затем я слышу это. Тихий шелест в деревьях надо мной. Сердце пропускает удар, кровь стынет в жилах. Я поднимаю взгляд, и на долю секунды вижу их. Два горящих красных глаза, смотрящих на меня из темноты, полные голода.

Он здесь. Он всегда был здесь.

Я отшатываюсь назад, дыхание перехватывает, паника заливает меня. Некуда бежать, негде спрятаться. Как бы далеко я ни ушла, как бы быстро ни бежала, он всегда рядом, всегда наблюдает, всегда ждёт.

— Ты не можешь уйти, маленький уголёк, — шепчет его голос в моём разуме, мягкий и соблазнительный, обволакивающий мои мысли, как цепи. — Теперь ты принадлежишь мне.

Я пытаюсь закричать, но звук застревает в горле, задушенный страхом, сжимающим меня. Ноги подкашиваются, и я падаю на землю, хватая ртом воздух, зрение плывёт, мир кружится вокруг меня.

Я в ловушке.

— Возьми себя в руки, — шепчу я себе, но голос звучит странно — отстранённо, словно принадлежит кому-то другому. Я соскальзываю. Я чувствую это. Реальность ускользает, и как бы я ни пыталась удержаться, она уходит всё дальше.

Мои руки впиваются в землю, и я пытаюсь отползти, слёзы текут по щекам, тело борется само с собой.

Я заставляю себя двигаться дальше, но разум затуманен беспорядком и потребностью. Чем дальше я ползу, тем более оторванной себя чувствую — словно теряю части себя, словно Элара, которой я была, исчезает.

И затем начинаются видения.

Они приходят вспышками; образы врезаются в сознание, их невозможно игнорировать. Я вижу возвышающуюся фигуру существа, силуэт на фоне ночи. Я вижу себя, стоящую на коленях перед ним, предлагающую всё, что у меня есть, всё, что я есть.

Это предзнаменование?

Видения искажаются и извиваются, смешиваясь с тенями вокруг меня. Я вижу проблески мира существа, места, которые я не могу даже начать осознавать. Тёмные, древние места, наполненные забытыми вещами, наполненные им. И каждое видение, каждый образ затягивает меня глубже во тьму, дальше от реальности.

Я перестаю двигаться вперёд и прижимаюсь спиной к дереву, пытаясь отдышаться. Голова кружится. Я закрываю глаза, надеясь, что это поможет, но это только ухудшает положение. Видения наводняют разум — сильнее, ярче.

Я снова вижу существо, стоящее надо мной, его присутствие подавляющее, удушающее. Он протягивает руку, касается моей щеки, и я чувствую его жар, тёмную силу, исходящую от него. Его прикосновение посылает дрожь по позвоночнику, и даже в видении я не могу не податься вперёд, жаждая большего.

— Почему ты борешься со мной, Элара?

Я открываю глаза, хватая ртом воздух, но видения цепляются за края сознания, отказываясь отпускать. Деревья, кажется, шепчут его имя. — Малкольм.

Я отталкиваюсь от дерева, заставляя ноги двигаться снова, даже если каждый шаг ощущается как погружение в зыбучий песок.

Мне нужно найти выход из этого.

Мне нужно найти себя, пока не стало слишком поздно.

Я слышу что-то позади — шелест листьев, слабый звук движения — и резко оборачиваюсь, сердце бешено колотится в груди. Но там ничего нет. Только тени. Только тёмные силуэты деревьев, качающихся на ветру.

Но я знаю, что он там. Я чувствую это. Наблюдает. Ждёт.

Я продолжаю двигаться, быстрее, пытаясь обогнать видения, сны, ошеломляющее чувство, что меня затягивают во что-то, от чего я не могу сбежать. Но как бы далеко я ни ушла, как бы ни старалась, я не могу избавиться от существа. Он в моём разуме, в моём теле, в каждом моём вдохе.

И медленно, несмотря ни на что, я чувствую, как сдаюсь. Страх, который когда-то сковывал меня, угасает, растворяясь во что-то более тёмное, более извращённое. Мои мысли больше не мои, они подчинены его воле, сформированы его силой. Чем больше я уступаю, тем больше теряю себя, пока уже не уверена, кто я и чего хочу.

Как только видения прекратились, я попыталась сбежать. Не раз. Я пыталась бежать вслепую сквозь лес, надеясь, что вырвусь за линию деревьев и найду хоть какое-то подобие реальности, ждущее меня. Но каждый раз путь замыкался на себя, как жестокая шутка.

Как бы далеко я ни бежала, я всегда возвращалась туда, откуда начала, окружённая теми же тёмными, нависающими деревьями. Это сводит с ума.

Моя кожа онемела от холода, и если я простою здесь ещё немного, точно обморожусь. Я потеряла обувь где-то во время нашей встречи. Носки пришлось выбросить через какое-то время — они промокли насквозь.

Где-то в глубине души я знаю, что меня держит здесь не только лес. Это существо. Его влияние. Тьма, которой он меня окутал, медленно сжимает хватку, пока я едва могу думать, едва могу дышать.

Я падаю у дерева, хватая ртом воздух, тело дрожит от изнеможения. Я не знаю, сколько уже бегу. Минуты, часы, дни? Здесь время, кажется, течёт иначе. Всё, что я знаю, — я теряю себя, часть за частью, и чем сильнее я борюсь, тем сильнее он затягивает меня обратно.

Неужели никто не слышит моих криков?

Кричу ли я вообще?

Я всё ещё чувствую существо внутри себя, как затянувшийся яд, растекающийся по венам. Его сперма — это не просто физическое присутствие. Это привязь. Она скручивается в моём желудке, постоянное, пульсирующее тепло, которое держит меня на привязи, как бы сильно я ни хотела вырваться.

Я прижимаю руки к вискам, пытаясь заглушить это ощущение, пытаясь оттолкнуть тёмный туман, затягивающий разум, но это бесполезно.

Он повсюду.

Он во мне.

— Перестань, — шепчу я, хотя знаю, что существа нет рядом физически. Ему и не нужно. Его влияния достаточно. — Пожалуйста… просто перестань.

Но моя мольба встречает тишину — холодную, удушающую тишину, давящую на меня со всех сторон.

Ноги подкашиваются. Я так устала, так слаба, и это не только от бега. Это от Малкольма — от того, как он медленно истощает меня. Я слышу шорох листьев позади и замираю, сердце бешено колотится в груди. Я знаю, что это существо. Я чувствую его.

— Теперь ты вымотала себя.

Я сглатываю, заставляя себя встать, ноги дрожат подо мной.

— Оставь меня в покое, — выдавливаю я, хотя голос звучит слабо даже для меня самой. — Просто… оставь меня в покое.

— Зачем мне это делать? Мы предназначены друг для друга. Разве ты не видишь? Я выбрал тебя.

— Нет, — шепчу я, хотя слово звучит пусто, бессмысленно.

Он выходит из тени, его массивная фигура нависает надо мной, горящие красные глаза впиваются в мои с такой интенсивностью, что у меня перехватывает дыхание. Он так близко, что я чувствую жар, исходящий от его кожи, чувствую тёмный, землистый запах.

Моё тело реагирует быстрее, чем разум успевает осознать — пульс учащается, жар разливается внизу живота, когда его взгляд скользит по мне, заявляя права снова.

— Почему ты борешься со мной, маленький уголёк? — мурлычет он, голос низкий и плавный, обволакивает мои мысли, как цепи. — Ты знаешь, что не можешь мне сопротивляться.

— Я не… я не хочу этого, — выдавливаю я.

— Не хочешь? — Он делает шаг ближе, его рука тянется к моей щеке. — Ты моя, Элара, — шепчет он, его большой палец проводит по моим губам. — И чем быстрее ты это примешь, тем легче будет нам обоим.

Я качаю головой, пытаясь отстраниться, но его рука сжимается, удерживая меня на месте.

— Нет, — шепчу я, хотя это едва слышный выдох. — Я… я не твоя.

Существо наклоняется, его губы касаются моих, когда он шепчет:

— Будешь.

И с этими словами я чувствую, как внутри меня что-то ломается — что-то хрупкое и отчаянное, за что я держалась слишком долго. Его сила просачивается в трещины, заполняя пустоты, где раньше были мои мысли, пока не остаётся ничего, кроме него.

Я задыхаюсь, когда его рука скользит по моему телу, его прикосновение посылает искры жара по коже. Он проверяет меня, толкая границы моего подчинения, проверяя, как далеко он может согнуть меня, прежде чем я сломаюсь окончательно. И самое ужасное… я не уверена, что хочу, чтобы он останавливался.

— Отпусти, — шепчет существо, его голос тёмный и соблазнительный. — Позволь мне пустить корни внутри тебя, чтобы ты навеки переплелась со мной.

