Таких высоких гостей еще не видели даже у Дельфийского оракула. Семь мудрецов, умнейших мужей античной Греции, предприняли дальнее, утомительное путешествие и встретились в этом святилище. Для того чтобы толика их мудрости осталась в священном месте, жрец оракула предложил каждому из них оставить на камне храма свое изречение. Первым увековечил себя государственный деятель Хилон из Спарты. Над входом в святилище он начертал слова: «γνώθι σεαυτόν» («Познай самого себя»).

Так начинается один из древнейших в истории споров об авторском праве. Действительно ли максима «Познай самого себя» была идеей Хилона? Или он только позаимствовал ее? Принадлежит ли она Фалесу, одному из семи мудрецов, которому многие приписывают эти слова? Другие источники приписывают их третьему мужу, жившему в ту пору: афинскому государственному деятелю Солону.

Кого же надо благодарить за одну из древнейших цитат? К кому восходят эти слова, которые мы считаем первой искрой западноевропейской философии? Уже в античную эпоху этот вопрос занимал многих греческих мыслителей.

Через сто лет после упомянутого события Анаксимен, который, как и Фалес, был родом из Милета, высказал мнение, что Хилон украл эту сентенцию у Фалеса из чистого тщеславия. А спустя столетие мудрый Антисфен назвал автором высказывания первую сивиллу Дельфийского оракула, знаменитую Фемоною. У нее-то, мол, Хилон потом и заимствовал изречение. Даже если мы никогда не сможем внести окончательную ясность в этот спор, здравый смысл говорит в пользу авторства Фалеса. Ибо фраза «познай самого себя», кажется, создана для того, чтобы обозначить начало европейской философии, а именно с Фалеса Милетского она, по мнению многих, и начинается.

Почему же именно Фалес считается одним из первых философов? Давайте обратимся к историографии. В большинстве случаев она обнаруживает истоки философии у греческих мыслителей 650–450 годов до н. э. Этих мыслителей называют досократиками, поскольку они излагали свои взгляды до Сократа, который затем в 450 году проложил новое направление в мышлении. Досократиков часто называют и натурфилософами, потому что они прежде всего старались понять существующие в природе взаимосвязи. Неудивительно, что почти каждый из них сочинил трактат «О природе вещей». Фалес считается первым из этих досократиков, или натур-философов, к которым принадлежат также его ученик Анаксимандр, упоминавшийся уже Анаксимен, пифагорейцы, элеаты (Ксенофан, Парменид и др.), атомисты (Левкипп, Демокрит и др.). Софистов вроде Протагора тоже частенько присоединяют к досократикам, хотя они в строгом смысле ими не являются.

Натурфилософы искали пронизывающую мироздание первоматерию, из которой все возникло. Они хотели познать сущность бытия. Для Фалеса источником жизни была вода. В пользу этого он, по свидетельству Аристотеля, приводил такие доводы, что все растения влажны, даже их семена. Напротив, все мертвые тела высыхают. Фалес зашел так далеко, что полагал, будто мир является плавающим на воде плотом. Причины тесной связи Фалеса с водой можно понять. Все-таки бо́льшую часть своих знаний он приобрел в Египте и Месопотамии — у Нила, Евфрата и Тигра — то есть там, где воду особенно почитали.

Слова «познай самого себя» склонны приписывать Фалесу еще и потому, что именно он показал, как восприятие собственного «я», его сильных и слабых сторон, способствует разрешению жизненно важных вопросов. «Ты, — так можно истолковать изречение, — существуешь только один раз. Только ты в состоянии понять себя и выбрать свой собственный путь».

Это крылатое выражение призывает отказаться от веры в богов и начать задумываться о зарождении и развитии мира, в котором все взаимосвязано. Одним тем, что слова «познай самого себя» ставят человека в центр познания, они знаменуют начало философии. Вот уже более двух с половиной тысяч лет эти слова призывают каждого задуматься над собой и своим местом в мире. На то, что это выражение пережило тысячелетия, указывают слова Оскара Уайльда: «Над вратами античного мира было начертано: „Познай самого себя“. Над вратами нашего нового мира следовало бы начертать: „Будь самим собой“».

Фалес был «самим собой». Большую часть времени он прожил в Милете, богатом греческом портовом городе, расположенном на полуострове у западного побережья Ионии, в сегодняшней Турции. Милет был подходящим местом для рождения философии, «любви к мудрости». Ибо состоятельным милетцам не нужно было заботиться о том, как пережить завтрашний день. Свободное время они использовали для того, чтобы размышлять о природе вещей. Фалес гораздо дольше находился в обучении, чем многие из его сограждан, поскольку был сыном зажиточных финикийских родителей. По сегодняшним понятиям он был наполовину естествоиспытателем, наполовину технарем. Науки еще не разделились на самостоятельные дисциплины. Молодым человеком он совершил путешествие в Египет, на Ближний Восток, а также побывал в Афинах. Прежде всего от египетских жрецов он усвоил тогдашнее знание математики, навигации и астрономии. Вернувшись в Милет, он попытался было заняться городской политикой. Однако вскоре возобновил наблюдения за природой и посвящал им все свое время. Молва о Фалесе пошла по городу, его называли придурковатым малым. Казалось, он изо всех сил старался создать философам славу странных и рассеянных людей. Так, однажды ночью Фалес на ходу рассматривал звезды и, не обращая внимания на дорогу, свалился в ручей. Служанка, видевшая это, со смехом сказала ему, что, хотя он и занимается небесными материями, он совершенно не видит того, что лежит на земле.

Мать Фалеса, вероятно, согласилась бы с нею, и, вздыхая, добавила: «Если б он обращал внимание хотя бы на женщин». Ибо сколько она ни уговаривала его, он наотрез отказывался жениться. Даже если, как утверждают некоторые источники, у Фалеса была жена, а то и сын, следующее предание слишком красиво, чтобы не поверить в его истинность: на настоятельные увещевания своей матери Фалес годами упрямо отвечал: «Время еще не пришло», пока наконец не смог ответить: «Время уже прошло».

Звездой науки своего времени Фалес стал, когда, опираясь на старые источники, предсказал — не без доли везения — солнечное затмение, которое затем можно было действительно наблюдать в Анатолии. Письменных трудов Фалеса не сохранилось. Если они и были, то, как предполагал крупный историк философии Диоген Лаэртский, Фалес составил два трактата по астрономическим вопросам. В центре его мышления, несомненно, стояли естественные науки, и среди них прежде всего астрономия. И даже если Фалес верил, что мир — это диск, а небо — полусфера, которая его накрывает, он достиг значительных успехов.

Фалес умер, когда ему было около восьмидесяти, хотя некоторые источники утверждают, что он дожил аж до девяноста лет. В момент смерти он смотрел за состязаниями на стадионе. Философ воды умер от жары и старческой слабости.

Однако следовало бы прояснить еще одну вещь. Пусть Фалес не был автором знаменитых слов, но что он сделал, когда Хилон повелел высечь их на камне? Каким изречением увековечил себя сам Фалес? То была простая сентенция: «Помни друзей». И кто знает, о ком Фалес в тот момент думал.

Все течет? На первый взгляд можно решить, что Гераклит подхватил эстафетную палочку Фалеса Милетского. Ибо он говорил, что первопричина бытия — это вода. Новым у Гераклита было то, что он понимал воду как нечто динамическое. Для него все находилось в течении. Все пребудет, все проходит, все изменяется. Ничто не остается таким, как есть сейчас.

Тем не менее представлять Гераклита философом воды — значило бы вызвать его крайнее недовольство. Ибо он проклинал воду как самое великое зло, данное человеку, потому что она все утягивает за собой в мерзкие глубины. Для Гераклита изначальной субстанцией был огонь, ибо огонь превращается «во Вселенную, а Вселенная — в огонь», как написано в одном из сохранившихся фрагментов его текстов.

Гераклит, как и Фалес, происходил из знатного рода. Его отцом был прямой потомок основателя города Эфеса, расположенного в глубине Анатолийского полуострова, в сегодняшней Турции. В Эфесе находился храм Артемиды — одно из семи чудес света античной эпохи. Однажды Гераклиту предложили даже царский трон. Однако он от него отказался, передав его младшему брату. Власть и политика не интересовали Гераклита, он избегал общества. К тому же он был не слишком высокого мнения об окружающих, в том числе и о своих коллегах-философах. Он беспощадно пробирал Гесиода, Ксенофана и Пифагора.

Диоген Лаэртский сообщает, что однажды в храме Артемиды Гераклит увлеченно играл в кости с мальчишками. Когда пришедшие сограждане упрекнули его за это, на их взгляд, никчемное занятие, он грубо ответил, что уж лучше играть с мальчишками, чем управлять государством вместе с ними.

В глазах Гераклита последнее доказательство своей никчемности его сограждане подтвердили, когда прогнали Гермодора, тогдашнего властителя города и друга семьи Гераклита. Они обосновали свое решение тем, что среди них «никто не должен быть лучшим, а если кто таковым оказался, пусть живет в другом месте и среди других людей». Гераклит рассердился: «Эфесцы поступили бы правильней, если бы перевешали одного за другим всех мужчин». Он покинул город и стал отшельником.

В уединении он написал сочинение, которое, как главные труды большинства натурфилософов, называлось «О природе». И сдал его на хранение в святилище Артемиды. Никто из читавших книгу не понимал ее. Фразы звучали как изречения оракула, а причудливые образы, в которые Гераклит облекал свои мысли, принесли ему прозвище «Темный». Кто знает, быть может, именно этого он и хотел. Во всяком случае, разнообразие, с которым можно интерпретировать его слова, привело к тому, что философы по сей день толкуют их по-разному. Злые языки судачили: Гераклитовы фразы всякий может понимать, как нравится. То же самое в известной степени характерно и для рецепции слов «все течет».

Что же подразумевал Гераклит? Его задачей было не столько бытие вещей, сколько их становление и исчезновение, и, таким образом, он рассматривал все существование как постоянное изменение. Жизнь для него была вечно продолжающейся войной противоположностей. Если связать его фразу «все течет» с другой его знаменитой фразой «война — отец всего», то проникаешь в самую сердцевину его мышления. Ибо для Гераклита именно противоположности «за» и «против», «бытие» и «ничто» приводили в движение мир и всю жизнь. Можно сказать, что уже при Гераклите появляется фабула тезиса и антитезиса, а вместе с ними и диалектика. Этот образ мышления вскоре был выдвинут софистами — например, Протагором — в центр философии, а благодаря Сократу пережил первый пышный расцвет.

Фразой «все течет» Гераклит занял противоположную позицию по отношению к точке зрения своего современника Парменида. Последний, как многие мыслители того периода, придерживался мнения, что в бытии совершенно ничего не течет. Для Парменида все бытие было неподвижно и неизменно. Все существовало от века. То, что человек воспринимает изменением, основано лишь на обмане чувств. А обратившись к разуму, можно понять, что есть только бытие и небытие.

В то время как Парменид превозносил бытие и чистый разум, Гераклит полагался на чувства и на их восприятие изменений. Таким образом, Гераклит создал контрпроект к доминирующему в то время образу мыслей.

О Гераклитовом выражении «все течет» мы знаем от Платона, который в диалоге «Кратил» вкладывает в уста Сократа слова «πάντα ρεί» («все течет») и через него заявляет, что этому изречению он научился у Гераклита. В сохранившихся лишь фрагментарно сочинениях самого Гераклита слова «все течет» найти невозможно. Однако у него есть две не менее знаменитые фразы, которые можно рассматривать как длинные формулировки афоризма «все течет». Первая гласит: «В одну реку нельзя войти дважды». Что значит: когда мы входим в реку во второй раз, мимо течет уже совершенно новая вода, да и сами мы тем временем тоже переменились. Поэтому во второй раз ничего не будет так же, как в первый. Вторая из сохранившихся фраз лишь варьирует эту мысль: «Мы входим и мы не входим в одну и ту же воду: мы те же и мы уже не те».

Общественная жизнь в античных Афинах разворачивалась главным образом на агоре, рыночной площади у подножия Акрополя. Просторный треугольник был окаймлен храмами, а также важными общественными и административными зданиями города-государства. Те, кто не принимали участия в актуальных политических событиях, вероятно, ходили вдоль расставленных на плошали торговых палаток и потом, перейдя площадь, неторопливо прогуливались у памятника афинским героям, на цоколе которого крепились листки папируса с последними объявлениями.

Тот, кто входил в расположенный рядом с агорой дом Симона-сапожника, чтобы забрать отремонтированную обувь, встречал там в иные дни философа Сократа, который, как и глава государства Перикл, числился среди заказчиков Симона. И новый гость, вероятно, сразу же втягивался в беседу с Сократом, продолжавшуюся затем в тени портика. Возможно, он сталкивался там и с Протагором и интересовался, по-прежнему ли заоблачны цены на обучение ораторскому искусству.

В те дни Протагор был важной птицей. Он дружил с драматургом Еврипидом и правителем города Периклом. Протагор происходил из бедной семьи в Абдере, фракийском городке, расположенном близ сегодняшней греко-турецкой границы. Из-за гротескного нрава, которым отличались жители Абдеры, прилагательное «абдерский» получило значение «наивный», «ограниченный». Однако, будто из упрямого противоречия дурной славе, Абдера стала родиной таких известных сынов, как натурфилософ Демокрит и только что упомянутый Протагор.

Демокриту принадлежит заслуга «первооткрывателя» молодого Протагора, который был примерно на четверть века младше прославленного земляка и, чтобы прокормить себя и семью, занимался торговыми перевозками. Однажды Демокрит стал свидетелем того, как Протагор навьючивал на осла большую вязанку хвороста. Из того, как Протагор разговаривал с ослом, Демокрит понял, что молодой человек был наделен редким философским даром. Он решил позаботиться о Протагоре. И Протагор не разочаровал своего покровителя. Прежде всего, он проявил себя талантливым оратором. Проработав некоторое время оратором в Абдере, он в конце концов перебрался в Афины, где Перикл как раз начал строить на Акрополе Парфенон и другие великолепные здания.

В век Перикла буйно расцвела не только архитектура, ремесла и все искусства, но и демократия как форма общественного устройства достигла своего апогея. Перикл, например, добился того, чтобы в правлении могли участвовать не только состоятельные граждане, но и прочие афиняне, и оплачивал их политическую деятельность как работу. В те дни — вероятно, свои лучшие дни — Афины притягивали мыслящих людей со всей Греции.

Преподавая ораторское искусство, Протагор быстро приобрел в Афинах богатство и знаменитость. Как такое оказалось возможным? Благодаря радикальной форме демократии, практиковавшейся во времена Перикла. В народном собрании, где принимались самые важные политические решения, заседали не только избранные, но и все свободные мужчины города. И поскольку каждый проявлял какие-то политические способности, то политических служащих, например членов совета и суда, назначали из рядов народного собрания с помощью жребия. Только стратеги и надзорный финансовый орган были выборными. Поэтому всякий, стремившийся к власти и влиянию в городе-государстве, уже не мог рассчитывать на богатство или на свою принадлежность к аристократии, он должен был приводить аргументы и убеждать. То, что публичная речь вследствие этого стала все больше походить на риторическое состязание, отражало саму сущность греков, ведь это они, в конце концов, изобрели Олимпийские игры и воодушевленно проводили состязания в разных видах искусства. Все это стало благодатной почвой для софистов, тех ученых, которые обучали красноречию и искусной, аргументированной защите любого мнения Протагор был главной фигурой в этом кругу профессионалов и. возможно, даже именно его первым назвали «софистом».

Хотя позднее именование «софист» стало применяться к людям, которых хотят обвинить в несговорчивости, первоначально, во времена Протагора, это слово имело положительный оттенок. Ибо по-древнегречески оно означает не что иное, как «учитель мудрости». Но поскольку критики софистов, прежде всего Сократ и Платон, были гораздо известнее и влиятельнее софистов, историю и в этом случае писали «победители». Сократ и Платон представляли софистов изощренными, не связанными никакой истиной или моралью наемниками мышления и речи. И, несмотря на множество сходных позиций, Сократ резко отмежевался от них.

Чтобы отдать должное софистам, и прежде всего Протагору, весьма уместно привести здесь знаменитую фразу, которую приписывают Протагору, — «человек есть мера всех вещей» (в оригинале: «άνθρωπος μέτρον άπάντον»). Протагор, должно быть, записал ее в несохранившемся сочинении «Αλήθεια» («Правда»). Эта так называемая фраза о homo mensura[1] часто цитировалась уже в Античности. Аристотель упоминал данное выражение в своей «Метафизике», а Платон детально останавливался на нем в своем диалоге «Теэтет». В нем Платон разбирает вопросы познания и цитирует Протагора словами: «Ведь у него где-то сказано: „Мера всех вещей — человек, существующих, что (как) они существуют, а несуществующих, что (как) они не существуют“».

В этой фразе Протагор ведет речь о способности человеческого познания. Философы по-прежнему продолжают спорить по поводу того, имел ли он в виду человека в его родовом понятии или человека как индивидуума. Ибо от того, объявить ли мерой всех вещей совокупное человечество или каждого отдельного человека, получаются совершенно разные выводы. Если мерой всех вещей сделать человечество в его совокупности, то речь тогда идет о коллективных понятиях. Но тем самым — что касается познания — покидается сфера индивидуального и затемняются различия. Если же под человеком во фразе Протагора подразумевать индивидуума, который является мерой всех вещей, то следует принять во внимание, насколько различной может быть точка зрения на мир разных индивидуумов и вместе с тем насколько многогранным может быть человеческое познание.

Многое говорит в пользу того, что Протагор имел в виду все-таки последнее, подразумевая познавательные способности отдельного человека. В этом отношении «человек есть мера всех вещей» могло бы означать также «все человеческое — все познание о вещах, о мире — субъективно». Ибо только человек измеряет и оценивает проявления мира — свои выводы он делает на основе своей ограниченной и субъективной точки зрения. Поэтому там, где в игру вовлечен человек, не существует никакой объективности. То, что познает человек, не абсолютно, а относительно. Другое довольно частое истолкование этой фразы опровергается следующим соображением: Протагор заговорил бы о возвышении человека над природой. А этого у него точно на уме не было.

То, что своими знаменитыми словами Протагор затрагивал тему относительности познания, есть все основания предполагать и по другой его фразе: «О каждой вещи существует два противоположных высказывания». В этих словах проявляется не только дух софизма, в них находится также обозначение тезиса и антитезиса. Однако у Протагора из этого возникает не диалектика и вместе с ней синтез, как двумя тысячелетиями позднее у Гегеля, а мысль приходит к заключению, что никакой окончательной истины нет и потому следует принимать каждого отдельного человека с его точкой зрения. Для сосуществования людей из этого выводится настоятельный призыв заботиться о плюрализме мнений и форм жизни и защищать их. Поэтому Протагор является философом демократии. Вполне логично, что Карл Раймунд Поппер, крупный философ государства XX столетия и главный поборник открытого общества, объявил Протагора одним из своих героев.

Когда Протагору было уже семьдесят лет, некоторые люди в Афинах решили окончательно разделаться с ним. Его сочинение «О богах», в котором он представил мнение о том, что человеку невозможно установить, существует ли бог или нет, стало поводом для обвинения его в отрицании богов. Он решил бежать — но не так, как несколько лет спустя его коллега Сократ. Согласно одному преданию, он утонул при кораблекрушении близ берегов Сицилии, согласно другому — мирно умер в изгнании.

Когда 400 год до н. э. подходил к концу, в Афинах некий Мелет подал на рассмотрение обвинительный акт. Обоснование его казалось притянутым за волосы, а требуемое наказание — абсурдно преувеличенным. Мелет обвинял семидесятилетнего философа Сократа в том, что тот-де не признает старых богов и даже вводит новых, а сверх того развращает молодежь. Поэтому его следует приговорить к смертной казни — ни больше ни меньше.

В ту пору Сократ был самым известным афинским философом. Но сколь ни велика была его слава, воплощал он все что угодно, но только не идеал своего времени. Все его поведение, внешний вид, образ жизни выглядели для многих его сограждан оскорблением. Он мог прямо на улице внезапно перегородить дорогу незнакомому человеку и втянуть его в философскую беседу — а та не всегда протекала приятно. Человеку, собравшемуся ближе к полудню за покупками на агору, афинскую рыночную площадь, не всегда удавалось исполнить задуманное. В его сторону направлялся немытый, неряшливо одетый маленький мужчина с шишковатым носом, могучим черепом и редкими волосами. Из-под высокого, окатистого лба он быстро окидывал его живым взглядом и задавал сбивающий с толку, звучащий как гром среди ясного неба вопрос: например, что такое мудрость или что можно назвать хорошим, а что справедливым. Если собеседник отвечал, Сократ сразу задавал ему следующий вопрос. При этом он часто подвергал полученный ответ сомнению. Теперь собеседник задумывался глубже, давал очередной ответ, за которым тотчас же следовал еще один буравящий, смущающий, нацеленный на слабость аргументации вопрос Сократа. Через некоторое время многие, вероятно, приходили к мысли, что Сократ хотел их скомпрометировать. Однако это вовсе не входило в его планы. Сократ спрашивал, чтобы получить знание. Он допрашивал не только других, но и самого себя, и этим все снова и снова подвергал сомнению свои собственные мысли и выводы. Этот особенный вид беседы, при которой преподаватель задает вопрос и побуждает ученика рассуждать, приводя его к истинному знанию, известен в философии как сократический метод. Он был самым важным инструментом Сократа в его заботе об истинном познании и вытекающем из него правильном действии.

Мы, пожалуй, никогда не получим сведений о подлинных причинах обвинения Сократа. Твердо установлено, что после политически сумбурных лет Афины в те дни снова возвращались к демократии. Несколько лет назад поражением закончилась опустошительная Пелопонесская война (431–404 до н. э.) против Спарты. С подачи спартанского полководца Лисандра Афинами стали править тридцать олигархов, которые свирепствовали сильнее, чем все их предшественники, и вошли в историю как «тридцать тиранов». Сократ, лишенный даже самых поверхностных связей с этой властвующей кликой, никак не мог чем-либо провиниться. Однако когда демократы прогнали тиранов, кое-кто из тех, кто теперь при наступающем внутреннем преобразовании Афин искал в первую очередь надежности и простых ответов, именно в Сократе с его нонконформизмом, его оспариванием каждой ошибочно предполагаемой истины почувствовал угрозу чаемому покою. Снова окрепла архаичная сторона Афин. В отличие от жителей большинства других греческих поселений, афиняне, несмотря на ведущую роль города в поэзии, скульптуре и архитектуре, никогда не отказывались от государственного культа старых богов. Теперь оказалось, что новое рациональное мышление в философии, несмотря на Сократа, недостаточно глубоко пустило корни в Афинах. Сократ, известный, уважаемый, достойный восхищения, оказался вдруг нарушителем спокойствия.

Процесс над Сократом стал крупным событием. Весной 399 года дело, как в ту эпоху было заведено в Афинах, оказалось представлено на слушание жюри из пятисот граждан. Сократ защищал себя сам. В центр своей самозащиты он поставил мысль: «Я знаю, что я ничего не знаю».

Во время процесса Сократ произнес три речи, которые его ученик Платон позднее вставил в «Апологию Сократа». В первой, своей настоящей защитной речи Сократ отверг все пункты обвинения. Касаясь аргумента своих обвинителей, он заявил, что человек, исследующий вещи так, как он, вынужден отрицать существование богов. И доказательством тому, как говорили его приверженцы, является его мудрость. Затем Сократ объяснил, как он последовал зову мудрости. Он сообщил, что его друг Херефон как-то попросил оракула в Дельфах назвать ему самых мудрых людей Афин. Оракул ответил: «Мудр Софокл, мудрее Еврипид, но самый мудрый из всех Сократ».

Узнав об этом, Сократ решил опровергнуть изречение оракула. Для этого он порасспросил государственных мужей, поэтов и ремесленников. В результате он заметил, что все они считали себя мудрее, чем были на самом деле. И это лишь потому, что они хорошо владели соответствующей профессией. Из этого наблюдения Сократ сделал вывод, что он, пожалуй, действительно мудрее их. Ибо себя он мудрым не считал. «Я знаю, что я ничего не знаю» — таков был его знаменитый вывод.

Передавая разговор Сократа с одним из государственных мужей, Платон вложил в уста учителя следующие слова: «…но он, не зная, думает, что знает, а я коли уж не знаю, то и не думаю, что знаю». Итак, даже если предположить, что Сократ никогда не произносил лаконичное «я знаю, что я ничего не знаю», то в его «длинном варианте» все равно просвечивает знаменитая сократическая ирония. Ибо Сократ, естественно, кое-что знал и, если изъять из фразы иронию, она звучала бы приблизительно так: «Я предполагаю, что кое-что знаю, но знаю, что я знаю недостаточно».

Как же продвигался судебный процесс? После защитной речи Сократа проводилось голосование. Виновен или не виновен? Двести восемьдесят голосов было подано за обвинительный, двести двадцать — за оправдательный приговор. После чего, как того требовал регламент уголовного разбирательства, каждая сторона — и обвинение, и зашита — должна была предложить меру наказания, по вопросу о которой потом вновь проводилось голосование. Обвинение вторично настаивало на смертной казни. Что же мог ответить Сократ? Если он намеревался спасти свою жизнь, то совершил роковую ошибку. Согласно Платону в своей речи после вынесения обвинительного приговора Сократ предложил, чтобы ему как общественному благодетелю пожизненно выдавали даровой обед в Пританее[2]. Но разве это можно было счесть наказанием? Скорее, каким-то издевательством над судом. Наконец, Сократ, более или менее малодушно, предложил откупиться денежным штрафом. Однако провокационность первого предложения уже возымела пагубные последствия. Не все прониклись шуткой старого философа. Теперь, как сообщает Диоген Лаэртский, голоса пятисот членов жюри сложились как триста шестьдесят в пользу смертной казни против ста сорока — тех, кто сочли его виновным, стало гораздо больше.

Затем Сократ держал свою третью, заключительную речь. Платон сообщает, что Сократ сначала обратился к тем, кто осудил его, и объяснил, что своим приговором они ни в коей мере не смогут уклониться от тягостных вопросов, которые до сих пор ставил только он. Ибо за ним последуют другие, кто окажется еще неудобнее, чем он. Адресуясь к своим друзьям, он сказал, что не боится смерти. Если она есть сон без сновидений, то она — удивительное приобретение. А если смерть, как говорят иные, является жизнью в таком мире, где сходятся люди прошедших времен, то он с радостью ожидает встречи с Гомером, Гесиодом или Миносом и возможности побеседовать с ними.

Собственно говоря, в обычае было приводить смертный приговор в исполнение сразу. Однако поскольку осуждение Сократа совпало со временем дипломатической миссии на священный остров Делос и казнить кого-либо до возвращения корабля было запрещено, казнь отложили. Еще один месяц Сократ просидел в тюрьме, где его часто навещали друзья. В диалоге «Критон» Платон намекает, что у Сократа имелась возможность для бегства, однако он ею не воспользовался. Свое поведение Сократ обосновал тем, что хотел остаться хорошим гражданином и не желает нарушать вынесенного приговора, даже если тот и направлен против него самого. Наконец он выпил чашу с ядом болиголова, и, если все сложилось так, как он себе пожелал, тогда в ином мире он еще и по сей день мучит вопросами не только Ми носа и Гомера.

Трудно переоценить значимость слов «я знаю, что я ничего не знаю» для философии. Ибо любой познавательный процесс начинается с признания того, что мы чего-то не знаем. Сократ хотел выявить незнание и мнимое знание и через разумное понимание, которое Сократ приравнивал к добродетели, привести каждого человека к правильному действию. Сегодня выражение «я знаю, что я ничего не знаю» звучит тогда, когда человек хочет предостеречь кого-то от поспешных выводов и побудить к повторному размышлению или с известной иронией констатирует свое незнание. Оба этих контекста, вероятно, позабавили бы Сократа.

В июле 387 года до н. э. около тридцати тысяч галльских воинов собрались приблизительно в пятнадцати километрах от Рима на берегу Аллии, небольшого притока Тибра. Им противостояла более сильная римская армия в сорок тысяч человек. Внешний вид высокорослых галльских воинов с длинными, светлыми волосами, одетых в шкуры и пестрые ткани, был для большинства римских солдат не только непривычным, но и пугающим.

С давних пор варвары, как их называли римляне, все глубже продвигались в Италию по долине реки По. Рим тогда еще далеко не достиг своей позднейшей мощи, однако честолюбие римских граждан уже было на высоте. Они стремились к овладению регионом. И рано или поздно армии города Рима предстояло выступить против варваров.

Когда армии со звоном скрестили оружие, быстро выяснилось, что у римлян нет полководца, способного удерживать боевые порядки. Незадолго до сражения они изгнали прославленного Камилла, поскольку тот ратовал за единовластие в городе. Вскоре римская армия обратилась в бегство, рассеялась, и битва при Аллии обернулась одной из самых крупных катастроф в римской истории. Весть об оглушительном поражении быстро достигла Рима, а это значило, что победоносные галлы уже находились на пути в город. Мужчины, женщины и дети — все спасались бегством.

Однако примерно тысяче римских солдат под предводительством Марка Манлия удалось вовремя возвратиться в Рим. Вместе с несколькими гражданами они укрылись в Капитолии — скальной крепости, окруженной поясом толстых стен. Стены защищали не только храм, жилые дома аристократов и многочисленные административные здания, но и городские сокровища.

Когда галлы достигли Рима, ворота города стояли нараспашку. Стены не охранялись. Опасаясь засады, они нерешительно пробирались по пустым улицам. На центральной площади города, Форуме, взору незваных гостей предстала странная картина. Недвижно, точно живые колонны, на площади стояли старые сенаторы в тогах. Безоружными ожидали они врага и смерти. Галлы перебили их всех без исключения. Потом, грабя и разоряя, двинулись по городу. Это был их последний триумф. Начинало сбываться проклятие тому победителю, который оказался не в состоянии победить полностью. Им не удалось штурмом взять Капитолий, который возвышался на неприступной с трех сторон скале. Последних защитников Рима невозможно было принудить к сдаче.

Галлы предприняли осаду. Она длилась дни, недели, месяцы. Теперь они горько поплатились за разрушение города. У них не хватало продовольствия, и они бедствовали не меньше осажденных. Наконец пришла зима. В развалинах города галлы не находили никакой защиты от ветра и дождя. Разразились болезни.

Впрочем, у осажденных на Капитолии складские запасы тоже подходили к концу. В силу необходимости они решили установить контакт с изгнанным Камиллом. Хотели предложить ему единовластие над городом, если он прогонит галлов, — дать то, что стало причиной его ссылки. Под покровом ночи выслали курьера. Тот, карабкаясь по тайной тропе, спустился в долину.

Курьер благополучно прошел, однако галлы обнаружили следы его ног и, следовательно, тайную дорогу на Капитолий. Следующей ночью, когда осажденные еще ждали вестей от Камилла, галльский отряд отправился в путь и подкрался к крепостной стене. Галлы незаметно достигли лаза, которым днем раньше воспользовался курьер. Часовых видно не было. Галлы были почти у цели, они уже собрались прокрасться в крепость и поразить осажденных во сне, как вдруг какой-то шум разорвал тишину. Между стенами появились странные белые существа, которые с криками бегали по земле. Когда первый страх прошел, их признали. Это были гуси, которых пожертвовал один гражданин города и которые содержались в храме богини Юноны. Они-то и учуяли опасность. Спящие часовые проснулись от громкого гоготания, равно как и комендант Марк Манлий. Согласно легенде он ударом столкнул с крепостной стены первого галла, который, падая, увлек за собой в глубину нескольких соратников.

Так в первый раз Рим спасли гуси. Снова началось время ожидания. От Камилла не было никаких вестей, и у запертых на горе римлян таяла надежда на спасение. Тогда они прибегли к хитрости. Стали бросать в осаждавших галлов последние караваи еще оставшегося у них хлеба. И галлы поверили, что осажденные по-прежнему живут сытно.

Тогда Бренн, предводитель галлов и вождь племени сенонов, проявил готовность к переговорам об отходе. Так повествует римский летописец Ливий. Жил ли на свете указанный Бренн в действительности, достоверных сведений на сей счет в истории не сохранилось. По Ливию, после долгих препирательств осажденным удалось-таки договориться об отступлении галлов. Однако при условии, что в качестве выкупа римляне заплатят тысячу фунтов золота. Это была солидная сумма. Осажденные собрали ее, хотя и с великими трудностями. Тем не менее Бренну это казалось поражением. Сколько сокровищ он ожидал захватить лишь несколько месяцев назад, когда выглядел абсолютным победителем? И сколько ему пришлось вынести с тех пор? Сколько воинов он потерял, не добившись в итоге ничего существенного?

Наконец галлы достали чашечные весы и гири и принялись взвешивать римское золото. Тут вдруг вперед вышел какой-то римский офицер и обвинил галлов в том, что они-де используют неправильные весы. Бренн был возмущен. В ярости выкрикнув «Vae victis!» («Горе побежденым!»), он выхватил меч и бросил его на галльскую чашу весов. Так повествует Ливий. Конечно, сомнительно, что Бренн был силен в латинском языке, и, таким образом, смысл сказанного передан языком Ливия.

Согласно римскому летописцу Флору, слова Бренна вошли в поговорку уже во II веке н. э. Оборот «бросить свой меч на чашу весов» тоже пошел от вышеописанного события. Если же верить некоторым, отдающим драматургией сообщениям, то после восклицания Бренна общая ситуация резко меняется на противоположную: ибо внезапно появился с нетерпением ожидавшийся Камилл с вновь соединенной армией римлян и тоже увековечил себя крылатым изречением: «У нас, римлян, в обычае платить не золотом, а железом!»

Так он изменил ход событий. Он вытеснил изнуренных галлов из города. Те храбро оборонялись, однако в конечном итоге были побеждены. Отныне Камилла в благодарность назвали вторым основателем Рима. Чтобы уж совсем закруглить историю, несколько источников рассказывают, что Бренн был казнен прямо на поле сражения и что победители насмешливо кричали ему при этом его же собственные слова: «Горе побежденным!»

Действительно ли все описанные события происходили именно так, остается загадкой. Возможно, правды больше в других источниках, утверждающих, что Бренн благополучно отступил вместе с сокровищами. Однако казнь побежденного Бренна в любом случае была более приемлемой развязкой для большинства римлян.

События тех дней оставили тяжелый след в душах римлян. 18 июля, день поражения при Аллии, долгое время был «dies ater», черным днем. Глубоко затаенным страхом перед галлами столетиями спустя смог умело воспользоваться Юлий Цезарь. И все же после тех событий Рим продолжил свой подъем к мировой державе. Около 270 г. до н. э. город обеспечил свое доминирующее положение во всей Средней и Южной Италии и стремился к большему. Многие были убеждены, что осуществится то, что римский бог Юпитер однажды предрек своему городу: «Я не ставлю ему границ ни в пространстве, ни во времени: я дал ему господство бесконечное!»

387 год до н. э. был, по-видимому, особенно знаменательным для человечества. В Италии развивающийся Рим благодаря гоготанию встревоженных гусей чудом избежал полного разрушения. В то же самое время в Греции человек по имени Платон основал на окраине Афин школу. Роща, в которой она располагалась, была посвящена герою Академу, и поэтому школа получила название Академии. Она проработала более девятисот лет и позднее послужила образцом для возникающих по всей Европе университетов.

Самым известным учеником этой важнейшей духовной колыбели Запада стал Аристотель. Еще семнадцатилетним юношей он в 367 году прибыл в Афины из маленького фракийского городка Стагира. Якобы Дельфийский оракул посоветовал отцу Аристотеля, личному врачу македонского царя Аминты II, чтобы его одаренный сын изучал философию. Когда Аристотель пришел в Академию, Платон преподавал там уже двадцать лет. И ему предстояло пропреподавать в ней еще двадцать, до самой смерти. За это время Аристотель превратился в его деятельного помощника, однако всегда оставался замкнутым человеком в среде других учеников Платона. Он немного шепелявил и на весь день с головой уходил в книги, за что Платон частенько называл его «читателем». Однако если другие ученики Платона склонялись к аскетизму, то Аристотель, скорее, был гедонистом. Хорошая одежда была так же важна для него, как ухоженные волосы и украшающие пальцы кольца.

В своих философских работах Аристотель углубил, категоризировал и дифференцировал мысли Платона. Еще при жизни учителя у них доходило до первых философских дискуссий, что заставляло Платона вздыхать: «Аристотель брыкается со мной, как молодые кобылицы со своей матерью». Несмотря на это, уважение, которое Аристотель питал к Платону, было безграничным. Тем не менее, это не помешало ему совершить чудовищный для ученика поступок: радикально изменить точку зрения, которой придерживался учитель, поставив ее буквально с ног на голову. Ибо если для Платона мир и его объекты — выражения неких вечных и неизменных идей, то Аристотель искал сущности и идеи в самих вещах.

Он окончательно порвал со школой Платона, когда после смерти учителя в 347 году преемником назначили не его, а сравнительно незначительного Спевсиппа. Глубоко уязвленный Аристотель покинул Афины и отправился в Малую Азию ко двору атарнейского тирана Гермия. Он подружился с тираном и в конце концов женился на Пифии, племяннице или сестре властителя. В 342 году философ перебрался ко двору македонского царя Филиппа II. Там ему довелось стать участником одного из самых замечательных эпизодов всемирной истории, поскольку именно Аристотелю доверили воспитание тринадцатилетнего престолонаследника Александра, который позднее вошел в историю как завоеватель мира Александр Великий.

В 334 году Аристотель вернулся в Афины и основал свою собственную школу. Он назвал ее Ликейон, что позднее преобразилось в слово «лицей». За неимением адекватного учебного здания Аристотель встречался со своими учениками в портике и обучал их, прогуливаясь с ними и задавая наводящие вопросы. Вскоре афиняне стали называть их «прогуливающимися», отчего они — в соответствии с греческим аналогом этого выражения — и вошли в историю философии как «перипатетики».

Прогуливаясь среди колонн, Аристотель в своем мышлении, казалось, прогуливался и среди основных тем человеческого бытия: философских, естествоведческих, этических и политических. После него осталось невероятное как по содержанию, так и по объему письменное наследие. Если вдуматься, что за те двенадцать лет, которые ему еще оставалось прожить после основания школы, он сократил письменную деятельность и многие из его мыслей лишь конспектировались учениками, то все равно производительность его выглядит более чем внушительно.

Аристотель не только упорядочил мышление, но и первым проник в самую суть его формы и содержания. Он ввел в оборот многочисленные фундаментальные философские понятия, без которых сегодня невозможно обойтись. Сверх того, он создал формальную логику и философскую дисциплину метафизику. Это выведенное в четырнадцати книгах учение о бытии, о его причинах и его сущности получило свое название от греческого предлога «μετά» («после»), поскольку в позднем издании (70 год до н. э.) оно располагалось после книг по физике. В действительности же метафизика занимается вопросами, которые выходят за рамки предметного познания природы (по-гречески φύσις).

Занимался Аристотель и подробным изучением поэтического искусства. Однако до нас дошла только первая часть его «Поэтики»: о трагедии и эпосе. В 1982 году Умберто Эко в известном романе «Имя розы» сделал пропавшую книгу Аристотеля о комедии ключом к разгадке событий.

Со своими учениками Аристотель собрал и всю доступную информацию о фауне: какие бывают животные, как они размножаются, какими страдают болезнями. При этом он допустил ряд курьезных ошибок. Так, согласно Аристотелю серые куропатки оплодотворяются сквозняком, который устраивают люди, а мыши беременеют благодаря тому, что лижут соль.

Крылатая фраза о «прыгающей точке» тоже появилась по недоразумению. В своей «Истории животных» Аристотель пишет, что в яичном белке можно распознать сердце будущей птицы «в виде кровавого пятна». Это — «точка, (которая) скачет и прыгает как живое существо». В XV веке перипатетик Теодор Газа так перевел эти слова на латинский язык: «quod punctum salit iam et movetur ut animal». Это, в свою очередь, преобразилось в «punctum saliens», то есть в «прыгающую точку». Происхождение крылатой фразы «punctum saliens», таким образом, объясняет, почему ею пользуются и по сей день, когда хотят назвать суть, ядро вещи.

Воздействие аристотелевского труда было огромным. Его полнота и разнообразие положили коней существовавшему еще при Платоне единству науки. Теперь она постепенно разделилась на отдельные теоретические и практические дисциплины: физику, политику, этику, логику, зоологию и т. д. Когда к началу Средневековья снова были осмыслены сочинения Аристотеля, мышление западного мира вплоть до конца семнадцатого столетия стало, по сути, мышлением в его категориях. От эпохи Аристотеля до христианства оставалось еще более трехсот лет. Однако его восприятия бога как духа, который выходит за пределы человеческого разума, хватило для того, чтобы христианские философы Средневековья за отсутствием иных источников стали опираться на богатство знания аристотелевских сочинений, и прежде всего на его естественнонаучные работы. Так сам Аристотель стал punctum saliens для мышления христианского Запада.

Первый был поводом для возмущения только своих сограждан. Второй — всех народов. Речь идет о философе Диогене Синопском и завоевателе мира Александре Великом. Они встретились, как повествует легенда, в 336 году до н. э. в Коринфе. Хотя о встрече не договаривались. Нет, Александр, только что ставший главным полководцем Коринфского союза, конечно, принимал от всех подданных обычную присягу на верность. Его отец Филипп II, царь Македонии, незадолго до этого стал жертвой покушения. После чего двадцатилетний Александр, несмотря на сопротивление, захватил власть. Теперь он был не только царем македонцев, но также и высшим военачальником греческого альянса, который когда-то создал его отец. Однако появления Диогена, которого он почитал, но до сих пор никогда не встречал, Александр тщетно прождал весь день. И решил сам нанести визит Диогену в сопровождении нескольких воинов.