Моё тело реагирует прежде, чем разум успевает запротестовать — спина выгибается навстречу его прикосновению, дыхание срывается на поверхностные вздохи, когда он толкает меня дальше, глубже во тьму. Я чувствую, как ускользаю, часть за частью, пока не остаётся ничего, кроме желания угодить ему, отдать ему всё, что он хочет.

Он показывает мне проблески того, кем хочет меня видеть, — образы вспыхивают в сознании, яркие и неоспоримые. Я вижу себя, пересозданную по его образу, моё тело и душа навеки связаны с ним. Я вижу себя его идеальной служанкой, существующей только для того, чтобы служить ему, исполнять каждое его желание.

Я не знаю, в какой именно момент, но я потеряла сознание.

Может быть, тело наконец выдохлось от бега, или яд, которым он меня накачал, наконец исчерпал себя.

Лесная подстилка всё ещё холодна, моя кожа влажна от грязи и пота. Я оглядываюсь и понимаю, что всё ещё ночь. Существует ли здесь вообще время?

И затем я слышу его — голос, глубокий и резонирующий, зовущий меня.

— Элара…

Я вздрагиваю от звука, поднимаюсь на ноги и поворачиваюсь к голосу.

Существо там, за деревьями, ждёт меня. Наблюдает.

— Иди ко мне, маленький уголёк, — шепчет он, его голос обволакивает мой разум, как тёмная ласка. — Время пришло.

— Время для чего? — спрашиваю я, зная, что он не ответит. Он почти не разговаривал со мной. Мои ноги двигаются сами по себе, неся меня к нему, разум кричит мне остановиться, бороться, но моё тело больше не слушает.

Я выхожу на поляну, где он ждёт, его массивная фигура возвышается надо мной. Он выглядит более потусторонним, чем когда-либо, его тёмные крылья распростёрты. Но даже так, его глаза мягки, когда он рассматривает моё состояние.

— Как только ты выполнишь своё предназначение, я отведу тебя в свой дом, где буду заботиться о тебе.

Сердце бешено колотится в груди, страх и желание сплетаются в тугой узел, который я не могу распутать.

— Что ты имеешь в виду? — спрашиваю я, хотя в глубине души уже знаю.

Он делает шаг ближе, его крылья шелестят за спиной, и я чувствую, как по мне разливается жар — непроизвольная реакция на его присутствие.

— Ты была избрана, Элара, — мурлычет он, его рука тянется к моей щеке. Его прикосновение посылает дрожь по позвоночнику, и я не могу не податься вперёд, жаждая большего. — Избрана, чтобы стать моим сосудом. Моей идеальной служанкой.

— Твоим… сосудом? — шепчу я, голос дрожит от неуверенности.

Существо кивает, его глаза не отрываются от моих.

— Способ моего народа выживать — забирать таких женщин, как ты. Затягивать их в мой мир, привязывать к нам. — Его рука скользит к моему горлу, пальцы смыкаются вокруг него в собственнической хватке. — Как только ты будешь связана со мной, мы станем единым целым. Ты будешь моей, телом и душой.

— Я не хочу этого.

— Хочешь, — мурлычет он, губы касаются моего уха. — Ты чувствуешь это, правда? Силу, которая ждёт тебя, силу, которую ты обретёшь, если подчинишься мне. Всё, что тебе нужно сделать, — сдаться, и она будет твоей.

Его слова просачиваются в мой разум. Я чувствую, как жар снова нарастает внутри меня — знакомое, настойчивое гудение желания, которое он разжигал во мне с самого начала. Чем сильнее я борюсь, тем сильнее оно становится, пока это всё, о чём я могу думать, — существо, его прикосновение, то, как он заполняет меня так полно, то, как он заставляет меня чувствовать себя живой способами, которых я никогда не знала.

Но есть ещё маленькая часть меня, которая цепляется за человечность, отказываясь отпускать.

— Что будет со мной? — спрашиваю я, голос едва слышен. — Кем я стану?

Он отстраняется слегка, его глаза блестят тёмным весельем.

— Ты станешь моей, — говорит он просто. — Ты будешь служить мне, угождать мне, и взамен разделишь мою силу, моё бессмертие.

Но какой ценой?

От чего мне придётся отказаться?

Какую часть себя я потеряю в этом процессе?

Существо, должно быть, чувствует мои колебания, потому что он делает шаг ближе, его рука скользит к моей талии, притягивая меня к себе.

— Не борись с этим, Элара, — шепчет он, голос низкий и соблазнительный. — Это то, для чего ты была создана. Ты чувствуешь это, правда? Притяжение моей силы, то, как она зовёт тебя. Впусти её. Впусти меня.

— А если я не хочу быть твоей служанкой?

Он улыбается — тёмной, понимающей улыбкой, от которой сердце бьётся чаще.

— Ты уже ею стала, — мурлычет он, его рука скользит вверх, запутываясь в моих волосах, оттягивая голову назад, заставляя меня встретиться с ним взглядом. — Ты была моей с того момента, как я наполнил тебя своей спермой.

Дыхание перехватывает, когда его губы касаются моей шеи, посылая ударную волну жара по моему телу. Я сглатываю, разум мечется между страхом и желанием.

— Почему я? — спрашиваю я, голос едва слышен. — Почему ты выбрал меня?

Улыбка Малкольма смягчается, и на мгновение я вижу в его глазах что-то почти нежное.

— Потому что ты сильная, — говорит он, его рука касается моей щеки. — Сильнее, чем ты знаешь. И потому что ты всегда была предназначена для этого. Ты всегда была предназначена для меня. А теперь отдыхай.

Бездна кажется бесконечной, словно заглатывает меня целиком. Нет воздуха, нет земли, ничего, кроме холодной пустоты, тянущей меня вниз. Моё тело плывёт, отстранённое и далёкое, словно больше мне не принадлежит. Я пытаюсь пошевелиться, но конечности кажутся бесполезными. Я моргаю, и медленно пелена рассеивается.

Потолок.

Я в комнате?

Треск огня возвращает меня в настоящее, тепло поднимается от кончиков пальцев, медленно отогревая моё измученное тело. Странно снова чувствовать тепло.

Но я всё ещё жива?

Почему я ещё не проснулась?

Это должен был быть сон, думаю я.

Просто ебучий кошмар.

Лес, погоня, ужас…

Райдер не мёртв, не истекает кровью где-то в лесу. Правда?

Это гигантское существо — Мотылёк, Малкольм, или как он там себя называет — не может быть реальным. Я, должно быть, проснулась, да?

Мой тупой парень будет лежать рядом через секунду, храпеть, как обычно, а я посмеюсь над этим, назвав это просто дурацким кошмаром.

— Ты принимаешь противозачаточные, маленький уголёк?

Моё сердце подпрыгивает в груди, и я резко поворачиваю голову в его сторону. Он сидит непринуждённо в большом кресле, его массивные крылья аккуратно сложены за спиной, словно чудовищность его природы можно скрыть этой расслабленной позой. Он переоделся, и ещё один комплект одежды — вероятно, для меня — аккуратно сложен на соседнем столике.

Я опускаю взгляд на себя. Я лежу на одеялах на полу того, что выглядит как гостиная. Огонь отбрасывает мягкие, мерцающие тени на стены, и всё вокруг кажется удушающе неподвижным.

— Что… Где я? — спрашиваю я, голос хриплый и слабый, когда я приподнимаюсь на локтях. Боль пронзает конечности, кожа стягивается на ссадинах и порезах, покрывающих меня. Они больше не кровоточат, но саднят при каждом движении. Я морщусь, шипя сквозь сжатые зубы.

— В безопасном месте, — говорит он спокойно, его глаза следят за каждым моим движением. — Единственная причина, по которой твоё тело сопротивляется мне, — это то, что внутри тебя есть нечто… что мешает тебе стать полностью моей. Так что ответь мне, маленький уголёк. Ты принимаешь противозачаточные?

Моя ВМС.

Я сглатываю, горло болезненно сухо, но мысли лихорадочно мечутся. Сказать ли мне ему? Что будет, если я скажу? Он собирается⁠…

Мысль обрывается, паника поднимается в груди. Он собирается вырвать её из меня?

— Я… — я пытаюсь потянуть время, отчаянно ища хоть каплю контроля в этом кошмаре. — Можно мне воды?

Существо поднимается с кресла, его крылья движутся с тревожной грацией.

— Да, — говорит он, голос тревожно нежный. — Я дам тебе воды и что-нибудь от боли. Тебе это понадобится для того, что я собираюсь сделать.

Моё сердце бешено колотится в груди.

— Что ты собираешься делать?

Его выражение не меняется, но в глазах — тревожное спокойствие.

— Удалить то, что нас разделяет.

О, Боже, он знает. Дыхание перехватывает, и я чувствую, как сердце бешено колотится в груди. Он знает о ВМС.

И тут меня осеняет — он читает мои мысли.

— Да, маленький уголёк, — подтверждает существо, подтверждая ужасающую правду почти насмешливым тоном. — Я могу.

Я чувствую, как стены смыкаются, реальность моего положения давит на меня, как тиски. Из этого нет выхода. Нет способа скрыть то, что я думаю, чего боюсь. Он внутри моего разума, и у меня нет защиты. Моё тело дрожит, и я пытаюсь отодвинуться дальше, хотя знаю, что это бессмысленно.

— Пожалуйста, — выдавливаю я, голос едва слышен. — Не надо…

Его взгляд смягчается, когда он смотрит на мои попытки сопротивляться, и на мгновение мне кажется, что я вижу в его глазах что-то похожее на жалость. Но затем он присаживается рядом со мной, его массивная рука нежно касается моей щеки. Это так неправильно, как его прикосновение одновременно успокаивает и пугает меня.

— Тебе не нужно бояться, — мурлычет он, голос низкий, почти успокаивающий. — Когда это будет сделано, ты больше не будешь чувствовать боли. Только удовольствие. Только то, что я могу тебе дать.

Слова должны ужасать меня. Они должны заставить меня кричать, бороться, делать что угодно, только не лежать здесь и слушать. Но в его голосе есть что-то, что проникает под кожу, мешая ясно мыслить, мешая сопротивляться.

— Ты ведёшь битву, которую уже проиграла, Элара, — говорит он тихо, и я чувствую его дыхание на своём лице, тепло его тела так близко.

Его рука скользит ниже, пальцы проводят по моему животу, и я инстинктивно вздрагиваю. Я совершенно голая. Мои соски — маленькие бугорки, превращающиеся в твёрдые горошины, когда он проводит вокруг них.

— Я не причиню тебе боли, — продолжает существо, его голос гладкий, как бархат. — Но я не могу позволить ничему разделять нас. Как только барьер исчезнет, ты будешь моей, полностью.

Из меня вырывается всхлип, и я качаю головой, слёзы выступают на глазах, когда тяжесть его слов оседает во мне. Он собирается вынуть мои противозачаточные. Без надлежащих инструментов. Что, блядь, происходит?

— Я не… я не хочу этого.

Его рука ложится на мой низ живота, чуть выше того места, где внутри меня находится ВМС, и я чувствую странное тепло, нарастающее под его прикосновением.

— Это займёт всего мгновение, — мурлычет он, и я с внезапной ясностью понимаю, что ничего не могу сделать, чтобы остановить его.

Я пытаюсь пошевелиться, оттолкнуть его руку, но конечности кажутся тяжёлыми, словно больше не подчиняются мне. Мои мысли тоже становятся вялыми, пойманными в ловушку тяжести его влияния. Словно существо вгрызается в мой разум, превращая всё, что я знала, в статику, в нечто податливое.

— Расслабься, маленький уголёк, — гудит он, обволакивая меня, как бархат. — Скоро всё закончится.

Я задыхаюсь, горло сжимается, словно его душат изнутри, и я не могу даже найти силы, чтобы сопротивляться. Слова рвутся из груди, но увядают и умирают. Дело не только в том, что его голос заполняет пространство — он заполняет меня, проникая в самые тёмные уголки разума, искажая мои мысли, пока они не перестают быть моими. Каждый слог пульсирует силой, сгибающей меня по его воле, сжимающейся всё туже с каждым словом.

Я хочу закричать.

Я хочу выцарапать себя из этого грёбаного кошмара.

Но я не могу.

Я не могу даже ухватить связную мысль, разум — мешанина обломков ужаса и отчаянного замешательства. Каждый нерв кричит о свободе, но моё тело предаёт меня. Его пальцы сжимаются вокруг моего живота, посылая волны жара, медленно распространяющиеся наружу, окутывающие моё нутро, как хищник, сжимающийся вокруг добычи. Жар становится живым существом, проникая сквозь кожу в кости, вторгаясь во всё, что я есть. Моё тело реагирует способами, которые я не могу контролировать — расслабляясь, мышцы сдаются, словно битва уже проиграна.

Прикосновение существа больше не нежное — оно жестокое, беспощадное. Его пальцы вторгаются в меня, проникая глубже, и внезапно происходит сдвиг. Целенаправленное, жестокое движение, и давление усиливается. Слишком сильно. Мои внутренности скручиваются от вторжения, но это ничто по сравнению с тем, что происходит дальше.

Острая, белая боль пронзает меня, когда его пальцы находят мою ВМС.

Я чувствую резкий рывок — выдирание — словно устройство вцепилось когтями в мою матку, и существо вытаскивает его, разрывая всё на своём пути. Боль невыносима, взрывной огонь, расходящийся по всему телу, разрывающий меня изнутри. Мой крик разрывает комнату, сырой и разбитый, но я едва узнаю его. Он далёкий, отстранённый, словно я наблюдаю за своими страданиями откуда-то издалека.

— Ты делаешь мне больно, — всхлипываю я, но он не останавливается.

Ощущение разрыва усиливается, невыносимое вырывание, оставляющее после себя лишь агонию. Всё моё тело сотрясается в конвульсиях, мышцы сводит и трясёт неконтролируемо, когда боль поглощает меня. Это больше, чем просто физическое — что-то внутри меня чувствует себя сломанным, разрушенным. Давление, острота, вторжение — всё сливается в один бесконечный момент страдания.

А затем всё кончается.

Я лежу, дрожа, дыхание поверхностное и рваное, каждый нерв всё ещё горит от призрака боли. Одинокая слеза скатывается по щеке, но даже это кажется далёким, оторванным от разбитой оболочки моего тела.

— Ты такая хорошая девочка для меня, Элара.

Я хочу отшатнуться от этих слов, почувствовать отвращение или омерзение, но вместо этого я чувствую… ничего. Нет, не ничего. Я чувствую страх. Что существо собирается сделать теперь? Может ли оно вообще сделать меня беременной?

О, блядь. Он собирается отложить яйца внутри меня?

— Нет, — говорит он, почти со смешком. — Никаких яиц.

Я забыла, что он читает мои мысли.

Его губы изгибаются в улыбке, глаза блестят в мерцающем свете огня. В его взгляде есть что-то почти нежное, словно он доволен тем, кем я стала под его руками.

— Я не могу дождаться, когда увижу тебя округлившейся от нашего ребёнка, — мурлычет он. — Ты будешь такой идеальной, покорной девочкой для своего хозяина.

Меня тошнит.

— Маленький уголёк, — мурлычет он, почти уговаривая. — Я знаю, ты напугана. Я вижу это в твоих глазах. Но ты должна довериться мне.

Я хочу отвергнуть его слова, закричать, что не могу доверять ему, не после того, что он сделал. Но маленькая, неохотная часть меня колеблется. В том, как существо говорит сейчас, есть что-то убедительное, что-то, что заставляет меня хотеть понять его, увидеть за чудовищной оболочкой.

Я с трудом сажусь.

— Зачем… Зачем ты это делаешь? — выдавливаю я, голос хриплый и неровный.

— Я искал идеальный сосуд, чтобы выносить ребёнка. Я наблюдал за тобой, Элара. Ты — самое идеальное существо для меня.

Смех срывается с моих губ, но он пустой, с оттенком неверия.

— Ребёнка? Мне только двадцать два. Я в том возрасте, когда не готова быть матерью.

— Нет? — Голос существа почти нежен, словно он пытается вызвать во мне понимание. — Но я наблюдал за тобой. Я видел, как ты заботилась о своих младших братьях, когда твоя мать была потеряна в том, что она нюхала. Ты обеспечивала их, защищала. Ты нежная. Терпеливая. Идеальная.

Слова бьют меня под дых. Воспоминания о прошлом, о жертвах, которые я принесла ради братьев, проносятся перед глазами. Я не могу отрицать, что в том, что он говорит, есть правда — как я должна была быть сильной, заботливой. Но это? Это совершенно другое.

— Ты не можешь быть серьёзным, — говорю я, качая головой. — Ты хочешь, чтобы я выносила твоих детей? После всего, что ты сделал?

— У тебя нет выбора. Я выбрал тебя.

Я качаю головой. Нет. Нет.

— Ложись.

— Малкольм. — Мой голос тихий, впервые я произношу его имя вслух. Его глаза вспыхивают ярче при этом звуке.

— Да, маленький уголёк?

— Но… мне больно. — Мой голос срывается; уязвимость в моих словах неоспорима. Это не ложь. Как может быть иначе после того, что он сделал? Он вырвал мою ВМС без надлежащих инструментов, без заботы. А теперь он хочет — что? Оплодотворить меня? Эта мысль посылает по мне леденящий холод, переплетающийся с остаточной болью.