Они нашли Диогена лежащим на теплом полуденном солнце. Он дремал — возможно, перед той самой бочкой, которая служила ему пристанищем. В большем, как рассказывают, он не нуждался и большего не хотел. Диоген был уже немолод. Ему было почти семьдесят. Старое и худое от прожитой в аскетизме жизни тело, с выдубленной солнцем и ветром кожей, покрывало грубое сукно. Была ли в его бочке солома — об этом предание умалчивает, вероятно, он пренебрег ею, считая роскошью, и предпочитал спать на грубых досках. Рядом с Диогеном лежала палка, с ней он имел обыкновение ходить по городу, а еще маленькая сума, в которую он складывал подбрасываемые ему объедки. И больше у Диогена никакой собственности не было.

В тот момент, когда Александр увидел пожилого мыслителя, он еще целиком находился под влиянием идей своею воспитателя Аристотеля, преподававшего ему почти до самого вступления на престол. Диоген, о котором честолюбивый и высокообразованный молодой царь много слышал, нрав и мысли которого, казалось, были так противоположны его нраву и мыслям, восхитил Александра. Сила охотно общается с духом, если это происходит на ее условиях.

— Я Александр, царь Македонии, — сказал он и подошел так близко, что его тень упала на Диогена.

Нищий философ поднял глаза.

— Я Диоген, киник, — ответил он.

Что могло прийти в голову Александру, чувствовавшему и мыслящему только масштабными категориями, при взгляде на Диогена? У него, вероятно, возник вопрос, как и на чем могли бы сойтись их противоположные миры? Материальную нетребовательность Диогена он видел, о духовной независимости Диогена был наслышан. Находясь под впечатлением от встречи с философом, Александр повел себя так, как подобает вести себя царю, повелителю мира.

— О, Диоген, назови мне любое свое желание, и я исполню его. Не важно, чего это будет стоить, — проговорил он.

После такого обещания на миг воцарилась тишина. Довольный Александр был растроган видом мудрого старца и собственным царским великодушием. Между тем Диоген продолжал лежать, он даже не изменил позы, в которой его застал Александр. Таким образом, тень молодого царя по-прежнему падала на него.

— Тогда отойди, ты заслоняешь мне солнце, — ответил он.

Александр, ошеломленный ответом, выполнил желание Диогена, потом, вероятно, коротко кивнул ему и, в конце концов, удалился. Воины последовали за ним. Они принялись было возмущенно ругать невоспитанность пожилого мыслителя и насмехаться над ним. Но Александр велел им замолчать.

— Не будь я Александром, — сказал он, — я хотел бы быть Диогеном.

Столетия спустя Цицерон описал это событие в «Тускуланских беседах» (I век до н. э.), а Диоген Лаэртский — в своем главном произведении «О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов» (II век н. э.). Хотя, возможно, всего этого никогда не было и Диоген никогда не жил в бочке. Ибо может статься, историки лишь развили и приукрасили изречение Сенеки о том, что человек со столь скромными запросами мог бы жить и в бочке.

Ясно одно, что у Диогена слово с делом не расходилось. По Диогену, человек может стать счастливым, только отказавшись от всего материального и начав жить в согласии с самим собой и природой. Для современников этот чудак был ходячим скандалом. Они даже называли его «κύων», собака, потому что он не только открыто демонстрировал свою духовную позицию, но и беспечно переступал границы стыда. Он все делал публично — даже то, что входило в компетенцию богини любви Афродиты, и, когда его заставали за этим занятием, он, как гласит предание, кричал: «Ах, вот бы и голод можно было утолять, потирая себе живот!»

Средь бела дня он ходил с фонарем в руке по рыночной площади и, подойдя к человеку, освещал его лицо. Все снова и снова сокрушенно покачивая головой, он продвигался дальше. Когда же его наконец спросили, что он делает, Диоген ответил: «Ищу человека».

Был ли Диоген лишь шутом от философии? Без сомнения, связанные с ним анекдоты гораздо известнее результатов его философской работы. Он родился в Синопе, местечке на побережье Черного моря, и был сыном финансового служащего, изгнанного из города за подделку денег. Диоген стал учеником Антисфена, который, в свою очередь, был учеником Сократа. Многие считали Антисфена основателем кинической школы. Киники ратовали за независимость личности, однако делали это настолько радикально, что отказывались от всего общественного, будь то политика, искусство, религия, обычай или приличие. Они резко отрицали общепринятые ценности. Это привело к образованию слова «циничный», под которым сегодня подразумевается язвительная насмешка. Можно сказать, что для киников значение имело только индивидуальное. Диоген относился к этому очень серьезно. Ему всего хватало, потому что жил он скромно, а хотел жить еще скромнее. Он даже выбросил свою чашу, когда увидел, как какой-то мальчик пьет воду из горсти.

Анекдот о встрече богатого, стремящегося к мировому господству Александра с непритязательным Диогеном пользуется популярностью по сей день. Анархичная по своей сути реплика Диогена находчиво отвергает Александрову волю к власти и жажду успеха. Слова «отойди, ты заслоняешь мне солнце», как и сам анекдот, служат иллюстрацией двух полюсов человеческого бытия.

В течение тринадцати лет, которые ему еще оставалось прожить, Александр завоевал большую часть известного тогда мира. В 333 году он поработил Малую Азию, победил персидского владыку Дария III, разбил его великую империю и подчинил себе Сирию, Палестину и Египет. Он захватил Вавилон и Персию и, наконец, в 327 году пробился до самой Индии. Только после бунта его солдат он предпринял отступление. В 323 году он неожиданно умер в Вавилоне. Ему было всего 33 года. Предположительно Александр скончался в том же году, что и пожилой человек, с которым он в 336 году встречался в Коринфе.

Ввиду ранней смерти Александра слова «отойди, ты заслоняешь мне солнце» теперь кажутся предостережением старого философа: «Познай суть жизни». Зри не только измеримое, материальное, но также и внутреннее: душу и дух.

Сегодня, употребляя фразу «отойди, ты заслоняешь мне солнце», люди часто забывают ее происхождение. Ибо в повседневной жизни слова эти обычно произносят не в связи с философией самодостаточности, а если кому-то в шутливой форме хотят сказать, что он мешает или что он действительно загораживает свет.

Спустя годы после встречи с Диогеном судьба Александра еще раз подала ему похожий знак. После изнурительных маршей в далекой Индии ему повстречался брахман Дандамий. Согласно Плутарху мудрый муж задал Александру вопрос: «По какой, собственно, причине Александр проделал эту долгую дорогу?»

Такое впечатление, будто этот вопрос издалека передал Диоген.

Когда Евклид появился на свет в тогда еще строящейся египетской метрополии Александрии, там после своей преждевременной кончины был как раз похоронен ее основатель, Александр Великий. Александрия была одним из семнадцати городов, основанных завоевателем мира. Со временем она стала самым важным и самым знаменитым из них.

За те десятилетия, что Евклид провел в Александрии, ему довелось наблюдать, как на расположенном неподалеку острове Фарос сооружался знаменитый маяк, который возвышался более чем на сто метров и считался седьмым чудом света. Евклид также стал очевидцем того, как его родной город превратился в центр эллинистического мира. Эллинистическая культура возникла из греческой, которая, несмотря на раннюю смерть Александра, распространилась по всей его мировой империи и на Востоке протянулась до самого Инда Греческий язык стал международным. искусство, культура и науки достигли удивительной высоты. Вплоть до начала императорской эпохи в Риме (с принципата Августа в 27 году до н. э.) эллинизм сохранял доминирующее положение. Затем под натиском римской культуры он мало-помалу сдал свои позиции, хотя полностью не исчез. Его снова открыли в IV веке. Теперь он стал ориентиром и альтернативой для тех, кто противостоял наступающей христианской религии. В этом отношении любопытно, что Александрия как раз была одним из крупных центров христианства.

В Египте эллинизм был тесно связан с правящей династией Птолемеев. Птолемей I Сотер («Спаситель»), друг юности, попутчик и полководец Александра Великого, был наместником Александрии. После смерти Александра Птолемей искусно утвердил свою власть в борьбе диадохов, бывших полководцев Александра (греческое слово «διάδοχος» означает «преемник»). В конечном счете Птолемей стал царем и основателем династии Птолемеев, чье правление вынужденно оборвалось лишь в 30 году до н. э. со смертью ее последней представительницы, знаменитой Клеопатры. Птолемей I открыл в Александрии Мусейон — Академию наук и литературы. А рядом с ней его сын, Птолемей II, соорудил позднее знаменитую библиотеку. Она была публичной и в лучшие времена располагала фондом из более чем семисот пятидесяти тысяч книг в свитках.

Можно понять, отчего крупных ученых того времени тянуло в Александрию. Один из них, Евклид, находился там с самого начала. Область его исследований, геометрия, была тесно связана с общим развитием античной мысли. Геометрию можно было обнаружить везде: в архитектуре, судостроении и градостроительстве. Исхоженные Евклидом улицы Александрии пересекались под прямым углом. Расположенные геометрически правильно, словно фигуры на шахматной доске, стояли на полуострове в устье одного из рукавов Нила блоки зданий. Из них составлялись жилые кварталы египтян, евреев и греков. Население метрополии едва не достигало миллиона человек. В этом городе Евклид создал произведение, значение которого для дальнейшей истории человечества трудно переоценить. Более двух тысяч лет его труд «Начала» («Στοιχεία») оставался базовым учебником геометрии, и по воздействию, оказанному на западное мышление, некоторые даже сравнивают его с Библией.

В чем же причина такой популярности? То, что в «Началах» Евклиду удается резюмировать все математическое знание своего века, — только одна сторона дела. Это было его прямой обязанностью и выполнено им с большой тщательностью. Однако он пошел дальше и систематизировал собранный материал, то есть представил его в определенном порядке. Точно так, словно его вдохновляла шахматная планировка города Александрии. Свою систему он разработал из восприятия пространства, в котором выделил три измерения (впереди — сзади, слева — справа, сверху — снизу).

Евклид начал свое повествование с простых понятий, определил такие основные геометрические понятия, как точка или прямая, изложил общую теорию чисел и строил каждое следующее определение на предшествующих. Вся так называемая евклидова геометрия основывается на пяти основных постулатах, пяти аксиомах[3]. Каждое из своих доказательств Евклид заканчивал словами «что и требовалось доказать». Эти слова в последующие столетия — эпоха эллинизма давно миновала — стали известны в их латинском варианте «quod erat demonstrandum», или сокращенно «q.e.d.».

Многие математики хотели написать заветные слова под пятой аксиомой Евклида (и тем самым перевести ее из разряда аксиом в разряд теорем), но столкнулись со множеством трудностей.

Четыре первые аксиомы таковы:

1. От всякой точки до всякой точки можно провести прямую линию.

2. Ограниченную прямую можно непрерывно продолжить по прямой.

3. Из всякого центра и всяким раствором может быть описан круг.

4. Все прямые углы равны между собой[4].

До сих пор все шло хорошо. Однако пятый постулат гласит:

5. Если прямая, падающая на две прямые, образует внутренние и по одну сторону углы, меньшие двух прямых, то, продолженные неограниченно, эти две прямые встретятся с той стороны, где углы меньше двух прямых.

Проще говоря, если рядом с прямой существует точка, то через эту точку можно провести только одну прямую, которая будет параллельна первой прямой. Поэтому пятый постулат Евклида носит также название аксиомы параллельности. Все это кажется логичным и находит отражение на шахматной доске. Однако эта аксиома не столь безупречна и ясна, как другие. Светлейшие умы вынуждены были в двух последующих тысячелетиях ломать об нее копья. Ибо они тщетно пытались дать аксиоме параллелей то, в чем ей, вероятно, на полном основании отказал Евклид: доказательство.

Попытки дедуцировать аксиому параллелей из других Евклидовых аксиом не увенчались успехом.

Только в первой половине XIX столетия дело дошло до так называемого коперниканского переворота в математике. Независимо друг от друга немец Карл Фридрих Гаусс, венгр Янош Больяй и русский Николай Иванович Лобачевский разработали неевклидову геометрию, пробелы которой в 1899 году восполнил немец Давид Гильберт. Неевклидова геометрия просто пропускает аксиому параллелей. На место представления «прямого» пространства приходит картина «искривленного» пространства, в которой позднее благодаря теории относительности Эйнштейна появилось новое измерение. Тем не менее «Начала» Евклида и в ныне не утратили своего значения для математики.

Однажды старый мудрый Лао-цзы, не в силах более выносить нарастающий упадок в родной провинции, решил, несмотря на свой преклонный возраст, покинуть страну. Когда он достиг располагавшейся на горном перевале пограничной заставы, стражник заставы узнал его и, опасаясь, что вместе с Лао-цзы исчезнут все его знания, попросил мудрого человека изложить их в книге. Лао-цзы исполнил просьбу. Лишь потом он удалился, и «никто не знает, где он скончался». Так, в виде своеобразной таможенной пошлины, уплаченной знаниями, должно быть, и возникло одно из самых важных произведений дальневосточной философии, «Дао дэ цзин». Это сообщает китайский летописец Сыма Цянь в своем труде «Ши цзи» («Исторические записки») около 100 года до н. э.

По смыслу заголовок «Дао дэ цзин» можно перевести как «О смысле и силе»[5]. Восемьдесят одна главка, чуть более пяти тысяч слов содержат главные мысли одного из величайших мастеров китайской философии.

Лао-цзы и «Дао дэ цзин» по времени совпадают с концом династии Чжоу. Этот крупный род в 1122 году до н. э. захватил тогдашнюю столицу Инь и в течение столетий выстраивал широко разветвленное ленное государство. С начала VIII века региональные феодалы принялись бороться друг с другом, и единая империя распалась. Период окончательного упадка династии Чжоу, период Сражающихся царств (около 475 — около 121 до н. э.), даровал Китаю небывалый расцвет интеллектуальной жизни. Его наиболее значительные мыслители даже в Европе стали известны довольно рано: Кун-цзы (более известный как Конфуций) и Лао-цзы.

О жизни Лао-цзы сохранилось мало сведений. Единственным историческим источником остается упомянутое уже сочинение «Ши цзи» летописца Сымы Цяня, содержание которого опирается на давнее предание. Сыма Цянь сам делает оговорку о ненадежности сообщаемых им сведений. Предполагают, что Лао-цзы работал архивариусом и управляющим при дворе властителя его родной провинции, сегодняшней Хэнань. Предположительно он родился в IV или III веке до н. э. Другие источники утверждают, что он жил в VI веке до н. э., а некоторые — даже в VII веке. Нет даже полной уверенности в том, что Лао-цзы — реальная личность, а не легендарный персонаж. Если верно последнее, значит, «Дао дэ цзин» вовсе не принадлежит перу Лао-цзы. И действительно, новейшие исследования показывают, что у книги было несколько авторов.

Легендарность образа Лао-цзы подтверждают и сообщения, согласно которым мудрец прожил более ста шестидесяти лет. Даосисты — приверженцы Лао-цзы — уверены, что он смог дожить до такого преклонного возраста, поскольку сам следовал собственным максимам. Лао-цзы означает «старик», «старший сын» либо «старый мастер». Его настоящее имя было Ли Эр. Является ли «старик» лишь персонификацией некой идеи или сам Лао-цзы решил сохранить себя в памяти «стариком»? Ибо если верно то, что о нем рассказывают, он был человеком скромным и сдержанным, и совершенно в духе своего учения пожелал остаться без имени.

Чтобы понять даосизм, основателем которого считается Лао-цзы, нужно заглянуть в «Дао дэ цзин». Разнообразие значений китайских иероглифов создает первую преграду. Как следует переводить смысл знака? Имеется множество разных переводов «Дао дэ цзин» на немецкий. Уже первые слова «Дао дэ цзин» вызывают замешательство. Их можно перевести так: «Дао, которое можно описать, не является абсолютным — вечным — дао». Или так: «Имя, которое можно дать, не является абсолютным — вечным — именем».

Что же такое «дао»? Дао — это дорога, смысл, исток, сущность вещей. Дао является всеохватывающим и вечным принципом природы. Оно одновременно бытие и ничто и потому не может быть описано словами. Слова только ограничивают его. А человек? Он должен попытаться приблизиться к дао через невмешательство в природу.

Несмотря на все культурное разнообразие, лишь немногие цитаты неевропейских мыслителей активно используются нами в повседневной жизни. Их авторами, кроме Лао-цзы и Конфуция, являются индийский поэт и философ Рабиндранат Тагор, Махатма Ганди и ныне здравствующий далай-лама.

Фраза «чтобы вести людей за собой, иди за ними» является одним из самых известных высказываний Лао-цзы и находится в шестьдесят шестой главе «Дао дэ цзин». Она во всех переводах не вызывает споров и одновременно считается показательной для стиля мышления Лао-цзы. В многочисленных афоризмах «Дао дэ цзин» Лао-цзы снова и снова противопоставляет два полярных определения одной и той же вещи, в равной степени тезис и антитезис. В данном случае это «вести за собой» и «идти за ними». В другом месте он говорит: «Служить, чтобы господствовать».

Философия «действия через бездействие», требование Лао-цзы, чтобы человек приближался к дао, по возможности не вмешиваясь в ход и сущность вещей, выражается и в этих афоризмах. Фразу «чтобы вести людей за собой, иди за ними» не следует толковать как ранний вариант понимания демократии. Здесь речь идет не о том, чтобы уравновешивать борющиеся интересы, что-то обсуждать или голосовать. Фраза Лао-цзы также является не столько указанием к действию, обращенному к правителю, сколько приглашением суметь занять определенную внутреннюю позицию. Влияние на людей, «ведение», которое имеет в виду Лао-цзы, это ведение в духовном смысле, в лучшем случае понимаемое как ведение примером.

Своей соотнесенностью с природой учение о дао предстает противоположностью конфуцианства, которое как государственная философия скорее нацелено на практическое повседневное применение и стремится к гармонии личного и общественного, власти и государства. Даосизму же, напротив, не свойственно стремление к власти, внешнему прогрессу и культуре. Тут речь идет о гармонии человека с самим собой и природой. В чем-то даосизм похож на учения Диогена и киников. Как даосизм, так и киники представляли варианты раннего требования: «Назад к природе!» Несмотря на влияние, которым они пользовались и которое даосизм излучает еще и сегодня, такие учения не способны создать долгосрочный духовный идеал для всех людей. Конфуций же и его учение, напротив, глубоко укоренились в восточноазиатских обществах, прежде всего в китайском. Тем не менее от даосизма и по сей день веет неослабным очарованием.

Нам известно множество эпизодов, заставляющих задуматься над тем, как развивалась бы история, если б было принято другое решение.

Именно к таким раздумьям склоняет и решение полководца, который после победоносной битвы в 216 году до н. э. не стал преследовать врага, чтобы одолеть его окончательно, а дал отдых своим солдатам. Этот полководец, карфагенянин Ганнибал, только что наголову разбил намного превосходящую по численности римскую армию в полях неподалеку от апулийского местечка Канны. Битва при Каннах считается одним из величайших шедевров военной тактики. Даже в начале XXI века она входит в план занятий военных академий как показательный пример битвы со взятием в окружение. С помощью карфагенской кавалерии Ганнибал взял в клещи и полностью уничтожил римские отряды. Рим потерял четыре легиона. Дорога в город оказалась свободной.

После такой ошеломляющей победы Магарбал, начальник кавалерии Ганнибала, побуждает своего главнокомандующего сейчас же двигаться на Рим и завладеть городом. «Через пять дней ты будешь с триумфом ужинать на Капитолии!» — должно быть, крикнул он Ганнибалу. Однако Ганнибал, полки которого понесли сравнительно небольшие потери, не поверил в собственные силы. Война уже потребовала от него и его солдат сверхчеловеческих затрат энергии. Ганнибал принимал во внимание ожесточенное сопротивление жителей Рима и знал, что его отряды не располагают ни приспособлениями, ни достаточным запасом продовольствия для осады. Поэтому он отказался давать приказ к наступлению. Со взятием города можно, дескать, и подождать. Тогда Магарбал разочарованно произнес: «Ты умеешь побеждать, Ганнибал, но не умеешь пользоваться победой». Так сообщает римский летописец Тит Ливий. «Vincere seis, Hannibal, victoria uti nescis», — значится в его «Истории Рима».

Упустил ли Ганнибал возможную победу над Римом? Мнения историков расходятся. Одни полагают, что ему удалось бы взять город. Другие считают, Ганнибал понимал, что, несмотря на уничтожение римской армии, метрополия за короткое время сможет набрать достаточное количество солдат, чтобы защищать городские стены. Кроме того, он, вероятно, боялся, что при осаде с тыла нападут союзники Рима.

Ганнибал предложил Риму мирные переговоры. Однако, несмотря на то, что положение города было весьма скверным, сенат ответил отказом. Римляне начали формировать новые армии. Война продолжилась. После битвы при Каннах Ганнибал со своим войском еще долгие и кровавые пятнадцать лет странствовал по Италии, не имея возможности решить исход схватки.

В этой Второй Пунической войне (218–201 до н. э.), как и в завершенной раньше Первой Пунической войне (264–241 до н. э.), борьба между Римом и расположенным на побережье сегодняшнего Туниса Карфагеном шла за господство в Средиземном море. Пуническими войны называются по римскому наименованию финикийцев, некогда основавших Карфаген.

За два года до событий при Каннах Ганнибал примерно с шестьюдесятью тысячами солдат и тридцатью семью боевыми слонами выступил в поход из Испании, которая тогда принадлежала Карфагенской империи. Он перешел через Альпы и добрался до Италии лишь с двадцатью тысячами солдат. В ходе войны ему так ни разу и не удалось значительно усилить свою армию в борьбе с могущественным Римом. Несмотря на победу при Каннах, Ганнибал не добился решительного стратегического преимущества. Хотя в течение следующих лет на стороне карфагенян по очереди выступал тот или иной союзник Рима — сначала Капуя, а позднее Тарент и Сиракузы, — система римских договоров в целом работала исправно. Ганнибалу же, напротив, не удавалось создать прочный альянс. Сверх того почти не поступала поддержка из Карфагена. Запланированный масштабный завоевательный поход свелся к многолетней маленькой войне.

В 211 году до н. э. Ганнибал попытался еще раз пойти на Рим. Крик граждан оказавшегося под угрозой города «Hannibal ad portas!» («Ганнибал у ворот!») стал известен в не совсем точном переложении «Hannibal ante portas!», но именно в таком виде сохранился как тревожное восклицание. Решающий удар и на сей раз не удался Ганнибалу. Сил оказалось недостаточно. Он отступил.

Вторая Пуническая война закончилась в 201 году до н. э. поражением Карфагена В итоге римляне последовали примеру своего противника: они вели войну у его входной двери. Сначала римский полководец Сципион отрезал снабжение Ганнибала в Испании, потом он высадился в Северной Африке. В решающем сражении при Заме в 202 году до и. э. Сципион разгромил Ганнибала с помощью тактики, использованной тем при Каннах. Рим потребовал от Карфагена непосильной контрибуции. После многолетнего бегства от римских преследователей в 189 году до н. э. Ганнибал покончил с собой в Малой Азии. Между тем Риму давно надоела постоянная угроза со стороны Карфагена. Уже перед решающей третьей войной сенатор Катон, согласно Цицерону, провозгласил знаменитые слова: «Ceterum censeo Carthaginem esse delendam» («Кроме того, я думаю, Карфаген должен быть разрушен»). Из истории известно, что римляне приняли этот совет близко к сердцу. В 146 году до н. э., в Третьей Пунической войне, они захватили Карфаген и уничтожили его. Карфаген вошел в состав римской провинции Африка.

Был ли уместен упрек Маграбала после битвы при Каннах и правильно ли Ганнибал оценил свои силы, выяснить окончательно, вероятно, не удастся никогда. Слова Магарбала стали знаменитыми, потому что удачно описывают ситуацию, в которой победитель не использует шанс для окончательного триумфа. Так смотрел на вещи Магарбал. На самом деле оба полководца находились в ситуации, которая постоянно повторяется в истории: иногда — даже могущественный — противник может в определенный момент быть побежден более слабым, но лишь на время. Магарбал удачнее резюмировал бы положение, если бы сказал: «Мы можем время от времени побеждать этого противника, однако уничтожить его полностью нам не по силам». Поэтому, вероятно, решение Ганнибала было даже единственно возможным.

То, что о Ганнибале, Магарбале, их родине Карфагене и ее высокой культуре, знают сравнительно мало, объясняется историографией победителей. Ибо римские историки старались представлять все войны Рима справедливыми, а противников изображать варварами. В случае с Карфагеном не жалели фантазии, чтобы изобразить уровень карфагенской культуры как ужасающе низкий, и одновременно, насколько это возможно, стирали ее с лица земли. Поэтому мы практически ничего не знаем ни о Ганнибале, ни о Магарбале. Любопытен один из эпизодов римского предания, по которому можно предположить, что Магарбал одним из первых применил биологическое оружие: однажды, имитируя отступление, Магарбал оставил запасы отравленного мандрагорой вина. А затем, когда неприятельские отряды захватили лагерь и напились вина, вернулся и перебил обессилевших врагов. Впрочем, на такую подлость были способны и римляне.

Когда в 212 году до н. э. на Сицилии пал его родной город Сиракузы, Архимед заперся в своем доме. Благодаря его гению Сиракузам удавалось в течение долгого времени оказывать сопротивление захватчикам. Бушевала Вторая Пуническая война (218–201 до н. э.) между городами-государствами Римом и Карфагеном за преобладание в Средиземном море, и Сиракузы стояли на стороне Карфагена.

Для зашиты Сиракуз Архимед изобрел фантастическое оружие. Гигантские вогнутые зеркала фокусировали солнечный свет и на значительных удалениях разжигали огонь. Огромные метательные машины бросали стокилограммовые камни в ряды римлян, которыми командовал Клавдий Марцелл. Даже краны, которые поднимали римские галеры из моря, должно быть, строились и вводились в действие по планам Архимеда.

Архимед был одним из величайших математиков и изобретателей за всю историю человечества. Еще молодым человеком он придумал трубу, которая, благодаря проворачиванию внутри нее спиралевидной лопасти, могла поднимать воду с низких уровней на более высокие: так называемый архимедов винт. Он до сих пор используется для орошения земли в Египте и других частях света. Позднее он с большой точностью вычислил значение числа π, установив тем самым соотношение между длиной окружности и диаметром круга.

Архимеду всегда было важно найти своим теоретическим изысканиям практическое применение. Открыв закон рычага, он был так потрясен, что произнес знаменитые слова: «Дайте мне точку опоры за пределами Земли, и я сниму мир с петель», а потом быстро придумал, какую пользу можно извлечь в повседневной жизни. Он разработал полиспаст — систему подъемных блоков.

Пожалуй, лучше всего мы знаем, как он открыл гидростатический закон. Гиерон II, властитель Сиракуз, велел изготовить себе корону из чистого золота. По завершении работы она весила ровно столько, сколько и предоставленное для ее изготовления золото. Тем не менее у Гиерона возникли подозрения, что ювелир оставил себе часть драгоценного металла, добавив вместо него в корону менее ценный материал. Он пожелал внести в это дело ясность и позвал Архимеда. Тот быстро сообразил, что нужно сравнить объем короны с объемом равного по весу куска золота. Если корона окажется больше, то подозрение подтвердится. Ведь менее ценный материал легче, и, следовательно, при таком же весе имеет больший объем. Но как рассчитать объем такого сложного предмета, как корона? Архимед предался размышлениям. И продолжал размышлять, даже усаживаясь в ванну. А когда вода перелилась через край ванны, его осенило. Он выскочил из ванны и, согласно Плутарху и Витрувию, нагишом помчался по Сиракузам. При этом он громко кричал: «Эврика!» («εύρηκα» — «Я нашел!»)

Решение Архимеда оказалось простым: нужно поместить корону в наполненный до краев резервуар и измерить, сколько воды она вытеснит. Объем вытесненной воды будет идентичным объему короны. Если после этого опустить в воду слиток золота и тот вытеснит больше воды, ювелир будет изобличен. Именно так мошенника, если верить истории, и вывели на чистую воду.

Когда Сиракузы пали, а римские солдаты ворвались на улицы города, Архимеда выручила одна характерная особенность, которая всегда вызывала недоумение даже у его современников. Архимед был способен отдаваться своим размышлениям целиком и полностью. В такие моменты он выцарапывал свои идеи и расчеты на стенах или чертил на пепле — короче говоря, пользовался любыми подручными средствами.

Именно за этим занятием мародерствующие римские солдаты и застали Архимеда во дворе его дома. Он сидел и смотрел на линии, проведенные по песку. Один из легионеров остановился перед ним и спросил, как его зовут. Однако пожилой человек проигнорировал вопрос. Легионер рассерженно подошел к нему, наступив при этом сандалиями на песочные чертежи. Архимед прикрикнул на него: «Noli turbare circulos meos!» («Не порти мои круги!»)

Сегодня слова Архимеда в большинстве случаев цитируют как «Не тронь моих чертежей!». Мы произносим их, когда хотим, чтобы нас не беспокоили. Немногие, вероятно, при этом вспоминают о кратком и жестоком ответе, который получил Архимед: солдат выхватил меч и убил его.

Существуют еще две другие версии смерти Архимеда. Обе описывает Плутарх, и обе интересны. Согласно одному преданию Архимед попросил солдата, стоявшего перед ним с поднятым мечом, не убивать его, а позволить ему прежде закончить свою работу. Но солдат тотчас убил его. Следующая версия сообщает, что Архимед хотел отнести математические инструменты к победоносному полководцу Марцеллу. С дисками, шарами и осями он бежал по горящим улицам, солдаты же приняли его за грабителя и умертвили.

Перед ними медленно текла вода Рубикона. Маленькая речушка отмечала в этом месте границу между римской провинцией Цизальпинская Галлия — сегодня Верхняя Италия — и центральными землями Рима. Юлий Цезарь путешествовал в коляске. Достигнув Рубикона, он велел остановиться. Лошадей повели на водопой. Прохладный воздух в тот зимний день, должно быть, пах потом лошадей и сопровождавших Цезаря солдат. Цезарь знал, какие тяжелые последствия повлекло бы за собой пересечение им и войском пограничной реки.

На решение, которое Юлию Цезарю предстояло принять в тот январский день 49 года до н. э., повлияли события минувших лет. Многое представлялось несомненным: если он со своими отрядами перейдет Рубикон и вступит на римские земли, гражданская война станет неизбежной. Цезарь не боялся ее и решительно добивался намеченной цели. Таким образом, все пошло своим чередом. Его легионеры уже начали пересекать реку по нескольким мостам, когда он дал окончательный приказ на марш.

Плутарх сообщает, что Цезарь в момент решения по-гречески процитировал поэта Менандра «Ανερρίφθω κύβος» («Жребий брошен»). В латинском переводе Плутарха из этого получилось «Iacta alea est». Было ли так на самом деле? Цезарь, всегда заботившийся о производимом им впечатлении, ни единым словом не упоминает об этом эпизоде в своем собственном труде о начинающейся войне — «De bello civil» («Гражданская война»).

Впрочем, наиболее употребителен другой вариант перевода, заимствованный у Светония: «Alea iacta est». Эту фразу произносят при принятии тяжелого решения или когда после долгих колебаний приходят к какому-нибудь итогу. Те, кто при употреблении этих слов думают о рискованном предприятии, выход из которого небезопасен, по духу гораздо ближе Цезарю. «Перейти Рубикон» значит совершить решительный, необратимый поступок с неясными последствиями.

Для Цезаря и его противников жребий был брошен на Рубиконе. Только три года спустя они успокоятся снова. Какую же игру затеял Цезарь и что стояло на кону?

Когда в 100 году до н. э. в Риме родился Юлий Цезарь, немногое говорило в пользу того, что возникшие позже монархические титулы «кайзер» и «царь» будут когда-нибудь объясняться его именем Согласно легенде он появился на свет тем самым способом, который получил название «кесарево сечение». Хотя Гай, таково его имя, происходил из патрицианской семьи Юлиев, она тем не менее не принадлежала к влиятельным семьям Рима. Подрастая, Гай Юлий Цезарь ничем не походил на героя. Он был не особенно высок и говорил довольно громким голосом. Волосы его поредели рано, от чего придающий большое значение внешности Цезарь был немало раздосадован. Кроме того, он страдал от усиливающейся с годами эпилепсии, припадки которой случались у него даже среди сумятицы боя. Однако лицо его располагало людей к себе. Тонкий рот, высокие скулы, наметившиеся довольно рано черты аскетизма. Уже молодым человеком Цезарь обладал харизмой. Он мог склонять людей на свою сторону, умел красиво говорить и охотно пользовался эффектными паузами. Позднее у него на переносице пролегли две морщинки, а опыт жизни, наконец, придал уголкам глаз и рта неограниченного властителя тот отпечаток, который позволял догадываться о холодности и цинизме стареющего мужчины.

Его политическая карьера началась после военной службы и учебы. Одну за другой преодолевал он ступени самых важных политических должностей Рима. В 68 году он стал квестором в Испании, тем самым заняв пост высокого государственного служащего. А через три года вернулся в Рим и благодаря взятке добился должности эдила, то есть министра культуры, который должен был заботиться о храмах и цирковых играх. Цезарь использовал это положение, чтобы прославиться и снискать народную любовь. В 63 году он стал верховным понтификом и таким образом начальником коллегии жрецов. В период своего подъема он снова и снова пользовался поддержкой богатого и честолюбивого Марка Лициния Красса, своего рода римского Рокфеллера. Тем не менее Цезарь наделал много долгов, и его назначение наместником в Испанию оказалось очень кстати. Вернувшись же в середине шестидесятого года, он полностью расплатился с долгами. Теперь он заключил союз с Крассом и самым тогда популярным полководцем Рима Гнеем Помпеем. Этот так называемый триумвират должен был помочь им отстаивать политические интересы. Помпей женился на дочери Цезаря Юлии. В 59 году Цезарь наконец стал консулом и тем самым достиг наивысшей в ту пору должности Римской республики. Правда, консул правил обычно не один, а всегда совместно с другим человеком, да и оставался на посту только год.

Римский парламент, сенат, недоброжелательно относился к Цезарю. Сенаторы блокировали законопроекты Цезаря, который в свою очередь, защищаясь, иногда открыто нарушал закон. До тех пор пока Цезарь занимал должность консула, он пользовался неприкосновенностью и ему не могли предъявлять обвинений. Существовал такой обычай, по которому консулы, по истечении срока службы на высоком посту, отправлялись проконсулами в провинции. Цезарь поступил так же. Однако его влиятельные друзья добились для него не одной провинции, а сразу трех: кроме Иллирии — сегодняшней Далмации — ему была отдана уже упоминавшаяся Цизальпинская Галлия (Верхняя Италия) с пограничной рекой Рубикон, а также Нарбонская Галлия (Южная Франция). Последнюю провинцию Цезарь использовал как исходный пункт для захватнической войны, в ходе которой он наконец подчинил Риму всю Галлию. Хотя приказа об этом ему никто не отдавал.

Из-за его самовольных действий ему после сложения полномочий проконсула угрожало обвинение — по иронии судьбы на основании единственного введенного им самим в силу закона. Ибо этот так называемый «lex lulia de repetundarum» запрещал наместникам в провинциях выводить легионы из своих областей и начинать войну без указания сената. Сначала Цезарь избежал обвинения, потому что его наместничество было продлено еще на пять лет. Он продолжал борьбу в Галлии, дважды пересекал со своими легионами Рейн и, чтобы расширить завоеванные территории, побывал даже в Британии. Пока Цезарь воевал и побеждал для Рима, его сложно было отрешить от должности. В 56 году он возобновил свой триумвират с Помпеем и Крассом. Обоих его союзников нужно было выбрать консулами и отдать каждому под командование доходное управление полевым штабом. Сказано — сделано. Сопротивление, возникшее в результате этого решения, было подавлено с помощью оружия. Имелись погибшие.

Затем Красс был убит в походе против парфян. На улицах Рима бушевали вооруженные банды различных политиков. Наконец загорелась курия, зал заседаний сената. Теперь Помпей боролся вместе с сенатом и был назначен единственным консулом с диктаторскими полномочиями. Он быстро позаботился о восстановлении спокойствия и о том, чтобы второго консула не выбирали. Тем временем в 51 году закончилась война в Галлии. Последнее крупное сопротивление под предводительством галльского вождя Верцингеторига было сломлено еще в 52 году, после падения крепости Алесия. Вся свободная Галлия, некогда простиравшаяся от Рейна до Пиреней, была подчинена, и Цезарь управлял этой, одной из самых богатых областей Западного Средиземноморья.

Теперь, в 49 году, незадолго до решающих мгновений на Рубиконе, Цезарь захотел стать консулом на следующий год. Займи он эту должность, обвинение против него было бы уже невозможным. Его просьба выставить свою кандидатуру заочно была отклонена. Цезарь, этого требовали сенат и Помпей, должен сначала покинуть свои легионы. Однако тот объявил, что готов сделать это только в том случае, если Помпей одновременно оставит свои легионы в Испании. Помпей отказался. В январе 49 года до н. э. сенат снова наделил Помпея диктаторскими полномочиями и окончательно потребовал от Цезаря покинуть свое войско и свои провинции.

Цезарь уже почти девять лет не ступал на землю Рима, практически беспрерывно ведя военные действия. Когда он перешел Рубикон и начал гражданскую войну, Рим оказался беззащитным против закаленных в боях легионов Цезаря. Помпей сбежал с римским флотом, сенат перебрался сначала в Южную Италию, а потом в Грецию. В течение трех месяцев вся Италия перешла под контроль Цезаря. Часто проявляя к побежденным свою знаменитую «dementia Caesaris», «кротость Цезаря», он искусно ослаблял моральный дух врага. Достаточно ему было дать понять поверженным, что он мог бы поступить и иначе, как сопротивляться ему становилось труднее.

Цезарь шаг за шагом разил своего противника. После завоевания провинций Помпея в Испании и взятия Массилии, сегодняшнего Марселя, 9 августа 48 года дело дошло до решающей битвы при Фарсале в Фессалии, на севере сегодняшней Греции. Цезарь одержал победу, Помпей бежал в Египет. Тамошний царь Птолемей XIV, который боролся за власть со своей сестрой-соправительницей Клеопатрой, в надежде заручиться поддержкой Цезаря схватил и убил Помпея. Однако когда Цезарю принесли голову Помпея, он был глубоко потрясен. Впрочем, убийство Помпея давало ему повод с небольшим отрядом перебраться в Египет. Что бы он до этого ни предполагал, но с того момента, как он познакомился с Клеопатрой, на его планы уже влияла она. Цезарь провозгласил ее единственной царицей. Птолемей же после проигранного Цезарю сражения утонул в Ниле. В течение следующих месяцев Цезарь проводил время с Клеопатрой. Позднее она родила мальчика, Цезариона. Был ли он сыном Цезаря, до сих пор остается загадкой. Сам Цезарь не верил в свое отцовство.

Когда весной 46 года до н. э. Цезарь при Тапсе в Северной Африке разгромил силы помпеянцев и на следующий год одолел сыновей Помпея в Испании, исход брошенного жребия установился окончательно. Результатом гражданской войны была безраздельная победа Цезаря.

В Риме Цезарь, по сути, становился тоталитарным властителем. Его провозгласили пожизненным диктатором. Впрочем, росло и недоверие к нему. Враги накапливали силы и средства, тогда как метод правления Цезаря и все более причудливые чествования его персоны становились все тягостнее.

Во время большого праздника в честь бога Пана 15 февраля 44 года до н. э. Марк Антоний, тогдашний консул по милости Цезаря, на глазах у всех предложил ему принять царский сан. Цезарь резко отверг эту инициативу. В те дни он был особенно безучастен и подавлен, как будто его угнетал огромный успех. Впрочем, противников у Цезаря тоже было достаточно и уже готовился тайный заговор.

Шестьдесят сенаторов под руководством Марка Юния Брута и Гая Кассия Лонгина планировали, как они полагали, неизбежное и справедливое убийство тирана. 15 марта — в мартовские иды по римскому календарю — они перешли к делу. Цезарь должен был вскоре отправиться в поход на парфян. Несмотря на предупреждение, он все же пошел в тот день на заседание сената. По дороге туда ему тайком передали предостережение. Он проигнорировал его. В вестибюле театра Помпея — там со времени пожара собственного здания проходили заседания сената — заговорщики окружили его. В своих белых тогах они образовали кольцо вокруг человека в пурпурной тоге. Обнажили кинжалы и стали наносить удары, некоторые в сильном страхе. Двадцать три колющих удара сразили Цезаря. Действительно ли он, увидев среди убийц своего питомца Брута, произнес слова «И ты, сын мой?»[6], мы не знаем. Светоний и Дион Кассий хотя и сообщают об этом, но оспаривают подлинность данного высказывания. Перед лицом смерти Цезарь накрыл голову краем тоги. А затем позволил свершиться преступному деянию.

«Errare humanum est» — человеку свойственно заблуждаться. Для немногих людей амплитуда перепада в значении этих слов оказалась столь велика, как для Марка Туллия Цицерона. Он считается не только одним из значительнейших авторов, которых когда-нибудь знала латинская литература, но и одним из самых блестящих политических умов Рима и самых красноречивых ораторов своего времени.

Как все римские политики, Цицерон держал свои речи не только в сенате, но и перед гражданами.

В качестве сиены он выбирал в большинстве случаев самое важное место в сердце города, Форум. Расположенный во впадине между холмами, он на протяжении веков оставался средоточием общественно-политической жизни. Если там начинал выступать какой-нибудь оратор, туда стекались люди, которые хотели послушать, они приходили из-под тенистых аркад, бросая покупки в лавках многочисленных торговцев или прекращая болтовню под колоннадами. Солнечные лучи отражались от светлого мрамора зданий, обрамлявших площадь. Никакой зелени, ни дерева, ни куста. Форум был каменным геометрическим центром империи.

Цицерон происходил из сословия всадников, той патрицианской прослойки, которая, хотя и была состоятельной, все же не пользовалась значительным политическим влиянием. Одаренный молодой человек изучал право, риторику, философию, а также литературу и сперва начал работать в качестве адвоката. Довольно скоро он прославился своим красноречием. Он пошел в политику, стал римским управляющим Сицилии, исполняя должность с умением и предусмотрительностью. Его избрали в сенат, и, наконец, он поднялся до консула. На этом, самом высоком посту Римской республики ему удалось в 63 году раскрыть и предотвратить заговор Луция Сергия Катилины. Речи Цицерона против предводителя заговора, «Речи против Катилины», стали знаменитыми и по сей день к удовольствию — или неудовольствию — учеников читаются на занятиях по латинскому языку.

Несмотря на то что республика, казалось, была спасена, ей — из-за триумвирата Юлия Цезаря, Гнея Помпея и Марка Лициния Красса — грозили новые неприятности. Эти трое полагали, что Римскую империю нужно вести вперед только с помощью новой, более авторитарной формы государственного правления, а Цицерон твердо стоял за гарантированную конституцию. Триумвиры начали разжигать народные страсти против красноречивого противника. В конце концов им удалось признать незаконным актом те казни, которые Цицерон провел после заговора Катилины. В 58 году до н. э. Цицерон был вынужден отправиться в ссылку. Вдали от Рима он потерял свое политическое влияние. Он обратился к литературной деятельности и принял управление провинцией Киликия в сегодняшней Турции. Когда в 49 году Цезарь развязал гражданскую войну в Риме, Цицерон вернулся и повел с узурпатором политическую борьбу. Однако Цезарь победил и снова удалил помилованного было Цицерона из римской политики.

Цицерон опять обратился к своим сочинениям, многие из которых до нас дошли. Сохранилось и большое количество текстов о нем, написанных его современниками. Именно потому, что Цицерон высказывался по широкому спектру тем и есть большое количество литературы о нем самом, историография не оставляет нам его однозначного портрета. Если звучит критика, то критикуется прежде всего его нерешительность. Указывают также на то, что он не разрабатывал новых политических идей. Однако в его защиту следует сказать, что ни у кого из политиков, с которыми он всю жизнь полемизировал, не было политического видения. Цезарь, Помпей, Антоний и Октавиан: все они преследовали только одну цель — захват и сохранение собственной власти. Цицерон же, напротив, всегда в конечном счете исходил из убеждения в необходимости республики, «res publica», общего дела всех свободных граждан. В этом он был непоколебим.

Как приверженец республики он приветствовал смерть Цезаря, однако сам в заговоре никакого участия не принимал. В смутные дни после убийства диктатора он перехватил руководство сенатом и, демонстрируя образец политической ловкости, позаботился о том, чтобы все планы и законы Цезаря продолжали выполняться, тем самым обеспечив стабильность. Заговорщики получили амнистию, но все-таки должны были отправиться в ссылку. Их деяние, таким образом, официально признавалось неправомочным, однако из них самих не делали мучеников.

Кто должен был стать преемником Цезаря? Цицерон вполне мог претендовать на высокий пост. Ему было 62 года, и, поскольку он долго вращался во власти, с ним считались. Однако ему недоставало энергии азартного игрока. У Цицерона не было сердца завоевателя, и, вероятно как интеллектуал, он слишком долго раздумывал над правилами игры и своими планами. В итоге ему, как и прежде в период гражданской войны, осталось только принять решение, к кому из двух противников лучше присоединиться. К Марку Антонию, одному из консулов, или к Октавиану, молодому приемному сыну Цезаря. Всего лишь восемнадцати лет от роду, Октавиан, которого многие считали ни на что-то не способным, решил бороться не только за материальное наследство, но и за власть. В то время как Октавиан разжигал народный гнев против Антония, тот собрал войско и двинулся на убийц Цезаря.

Цицерон тоже каждый день агитировал против Антония. Свидетельством тому являются его знаменитые филиппики (речи, названные так в подражание схожим обличительным обращениям великого греческого оратора Демосфена против македонского царя Филиппа II). В этих филиппиках встречаются такие слова: «Cuiusvis hominis est errare» («Каждый человек может заблуждаться») и «Nisi insipientis in errore perseverare» («Упорствовать в заблуждении может только глупец»).

Сам Цицерон на протяжении своей политической карьеры нередко заблуждался. Впрочем, в смутные времена человек заблуждается чаще обычного. Сама же мысль о том, что человеку свойственно заблуждаться, появилась гораздо раньше. Еще греческая философия занималась этим феноменом. Например, Сократ в своих размышлениях о знании или Парменид с его указанием на то, что человеческие чувства обманчивы. Но все-таки старейший, явно подчеркиваемый и изложенный письменно пассаж, который близок к ставшему позднее общеупотребительным варианту «errate humanum est», сохранился у Цицерона. Позднее, спустя более четырех столетий, в письме одного из Отцов Церкви Иеронима появились слова «quia et erasse humanum est et confiteri errorem prudentis» («потому что, как человеку свойственно заблуждаться, так свойственно ему и проявлять ум, чтобы признать заблуждение»). Поэтому можно спорить о том, следует ли приписать укороченную и ходкую фразу «errate humanum est» Цицерону или Иерониму. В пользу Цицерона говорит то, что Иероним почти наверняка натолкнулся на эту мысль в сочинениях Цицерона. Поскольку святой был не только одним из самых начитанных людей раннего христианства, но и рьяным почитателем Цицерона, и его даже упрекали в том, что он-де не апостол Христа, а апостол Цицерона. Таким образом, эта маленькая история цитаты «errate humanum est» иллюстрирует также роль Цицерона в истории западноевропейской культуры: он сохранил греческую философию, перенес ее в мир латинского языка и тем самым перекинул мост к Средневековью и Новому времени.

Заблуждался ли Цицерон, поддержав Октавиана? Сначала тот победил своего соперника Антония на поле боя и принудил к бегству. Но затем враги Октавиана объединились и вместе с относительно незначительным Марком Амелием Лепидом в 43 году до н. э. образовали триумвират. Тем самым Рим оказался в их руках, и теперь уже Марк Антоний развязал неприкрытый террор. Октавиан не вмешивался. Наоборот, он быстро вставил еще несколько имен в разработанный Антонием проскрипционный список. Триста сенаторов и две тысячи всадников в течение ближайших недель пали жертвой отрядов убийц. Тысячи римлян покинули город в страхе перед смертью. Цицерону тоже пришлось бежать, так как Антоний не забыл его «филиппик», а Октавиан ничего не предпринял в защиту Цицерона. 7 декабря 43 года преследователи остановили на проселочной дороге паланкин Цицерона. Едва он успел высунуть голову, как ее тут же отрубили.

Те дни, когда римский поэт Гораций в первой книге своих «Од» записал слова «carpe diem», были свидетелями окончания долгой и жестокой гражданской войны. Победителем из борьбы вышел Октавиан. После смерти последнего опасного противника — Марка Антония он принял имя Август и удостоился титула первого римского императора. Республика ушла в прошлое, на смену ей пришло самодержавие. Для простых же людей в те дни имело значение только то, что снова наступил мир и что они могут наконец перевести дыхание. Призыв Горация ловить момент, был, казалось, эхом их чувств.

Полное имя Горация было Квинт Гораций Флакк. Последняя его часть, «Flaccus», означает ни много ни мало «вислоухий». Он был не только свидетелем, но и участником предшествовавших исторических событий. Отец Горация, вольноотпущенник, взял мальчика с собой в Рим и сумел дать ему полноценное школьное образование. После чего молодой Гораций отправился в Афины, где выучил греческий язык. В возрасте двадцати одного года он вступил в войско Брута и быстро сделал карьеру. Впрочем, она внезапно оборвалась, когда в 42 году Брут проиграл Октавиану битву при Филиппах и покончил самоубийством. Гораций вынужден был бежать и смог вернуться в Рим только после амнистии. Его фамильное имение было, однако, конфисковано, и Гораций остался без средств к существованию. Ему пришлось работать «scriba quaestorius», служащим государственной казны, и тем добывать себе скудный заработок. Позднее он говорил, что бедность вынудила его заняться поэзией. Что ж, Гораций принял верное решение. Поскольку сам Вергилий, в ту пору крупнейший римский поэт, обратил внимание на стихи Горация и представил его необыкновенно богатому покровителю искусств Гаю Цильнию Меценату, имя которого впоследствии стало нарицательным. Меценат позаботился о многообещающем поэте Горации. Опубликованные вскоре «Sermones» («Разговоры») Горация заложили фундамент литературного жанра сатиры. В 32 году покровитель подарил ему имение в Сабинских горах. Отныне Гораций был освобожден от всех финансовых забот. Через два года — Октавиан как раз стал императором — он начал написание своих «Од». Но опубликовали их только спустя семь лет.

«Carpe diem quam minimum credula postero» («Пользуйся днем, меньше всего веря грядущему»[7]), — звучит знаменитая цитата из «Од» (I, 11, 8), в полном ее варианте. В те времена в литературе было принято, адресовать стихи вымышленным или фактическим личностям. Этот стих предназначался женщине по имени Левконоя. Ее имя означает то же самое, что «девушка с ясным умом».

Призыв Горация созвучен широко распространенному учению эпикурейцев, родоначальником которого был Эпикур Самосский (341–270 гг. до н. э.). Единственной целью человеческого бытия Эпикур считал стремление к счастью. Кроме жизненной установки эпикурейцев, в словах Горация можно найти и отзвуки учений другой греческой школы — стоиков. Стоики предписывали себе не только невозмутимость и отказ от удовольствий, но и исполнение долга. «Ловить момент» и приносить пользу — вот как следовало исполнять долг.

Смесь из учений Эпикура и стоиков соответствовала духу времени, царившему в Риме тех дней. Памятуя об ужасах только что закончившейся войны, люди постепенно возвращались к мирному существованию. Выжившие ловили момент осознаннее, чем раньше.

После смерти Вергилия император Август назначил Горация «poeta laureatus»[8], первым поэтом Рима. И надо думать, именно в этом качестве Гораций хотел ловить оставшиеся моменты своей собственной жизни. Ибо предложение стать личным секретарем императора он отклонил.

Если б мы задались целью перечислить все знаменитые афоризмы Запада, то чаше всего встречались бы цитаты из Библии. Такие, как «око за око, зуб за зуб», «плодитесь и размножайтесь», «наполняйте землю», «Царство Мое не от мира сего». Не говоря уже о десяти заповедях. Ни одна книга наряду с Кораном не оказала такого влияния на ход истории, ни о какой книге ученые не спорят, бурно обсуждая, что в ней факт, а что следует принимать на веру, где в ней история, а где — легенда.

В 30 году н. э., в дни праздника Пейсах, отмечаемого в память об исходе из Египта, десятки тысяч евреев отправились паломниками в Иерусалим. Прибыл в город и человек по имени Иисус. Он происходил из маленького местечка Назарет в Галилее и вот уже несколько лет странствовал, проповедуя и исцеляя людей. Вокруг него образовалась группа приверженцев, сопровождавшая его из города в город, от проповеди к проповеди, от деяния к деянию. Как повествует Библия, Иисус въехал в Иерусалим верхом на осле. Был ли этот странник мессией, который, по пророчеству Захарии, должен был прибыть в город именно на этом животном? Апостол Матфей сообщает о большой толпе, которая якобы с восторгом встретила Иисуса. Однако многое говорит также за то, что сами ученики Иисуса устроили спектакль, чтобы люди заметили въезд их наставника в Иерусалим. Всеобщего возбуждения оказалось достаточно, чтобы высшее иудейское духовенство тоже обратило внимание на этого человека. Они уже были наслышаны о нем.

Первосвященники, тогдашние вожди еврейского народа, во время римской оккупации были лишь слабыми предводителями слабых. Их бессилие в мирских делах ежедневно доказывалось на практике. А некоторые из первосвященников настолько преуспели в пособничестве римским властителям, что даже духовная власть грозила выскользнуть у них из рук. По этой причине в народе ширился интерес к странствующим проповедникам, почти каждый из которых провозглашал собственное учение о спасении. Одним из таких проповедников — и, без сомнения, незаурядным — был Иисус из Назарета. Поскольку праздник Пейсах регулярно использовался евреями, сопротивлявшимися римской оккупации, в Иерусалиме были начеку. Когда же Иисус выгнал из храма торговцев, открыто заговорил о пороках первосвященников, критикуя их обмирщение, духовенство не на шутку разволновалось. Как будет реагировать народ? Что предпримут римляне, если дела и дальше будут идти подобным образом?

О встрече первосвященников в доме Каиафы, где они якобы решили, что Иисус должен умереть, известно не больше чем о предательстве Иуды Искариота. Несомненно одно: за несколько дней до праздника Иисус был схвачен римскими солдатами.

После чего на историческую арену вышел Понтий Пилат. Он занимал должность римского префекта с 26 года и был прокуратором Иудеи и Самарии. Пилат неуклонно отстаивал римские интересы, в результате чего правление его было жестким. Свое пребывание в должности он начал с того, что спровоцировал евреев водружением императорских знамен. Он воспользовался средствами из храмовой сокровищницы и истратил их на постройку акведуков. Для Рима он, похоже, делал свое дело неплохо, — во всяком случае, он пробыл прокуратором десять лет. В Римской империи это являлось примером необычайно долгого пребывания в должности. Лишь в 36 году он был отозван из-за того, что по его приказу римские солдаты жестоко расправились над мирным собранием самаритян. Более обстоятельных сведений исторические источники не сохранили.

Действительно ли в судебном разбирательстве против Иисуса была проявлена нерешительность и сомнения, породившие шутливый фразеологизм «посылать от Понтия к Пилату», исторически доказать невозможно. Бесспорно, однако, что осуждение Иисуса, коль скоро речь шла об обвинении в государственной измене и подстрекательстве к восстанию, целиком входило в компетенцию Понтия Пилата. И он в конце концов приговорил Иисуса к смерти на кресте.

Каковы же были подробности? Согласно евангелистам Пилат медлил с вынесением приговора. Он спросил мнения собравшейся толпы, и та потребовала от него распять Иисуса. Пилат по-прежнему колебался. Однако ради сохранения мира все-таки уступил давлению еврейских первосвященников и громко выраженной воле толпы. Распни его!

Страдания, которые Пилат испытал, приняв это решение, описываются в Библии. Ибо согласно Евангелию от Матфея (27, 24) он «взял воды и умыл руки пред народом, и сказал: невиновен я в крови Праведника Сего; смотрите вы»! Похожая фраза есть и в Псалтири (25, 6). В псалме говорится: «Буду омывать в невинности руки мои и обходить жертвенник Твой, Господи».

Благодаря Библии фраза «буду омывать в невинности руки мои» прочно обосновалась в нашем культурном багаже[9]. Говорил ли Пилат когда-нибудь эти слова, спрашивал ли совета у толпы — документально ни то ни другое подтвердить невозможно. Сегодня мы употребляем этот афоризм, когда хотим подчеркнуть свою непричастность к какому-либо делу и не хотим нести ответственность за него. Хотя именно Понтий Пилат несет — даже если основываться на библейском предании — ответственность за смерть Иисуса из Назарета. Поскольку именно он осудил Иисуса. А если, вынеся свой приговор, Пилат повел себя так, как повествует Библия, значит, в нем не было ничего, кроме цинизма. Более того, он даже издевался над осужденным. Понтий Пилат — пример человека, который в одиночку может казнить других, а потом не хочет нести ответственность, даже сваливает ее с себя.

Почему Пилат так себя повел? Чистый расчет. Когда-то у Пилата имелся в Риме покровитель, префект преторианцев Луций Элий Сеян. Вероятно, он был даже обязан ему должностью прокуратора. Сеян был самым могущественным человеком в Риме, так как на некоторое время сделался правой рукой императора Тиберия. Потом он был уличен в заговоре и тотчас же казнен. Таким образом, дело Иисуса оказалось для Пилата взрывоопасным. Кто-нибудь мог использовать связь Пилата с заговорщиком Сеяном в своих интересах. Если он будет долго тянуть, первосвященники, ссылаясь на опасность волнений, станут искать отклика на описываемые события в столице. И тогда на Пилата обратят внимание в крайне неподходящее время. Однако, если он быстро избавится от возмутителя спокойствия, опасность минет. Кое-кто из людей, такая мысль вполне могла прийти ему в голову, уже подчинился этому Иисусу, который провозгласил себя Царем Иудейским. Последнее обстоятельство было на руку Пилату. Поскольку давало ему повод обвинить Иисуса в политическом мятеже, а приговор истолковать еще и таким образом, что непопулярные первосвященники не оставили ему, Пилату, другого выбора, и тем самым направить на них ожидаемый гнев народа. Так Пилат сразу убивал двух зайцев. Разделяй и властвуй! Иисус был устранен, первосвященники успокоены, а приверженцы Иисуса действительно не могли злиться на Пилата, которому оставалось лишь согласиться с голосом народа.

Позднее евангелисты не очень лестно и, возможно, тенденциозно обрисовали роль еврейских жрецов и якобы собравшейся толпы. Так христиане как молодая и все еще маленькая религиозная община хотела отмежеваться от иудаизма, своего предшественника и конкурента. Напомним: Иисус был иудеем и, вероятно, никем другим, кроме иудея, быть не хотел.

Иисус стал жертвой правового скандала, поскольку Пилат, считая его невиновным, приговорил его к смерти. Образ Пилата сразу вошел в христианскую легенду. Интересным является то, как с течением времени изображалась роль Пилата (все лучше) и роль евреев (все неблагоприятнее). Своего апогея эта тенденция достигает в так называемых актах Пилата, относящихся к апокрифам. В них Пилат представлен в образе очистившегося христианина и мученика.

Все события, имеющие отношение к смерти Иисуса — из-за множества толкований, скопившихся в течение столетий, — имели далеко идущие последствия. Они являются прочной составной частью самопонимания мировой религии, которая в последующие два тысячелетия оказала решающее влияние на развитие человечества.

Лицо, ответственное за смерть Иисуса из Назарета, все больше и больше — как ни удивительно — отступало на задний план. Вместо этого молодая христианская церковь вскоре сосредоточила внимание на вине евреев — тех, кто находился с христианством в своего рода мировоззренческой борьбе. Перекладывая вину не только на первосвященников, но и на весь еврейский народ, христианская церковь существенно содействовала развитию антисемитизма.

Памятуя о событиях, во время которых она была произнесена, фраза Понтия Пилата: «Буду омывать в невинности руки мои» — снова и снова напоминает нам, что каждый сам несет ответственность за свои поступки.

Тому, кто когда-нибудь видел фильм «Камо грядеши?», едва ли удастся забыть образ Нерона, созданный Питером Устиновым: слабый, опасный, деспотичный, самовлюбленный и лукавый. Таланту великого актера удалось воплотить безумие и абсурдность основанной Августом династии Юлиев-Клавдиев, которая еще до Нерона успела породить другого монстра — его дядю Калигулу (12–41 н. э.).

Первые пять лет правления Нерона, которому к началу его правления было всего шестнадцать лет, считаются благополучным временем. За это надо поблагодарить его мать Агриппину Младшую и двух людей, которых она приставила к императору: философа Луция Аннея Сенеку, который был также воспитателем Нерона, и префекта преторианцев Секста Афрания Бурра. Сначала эти двое определяли римскую политику. Однако продолжалось это недолго, и вскоре Нерон показал, насколько он опасен. В январе 55 года он, всего лишь семнадцати лет от роду, приказал отравить ядом своего потенциального конкурента Британика. Поскольку Нерон все больше мнил себя богом, напряжение между ним и его властолюбивой матерью возрастало. Сначала он выслал ее, а потом решил и вовсе от нее избавиться. С этой целью он велел проделать дыры в дне корабля, на котором Агриппина должна была совершить морскую прогулку. Когда же Агриппина вплавь добралась до берега, ее убили посланные Нероном солдаты. Октавия, жена Нерона, тоже пала жертвой убийства по приказу молодого императора.

Наступил день, когда Нерон подумал, что больше не нуждается в Сенеке и Бурре. Сначала он сохранил им жизни, и они уехали. Нерон, с детства поклонявшийся изящным искусствам, теперь все больше ценил прекрасное, прежде всего музыку. Если прежде его можно было встретить только во дворце или в саду, то под конец толстый рыжеволосый император с двойным подбородком начал устраивать гастрольные спектакли на подмостках Неаполя. Вскоре он уже публично выступал в Риме, пел во время учрежденного им состязания в театре Помпея и при этом играл на лире. Его выходы превратились в настоящие триумфы. Однако не его искусство, а деньги и страх заставляли публику выказывать восторг. Римский писатель Светоний сообщает, что во время выступлений Нерона никому не было позволено покидать театр. Так, женщины были вынуждены рожать детей на театральных ярусах. Другие притворялись мертвыми для того, чтобы их выносили на улицу с бесконечного спектакля. Ни один посетитель не осмеливался задремать, так как соглядатаи Нерона сновали повсюду. Когда длящиеся часами песни Нерона наконец умолкали, высокооплачиваемые клакеры заботились о буре аплодисментов.

В «свободное время» Нерон, как раньше его дядя, жестокий Калигула, предавался необузданному разврату. Префект преторианцев Тигеллин, глава личной охраны императора, после увольнения Сенеки и Бурра в значительной мере принял на себя ведение докучливых дел повседневного правления. Он снова возродил ненавистные процессы о государственной измене, в последний раз проводившиеся при Калигуле. Имущество, конфискованное во время процессов, помогало наполовину латать дыры в опустевшей государственной казне. В ночь на 19 июля 64 года в Риме вспыхнул опустошительный пожар, бушевавший шесть суток. Повсеместно разлетелась молва, что развести огонь велел сам Нерон и, глядя на всполохи пламени, пел оду на пожар Трои. Его давно считали способным на это. К преследованиям, террору и убийствам римляне почти привыкли, и все же от императора, слагающего стихи и поющего, им было не по себе. Затем появилось подозрение, что Нерон велел устроить поджоги с целью разрушить старые дома и на их месте возвести новый город под названием Нерополис. Когда же на освободившихся площадях Нерон действительно начал строительство нового императорского дворца[10], доказательство, казалось, уже не вызывало сомнений. Народ заволновался, и Нерон понял, что должен быстро отыскать поджигателя. Он нашел сразу нескольких: небольшая и малоизвестная иудейская секта, члены которой называли себя христианами, превосходно подходила на эту роль. Некоторых из них Нерон велел сжечь публично, некоторых — отдать на растерзание диким животным на арене Большого цирка. Среди жертв, вероятно, были апостолы Павел и Петр.

Но и для римских граждан террор Нерона становился все более невыносимым. Так называемый заговор Пизона под руководством Гая Кальпурния Пизона потерпел неудачу через год после пожара. В это дело оказался замешан также Сенека. Он избежал казни — Нерон даровал ему милость, позволив самому лишить себя жизни.

В 66 году Нерон устроил путешествие в Грецию и вел себя, почти как артист на гастролях. За время торжественных представлений он в качестве возницы и музыканта завоевал в общей сложности тысячу восемьсот восемь победных венков. Опьяненный таким триумфом, он освободил греков от налогов и дал им полное самоуправление. Это решение, видимо, стало для него роковым. Поскольку наместники в других провинциях — ввиду скверного состояния государственных финансов — собирались поправить свое положение за счет доходов провинции Греция. Дело дошло до восстания. В Галлии поднялся Гай Юлий Виндекс, в Испании — тамошний наместник, престарелый генерал Гальба. Несмотря на то что Виндекс был быстро побежден верными императору легионами из Германии и принужден к самоубийству, мятежа было уже не сдержать. В конце концов даже люди могущественной личной охраны императора, преторианцы, отвернулись от Нерона. Вслед за этим и сенат тоже набрался мужества и объявил Нерона вне закона и врагом отечества. При провозглашении нового императора, как и в трех подобных случаях прежде, решающую роль снова сыграли преторианцы. Они избрали новым властителем старого Гальбу. Нерон бежал из города и спрятался в поместье одного вольноотпущенника. Когда он заметил, что захват его был уже вопросом часов, если не минут, он приказал своему секретарю помочь ему воткнуть себе кинжал в горло. Согласно Светонию последними словами Нерона были: «Qualis artifex pereo!» («Какой великий артист умирает!»)

Если бы проводился опрос, кто был самым жестоким и дегенеративным императором Рима, Нерон и его дядя Калигула составили бы друг другу жесткую конкуренцию. Калигула с его неисчислимо бо́льшим количеством жертв, вероятно, был более кровожадным. Тем не менее Нерон, безусловно, занял бы первое место по свирепости. Возможно, здесь сказывается влияние христианской историографии, ибо устроенная по его приказу бойня христиан живо запечатлелась в коллективной памяти Запада. Так для Мартина Лютера Нерон был антихристом.

Не ставя под сомнение факт совершения им множества преступлений, новая историография все же пытается нарисовать более реалистичный портрет Нерона. Она нащупывает — пусть и слабую — тягу к прекрасному, на которую наложилась власть. Душу, которая сызмальства была отравлена нашептываемыми мыслями о богоподобии. Если бы Нерон предавался только искусству, к которому он, очевидно, чувствовал призвание, в живых остались бы десятки тысяч людей.

«От певца к финансисту»: так можно было бы назвать переходный период римской истории между Нероном и Веспасианом. Разумеется, Веспасиан не унаследовал власть напрямую от Нерона. Потому что сначала пришли и снова быстро исчезли еще три других правителя. В так называемый год четырех императоров, продлившийся с середины 68 до середины 69 года, сначала пал жертвой Гальба. Отон, предводитель заговора, занял его место, однако после проигранного своему конкуренту Вителлию сражения покончил с собой. Но и Вителлий очень недолго оставался императором. Ему пришлось уступить, когда в июле 69 года восточные армии провозгласили римским императором Веспасиана.

Веспасиан, его полное имя Тит Флавий Веспасиан, не был отпрыском знатного рода. Сын сборщика налогов и ростовщика из итальянской провинции, он стал первым императором сравнительно простого происхождения. Отец Веспасиана, преуспевший на финансовом поприще, дал сыну возможность получить хорошее образование и таким образом способствовал началу его военно-политической карьеры. Веспасиан быстро пошел вверх, занимая все более высокие гражданские и военные должности при императоре Клавдии. В Британии он отличился как полководец, а при Нероне занял пост консула. Затем некоторое время о нем ничего не было слышно, пока наконец он снова не показался при дворе Нерона. Назначенный Нероном наместником провинции Проконсульская Африка, Веспасиан обратил на себя внимание тем, что не наживался за счет своей должности. И ему «было позволено» сопровождать Нерона в его скандальном турне по Греции. Нерон, очевидно, знал, какого умелого и беспристрастного человека он имеет в лице Веспасиана, и считал, что тот не представляет собой никакой опасности. Поэтому для Веспасиана остался без последствий тот случай, когда он заснул во время одного из песенных выступлений своего императора и прервал его пение храпом.

Веспасиан с самого начало знал, что стал во главе расшатанного государства. И энергично взялся за дело, пытаясь изменить существующее положение. Приходилось залечивать раны гражданской войны, пополнять опустевшую казну. Правда, для своего времени шестидесятилетний Веспасиан был уже далеко не молод, однако унаследованные от отца навыки в финансовых делах, а также опыт политика и военного, без сомнения, помогли ему.

Веспасиан активно выполнял возложенный на него долг, и именно это его качество передают дошедшие до нас портреты императора. Своим реалистически бескомпромиссным стилем они отражают разрыв с традицией, господствовавшей в эпоху династии Юлиев-Клавдиев, и отвергают ее идеализированные портреты. Веспасиана изображали человеком с огромной головой и такой массивной шеей, что создается впечатление, будто он вполне мог таскать на ней мельничные жернова. Необычайно широкий лоб и близко посаженные глаза с хитринкой. Лицо Веспасиана, испещренное складками и морщинами и подчиненное большому носу с горбинкой, почти закрывающему тонкогубый рот, передает дух постоянного напряжения.

Императору, который в общении, вероятно, был скромен и остроумен, удалось навести порядок в государственных финансах. Он проявлял исключительную изобретательность, когда речь заходила о том, чтобы открыть новые источники дохода. Так, однажды он решил обложить налогом оставляемую в общественных уборных мочу, которая использовалась для дубления кож. Сына Веспасиана это возмутило. Однако отец сунул ему под нос монеты первых доходов от нового налога и произнес только: «Non olet» («Не пахнет»). Об этом сообщают Светоний и Дион Кассий. Сегодня моралисты труда используют возникшее из этого выражение «деньги не пахнут», чтобы подчеркнуть, что не следует выказывать недовольство по поводу доходов от грязной работы, коль скоро она честная. Циники, напротив, интерпретируют фразу «деньги не пахнут» по-своему. Из этих слов они заключают, что в конечном счете не важно, откуда взялись деньги.

Когда государственная казна снова наполнилась, Веспасиан занялся санацией и строительством. Чтобы лучше защитить город от постоянных разливов Тибра, он велел отрегулировать течение реки. На том месте, где Нерон начал строительство своего дворца, Веспасиан распорядился соорудить большой театр Флавиев. Поскольку в непосредственном соседстве с ним возвышалась колоссальная статуя Нерона, новое здание получило то название, под которым и вошло в историю: Колизей.

Внешняя политика Веспасиана тоже была очень успешной. Веспасиан обеспечил надежность и выровнял границы империи. Полководец Агрикола еще севернее подвинул границу римских владений в Британии, сын Веспасиана Тит в 70 году захватил и разрушил Иерусалим. В самом Риме в период правления Веспасиана царил мир. Когда 24 июня 79 года он умер в возрасте почти семидесяти лет неподалеку от своего родного города, Римская империя потеряла императора, обеспечившего ей новый период расцвета.

Знамение снизошло вовремя. Оно помогло всему христианству, но в первую очередь тому человеку, взору которого явилось.

В 293 году император Диоклетиан создал тетрархию: разделил власть над Римской империей между четырьмя императорами. Он надеялся, что благодаря этой форме правления удастся предотвратить постепенный распад огромной империи. По крайней мере, ему удалось глубокими экономическими и административными реформами по-новому упорядочить государство. Тем не менее вскоре оказалось, что разделение власти таит в себе искру новой борьбы за власть, которая не замедлила разгореться. В западной части империи через год после смерти Диоклетиана сыновья и наследники двух его соправителей, император Константин I и император Максенций, уже боролись за единовластие. То обстоятельство, что они находились в свойстве — Константин отправил в изгнание свою первую жену и женился на сестре Максенция, — не играло при этом никакой роли.

28 октября 312 года армии соперников столкнулись перед воротами Рима у каменного моста через Тибр. Сражение у Мильвиева моста овеяно легендами. Перед схваткой Максенций якобы велел расспросить оракулов, которые предсказали, что он наголову разобьет Константина, двигающегося на Рим с сорокатысячным войском. Достигла ли эта весть Константина и его армии? По крайней мере, он знал, что ему противостоит армия, по численности намного превосходящая его войско, и, таким образом, было весьма уместно чем-то вселить мужество в своих солдат.

Тут ему на руку сыграло то, что непосредственно перед битвой ему в очередной раз явилось видение, из тех, которые будто бы уже неоднократно бывали и раньше. Константин выступил перед своими солдатами и объявил, что видел на небе в полуденном солнце знак Христа и начертанные над ним слова: «Hoc signo vinces» («Сим победишь!»). Согласно легенде Константин велел нарисовать так называемую монограмму Христа — наложенные друг на друга греческие буквы «X» и «Р» — на щитах своих солдат. Символбыл часто используем в поздней Античности как символ Иисуса Христа. Фразу «Сим победишь!» можно прочитать также на монетах того времени в таком варианте: «Hoc signo victor eris» («Благодаря этому ты станешь победителем»). Между тем эти слова употребляются не только чтобы указать кому-то на защиту креста перед лицом серьезного вызова. Они приводятся также и в связи с другими символами. Однако фраза всегда призывает доверять замыслу и его перемене к лучшему — будь то с помощью высшей силы или духа общего дела.

Действительно ли Константину явилось видение, или он придумал великолепную уловку, которая помогла ему убить сразу двух зайцев? Этого мы не знаем. Во всяком случае, он сумел воодушевить своих солдат перед боем и поставить крест на том, за что стоял Максенций. Ибо тот с самого начала своего императорского правления пытался оживить древнеримские традиции и связанные с этим религиозные культы. Когда дело дошло до битвы, военная удача была на стороне Константина. Он праздновал триумф, а Максенций утонул в Тибре. Теперь Константин один господствовал над западной частью Римской империи.

Через двенадцать лет Константин победил также Лициния, императора восточной части империи, который прежде разгромил Максимина Дазу, четвертого императора тетрархии. Отныне Константин оказался самодержцем как западной, так и восточной частей империи. В 330 году — не только по внешнеполитическим причинам — он перенес свою правительственную резиденцию из Рима на Восток. Он надеялся, что в старинном греческом городе Византий, сегодняшнем Стамбуле, ему будет сподручней защищать империю, которой все чаще угрожали с запада и с севера. Да и свое притязание на абсолютную власть ему тоже, казалось, было проще выдвигать здесь, нежели в колеблющемся Риме с его упрямым сенатом и непроницаемыми государственными структурами. Сначала он переименовал город в Новый Рим, потом в Константинополь. На гербе новой столицы Римской империи изображался двуглавый орел, который смотрел на восток и на запад.

Притязание Константина на власть, его воля к единству отражаются также в портретах императора, изготовленных при его жизни. Они показывают новый образ человека. Индивидуальные черты лица подчеркиваются в них мало. Большие глаза, крючковатый нос хищной птицы и энергичный, гладко выбритый подбородок, который в ту пору был выражением христианского образа мыслей, ибо Христа тогда представляли безбородым. Изображения Константина отдаляются от индивидуализма Античности. Они идеализированы, излучают неприступную абсолютную власть и, кажется, призваны создать впечатление богоподобия — за много столетий до этого так уже изображали фараонов.

При Константине христианство мало-помалу превращалось в государственную религию. Он возводил храмы, передал епископам судейские полномочия и сделал воскресенье выходным днем. Стремление христиан к самоорганизации, их желание заниматься миссионерской деятельностью делали расширяющуюся религию желанным инструментом для упрочения власти. Однако Константин понимал, что пользу из христианства можно извлечь, только если подчинить церковь своему влиянию. Поэтому он пристально следил за многочисленными, часто противоречивыми, течениями раннего христианства и пытался управлять ими по своему разумению. В 325 году на проходившем под его руководством Никейском соборе он позволил возвести учение о Троице — Бог Отец, Бог Сын и Бог Святой Дух суть один Бог — в ранг церковной догмы.

Можно спорить о том, закончилась ли с правлением Константина эпоха Античности, но нет сомнения, что в те годы было предпринято немало шагов, чтобы положить ей конец. Старая римская культура хотя и определяла еще во многом повседневную жизнь, но пришла в очевидный упадок. Она все больше вытеснялась усиливавшимся христианством. Был ли сам Константин Великий христианином, выяснить сложно. На его триумфальной арке в честь победы у Мильвиева моста отсутствуют христианские символы, однако представлены римская богиня победы Виктория и бог солнца. В более языческой западной части империи он открыто не заявлял о своей принадлежности к христианству, зато на преимущественно христианском Востоке открыто называл себя христианином. Поэтому вопрос о том, верил ли Константин сам или только соблюдал государственные интересы, остается открытым.

Когда в 337 году Константин умирал, то просил очень влиятельного константинопольского патриарха Евсевия Никомедийского крестить его на смертном одре. Он надеялся, что таким образом сможет искупить свое попустительство при убийстве жены и сына. Римская церковь позднее распространила легенду о «Константиновом даре». Она утверждала, что не Евсевий Никомедийский, а папа Сильвестр I крестил Константина на смертном одре. В благодарность и по доброте сердца Константин подарил ему и его наследникам, епископам Рима, главенство над городом Римом и Западной Римской империей. В XV веке Николай Кузанский установил, что документ, специально изготовленный для этого в VIII или IX веке, был подделкой. Но было уже слишком поздно. Епископ Рима, в качестве папы и с помощью так называемого «Константинова дара», обосновал и развил свое притязание на земную власть. Хотя на Западе христиане еще долгие столетия имели меньше влияния, чем их братья и сестры по вере на Востоке, с папами эпохи Возрождения они все-таки учредили могущественную римскую церковь.

Раскол церкви на римско-католическую и восточную, православную, который произошел в 1054 году, когда Папа Римский и Константинопольский Патриарх отлучили друг друга от церкви, также имеет свои истоки в начавшемся при Константине религиозном и культурном расколе Римской империи.

Православная церковь сегодня почитает Константина святым. А вот в католической он не настолько влиятелен. Ему выделили только день именин. Впрочем, самому императору это, пожалуй, было бы безразлично, поскольку для него имело значение только то, что их символ помог ему победить противника.

Константин Великий был последним императором, который в 324 году еще раз объединил Римскую империю. Примерно через шестьдесят лет после его смерти она окончательно распалась на Западную и Восточную империи. Восточная империя, верх в которой взяла новая христианская культура, получила свое название Византия от имени столицы. Вечному городу Риму осталась лишь Западная империя. Там пытались сохранять старую, доживавшую последние дни римскую культуру. Прошло еще восемьдесят лет, пока в 476 году не пал последний правитель Западной Римской империи.

Этот шестнадцатилетний юноша — случай или насмешка истории? — носил то же имя, что и легендарный основатель города: Ромул. Традиционный титул «Август» вследствие молодости должностного лица и из-за его весьма незначительной власти принял применительно к нему уменьшительную форму «Августул» («Императорчик»). Ему на долю выпало перенести позор свержения варваром, предводителем германских наемников Одоакром.

Что осталось от когда-то подчинившей все своему влиянию культуры? Прежде всего на долгое время сохранилось римское понимание права. Даже много столетий спустя оно накладывает отпечаток на общественно-политическое развитие европейских стран. Такие римские юридические принципы как, «bona fides» («добросовестность»), «do ut des» («даю, чтобы ты дал») и «in dubio pro reo» («сомнение — в пользу подсудимого»), сохранились до XXI века.

«In dubio pro reo» является особенно показательным примером. Сейчас уже нельзя установить, когда этот принцип был записан впервые. Однако в римском правосознании он появился достаточно рано и по сей день остается существенным элементом современных правовых систем. «Сомнение — в пользу подсудимого» означает, что подсудимого следует оправдать, если после проверки всех косвенных улик и доказательств сомнение в его вине еще сохраняется. Римский правовой принцип презумпции невиновности тоже поддерживает «in dubio pro reo»: не подсудимый должен доказывать свою невиновность, а обвинитель его вину. Эта мысль спустя столетия нашла свое отражение в эпоху Просвещения в повести Вольтера «Задиг»: «Лучше рискнуть, спасая виновного, чем осудить невиновного».

Принцип «in dubio pro reo» также пронизывает — хотя и не встречается дословно — выдающийся свод законов Corpus iuris civilis, систематизацию и обработку римской судебной практики, которую в 528 году заказал восточноримский император Юстиниан I.

Юстиниан собирался ввести римское право во всей своей империи. Людям, которые взялись за эту работу, пришлось ознакомиться с почти тысячелетней историей права. Так как в Древнем Риме уже в 450 году до н. э. в ставших знаменитыми Законах двенадцати таблиц были заложены правовые принципы, тогда еще находившиеся под сильным влиянием греков. Собственно римские правовые порядки возникли только позднее из судебной практики преторов, высших юридических чинов Рима. Они формулировали свои судебные постановления (эдикты) таким образом, чтобы их можно было снова применять в аналогичных или похожих ситуациях Новые преторы расширяли их, юристы снабжали их комментариями и статьями. Свой расцвет римская юриспруденция пережила в императорскую эпоху, чтобы затем, начиная с 235 года н. э., претерпеть упадок в период правления более двух десятков «солдатских императоров».

Уполномоченному составлять свод законов министру юстиции Трибониану повезло, что возглавляемая им комиссия из ученых и юристов могла обратиться к обширной литературе из частных и общественных собраний и что комиссии хватало знаний для ее интерпретации. Труд, который в 534 году, после более чем пяти лет работы, обнародовала комиссия, состоял из трех частей. Первая часть, четыре книги «Институций», была официальным учебником, который базировался на одноименном произведении известного римского юриста Гая. Вторую часть, «Дигесты», или «Пандекты», в пятидесяти книгах, образовывало собрание трактатов римских юристов эпохи I–III веков н. э. Третья часть, двенадцать книг «Кодекса Юстиниана», объединяла законы, введенные со времен правления императора Адриана до Юстиниана. После 533 года «Новеллы», собрание ста шестидесяти восьми законов на греческом языке, стали четвертой частью.

Во время своего правления Юстиниан изо всех сил пытался снова восстановить в Средиземноморье старую Римскую империю. Особую роль — политически, вероятно, даже более эффективную — играла его жена Феодора. Она была красивой, умной, высококультурной женщиной, ее окружали танцовщицы и актрисы. Наперекор оказываемому сопротивлению Юстиниан женился на ней и наделил ее широкими полномочиями. И не ошибся, поскольку Феодора еще не раз доказала свой политический талант. Когда в 532 году — правоведы еще лихорадочно работали над сводом законов — в столице вспыхнул так называемый мятеж «Ника» против Юстиниана, Феодора помогла мужу удержаться у власти. Она убедила его, уже собиравшегося было бежать, остаться в городе. Впоследствии гениальные полководцы Юстиниана Велизарий и Нарсес подавили мятеж и своими походами подарили ему, почти никогда не покидавшему Византии, империю, по своим размерам напоминавшую прежнюю Римскую. Даже несмотря на то, что наследник Юстиниана Юстин опять потерял большую часть завоеванного, Византийская империя все равно просуществовала столетия. Ее летопись прервалась только 29 мая 1453 года, когда османы захватили Константинополь.