— Я успокою это. Просто ложись. — Его голос — мягкая команда, тянущая за что-то глубоко внутри, и без всякого намерения моё тело подчиняется. Я ложусь обратно с тревожной лёгкостью, словно больше не контролирую свои конечности.

Я пытаюсь дышать сквозь дискомфорт. Боль всё ещё сильная — то острое, рвущее ощущение, которое он причинил мне внутри. И всё же, когда Малкольм движется к нижней части моего тела, мой разум борется с поднимающейся волной возбуждения. Как я могу чувствовать это после того, что он сделал? Это не имеет смысла, и всё же…

Существо поднимает мои ноги на свои плечи, и у меня перехватывает дыхание, когда я смотрю на него в тусклом, потустороннем свете.

Он великолепен.

Форма Малкольма — вдохновляющее слияние тьмы и силы.

Широкие плечи сужаются к подтянутому, мускулистому торсу, каждая жила и контур определены со скульптурным совершенством, от которого пульс учащается. Его пальцы касаются чувствительной кожи внутренней стороны бёдер. Мои внутренности болезненно скручиваются, боль от прошлого всё ещё гложет меня. Я морщусь, но моё тело предаёт меня. Жар разливается внизу живота, несмотря на тупую, пульсирующую боль, напоминающую о том, что он забрал.

Тени играют на его теле, подчёркивая замысловатые узоры тёмных символов, вырезанных на его коже. Они обвивают его руки и грудь.

Взгляд Малкольма встречается с моим, и я вижу глубину его желания, отражённую в этих горящих глазах, голод, сулящий и удовольствие, и доминирование.

Он движется между моими ногами, устраивая голову прямо между моих бёдер, его тёплое дыхание касается моего лона. Я чувствую, как его пальцы скользят по моим складкам, дразня. Затем его язык прижимается к моей киске, и я разваливаюсь на части.

Моё тело сотрясается от противоречивых ощущений: острые вспышки боли, но также неоспоримый жар удовольствия, пульсирующий во мне. Я потеряна где-то между ними, не в силах отличить, где заканчивается одно и начинается другое. Его имя срывается с моих губ разбитым, отчаянным шёпотом.

Его хватка на моих бёдрах усиливается, притягивая меня ближе к его рту, словно заявляя права, и это жжётся там, где мои внутренности всё ещё сырые. Но рот Малкольма — о, его рот неумолим, пожирает меня с голодом, заглушающим мысли, сводящим всё к ритму его языка, резким, намеренным движениям, посылающим ударные волны удовольствия и боли через моё тело.

Я стону его имя снова, но в нём звучит замешательство. Я хочу большего, но боюсь боли, которая остаётся, того, как она смешивается с удовольствием таким извращённым способом. Почему это так хорошо, когда не должно?

— Малкольм… пожалуйста… — Я даже не уверена, о чём умоляю. В тот момент, когда его рот оказывается на мне, я пропала. Вся борьба покидает моё тело, и всё, что имеет значение, — Малкольм.

Он гудит в ответ, вибрация посылает новую волну удовольствия через меня, заставляя ноги инстинктивно сжиматься вокруг его головы. Я распадаюсь на части, кусок за куском, потерянная в ритме его рта, жаре его дыхания, мастерстве его языка.

Он отстраняется слегка, его губы парят надо мной, дразняще близко, его пальцы всё ещё движутся, скользят внутрь меня медленным, размеренным движением, от которого я вздрагиваю. Я на грани, балансирую на краю, и существо знает это.

— Я люблю, как ты такая… — Он проводит языком, заставляя меня дёргаться. — Дикая. Я мог бы есть эту киску вечность. И, возможно, так и сделаю.

Прежде чем я успеваю ответить, существо снова опускает голову, его язык работает в такт с пальцами, поднимая меня, подталкивая к неизбежному пику.

И затем я ломаюсь.

Это накрывает меня разом — поток ощущений, ослепляющий, лишающий дыхания. Моё тело выгибается, спина отрывается от кровати, когда я кричу его имя, каждая мышца напряжена, сжимается вокруг него, когда оргазм разрывает меня, волна за волной белого горячего удовольствия.

Малкольм не останавливается. Он проходит через это со мной, неумолимый, затягивая оргазм, толкая меня выше и выше, пока я не становлюсь полностью обессиленной, дрожащей под существом, без костей и без дыхания.

Наконец он отстраняется, его дыхание тяжёлое, его губы блестят от моей влаги. Малкольм медленно поднимается, и вид его надо мной — могущественного, тёмного, опасного — посылает свежую волну желания через моё уже истощённое тело.

— А теперь, — говорит существо тихо, вытирая рот тыльной стороной ладони, — мы начинаем.

Я приподнимаюсь на локтях, наблюдая, как Малкольм направляется к углу комнаты, куда едва проникает свет. Он движется бесшумно, методично, и его спина обращена ко мне, пока он возится с чем-то, чего я не могу разглядеть. Разум лихорадочно пытается осмыслить происходящее, но я всё ещё в тумане, всё ещё в оцепенении.

Я пытаюсь сесть полностью, конечности слабые и дрожащие, но прежде чем я успеваю⁠…

— Не двигайся.

Это не команда со злобой, скорее тихое, властное требование, которому моё тело подчиняется без вопросов. Я замираю, пульс снова учащается.

Малкольм возвращается через мгновение, держа в руке что-то, что скрывают тени. Он опускается на колени у края одеяла, его движения текучие и хищные, и у меня перехватывает дыхание, когда я замечаю, что именно он держит.

Флакон.

Он маленький, хрупкий, наполнен мерцающей тёмной жидкостью, которая, кажется, пульсирует собственной жизнью. Сердце замирает в груди, и волна тревоги накрывает меня.

— Что это?

— Лекарство. Я же сказал, что дам тебе что-нибудь от боли.

Я снова пытаюсь сесть, паника начинает подниматься в груди, но Малкольм движется быстро, его рука мягко надавливает на моё плечо, удерживая на месте. В его прикосновении нет силы, но я чувствую, как погружаюсь обратно в постель, не в силах сопротивляться тяжести его присутствия.

Я не могу оторвать глаз от флакона, жидкость внутри кружится, словно живая тьма.

— Лекарство? — Это не похоже ни на одно лекарство, которое я когда-либо принимала.

Он подносит флакон к моим губам, и пульс бешено колотится.

— Пей, — говорит он тихо.

Я не могу думать. Я не могу дышать. Мой рот открывается, тело снова предаёт меня, и прежде чем я успеваю остановиться, существо опрокидывает флакон к моим губам. Жидкость прохладная, гладкая, скользит по горлу, как шёлк. Вкус не похож ни на что, что я когда-либо пробовала, — сладкий, горький и металлический одновременно.

Малкольм пристально наблюдает за мной, его взгляд напряжён, он ждёт чего-то. Я чувствую это почти сразу — странное тепло разливается в груди, расходится по венам, как огонь. Сердце бьётся громче, быстрее, и зрение на мгновение плывёт, когда мир вокруг меня сдвигается.

Это опьяняет, пьянящий поток, оставляющий меня головокружительной, дезориентированной, но… жаждущей. Я пытаюсь выровнять дыхание, но жар усиливается, оседая низко в животе — медленное горение, от которого бёдра непроизвольно сжимаются.

Я поднимаю взгляд на Малкольма, смотрю сквозь полуприкрытые веки, и что-то внутри меня сдвигается. Он ближе, тяжесть его присутствия давит на меня, подавляющая, но странно успокаивающая.

Жидкость в венах гудит, и с каждой секундой жар между ног усиливается. Я прикусываю губу, пытаясь сдержать потребность, нарастающую внутри меня, но это бесполезно. Моё тело снова предаёт меня, только на этот раз это не просто подчинение. Это желание. Первобытный, животный голод, становящийся слишком сильным, чтобы его игнорировать.

Малкольм наблюдает за мной, как хищник, ждущий, когда его добыча сдастся, зная, что я не смогу сопротивляться намного дольше. Пульсирующая боль между ног становится невыносимой.

Я нуждаюсь в этом.

Мысль накрывает меня волной, и я чувствую дрожь, пробегающую по телу. Моя кожа внезапно слишком чувствительна, воздух слишком густой, а грудь сжимается от ошеломляющей жажды его прикосновения. Каждый дюйм меня чувствует себя живым, в огне, и единственное, о чём я могу думать, — как сильно я хочу его.

— Малкольм… — шепчу я, голос сбивчивый и дрожащий.

Существо делает шаг ближе, тёмные волосы падают на глаза, и близость посылает ударную волну возбуждения прямо через меня. Я сглатываю, пытаясь найти слова, но желание, скручивающее внутри, говорит само за себя.