Объемный труд Трибониана и других ученых уже вскоре после возникновения был предан забвению, лишь отчасти повлияв на повседневную судебную практику Византии. На Западе же, напротив, многие властители Раннего Средневековья охотно переняли некоторые элементы римского права. Это помогало им создавать государственные образования на развалинах старой империи. Потом, в начале XII века, ученые из Болонского университета «открыли» созданный по поручению Юстиниана свод законов и переработали его. Правителям, которые мнили себя наследниками римлян, это произведение пришлось как нельзя кстати. Поскольку в эпоху экономического подъема унифицированные и обширные законодательные акты были просто необходимы. Найденному тексту придали статус действующего права и назвали его «Corpus iuris civilis», «Свод гражданского права». Под этим именем римское право и влилось в многочисленные европейские правовые системы. Его переняла Франция. Англия, хотя и развила собственную правовую традицию, тем не менее не избежала его влияния. В Германии тоже действовал «Corpus iuris civilis». Его дух отчетливо запечатлелся в немецком Гражданском кодексе, вступившем в силу 1 января 1900 года.

Первые монахи, братством которых он руководил, были настолько напуганы строгостью Бенедикта, что пытались отравить его. Основанный им орден бенедиктинцев едва не канул в Лету.

Эпоха, в которую жил Бенедикт Нурсийский, была эпохой масштабных переломов и изменений. Целые народы покидали места своего поселения или изгонялись оттуда. Так называемое Великое переселение народов за несколько поколений коренным образом изменило порядки, некогда царившие в Европе. Римская Античность ушла в прошлое, уступив место новой, мощно поднявшейся культуре, черпавшей силы в христианстве. Молодая религия воодушевляла своих приверженцев, вдохновляла их постигать все области жизни, руководствуясь волей Божьей, давала надежду обрести стойкость и цель в пору великих неопределенностей и опасностей.

Для некоторых христиан самоотречение открывало желанный путь к радикальным переменам. Восточное Средиземноморье порождало наиболее исключительных героев христианского аскетизма. Одни монахи носили вериги и заковывали себя в цепи, другие ели и пили ровно столько, сколько надо, чтобы не умереть с голоду, третьи считали грехом мыться. Некий Симеон, названный впоследствии Симеоном Старшим, прославился тем, что в V веке в Сирии под Алеппо тридцать шесть лет прожил на столпе и с его высоты проповедовал людям. Ведя подобный образ жизни, он, вероятно, источал не самый приятный запах. Тот, кто по приставной лестнице подавал ему на столп еду, вынужден был прикрывать нос платком. Симеон стал родоначальником так называемых святых столпников, которые превосходили друг друга по продолжительности времени, проведенного на столпах. Другой Симеон, Симеон Младший, оставался на столпе сорок пять лет, а Алипий в VII веке пробыл там более шестидесяти семи. Так называемые дендриты придерживались следующего варианта аскетизма: они забирались на деревья и питались там только их плодами и листьями. Энклузы, напротив, просили замуровать их и через маленькое отверстие лишь подавать пищу.

Из желания аскетизма, отхода от мира и чистого диалога с Богом развилось также христианское монашество. Отцом-основателем его считается святой Антоний. В середине III века он на десятилетия отправился отшельником в египетскую пустыню. Там он из ночи в ночь боролся со всякими искушениями, которые посылал ему дьявол. Вельзевул надоедал благочестивому человеку прежде всего видениями обнаженных женщин. Однако Антоний сопротивлялся. Он покинул свою уединенную обитель уже в преклонном возрасте и только лишь потому, что его друг Афанасий попросил его проповедовать против ведущего по «неверному» пути Ария. Последний утверждал, что Отец, Сын и Дух Святой хотя и сходны существом, но не единосущны, как полагал Афанасий. Спор привел христианский мир в такое волнение, что император Константин созвал в 325 году Никейский собор. На нем было принято решение в пользу точки зрения Афанасия.

Несмотря на то что Антоний жил в пустыне, его благочестивый аскетизм разошелся волнами по всему христианскому миру. Его последователи с удовольствием селились на песчаных пустошах. В конце концов его ученики собрались в общины. Так зародилось христианское монашество.

Прежде чем стать основателем ордена, Бенедикт Нурсийский годами посвящал себя аскетизму. Выходец из состоятельной умбрийской семьи, он еще в юные годы перебрался в Рим и начал учебу там. Но в ужасе от обычаев и поведения многих клириков вскоре покинул город. Он удалился в пещеру, в которой провел три года. Каждый день монах спускал ему на веревке хлеб. Вскоре молва об аскетизме Бенедикта разнеслась по окрестностям. К нему начали приходить пастухи, называвшие его святым человеком. Наконец монахи близлежащего монастыря попросили его стать их аббатом. Он согласился, покинул пещеру и начал так строго управлять братьями, что дело дошло до вышеупомянутой попытки отравления. Но Бенедикт выжил. Для ширящихся рядов своих сторонников он вскоре основал собственные монастыри, в том числе в Монте-Кассино на горе между Римом и Неаполем, где сам и поселился. Его сестра-близнец Схоластика основала в непосредственной близости женский монастырь.

Монте-Кассино был первым монастырем не только ордена бенедиктинцев, но и всего западноевропейского монашества. Некоторые считают 529 год, год его основания, началом новой эпохи. Ибо в то же самое время византийский император Юстиниан I велел закрыть в Афинах просуществовавшую девятьсот лет Академию Платона. Таким образом, был ликвидирован оплот греческой философии, и началась эпоха христианских орденов и монастырей. Монастыри не только способствовали христианизации Европы, благодаря им начали обрабатываться новые земли. Они также стали новой родиной образования, науки и мышления той эпохи, которую мы сегодня называем Средневековьем.

Строгие правила, которые Бенедикт возложил на свой орден, сыграли решающую роль в его успехе. Ибо «Regula Benedicti», «Устав Бенедикта», выделял его братство на фоне других монашеских общин. Он отражал новое понимание того, как следует использовать отведенное человеку время, и организовывал жизнь монахов согласно ясному назначению. Словно решив связать призыв Горация «carpe diem» с христианством и строгой трудовой этикой, Бенедикт сформулировал максиму «ora et labora!» («молись и трудись!»), которая иногда воспроизводится также и в более распространенном варианте: «Ora et labora et lege» («Молись, трудись и читай»). Эту максиму нельзя найти дословно в уставе Бенедикта, но как девиз ордена она всегда связывалась с его основателем.

Чего же требовали от монахов правила Бенедикта? Те должны были поселиться в монастыре, отказаться от всего мирского, в том числе от личной собственности, и проявлять целомудрие и покорность. Должны были относиться друг к другу, как братья, и беспрекословно, как отцу, повиноваться избранному аббату. Строго регламентированный распорядок дня Бенедикт разделил на «канонические часы», иначе говоря, на часы молитвы. Монахи вставали в три часа утра, молились, служили мессы и выполняли духовные упражнения. Между этим они трудились. Пищу они принимали вместе, а разговоры сводились только к самому необходимому.

Работу Бенедикт определял в 48-й главе своего «Устава». Бенедикт указывал на то, что безделье является «врагом души». Даже если центр тяжести наставлений Бенедикта недвусмысленно приходился на молитву и чтение Библии, он тем не менее говорил монахам: «Когда условия местности или бедность требуют, чтобы вы сами собирали урожай, не будьте печальны».

Правила Бенедикта позволяли также ордену быть примером для подражания в миру, за монастырскими стенами. Физический труд, которым в эпоху Античности свободные люди старались не заниматься и который поэтому был уделом рабов, теперь заслужил репутацию благочестивого дела. Строго распределяя свой день и свою работу, монахи сделали время определяющим и упорядочивающим фактором бытия. Для растущего числа христиан «ora et labora!» было легко понятным требованием, которое помогало планомерно распределять собственный день: служи Богу и трудись, будь благочестив и исполняй свой долг! Нельзя не признать особый вклад бенедиктинцев в трудовую этику, которая через много столетий обусловила промышленную революцию.

Ora et labora. Бенедикт умер в чистый четверг 547 года во время молитвы у алтаря церкви в Монте-Кассино. Некоторые монахи якобы стали свидетелями того, как ангелы по залитой светом дороге вознесли его на небеса.

Осенью 855 года в монастырь Прюм в Эйфеле прибыл шестидесятилетний старик. Он еще оставался императором, однако позволил папе короновать императорской короной и своего старшего сына Людовика II, разделив свое государство между сыновьями. Теперь он хотел стать монахом. «Времена меняются, и мы меняемся вместе с ними,» — якобы сказал он. Он был слаб и, верно, чувствовал, что конец уже близок. Умер он на шестой день после прибытия в монастырь.

Времена господства Лотаря I в качестве римско-франкского императора оказались бурными. Если его дед Карл Великий (742–814) укрепил и расширил империю франков и власть Каролингов, то в правление Лотаря уже наметился упадок. Однако беда дала о себе знать еще при Карле. Размеры и растянутость созданного им государства, изменения структур власти, происходящие по воле императора, и не в последнюю очередь неспособность наследников Карла распорядиться порядком наследования ради единства империи в конце концов привели к разделу Франкского государства.

В 800 году Карл получил в Риме императорскую корону из рук папы Льва III. Это была благодарность за то, что с помощью Карла Лев III сумел утвердиться в совсем еще не окрепшей Папской области вопреки сопротивлению римской аристократии. Карл, отныне «король франков, лангобардов, император и покровитель Рима», управлял огромной империей, переезжая из резиденции в резиденцию. К концу жизни сфера его господства охватывала сегодняшние Францию, Германию, Швейцарию, Австрию, север Италии и даже пограничные области соседних стран.

Еще при жизни Карла можно было предвидеть, что его держава не сможет просуществовать долго. Культурные различия живущих в ней народов были слишком велики. Сознавая это, Карл попытался исправить положение. И сделал большой шаг, привнеся византийские элементы во франкскую культуру. Таким образом он в существенной мере способствовал возникновению каролингского искусства. Однако Карлу оказалось не под силу собрать воедино многочисленные племена и народы, населявшие его империю.

Властному Карлу в 814 году наследовал его сын Людовик. Непохожий на могучего отца, он, в сущности, был совершенно другим человеком. Если Карл всю свою жизнь оставался неграмотным, то Людовик I получил прекрасное образование и был скорее человеком духовным, чем светским властителем. Молитвы были для него важнее правления. Людовик I был вскоре назван Людовиком Монахом, а после смерти ему, в конце концов, дали имя Людовик Благочестивый.

Империя франков начала дробиться еще во время его правления. Основной причиной стали разгоревшиеся споры о наследстве и неспособность Людовика приспособиться к изменившимся условиям. Сын Лотарь был обречен повторить ту же ошибку. Как когда-то франкские родовые князья и землевладельцы, Людовик Благочестивый хотел разделить свое государство, свой феод, между сыновьями. Своего старшего сына Лотаря I он сделал соимператором и наследником, а своим сыновьям Пипину и Людовику II Немецкому передал маленькие удельные королевства. Однако затем у Юдифи, второй жены Людовика Благочестивого, родился сын, который также мог выдвинуть требования. Его нарекли Карлом, и поскольку в итоге он не получил вообще никакой власти, то в историю он вошел как Карл Лысый. Энергичная Юдифь теперь настоятельно призывала обратить внимание на ее мальчика. В конце концов Людовик Благочестивый уступил. Он отобрал у своего старшего сына и престолонаследника Алеманию и отдал ее Карлу. Разгоревшиеся споры вылились в многочисленные вооруженные столкновения, в которых братья боролись против отца, а в конечном итоге и друг с другом.

Наконец после смерти отца Лотарь I, устав от войны, согласился по Верденскому договору 843 года на раздел империи. Карл Лысый получил западную часть. Пипина обделили, и позднее он умер в заключении. Третий брат Людовик Немецкий получил восточную часть. А сам Лотарь I оставил за собой среднюю часть империи. Она простиралась от Северной Италии до голландского побережья.

В то время как из государств Карла Лысого и Людовика Немецкого возникли Западно-Франкская и Восточно-Франкская империи, а язык и культура окончательно пошли разными путями развития, Лотарь I в конце концов еще раз разделил свою и без того хрупкую империю. Теперь он попытался, как прежде его отец, распределить свое наследие между сыновьями так, как это было принято в старые времена. После этого стало очевидно, что он не в состоянии приспособить свои решения к духу времени.

Наконец, согласно Прюмскому разделу 855 года, Людовик II получил от срединного государства Лотаря, так называемой Lotharii regnum (королевства Лотаря), север Италии и королевский титул. (Королем он, впрочем, был уже с 844 года, а императором с 850-го — единственным после смерти Лотаря I императором, но он не имел никакого влияния на Западно-Франкское и Восточно-Франкское королевства.) Карл, младший сын Лотаря I, получил удельное государство Бургундию и титул короля Прованса. Средний брат Лотарь II получил королевский титул и центральный участок империи, лежащий между Западно-Франкским и Восточно-Франкским государством. Когда в 869 году он умер, его дяди Людовик Немецкий и Карл Лысый по Мерсенскому договору 870 года, без оглядки на другие требования, разделили между собой это уменьшившееся Lotharii regnum. Возникшие позднее из Западно-Франкского и Восточно-Франкского государств страны, Франция и Германия, вплоть до XX века спорили между собой по поводу Лотарингии, образовавшейся из области Лотаря II.

Слова «времена меняются, и мы меняемся вместе с ними» возникли, конечно, не из осознания совершенных ошибок. Их, скорее, надо понимать как комментарий Лотаря к своему решению: он-де устал от бремени королевского сана и теперь хотел стать монахом.

В антологии «Delitiae poetarum Germanorum», опубликованной Яном Грутером (1560–1627) в 1612 году, пражский врач Маттиас Борбониус (1566–1629) передает ставшую знаменитой фразу Лотаря в форме «Omnia mutantur, nos et mutamur in illis» («Все меняется, и мы меняемся тоже»). Более элегантную в языковом отношении версию «Tempora mutantur, nos et mutamur in illis» («Времена меняются, и мы меняемся вместе с ними») можно найти в вышедшей еще в 1575 году книге Андреаса Гартнера «Proverbialia dicteria». Этот вариант более употребителен. Обычно цитата используется как комментарий к переменам, произошедшим в личной или общественной жизни, которые неизбежно изменяют и людей.

Судя по имени, можно подумать, что он англичанин. Но это было бы большой ошибкой. Ансельм родился в итальянском Пьемонте, в семье состоятельного и влиятельного графа Гандольфо, губернатора Аосты. На родине его и по сей день называют Ансельмо д'Аосто.

Ансельм, мать которого умерла рано, уже пятнадцатилетним юношей хотел уйти в монастырь. Однако отец, готовивший мальчика к политической карьере, был категорически против. Разочарованный Ансельм молился Богу и просил послать ем у болезнь. Он и в самом деле тяжело заболел, и даже пришлось опасаться за его жизнь. Но отца это не смягчило. Более того, он оказал на местного аббата такое сильное давление, что тот тоже отказал юноше в исполнении его желания. Ансельм снова выздоровел и затаенно ждал совершеннолетия. Достигнув его и разругавшись с отцом, он покинул родительский дом и родину. В возрасте двадцати шести лет — по тогдашним понятиям уже далеко не молодым человеком — Ансельм отправился в Нормандию и поступил послушником в бенедиктинский монастырь Бек. Там Ансельм углубил свои научные познания и превратился в одного из выдающихся авторов, писавших на латыни.

Одной веры ему было недостаточно. Ансельм хотел большего. Бог должен был стать началом, серединой и концом всего мышления. Достичь этого он собирался средствами разума. К тому времени, когда он стал бекским аббатом, относится появление его сочинения «Proslogion». Заголовок, по-гречески означающий «Обращение», указывает на содержание. Ибо Ансельм сформулировал текст, как молитву к Богу. В одном месте говорится: «Но мне хотелось бы хоть немного понять Твою истину, в которую мое сердце верит и которую любит. И я хочу не понимать, чтобы верить, а верю, чтобы понимать. И еще верю, что никогда бы не смог понять, если б не верил».

Слова Ансельма «credo ut intelligam» («верю, чтобы понимать») кажутся менее строгими, чем похожие слова из Библии. В латинском переводе Книги Исайи (7, 9) значится: «nisi credideritis: non intelligetis» («если не поверите, не поймете»). Христианин, который полагает себя правым, может прочитать это так: «Если ты не придерживаешься моего мнения, значит, ты веришь неправильно». А после такого высказывания любая дискуссия невозможна.

Однако не начал ли и Ансельм дискуссию, результат которой был заранее известен? Сказав, что он верит, чтобы понимать, он дал вере преимущество перед разумом. Ансельм даже не задавался вопросом, есть ли Бог. Для него было несомненно: Бог есть. И поскольку он верил, чтобы понимать, вопрос о Боге сводился у него к разумному доказательству бытия Бога. Для этого он позволил себе изощренный логический ход: в «Proslogion» Ансельм говорит: Бог есть «то, больше чего нельзя себе ничего помыслить» («aliquid quo nihil maius cogitari possit»). Стало быть, Бог является неким совершенством. С чем, в общем-то, согласится всякий — не важно, верит он в существование Бога или нет. Далее следует уловка Ансельма. Ибо он делает такой вывод: если что-либо совершенно, то, значит, оно уже существует. Иначе оно было бы несовершенно. Поскольку раньше мы сказали, что совершеннее Бога ничего нет, стало быть, Он существует. Этим для Ансельма доказательство исчерпывалось.

Ход мыслей Ансельма стал известен в истории философии как онтологическое доказательство бытия Бога. Хотя само понятие впервые появилось в трудах Иммануила Канта и Кристиана Вольфа лишь в XVIII веке. Кант прокомментировал мысли Ансельма, приведя знаменитый пример со ста талерами: «Сто воображаемых талеров — то же, что сто настоящих талеров, но последние еще и существуют. Впрочем, и это, — с легкой иронией добавлял Кант, — не делает их совершенными». Он пришел к заключению, что цепь рассуждений Ансельма замкнута на саму себя и потому логически неверна. Аналогичным образом еще при жизни Ансельма выразился бенедиктинский монах по имени Гаунило из Мармутье. В своем сочинении «Liber pro insipiente» («Книга в защиту безумца») он подверг сомнению «доказательство» Ансельма, аргументируя, как и Кант, что он-де может представить себе совершенный остров, но от одного представления тот сушим не станет. За «дерзновение» противоречить выводам Ансельма церковь постановила подвергнуть Гаунило монастырскому аресту.

В XIX веке Гегель попробовал усомниться в правомочности критики Ансельма. Он полагал, что его доказательство не следует рассматривать только с точки зрения логики. Потому что Ансельм понимал его совсем не как логическое доказательство, а хотел приблизиться к Богу через мышление. Ансельм более или менее сознательно остался в вере, пусть даже в вере думающей, размышляющей. Впоследствии писали о необходимости рассматривать Ансельма исходя из его эпохи и понимать его высказывания медитативно. В самом деле, Ансельм был ведь и значительным мистиком.

Тем не менее Ансельм мыслил в рамках логических законов, и потому следует сверять ход его размышлений с ними. Кроме того, эти размышления имели далеко идущие последствия. Это «Доказательство» очень понравилось Риму, потому что с его помощью можно было «научно» и «логично» обосновывать единство знания, разума и веры с церковным учением. Ансельм помог выстроить ту позицию, которая стала основой зарождающейся схоластики. Последняя получила свое название от латинского слова «scholastici» — так называли преподавателей церковных школ, разработавших особый метод передачи знаний и веры, с помощью которого всегда «доказывалась» истинность церковного учения. Схоласты занимали ту же позицию, что и Ансельм, — верили, чтобы понимать. Лишь столетия спустя Просвещение перевернуло схоластику с ног на голову. Если схоластика использовала разум, чтобы понимать то, что она хотела понимать — существование Бога и правильность учения о Нем, — то Просвещение использовало разум для самопознания. Тем самым оно, в отличие от схоластики, ставило понимание выше веры.

Всю жизнь Ансельм оставался верным служителем церкви и — под давлением обстоятельств — как будто исполнял чаяния своего отца, принимая активное участие в политике. В 1066 году Вильгельм Завоеватель в битве при Гастингсе подчинил Англию господству норманнов. Ланфранк, учитель Ансельма в Беке, был связан тесными узами дружбы с новым властителем Англии и в 1070 году стал архиепископом Кентерберийским. Позднее Ансельм, вопреки собственной воле, должен был наследовать ему и таким образом стать главой церкви в Англии. То есть Ансельму как бы насильно вручили епископский посох, втянули его в церковь и присвоили сан.

Во время епископства Ансельма происходило множество конфликтов. Немецкий король Генрих IV и папа Григорий VII сошлись в споре о том, кто из них должен выбирать епископов и аббатов, которых прежде в отдаленных частях империи назначали суверены, а не церковь. От исхода этого конфликта, известного как борьба за инвеституру (от лат. Investitur — «облачение»; введение в церковную должность), зависело, кто будет управлять церковью и церковным имуществом: папа или король. Светская и духовная власти решили помериться силами. Дошло до вооруженных столкновений. Папа Григорий VII своей буллой в 1076 году объявил Генриха IV низложенным, а тот в свою очередь объявил папство своего противника незаконным. Знаменитое публичное покаяние в Каноссе, которое в 1077 году предпринял Генрих IV, ни в коем случае не означало окончания борьбы. В Англии в 1095 году сын Вильгельма Завоевателя Вильгельм II вступил в конфликт с Ансельмом. Ансельм, верный делу папы — в то время правил Урбан II, — был выслан Вильгельмом II и шесть лет провел в изгнании. Только когда Вильгельм II в 1107 году присоединился к компромиссу, заключенному между королевской властью и папством, о прекращении борьбы за инвеституру, Ансельм вернулся в Англию, где 21 апреля 1109 года и умер. Погребен он в Кентерберийском соборе.

Об Эйке фон Репгове — человеке, который одним из первых в Германии письменно изложил право, известно очень немного. Он происходил из небольшого местечка Реппихау близ Дессау. Но был ли он вассалом, дворянином или рыцарем, выяснить невозможно. Предположительно он долгие годы работал в своей родной местности судебным заседателем или судебным служителем. В 1209 году он впервые упоминается в качестве свидетеля в одном из дошедших до нас документов.

Таким образом, он был не чужд судебной практики, когда в 1220 году начал запечатлевать на бумаге право своей земли — изустно передаваемое обычное право восточных предгорий Гарца. Записывал ли он собственноручно, не известно. Можно предположить, что Эйке диктовал свой труд какому-нибудь писцу, потому что грамотный человек, умевший и читать, и писать, был в те времена большой редкостью.

Поводом для составления свода законов были обстоятельства, сложившиеся на родине Эйке. В восточных предгорьях Гарца и вдоль Эльбы и Заале веками селились франки, тюринги, саксонцы, фризы и славяне. Все они вершили суд по своему, в каждом случае различному праву. Но что было делать, если в спор вступали представители разных этнических групп? Чьим правом следовало руководствоваться в таком случае? Возникла необходимость в единых нормах.

Сначала по распространенной в те времена традиции Эйке записывал законы на латыни. Когда граф Хойер фон Фалькенштейн, главный фогт[11] Кведлинбурга и вероятный сюзерен Эйке, узнал о его работе, то сильно обрадовался и попросил Эйке перевести трактат на немецкий язык. Эйке приступил к работе, что было задачей нелегкой, ибо единый немецкий в ту пору только начинал постепенно формироваться из диалектов различных регионов в понятный всякому образованному человеку письменный язык. Этот средневерхненемецкий язык мало-помалу вытеснял древневерхненемецкий и обнаруживал типичные языковые изменения, как, например, смягчение гласных звуков при аффиксах до безударного «е» (из «situ» получилось «Sitte») и возникновение умлаута (из «Huiser» получилось «Häuser»).

При подобной исторической перспективе не покажется случайностью, что Эйке был современником первых великих поэтов немецкого языка: Вольфрама фон Эшенбаха, Гартмана фон Ауэ и Вальтера фон дер Фогельвейде. Двое последних считаются мастерами миннезанга, особой формы поэзии, которая возникла из восхвалений рыцарем хозяйки замка.

В своем переводе Эйке использовал верхне-, средне- и нижненемецкие языковые элементы и этим повсюду понимаемым языком добился того, что его свод законов вскоре стал знаменитым и распространялся в многочисленных копиях. Свою книгу Эйке назвал «Саксонским зерцалом», потому что она отражала право саксов, как зеркало отражает лицо женщины.

Содержание «Саксонского зерцала» разделено по двум в те времена важнейшим юридическим отношениям на ленное право и всеобщее земское право. Ленное право регулировало взаимоотношения между сословиями — дворянством, клиром и крестьянами. В качестве примера можно привести выборы императоров и королей, а также ленные повинности. Это право можно сравнить с сегодняшним конституционным правом. Всеобщее земское право было правом свободных людей, в том числе и крестьян. Оно трактовало дела о земельных участках и дела имущественные, супружество, вопросы наследования и соседские тяжбы. Таким образом, оно похоже на сегодняшнее гражданское право.

Благодаря наличию всеобщего земского права «Саксонское зерцало» представляет собой прежде всего небольшую историю общества и обычаев того времени. Кому принадлежит хмель, переползший по стене в сад соседа? Чья повозка должна первой проезжать по узкой дороге? Как следует возмещать причиненные по неосторожности, а не по злому умыслу убытки?

«Саксонское зерцало» описывало конфликты на рынках, в деревнях и при дворах. Регулировало споры о пашнях и мельницах. Четко определяло, кто имеет преимущество при помоле, если на мельницу прибыло сразу несколько повозок. Так, в пятьдесят девятой статье второй книги всеобщего земского права написано: «Wer ouch erst zu der mulenkumt, der sal erst malen» («Кто первым прибыл на мельницу, пусть первым и мелет»). Впоследствии эта фраза стала крылатой в несколько ином виде: «Кто первый на мельнице, тот и мелет». Эти слова по сей день продолжают действовать в немецкой судебной практике в так называемом принципе приоритета.

В немецкий язык вошли и другие понятия из «Саксонского зерцала». Например, «Fersengeld» («отходные», букв. «пяточные деньги»), которые выплачивались одним из супругов для расторжения брака. В данном случае «Ferse» («пятка») — не часть ступни, а видоизмененная форма слова «Färse» («телка», «молодая корова»). Крылатая фраза «Jahr und Tag» («год и день») также генетически связана с «Саксонским зерцалом». По истечении «года и дня» — одного года, шести недель и трех дней: так называемого саксонского года — решение суда больше не подлежало опротестованию. Крепостной, бежавший в город и не востребованный назад своим хозяином, спустя «год и день» становился свободным. Отсюда появилось выражение «Stadtluft macht frei» («городской воздух освобождает»). Так «Саксонское зерцало» оказало влияние не только на немецкое право, но и на немецкий язык.

Изначальная редакция «Саксонского зерцала» считается бесследно утраченной. Однако различные варианты этого сочинения сохранились в более чем четырех сотнях рукописей. Особой популярностью пользовались иллюстрированные издания. Картинками они были снабжены не столько из эстетических, сколько из практических соображений. Ввиду широко распространенной неграмотности такие издания, чем-то похожие на современные руководства по эксплуатации, становились незаменимым пособием для судебной практики.

«Саксонское зерцало» — самая известная немецкая юридическая книга Средневековья, которая послужила образцом для других подобных книг: «Аугсбургского саксонского зерцала», «Немецкого зерцала» и «Швабского зерцала». Однако «Саксонское зерцало» было «лишь» сводом, а не кодексом законов. Оно никогда не вступало в силу. Но именно оно прежде всего определило развитие судебной практики в Центральной, Восточной и Северной Германии. Ареал его действия простирался от Нидерландов до Восточной Европы. В XIV веке «Саксонское зерцало» получило в Северной Германии статус действующего права. В Пруссии оно действовало вплоть до 1794 года. В Ангальте и Тюрингии лишь в 1900 году его заменил Гражданский кодекс. В последний раз «Саксонское зерцало» цитировалось Имперским верховным судом Германии в 1932 году. Затем к власти пришли национал-социалисты, приспособившие произведение и его автора к собственному мировоззрению. То же самое произошло и в ГДР после Второй мировой войны. Лишь к концу XX века «Саксонское зерцало» освободилось от идеологического балласта, а Эйке фон Репгов стал признанным предтечей сегодняшнего немецкого права и сегодняшнего немецкого языка.

Тому, кто хочет понять, откуда появилось латинское выражение «tabula rasa», придется ненадолго окунуться в историю мышления.

В буквальном переводе «tabula rasa» — «очищенная табличка». Подразумеваются использовавшиеся еще в античной Греции маленькие восковые таблички. Чаще всего они представляли собой связанные деревянные дощечки со слоем воска внутри, на котором писали тонким деревянным грифелем. Когда в записи больше не нуждались, воск нагревали и снова разравнивали. Иногда как подсобное средство использовали скребок.

Образ нетронутого воска стал излюбленной метафорой в философской дискуссии о том, приходит ли человек в мир с «чистым листом» или несет в себе отпечаток знаний. Сократ в платоновском диалоге «Теэтет» еще в IV веке до н. э. использовал для описания человеческой памяти образ воскового куска, в котором запечатлевается воспринятое. Ученик Платона Аристотель подхватил этот мотив. В своем трактате «О душе» он так изобразил первоначальное состояние человека: «Здесь должно быть так, как на дощечке для письма, на которой в действительности еще ничего не написано». Стоики тоже воспользовались этим образом. У Плутарха гладкая восковая табличка уже превратилась в вошедший в поговорку «чистый лист».

Стало быть, изначально понятие «tabula rasa» было связано с философскими вопросами о душе, о ее свойствах. Пуста ли душа в начале жизни и что такое душа? На фоне таких вопросов выражение «tabula rasa» обретает иное значение, чем то, которое придается ему обычно. Потому что если кто-нибудь заявляет, что хочет начать с tabula rasa, то он намеревается начать с чистого листа. Он хочет устранить спорные вопросы и создать ясные отношения. В таком случае поэтический образ неисписанной человеческой души забывается.

Но как же, в конце концов, возникло понятие «tabula rasa»? Позволим себе футбольную метафору: когда греки бросили на поле философии мяч с надписью «неисписанная доска» его принял Плутарх. Переименовав его в «чистый лист», он совершает дриблинг — в конечном счете, скорее, для зрителей на трибунах. Потом игра внезапно прерывается, и очень надолго. Это было время после крушения Античности. Несколько не сумевших удержаться игроков продолжали играть с мячом, как, например, Августин и Боэций, и за игровое мастерство даже заработали аплодисменты. Ансельм Кентерберийский в конце концов отправил кожаный мяч в угол игрового поля, который между тем называют схоластикой. «Верить, чтобы понимать!» — крикнул он вслед мячу. Тот прикатился к Альберту фон Больштедту, названному своими фанатами Albertus Magnus (Альберт Великий). Альберт хоть и услышал возглас Ансельма, однако принялся жонглировать мячом на свой лад. Потом вдруг поймал его на голову, и все-все смогли разглядеть слова, написанные на мяче. Смотрелось это так, будто Альберт только что написал их: «tabula rasa». Впоследствии этот латинский вариант «неисписанной доски» оказался популярнее предыдущих. Само словосочетание «tabula rasa» впервые встречается в сочинении Альберта Великого «О душе».

От Платона через Аристотеля и Августина к Альберту. Почему «неисписанная доска» проделала такой длинный окольный путь? После окончания эпохи Античности греческая философская мысль в Европе была предана забвению. Нужно благодарить арабских ученых за то, что сочинения того времени не пропали. Ибо они сохранили их, переведя бо́льшую часть на арабский язык. Наконец, были арабские и еврейские мыслители, которые снова выдвинули произведения Аристотеля в центр философской полемики, — особенно следует выделить арабов Аль-Фараби (ум. 950), Авиценну (по-арабски: Ибн Сина, ум. 1037) и Аверроэса (по-арабски: Ибн Рушд, около 1126–1198), равно как и еврейского философа Маймонида (ум. 1204). В Европе же о древнегреческих мыслителях вспомнили только жаждущие знаний монахи — прежде всего об Аристотеле. Его сочинения на арабском языке попали в европейские монастыри, где переводились на латынь и копировались, после чего поступали в соборные и монастырские школы, а также во вновь основанные университеты. Аристотель стал альфой и омегой развивающейся в этих учреждениях схоластики.

Одним из самых значительных ее представителей и был Альберт Великий, урожденный граф Альберт фон Больштедт из швабского Лауингена, который присоединился к тогда еще молодому доминиканскому ордену. Эта основанная испанцем Домиником община была вторым после францисканцев нищенствующим орденом римской церкви. Но уже вскоре доминиканцы приобрели дурную славу, поскольку стали главными пособниками в преследованиях, мучениях и убийствах, начатых инквизицией с 1232 года. В народе их стали называть «Domini canes», «псы Господни».

То, что позднее сам Альберт был обвинен в ереси парижским епископом Стефаном Темпье, лишь подчеркивает его исключительное положение в ордене. С 1244 года Альберт в качестве профессора преподавал во влиятельном Парижском университете. Благодаря своей хрупкой, субтильной внешности выглядел он весьма элегантно. Альберт был любезен в общении и очаровывал слушателей своей образованностью. Студенты тянулись к нему, как к лучу света. В Париже на его лекции приходило так много людей, что он был вынужден читать их под открытым небом.

Творчество Альберта следует отнести к высокой схоластике. В XII–XIII веках в ней воплотилась та часть истории философии, в которой вера и знание снова расходятся. Виновником такого расхождения стали труды Аристотеля, на которых схоласты основывали свои рассуждения. Изучая сочинения Аристотеля, некоторые из них постепенно пришли к заключению, что понимания нужно достигать не верой, как говорил отец схоластики Ансельм Кентерберийский, а опытом. Этот революционный научный вывод имел далеко идущие последствия. Ибо если учиться понимать благодаря опыту, благодаря наблюдению и исследованию, значит, надо заниматься посюсторонним миром и нельзя ограничиваться умозрительными рассуждениями о мире потустороннем.

Одним из тех, кто пришел к этому заключению, и был Альберт. Серьезные результаты его работы состояли не только в том, что он открыл почти все произведения Аристотеля и тем самым заложил фундамент, на котором позднее его ученик Фома Аквинский смог построить самую значительную систему схоластических идей. Альберт и сам далеко продвинулся в освоении аристотелевского учения. Так, он пришел к пониманию, что каждую вещь можно рассматривать с двух точек зрения: с религиозной и с предметной. Как никто другой в его время Альберт изучал природу. Все свои путешествия он, согласно правилам своего ордена, проделывал пешком. Он собирал растения, наблюдал за животными, и так же, как в своих сандалиях он проходил мир, Альберт пытался от каждого научного результата шаг за шагом продвигаться к следующему. Помимо своих теологических и философских работ Альберт создал также многочисленные естественнонаучные сочинения: «О растениях», «О животных», «О камнях и минералах». Многих результатов он добился экспериментальным путем. Поэтому его с полным правом можно назвать одним из отцов-основателей научного естествознания.

Что же значит выражение «tabula rasa»? Для Альберта это — неисписанная душа в начале человеческой жизни. Образ «неисписанного листа» присутствует и в философии последующих столетий. О нем вспомнил Томас Гоббс, в XVII веке Джон Локк подхватил его и сделал исходной точкой своей теории о том, что человеческая душа лишь после рождения «исписывается» чувственными впечатлениями. Он использовал образ «белой бумаги» («white paper»). Таким образом, он тоже остался верен соотнесению «tabula rasa» с началом жизни. Он только рассматривал ее под другим углом зрения, с позиций Просвещения. Лишь эволюционная теория Чарльза Дарвина в XIX веке и познания в области развития человеческого восприятия благодаря исследованиям мозга и генным исследованиям в XX веке принципиально поставили под сомнение представление о том, что человек в начале жизни является «неисписанным листом».

С тех пор как одни люди начали властвовать над другими, принцип «разделяй и властвуй» оставался слишком заманчивым, чтобы им не воспользоваться. Поэтому Людовик XI ни в коем случае не является изобретателем данной максимы. Однако именно он удостоился сомнительной чести стать признанным автором этих слов.

Принципом «разделяй и властвуй» охотно пользовались еще в Античности. В IV веке, до н. э. Филипп II Македонский, отец Александра Великого, вполне мог сделать его своим девизом. Через двести лет мы находим ту же мысль у греческого летописца Полибия. Римляне во многих войнах тоже прибегали к тактике властвования через разделение: они ссорили своих противников, чтобы потом — если те не переходили на римскую сторону — разбивать их по очереди. Тем не менее авторство выражения «разделяй и властвуй» приписывается правившему в XV столетии французскому королю Людовику XI, по прозвищу Жестокий. Это был невзрачный на вид человек с короткой толстой шеей, большим носом, скошенным подбородком и угрюмым взглядом, он то и произнес по-латыни слова «divide et impera».

Когда Людовик появился на свет, уже не одно десятилетие бушевала англо-французская война, позднее вошедшая в учебники истории под названием Столетней. Англичане завладели большими территориями Франции, а французским двором Карла VII завладела интрига. После смерти своего отца Карла VI в 1422 году Карл выдвинул притязание на французский трон, хотя его отец в 1420 году по договору в Труа официально отказался от него в пользу английского короля Генриха V. Могущественная Бургундия и парламент в Париже тоже отказали Карлу в королевском достоинстве. Он вынужден был удалиться в область к югу от Луары. Там он правил удельным королевством, что побудило шутников называть его «королем Буржа»[12]. В конце концов Карл разместил свою резиденцию в Шиноне и вместо того, чтобы бороться за трон и империю, предался — по крайней мере, на время — беззаботным мирским радостям.

Опасаясь за безопасность своего сына и престолонаследника, Карл распорядился перевезти двухгодовалого Людовика в замок Лош, юго-восточнее Тура. Там вдали от родителей и придворного церемониала он и провел свои первые годы. Сельская природа оказала большое влияние на замкнутого мальчика, а ревностная религиозность простого люда отразилась на его характере. С десятилетнего возраста Людовик жил с матерью и сестрой в замке Амбуаз на Луаре. Там дофина начали тщательно обучать политике и военным делам и готовить к роли престолонаследника.

Между тем борьба за престол разгорелась с новой силой. Ключевой фигурой в ней стала молодая крестьянка. Первого марта 1429 года Жанна д'Арк появилась при дворе в Шиноне и убедила Карла в том. что Бог поручил ей освободить Францию. Она напророчила Карлу, что он будет увенчан в Реймсе королевской короной. Ей действительно удалось спасти осажденный англичанами Орлеан и очистить дорогу в Реймс, где 17 июля 1429 года наконец состоялась коронация Карла. После чего борьба с английскими оккупантами только набирала ход, и в течение следующих лет Карл сумел отвоевать обширные области Франции, а в 1453 году завершить Столетнюю войну.

Людовику было всего шестнадцать лет, когда Карл назначил его наместником в Лангедоке. Совсем молодому престолонаследнику удалось с изрядной ловкостью умиротворить провинцию, хотя он не располагал в достаточной мере ни войском, ни деньгами. Заслышав об успехах своего сына, отец велел ему вернуться. Однако Людовик уже почувствовал талант и проявил стремление к власти. Отношения между вспыльчивым и нерешительным отцом и его замкнутым, но энергичным сыном приняли напряженный характер. Развитый не по годам, честолюбивый Людовик презирал распутный образ жизни своего родителя. В конце концов в 1440 году он ввязался в восстание князей против Карла, так называемую Прагерию. Восстание потерпело неудачу, однако Карл простил сына, а тот пообещал впредь проявлять лояльность.

Через три года отец поручил Людовику спешно отправиться на помощь осажденному англичанами городу Дьеппу. Двадцатилетний Людовик победил, сумев собрать вокруг себя способных помощников. За успехом при Дьеппе последовал поход против армии Швейцарского Союза, в который Людовик отправился столь же беспрекословно. Наконец он получил от отца, который хотел держать его подальше от двора, княжество Дофине. Там Людовик и сформировал свой будущий стиль правления в качестве короля Франции. Он настраивал своих врагов друг против друга и авторитарно подавлял любое сопротивление знати и церкви. С другой стороны, он успешно заботился об усовершенствовании административных органов и содействовал экономическому развитию. В 1451 году он вопреки воле отца сочетался браком с дочерью герцога Савойского, что побудило Карла послать против сына войска. Тот, опасаясь за свою жизнь, бежал к могущественному феодалу Филиппу Доброму, герцогу Бургундии, одному из главных врагов Карла. При дворе Филиппа Людовик соприкоснулся с идеями итальянского Возрождения. Вскоре он осознал, насколько процветание экономики зависит от научного, гуманистического и культурного развития и какое влияние это развитие оказывает на стабильность государства. Самим государством нужно управлять с помощью «искусства государственной политики», которое, как показал опыт итальянских городов-государств, часто имеет мало общего с моралью. В голове у Людовика уже оформился стиль его будущего правления, когда он под защитой Филиппа удалился в брабантский замок Женапп, чтобы дождаться там смерти своего отца.

Когда Карл VII умер — шпионы постоянно сообщали Людовику о состоянии здоровья чахнущего отца, — Людовик запретил придворным отмечать траур и сразу же отправился на охоту. Затем он переехал в Реймс, где герцог Бургундский Филипп Добрый возложил на него корону.

С начала правления Людовик умело извлекал пользу из экономического взлета, наступившего после окончания Столетней войны. Но его подстерегали другие трудности. Теперь его союзники, помогавшие ему бороться с отцом, стали его противниками. Франция по-прежнему не была единым государством, и такие могущественные княжества, как Бургундия и Бретань, грозились посягнуть на власть Людовика. Однако Людовик сумел утвердиться, хотя нельзя сказать, чтобы его особенно любили В его физическом облике не было ничего привлекательного. Миру он представал тщедушным, с поднятыми как бы в пожатии плечами, балансирующим на тонких кривых ногах. Его внимательный, серьезный взгляд окружающие считали оценивающим, взвешивающим, а не сочувствующим и уж тем более не откровенным. Но нельзя не признать, что Людовик обладал сообразительностью и всегда был прекрасно информирован. Немаловажную роль в этом играла разветвленная сеть шпионов.

В течение его продолжавшегося более двух десятилетий правления он прежде всего довел до совершенства свою способность раскалывать враждебные коалиции. Разделяй и властвуй: он сталкивал людей лбами и умел перетягивать противников на свою сторону. Несмотря на скрытность и нетерпение, он временами мог проявлять определенное обаяние. Но путь к лицемерию никогда не был для него длинным. «Кто не может притворяться, не может властвовать», — констатировал он.

Жестокость и террор были важными инструментами его политики, его противникам никогда не следовало забывать, на что он способен. Так, одного кардинала, бывшего в свое время его доверенным лицом, он велел на одиннадцать лет запереть в железную клетку.

Людовик укреплял управление, определял на должности не по происхождению, а по умению и не только этим ослаблял привыкшее к доходным местам дворянство. Он привлекал на свою сторону городских жителей, низшее дворянство и поднимавшуюся буржуазию. Всем им сулили выгоды единого государства. Здесь тоже действовала его максима: «Разделяй и властвуй!» Сила короны росла.

Однако врагов у Людовика оставалось немало. В 1465 году могущественные феодалы сплотились против него в Лигу общественного блага («Ligue du bien public»). Во главе этой дворянской коалиции стояли Карл Беррийский, брат Людовика, и Карл Смелый, в дальнейшем герцог Бургундии. Дело дошло до вооруженных столкновений. Сначала Людовик одержал несколько побед, но потом терпел одно за другим поражения. И все же путем интриг и благодаря взяткам ему удалось расколоть Лигу.

Следует сказать, что Людовик имел врагов не только во Франции. На внешнеполитической арене он тоже пережил ряд неудач, от которых он, впрочем, всегда быстро оправлялся. Его выносливость и способность использовать политические уловки давали ему превосходство над противниками. Искусно избегая крупных сражений, он тайной дипломатией настойчиво разлагал единство противников. Его заклятый враг, герцог Бургундский Карл Смелый, сын умершего тем временем Филиппа Доброго, тоже ощутил на себе коварство Людовика. Людовик помешал Карлу стать королем, послав письмо с соответствующим предостережением императору Священной Римской империи Фридриху III. Людовик написал, что Карл сразу станет претендовать на императорский венец Фридриха.

Когда Карл, которого с полным основанием называли Смелым, в 1477 году пал на поле сражения, Людовик не замедлил выдвинуть притязания на Бургундию. Он потребовал Бургундию в качестве лена для Франции и получил ее. Затем он овладел областями Прованс, Анжу и Мэн. Особенно коварной была та шахматная комбинация, которую он придумал, чтобы приобрести власть над Орлеанским домом. Он сосватал молодому герцогу свою дочь-калеку Жанну. Поскольку он знал, что брак окажется бездетным, то герцогство представлялось, ему гарантированным наследством. Но по иронии судьбы не корона унаследовала герцогство, а муж дочери Людовика, герцог Орлеанский, позднее унаследовал королевство. В 1498 году он — как Людовик XII Орлеанский — стал преемником сына Людовика Карла VIII на французском троне. Едва взойдя на трон, он развелся с Жанной.

В последние годы жизни Людовик XI становился все более странным. Он удалился в убогую крепость Плесси-ле-Тур и, чтобы продлить жизнь, окружил себя бесчисленными реликвиями. Его лейб-медик изрядно разбогател. Людовик давал огромные суммы на приобретение экзотических животных, покупал роскошную одежду и все меньше внимания уделял государственным делам. Его страх перед заговорами вырос беспредельно. Лишь пережив очередной тяжелый апоплексический удар, Людовик начал передавать власть сыну Карлу. Он вручил ему большую, объединенную Францию с существенно укрепившимся институтом королевской власти. Поэтому Людовик был значительным деятелем, проложившим путь как к созданию национального государства, так и к абсолютизму. Людовик усмирил не только знать, но и церковь. Церковные владения стали ленами, которые клир получал по милости короля.

В 1524 году появились довольно откровенные мемуары Филиппа де Коммина, умершего за тринадцать лет до этого. Они считаются первой автобиографией во французской литературе. Коммин рассказывает о своей жизни в качестве советника Карла Смелого и о своем последующем переходе к его заклятому врагу Людовику и его сыну Карлу VIII. Коммин подробно описывает политику и тайную дипломатию трех государственных мужей и таким образом создает раннее руководство для политических действий. Несколько лет спустя — тоже после смерти автора — появилось произведение итальянского коллеги Коммина, снискавшее несравненно большую известность. Называлось оно «Государь», а автором был Никколо Макиавелли.

«Каждый знает, каков ты с виду, немногим известно, каков ты на самом деле»[13]. Что за человек формулирует такие сентенции? Известно ли ему, как легко обмануть другого? Познал ли он на опыте, сколь просты уловки и хитрости, создающие видимый, а не правдивый образ? Макиавелли не мог не знать, что содержание книги очень часто ассоциируется с ее автором, и, вероятно, предполагал, что с ним получится так же. Ибо снова и снова возникали сравнения между шокирующими высказываниями в его произведении и характером Никколо. Упорно сохраняется образ циничного, бесцеремонного, властолюбивого человека.

Прижизненный портрет Макиавелли изображает бледного мужчину, облаченного в изысканное платье из добротной, дорогой ткани, скрывающей худое тело, и производит почти гнетущее впечатление. Когда портретируемый служил моделью художнику, то был еще молод. Темные, живые глаза передают пытливость ума и быструю сообразительность. Плотно сжатый рот с тонкими губами на узком лице кажется улыбающимся. Улыбка ли это лукавого человека власти? Или она только передает меланхолию человека, заглянувшего в бездну человеческого бытия? А поза? Слегка склоненная вперед голова с коротко подстриженными, лишь на затылке чуть более длинными волосами, нагнулась ли она для коварного нападения, или жест Макиавелли — это жест человека, который только что вздохнул с разочарованием («немногим известно, каков ты на самом деле»)?

Тот, кто знает, как обычно истолковывается самое известное произведение Макиавелли «Il Principe» («Государь»), с легкостью узнаёт в предложенном портрете циничного, далекого от всякой морали человека власти. Потому что в своей книге Макиавелли без обиняков излагает, каким образом владыка добивается власти и как он ее затем сохраняет. По-прежнему удивляет трезвый, аналитичный и ясный язык, каким Макиавелли описывает чудовищные порой методы, которые делают возможным успешное правление и, кажется, даже обусловливают его. Сомнений для него не существовало: тот, кто хочет быть успешным в политике, не должен пугаться лжи, измен и интриг. Временами не избежать даже убийства. Решающим фактором является только достижение политической цели. Максима «цель оправдывает средства» дословно в произведении Макиавелли не приводится. Но поскольку она красной нитью проходит через всю книгу «Государь» и в ней впервые в истории рассматривается, то ее, в общем и целом правомочно, связывают с Макиавелли и его знаменитым сочинением.

Был ли Макиавелли бесчувственным человеком власти? Когда в 1469 году он родился в семье мелкопоместного дворянина, служившего правоведом недалеко от Флоренции, путь его был предначертан. Как и другие мужчины в семье, он в 1498 году поступил на флорентийскую службу. Четырьмя годами ранее — в день, когда Макиавелли исполнилось двадцать пять лет, — могущественная семья Медичи, правившая городом как династия, была свергнута войсками французского короля Карла VIII. Во Второй республике Макиавелли благодаря своим способностям поднялся до важной должности. Обращали на себя внимание прежде всего его ораторский дар и талант аналитика. Он реформировал армию и часто ездил с дипломатическими миссиями.

В те дни Италия в политическом отношении напоминала лоскутный ковер. Многочисленные города-государства конкурировали между собой. Французские, габсбургско-испанские и папские стремления к власти приводили к тому, что страна беспрерывно наводнялась солдатами и наемниками, а по всей территории происходили битвы, опустошения и грабежи.

Но одновременно с политическими событиями того времени возник исключительный духовный климат. Был развеян дух Средневековья, искавший спасения только в потустороннем мире. Отныне люди открывали смысл жизни и в повседневности. Спустя много столетий после Античности особенные и неповторимые качества индивидуума снова приобрели ценность. Деятельная и любознательная точка зрения на мир проникла в живопись, поэзию, архитектуру и науки. Микеланджело изваял Давида, прославив культ тела. Тициан, Джорджоне и Андреа Мантенья создавали шедевры, пережившие века. Универсальный гений Леонардо да Винчи сказал новое слово не только в живописи, но и в анатомии, и в технике. Несколько позднее Джорджо Вазари в своих «Жизнеописаниях наиболее знаменитых живописцев, ваятелей и зодчих» нашел название, под которым эта эпоха и осталась в истории: Возрождение.

В этом духовном климате не заставило себя ждать то обстоятельство, что внезапно были по-новому поставлены вопросы общественной жизни. Взгляд на индивидуума не мешал обращать внимание и на общее самосознание, общее культурное наследие народа. Возникли первые мысли о нациях. Каким был наилучший путь для итальянского народа? Как должно строиться хорошее государство? Многие из итальянских городов-государств, часто создававшиеся как республики, оказались в руках тиранов либо могущественных семейных кланов. Зато во Франции, армии которой раз за разом вторгались в Италию, из увядающей феодальной системы вырос новый вариант правления: абсолютизм.

Политическая карьера Макиавелли внезапно оборвалась в 1512 году. После проигранного сражения при Прато Вторая республика рухнула. Ускоренная военная реформа, предпринятая Макиавелли, потерпела неудачу. Он составлял армию из военнообязанных граждан, вместо того чтобы, как было принято в те времена, нанимать за плату войско наемников. Медичи возвратили себе власть в городе. Макиавелли попал под подозрение в том, что он участвовал в заговоре против новых властителей. Его заключили в тюрьму и пытали. В конце концов он снова оказался на свободе, однако был выслан. Он удалился в маленькое сельское имение своей семьи, располагавшееся неподалеку от городских ворот, где поневоле посвятил себя сельской жизни, завел оживленную переписку и начал заниматься писательством. Наряду с историческими и государственно-философскими текстами он создавал стихи и даже драматические произведения. Известность получила его комедия «Мандрагора».

По одному из писем Макиавелли мы узнаем, как выглядели его будни. Сорокачетырехлетний мужчина, преждевременно удаленный от дел, вставал с первыми лучами солнца, после чего шел в небольшой лесок и присоединялся к лесорубам. Позднее, незадолго до полудня, он посвящал себя чтению Данте и Петрарки и наслаждался, как он это формулировал, их «любовными приключениями». Затем он наведывался на постоялый двор, где выспрашивал у проезжих самые последние новости. Обедал он дома, чтобы после этого снова отправиться на постоялый двор. Теперь он играл с хозяином, мясником и мельником в триктрак, карточную игру, во время которой они чаще всего вступали в запальчивые и шумные препирательства. Но, как говорит Макиавелли: «Мне требовалась такая вульгарная встряска, чтобы не заплесневеть сердцем». Позднее, вечером, он снимал с себя грязное и простое одеяние дня и надевал роскошное придворное платье, чтобы «подходящим образом облаченным» пройти в кабинет и работать. В подобном же письме Макиавелли заговорил о «маленьком произведении», которое называлось «Государь»: «Если к вам в руки когда-нибудь попадет одна из моих причуд, она не может не прийтись вам по вкусу».

Макиавелли желал единства своей раздробленной родины. Трактат «Государь» был его видением того, как можно добиться этого единства при надежном государственном устройстве. Единство должно быть достигнуто благодаря «сильному человеку», и «Государь» должен был стать для него руководством к действию. Во время своих поездок Макиавелли познакомился с властолюбивым Чезаре Борджиа (1475–1507), который произвел на него сильное впечатление. Девизом Борджиа было: «Aut Caesar aut nihil» (букв. «Или цезарь, или ничто»). Стал ли Борджиа прототипом для «Государя»? Если сравнить представление Макиавелли о способах достижения власти и ее удержания, то фактические действия Борджиа кажутся достойным примером своего времени. С помощью своей наемнической армии Борджиа удавалось периодически брать под контроль большие части Италии и свергать или отстранять от власти как владык Папской области, так и многочисленных провинциальных князей Он. похоже, мог бы подчинить себе всю Италию Ни жестокость, ни насилие не пугали его. Как властитель захваченных им местностей, Борджиа был не только тираном, но и убивал многочисленных противников — и с помощью других, и собственноручно. Это напоминает совет Макиавелли в «Государе». Властитель-де должен проявлять мягкость, однако в случае сомнения ему не следует бояться жестокости и насилия.

«Государь», несомненно, должен был стать рекомендательным письмом и для самого Макиавелли, так как он стремился снова поступить на государственную службу во Флоренции. Неслучайно он посвятил произведение могущественному Лоренцо де Медичи, который мог бы вернуть его из изгнания. Таким образом, «Государь» стал и просьбой о предоставлении места политического советника. Однако Макиавелли до конца жизни так и остался вне политической сцены. Хотя ему, правда, заказали составить историю города Флоренция.

«Государь» был опубликован только в 1532 году, через пять лет после смерти Макиавелли. Мысль о том, что цель оправдывает средства, а значит, во благо страны государь может и должен совершать преступления, быстро принесла произведению и его автору дурную славу. Причина заключалась и в том, что целью Макиавелли было не внедрение веры, а упорядоченное государство. Для Макиавелли было важно не то, каким должен быть человек согласно религиозной этике, а то, каков он на самом деле. Совет Макиавелли использовать насилие как средство для достижения цели давался желающему создать стабильное государство в нестабильное время. Однако даже не гнушающийся насилия властитель, мерещившийся Макиавелли, должен был уважать собственность своих подданных.

К Макиавелли часто прислушиваются, когда где-нибудь в мире раздаются призывы к сильному и надежному государству. Но в конечном счете дело всегда сводится к вопросу: если цель оправдывает средства, что же тогда оправдывает цель? Если злом бороться со злом, то в какой точке можно рассчитывать вернуться к морали? Макиавелли полагал, что в своих поступках можно и даже должно отказаться от всякой морали, чтобы возвысить цель над средствами.

Насколько безотрадно воспринимает жизнь человек, действующий без морали? Что ответил бы Макиавелли, если бы во время карточной игры на постоялом дворе к нему подошли за разъяснениями? «Никколо, — обратились бы к нему, — ты борешься злом со злом. Но не надо ли везде, где только возможно, побеждать зло добром?»

Макиавелли оторвал бы свой взгляд от карт и, задумчиво глядя в окно, произнес: «Попробуйте, но боюсь, без доли несправедливости все же не обойтись». А спустя мгновение, вероятно, добавил бы: «К сожалению».

Об отказе от собственных убеждений не могло быть и речи. На рейхстаге в Вормсе Лютер ни на секунду не допускал такой возможности. Хотя ничего иного представители церкви и молодой император Карл V в тот вечер 18 апреля 1521 года от мятежного церковного деятеля не ждали. Его пригласили явиться в четыре часа пополудни. Теперь он должен был дать объяснения. Лицо Лютера было бледным, у него был измученный вид. Он едва отошел от болезни, позади осталась изматывающая двухнедельная поездка, и за две ночи, прошедшие после прибытия в Вормс, ему удалось лишь немного поспать. Несколько робея перед высоким собранием и предчувствуя значение и важность ожидавшейся от него речи, он вступил в зал заседаний. Собравшись с духом, он решительным шагом прокладывал себе дорогу через плотно стоящую группу высокопоставленных лиц, некоторые из которых пришли сюда еще в ранние утренние часы.

Живой интерес присутствующих был вызван не только жаждой сенсации. Среди собравшихся князей некоторые ожидали предстоящего события с особым нетерпением. Предвидели, что прежнее всевластие и единство церкви и короны будет поколеблено самим фактом вызова Лютера в высшее собрание империи — независимо от того, чем закончится слушание.

Лютер остановился в центре зала, в окружении князей. На фоне преимущественно роскошно одетых аристократов, иерархов церкви и имперских рыцарей он выделялся в собрании не только своей простой, темной монашеской рясой. Чтобы довершить образ скромного и благочестивого монаха, Лютер два дня назад велел в темных и густых вьющихся волосах выстричь себе тонзуру. Теперь его голову украшало лишь узкое окружье волос, и всем своим видом Лютер совершенно не производил впечатления еретика, которого церковь хотела предать анафеме. Он решительно стоял среди гула голосов, в разогретом и затхлом воздухе и вместе со всеми остальными ждал молодого монарха. Наконец с опознанием в два часа Карла V пронесли на трон через толпу. Завершение многолетнего спора, казалось, было близко.

Дискуссия Лютера с церковью и короной началась 31 октября 1517 года. В тот день он опубликовал 95 тезисов, в которых выразил протест против церковной практики покаяния, особенно против продажи индульгенций.

По Германии тогда из края в край бродили католические монахи. Они продавали верующим индульгенционные листки и обещали, что купившие их смогут избежать кары за грехи. Доходы от торговли шли папе Льву X, который оплачивал ими, кроме прочего, и строительство собора Святого Петра. На границе Саксонии и Тюрингии разъезжал особенно усердный продавец индульгенций — доминиканский монах Тецель, девиз которого «монета в ящик загремит, душа на небо возлетит» приобрел широкую известность. В небольшом монастыре в тюрингском Виттенберге священник Мартин Лютер решил бороться с последствиями торговли индульгенциями. Он был убежден, что спасение души не может быть куплено, как то обещал Тецель, и покаятельное раскаяние не должно отступать на задний план. Благодаря новой технике книгопечатания тезисы Лютера против продажи индульгенций с быстротой молнии распространились по всей Германии. Поскольку в народе и у большой части дворянства недовольство секуляризацией церкви за десятки лет переросло в отвращение, Лютер быстро встретил широкое одобрение. Многим князьям критика Лютера оказалась на руку, потому что они не желали больше смотреть, как деньги их подданных утекают в папскую кассу. Кроме того, Лютер представлялся им хорошим инструментом для того, чтобы с его помощью постепенно освобождаться от влиятельной коалиции имперских верхов и церкви.

Таким образом, он становился опасным для правящих властей. В 1518 году папа Лев X приказал ему явиться в Рим. Однако Лютер нашел защиту в лице своего могущественного суверена. Саксонскому курфюрсту Фридриху Мудрому искусной тактикой удалось добиться того, чтобы Лютер не поехал в Рим, а выступил на Аугсбургском рейхстаге. Там он поспорил с папским посланником Каэтаном, не согласился отказаться от своих тезисов и, в конце концов, вынужден был бежать. На следующий год в Лейпциге дело дошло до известной дискуссии с папским легатом Иоганном Экком, в ходе которой Лютер так увлекся, что подверг сомнению авторитет папы и церкви. Теперь он окончательно стоял вне католических догм. Папа Лев X пригрозил Лютеру отлучением от церкви, однако тот остался непреклонным, пропустил срок опровержения и 10 декабря 1520 года сжег в Виттенберге множество папских булл, в том числе и буллу с угрозой его отлучения.

Между тем немецким императором был избран Карл V Габсбург, который виделся гарантом единства веры и церкви. Однако Карл, которому только исполнился двадцать один год, не обладал властью своих предшественников. Чтобы вообще быть избранным императором, он должен был подписать так называемую избирательную капитуляцию, соглашение с церковью и князьями, которое среди прочего предписывало, что граждане империи должны быть выслушаны до изгнания. Если бы молодой император не стал с этим считаться и после отлучения Лютера от церкви, не выслушав, изгнал бы его из империи, тем самым сделав его бесправным и вне закона, это грозило бы серьезными политическими последствиями. Заступники Лютера стояли уже наготове. Фридрих Мудрый настойчиво требовал, чтобы его протеже выслушали. Многие князья, которые надеялись урезать объединенную власть императора и церкви, согласились с ним. Голоса церкви, напротив, убеждали императора Карла провести над Лютером короткий процесс без долгих разбирательств. Некоторые из советников Карла опять же рекомендовали воспользоваться случаем и сыграть роль арбитра в споре между Лютером и церковью, тем самым продемонстрировав папе свою власть. Ведь тому еще предстояло официально короновать Карла. И Карл решился дать гарантию безопасного проезда мятежного монаха на рейхстаг в Вормсе.

Друзья Лютера были настроены скептически. Столетием раньше император Священной Римской империи Сигизмунд уже обещал церковному критику Яну Гусу свободный проезд на собор в Констанце. Однако, не пожелав отказаться от своего учения, Гус сгорел на костре. И все-таки Лютер хотел прибыть на рейхстаг и выступить перед императором, князьями и церковными деятелями. Ибо вызов подтверждал значимость дела. Таким образом, второго апреля он с двумя провожатыми на маленькой, запряженной тремя лошадьми коляске пустился в трудную и дальнюю поездку из Виттенберга в Вормс. Постепенно она превращалась в триумфальное шествие. В Эрфурте Лютер был встречен с большим воодушевлением, его настоятельно просили, прочитать проповедь. Императорские провожатые разрешили, несмотря на то что Лютер был признан еретиком и не имел права проповедовать. Он проповедовал также в Готе и Айзенахе. Шестнадцатого апреля, ближе к полудню, Лютер прибыл в Вормс под звуки фанфар. Его приветствовала большая толпа. Всю ночь граждане, священники, рыцари и дворяне навещали его в доме, где он остановился, не давая ему возможности достаточно отдохнуть после трудного путешествия.

На следующий день, семнадцатого апреля, после полудня Лютера проводили ко двору епископа. Там ему сначала пришлось прождать два часа, потом ему проложили дорогу в низкое помещение, где собрался рейхстаг. На столе была разложена подборка его сочинений. Его спросили, им ли написаны все эти книги и хочет ли он отречься от выраженных в них мнений. По желанию Лютера был зачитан список заглавий, после чего он подтвердил свое авторство. Но что касается вопроса об отречении, то он попросил дать ему время на размышление до следующего дня, потому что хотел бы остаться верным слову Божьему и собственной душе. Его желание было удовлетворено.

Просьба Лютера удивила, даже озадачила некоторых. Неужели он все-таки отречется? Однако Лютер, похоже, просто решил прибегнуть к небольшой театральной уловке. Ночью он работал над своей оправдательной речью. Сверял библейские цитаты, просматривал собственные сочинения и записывал послания о преданности и обращения.

Об отречении, отказе от собственных убеждений не могло быть и речи. Свою речь Лютер начал с просьбы выслушать его благосклонно и судить снисходительно, если он ненароком обратится к кому-нибудь из присутствующих в не подобающей социальному статусу форме. Он защищал свои сочинения, сначала на немецком языке, а потом по просьбе собравшихся повторил свои слова на латыни. Когда он закончил, председатель собрания заявил, что Лютер говорил не о сути дела. Он-де должен ясно и недвусмысленно объяснить, отрекается он или нет. Теперь Лютер ответил на латинском языке (дословный немецкий текст варьируется в зависимости от перевода): «Поскольку ваше величество и господа жаждут простого ответа, то я дам такой, проще которого быть не может: если я не преодолел ваши сомнения свидетельствами сочинения и доводами ясного разума — ибо ни папе, ни самим соборам я не верю, так как установлено, что они часто ошибались и противоречили сами себе, — то я преодолел их приведенными мною цитатами из Священного Писания, а моя совесть заключена в слове Божьем. Поэтому я не могу и не хочу отрекаться, ибо делать что-либо против совести тягостно, сомнительно и нечестно. И уже по-немецки добавил: „Боже, помоги мне, аминь!“»

Знаменитую фразу «на том стою и не могу иначе» Лютер не произносил. Она была приписана ему лишь спустя десять лет после его смерти и, согласно рассказам, предшествовала словам «Боже, помоги мне, аминь!». Невозможность документально подтвердить эту цитату является лишь одним из многих примеров того, как именно в отношении Лютера смешиваются история и легенда. Оспариваются также и другие известные события из жизни Лютера. Так, не известно, действительно ли произошло запоминающееся прибивание к воротам церкви в Виттенберге девяноста пяти тезисов. Предположительно Лютер только послал тезисы. Точно так же к области легенд относится предание о том, как Лютер запустил чернильницей в черта. Тем не менее знаменитая цитата «на том стою и не могу иначе» содержит суть оправдания Лютера на Вормсском рейхстаге. Словно этот слоган для него придумало некое рекламное агентство. Поскольку Лютер всегда выступал за наглядность и выразительность («Говори громче! Выступай уверенно! Не затягивай свою речь!»), он, вероятно, ничего не имел бы против того, чтобы эти слова вложили в его уста задним числом.

Но почему слова «на том стою и не могу иначе» продолжают оказывать такое сильное воздействие? Почему же цитата стала настолько популярной? Потому что она свидетельствует о позиции человека, который чувствует свои обязательства. Прежде всего перед самим собой. В вопросах познания Лютер компромиссов не допускал. И ничего иного слова «на том стою и не могу иначе» не выражают. Ставя отношение отдельного верующего к Богу выше всех догм и земных инстанций, Лютер обозначает также начало освобождения разума от веры.

Что же произошло потом? Покинув собрание и прибыв в дом, где он остановился, Лютер облегченно воскликнул: «Я прорвался, прорвался!» Однако дело на этом не кончилось. На следующий день император сообщил важнейшим немецким князьям свое «вормсское кредо». Составленное на французском языке, оно является старейшим из сохранившихся волеизъявлений Карла V. В нем он требует защищать истинную веру и не терпеть таких еретиков, как Лютер. Представители церкви были довольны, однако раздались и первые призывы в защиту Лютера. Многие князья, прежде всего Фридрих Мудрый, сохранили внешнюю сдержанность по отношению к императорскому решению. Была созвана комиссия из церковных представителей и князей. Она должна была разобрать представленные Лютером доказательства. Двадцать четвертого апреля Лютера снова вызвали, приведенные им доказательства признаны не были, и Лютер опять не отрекся и отверг компромисс, предлагавший прощение в обмен на молчание. Наконец Карл велел огласить, что Лютер еще двадцать один день может беспрепятственно перемещаться по Германии. И тот на следующий день пустился в обратный путь. Однако до этого Фридрих Мудрый поделился с ним своим замыслом, позволявшим избежать церковных и императорских преследований благодаря мнимому похищению Лютера во время поездки.

Восьмого мая большинство участников рейхстага покинуло Вормс. Однако император по-прежнему оставался в городе. Теперь он принял постановление об изгнании Лютера, который объявлялся на территории империи вне закона. Каждый, кто встретит Лютера, мог и должен был его убить. Уезжая, Карл был уверен, что немецкие дела им урегулированы. Вопрос с Лютером должен был разрешиться в самом скором времени. Сам же Лютер, как объявил Фридрих Мудрый, был «похищен» четвертого мая у замка Альтенштайн. И вечером того же дня прибыл в Вартбург. Там, скрываясь под именем «юнкер Йорг», он в течение следующих лет переводил Библию на немецкий и тем самым внес решающий вклад в развитие литературного немецкого языка.

Однако эти события стали лишь предвестниками тех значительных перемен, которым было суждено произойти в ближайшие десятилетия. Ибо Лютер непреднамеренно — лишь благодаря своей стойкости — вызвал к жизни Реформацию, которая по праву считается одной из важнейших переломных эпох в мировой истории.

Ни одного человеку не доставалось столько владений и власти, как Карлу V. Нести эту тяжелую ношу стало большой и мучительной задачей его жизни.

Своей империей Карл был обязан расчетливой стратегии бракосочетаний своего властолюбивого рода. Габсбурги заключали преимущественно только те браки, которые приносили семье новые земли и дополнительные титулы. Поскольку Карл наследовал многочисленным королям и королевам — он был сыном короля Кастилии Филиппа I Красивого, — он постепенно стал владыкой не только Испании, Нидерландов, Фландрии, Австрии, Богемии и обширной части Италии, но и областей того Нового Света, которые в 1492 году открыл некий Христофор Колумб.

«В моей империи никогда не заходит солнце», — якобы говорил Карл, и эти слова до сих пор связывают с его именем. Историческими документами высказывание не подтверждается. Но никакой другой фразой нельзя лучше описать счастье и проклятие жизни Карла. На бумаге он действительно был самым могущественным человеком тогдашнего мира, однако в действительности положение выглядело иначе. Управлять империей, в которой никогда не заходит солнце, означает владеть империей, которая никогда не спит, в которой всегда что-нибудь да происходит. Карл был честолюбив, о чем свидетельствует его девиз «Plus ultra» («Всегда вперед»), и воспитывали его как властителя. Кто знает, что нашептывали мальчику? Что он избранный, что он соберет воедино все христианское человечество? Его великий канцлер Меркурино де Гаттинара четко сформулировал претензию Карла на господство: «Поскольку Бог оказал вам беспредельную милость, возвысив вас над всеми христианскими королями и князьями к власти, которой до сих пор обладал только Карл Великий, то вы находитесь на пути к всемирной монархии, к собиранию христианского мира под десницу одного пастыря». Именно это честолюбивое стремление объединить всех людей в единой христианской церкви и определило политику Карла, став главной целью его жизни.

После смерти дедушки Карла, Максимилиана I, в 1519 году его должны были избрать новым немецким королем и императором Священной Римской империи. Право на это немецкие князья получили более ста пятидесяти лет назад, подписав Золотую буллу. У Карла были конкуренты, ибо против него выступил французский король Франциск I. Весьма уверенный в своей победе, он послал своему девятнадцатилетнему сопернику лишь короткую фразу: «Сир, мы добиваемся одной и той же дамы».

Но аутсайдер Карл выиграл, поскольку немецкие князья надеялись, что молодой человек ввиду необъятности его мировых владений будет мало заботиться о немецких делах, и потому что могущественный аугсбургский купец Якоб Фуггер дал князьям внушительные взятки. Так называемой избирательной капитуляцией — соглашением, в котором он делал князьям значительные уступки, — Карл гарантировал себе избрание, но вместе с тем сильно ограничивал свою власть в Германии. Однако именно там церковь, некогда могущественная союзница Карла, вызывала растущее негодование не только среди своей паствы, но и среди князей. Наконец, церковь столкнулась с невообразимыми трудностями, когда появился монах Мартин Лютер, потребовавший пересмотра господствовавших взглядов. В 1521 году на рейхстаге в Вормсе Карл и Лютер столкнулись и не нашли взаимопонимания. Карл избрал жесткую линию и подверг Лютера опале. Однако этим он не смог предотвратить Реформацию и раскол Римско-католической церкви. Каким увидел Лютер молодого императора в Вормсе? «Он сидел как невинный ягненок среди свиней и собак», — цитирует его историк Александр Демандт.

Характер Карла описывается как твердый, строгий, злопамятный и упрямый. На портрете его мы видим стройного мужчину с уверенным взглядом, однако глаза передают также напряжение и груз ответственности. Окладистая прямоугольная борода обрамляет и без того выразительный подбородок с выступающей вперед нижней челюстью — особенность семьи Габсбургов. Карл не был красавцем, даже если на портретах, в основном кисти его придворного художника Тициана, он и выглядит достаточно сносно. Карл очень страдал из-за отвисающей челюсти, которая даже оттягивала нижнюю губу, так что ему приходилось делать усилие, чтобы держать рот закрытым.

В те дни Карл не заметил исходившей от Лютера угрозы. У него были более насущные заботы, и они, видимо, отвлекли его от необходимости строить планы на будущее. Ему пришлось выдержать четыре династических войны против своего соперника Франциска I. Кроме того, в 1529 году он был вынужден противостоять туркам, дошедшим до стен Вены. Он сумел остановить их, но не победить. От одного очага конфликтов Карл бросался к другому и переносил происходящее стоически. К тому времени, когда у Карла наконец дошли руки до раскола церкви в Германии, из легкого дуновения протеста уже выросла неодолимая буря.

В 1521 году — вскоре после того, как стал императором, — Карл передал власть над австрийскими наследными владениями своему младшему брату Фердинанду. А в конце 1526 года тому в результате брака отошла в наследство и венгерская корона. Фердинанд, так же как и его брат, отстаивал интересы римской церкви, на что Лютер отреагировал словами: «Лучше б ты утонул при крещении!» Поскольку турки грозили империи извне, ни Карл, ни Фердинанд не могли позволить себе религиозные перебранки. Так что в 1526 году Карл в решении Шпайерского рейхстага проявил к приверженцам Лютера далеко идущую терпимость и предоставил каждому суверену право решать, какую религию исповедуют его граждане. Кое-где властители воспользовались благоприятным случаем, перешли в другую веру и конфисковали церковное имущество, как, например, в Гессене и в Пруссии. Однако через три года на втором рейхстаге в Шпейере Карл пошел на попятную. Теперь князья должны были снова препятствовать всякой поддержке и распространению идей Лютера. Лютеранские князья возмутились и составили ноту протеста, «протестацию» — ту бумагу, из-за которой их и стали именовать протестантами, в том числе и в актах католической церкви.

Конституция империи находилась в опасности. Прежде практикуемый при голосованиях принцип подчинения меньшинства большинству постепенно утрачивал актуальность. Наконец Карл, торжественно коронованный папой в итальянской Болонье в 1530 году, вернувшись почти через десять лет отсутствия, отправился для прояснения религиозных раздоров в Аугсбург и созвал там рейхстаг. В то время Карл чувствовал себя победителем. Турки отступили от Вены, границы были в значительной мере умиротворены. Как всегда, когда дела у Карла налаживались, у него прорывалось высокомерие.

В Аугсбурге протестантские князья встретили его Confessio Augustana, «Аугсбургским вероисповеданием». Их позиция осталась неизменной. Составителем произведения был гуманист и теолог Филипп Меланхтон, популярный протестантский проповедник и близкий друг Лютера, с которым он тесно сотрудничал при составлении «Вероисповедания». Единства опять достичь не удалось. Карл, мнивший себя чрезвычайно могущественным императором, был рассержен и снова держался жесткой линии Вормсского эдикта 1521 года. На следующий год протестантские князья сплотились в так называемый Шмалькальденский союз и объявили, что в случае необходимости будут защищать свою веру с оружием в руках. Однако до войны дело не дошло. Пока! Потому что Карл и его внутренние противники столкнулись с новой угрозой на границах империи. Султан Сулейман I, по прозванию Великолепный, в 1532 году продвигался к Вене с турецкой армией в двести пятьдесят тысяч человек. Христианский мир был в страхе и ужасе. Лютер написал хорал «Твердыня наша — наш Господь». А Карл теперь нуждался в любой поддержке, даже поддержке протестантов. Нюрнбергским религиозным миром от 23 июля 1532 года он предоставил им свободу отправления религиозного обряда, и они вместе с католиками двинулись против Сулеймана, который не решился на открытое сражение и отступил.

Успокоился ли Карл после этого? Нет. Он боролся с пиратами в Средиземном море, а затем с французским королем Франциском I. Лишь после заключенного в Крепи мира он в 1544 году снова обеспечил себе тылы. Когда же в феврале 1546 года скончался Лютер, то казалось, для Карла наступил благоприятный момент разрешить все немецкие проблемы. Карл искал решения силой оружия и выступил в поход против Шмалькальденского союза князей. 24 апреля 1547 года в битве при Мюльберге в Саксонии он одержал победу в так называемой Шмалькальденской войне. В 1548 году на аугсбургском «рейхстаге в доспехах» — который называется так, потому что облаченные в доспехи войска Карла были готовы к следующей схватке, — Карл попытался окончательно установить свои представления о единой католической религии. И хотя «Аугсбургский интерим» был со скрежетом зубовным принят там, где Карл силой оружия навязал свою волю, во многих частях империи он так и не возымел действия. Тем более что теперь и среди католических князей росло сопротивление власти Карла. А тот по причине завышенного самомнения опять совершил в час своей победы ряд фатальных политических ошибок: он не только попытался осуществить свои притязания на абсолютную власть, но и совершенно по собственному произволу урегулировать порядок наследования императорского трона, пожелав отдать предпочтение своему сыну Филиппу в ущерб законному наследнику Фердинанду. Таким образом, он сделал себя противником не только большинства — в том числе и католических — князей, но и своего брата.

В 1552 году княжеский союз преподнес ничего не подозревавшему Карлу сюрприз. Мятежные войска под предводительством Морица Саксонского, который, хотя и был протестантом, из жажды власти находился в Шмалькальденской войне на стороне Карла, вступили в Тироль для соблюдения «германских вольностей». Там находился больной и страдающий от подагры Карл, оказавшийся абсолютно беззащитным. Ему пришлось бежать. В 1555 году на рейхстаге в Аугсбурге договорились о так называемом Аугсбургском религиозном мире. Единство религии в империи распалось окончательно, протестантизм утвердился. Карл давно смирился и понурил голову. Годом позднее он сложил с себя императорскую корону и передал ее брату Фердинанду. Сам Карл удалился в испанское поместье, которое в свое время распорядился построить рядом с иеронимитским монастырем Юсте. Там он через два года и умер.

После его смерти Фердинанд и сын Карла Филипп разделили империю. Из одной части империи получилась Австро-Венгрия, из другой — Испанская империя.

Карлу так и не удалось создать великую католическую империю под своим началом. И он не добился ни изгнания «неверных» объединенным западноевропейским христианством, ни единства самого христианского мира. «Империя, в которой никогда не заходит солнце» начала распадаться. Она была слишком большой и слишком многообразной для человека, который знал лишь максималистский подход и который все же в конце сказал: «Я всегда сознавал свою неумелость; но сегодня я чувствую себя совершенно ненужным, и эта моя жизнь, которую Господь наполнил столькими печалями, больше подходит для покаяния в грехах, чем для жизни».

Самому Карлу незакатное солнце его империи светило очень редко.

Кем был Фрэнсис Бэкон? Был ли он незаконнорожденным сыном английской королевы? Бытует мнение, что он был плодом любовного романа королевы Елизаветы I с будущим графом Лестерским и семье Бэконов его отдали лишь на попечение. Во всяком случае, он еще ребенком имел доступ к королеве, и одна подпись на написанном при его жизни портрете, похоже, свидетельствует в пользу этой гипотезы.

Был ли он ученым, или продажным политическим карьеристом, или величайшим английским поэтом? В середине девятнадцатого столетия появилось предположение, что Уильям Шекспир — псевдоним Фрэнсиса Бэкона. Предположение, пикантным образом распространяемое представительницей рода Бэконов, приобрело многочисленных приверженцев, среди которых был и Отто фон Бисмарк. Авантюрный тезис кажется убедительным прежде всего потому, что Бэкон — великолепный стилист, был хорошо знаком с традициями придворных кругов и обладал богатой эрудицией. Кем же на самом деле был тот провинциальный актер, о жизни которого мы почти ничего не знаем? И откуда этот человек низкого социального статуса мог обзавестись такими широкими познаниями?

С большой долей вероятности правдой является то, что Фрэнсис Бэкон не был ни незаконнорожденным сыном Елизаветы, ни автором великолепных произведений, опубликованных под именем Шекспира.

Сам факт существования этих предположений говорит не столько о человеческой склонности верить всякому вздору, сколько о характере пестрой, порождающей тайны и мифы эпохи, в которую довелось жить Бэкону. Твердо установлено одно: человек, считающийся автором фразы «знание — сила», с молодых лет посвятил свою жизнь науке. Однако у Провидения были на него другие планы.

Судьба Англии уже три года находилась в руках молодой королевы Елизаветы I (1533–1603), когда у обладателя высшей юридической должности государства, хранителя большой печати сэра Николаса Бэкона и его жены леди Анны родился второй сын. Они нарекли его Фрэнсисом. Он унаследовал от отца страсть к политике, а от матери строгое протестантство. Королева Елизавета называла мальчика, который проводил при ее дворе много времени, своим «юным хранителем большой печати», и родители в самом деле желали, чтобы Фрэнсис стал юристом и политиком. В двенадцать лет он начал изучать в кембриджском Тринити-колледже основные каноны семи свободных искусств — грамматики, риторики, диалектики, арифметики, геометрии, музыки и астрономии. У Бэкона быстро обнаружилась склонность к научным занятиям. Однако он отторгал образ мыслей царящего во всех науках схоластического метода. Позднее в своем труде «Новый Органон» он написал, что схоластическое обучение поставлено таким образом, «что мысли за пределами привычного в голову не приходят». Того, кто решится думать в другой манере, констатировал он, «будут презирать как бунтаря, как одержимого всякой новизной».

Когда Бэкону было всего восемнадцать лет, умер его отец. И ему важно было занять высокое положение, чтобы обрести финансовую независимость. Он изучает право в Лондоне и в 1584 году — согласно другим источникам в 1581 — благодаря связям своего дяди, казначея-канцлера лорда Бергли, получает место в парламенте. Хотя впоследствии Бергли оказался не очень удачным ходатаем. Для Елизаветы, которой уже непосредственно после ее вступления на престол в 1558 году удалось окончательно укрепить протестантскую церковь в Англии, Бэкон составил несколько экспертных заключений по вопросам религии. Так как к тому времени Елизавета видела угрозу своему правлению не только в притязаниях на трон шотландской королевы, католички Марии Стюарт, но и в растущих требованиях пуритан, которые отказались от концепции государственной церкви и исповедовали куда более радикальное протестантство, чем протестанство Елизаветы.