— Я… — Я замолкаю, пальцы впиваются в простыни, пытаясь сдержать пульсирующую потребность, текущую по мне. Моё тело ноет, отчаянно, и жар, разливающийся между бёдер, невозможно игнорировать. — Я хочу тебя.

Его губы изгибаются в понимающей улыбке, его взгляд темнеет от той знакомой собственнической жажды. Он наклоняется, его лицо в дюймах от моего, и я почти теряю сознание от его землистого запаха.

— Ты нуждаешься во мне, маленький уголёк?

Я киваю. То, как существо это произносит, как Малкольм владеет этим… Это заставляет мою кожу покалывать от предвкушения, тело жаждет его прикосновения способами, которые я никогда не считала возможными.

— Скажи это, — мурлычет Малкольм. — Скажи именно то, что хочешь.

— Я хочу тебя, — шепчу я. — Пожалуйста, Малкольм… Я хочу тебя внутри себя.

Его глаза вспыхивают диким, хищным голодом, и в мгновение ока существо на мне. Его тело прижимается к моему, жар окутывает меня, и я задыхаюсь, когда его руки скользят по моим бокам. Прикосновение достаточно, чтобы заставить меня выгнуться под ним, моё тело умоляет о большем.

— Хорошая девочка, — рычит он, губы касаются моего уха. — Я всегда дам тебе именно то, что тебе нужно.

Руки Малкольма скользят вниз к моим бёдрам, раздвигая их, когда он устраивается между ними. Ожидание мучительно, и я не могу сдержать тихий всхлип, вырывающийся из меня. Я потеряна в ощущении его кожи на моей, силе его присутствия, такой подавляющей, что я едва могу дышать.

— Скажи мне, — шепчет он, его пальцы дразняще близко к жару моего лона. — Скажи мне, как сильно ты этого хочешь.

— Я хочу этого, — выдыхаю я, слова вырываются потоком. — Так чертовски сильно. — Мои бёдра поднимаются навстречу Малкольму, отчаянно ища облегчения, которое только он может дать. — Пожалуйста, Малкольм… Мне нужно это сейчас.

Он не колеблется. Его пальцы скользят внутрь меня, медленно и намеренно, и ощущение заставляет меня вскрикнуть. Это медленное, сладкое мучение, разжигающее огонь внутри меня, и я едва сдерживаю стоны, срывающиеся с губ, когда существо работает надо мной, доводя до предела, но никогда не давая именно того, что мне нужно.

— Терпение, — мурлычет он, его большой палец проводит по моему набухшему клитору, посылая ударные волны удовольствия через моё тело. — Ты кончишь, когда я буду готов.

Но терпение невозможно. Удовольствие нарастает, выходит из-под контроля, и потребность в том, чтобы Малкольм наполнил меня, взял меня полностью, становится всепоглощающей. Мои пальцы запутываются в простынях, тело выгибается навстречу ему, каждый дюйм меня умоляет о разрядке.

— Малкольм, — стону я, голос отчаянный. — Пожалуйста…

Существо вынимает пальцы, и на долю секунды я думаю, что сойду с ума от внезапной пустоты. Но затем он устраивается у моего входа, его толстый член прижимается ко мне, и я выдыхаю с дрожью, когда он входит внутрь, заполняя меня полностью.

Ощущение изысканное — горячий, толстый, невообразимо глубокий, — и теснота моего тела вокруг Малкольма заставляет его низко застонать. Сначала он не двигается, просто остаётся там, похороненный во мне, его глаза впиваются в мои, словно он ждёт, когда я осознаю, насколько полностью он теперь мной владеет.

— Теперь, маленький уголёк, — шепчет он, голос тёмный и бархатистый, когда он начинает двигаться. — Ты останешься со мной? Навсегда?

Полнота, жар, то, как существо растягивает меня, — это всё, чего я жаждала и больше. Моё тело реагирует мгновенно, бёдра поднимаются навстречу Малкольму в отчаянной попытке притянуть его глубже, почувствовать его полностью.

Я киваю, развратно, готовая сделать почти что угодно, лишь бы Малкольм просто входил в меня.

Он двигается в ритме, который сводит меня с ума, каждый толчок тщательно выверен, словно он знает именно то, что мне нужно, именно как играть на моём теле, как на инструменте. Мои пальцы впиваются в его плечи, сжимая твёрдые мышцы под кожей, пытаясь удержаться за что-то, за что угодно.

Я потеряна в этом, мир сужается до нас двоих. Его запах, мускусный и пьянящий, заполняет чувства. Его дыхание горячее на моей шее, его губы касаются моей кожи. Я ошеломлена, поглощена безжалостным удовольствием.

— Чувствуешь это? — мурлычет Малкольм в моё ухо, его голос глубокий и хриплый. — Вот каково это — быть моей. Быть в собственности.

Я киваю, не в силах говорить, дыхание срывается на хриплые вздохи, когда я полностью сдаюсь удовольствию. Наши тела движутся в унисон, влажный жар между ног усиливается с каждым толчком.

Руки Малкольма скользят к моим бёдрам, сжимая их крепче, когда он начинает двигаться быстрее, его темп становится более настойчивым. Комната наполняется звуком кожи о кожу, нашим рваным дыханием и моими тихими криками удовольствия. Я чувствую, как напряжение нарастает во мне снова, тот знакомый узел сжимается в моём центре, готовый разорваться.

— Малкольм… Я… — выдыхаю я, голос срывается, когда он входит глубже, сильнее.

Он стонет в ответ, его хватка усиливается, движения становятся более мощными, более требовательными. Давление внутри меня растёт невероятно, и я чувствую, как приближаюсь к краю, балансируя на грани разрядки.

— Ты близка, да? — рычит он, голос густой от потребности, когда он наблюдает, как я извиваюсь под ним, полностью в его власти. — Скажи мне, как сильно ты этого хочешь. Умоляй за это.

— Пожалуйста, — шепчу я, голос дрожит от отчаяния. — Пожалуйста, Малкольм, мне нужно кончить… пожалуйста.

Существо вознаграждает мои мольбы резким толчком, попадая в точку глубоко внутри меня, от которой я вскрикиваю. Узел внутри меня рвётся, и волна интенсивного удовольствия накрывает меня. Всё моё тело сжимается, сотрясается под Малкольмом, когда оргазм разрывает меня, более мощный, чем всё, что я когда-либо чувствовала. Я стону его имя, звук разбитый и бездыханный, моё тело неконтролируемо дрожит, когда удовольствие заливает меня ошеломляющими волнами.

Малкольм не останавливается. Его толчки остаются сильными, ровными, вытягивая каждую последнюю унцию моей разрядки, когда я извиваюсь под ним, беспомощная перед натиском ощущений. Его взгляд не отрывается от моего, тёмный и голодный, наблюдая за каждым моим содроганием, пока я распадаюсь под ним.

Наконец, когда я становлюсь всего лишь дрожащим, задыхающимся комком, Малкольм замедляет движения, его грудь вздымается от сбитого дыхания. Он наклоняется, прижимаясь лбом к моему, и интимность жеста кажется странным контрастом с сырой интенсивностью того, что только что произошло. Его дыхание смешивается с моим, тёплое и успокаивающее, и на мгновение мир замирает.

Малкольм убирает прядь волос с моего лица, пальцы нежно проводят по щеке.

— Ты не забудешь этого, — говорит он. — Ты будешь жаждать этого снова. Жаждать меня.

Взгляд существа не отрывается от моего, этот интенсивный, горящий взгляд прикован ко мне, словно он впитывает каждый звук, каждое содрогание моего тела.

Малкольм низко рычит в горле, звук вибрирует сквозь мою грудь, когда он входит в меня одним финальным, мощным толчком. Его тело замирает, мышцы напряжены, и я чувствую острый край его разрядки, когда он изливается в меня, горячий и густой. Его хватка на мне усиливается, притягивая ближе, когда его бёдра дёргаются от силы его оргазма.

Он остаётся там, похороненный глубоко во мне, его дыхание горячее и тяжёлое на моей коже, пока он переживает последние судороги своей разрядки. Моё тело обмякло, полностью истощено, и отголоски удовольствия всё ещё пульсируют во мне, когда я чувствую, как Малкольм медленно обмякает внутри меня.

Долгое мгновение никто из нас не двигается. Вес Малкольма давит на меня, его кожа влажная от пота, дыхание всё ещё сбитое. Я чувствую дикий ритм его сердца там, где его грудь встречается с моей, ровный ритм медленно успокаивается, когда интенсивность момента угасает. Он отстраняется слегка, достаточно, чтобы посмотреть на меня сверху, его горящие глаза всё ещё полны той тёмной, собственнической удовлетворённости.