Потом Бэкон познакомился с молодым графом Эссексом. Бэкону шел тридцать второй год, Эссекс был на шесть лет младше. Однако Эссекс был образован и опытен. Несмотря на свою молодость, он уже пользовался значительным влиянием при дворе, где Бэкон по-прежнему с переменным успехом пытался обратить на себя внимание памятными записками и театральными пьесами. В конце концов Бэкон привлек-таки к себе внимание короны, но по совершенно иному поводу. В 1593 году Елизавета решила снова и ощутимо повысить налоги. Ей требовались деньги для содержания военных. Пять лет назад у берегов королевства была уничтожена испанская армада. Вследствие этого Англия утвердилась не только экономически и в своем стремлении доминировать на море, но, кроме того, могла продолжать играть свою роль защитницы французских и голландских протестантов. Елизавета хотела вооружиться на случай новых, угрожающих вспыхнуть в любое время военных распрей. Бэкон выступил в парламенте против ее планов и впал в немилость. Контакт с двором у него сохранялся лишь через Эссекса. Теперь в свою пеструю, как мозаика, биографию Бэкон добавляет новую строку: он начинает работать кем-то вроде агента ведомства по охране конституции. Вместе со своим братом Энтони он строил агентурные сети, расшифровывал тайные послания и вел наблюдения за действиями Католической лиги. На то время выпадают также его первые литературные успехи. Написанные им религиозные сочинения и эссе имели большой резонанс. В 1601 году друг Бэкона Эссекс попытался с несколькими сотнями вооруженных людей захватить дворец Елизаветы. Дело дошло до процесса по обвинению Эссекса в государственной измене. И, как нарочно, против него должен был выступать Бэкон. Эссекс изобличал Бэкона, а Бэкон после этого — Эссекса. Подковерная игра закончилась в конечном счете казнью Эссекса. До сегодняшнего дня спорят о роли Бэкона в данном процессе. Был ли он оппортунистом? Предателем? Или просто защищался?

В 1603 году умерла Елизавета. Джеймс, сын Марии Стюарт, стал новым королем Яковом I. Хотя Бэкон не ждал от нового правителя ничего хорошего, ему вскоре удалось сделать блестящую политическую карьеру. В 1607 году он получил должности генерального атторнея (королевского юриста) и лорда-хранителя Большой печати. Король возвел Бэкона в рыцарское достоинство, а в 1618 году назначил лорд-канцлером и тем самым главным после себя должностным лицом. Однако в 1621 году Бэкон был внезапно обвинен в коррупции. Его карьера резко оборвалась, он ненадолго попал в Тауэр и потерял все свои должности и звания.

Был ли Бэкон продажен? По сегодняшним меркам — да. Однако в его время принятие денежных подарков представлялось делом обычным, а иногда было важной составной частью дохода должностных лиц. Но в борьбе за власть между королем и парламентом Бэкон попал между молотом и наковальней и стал жертвой этой ситуации.

Несмотря на то что Яков быстро отпустил своего бывшего лорд-канцлера из Тауэра, на политической карьере Бэкона был поставлен крест. Он удалился в свое загородное имение и посвятил себя литературной деятельности. Он продолжал писать эссе, а также приступил к осуществлению мечты своей жизни — всеохватному обновлению науки. «Знание — сила», — лаконично резюмировал Бэкон свой замысел. Ибо по его воле знание, и прежде всего сама наука, должно содействовать человеку во власти. Однако фраза эта неоднозначна, как неоднозначен был и сам Бэкон. Сама фраза «знание — сила» в сочинениях Бэкона нигде не встречается. В «Meditationes sacrae», ранней работе Бэкона 1597 года, можно прочитать такие слова: «Nam et ipsa scientia potestas est», что в переводе с латинского значит: «Ибо сама наука — могущество». Примечательно здесь, что Бэкон говорит о науке — не о знании. Во втором издании, вышедшем на английском языке, это место звучит так: «For knowledge itself is power», то есть: «Ибо само знание является силой». Наконец, в появившемся в 1620 году труде Бэкона «Новый органон» мы находим фразу «человеческое знание и человеческая сила сходятся воедино».

Слова «знание — сила» точно описывают представление Бэкона об обновленной науке. Разумеется, значение этой фразы иное, нежели то, которое мы чаще всего приписываем ей в повседневности. Потому что знание обычно интерпретируется как знание, которое является средством, чтобы превзойти конкурента и подчинить противника. Бэкон имел в виду нечто другое. Наука, по его мнению, до сих пор стремилась только к познанию. Античные натурфилософы и их наследники схоласты терялись в подробностях и слишком много посвящали себя наблюдению, вместо того чтобы активно экспериментировать и вмешиваться в природные процессы. В будущем наука согласно Бэкону должна заниматься исследованиями и через эксперименты ставить во главу угла получение знаний. Более того, целью науки является не только познание. Прежде всего она должна развиваться во благо человечества. Бэкон считал, что наука и практика взаимодействуют в повседневности, и в этом был схож с жившим почти двумя тысячелетиями ранее Архимедом. Бэкон приводил примеры того, как благодаря пониманию законов природы происходят значительные изобретения, среди которых он называл книгопечатание, порох и компас — они определили дальнейший ход истории и развитие человеческого общества. Благодаря книгопечатанию знания стали распространяться гораздо быстрее и шире. Порох изменил характер войны — рыцарство отмирало, и феодальное общество начало распадаться. Компас сделал возможной навигацию в мировом океане, и географические открытия изменили Европу.

Предпосылкой возникновения новой науки для Бэкона было освобождение от ошибок, так называемых идолов. Согласно Бэкону лишь непредвзятый взгляд ведет к познанию, а источником познания может быть только опыт. Поэтому некоторые видят в Бэконе предтечу Просвещения. Знаменитый французский энциклопедист Д'Аламбер даже называл его первым философом Просвещения.

Бэкон, считавший, что целью науки является освоение природы во благо человечества, оказывается одним из первых представителей современного понятия науки и отцом экспериментального естествознания.

На первый взгляд может показаться удивительным, что вопросы о том, плоская Земля или круглая, находится ли она в центре Вселенной или вращается вокруг Солнца, испортили в XVI и XVII веках так много крови. Но они касались фундаментальных основ мировоззрения, религии и науки. И тогда понятно, что дело это было нешуточное.

В 139 году н. э. в Александрии астроном и географ Клавдий Птолемей создал свой главный многотомный научный труд. Позднее сочинение попало в Европу под арабским заглавием «Альмагест». В нем Птолемей описывает, как он понимал Землю и ее место во Вселенной. Эта птолемеева система мира и стала через столетия после его смерти причиной конфликта.

Птолемей считал, что Земля находится в центре Мироздания, а все остальные планеты, включая Солнце, вращаются вокруг нее. Схоластическая система образования в монастырях, соборных школах и позднее в средневековых университетах переняла, как и церковь в Риме, эту точку зрения. Поскольку церковь и схоластика охотно соблазнились тем, что найденное однажды решение является неопровержимым. то птолемеева система мира стала общепризнанной «истиной».

Первые трудности возникли, когда выяснилось, что Земля — не диск, а шар. С этим церковь и схоластика еще как-то могли смириться. Вспомнили о древних греках, у которых тоже были подобные теории. От картины мира с небом наверху и преисподней внизу отказываться не пришлось, однако понимание того, что живешь на шаре, в корне меняло точку зрения. Но по-прежнему можно было утешаться мыслью, что земной шар представлял собой твердо закрепленный центр Вселенной. Однако в 1543 году вышла книга «De revolutionibus orbium coelestium» («О вращениях небесных сфер»), написанная неким Николаем Коперником. Долгие десятилетия Коперник не решался публиковать полученные им сведения. Почему? На этот счет существуют разные мнения. Одни считают, что он испытывал страх перед церковью, другие полагают, что он скорее боялся научных дискуссий. На самом деле маловероятно, что Коперник опасался обвинений в ереси. В его время гелиоцентрическая система мира считалась не столько ересью, сколько недостойным внимания чудачеством. Так или иначе, никто до сих пор не привел никаких научных доказательств того, почему Коперник повел себя именно так.

Лишь незадолго до смерти Коперник решился на публикацию результатов своих исследований. А взять в руки напечатанную книгу ему довелось только на смертном одре в 1543 году. В ходе наблюдений за звездным небом Коперник пришел к выводу, что Земля ни в коем случае не является центром Вселенной, но, как и все другие планеты Солнечной системы, вращается вокруг Солнца. Революционная гелиоцентрическая система мира Коперника распространялась постепенно, в течение многих десятилетий. Но сначала о ее существовании знал лишь узкий круг ученых. И только в 1616 году, когда Галилей затеял первые дискуссии с церковью, она попала-таки в папский индекс запрещенных книг.

Таким образом, семена будущих споров уже были посеяны Коперником, когда в 1564 году в итальянском городе Пиза на свет появился отпрыск флорентийских аристократов Галилео Галилей. От отца, человека, который не только разбирался в делах коммерции, но и внес значительный вклад в теорию музыки, он унаследовал любовь к спорам. Еще студентом медицины в Пизе — эту специальность он выбрал по желанию отца — Галилей получил прозвище «Задира». Галилей приобретал знания в рамках все еще доминирующего схоластического учения. Его учителя преподавали птолемееву систему мира, а система Коперника оставалась под запретом. Благодаря лекциям одного математика, состоявшего на службе у великого герцога Тосканского и дававшего уроки вне университетских стен, Галилей увлекся трудами Евклида. Не окончив медицинского факультета, он взялся за изучение математики и философии и в итоге получил-таки диплом. Он давал частные уроки, разработал гидростатические весы, с помощью которых по законам Архимеда можно было определять плотность и объем тел, и составил работу по определению центра тяжести твердых тел. О нем заговорили, и он получил место профессора математики в Пизе. Но поскольку он сочинял трактаты, противоречившие учению Аристотеля, преподавательский контракт с ним продлен не был.

Между тем умер отец, и Галилею пришлось содержать большую семью. Профессура в Падуе оказалась для него весьма кстати. Он оставался там восемнадцать лет. В Падуе, которая в то время входила в состав толерантной Венецианской республики, предоставлялась академическая свобода, здесь не нужно было опасаться святой инквизиции. В Венеции Галилей впервые увидел изобретенный в Голландии телескоп. В течение следующих лет он усовершенствовал прибор и с его помощью сделал сенсационные астрономические открытия. Он наблюдал кратеры, горы и карстовые образования на Луне и установил, что у Венеры, как и у Луны, есть свои фазы. Галилей узнал, что Сатурн окружен кольцами и что вокруг Юпитера вращаются четыре спутника. Сегодня их называют лунами Галилея. Кроме того, Галилей увидел, что Млечный Путь состоит из тысяч отдельных звезд, и открыл темные пятна на поверхности Солнца, движение которых дало ему возможность понять, что Солнце вращается вокруг собственной оси.

Датский астроном Тихо Браге еще в XVI веке попытался опровергнуть гелиоцентрическую систему мира Коперника. Даже если планеты вращаются вокруг Солнца, Земля по-прежнему оставалась в центре. Но затем ассистент Браге, немец Иоганн Кеплер, подтвердил гелиоцентрическую систему Коперника и довел ее до совершенства, выделив эллиптические траектории движения планет (Коперник исходил из круговых орбит). Этот первый закон Кеплера, как и второй, согласно которому планеты движутся не с одинаковой скоростью, стал составной частью опубликованного Кеплером в 1609 году труда «Astronomia Nova» («Новая астрономия»).

В 1610 году Галилей опубликовал книгу под названием «Sidereus nuncius» («Сообщение о новых звездах»), и притом не на латыни, как все еще было принято в его время, а на итальянском языке. Его выкладки принесли ему известность во всей Европе, но также вызвали резкие возражения. О своих опытах Галилей писал Кеплеру: «Большинство людей полагает, что правду можно узреть не в природе, а только в сопоставлении древних текстов. Нет большей ненависти, чем та, что испытывает незнание к знанию!»

Странное было время: хотя официальной церковью коперниканская система мира отвергалась, многие церковные ученые заинтересованно и благосклонно занимались ею. Так, в иезуитском коллеже французского города Ла-Флеш в 1611 году был устроен праздник по случаю открытия Галилеем спутников Юпитера, которое стало следующим мозаичным камешком в цепочке доказательств справедливости научных выводов Коперника. Среди учеников иезуитского коллежа находился и молодой Рене Декарт. Позднее ему суждено было по-своему способствовать научной революции.

В конечном счете Галилей, который между тем излагал свои гелиоцентрические воззрения даже в письмах, вступил в 1616 году в конфронтацию со Святым престолом в Риме и лично с кардиналом Робертом Беллармином. Ибо к тому времени церковь в упрямой настойчивости публично отвергла папским декретом гелиоцентрическую систему мира. Что теперь ожидало Галилея? За шестнадцать лет до этого за идеи, противоречившие аристотелевскому учению о природе и христианским догмам, был как еретик сожжен на костре натурфилософ Джордано Бруно. Беллармин, иезуит, который не питал особо враждебных чувств к Галилею, пригласил его в Рим. Там Галилей обязался никоим образом не преподавать и не защищать учение Коперника. Это было запротоколировано письменно, и протокол вручили Галилею. Записка Беллармина о разговоре осталась в Риме. Впоследствии она еще доставила хлопот Галилею, но протокол его спас.

В 1632 году Галилей опубликовал свое знаменитое сочинение «Dialogo sopra i due massimi sistemi dei mondo tolemaico e copernicano» («Диалог о двух главнейших системах мира — птолемеевой и коперниковой»). В этом произведении, которое принесло ему также и литературную известность, он предоставляет трем ученым возможность обсуждать обе спорные системы мира. Даже если Галилей пренебрег в «Диалоге» новыми сведениями Кеплера об эллиптической форме планетных орбит, а также весьма упрощенно представил систему Коперника, книга все равно вызвала озабоченность церкви и волнение в научном мире. Стояла ли Земля во Вселенной неподвижно или обращалась вокруг Солнца? Избранная Галилеем форма диалога была искусным и надежным приемом замаскировать собственное мнение, вкладывая его в уста вымышленных героев текста. Однако если он полагал, что тем самым обезопасит себя, то его вскоре разубедили.

Если бы он предвидел последствия, вызванные появлением его книги, он, конечно, сформулировал бы кое-что иначе. Вероятно, Галилей был слишком уверен в своей позиции. Поскольку во время выхода «Диалога» он ни в коем случае не был врагом церкви. Он пользовался высоким уважением и в дружественной переписке обменивался научными мыслями с иезуитами. Папа Урбан VIII также очень высоко ценил Галилея, прежде он даже посвятил ему одну оду.

Когда в марте 1632 года книга Галилея вышла во Флоренции, где он в то время проживал, она, разумеется, уже прошла цензуру. Однако в августе внезапно последовала команда римской инквизиции остановить продажу книги, а Галилею было велено безотлагательно явиться в Рим и предстать перед судом. Почти семидесятилетний Галилей был уже достаточно хворым. Врачи флорентийской инквизиции обследовали его и подтвердили, что поездка угрожает жизни ученого. И все же папу Урбана это обстоятельство не смягчило. Он пригрозил доставить Галилея в цепях, если он тотчас же не явится самостоятельно.

Одной из причин вспышки ярости Урбана оказалась докладная записка кардинала Беллармина от 1616 года, оставшаяся в Риме. О ней-то ему и напомнили ввиду затронутых в книге тем. Вероятно, папе ее показал противник Галилея по курии. После чтения документа Урбан, видимо, решил, что Галилей пренебрег папским расположением Тщеславный и эгоцентричный Урбан — известно его высказывание, что он-де «знает лучше, чем всего его кардиналы, вместе взятые», — решил действовать. Кроме того, была и другая причина для его ярости: тот из трех высказывающихся в книге ученых, который представлял птолемееву систему мира, получил от Галилея многозначительное имя Simplicius[14] и в «Диалоге» бросался в глаза своими наивными аргументами. Именно в уста этого болвана Галилей и вложил слова, в которых Урбан узнал свои собственные. Нашептывания довершили остальное, так что Урбан в конце концов пришел к убеждению, что Симплициус — это карикатура на него самого.

Ввиду оказанного на него давления Галилей предпринял-таки поездку в Рим и прибыл туда в феврале 1633 года. Приют ему предоставил новый, хорошо относившийся к нему тосканский посол. Галилея не заключали в тюрьму, как утверждалось впоследствии, и тем более не подвергали пыткам. Хотя угроза подобной репрессии, разумеется, нависала над ним постоянно. Так, ему не забыли, по меньшей мере, показать пыточные орудия.

Процесс начался двенадцатого апреля. И состоялся в том же помещении, где был приговорен к смертной казни Джордано Бруно. Галилей появился в белой одежде кающегося. Сперва ему задали вопросы по его книге, в том числе о выдаче разрешения и о печати. Наконец, разговор зашел о встрече Галилея с кардиналом Беллармином в 1616 году. Галилей объяснил, что Беллармин тогда запретил ему представлять учение Коперника. Однако он позволил ему использовать его как гипотезу. Ничего другого он в «Диалоге» и не сделал. Тогда судья стал упорно настаивать на том, что Беллармин в свое время категорически запретил ему использовать учение Коперника в любом виде. Галилей возразил, что не припоминает такой договоренности. Об этом также ни слова не говорится во врученном ему протоколе, которого он все эти годы придерживался. Тогда Галилея попросили предъявить протокол Беллармина, что он и сделал. В представленном Галилеем протоколе было записано иначе, чем в записке, на которую ссылалась инквизиция, и, таким образом, Галилей был оправдан. Однако обвинители инквизиции оказались перед угрозой потерять лицо. Они не могли позволить ему беспрепятственно удалиться. В чем-нибудь Галилей все-таки должен был сознаться. В конце концов он подыграл им и согласился, что в некоторых местах «Диалога» зашел слишком далеко, впрочем подчеркнув, что ожидает за это признание мягкого наказания. Вынесенный приговор поразил его. Ибо судья вынес постановление о бессрочном заключении.

Некоторые сведения о процессе позволяют думать, что Галилей, который под давлением судей вынужден был опровергнуть учение Коперника, потом-таки упрямо пробормотал фразу: «И все-таки она вертится!» («Eppur si muove!») Было ли это так? Или истину следует искать в том, что больной, старый, запуганный человек, который, правда, оставался верен своим убеждениям, все-таки слишком хорошо понимал скрытую опасность для жизни и потому вел себя сдержанно? В 1981 году из тайных архивов Ватикана общественности была представлен пожелтевший лист бумаги, на котором Галилей дрожащим почерком писал судьям: «Я нахожусь в ваших руках, делайте со мной все, что соизволите». Это очень отдаленно напоминает строптивого ученого, который вопреки всем опасностям провозглашает в учебниках истории: «И все-таки она вертится!» Впрочем, так называемое высказывание Галилея было письменно зафиксировано только в XVII столетии, предположительно французским аббатом по имени Огюстен Симон Трэл, который вложил ее в уста ученого.

После вынесения приговора тосканский посол успешно вступился за Галилея и выхлопотал замену взятия под стражу на домашний арест. Сначала Галилей отбывал его у архиепископа Сиены, который создал ему самые благоприятные условия. Церковный деятель не только позволил по-прежнему глубоко потрясенному приговором Галилею возобновить свою научную работу, но настоятельно поощрял его к этому. Пять лет спустя, в 1638 году, Галилей смог перебраться в свой дом в Арчетри под Флоренцией, однако по-прежнему оставался под арестом. За год до этого ему, с помощью одного ученика, удалось напечатать в голландском Лейдене свой новаторский труд о динамике и законах падения, который он точно так же написал в форме диалога.

Ослепший к тому времени Галилей умер в 1642 году в Арчетри. Он до последнего часа находился под домашним арестом и, таким образом, под неусыпным надзором инквизиции.

Спорный «Диалог» Галилея до 1835 года оставался в папском списке запрещенных сочинений. Лишь в 1893 году папа Лев XIII согласился с рассуждениями Галилея об истине знания и веры. Наконец в 1979 году папа Иоанн Павел II решился вновь заговорить о Галилее и обратил внимание на то, какие страдания пришлось пережить ученому из-за церкви. В 1992 году, то есть через триста пятьдесят лет после его смерти, папа Иоанн Павел II реабилитировал Галилео Галилея и объявил ведшиеся против него инквизиционные процессы необоснованными.

Когда младенец появился на свет, похоже, мало кто предполагал, что он выживет. Врачи признались в собственном бессилии. Однако энергичная кормилица заботливым и интенсивным уходом опровергла пессимистичные прогнозы. Хотя у Декарта на всю жизнь сохранилась некоторая болезненность. В пору ученичества ему разрешали оставаться в постели почти до полудня, и эту привычку Рене сохранил, даже став взрослым, а позднее вынужденный отказ от нее, должно быть, способствовал его смерти.

Рене Декарт родился в провинции Турень на северо-западе Франции, в состоятельной мелкопоместной семье. У него всегда было достаточно денег, чтобы, не заботясь о хлебе насущном, целиком отдаваться научным исследованиям. Приблизительно в десять лет он поступил в иезуитский коллеж Ла-Флеш в Анжу, в котором он в течение восьми лет знакомился с математикой и физикой своего времени. Как и незадолго до этого его современник Галилео Галилей, который был на тридцать пять лет старше, Декарт вскоре отказался от схоластического учения. Молодым человеком Декарт отправился в Париж и поначалу принимал участие в обычной для его круга общественной жизни. Однако та быстро утомила его, и он удалился в тайное жилище, расположение которого не знали даже самые близкие друзья. Два года он уединенно провел там, посвятив себя интенсивным математическим и юридическим занятиям.

Когда в 1618 году разразилась Тридцатилетняя война, Декарт, за год до этого вступивший в голландскую армию, принял участие в походах в Богемию и Германию. Католик Декарт нанимался как в католические, так и в протестантские войска. Он был убежден, что воюют не за правую веру, а за господство на территории Германии. По поводу этого господства и спорили крупные европейские державы. Сам Декарт, вероятно, участия в боевых действиях не принимал. Он был тыловым офицером, находясь в так называемом этапе, и его это вполне устраивало. Потому что ему первым делом хотелось посмотреть мир и людей. На зимней квартире в 1619 году, близ Ульма, в душной, жарко натопленной комнате ему, должно быть, и явилось то видение, которое он счел целью своей жизни: объединение науки на совершенно новых принципах, прежде всего без заданных схоластикой общих условий христианского учения.

В последующие годы Декарт часто пускался в путешествия, прерываемые долговременными остановками в Париже. Там его близким другом стал паулинский монах и философ Марен Мерсенн. Только через него можно было с 1628 года вступить в контакт с Декартом, который, занявшись научной работой в Голландии, снова повел совершенно уединенный образ жизни. Когда — не позднее 1631 года — Декарт написал там свой первый труд, он узнал об осуждении Галилео Галилея римской инквизицией. Декарта это известие поразило до глубины души. В свое уже готовое для напечатания сочинение он включил галилеевскую теорию вращения Земли. Теперь он не решился публично высказывать свои мысли и даже уничтожил большую часть материалов. Лишь четыре года спустя выдержки были опубликованы в сочинении «Discours de la methode» («Рассуждение о методе»), которые он из осторожности сначала издал анонимно. Сегодня эта тонкая книга — одно из самых известных произведений философской литературы, потрясшее мир фразой: «Я мыслю, следовательно, существую». В первоначальном французском тексте было написано: «Je pense, done je soi». И лишь в латинском переводе этой фразы в 1644 году получилось гораздо более лаконичное и знаменитое выражение «cogito ergo sum».

Что же особенного было в этой фразе? Современному человеку она кажется почти банальной. Однако она способствовала изменению представления человека о мире и жизни. Слова «я мыслю, следовательно, существую» свидетельствуют о том, что Декарт сделал сомнение методом своей науки и предпосылкой всякого познания. Сомнение не было для Декарта тем, что могло на минуту возникнуть, а потом просто и быстро — как этому до сих пор учили схоласты — быть прояснено исходя из Библии или трудов Аристотеля. Наблюдения и научные выводы Николая Коперника и Галилео Галилея уже позволили родиться сомнению во взглядах, прежде без колебаний принимавшихся на веру. Они открыли то, что противоречит библейским и аристотелевским истинам.

Декарт, искавший правило, равно применимое для всех наук, пришел к выводу, что отныне следует сомневаться во всем. Однако осознание этого еще не давало ничего нового, не продвигало вперед. Скептики конца XVI столетия указывали на то, что восприятие нельзя определить однозначно: один человек видит цвет моря синим, тогда как другой считает его серым, а третий — и вовсе бирюзовым. Из этого скептики заключали, что точные науки невозможны, и таким образом снова возвращались к Аристотелю, который не доверял человеческим чувствам. Но именно в данном пункте, в моменте осознания того факта, что все, что он видел и мыслил, может оказаться ошибочным и неверным, Декарт совершил смелый революционный переворот. Если ничто из воспринимаемого нами не надежно и может оказаться плодом воображении, значит, ничто не надежно и для остального мира, для всего вокруг нас. Стало быть, нет ничего, что устояло бы перед радикальным сомнением Декарта? И все же Декарт обретает почву под ногами. И даже твердую. Ибо его вдруг осеняет мысль, что при всей ненадежности одно можно констатировать твердо: он сомневается, он думает. А тот факт, что он думает, подтверждает, что он, по меньшей мере, наличествует: «Я мыслю, следовательно, существую». Эта уверенность, по словам Декарта, должна быть исходным пунктом всей философии.

Снова встав на твердую почву, Декарт огляделся вокруг, и мир предстал другим. В центре внимания находились уже не явления, не объекты, а собственное сознание. И Декарт был уверен: истинным может считаться лишь то, что точно так же определенно, как мыслящее Я. Поэтому он сделал заключение, что в мире объектов и восприятия следует полагаться только на то, что можно однозначно измерить. Поскольку краски, вкус, запахи неизмеримы, он отставляет их на задний план. Телесный мир, напротив, достоверен. Ибо величина и движение поддаются измерению.

Итак, видение объединенной науки, которое однажды предстало Декарту в душной ульмской комнате, теперь, казалось, начало реализовываться. Декарт был убежден, что все можно было объяснить с помощью физики и математики. Хотя, конечно, теперь возникла новая философская проблема: наука казалась объединенной, однако дух и материя оставались разделенными. Общезначимая до сих пор система мира Аристотеля, исходившая из единства духа и материи, похоже, устарела. Отныне говорили о духовном и материальном мирах, каждый из которых существовал сам по себе. Для Декарта дух в своем мире был свободен и рассматривал все независимо от любой телесности. Мир духа был чистым мышлением. Мир тела, напротив, не пересекался с миром духа. Он подчинялся законам природы и функционировал согласно ходу чисто механических процессов. Мир тела был для Декарта чистой механикой.

Возникшую таким образом двойственную картину мира, состоящую из чисто духовного и чисто телесного миров, назвали дуализмом, а самого Декарта — дуалистом. И поскольку, описывая мир мышления, он употреблял слово «ratio», его сверх того нарекли еще и рационалистом.

В своем дуализме Декарт дошел даже до утверждения, что оба мира присутствуют вместе лишь в человеке, что человек в принципе является телом (машиной), в котором существует дух (мышление). Животные же, напротив, были для Декарта только материей и функционировали соответственно чисто механически.

Влияние Декарта было огромно, а сам Декарт считается одним из основных новаторов в истории философии. Спустя почти два столетия Гегель определил труд Декарта как точку отсчета современного мышления. Аналогичную оценку Декарту дали Ницше, Хайдеггер и Бертран Рассел. Метод Декарта двигаться от самого простого к самому сложному нашел признание у ученых и стал чем-то само собой разумеющимся.

Церковь же, напротив, видела в Декарте богохульника и еретика. Если дух и материя разделены, как же тогда обстоит дело с отношением полученного таким образом, обособившегося разума к вере? Этого вопроса Декарт, видимо, опасался. Он, верующий католик, не только был осторожным человеком, но и очень хорошо помнил судьбу Джордано Бруно и Галилео Галилея. Так, в «Discours» он после слов «Я мыслю, следовательно, существую» попытался сразу привести доказательство бытия Бога. Однако по сравнению с предшествующими выкладками доказательство это получилось скорее неубедительным. Декарт заявлял, что он, без сомнения, знает не только, что мыслит, а стало быть, существует, но и что носит в себе представление совершенной сущности. Но поскольку это представление не могло возникнуть из него самого, оно должно быть заложено в него самой совершенной сущностью. Это очень напоминает фразу Ансельма Кентерберийского: «Раз я могу помыслить себе совершенную сущность, значит, она есть». Ибо, по словам того же Декарта, совершенная сущность потому совершенна, что она существует. Если бы ее не было, она не была б совершенной. Является ли это гениальным рационализмом или просто играми разума, остается в конечном итоге решать каждому индивидуально, и прежде всего его вере.

Однако вопреки всем доказательствам бытия Бога через тринадцать лет после смерти Декарта его произведение было в Риме все-таки внесено в индекс запрещенных книг. На этом особенно настаивали иезуиты. Вплоть до XVIII века во Франции оставалось крайне опасным даже упоминать имя Декарта.

Декарт, который провел во Франции почти двадцать лет, в 1649 году уезжает в Стокгольм. Почему? Пьер Шаню, один из его друзей, в 1645 году стал французским послом в Стокгольме. Он-то и познакомил шведскую королеву Кристину с учением, названным в честь Декарта «картезианским». Между Кристиной и философом завязалась оживленная переписка. В конце концов она пригласила его ко двору. Декарт колебался. Как католик, он был исполнен сомнений по поводу поездки в протестантскую Швецию. Однако когда Кристина настойчиво повторила приглашение, Декарт его принял. Он быстро завоевал доверие Кристины. Во всяком случае, она уже в пять часов утра желала пофилософствовать с ним. Умер ли он в зимнем Стокгольме вследствие ослабления тела ранними вставаниями или от мышьяка, который ревнивые придворные льстецы подсыпали ему в пищу, так и останется загадкой.

Томас Гоббс, которого из-за его идей порой называли «монстром из Малмсбери», вероятно, был хотя и странным, но все-таки любезным человеком. Его полное опасностей время отразилось на его мышлении, на его личности и на его жизненном пути. Гоббс сам заявлял, что он и страх «родились близнецами». Ибо незадолго до его появления на свет в Англию проникли первые слухи о том, что приближается испанский флот, — Армада, шедшая покорять Британские острова. Его мать, бывшая на сносях, когда пришла весть о надвигающейся опасности, родила Томаса едва ли не от ужаса.

То была эпоха смелого мышления — рискованного, разрушительного, опасного! В первой половине XVII столетия окончательно распалось веками оберегаемое единство мышления и веры. Пока в монастырях и университетах деятели поздней схоластики пытались с помощью своих аргументов сохранить для христианства всё дальше отходящие от религиозных норм науки, Римско-католическая церковь при необходимости по-прежнему прибегала к орудиям инквизиции: темнице, пытке, костру.

Тому, что мышление и вера рассорились, способствовали такие деятели, как Фрэнсис Бэкон, Галилео Галилей, Рене Декарт и Томас Гоббс. Фрэнсис Бэкон освободил из объятий церкви и схоластики науку. Галилею из тех же объятий удалось освободить природу. Теперь оказалось, что одних трудов Аристотеля, всегда предлагавших схоластикам ответы на все вопросы, недостаточно. Наконец, Рене Декарт отделил разум от веры. А что же сделал Томас Гоббс? Он избавил государство от идеи существования Божьей милостью и заменил ее договором, который человек заключает со своим сувереном, государством.

Юность Гоббса была непростой. Его отец, обедневший и основательно пристрастившийся к алкоголю сельский священник, бросил семью, когда Томасу было шестнадцать лет, и вскоре умер в окрестностях Лондона. Состоятельный дядя взял на себя заботы о высокоодаренном мальчике и позднее дал ему возможность изучать в Оксфорде языки, логику и философию. Вооруженный знаниями Гоббс поступил на службу к лорду Уильяму Кавендишу и стал, как тогда было часто принято, придворным ученым и воспитателем. С Кавендишами Гоббс оставался связан всю жизнь и служил при четырех поколениях этого рода. Когда лорд Кавендиш отправил своего сына в так называемый гран-тур, обычное в ту пору образовательное путешествие для молодых английских дворян, Гоббс был приставлен к нему в качестве сопровождающего. Позднее Гоббсу пришлось совершить еще два гран-тура. Все эти путешествия дали ему удобный случай свести знакомство с известными учеными. Он даже вступил в прямой контакт с работавшим уединенно Рене Декартом, и у них завязалась оживленная переписка. Гоббс встречался также с Галилео Галилеем, который пожизненным арестом заплатил за свои смелые идеи о положении Земли и Солнца во Вселенной.

Европа в ту пору была полем сражения. В Германии с 1618 года бушевала Тридцатилетняя война. Она вспыхнула из-за разногласий между католиками и протестантами, однако речь шла о политической борьбе Богемии, Дании, Швеции, Франции и Испании в Центральной Европе. Германия была опустошена грабежами, разбоем, убийствами и поборами мародерствующих армий наемников, многие местности вовсе обезлюдели. С конца XVI века Голландия боролась за свою независимость — временами с военной поддержкой из Англии — против властных притязаний Габсбургов. В Англии давно тлеющий конфликт между королем и оппозицией в 1640 году достиг кульминационной точки. После ряда шотландских восстаний король Карл I был вынужден снова созвать парламент, полномочия которого он в 1629 году значительно ограничил. Ему было необходимо добиться предоставления финансовых средств для продолжения военных действий на севере своего государства.

В этой ситуации Гоббс наскоро составил свой первый философский трактат о государстве — «Elements of Law, Natural and Politic» («Основы естественного и государственного права»). Сочинение должно было послужить Кавендишу, приверженцу короля, аргументационным подспорьем в политической дискуссии. Однако парламент заставил Карла I пойти на многочисленные уступки (ответственность за налоговое законодательство, устранение специальных судов). Когда события приняли угрожающий характер, Гоббс поспешно бежал от противников короля во Францию. В 1642 году в Англии разразилась гражданская война. С одной стороны сражались поддерживавшие короля англикане, которые в большинстве случаев принадлежали к высшей знати, и поддерживавшие корону католики. С другой — за оружие взялся пропитанный пуританским духом средний слой общества, намеренный поддержать выражавший его интересы парламент. Пуританство было наиболее радикальным течением английского протестантизма. Во главе армии парламента, которая в конце концов и победила, встал Оливер Кромвель. Король Карл I был приговорен к смерти и в 1649 году казнен. Англия отныне провозглашалась республикой, а Кромвель превратился в лорда-протектора, или, проще говоря, диктатора.

Между тем во Франции Гоббс со многими другими приверженцами короны влачил скудное эмигрантское существование. В 1646 году бедность снова вынудила его заняться преподаванием. Ученик, которого ему доверили, оказался ни много ни мало принцем Уэльским, позднее ставшим королем Карлом II. Позже он скажет о Гоббсе, что тот-де самый странный человек, какого он когда-либо встречал. Тем временем благодаря выходу в свет сочинения «De cive» («О гражданине») к Гоббсу пришел успех, и его имя стало известно далеко за пределами Англии и Франции.

В те дни Гоббс внезапно так тяжело заболел, что его даже причастили как умирающего. Несколько месяцев он оставался прикованным к постели. И хотя в конечном счете Гоббс поправился и прожил еще тридцать лет, хворь с тех пор не оставляла его. Симптомы последующих лет позволяют предположить болезнь Паркинсона. Ослабевший и все более полагавшийся на секретаря, он постепенно отказывался от создания большой целостной философской системы. Зато ему удался другой замысел. Наперекор своему болезненному состоянию он нашел силы для работы над «Левиафаном», ставшим его самым знаменитым произведением. Книга вышла в Лондоне в 1651 году и незамедлительно вызвала скандал. Она была запрещена. Все или почти все отвергли ее. Что же такого ужасного написал Гоббс?

Одна цитата из Гоббса циркулирует до сих пор и содержит экстракт развитой в книге мысли: «Homo homini lupus» («Человек человеку — волк»). Все снова и снова высказываются мнения, что фраза эта взята из «Левиафана». На самом же деле мы находим ее в сочинении «О гражданине».

В посвящении, адресованном его покровителю, лорду Кавендишу, Гоббс пишет: «Но теперь верны оба постулата: человек для человека — Бог, и человек для человека — волк; первое, если сравнивать друг с другом граждан, второе, если сравнивать государства. Следовательно, человек — это Бог для человека, если сравнивать между собой граждан».

Сами слова заимствованы из комедии «Ослы» римского поэта Плавта (ок. 250–184 до н. э.). В «Левиафане» Гоббс отстаивал то убеждение, что, хотя человек в отличие от животных и имеет некую свободу воли, он остается рабом чувства самосохранения. Стремясь всегда быть лучше и успешнее своих сородичей, человек действует, как хищник. Поэтому в конечном итоге человек в своих поступках руководствуется не верой и не церковными догматами, а чистой корыстью, даже жадностью, что в конечном счете приводит к тому, что люди постоянно борются друг с другом, и это выливается в войну всех против всех. Жадность как стимул человека — чудовищный ход мысли для того времени!

Гоббс задавался вопросом, как разорвать этот порочный круг. Решение он нашел в создании всемогущего государства, а поскольку Бог, так или иначе, оставался ни при чем, ибо только человек понуждает человека, то в рассуждениях Гоббса он не играл значительной роли. Только люди создают государство. Они делают это, заключая друг с другом общественный договор. В нем они обязуются безоговорочно передавать суверену все права, которые даны им в естественном состоянии, и не оказывать никакого сопротивления его воле. Таким образом, государство приравнивается к тому образу, который провокационно вынесен в заглавие книги, — к Левиафану.

Левиафан — это ветхозаветное чудовище из Книги Иова, которое под силу победить лишь Богу. Что же хорошего в этом ужасном, всемогущем государстве-Левиафане? Только оно, по убеждению Гоббса, в состоянии установить между людьми желанный мир, обеспечив благополучие общества и индивидуума. Но в сущности, установленный и охраняемый этим государством мир можно характеризовать лишь как отсутствие войны. Впрочем, для Гоббса, свидетеля ужасов Тридцатилетней войны, войны за независимость в Голландии и английской гражданской войны, этого было вполне достаточно.

В то же время понятно, что идеи Гоббса почти повсюду натолкнулись на резкое неприятие: стремящиеся к добродетели пуритане осуждали представление Гоббса на том основании, что нет-де ничего важнее морали. Для Гоббса же мораль и вера в государстве, которому для обеспечения общего мира и безопасности следовало действовать лишь на основании целесообразности, оставались частным, а никак не общественным вопросом. Англиканская церковь тоже отвергла дерзкие заявления Гоббса, поскольку ими он, казалось, окончательно оттесняет ее на обочину политических событий. Кроме того, гоббсовское восприятие Бога и человека совершенно противоречило основным постулатам англиканской церкви. Приверженцы королевской власти тоже с пренебрежением отнеслись к учению Гоббса о государстве — учению, которое не основывалось на столь привычном «естественном» ниспослании власти Богом. Наконец, парламент обиделся на Гоббса за то, что тот ставит государство выше всех партий, делая его абсолютистским.

С сегодняшней точки зрения решающий пункт критики государственной модели Гоббса — это односторонность предложенного им общественного договора: а где же обязательства государства? Что оно вносит в договор? Ибо государство или суверен — а таким сувереном мог быть и король — предстает по Гоббсу лишь извлекающей выгоду стороной. Оно не может лишиться своих прав даже вследствие невыполнения своих обязательств. Напротив, граждане необратимо уступали все свои права государству. И пожелай они уклониться от своих обязанностей, государство в любое время принудит их к повиновению. Причем именно такого принуждения Гоббсу и хотелось. Для него важнее всего было одно: не дать возобновиться войне.

Гоббса часто упрекают в том, что своими идеями он оправдывал абсолютизм — ту форму правления, при которой король держит в руках всю власть, которая не ограничивается ни парламентом, ни такими сословиями, как дворянство и духовенство. Абсолютизм к тому времени уже давно появился в Европе как форма правления. Например, во Франции Людовик XI заложил его основы еще во второй половине XV века.

Но в действительности нельзя переоценивать значение работ Гоббса для абсолютизма. Поскольку защитники Гоббса радикализировали не только его идеи, но и мысли француза Жана Бодена (1529–1596), который еще до Гоббса пытался утверждать, что лучшая форма правления найдена европейскими абсолютными монархиями.

Приверженцы абсолютизма ссылались на право, данное монарху Богом. Однако подобное обоснование значительно расходилось с воззрениями Гоббса. Представление Гоббса было ближе к представлению его современника, голландца Гуго Гроция (1583–1645), который видел основу для совместной жизни и правового устройства исключительно в допущении права существования человека и государства, следовательно, в неком естественном праве. Тем не менее однобокая точка зрения Гоббса на отношения государства и гражданина позднее давала революционерам и тоталитарным правительствам философское оправдание для своих действий. Они заявляли, что представляют большинство, и ссылались на необходимость сильного государства.

При всей справедливости упреков не следует, однако, упускать из виду многоплановость и революционность, а также неоднозначность мышления Гоббса. Он считается одним из первых европейских философов, который осознал человека как индивидуума. Иные полагают, что он наделил новым смыслом право на существование государства, поставив примат мира прежде примата королевской власти. И, объяснив, что миром движет инстинкт самосохранения человека, а не Бог, Гоббс разделил государство и церковь.

Умер Гоббс в глубокой старости, когда ему шел девяносто второй год, в одном из поместий Кавендишей. Согласно преданию он не допустил к себе священников. За короткое время он еще успел сочинить простую, лишенную христианской символики и двусмысленную эпитафию для надгробия: «Вот истинный философский камень». В конце концов, он, по собственному признанию, был только рад «найти дыру, чтобы уползти из этого мира».

Когда Людовик XIV просыпался утром, разбуженный нежными лучами солнца, ставшего символом его владычества, в королевской опочивальне собирался светлейший круг тех счастливцев, которым было дозволено присутствовать при церемонии одевания.

«Lever»[15], ритуал пробуждения Короля-Солнца, был государственным актом. Царедворец, пользующийся особой милостью Людовика, становился не только свидетелем того, как монарх поднимался со своего роскошного ложа, но и присутствовал при всех отправлениях, без которых человек не может обойтись утром. Причем наблюдать интереснее было за приглашенными. Внимательно, ревниво, оценивая каждого, придворные изо дня в день следили, кому было позволено принимать участие в церемонии вставания, кто удостоился чести подать королю зеркало или кому посчастливилось принять от суверена использованный платок. Одним словом, важно было уследить, кто и где стоял либо сидел и кому что досталось. Так можно было понять, кто какое положение занимал в космосе Версаля и насколько его орбита близка к Королю-Солнцу.

Ни величием духа, ни дружелюбием Людовик XIV не отличался. Подобные недостатки у других властителей привели бы к тому, что они остались бы в анналах истории лишь примечанием на полях. То, что такая судьба не постигла Людовика, зависело от других свойств его характера. Основными чертами, которыми Людовик был наделен в избытке и которые обычно считают отрицательной характеристикой руководителя любого уровня, были тщеславие, эгоцентризм и неколебимая вера в собственную богоизбранность.

Людовик был одним из тех людей, при рождении и смерти которых многие люди со вздохом произносят «наконец-то». В начале его жизни «наконец-то» было вздохом облегчения, что у короля Людовика XIII и его супруги Анны Австрийской после двадцати двух лет брака все же родился столь желанный престолонаследник. Будущему Людовику XIV еще маленьким ребенком внушили, что он Le Dieudonne, Богоданный. Людовику не было еще и пяти лет, когда умер его отец. Регентство взяла на себя мать Людовика. Правительственными делами занимался ее любовник, кардинал Мазарини, который никогда не был рукоположен в сан священника. Под его руководством Франция окончательно выросла до уровня европейской военной державы, однако внутри страны все кипело. Взбунтовалось дворянство. Мальчик Людовик оказался пленником восставшей знати, так называемой Фронды, его посадили в принадлежащий ему парижский замок. Впоследствии он временами опасался за свою жизнь даже в Лувре. Он возненавидел Париж, а из восстания знати сделал для себя выводы. Строительство Версальского дворца, вероятно, одно из последствий тех дней.

Нельзя с уверенностью сказать, произносил ли Людовик когда-либо слова: «L'état c'est moi» («Государство — это я»). Предание гласит, что они были озвучены в Париже, перед парламентом, 13 апреля 1655 года. Прошло два года с тех пор, как была повержена Фронда. Семнадцатилетний Людовик, год назад увенчанный короной, но еще лишенный настоящей власти, издал несколько эдиктов, относящихся к длившейся уже двадцать лет войне с Испанией. Опять пришлось изымать деньги из государственной казны. Однако некоторым парламентариям захотелось лишний раз проверить этот процесс. Людовик эпатировал высокое собрание одним своим видом. Он вошел в парламент не в надлежащем торжественно-официальном наряде, а в сравнительно небрежном охотничьем костюме. Когда председатель парламента в связи с финансированием войны заговорил об интересах государства, Людовик якобы и произнес известные слова: «Государство — это я!» Сегодня это высказывание употребляют иронично, когда хотят подчеркнуть излишнюю самоуверенность и стремление к неограниченной власти.

Воплощенным в камне доказательством самооценки Людовика стал его Версальский дворец. Он не только служил для утоления его тщеславия, но был и важным, если не решающим, инструментом для осуществления притязаний на власть. Через два года после смерти Мазарини, в 1663 году, Людовик велел начать возведение огромного дворцового комплекса на месте маленького охотничьего замка. Прошло почти двадцать лет, прежде чем он со своим двором перебрался во дворец и превратил его в государство в государстве. Там жило свыше четырех тысяч придворных, о благополучном существовании которых заботилось более пятнадцати тысяч слуг.

В Версале можно было находиться географически близко к Парижу, однако весьма далеко от козней и интриг мутных политических кругов столицы. В Версале Людовик создал себе свой круг и позаботился о том, чтобы подчинить его своей власти. Кто хотел иметь в государстве какое-то значение, тот должен был обретаться при дворе, вынужден был, наконец, жить в Версале, подчинить себя придворной службе и бороться за расположение короля. Дворянство, которое до сих пор было неподконтрольно рассеяно по всему королевству, опустилось до придворной знати. Своим придворным церемониалом Людовик окончательно поставил их в зависимость от себя. Одна только дорогая одежда, которую дворянин вынужден был носить в Версале, требовала больших издержек. Чтобы обеспечить себе материальную возможность жить при дворе, желательно было занять любую доходную должность, получать любое милостиво дарованное королем жалованье. Людовик мастерски управлял своим двором. Вся судьба Франции зависела от поведения и власти Roi du soleil, Короля-Солнца.

Церемониальный lever лишь начинал строго расписанный день. После него служилась заутреня, в ходе которой только Людовик обращал свой взор к алтарю. Остальные должны были смотреть на него. В заключение Людовик и его свита проходили в Зеркальный зал. Это было время высоких каблуков, в том числе и у мужчин. Надо было казаться выше, ходить горделивее и с большим достоинством. В Зеркальном зале покорно дожидались просители и придворные. Людовик милостиво останавливался то тут, то там. Однако уже пора было совещаться с кабинетом. Хотя Людовик и был человеком нетерпеливым — «Мне чуть не пришлось ждать», — скрипя зубами, обронил он однажды, когда карета подкатила секунда в секунду, — но умел собирать вокруг себя способных министров. Прежде всего, это касается Жана Батиста Кольбера, изобретательного министра финансов, беспрестанно пополнявшего государственную казну, а также Мишеля Летелье и его сына Франсуа Мишеля, маркиза де Лувуа, сумевших организовать французскую военную машину и управлять ею. Эти деятели позволили Людовику осуществить его цель — территориальное расширение государства. При Людовике Франция почти постоянно вела войны. В 1667 году его войска в ходе так называемой Деволюционной войны вторглись в Испанские Нидерланды, сегодняшнюю Бельгию. В 1672 году Людовик попытался подчинить Голландию. Голландцы остановили нашествие, открыв свои дамбы и затопив страну. В 1681 году войска Людовика сражались за Страсбург, с 1688-го по 1697-й боролись с курфюршеством Пфальц и, наконец, втянулись в продолжительную Войну за Испанское наследство, длившуюся с 1702 по 1714 год. Но вопреки всем экспансионистским устремлениям Людовик не смог записать на свой счет ни одного впечатляющего успеха. Напротив, государственная казна частенько пустовала, несмотря на ловкость и расторопность Кольбера.

Кабинет Людовика обычно заседал в первой половине дня, с девяти до двенадцати. После чего Людовик отправлялся на очередной молебен, за которым следовал обед. Дегустаторы наблюдали за гастрономическими утехами короля. Людовику прислуживали виночерпии и церемониймейстеры, сама трапеза сопровождалась восхищенными восклицаниями «король пьет!» или «король ест!». Вторую половину дня король проводил за всякими развлечениями: отправлялся на охоту, совершал выезд, возможно, встречался со своей фавориткой, мадам де Монтеспан. По вечерам нередко устраивался фейерверк, придворный бал либо давалось балетное представление. В последнем случае король иногда сам с удовольствием выступал танцором. Он, соответственно сану, играл, например, роль античного бога солнца Аполлона. Отход короля ко сну, coucher, тоже был обставлен со всей церемониальной торжественностью. Так, дежурный царедворец должен был освещать королю дорогу к постели.

Версаль по всей Европе не только считался образцом королевского двора, но и представлялся оплотом высшей культуры. С Версаля копировали всё: архитектуру, геометрию парков, укрощенную и подчиненную природу, пышные одеяния, ежевечерние удовольствия. Чем ближе какой-нибудь европейский князь достигал идеала Версаля, тем дальше он отстранялся от презренного мира. И именно это стало бедой дворянства. Роскошь, этикет и занятие самим собой загородили взгляд на мир снаружи. Во французской деревне голодало все больше людей, до чего никому при дворе не было никакого дела. Когда в 1715 году Людовик умер, государственные финансы находились в плачевном состоянии. Кольбер уже давно умер. Поговаривали, он умер от скорби, видя, как ослабевает его влияние на все более воинственного и расточительного короля. Теперь на авансцену вышли такие ловкие финансовые жонглеры, как, например, шотландец Джон Лоу. Они представляли новые идеи для обновления государственных финансов: бумажные деньги, ссуды. Несмотря на финансовый крах, разразившийся во Франции в результате деятельности Лоу, абсолютизм, доведенный Людовиком до совершенства, был настолько прочен, что позволил двору беззаботно продолжать жить в своем воображаемом мире еще не одно десятилетие. Лишь революция конца восемнадцатого века дала-таки ответ на приписываемые Людовику слова «государство — это я». Он прозвучал как голос народа: «Государство — это мы!»

Жан Батист Кольбер, главный интендант почти всего государственного управления при Людовике XIV, умел наполнить казну своего суверена. Средства, которые он изобретал для этого, были не только обычными методами: высокие налоги и новые сборы, — нет, Кольбер с большим успехом использовал также экономическую программу меркантилизма. Это учение, название которого происходит от французского слова «mercantile» («торговый»), смотрело на управляемую страну с чисто торговой точки зрения. Франция была для Кольбера всего лишь огромной мануфактурой, в результате хозяйственной деятельности которой добывалось большое количество денег.

Целью меркантилистов был положительный торговый баланс. Они хотели меньше тратить на импорт, чем получали благодаря экспорту, и тем самым достигать роста государственной казны. За границей товары должны были продавать как можно дороже, а ввозить их следовало по максимально низкой цене, то есть ввозить лишь дешевые товары. Государство должно получать прибыль, которая, однако, предусматривалась не для общества, а для самого государства: нужно было покрывать расходы на армию, а прежде всего деньги требовались королю и его двору. Поэтому нет ничего удивительного в том, что меркантилизм — изобретение эпохи абсолютизма.

Жан Батист Кольбер управлял экономической политикой государства с 1661 по 1683 год. Он так сильно повлиял на нее, что его форму меркантилизма в конце концов даже назвали кольберизмом. Кольбер старался удешевить транспорт, упразднил подорожные пошлины и мостовые сборы, позволил строить каналы: например, известный канал Дю-Миди, по которому товары из Средиземного моря на судах переправлялись в Атлантику. Он содействовал производству высококачественных товаров, которые дорого продавались за границей. Изысканные ткани, благородная мебель, вино, сыр и изделия кузнечного ремесла были предметами регулярного экспорта. Кольбер завлекал во Францию специалистов из всех европейских стран. Те знания, которых недоставало во Франции, выведывались многочисленными шпионами в других европейских странах. Кольбер не только великодушно поддерживал все французские мануфактуры, изготовлявшие экспортные товары, но и добился того, что те, кто основывал «fabrique», также получали значительные денежные средства. Одновременно Кольбер высокими пошлинами ограничивал импорт.

Несмотря на богатство короля и подъем мануфактур, регламентация французской экономики вскоре показала и свои теневые стороны. Пошлины препятствовали торговле с другими странами, коммерсанты вынуждены были постоянно помнить, торговлю какими товарами государство в данный момент поощряет. Развитию экономики внутри страны Кольбер содействовал сравнительно мало. Кроме того, он нисколько не поменял строгую таможенную систему внутри страны. Широкие слои населения страдали от постоянно повышавшихся налогов и сборов, тогда как дворянство и церковь сохраняли свои налоговые льготы. Крестьяне оставались в зависимости от своих господ, ремесленники и купцы были привязаны к цехам и гильдиям.

Историческое предание гласит, будто однажды, предположительно в 1680 году, Жан Батист Кольбер собрал вокруг себя нескольких коммерсантов. На его вопрос, что он может сделать, чтобы их торговые дела шли лучше, один из присутствующих, по имени Лежандр, ответил: «Laissez nous faire!» («Не мешайте нам работать!»).

Сказал ли он так на самом деле, выяснить невозможно. Но если сказал, то именно тогда и родилось понятие «laissez faire», которое сегодня стало неотъемлемой частью любой дискуссии по вопросам экономики. Эти слова до сих пор цитируются на французском языке. Выражение «laissez faire» подразумевает принцип, по которому государство не вмешивается в конкурентную борьбу на рынке.

Среди людей, которые в свое время выступали с экономическими соображениями, были не только приверженцы, но и противники меркантилизма, в том числе и во Франции. Одним из них был некий Пьер де Буагильбер, высокообразованный человек, который в 1689 году стал в родном Руане верховным судьей, полицейским чиновником и бургомистром. Эти должности, которые он занимал до конца жизни, сделали его богачом.

Когда-то Буагильбер начал заниматься вопросами экономики и в 1695 году анонимно опубликовал книгу «Le détail de la France» («Подробное описание Франции»). В ней он останавливается на затруднительном экономическом положении, в котором оказалась Франция: хотя королевский двор и получал необходимые деньги благодаря развитию экспортной экономики, однако сама страна бедствовала. Причину упадка сельского хозяйства, по-прежнему остававшегося ядром французской экономики, Буагильбер видел прежде всего в запрете экспорта муки. Он требовал понизить крайне высокие налоги и первым делом покончить с меркантильной политикой государственного вмешательства в экономику. В его вышедшей в 1707 году книге «Factum de la France» («Изложение обстотельства дел во Франции») можно, наконец, встретить фразу: «Il n'y avait qu'à laisser faire la nature et la liberté»[16]. Это — самое раннее упоминание принципа laissez faire в экономической литературе.

В конце концов laissez faire стал девизом тех, кто разрабатывал контрпроект меркантилизму. Этих людей назвали физиократами. «Физиократия» означает то же, что «господство природы». Главный представитель физиократии, Франсуа Кеснэ, лейб-медик мадам де Помпадур и французского короля Людовика XV, высказал мнение, что экономику надо рассматривать не изолированно, а как некую циркуляцию, подобную кровообращению в человеческом теле. Кеснэ полагал, что если пустить торговлю, деньги и товары на самотек, то все будет, как и в природе, регулироваться само по себе. Таким образом, вполне логично, что физиократы сделали основным принципом своего учения фразу «laissez faire, laissez passer!»[17]. Этот знаменитый дополненный вариант выражения «laissez faire» приписывается маркизу Венсану де Гурнэ. Он еще не родился, когда Буагильбер записал свои слова, и ему было всего два года, когда Буагильбер умер в 1714 году.

Физиократы верили в то, что экономика лучше всего развивается, когда ее оставляют на произвол судьбы. По их мнению, управляемая — пусть даже лучшими умами — экономика, напротив, непременно придет в упадок. В этом отношении они были предшественниками классического либерального экономического учения, которое в 1776 году наконец обосновал шотландец Адам Смит в своем эпохальном труде «An Inquiry into the Nature and Causes of the Wealth of Nations» («Исследование о природе и причинах богатства народов»). Смит создал родственное понятии «невидимой руки», которая всё уравновешивает, если дать ей свободу действий. В том же самом году, когда вышла книга Смита, оказавшая огромное влияние на развитие европейской мысли, придворные интриги привели к увольнению французского министра финансов Жака Тюрго, физиократа и приверженца формулы «laissez faire, laissez passer». В качестве главного финансового инспектора он более чем через сто лет после Кольбера попытался реформировать систему своего знаменитого предшественника. Однако реформы Тюрго проводились слишком поздно и слишком половинчато. Напряжения, которые возникли из-за установившейся при Кольбере системы меркантилизма, стали одной из важнейших причин французской революции 1789 года.

Горькое известие заставило мадам де Помпадур на короткое время потерять придворную сдержанность, вошедшую в плоть и кровь. Она разрыдалась. Слезы потекли по сильно нарумяненным щекам, роскошный макияж в стиле эпохи добела напудренного лица был загублен. Однако эта женщина со светлой шелковистой кожей, тонко очерченным носом, привлекательными, накрашенными пунцовой помадой губами и большими темными глазами по-прежнему оставалась красивой. Уже много лет она оказывала влияние не только на короля. Образованная, элегантная и прежде всего властолюбивая она правила всем двором Людовика XV. Множество фаворитов маркизы лишь укрепляли ее влияние. Но сегодня произошла катастрофа: 5 ноября 1757 года в далекой Тюрингии неподалеку от города Россбах были наголову разбиты французские войска и их союзники. Врагу, прусскому королю Фридриху II, с его кавалерией понадобилось лишь несколько часов, чтобы смести с поля битвы вдвое превосходящего по численности, но плохо вооруженного и абсолютно дезорганизованного противника. Прусский монарх назвал это сражение «прогулкой».

Поражение лишило мадам де Помпадур сна. Постепенно придя в себя, она произнесла: «Apres nous le deluge!» («После нас хоть потоп!») Выражение, навсегда вошедшее в историю. Что она имела в виду? Может, она осознала всемирно-политическое значение этого поражения? Не только в Европе, но и за океаном через два года разгорелась схватка между Англией и Францией, позднее названная Семилетней войной. За господство на немецких территориях боролись поддерживаемая Англией Пруссия и союзная с Францией Австрия.

О том, насколько велико было влияние мадам де Помпадур на французскую политику в действительности, спорят до сих пор. Равно как спорят и о том, обладала ли она вообще политическим талантом. Возможно, ей просто нравилось расставлять везде своих фаворитов. Впрочем, союз с австрийской императрицей Марией Терезией помогла заключить именно она — вопреки сопротивлению французского двора. Думала ли она о ближайших интригах, которые могли грозить ее положению? Знала ли или предвидела ли она, что упадок абсолютизма уже давно начался?

«После нас хоть потоп». Тот, кто произносит эту фразу сегодня, хочет сказать, что будущее ему безразлично. Поэтому можно действовать без оглядки на грядущее, не принимая в расчет подрастающее поколение. Но эти слова можно интерпретировать и иначе. Многое говорит в пользу того, что она не мыслила цинично, а осознавала свое бессилие: дальше будет еще хуже. Сколь бы ни велико было ее влияние, власть ее оставалась хрупка. Конечно, никто не знал этого лучше ее самой в момент известия о поражении под Россбахом. Причины лежали на поверхности: она была не королевой, она была метрессой. К тому же последнее слово давно уже была не за ней.

В то время как королева была «женой для правления», метресса была для короля «женой сердца». Королева, приобретающая титул не столько в результате любовного союза, сколько вследствие брака, заключенного по династическим и внешнеполитическим соображениям, сохраняла свое положение всю жизнь. Одним фактом рождения престолонаследника она, по сути дела, обретала неприкосновенность. Ограничения она испытывала лишь со стороны фаворитки, которая заботилась о хорошем настроении и развлечениях короля. При французском дворе именно фаворитки чаше всего приобретали большое влияние и в некоторых случаях могли определять всю культуру придворного мира.

Маркиза де Помпадур была мастерицей своего дела. Она в совершенстве воплощала придворную культуру Франции своего времени. Урожденная Жанна Антуанетта Пуассон, дочь поставщика армии, она в восемнадцать лет вышла замуж за знатного генерала и получила фамилию Ле Норман д'Этуаль. Она целеустремленно добивалась доступа в парижские салоны высшего света и наконец во время охоты повстречалась с Людовиком XV. Она стала его возлюбленной, развелась и получила титул маркизы. Возвышением при дворе она была обязана не только своей красоте, но и своей жажде власти, своей способности заручаться поддержкой нужных людей и плести интриги. Король был рад, что она взяла на себя его общественные обязательства и вместо него поддерживала контакт с придворными. Вскоре маркиза де Помпадур стала тем человеком, который решал, на кого будет обращена милость короля. Благодаря сети фаворитов она могла участвовать в принятии многих важных решений. Случалось и так, что министры сперва обсуждали свои дела с нею, а уже потом шли к королю, который в свою очередь нередко принимал решение на основании ее совета.

Когда пришло известие о поражении при Россбахе, маркизе де Помпадур было почти тридцать шесть лет. Вот уже шесть лет, как она больше не была любовницей короля. Она знала, что все меньше и меньше может рассчитывать на свою красоту. Однако в ее руках еще оставались нити почти всей сферы интересов двора: искусства, моды, театра, политики. Она поддерживала таких просветителей, как Вольтер и Гельвеций, и страстно вступалась за энциклопедистов, собравшихся вокруг Дидро и Д'Аламбера. За год до этого она была назначена старшей фрейлиной супруги Людовика, королевы Марии Лещинской (1703–1768). Королева была дочерью польского короля Станислава Лещинского и в 1725 году вышла замуж за Людовика, которому тогда было лишь пятнадцать лет. Она родила ему десятерых детей. Но нежных чувств между ними не было никогда. С давних пор Мария Лещинская общалась лишь с узким кругом друзей при дворе. В те дни Помпадур достигла вершины своей придворной карьеры. Она была первой бывшей фавориткой — и первой мещанкой, — получившей такую значительную должность. Учитывая благочестие королевы, Помпадур взяла себе исповедника и впредь принимала своих гостей не за туалетным столиком, а только за вышиванием. Она знала, что умение подать себя в выгодном свете жизненно важно при дворе. А потом Россбах. Как долго она еще сможет занимать свои позиции? Один из ее фаворитов, принц Субиз, командовал разбитыми французскими войсками. Сама она тайно поддерживала коалицию с Австрией. Теперь поражение под Россбахом усиливало влияние тех, кто противился такому союзу. Что же будет? Неужели ее положение ухудшится?

И оно действительно ухудшилось. Когда в 1763 году закончилась Семилетняя война, Франция потеряла большую часть своих колоний. Из-за союза с Австрией ей пришлось держать в Европе слишком много войск. Их не хватало за океаном, из-за чего Канада и французские владения в Индии перешли к победоносным англичанам. В довершение того герцог Шуазёль, ставший с 1758 года самым могущественным министром — тщеславный, эгоистичный, холодный фаворит маркизы де Помпадур, — набрался наглости и провозгласил победой катастрофический мир с Англией, который оставлял Франции лишь несколько Антильских островов и острова у берегов Канады.

Через год после окончания войны Помпадур умерла от болезни легких. Ей было всего сорок два года. Замкнутая в себе и полная интриг жизнь при версальском дворе продолжилась без нее. Что бы она сама ни думала, произнося знаменитое выражение, фраза постепенно угнездилась в сознании разрушающегося общества. И хотя многие осознавали экономические и социальные проблемы Франции, делалось слишком мало. Прежде всего почти бездеятельными оставались правящие слои.

История показала, что общества, которые не способны к реформам, погибают быстрее других. Так было и на этот раз. Абсолютистская Франция проспала время перемен и полагала, что привычная жизнь будет тянуться еще долго. До французской революции оставалось три десятилетия.

То, чего порой так хотел сын, наконец-то случилось. Могущественный отец, наводящий ужас «солдатский король» Фридрих Вильгельм I, был мертв, и в 1740 году на прусский трон взошел его наследник Фридрих II. Всегда, когда к власти приходит новый человек, многие вопросы ставятся заново и некоторые снова пытаются удачно решить судьбу ранее отклоненной просьбы. Среди многочисленных ходатайств и заявлений, которые 22 июня 1740 года были представлены двадцативосьмилетнему Фридриху, находился также запрос государственного министра фон Бранда и председателя консисторского совета фон Райхенбаха. Речь в обоих запросах шла о католиках. Они спрашивали, следует ли опять закрыть в протестантской Пруссии римско-католические школы, поскольку они вредят государству. Теперь молодой король сделал то. что должно было стать для него стилем работы его десятки лет длящегося правления: он написал свое решение на полях запроса: «Должна допускаться всякая религия, а прокурор обязан следить за тем, чтобы никто не чинил вреда другому, поскольку у каждого своя дорога на небо».

Примечательным в подлинном дословном тексте цитаты является дополнение о том, что не только государству следует проявлять толерантность ко всем религиям, но никакая религия не должна подавлять другую и ущемлять ее интересы. Резолюция Фридриха и по сей день продолжает употребляться в виде фразы «у каждого своя дорога на небо». Эти слова отражают дух молодого короля, со вступлением которого на престол связывала надежды вся Европа. Великий представитель французского Просвещения Вольтер за четыре года до этого писал Фридриху: «Теперь я увидел, что на свете есть князь, мыслящий как человек, князь-философ, который сделает людей счастливыми».

Хрупкий Фридрих был полной противоположностью своего дюжего отца. Тот предавался военной страсти и совершенно не понимал философских, эстетических и модных увлечений своего сына. «Художественное развитие» Фридриха Вильгельма, в сущности, ограничивалось позволением запечатлевать на писанных маслом картинах высокорослых солдат своей гвардии, «длинных парней». Из сына он хотел сделать солдата и чиновника. Он его наказывал, однажды даже стал душить Фридриха шнуром от гардины, застав его за чтением стихов. Однако сын втайне неколебимо следовал своим страстям: учился играть на флейте, читал сочинения просветителей, был увлечен грацией и жизнерадостностью рококо. Его образ жизни вскоре стал настолько расточительным, что ему пришлось влезать в долги. Узнав об этом, отец ударил его тростью в присутствии офицеров и прислуги.

Фридрих решил бежать. Со своим другом Хансом Германом фон Катте он попытался скрыться в Англию. Но оба был и вскоре пойманы. Взбешенный Фридрих Вильгельм требовал для дезертировавшего сына смертной казни. Военный трибунал все же отверг экзекуцию престолонаследника. Однако фон Катте — от этого Фридриха Вильгельма отговорить не удалось — должен был умереть. Его обезглавили, а Фридриха заставили присутствовать при смерти своего друга. Самого его посадили в крепость Кюстрин, где условия заключения были строгими и унизительными. Наконец состоялось примирение, и Фридрих публично пообещал отцу впредь проявлять послушание. Он стал допускаться отцом к управлению государством и начал, по крайней мере, ценить успехи правления отца. Тот подарил ему замок Райнсберг, где с 1736 по 1740 год Фридриху довелось провести самый счастливый период своей жизни. Он собрал вокруг себя круг друзей, среди которых был Вольтер. Фридрих философствовал, писал стихи, музицировал, занимался наукой и предавался необременительному общению. Воодушевленный духом Просвещения и отвергая идеи Никколо Макиавелли, который позволял правителю любое правонарушение, коль скоро целью его служило получение власти и ее расширение, Фридрих составил сочинение, направленное против тезисов Макиавелли — «Анти-Макиавелли».

Возлагавшиеся на молодого короля Фридриха II надежды на бо́льшую свободу сначала, казалось бы, подтвердились. И хотя он не подвергал сомнению богоизбранность королей, а абсолютизм не был для него вопросом, однако значение, которое он придавал своей должности, и вместе с тем задача, которую он перед собой ставил, были новыми. Фридрих рассматривал себя «первым слугой государства». Он тотчас же распорядился упразднить пытки, даже предоставил определенную свободу печати и смягчил наказания, предусмотренные законом. В первое время своего правления он, похоже, был — в лучшем смысле — олицетворением того суверена, которого Томас Гоббс обрисовал в своем «Левиафане» как идеал руководителя государства: обладатель власти печется о благе и безопасности граждан за то, что те добровольно ему подчиняются.

Поэтому казалось, «солдатского короля» сменил «король-философ». И едва ли у кого-нибудь возникло беспокойство, когда Фридрих быстро и со значительными издержками усилил прусскую армию, состоявшую до того дня из восьмидесяти тысяч человек и занимавшую четвертое место в Европе (по численности населения Пруссия была лишь на двенадцатом), еще на семнадцать тысяч шестьсот штыков. «Длинных парней» он распустил, а скептики довольствовались воспоминаниями об отце Фридриха. Ибо тот рассматривал свою армию скорее как любимую игрушку, чем как средство силовой политики. Для Фридриха Вильгельма важнее всего было видеть прямые шеренги шагающих в ногу солдат. Он мало использовал их на войне, да и то неохотно — лишь потому, что этого требовали союзнические обязательства. Для милитариста Фридриха Вильгельма мир был свят. Своему сыну, «дорогому successor'y»[18], он даже дал письменное напутствие, что-де ответственность перед Богом «запрещает несправедливые войны». По иронии истории именно «король-философ» оказался тем человеком, при котором Пруссия на много лет втянулась в безжалостные жестокие войны. Врата войны распахнулись перед Фридрихом уже через несколько месяцев после его вступления на престол. Когда 21 октября 1740 года в Вене умер Карл VI, император Священной Римской империи, Фридрих увидел в этом удобный случай отнять у австрийцев Силезию. Его войска вступили на вожделенную землю. «Анти-Макиавелли» и прежнее признание Фридриха, что цель ни в коей мере не оправдывает средства, канули в небытие.

Фридрих победил. Однако это послужило только началом к последующим войнам за Силезию. Вскоре последовала вторая. В ней Фридрих тоже одержал победу к концу 1745 года. Теперь его называли «Великим» и он опять стал полным политическим сторонником партии Просвещения. Он реформировал зависевшую до того времени от короля деятельность органов юстиции и дал им большую независимость. Он сделал религиозную терпимость инструментом развития прусского государства. Ему без особого труда удалось интегрировать в состав протестантской Пруссии католическую Силезию. Фридрих обещал турецким иммигрантам построить мечети, коль скоро они перебрались в его страну. Провозглашенная веротерпимость распространялась, впрочем, и на армию Фридриха. Его боснийские уланы получили в свое распоряжение исламского муллу. Орден иезуитов, в 1773 году распущенный папой, продолжал действовать в государстве Фридриха, и Пруссия извлекла пользу из его замечательных школ. Впрочем, евреям в Пруссии по-прежнему было непросто. Они, разумеется, не преследовались, но «Общий еврейский устав» от 1750 года ставил их на низшую общественную ступень.

Затем в 1756 году разразилась Семилетняя война, всемирная война между Англией и Францией за господство на земном шаре. В Германии обострился конфликт между Австрией и Пруссией. Фридрих снова искал ответа в наступательной войне и вскоре вступил в столкновение почти со всеми значительными державами континентальной Европы. В борьбе с Австрией, Францией и Россией он оказался почти в одиночестве. Лишь временами он получал поддержку от Англии. Когда в 1763 году Фридрих после триумфальных побед и последовавших затем сокрушительных поражений вывернулся из этой схватки, только чудо смогло уберечь его от потери своего государства. То, что историография называет «чудом Бранденбургского дома», случилось, когда в начале 1762 года войну уже почти проиграли. Пятого января совершенно неожиданно умерла большая противница Фридриха царица Елизавета I. Ее наследник царь Петр III был почитателем Фридриха и, едва оказавшись у власти, приказал остановить все боевые действия. Одновременно победы Англии над Францией за океаном привели к тому, что французы проявили готовность к мирным переговорам. Губертусбургский мирный договор от 1763 года гарантировал Фридриху сохранность его владений, в том числе и Силезии.

Фридрих Великий на этой последней войне постарел прежде времени. Однако согнутый подагрой и исполненный горечи пятидесятиоднолетний Фридрих снова восстановил Пруссию. Его инспекционные поездки по провинциям быстро нагнали страху. Но народ полюбил угловатого Старого Фрица в его потертом синем военном мундире. Люди рассказывали анекдоты и про его терпимость, и про способность — во всяком случае, на публике — не выпячивать себя как человека и правителя. Тем не менее в действительности Фридрих чувствовал себя всеведущим, доверял только себе самому, не терпел никаких возражений и, таким образом, укреплял в стране сознание общественного долга, доходящего иногда до слепого повиновения. Столкнувшись однажды с недостаточной самостоятельностью подчиненных и не зная, что делать, он посетовал: «Я устал управлять холопами» — так он написал на одном распоряжении.

Умер он в возрасте семидесяти четырех лет, одинокий, в своем замке Сан-Суси в Потсдаме. В области внутренней политики он, благодаря далеко идущей религиозной терпимости, был прежде всего значительным представителем просвещенного абсолютизма. Во внешней же политике оставался настоящим «солдатским королем».

Весь мир знает Жан Жака Руссо как самого значительного, наряду с Вольтером, и самого влиятельного философа французского Просвещения. Поэтому можно было бы вполне справедливо назвать его проповедником разума. Однако тогда мы допустили бы большую ошибку, ибо, по сути дела, Руссо преодолел разум. Чистый разум был для него ничто, поскольку он был слишком чувствительным человеком. У Руссо, как ни у одного другого философа, отражаются перехлестывающие через край чувства и беспокойная жизнь их автора, возможно самого эмоционального из всех крупных мыслителей.

Прежде чем в тридцать семь лет в одночасье прославиться, он уже успел прожить весьма сумбурную жизнь. Родившись в швейцарской Женеве, он после ранней смерти матери жил сначала на попечении отца, часовщика. Отец рано познакомил молодого Руссо с литературой, а позднее доверил сына кальвинистскому священнику. Наконец Руссо отдали в обучение одному граверу. От него шестнадцатилетний юноша сбежал. Он встретил состоятельную женщину, которая была на несколько лет его старше. Она заменила ему мать и в то же время была его любовницей. Под ее влиянием он перешел из кальвинизма в католическую веру. И все же через тринадцать лет, покинув ее, он в 1741 году отправился в Париж и там быстро установил контакт с интеллектуальными кругами. Он составил первые музыкально-теоретические сочинения, потом работал секретарем французского посла в Венеции. По возвращении в Париж он познакомился с одной прачкой, на которой женился лишь после двадцати лет совместной жизни. У них было пятеро детей, и всех до единого Руссо сдал в сиротский приют. Трудно поверить, но именно Руссо позднее обстоятельно опишет свое несчастное детство и даже создаст «Эмилию», одно из самых влиятельных произведений педагогической литературы.

Наконец он стал известным, буквально за одну ночь, благодаря сочинению, которое подал в качестве ответа на призовой вопрос академии в Дижоне. В 1750 году сочинение было напечатано. Академия представила для разработки вопрос: «В какой мере искусства и наука способствуют улучшению нравов». Руссо дал поразительный ответ: искусства и наука вообще ничем не способствуют улучшению нравов — и соответственно общества — и даже объявил их признаком общественного упадка. Искусства и науки существуют-де только для того, чтобы маскировать в обществе несправедливость. Если бы человек был свободен, каким является от природы, то все люди были бы равными и никто не нуждался бы в искусствах и в науках. Руссо пришел к заключению, что «простота, невинность и бедность» — вот те единственные блага, «которые способствуют нашему счастью». Он получил первый приз.

Уже здесь прозвучал девиз, который пронизывает работу Руссо и который все снова и снова связывается с его философией: назад к состоянию первобытной и простой совместной жизни на свободе: «Обратно к природе!»

Сочинение Руссо обсуждалось повсюду. Наконец члены Дижонской академии поставили второй призовой вопрос. Они спрашивали, как же возникло неравенство. Было ли оно, например, заложено уже в самой природе? Руссо ответил очередной статьей. В ней он провел различие между физически-естественным неравенством и политически-моральным. Если первое дано от природы, к примеру здоровье, физические силы, психика, возраст, то последнее — результат деятельности людей. Руссо говорит о неком естественном состоянии, которое человек давно покинул. Оно ощущалось на стадии гармонии и согласия с силами природы. Тогда, в естественном состоянии, по словам Руссо, не существовало никакого языка, только (животная) любовь, никакого подавления. Как же было утрачено это первобытное состояние? Руссо ответил часто цитируемой фразой: «Первый, кому пришло в голову отгородить земельный участок и утверждать: он принадлежит мне, и кто нашел людей, довольно наивных, чтобы ему поверить, и был настоящим учредителем гражданского общества». Собственность на землю согласно Руссо и была началом подавления. Дальше оставалось только сделать логичный шаг для развития законов и начальства, которые зацементировали в обществе бедность и богатство. Как же можно преодолеть общественное бедствие?

Ответ Руссо дал своей опубликованной в 1762 году книгой «Du contract social» («Об общественном договоре»). Произведение начинается знаменитой фразой: «Человек рождается свободным, но повсюду живет в оковах» («L'homme est ne libre, et partout il est dans les fers»). Для Руссо это было не только констатацией факта, но и задачей устранить несвободу. Руссо представлял, что для современного человека определенное государственное насилие неизбежно, однако оно должно быть приведено в гармонию с естественной свободой человека. Он заключает из этого, что государство может образовываться только на основании конвенции, следовательно, согласия всех. Эта конвенция и есть общественный договор, который как воля народа устанавливался бы путем голосования. То, что решило бы большинство, есть коллективная воля, которой все должны подчиняться, она вела бы к «общественному договору», и благодаря ему возникало бы государство. В соответствии с общественным договором человек как гражданин давал бы также свое согласие на последующие решения государства, которые, возможно, противоречили бы его интересам. Эта последняя мысль стала отправной точкой критики теории Руссо. Поскольку в. ней отсутствовала какая-либо защита от злоупотреблений властью господствующим большинством. Диктаторские и соответственно тоталитарные намерения могли позднее привлечь так называемую «коллективную волю» в качестве аргумента для репрессий против меньшинств. Именно во время французской революции, которая позднее переросла в террор, было принято ссылаться на Руссо. И все же Руссо выработал совершенно новый взгляд на роль личности в обществе. Отдельный человек уступал свои права уже не властителю, а общему закону. Тем самым Руссо мысленно изгонял произвол из понимания государства.

В том же году, что и «Du contract social», из печати вышла другая книга Руссо — «Émile ou de l'éducation» («Эмилия, или о воспитании»), наполовину роман воспитания, наполовину учебник по педагогике. «Эмилия» тоже имела сенсационный успех. Совершенно в духе своих прежних мыслей Руссо требовал такого воспитания, которое держит подрастающих как можно дольше свободными от искаженного мира взрослых. Парламент в Париже приказал палачу публично сжечь книгу, Руссо пришлось спасаться бегством. Его друг Дэвид Юм приютил его в Англии. Но теперь Руссо превратился в трагическую фигуру. Постепенно он перессорился со всеми друзьями. С соперником Вольтером дело дошло даже до разрыва: «Я Вас ненавижу!» Потом он разругался даже с добродушным Юмом. Руссо чуял вокруг себя заговор. Прежде лишь эксцентричный, теперь он стал странным. Он носил армянскую безрукавку и меховую шапку. В этом головном уборе он изображен на многочисленных иллюстрациях. Наконец он умер, больной, обнищавший и желчный. После его смерти из печати вышла его «Confessiones» («Исповедь»), где он с беспощадной открытостью живописует свою жизнь и любовные похождения, ссоры, кражи, обманы и домогательства. Последний штрих, последнее слово в поддержку индивидуальности.

Иммануил Кант, философ чистого разума, повесил в своей комнате одну-единственную картину: портрет Руссо. Почему? Вероятно, потому, что он знал, что человек состоит не только из головы, но и из сердца. «Я исследователь по пристрастию, — говорил Кант, — и испытываю сильную жажду познания. Было время, когда я верил, что только оно может сделать честь человечеству. Руссо меня отрезвил. Это мнимое достоинство исчезло. Я учусь чтить человека».

Сегодня Руссо считается одним из предтеч романтизма, который в отличие от Просвещения поставил в центр внимания не только разум, но еще и чувство, и индивидуальность.

Когда людям в восточнопрусском городе Кенигсберге хотелось узнать время с точность до минуты, им достаточно было только высмотреть узкогрудую фигуру философа со сгорбленной спиной, который всегда выходил на ежедневную прогулку в одну и ту же пору.

Иммануил Кант вел упорядоченную и размеренную жизнь, даже, пожалуй, педантично отрегулированную. В рассказах о нем речь почти всегда заходит о его потребности детально и незыблемо планировать свой повседневный быт. Известна история, как однажды множество кенигсбергцев опоздало на заранее условленные встречи, потому что Кант в тот день почему-то не вышел вовремя. Его слишком увлекла «Эмилия» — книга, написанная духовным антиподом Канта, порывистым и страстным Руссо.

Биография Канта похожа на биографии тех ученых, которые нанимались к аристократам в домашние учителя или частные секретари. В большинстве случаев они тем и зарабатывали на хлеб на протяжении всей своей жизни. И все же при таком неприметном существовании они формулировали будоражащие мир мысли: Томас Гоббс, Джон Локк и Адам Смит были именно такими людьми. Однако они в отличие от Канта хотя бы успели повидать мир. Все они путешествовали, дышали распространявшимся по Европе новым духом Просвещения. Кант же, напротив, почти никогда не покидал родного Кенигсберга, а за пределы Восточной Пруссии не выезжал ни разу. Причина его отвращения к путешествиям заключалась, конечно, в его слабом от рождения здоровье. Кант был маленького роста, тщедушного телосложения и слегка горбат. Упорядоченный образ жизни наверняка способствовал тому, что он дожил почти до восьмидесяти лет. Путешествовать Кант предпочитал умозрительно. Он мысленно отправлялся в исследовательские экспедиции по физическому миру, слушал рассказы о поездках по земному шару и читал все, что удавалось достать. Сам он так детально и красочно описывал чужие страны, что некоторые думали, будто Кант там бывал. Наконец Канту пришлось отправиться в совершенно особое — имевшее большие последствия — путешествие: путешествие по миру человеческого духа.

Четвертый из одиннадцати детей ремесленника, он при крещении получил имя Эммануэль Кандт. Его матушка рано приметила незаурядный и деятельный ум сына и всеми силами содействовала его развитию. Кант получил хорошее образование в пиетистской школе, а затем продолжил учебу в Кенигсбергском университете. В возрасте двадцати двух лет он опубликовал свой первый научный труд, исследование по физике. Теперь он назывался Иммануилом. Он уже расставил себе вехи в будущей жизни. «Я приступаю к движению, и ничто не помешает мне продолжать его», — писал он. Но в этом году умер отец, Кант потерял финансовую поддержку, и ему пришлось работать сельским и домашним учителем. Но вместе с тем он продолжал посвящать себя научному труду. Шли годы. В 1755 году из печати вы шло его «Всеобщее естествознание и теория неба». Канту удалось, как через сто пятьдесят лет Альберту Эйнштейну, прийти к некоторым научным выводам — например, что спиральные туманности на небе являются дальними галактиками — путем чистого размышления. Для естествознания его сочинение было работой новаторской. Однако ожидаемого назначения на должность университетского профессора не последовало. Сначала Кант стал магистром, потом доцентом. Как было принято в его время, Кант преподавал все предметы, в том числе математику, этику, логику и педагогику. Доцентом ему приходилось жить на то, что платили ему студенты. К счастью, его лекции были приняты очень тепло. Всегда тихий и немного шепелявящий маленький человечек приобрел популярность. Он умел говорить увлекательно, и в то же время от него исходил некий ребяческий задор. Когда в сорок шесть лет он наконец стал профессором, регулярный теперь доход дал ему возможность спокойно обратиться к разработке большого труда.