— Ты останешься со мной? — шепчет он, голос хриплый, но полный уверенности. Его большой палец проводит по моей щеке. — Здесь?

Связь. Флакон. Ошеломляющий жар, хлынувший сквозь меня, затуманивает суждения, заставляя моё тело жаждать Малкольма, как я никогда не жаждала никого. Это похоже на силу вне моего контроля, тянущую меня в существо, глубже и глубже, пока я не могу больше сопротивляться.

— Да.

Как только слово срывается с моих губ, что-то внутри меня замирает. Почему я сказала «да»? И так легко. На что я только что согласилась? Действительно ли я имею это в виду? Сердце бешено колотится в груди, пока я прокручиваю всё, что только что произошло, пытаясь понять, как я оказалась здесь, в его объятиях, соглашаясь быть его, как будто это было самое естественное в мире. Но это не было естественным. Ничто в этом не естественно.

Губы Малкольма изгибаются в лёгкой, едва заметной улыбке на мой ответ, хотя интенсивность его взгляда не смягчается. Его большой палец задерживается на моей щеке, вырисовывая медленные, нежные круги, словно запоминая форму моего лица.

Его тело остаётся прижатым к моему, его дыхание тёплое на моей коже, и вес Малкольма — его запах, его прикосновение — удерживает меня, даже когда моё тело чувствует, что парит где-то за пределами физического.

Я закрываю глаза на мгновение, позволяя себе насладиться этой тихой интимностью. Несмотря ни на что, я чувствую себя в безопасности здесь, в его объятиях, наши тела всё ещё соединены способом, который кажется одновременно собственническим и защищающим.

— Хорошо, — мурлычет Малкольм после долгой паузы, голос глубокий и бархатистый, наполненный той тихой властностью, от которой теперь мне становится спокойно. — Ты здесь, со мной. Ты всегда была здесь.

Малкольм отстраняется чуть больше, его глаза ищут мои, словно он ищет что-то — подтверждение, возможно, или понимание, которого у меня пока нет. Его рука скользит с моей щеки к шее, пальцы вырисовывают нежный путь вдоль линии горла.

Моё сердце трепещет от этого ощущения, и я чувствую, как подаюсь навстречу его прикосновению, жаждая больше тепла, исходящего от него.

— Всегда? — спрашиваю я, голос тихий.

Существо кивает, его выражение серьёзное, но спокойное.

— Ты была предназначена для этого, — шепчет он, его рука слегка сжимается на моей шее. — Для меня. — Его мышцы напряжены под кожей, но в том, как Малкольм смотрит на меня сейчас, есть нежность, которой я не видела раньше, мягкость, от которой что-то внутри меня тает.

Хватка Малкольма крепчает, его дыхание слегка сбивается, когда он прижимается губами к моим в медленном, жарком поцелуе. На этот раз всё иначе — менее лихорадочно, более осознанно — и это посылает дрожь удовольствия по мне заново. Моё тело реагирует автоматически, словно мы связаны на уровне, выходящем за пределы физического, чем-то более глубоким и постоянным.

Когда Малкольм наконец отстраняется, его губы задерживаются у моего уха, дыхание тёплое, когда он говорит:

— Отдыхай, маленький уголёк. Тебе понадобятся силы.

Я киваю, истощённая, но всё ещё наполненная чувством тоски, которое остаётся прямо под поверхностью. Малкольм откатывается от меня, устраиваясь рядом на кровати, и притягивает меня к своей груди, обвивая руками способом, который кажется защищающим, собственническим.

Я кладу голову на его грудь, слушая ровный ритм его сердца, и впервые за то, что кажется вечностью, я чувствую… покой. Безопасность.

Я просыпаюсь от ощущения покалывания на коже, медленного жара, просачивающегося в конечности. Разум затуманен, я застряла между сном и бодрствованием. Я не помню, когда уснула и как долго.

Затем я чувствую это. Его руки. Большие, сильные, они скользят по моей обнажённой коже, влажной от пота у огня. Прикосновение Малкольма мягкое, но полное намерения. Дыхание перехватывает, когда я медленно просыпаюсь, сердце бешено колотится, когда его пальцы вырисовывают круги тепла с каждым проходом. Внутри меня давление, и когда я чувствую движение, я понимаю, что Малкольм внутри меня. Его член вжат до упора, едва двигаясь. Его когти легко скользят по изгибу моих бёдер, дразня, испытывая.

— Ты такая красивая, маленький уголёк, — мурлычет он. Похвала посылает волну жара прямо через меня, и я прикусываю губу, сдерживая желание всхлипнуть. Мне нужно хоть какое-то трение, чтобы утолить боль внутри.

Я чувствую тяжесть его тела, прижимающегося ко мне, крылья мягко шелестят за спиной. Прикосновение его кожи к моей заставляет меня жаждать большего — чтобы он двигался, дал мне что-то. Его губы оставляют медленные, открытые поцелуи на моей шее. Его дыхание горячее на моём горле, и я задыхаюсь, когда его зубы касаются моего пульса. Моё тело выгибается навстречу ему. Нет ни одной части меня, которая могла бы сопротивляться. Больше нет.

— Я знаю, что ты проснулась. Чувствуешь меня, пропитывающего тебя изнутри?

Тихий стон срывается с моих губ, непроизвольный, когда его руки продолжают медленно исследовать моё тело. Его прикосновение становится более намеренным, более требовательным, и моя кожа горит, каждый нерв охвачен ощущением. Его пальцы легко скользят по внутренней стороне бёдер, дразня чувствительную кожу, прежде чем нырнуть между ними. Я задыхаюсь, бёдра непроизвольно дёргаются навстречу Малкольму, ища удовольствие, которое он предлагает.

Я не могу сдержать резкий крик, срывающийся с губ. Это слишком много и недостаточно одновременно. Малкольм трёт мой клитор, но его член остаётся неподвижным, твёрдым внутри меня. Существо не двигается, а я сгораю от желания хоть какого-то трения, чего-то, что разрушит эту пытку.

Я чувствую, как ему это нравится, как ему нравится видеть меня такой.

— Скажи это, — командует он тихо, голос тёмный и сладострастный. — Скажи, что ты моя.

— Я твоя, — шепчу я, слова срываются с губ прежде, чем я успеваю подумать, прежде чем я могу остановить их.

— Хорошая девочка, — снова мурлычет он, и похвала только усиливает мою боль.

Его пальцы скользят внутрь меня, медленно и намеренно, и ощущение ошеломляющее, когда Малкольм растягивает меня дальше. Я задыхаюсь, спина выгибается от земли, когда моё тело реагирует на него, удовольствие расходится по мне волнами. Каждое прикосновение, каждый штрих отправляет меня глубже в темноту, окружающую нас обоих. Я чувствую, как ускользаю, теряю части себя с каждой секундой, и мне всё равно.

Я хочу этого.

Я хочу Малкольма.

Удовольствие нарастает медленно, мучительно, и я чувствую жар, скапливающийся между ног, становящийся всё интенсивнее с каждым намеренным движением его руки. Моё дыхание срывается на хриплые вздохи, тело извивается под ним, пытаясь поймать ту разрядку, ту окончательную награду, которую только он может мне дать.

Внезапно Малкольм замирает внутри меня. Его когти сильнее впиваются в мои бёдра, и на мгновение я думаю, что это часть игры — часть медленного, мучительного удовольствия, которое он мне дарил.

Но затем я чувствую это. Сдвиг в воздухе.

Что-то не так.

Малкольм низко рычит, звук вибрирует сквозь меня, когда его тело напрягается против моего.

— У нас гость, — шепчет он, губы касаются моего уха. Его голос, хотя всё ещё богат тёмным намерением, несёт в себе что-то ещё — опасность.

— Что мне делать? — шепчу я.

— Разберись с этим, маленький уголёк, — мурлычет он, медленно выходя из меня. — Покажи ему, что ему здесь не место. И я дам тебе то, что ты хочешь.

Прежде чем я успеваю спросить, что он имеет в виду, я слышу это — хруст листьев, неоспоримый звук ботинок, ступающих по лесной подстилке. Кто-то здесь. Прямо за дверью домика.

Я медленно сажусь, тело всё ещё ноет от отсутствия его прикосновения, его тепла. Разум затуманен, затянут интенсивной потребностью в Малкольме, но я заставляю себя сосредоточиться. Я встаю и поспешно натягиваю одежду, лежащую на стуле рядом со мной на полу. Моя кожа покалывает там, где существо касалось меня.

Шаги становятся громче, вскоре из-за крыльца появляется фигура. Мужчина, высокий и суровый, его глаза сканируют окно с подозрением. Его руки лежат на ружье, висящем на плече, блеск металла ловит тусклый свет.

Охотник.

Он останавливается, когда видит меня, его брови хмурятся, словно он не уверен, стоит ли подходить. Его взгляд скользит по мне — мой растрёпанный вид, раскрасневшаяся, влажная кожа. Он знает, что что-то не так, но не может понять, что именно.

— Эй, — окликает он, голос грубый. — Что ты здесь делаешь?

Я делаю шаг наружу из домика, стараясь смягчить выражение лица, казаться безобидной. «Введи его в заблуждение». Команда в моём разуме ясна, хотя я не до конца понимаю её.

Я хочу угодить Малкольму. Мне это нужно.

— Я здесь живу, — говорю я, голос дрожит, ложь легко срывается с губ. Я сглатываю. — Я могу вам чем-то помочь?

Глаза охотника сужаются, его подозрение усиливается, когда он снова оглядывает меня. Он опускает ружьё, хотя не отпускает его полностью.

— Ты здесь одна?

Я киваю, прикусывая губу, делая ещё один шаг ближе. «Продолжай отвлекать его». Голос Малкольма гудит в моём разуме, и я чувствую его присутствие, затаившееся где-то на границе видимости, наблюдающее, ожидающее.

Охотник беспокойно переминается, его взгляд скользит по местности.

Он знает, что что-то не так, но не может увидеть его.

— Слушай, — бормочет охотник, поправляя хватку на ружье, — здесь небезопасно. Я не знаю, что ты здесь делаешь, но тебе нужно пойти со мной. Я отвезу тебя в город.

Я качаю головой, делая ещё шаг ближе к охотнику.

— Нет, — говорю я тихо, — я никуда с тобой не пойду.

Глаза охотника сужаются ещё больше.

— Этот дом заброшен. Ты выглядишь так, будто ранена. Позволь мне помочь.

Он двигается вперёд, его рука тянется, чтобы схватить меня за руку.

Прежде чем он успевает, мои пальцы касаются рукоятки ножа на его поясе. Не думая, я выхватываю его одним плавным движением. В его глазах вспыхивает удивление, когда я держу его, лезвие блестит в тусклом утреннем свете.

— Какого хрена ты делаешь? — рычит он, отступая, его рука тянется к ружью.

— Пожалуйста, не надо, — шепчу я, хотя моя рука сжимает нож крепче, его вес ощущается естественным в моей ладони. — Тебе здесь не место.

Его лицо искажается от замешательства.

— Что за⁠…

«Теперь, Элара. Сделай это». Голос Малкольма проскальзывает в мой разум, и команда слишком сильна, чтобы сопротивляться.

Мне нужно это сделать.

Мне нужно угодить Малкольму.

Я бросаюсь вперёд, нож рассекает воздух, целясь в его руку. Лезвие впивается в плоть, разрезая глубоко. Охотник издаёт сдавленный крик, отшатываясь, когда кровь начинает хлестать из раны.

Он смотрит на меня широко раскрытыми глазами, в шоке.

— Какого хрена? — Он спотыкается, его рука сжимает кровоточащую руку, пытаясь осознать ситуацию. — Ты… Ты сумасшедшая.

Я качаю головой, дыхание учащается, адреналин бурлит во мне.

Нет, я не сумасшедшая.

Я делаю это для него.

Охотник пытается поднять ружьё, но я быстрее. Я выбиваю его из его хватки, отправляя скользить по земле. Он смотрит на меня, его выражение дикое от страха, и на мгновение я колеблюсь. Нож дрожит в моей руке. Часть меня — человеческая часть — кричит мне остановиться. Но голос Мотылька заглушает его, сладкий и тяжёлый в моём разуме.

— Закончи это, Элара. И я вознагражу тебя.

Моя хватка на ноже крепнет. Я делаю ещё шаг вперёд, и охотник отступает, его руки поднимаются в тщетной попытке защититься.

— Пожалуйста, — выдыхает он, кровь капает с его руки. — Я просто хотел⁠…

— Сделай это.

Не раздумывая, я вонзаю нож вперёд, лезвие входит в его грудь с тошнотворным глухим звуком. Глаза охотника расширяются, его рот открывается в крике, когда он падает на землю, жизнь уходит из его тела. Я стою над ним, грудь вздымается, тяжесть ножа всё ещё тяжела в моей руке, пока я смотрю, как свет гаснет в его глазах.

Лес снова затихает, слышно только моё рваное дыхание и мягкий шелест крыльев Малкольма, когда он выходит из домика позади меня.

— Хорошо, — мурлычет он. — Ты отлично справилась.

Я вздрагиваю, моё тело дрожит от смеси страха и возбуждения, когда он подходит ближе, его рука обхватывает мою талию, притягивая к себе. Его жар ошеломляющий, его прикосновение пьянит, и весь страх, который я чувствовала мгновение назад, заменяется глубокой, жгучей потребностью.

— Я всегда вознаграждаю послушание.

Обещание удовольствия заполняет мой разум, и я не могу сдержать тихий стон, когда руки существа снова исследуют моё тело. Тело охотника лежит неподвижно у наших ног, но мне всё равно.

Всё, что имеет значение, — Малкольм.

Лес снова затихает, слышно только моё сбитое дыхание. Тело охотника неподвижно лежит у моих ног, запах крови тяжелый в воздухе. Моя рука дрожит, нож всё ещё тяжёл в моей хватке, но нет места вине. Только удовлетворение. Только обещание его.

Мотылёк движется позади меня, его массивное присутствие заполняет пространство вокруг нас. Крылья мягко шелестят, касаясь моей кожи, как ласка, посылая волну жара по мне. Он притягивает меня к себе, его грудь твёрдая и тёплая, руки уже скользят по моему дрожащему телу.

— Хорошая девочка, — снова шепчет Малкольм, его голос — глубокое, чувственное мурлыканье, вибрирующее сквозь меня, заставляющее ноги слабеть. Его когти, острые, но осторожные, скользят по моей обнажённой коже, оставляя за собой дорожки жара. Я чувствую существо позади — каждый его дюйм прижимается к моей спине, его тело невероятно твёрдое, его член напряжён. — Ты сделала именно то, что я просил, — мурлычет он, губы касаются моего уха, — и теперь я дам тебе то, чего ты заслуживаешь.

Из меня вырывается тихий всхлип, непроизвольный звук, когда его руки скользят ниже, сжимая мои бёдра собственнически. Дыхание перехватывает, когда его рука ныряет между ног, пальцы находят влагу, скопившуюся там задолго до того, как я подняла нож.

— Ты уже такая нетерпеливая, — рычит Мотылёк, его дыхание горячее на моей шее. — Ты жаждешь моего прикосновения, правда, маленький уголёк?

Я киваю, не в силах говорить, моё тело уже реагирует на него без вопросов. Мои бёдра сжимаются, отчаянно ища трения, отчаянно желая большего от Малкольма. Каждый дюйм меня наполнен потребностью быть наполненной существом, быть поглощённой Мотыльком.

— Скажи мне, чего ты хочешь, — требует он тихо, его пальцы дразнят меня, скользят по моим складкам, но никогда не дают того, что мне нужно. Его другая рука сжимает мою грудь, сжимая слегка, его когти касаются моей кожи достаточно, чтобы послать искры боли, смешанные с удовольствием. — Скажи, и я дам тебе это.

— Я хочу тебя, — выдыхаю я, голос дрожит. — Пожалуйста, я хочу тебя.

Он тихо смеётся, его губы скользят по моей шее, дыхание горячее и дразнящее.

— Хорошая девочка, — снова шепчет он, его похвала посылает свежую волну жара между моих ног.

Без предупреждения Малкольм разворачивает меня к себе, его красные глаза светятся голодом, зеркально отражающим мой собственный. Его руки повсюду — грубые, властные — его прикосновение отправляет мой разум в водоворот чистого желания.

Я не могу думать.

Я едва могу дышать.

Всё, что я могу, — чувствовать.

Мотылёк поднимает меня без усилий, прижимая к колонне, его крылья расправляются широко вокруг нас, создавая кокон тьмы, укрывающий нас от мира. Его рот врезается в мой, и я стону в поцелуй, мои руки запутываются в его волосах, когда существо пожирает меня. Его поцелуй собственнический, яростный, заявляющий на меня права полностью, не оставляя сомнений в том, кому я принадлежу.

Его руки сжимают мои бёдра, раздвигая их, и одним быстрым движением он входит в меня. Я вскрикиваю, моё тело выгибается навстречу Малкольму, когда он наполняет меня полностью, растяжение почти слишком сильное, но именно то, что мне нужно. Мотылёк двигается медленно сначала, его бёдра трутся о мои, его длина проникает глубже, заставляя всё моё тело петь от удовольствия, которое только он может мне дать.

— Чувствуешь это? — рычит он в мои губы, голос густой от похоти. — Это твоя награда. За то, что была хорошей девочкой. За то, что сделала именно то, что я просил.

Я бешено киваю, пальцы впиваются в его плечи. Удовольствие нарастает быстро, каждый толчок поднимает меня выше. Его когти впиваются в мои бёдра, удерживая меня на месте, когда он входит в меня — быстрее, сильнее, и ощущение слишком сильное, но недостаточное.

— Ты моя, Элара, — шепчет он, голос низкий и собственнический. — Полностью. Скажи это.

— Я твоя, — выдыхаю я, моё тело бьётся о Малкольма, отчаянно желая большего. — Я твоя, только твоя.

Его крылья сжимаются вокруг меня, его темп безжалостен, каждый толчок подталкивает меня к краю. Разум кружится, дыхание рваное, я цепляюсь за Мотылька, зная, что этот момент — это — то, чего я жажду больше всего.

Удовольствие нарастает и нарастает, пока я не чувствую, что балансирую на грани разрядки, давление внутри меня достигает предела.

— Кончи для меня, Элара, — рычит он, голос густой от приказа. — Сейчас.

И я кончаю.

Разрядка накрывает меня, яростная и ошеломляющая, всё моё тело сотрясается от её силы. Я кричу, мои ногти впиваются в его кожу, когда волна за волной удовольствия разрывает меня, оставляя бездыханной, дрожащей и полностью поглощённой им.

Руки Малкольма сжимают меня, удерживая на месте, когда он продолжает двигаться внутри меня, вытягивая каждую последнюю каплю удовольствия, пока я не становлюсь лишь дрожащим, задыхающимся комком в его руках.

Его имя срывается с моих губ, как молитва, как мольба, и всё, о чём я могу думать, — как хорошо быть его.

Когда Малкольм наконец замирает — его тело прижато к моему, дыхание горячее на моей шее — я чувствую довольную улыбку на его губах.

— Хорошая девочка, — снова шепчет он, голос сочится одобрением. — Ты заслужила это. Ты заслужила вечность со мной.

Я сделала то, что просил Мотылёк. Я угодила ему. И награда больше, чем я могла когда-либо представить.

Прошли годы с тех пор, как я впервые заявил на неё права — мой маленький уголёк. Я до сих пор помню, как она выглядела той ночью, дрожащую под моим прикосновением, её тело, живое от желания и страха — двух эмоций, которые так идеально танцевали в ней. Её кожа была раскрасневшейся, влажной от пота, а глаза закрылись, словно она отгораживалась от тёмной правды о том, кем она становилась.

Но она не могла избежать этого. Ни тогда, ни сейчас.

Я наблюдаю за ней, пока она спит, её тело свернулось калачиком на мягких мехах, устилающих нашу постель, дыхание ровное и спокойное. Элара. Даже спустя всё это время она остаётся для меня столь же пьянящей, как в ту первую ночь.

В ней есть что-то — хрупкое и мимолётное, — что всегда притягивало самую глубину моего существа. Её человечность, её смертность, то, как она цепляется за жизнь, даже когда моя сущность поглощает её с каждым днём всё больше.

Это её уязвимость, знание того, что однажды она увянет и исчезнет, пробуждает во мне нечто. Нечто, чего я никогда не чувствовал раньше.

Я протягиваю руку, мои пальцы нежно скользят по изгибу её позвоночника. Её кожа всё ещё откликается на моё прикосновение. Она шевелится во сне, тихий вздох срывается с её губ, и я чувствую тот знакомый импульс глубоко в груди — связь, которая связывает нас, которая удерживает её здесь, привязанную ко мне.

Моя сущность наполняет её, пронизывая каждую частичку. Это то, что питает её, что удерживает от бегства в мир, который она когда-то знала. Без этого она бы исчезла. Это единственное, что мешает ей ускользнуть из моей хватки. И всё же, даже когда я наполняю её, даже когда я обеспечиваю, чтобы она носила наше потомство — мою кровь, переплетённую с её, — этого недостаточно. Этого никогда не будет достаточно.

Потому что она всё ещё смертна.

Я не могу изменить этого. Как бы сильно я ни хотел, как бы ни желал сделать её вечной, оставить её рядом с собой на все времена, её участь предрешена. Однажды она состарится. Однажды её тело подведёт её, и я потеряю её. Мне придётся найти другую, как всегда. Новый сосуд, новую пару. Ту, кто сможет вынести тяжесть моей сущности и продолжить цикл.

Но ни одна другая никогда не была такой, как она.

Никто никогда не будет ею.

Я кладу руку на лёгкую выпуклость её живота, где растёт ещё один из моих детей. За эти годы она родила мне двоих, её тело приспособилось к той тьме, что я вложил в неё, сгибаясь под моей волей.

И всё же, несмотря на роды, несмотря на то, как меняется её тело, я всё равно нахожу её невыразимо прекрасной. Её хрупкость, её мягкость — это всегда притягивало меня к ней.

Смертность Элары — это то, что делает её особенной, но это же и то, что заберёт её у меня.

Я смотрю, как вздымается и опускается её грудь, её губы приоткрыты во сне, и странная боль разливается во мне. Это чувство, которое я редко позволял себе обдумывать, ибо оно не служит никакой цели.

Любовь, как называют это люди, — слабость.

Она мимолётна, временна. И всё же… когда я смотрю на неё, я чувствую её. Я чувствую её глубоко в своей сути, в том, как мои крылья сжимаются вокруг нас обоих, словно защищая её от самого времени. Я хочу, чтобы она осталась со мной — не на эти мимолётные мгновения, не на срок человеческой жизни, а на вечность.

Она шевелится снова, её глаза медленно открываются, всё ещё затуманенные сном. Когда она видит меня, её губы изгибаются в мягкой улыбке, и это посылает волну жара сквозь меня — ту, которую я не могу отрицать. Её рука тянется к моей щеке, пальцы касаются острого изгиба моей челюсти, словно она тоже ищет что-то знакомое в моём нечеловеческом облике.

— Ты снова смотришь на меня, — шепчет она, голос мягкий, дразнящий.

Я отвечаю низким гулким звуком, вибрирующим в груди.

— Всегда, — мурлычу я.

Она тихо смеётся, прижимаясь ближе ко мне во сне, её тело инстинктивно ищет моё, даже сейчас. Я чувствую её тепло, ровный стук её сердца под рёбрами, и это наполняет меня тем знакомым голодом. Я хочу поглотить её, потребить каждую частичку, пока не останется ничего, кроме нас.

Пока она не станет моей в каждом возможном смысле.

И всё же есть часть её, которая всегда останется отдельной — часть, которая всегда будет ускользать из моей хватки.

— Я люблю тебя, знаешь, — говорит она тихо, её пальцы всё ещё касаются моей кожи. Её глаза ищут мои, выискивая что-то, хотя я не могу представить, что именно она ищет.

Любовь.

Слово зависает между нами, тяжёлое от смысла.

Это человеческое слово, человеческая эмоция.

Та, на которую я не имею права, и всё же я здесь, связан с ней чем-то.

— Я знаю, — отвечаю я, мой голос мягче обычного, редкая уязвимость просачивается наружу. — И я люблю тебя, Элара. — Это признание, которое я произносил несколько раз раньше, но это правда, как бы сильно я ни хотел, чтобы это было иначе.

Она улыбается, её глаза смягчаются, когда она наклоняется, чтобы поцеловать меня, её губы тёплые против моих. Это простой акт, но он наполняет меня чем-то, что заставляет хотеть удержать её здесь, в этом моменте, навсегда.

Но я знаю лучше. Я знаю, что как бы крепко я её ни держал, сколько бы детей она ни родила мне, время в конце концов заберёт её у меня. Она состарится, её тело ослабнет, и однажды её не станет.

И я останусь один, чтобы найти другую, продолжить цикл.

Но сейчас я позволяю себе верить, что она моя. Что она всегда будет моей. Я позволяю своим крыльям сомкнуться вокруг нас обоих, укрывая её от остального мира, от неумолимого течения времени. Я прижимаюсь губами к её лбу, вдыхая мягкий аромат её кожи, и загадываю безмолвное желание, чтобы я мог сделать её вечной.

Чтобы я мог сделать её подобной мне.

Но это не её судьба. Это не наша судьба.

Так что я буду держать её рядом так долго, как смогу, наполняя своей сущностью, заставляя рожать моих детей, удерживая её привязанной ко мне всеми возможными способами. И когда придёт её время, когда она ускользнёт из моей хватки, я буду оплакивать её.

Я буду оплакивать любовь, которая не могла длиться вечно.

Но сейчас она здесь. Она моя. И этого достаточно.

На данный момент.