На своих лекциях Кант не уставал подчеркивать, что в философии, по сути дела, речь всегда сводится к трем вопросам: что мы можем знать; что мы должны делать; на что мы можем надеяться? Все три вопроса сводились для него к четвертому: что такое человек? Если ответ на первый вопрос относился для Канта к задачам метафизики, то на второй вопрос должна была ответить мораль. Ответ же на третий вопрос способна была дать только религия, вера. Наконец, на четвертый вопрос отвечала антропология.

Поиску ответа на первый вопрос — что мы можем знать — Кант посвятил более десяти лет, и в ту пору его знали только на родине. Поскольку Кант был убежден, что решение можно найти лишь в метафизике — в которую он, по собственному признанию, «был влюблен волей судеб», — Кант именно ею и занялся. Метафизика неотделима от Просвещения. Что такое метафизика? Она занимается тем, что находится по ту сторону зримого и измеримого. То, что касается человеческого духа, его души, его сердца и составляет бытие за пределами чисто материальной физики. «После (μετά) физики», так назывались сочинения Аристотеля, которые посвящались учению о бытии, его причинах и его сущности.

В 1781 году наконец вышел в свет результат трудных метафизических исканий Канта: объемистая книга «Критика чистого разума», за которой в 1787 году последовало переработанное и расширенное издание. Сегодня это произведение считается одним из самых важных сочинений западноевропейской мысли и нередко называется «коперникианским переворотом» в философии. Почему? В «Критике чистого разума» Кант совершенно по-новому определил рамки и закономерности человеческого познания.

Исходной точкой для кантовского исследования познавательных способностей стало его сомнение в том, что все достоверное относится разуму человека, как полагал Рене Декарт. Вдохновленный индуктивным методом Ньютона, который, исходя из отдельных наблюдений, делал выводы об общезначимых законах природы, Кант пришел к заключению, что дедуктивного метода Декарта, в соответствии с которым научные выводы следовало делать из анализа всеобщего, недостаточно. Он ничего не смог сказать о мире человеческого опыта, на который Кант обратил внимание благодаря чтению трудов Жан Жака Руссо. Руссо, по словам Канта, показал, что человеческий опыт состоит не только из разума. Однако окончательный импульс Канту придало творчество шотландца Дэвида Юма. Для Юма не существовало познания без опыта, сведения должны были доказываться эмпирически (опытным путем). Если рационализм Декарта в процессе познания пренебрегал чувствами и соответственно восприятием, приписывая наибольшее значение уму, то скептический эмпиризм Юма ставил чувства и способность воспринимать выше ума.

В «Критике чистого разума» Канту удалось конгениально связать идеи Ньютона, Юма и Руссо и наряду с этим преодолеть дуализм Декарта (разделение духовного и телесного). Он сделал это, структурировав процесс человеческого познания. Кант провел различие между тремя факторами влияния на человеческое познание: восприятием, рассудком, разумом. Они, по словам Канта, в процессе познания относились друг к другу так: восприятие и рассудок находились во взаимодействии, они обменивались и таким образом вырабатывали познание. Разум, напротив, пытался еще больше расширить добытое восприятием и рассудком познание, постоянно склоняя человека превзойти границы своего познания, добытого совместной работой восприятия и рассудка. Разум согласно Канту непрерывно позволяет нам размышлять. Он ставит вопросы: как обстоит дело с взаимосвязью причины и следствия? имеют ли они некую общность? является ли эта общность Богом? есть ли что-то, что существует вне причины и следствия? и если есть, то что это? свобода? если да, то как ею пользоваться?

Чтобы дать верное направление своей теории познания, Кант противопоставлял понятия трансцендентного и трансцендентального. Трансцендентным он называл все, что человек не может познать достоверно. Трансцендентальными же, напротив, были такие неизбежные данности, как пространство и время, без которых человек вообще не может ничего познавать. Свою теорию познания, представленную в «Критике чистого разума», Кант, поэтому не случайно называет «трансцендентальной философией». Он подразделяет ее на эстетику, аналитику и диалектику.

Человеческое восприятие является предметом «трансцендентальной эстетики». Оно обусловлено для Канта представлениями о пространстве и времени, которые необходимы нам для того, чтобы иметь возможность познавать и объяснять мир. Все, что мы воспринимаем, всегда находится в пространстве и времени, следовательно, эти представления должны наличествовать в нас еще до непосредственного процесса познания. С помощью пространства и времени мы занимаемся геометрией и математикой и приходим к результатам, которые происходят не из опыта (а posteriori), а из чисто логических выводов (а priori).

Рассудком Кант занимается в «трансцендентальной аналитике». Он перечисляет основные понятия, которые человек — наряду с наглядными формами пространства и времени — должен иметь в своем распоряжении для того, чтобы у него была возможность познавать: так называемые категории. Категории — это инструментарий человека для упорядочивания его восприятия, умения проводить анализ и делать выводы. К ним относятся «причина» и «следствие», а также «субстанция» и «акциденция». Субстанция описывает суть вещей, акциденция — их переменные качества.

Основные вопросы, которые ставит разум, в конечном итоге являются предметом Кантовой «трансцендентальной диалектики». Здесь он рассматривает все «за» и «против» в ответе на вопрос: есть ли Бог, свобода, бесконечность? Кант убежден, что на поставленные разумом вопросы человеческое понимание ответить не в состоянии. Поскольку все, что мы можем знать, лежит в пределах опытного мира, постигаемого лишь восприятием и рассудком. Однако вопросы разума простираются гораздо дальше, и ответов на них нет. Так, например, есть одинаково справедливые аргументы в пользу того, что человек свободен или несвободен. То же относится и к вопросу: бесконечно пространство или не бесконечно? На вопрос о существовании Бога тоже нельзя дать окончательного ответа. Бог, по словам Канта, является идеалом, и его существование не удалось ни доказать с помощью разума — как это пытались сделать Ансельм Кентерберийский и Рене Декарт, — ни опровергнуть.

Рамки того, что доступно человеческому познанию, Кант сузил куда более радикально, чем его предшественники. Что, собственно говоря, мы можем познать? Ответ Канта на этот вопрос стал, как мы уже говорили, «коперникианским переворотом» в философии: поскольку в процессе познания человек структурирует действительность, беспрестанно побуждаемый к этому своим разумом, он сам вносит значительный вклад в познаваемый им мир. Или если несколько заострить эту мысль: мы не познаем вещи такими, каковы они в действительности, но вещи возникают благодаря нашему процессу познания — то есть они возникают в нас самих, когда наши впечатления сталкиваются с упорядочивающим эти впечатления разумом. По Канту, нам дано познавать мир явлений, а каков мир фактически, мы никогда не узнаем. Таким образом, Кант не готовит утешений для тех, кто ищет абсолютных знаний. Наоборот: он вернул на землю тех, кто слишком полагался на Просвещение и верил, что разум способен разрешить все великие вопросы, встающие перед человеком. Кант подверг разум критическому испытанию, и разум этого испытания не выдержал. Чтобы утешить своих читателей, Кант указал им на роль рассудка. Именно рассудок помогает нам переносить вечную неизвестность.

Хотя Кант и назвал ответ на вопросы о Боге, свободе и бесконечности нашим неисполнимым желанием, он указал на то, что три вышеперечисленных понятия образуют необходимый исходный пункт для нашей этики и морали. Так, например, свобода — это, кроме прочего, и предпосылка для решимости действовать нравственно. Это представление отразилось в известном Категорическом императиве, который Кант сформулировал в опубликованной им в 1788 году «Критике практического разума», где он изложил наиболее существенные позиции своей практической философии. Категорический императив требует: «Поступай только согласно такой максиме, руководствуясь которой ты в то же время можешь пожелать, чтобы она стала всеобщим законом». Часто цитируемый «перевод» этого указания к действию на обиходный язык — «поступай с другими так, как хочешь, чтобы поступали с тобой» — является не только грубым упрощением мысли Канта, но и искажением (или неверным толкованием) того, что философ имел в виду. Ибо, по Канту, основание для того, чтобы не причинять страдания другому, заключается не в желании самому не испытывать страдания, а в убеждении, что, причиняя другому вред, ты совершаешь несправедливость.

Через три года после выхода в свет «Критики чистого разума» в «Берлинском ежемесячнике» появилась статья Канта «Ответ на вопрос: что такое Просвещение?». Поводом для написания статьи послужила анонимная заметка в том же журнале, автор которой ставил вопрос: совместима ли еще религиозная церемония брака с духом Просвещения? Это побудило одного пастора, читателя журнала, обратиться в редакцию с вопросом, что такое Просвещение. Ответ Канта начинается с фразы, ставшей знаменитой: «Просвещение — это выход человечества из состояния несовершеннолетия, в котором оно находится по собственной вине. Несовершеннолетие есть неспособность пользоваться своим рассудком без руководства со стороны кого-то другого». Статья Канта заканчивалась призывом: «Sapere aude! Имей мужество пользоваться собственным умом!»

Почему мысль Канта по-прежнему актуальна и через несколько столетий? Потому что он, уже начав идти по ненадежному пути Просвещения, в эту свою идею «выхода человечества из состояния несовершеннолетия, в котором оно находится по собственной вине» включил и понятие морали. Мышление Канта, его критическая проверка разума посредством рассудка и восприятия, его мысль о том, что человек сам конструирует мир, по сей день остаются весьма значимыми для теории науки и философии, а его морально-этические размышления стали необходимой составной частью социальных наук.

Даже тому, кто плохо знаком с биографией Франклина, известны две вещи: он был одним из отцов-основателей Соединенных Штатов Америки и он изобрел громоотвод. Часто описывалась сцена, как Франклин в треуголке на голове стоит в грозовую погоду и испытывает свою идею, запустив в мрачное, рассеченное молниями небо специально изготовленного бумажного змея.

Тот, кто уже по этим двум справкам поверит, что Бенджамин Франклин — человек многогранный, будет прав, но все-таки еще не представит себе истинного богатства мира его идей и его творческого потенциала. В начале карьеры Франклин мог только мечтать о том, чтобы заниматься политикой или изобретательством. Он был десятым сыном из семнадцати детей мыловара и свечника в Бостоне. Уже в двенадцать лет он стал учиться печатному делу у своего брата, потом отправился в Филадельфию и в двадцать два года открыл там собственную типографию. Вскоре Франклин уже принимал активное участие в местной политической жизни и затеял оживленное общение с интересующимися наукой людьми в североамериканских колониях Англии. Через год после основания своей типографии он решил издавать газету и вскоре превратился в успешного издателя. Особенно известными стали «The Pennsylvania Gazette» («Пенсильванская газета») и ежегодный «Poor Richard's Almanack» («Альманах бедного Ричарда»), благодаря которому Франклин прославился и как автор.

Успехи Франклина на деловом поприще дали ему возможность уже на раннем этапе жизни посвятить себя достижению политической цели — независимости Северной Америки. Он представлял в Лондоне несколько колоний и принадлежал к тем людям, которые редактировали проект Декларации независимости Томаса Джефферсона, а потом дополнили и, наконец, подписали готовую Декларацию. В конце 1776 года Франклин отправился в Париж и там внес существенный вклад в создание американо-французского союза против Великобритании, который вместе с заключенным в 1778 году франко-американским альянсом привел к предоставлению жизненно необходимой экономической и военной помощи молодым Соединенным Штатам Америки в борьбе за независимость. После своего участия в заключении Парижского мира, которым в 1783 году завершилась Война за независимость и который подтверждал суверенитет США, Франклин стал в 1785 году губернатором своего родного штата Пенсильвания.

Менее известно, как обстоятельно подходил Франклин к решению экономических вопросов. Строгий пуританин, он придерживался того взгляда, что экономического успеха можно достичь только тяжелой работой. Исключительно практичный американец, он соединил деловую активность и веру в Бога в оптимистической формуле: «Помоги себе сам и тогда Бог поможет тебе!»

Для Франклина инвестируемая в имущество работа была масштабом определения его стоимости. Так, он был убежден, что вместо монет с тем же успехом могли выпускаться в обращение бумажные деньги, поскольку они равным образом представляли эквивалент работы. Еще в 1729 году Франклин опубликовал соответствующую данной теме статью.

В 1748 году появилось короткое сочинение Франклина «Advice to a Young Tradesman» («Советы молодому купцу»). После двух предложений предисловия он сразу дал свой первый совет: «Remember, that Time is Money!» («Помни, что время — деньги!»). Франклин объяснял, что любое неиспользованное время, которое можно было бы использовать, чтобы заработать деньги, — это потерянные деньги. Ибо тот, кто мог заработать десять шиллингов вдень, но работал только полдня, потерял пять шиллингов.

Тогда Франклину было всего сорок два года. В его времена это был уже почтенный возраст. Поэтому дополнение к заглавию его сочинения «written by an Old One» («написанные стариком») отнюдь не кокетство.

Мысль, что время — ценный товар и им следует пользоваться обдуманно, была не нова. Она была известна еще в эпоху Античности — например, как «carpe diem». Однако вошедшее в поговорку английское выражение с его экономической направленностью закрепилось прежде всего после выхода в свет сочинения Бенджамина Франклина.

Франклиновские «Советы молодому купцу» появились во время прорыва и усиленных размышлений над хозяйственными вопросами. Во Франции мыслители круга Франсуа Кеснэ поставили под сомнение хозяйственную систему меркантилизма, при которой государство централизованно управляло торговлей и мануфактурами, но прежде всего пошлинами или стимулированием экспорта по своему желанию регулировало внешнюю торговлю. Своим девизом «laissez faire, laissez passer!» они потребовали свободной игры сил в экономическом цикле. Одновременно дали о себе знать предвестники первой промышленной революции.

В Англии некий Томас Ньюкомен в 1710 году изобрел первую паровую машину. Она широко использовалась, когда прорыв в новое время совершила паровая машина, улучшенная Джеймсом Уаттом, запатентованная в 1769 году. Теперь определенные работы могли выполняться гораздо быстрее и с меньшими затратами. Паровые машины совершили переворот прежде всего в английской текстильной промышленности. Ими могли приводиться в действие бесчисленные ткацкие станки, и таким образом возникли первые фабрики. Поскольку работа там должна была организовываться в зависимости от продолжительности функционирования станков, начали распределять время. Рабочая жизнь вследствие этого тоже решительно изменилась. Если раньше имелись прежде всего сельскохозяйственные и сезонные рабочие, то теперь возник новый слой фабричных рабочих. Они постоянно работали на одном месте и жили со своими семьями в непосредственной близости от фабрики. Время превратилось в единицу планирования труда, а также будней — оно стало фактором производства.

То обстоятельство, что изображение Франклина украшает сегодня американскую стодолларовую купюру, означает не только признание его разнообразных достижений. Вряд ли чей-нибудь портрет был бы уместнее портрета Франклина, который выступал в защиту бумажных денег как валюты и сравнил с деньгами такой важный товар, как время.

В тридцать семь лет Томас Пейн с горечью осознал непреложный факт — жизнь совершенно не удалась. В его родной Англии для Пейна было все потеряно. Он неоднократно затевал что-то новое, но до конца ничего из начатого довести не сумел. У него не получилось даже окончить школу. Потом отец обучил его ремеслу корсетника, но Пейн не стал применять на практике обретенные навыки, а нанялся служить на каперское судно. После чего он все-таки предпринял неудачную попытку реализоваться в качестве корсетника. В конце концов благодаря протекции он получил должность таможенного инспектора. Но и там долго не продержался. Поскольку относился к работе спустя рукава. Далее Пейн несколько лет посвятил удовлетворению своих естественнонаучных интересов. А деньги зарабатывал, состоя сверхштатным учителем. Наконец таможенное управление снова взяло его на работу. Однако в это время разрывом кончился его второй брак. Пейн был снова уволен, потому что выступил за повышение заработной платы и улучшение условий труда. Пейн был сокрушен окончательно.

Но жизнь, которая до сих пор только била его, теперь словно пожелала вывести его на новый путь: в 1774 году он встретился в Лондоне с тогда уже известным Бенджамином Франклином. Живой и разносторонний человек привлек внимание Франклина, и он предложил Пейну ехать в Америку. И тут же дал ему с собой рекомендательное письмо. Пейн сел на судно, но плавание обернулось кошмаром. К тяжелым приступам морской болезни вскоре прибавилась высокая температура, последствие эпидемии, разразившейся на борту вследствие скверных гигиенических условий. Когда Пейн прибыл в Филадельфию, его пришлось снимать с корабля на носилках. Только после окончательного выздоровления к нему вернулась прежняя ловкость. Рекомендательное письмо Франклина сотворило чудо: перед Пейном распахнулись все двери. Пейн получил работу газетного редактора.

В североамериканских коронных колониях Англии в те дни широко формировалось развитое общество. Одновременно всемирная британская империя находилась, кажется, в апогее своего могущества. Одиннадцатью годами раньше Франция в результате Семилетней войны была окончательно исключена из числа соперников за мировое господство. Главной ареной борьбы стала Северная Америка. После победы над Францией внешняя угроза для тринадцати английских колоний отпала, а вот отчужденность от метрополии только усиливалась. Поборы, налоги и регламентации, которыми Англия обременяла американских поселенцев, чтобы пополнить опустошенную войнами казну, сильно портили взаимные отношения. За год до прибытия Пейна в Америку демонстранты в Бостонской гавани выбросили в море вновь прибывшие грузы чая. Затем в апреле 1775 года дело дошло до вооруженных столкновений.

Наконец в Лексингтоне и Конкорде произошли первые бои в Войне за независимость.

Активно интересующийся политикой Пейн принимал деятельное участие в событиях. После первого сочинения, в котором он высказался против рабства, он опубликовал в январе 1776 года брошюру «Common Sense» («Здравый смысл»). В ней он резко атаковал английскую метрополию и высказался за свободу и независимость Америки. Пейну удалось проникнуться духом и требованиями своего времени, найдя для выражения этого понятные каждому слова. «Здравый смысл» имел потрясающий успех, вскоре было продано почти полмиллиона экземпляров. В своей брошюре Пейн перечислил причины, говорившие в пользу независимости от Великобритании, «nothing more than simple facts, plain arguments and common sense» («ничего, кроме голых фактов, ясных доводов и здравого смысла»). Наконец появилась фраза: «We have it in our power to begin the world over again» («В нашей власти устроить мир по-новому»). Эти слова стали своего рода лозунгом в борьбе за независимость и создании государства на демократической основе. Они не только стали руководством к действию для американской революции, которая в свою очередь стала образцом для французской революции, но превратились в своеобразный слоган американской мечты. Всякий мог идентифицировать себя со словами о мире, который можно было устроить по-новому: как давно осевшие поселенцы, так и вновь прибывшие иммигранты. Эта фраза — не только вневременное общественно-политическое воззвание, с учетом содержания «Здравого смысла» она представляет собой также призыв к соблюдению свободы личности. Поскольку Пейн в своем сочинении недвусмысленно подчеркивал значение индивидуума и говорил о государстве как о неизбежном зле, которое должно как можно реже вмешиваться в жизнь человека.

Сочинения Пейна оказали серьезное влияние на составленную несколькими месяцами позже Декларацию независимости. Однако сам он имел гораздо меньше значения, чем его труд: формированием политики занимались другие. Причина заключалась в его таланте постоянно ссориться с другими. Во время Войны за независимость Пейн служил в армии Джорджа Вашингтона. Он опубликовал свою брошюру «American Crisis» («Американский кризис»), где в трудную годину войны еще раз обосновал цель и смысл действий демократических сил. В 1777 году конгресс сделал его секретарем комитета по внешнеполитическим вопросам. В 1779 году Пейн потерял этот пост, потому что, увлекшись политическим спором, развернувшимся на страницах газет, разгласил государственную тайну. Фигура Пейна стала предметом ожесточенных дискуссий в обществе. Он работал служащим представительства Пенсильвании в Вашингтоне и позднее в Министерстве иностранных дел — с «видным жалованьем», как он сам выражался. Джордж Вашингтон позаботился о том, чтобы Пейн получил за свои заслуги поместье и регулярные финансовые отчисления, так что с 1785 года Пейн стал материально независимым. Он вернулся в Европу, сначала в Англию. Там он собирался вложить деньги в постройку разработанного им самим моста. Но тут во Франции разразилась революция. Пейн принимал активное участие в событиях и часто ездил на континент.

В 1791 году он опубликовал произведение «Rights of Man» («Права человека»), содержавшее видение общеевропейской республики, в которой все люди живут свободно. Пейн стал французским гражданином и депутатом Национального собрания. Однако человек, вечно притягивавший проблемы на свою голову, опять вляпался в неприятности. В 1793 году он стал возражать против казни Людовика XVI и был арестован. В период его тюремного заключения появилась первая часть его труда «The Age of Reason» («Век разума»), где он обрушился с резкими нападками на веру и религию. Все восприняли этот труд как атеистический. Но сам Пейн верил в высшую материю, только не делал из веры никаких политических и теологических выводов. Скорее он высказывался о четком разделении веры и мышления.

Почти одиннадцать месяцев — по ноябрь 1794 года — Пейн просидел в парижской тюрьме. Это было время смертельного страха и страдания. Мимо его камеры к гильотине провели сотни его товарищей по заключению. Денно и нощно раздавались крики, рыдания, удары. Пейн серьезно заболел. Сотрясаемый лихорадкой, он несколько недель провалялся на нарах, и за ним самоотверженно ухаживали трое соседей по камере. Но состояние его здоровья ухудшалось день ото дня. В конце концов он впал в почти бессознательное состояние, погрузился в сумерки горячечного бреда. И без того худой Пейн превратился в скелет. Кожа на большом крючковатом носу натянулась, потом пошла пятнами по всему телу. Живые черные глаза, кажется, совсем погасли. Наконец стражники позволили оставлять дверь в камеру открытой, чтобы туда попадало хоть немного свежего воздуха. Данное обстоятельство, вероятно, непредвиденным образом и спасло Пейну жизнь.

Каждое утро по коридорам проходил надзиратель с новым списком осужденных и однажды пометил камеру Пейна. Казнь должна была произойти ночью. Вестник смерти оставил знак на внутренней стороне открытой с этого дня и до выведения узника двери. Однако в тот вечер, по воле случая или по сердоболию стражника, дверь на ночь заперли. Когда в полночь из камер с помеченными дверями стали выводить приговоренных к казни, Пейн не попал в их число и остался пощаженным. Маркировку, которая смерть означала для него и его сокамерников, палачи не увидели, она стояла перед глазами Пейна и его товарищей на внутренней стороне двери как ироничная улыбка фортуны. Через несколько дней Робеспьер был свергнут и сам прошел тот путь, который уже проделали многие из его жертв. Пейн был освобожден.

Он еще несколько лет пробыл во Франции и только в 1802 году вернулся в Америку. Там он уже не был в состоянии «устроить по-новому» свой собственный мир. Друзья, правда, в его отсутствие хорошо управляли имуществом, и он считался хорошо обеспеченным в финансовом отношении человеком, однако уважение в обществе уже не было тем уважением, которое некогда вызывал автор «Здравого смысла». Образ героя свободы померк. Теперь он был лишь автором «Века разума» и, следовательно, бессовестным атеистом и богохульником. Америка показала другое из своих многочисленных лиц: ханжеское. Исполненный горечи, почти опустившийся и до самой смерти преследуемый враждебно настроенным общественным мнением, Пейн умер в возрасте семидесяти двух лет. В одной из газет опубликовали такую эпитафию: «Он прожил долго, сделал кое-что хорошее и очень много плохого».

Говорят, однажды студенты играли его головой в футбол. Тому же, кого сообщение об этом приводило в шок, объясняли, что Бентам сам-де способствовал такому странному повороту событий. Человек эксцентричный, он специально распорядился о том, чтобы после смерти его тело было передано для научных исследований. При вскрытии его трупа, как также было указано в завещании, должны были присутствовать его друзья. Потом, согласно желанию Бентама, его тело следовало пристойно одеть и посадить на стул в вестибюле лондонского University College. Но и это еще не все. Помимо этого Бентам распорядился, чтобы его скелет в приличном костюме присутствовал на заседаниях университетского совета. Желаниям известного человека пошли навстречу, тем более что в случае исполнения его распоряжений он завешал высшей школе свое имущество.

И по сей день тело Бентама приносят на заседания университетского совета. В остальные дни мумифицированный труп сидит на стуле в одной из витрин лондонского University College, увенчаний восковой головой. Доподлинно выяснить, была ли голова на торсе с самого начала из воска, уже не удастся. Одни полагают, что выше упоминавшаяся футбольная игра и спровоцировала подмену головы, другие приводят доводы в пользу того, что студенты завели недопустимую привычку прихватывать с собой на вечеринки отделенную голову Бентама. Сегодня настоящая голова, конечно же, хранится в сейфе.

Эксцентричность и гений нередко уживаются в одной личности. Именно так случилось и с Бентамом. Уже в четырехлетием возрасте он усердно читал и самостоятельно овладел латынью. Когда он позднее изучал юридические науки в Лондоне и Оксфорде и в конечном итоге был допущен к адвокатской практике, его отец, могущественный поверенный, питал небезосновательную надежду, что его весьма одаренный сын когда-нибудь займет одну из высших политических должностей. Однако у того и в мыслях ничего подобного не было. Заведомо робкий, он предпочитал вести скрытный образ жизни. Он лишь недолго и без особого энтузиазма проработал поверенным, а затем снова обратился к своим исследованиям. Отец был разочарован, но тем не менее предоставил сыну финансовую поддержку, которая позволила тому стать публицистом. Бентам достиг цели. Отныне он безбедно проживал в Лондоне, посвящая себя своим политическим, юридическим и философским занятиям, и мог позволить себе роскошь выступать перед общественностью исключительно посредством печати.

Первоначальным стремлением Бентама было улучшение уголовного права, однако на пути к этому он вскоре столкнулся с фундаментальными вопросами: что такое право и что такое правосудие сами по себе? Опубликовав в 1789 году свое ставшее впоследствии знаменитым «An Introduction to the Principles of Morals and Legislation» («Введение в основания нравственности и законодательства»), он кардинально изменил ход юридической мысли. Он объяснял, что вся деятельность людей инстинктивно направлена на то, чтобы достичь радости и соответственно избежать боли и страдания. Поэтому человек стремится добиться как можно большего «избытка» счастья. Все человеческие поступки сводятся к этому побуждению, даже благотворительность, альтруизм, чувство долга, любовь и стремление к свободе. По Бентаму, человек чаще всего достигает наибольшего избытка счастья, когда его стремления совпадают со стремлениями других индивидуумов. Поэтому, полагал Бентам, поступок можно тогда назвать общественно полезным, когда он способствует наибольшему счастью наибольшего числа затронутых им личностей. Эту мысль Бентам резюмировал так: «The greatest happiness for the greatest number» («Наибольшее счастье — наибольшему числу людей»).

Фраза не была изобретением Бентама. Он сам указывал на то, что заимствовал ее из сочинения Джозефа Пристли «An essay on the first principles of government» («Очерк об основных принципах государственного управления»), вышедшего в 1768 году, а также из появившейся в 1762 году книги «Dei delicti e delle penne» («О преступлениях и наказаниях») итальянского философа права Чезаре Беккариа. Еще раньше схожие слова мы находим у шотландского философа морали Фрэнсиса Хатчесона, учителя Адама Смита, в его книге «Inquiry into the Original of our Ideas of Beauty and Virtue» («Исследование о происхождении наших идей красоты и добродетели») (1725). Там говорится: «That action is best which procures the greatest happiness for the greatest numbers» («То действие является наилучшим, которое обеспечивает наибольшее счастье наибольшему числу людей»).

Несмотря на цитаты из предшественников Бентама, сегодня эти слова связываются прежде всего с ним. Вероятно, потому, что фразой «Наибольшее счастье — наибольшему числу людей» он очень точно выразил утилитаристскую философию. Слово «утилитаристский» восходит к латыни и означает «направленное на пользу». Бентам оценивал поступок не по тому, допустим ли он с этической точки зрения, а по тому, насколько он полезен для большого числа людей. Тем самым он заложил основы утилитаризма. Впоследствии в лице Джона Стюарта Милля (1806–1873), сына его друга Джеймса Милля, вырос утилитаристский мыслитель того же масштаба, что и Бентам.

Что значит государство для человека, нацеленного на пользу? Бентам понимал одно: государство должно быть инструментом человека. Ибо единственной и исключительно оправдываемой целью государства является достижение наибольшего счастья наибольшим числом граждан. Практически это означает, что государство должно защищать как людей, так и их собственность от насилия сограждан и других государств. Стремясь к этой цели, государству не следует руководствоваться такими нравственно-общественными понятиями, как «общественно важное» или «справедливое». Поскольку государство не может судить о том, что важно или справедливо для отдельного человека. Что лучше для человека, может знать только сам человек. Поэтому в масштабе государства приходится ориентироваться лишь на максимальную общественную пользу. Бентам употребил много энергии для того, чтобы вычислить, как надо измерять пользу и счастье.

В конечном счете для Бентама стерлись противоречия между личным и общественным благом. Следовало лишь препятствовать нарушению свободы личности. От этого лучше всего защищала угроза штрафа. Здесь тоже имел силу утилитаристский подход, гласивший, что человек руководствуется поиском радости и избегает боли. Позднее Бентам рекламировал перед английским правительством им самим спроектированную образцовую тюрьму «Паноптикон», которую разработал вплоть до архитектурных деталей. Принцип «Паноптикона» состоит в том, чтобы так наблюдать за узниками, чтобы они, ежедневно находясь в своих камерах, никогда не знали, ведется ли за ними в данный момент наблюдение или нет. Поэтому, заключал Бентам, они избегали бы недозволенных действий и подчинились бы авторитету тюрьмы. Даже если идея образцовой тюрьмы Бентама не имела практического успеха, французский философ Мишель Фуко (1926–1984) считал ее важной и указывающей правильное направление для современного общества. Ибо архитектура современного общества, как и архитектура «Паноптикона» Бентама, должна основываться на контроле за счет разъединения, и производиться это, по мнению Фуко, должно таким образом, чтобы власть не проявлялась постоянно.

В Германии утилитаризм Бентама вызвал лишь незначительный резонанс. Однако в англосаксонском мире, который намеревался через британскую мировую империю и только что ставшие независимыми Соединенные Штаты возглавить дальнейшее общественное развитие Запада, Бентам прославился своими идеями. Бентам оказал долгосрочное влияние прежде всего на англосаксонское юридическое мышление. Его работы отразились также на деятельности Уильяма Стэнли Джевонса, относившегося к тем теоретикам, которые в последней трети XIX века развили теорию предельной полезности и тем самым совершили переворот в экономических науках. Французские революционеры тоже консультировались с Бентамом. Они даже сделали его почетным гражданином. Их кредо «все люди равны» тоже позаимствовано у Бентама.

На пороге смерти Бентаму уже разонравилась фраза «наибольшее счастье — наибольшему числу людей». В 1829 году в заметке, которую он написал для сборника статей своего друга Джеймса Милля, Бентам высказал мнение, что существует опасность того, что данная фраза может быть использована большинством для подавления меньшинства. С группой «Радикал», которую он вместе с Джеймсом Миллем основал в 1808 году, Бентам к тому времени уже много лет боролся за расширенное тайное избирательное право и за реформу уголовного права, которое должно было ориентироваться исключительно на эффективность, то есть на пользу для безопасности, а не на возмездие. За два года до смерти в почтенном возрасте восьмидесяти четырех лет Бентам в своей книге «Constitutional Code» («Конституционный кодекс») очертил идею государства со всеобщими, свободными и равными выборами, в том числе и с полным избирательным правом для женщин. Он хотел упразднить королевскую власть и исключить влияние церкви на государство.

Кроме своего тела и имущества Бентам оставил лондонскому University College еще десять тысяч страниц неопубликованных сочинений. Неутомимый работник, он писал от десяти до двадцати страниц в сутки. Студенты и ученые исследуют их по сей день. В этом необъятном труде он, пожалуй, обрел свое личное наибольшее счастье.

Многое из того, что о ней рассказывали, соответствует действительности. Она не была ангелом и не обладала покладистым характером. Однако ее трагическому концу в конечном счете способствовали гнусные наветы. Впрочем, сумев сохранить достоинство и самообладание в трудную минуту, в самые горькие часы своей жизни, Мария Антуанетта произвела впечатление даже на врагов.

Младшая дочь императрицы Марии Терезии не была наделена сердечной теплотой и не получила должного воспитания. Согласно девизу «пусть другие воюют, ты же, счастливая Австрия, заключай браки», маленькой Марии Антонии Йозефе Иоганне — которую все называли просто Антуанеттой — не оставалось иного пути, кроме свойственной династии Габсбургов жизни, полной власти и роскоши. Подходящий супруг нашелся, когда Франция захотела укрепить свой еще молодой союз с Австрией и могущественный французский министр Шуазёль — некогда фаворит мадам де Помпадур — побудил юного дофина и будущего Людовика XVI жениться на одной из дочерей австрийского императорского дома.

Когда выбор пал на Антуанетту, которой тогда было всего четырнадцать лет, при австрийском дворе смущенно признали, что до тех пор грубо пренебрегали воспитанием будущей королевы Франции и хозяйки Версаля. Интенсивным курсом обучения попытались устранить самые очевидные недостатки — как-никак Версаль слыл во всех дворах Европы образцом церемониала и этикета. Однако пробелы остались. Антуанетта, миловидное и капризное создание, была переменчива, поверхностна и несобранна. Лишь музыка могла на время приковать ее внимание. Однажды она даже музицировала с молодым Моцартом.

В мае 1770 года избалованная девочка-подросток прибыла во Францию и вступила в брак с добродушным, однако ленивым и толстоватым пятнадцатилетним дофином. Вскоре кокетливая принцесса запуталась в плотной сети интриг французского двора. Поскольку долгие размышления и дипломатическая изысканность не принадлежали к числу ее главных достоинств, она не искала себе популярности, не стремилась добиться признания. Все, что она делала, относилось к ее собственному тесному мирку, выглядело поверхностным и расточительным. Мария Антуанетта предавалась азартным играм и не выказывала никого интереса к народу.

Когда Людовик XVI в 1774 году взошел наконец на французский трон и Мария Антуанетта стала-таки королевой, население поначалу благосклонно отнеслось к молодой паре. Попытки Марии Антуанетты оказать влияние на распределение должностей — например, снова вернуть уволенному Шуазелю утраченное им высокое положение — делали ее при дворе все более непопулярной, и так как она бескомпромиссно настаивала на своем, то нажила себе новых врагов. Она умела унижать. Тот, с кем Мария Антуанетта не заговаривала сама, не смел обратиться к ней первым. Тетки короля вскоре стали презрительно называть ее «l'Autrichienne» («Австриячка»). Отношение народа тоже стало изменяться. С нетерпением ждали престолонаследника. Однако достичь цели брака удалось лишь через семь лет супружеской жизни. Ибо у короля было сужение крайней плоти, которое превращало половой акт в муку. Между тем Мария Антуанетта возмещала свои убытки за счет амурных связей с придворными и фаворитами. Одевалась она весьма экстравагантно, такие развлечения, как маскарады без сопровождения короля, азартные игры или жизнь в маленьком загородном дворце Малый Трианон, обходились дорого. Ее недруги умели подробно об этом докладывать.

На восьмом году брака Мария Антуанетта, наконец, родила ребенка. Однако это была дочь. Лишь в 1781 году она родила дофина Луи Жозефа Александра. Напряжение спало. Вместо того чтобы воспользоваться благоприятным моментом и укрепить свое положение в свете, Мария Антуанетта удалилась в частную жизнь, как заботливая мать посвятила себя детям, а развлечениям предавалась лишь на досуге. Затем репутации Марии Антуанетты и монархии чрезвычайно повредила афера с ожерельем. Распространилось подозрение, что королева даже была готова оказать амурные услуги кардиналу, лишь бы заполучить драгоценное колье обратно. До какой степени Мария Антуанетта действительно была замешана в этих кознях, навсегда останется тайной.

Страна и государство между тем катились в пропасть. Людовик, человек открытого нрава и незлобивого характера, не обладал ни силой воли, ни способностями, чтобы провести необходимые реформы. Его исполненные благих намерений действия — например, восстановление парламента в прежних правах — приводили к прямо противоположным результатам. Представители дворянства и духовенства, имевшие голос в парламенте, противились любому ограничению своих привилегий. В решающий момент Людовик отказал в поддержке таким способным министрам, как Тюрго, и позднее банкиру Неккеру.

Пребывая в растерянности и не зная, что предпринять, 5 мая 1789 года он наконец позволил созвать Генеральные штаты — собрание дворянства, церкви и мещан. Они не заседали с 1614 года. Это была предварительная капитуляция Людовика как абсолютного монарха. Однако ни он сам, ни его советники не осознавали всей серьезности грозящих опасностей. Новая власть уже готовилась взять бразды правления в свои руки. Третье сословие, буржуа, имело в обществе и экономике такой вес, что стремилось участвовать в формировании политического курса. Когда же началось собрание Генеральных штатов, сразу выяснилось, что дворянство и церковь не собираются отказываться от своих привилегий, не говоря уже о том, чтобы делиться политической властью. В одну из очередных пауз, когда продвижению вперед воспрепятствовали процедурные вопросы и король не мог добиться никакого решения, — семнадцатого июня третье сословие призвало к созданию Национального собрания. К нему присоседилась либеральная аристократия, а через два дня и большинство депутатов от духовенства. Двадцатого июня в бальном зале Версаля эти люди принесли клятву, что не разойдутся до тех пор, пока не разработают конституцию. И хотя Людовик был готов к уступкам, всеобщее равенство и упразднение аристократии он отверг. Когда же распространилось известие о том, что Неккер уволен, а королевские войска вступили в Париж, где положение со снабжением стало катастрофическим, — 14 июля 1789 года бочка с порохом взорвалась. Разъяренная толпа атаковала оружейный склад. Сперва, собственно говоря, чтобы захватить в свои руки амбары с продовольственными запасами. Но затем повернула к Бастилии, ненавистной тюрьме французской монархии. После многочасового боя маленький гарнизон капитулировал. С солдатами жестоко расправились, а наколотую на пику голову коменданта пронесли по Парижу. Началась французская революция.

Тем временем Мария Антуанетта пыталась убедить своего мужа бежать с семьей в Мец. Там стояли роялистские войска. Но он не поддался на уговоры. Поскольку в течение следующих недель король отказывался публично отречься от феодальных прав, у публики возникло предположение, что за упорством Людовика стоит его жена. Основной мишенью ненависти отныне стала «l'Autrichienne».

В качестве иллюстрации ее цинизма и бессердечности с быстротой лесного пожара распространился следующий анекдот. Якобы однажды, катаясь в своей коляске, Мария Антуанетта спросила, почему все люди выглядят такими несчастными. «Ваше величество, они же лишились хлеба», — вроде бы ответили ей. И в самом деле, неурожай 1789 года резко взвинтил цены на хлеб. Народу грозил голод. Однако на данное ей пояснение Мария Антуанетта будто бы бросила: «Если у них нет хлеба, пусть едят пирожные» («S'ils n'ont pas de pain, qu'ils mangent de la brioche»).

Скорее всего, она никогда не произносила этих слов. Больше похоже на правду, что кто-то позаимствовал их из «Исповеди» Руссо, пользовавшегося широкой популярностью во время революции. В написанном между 1766 и 1770 годом сочинении он упоминает одну принцессу — имени он не стал называть, — которая при виде голодающих обронила эти слова. Другие предполагают, что за сто лет до этого так сказала Мария Терезия, супруга Людовика XIV. В то время, когда Руссо описал этот случай, Мария Антуанетта была еще ребенком и жила в Австрии. Тем не менее во Франции 1789 года каждый верил тому, что только Мария Антуанетта могла быть автором такого циничного ответа. В памфлетах и пьесах ее оскорбляли беспрестанно. Поговаривали даже, что она вступила в преступную связь со своим сыном.

В июне 1791 года семья пыталась бежать. Их обнаружили в Варение, арестовали и препроводили обратно в Париж. Мария Антуанетта, должно быть, поседела за одну ночь. Затем в королевских покоях парижского Тюильри нашли бумаги, в которых был изложен план контрреволюции. Десятого августа 1792 года Тюильри был атакован, королевскую семью в тот же день заключили под стражу в замке Тампль, бывшей парижской резиденции тамплиеров, а Людовик как король был низложен. Теперь он был всего лишь «гражданином Луи Капетом».

С июля революционеры находились в состоянии — названной позднее Первой коалиционной — войны с Австрией, на стороне которой сражались многие европейские государства: среди прочих Пьемонт, Пруссия, Великобритания и Испания. Тамошние династии не желали признать замещения монархии новой формой правления в общем и упразднения французской монархии в частности. Сначала дела плохо организованных революционеров складывались неважно. Но затем сражение при Вальми 20 сентября 1792 года изменило ход войны.

Революционные войска впервые выдержали массированную атаку неприятеля. Гете, который стал свидетелем артиллерийского сражения в обозе герцога Саксен-Веймар-Айзенахского, произнес вечером в кругу штабных офицеров знаменитые слова: «Здесь и сегодня начинается новая эпоха мировой истории, и вы могли бы сказать, что присутствовали при этом».

Однако Людовик по-прежнему был опасен для революционеров. У него оставалось много приверженцев. Боялись контрреволюции. На улицах Парижа бушевал сброд, который требовал головы Людовика. Прежде всего предводитель радикальных якобинцев хотел видеть сверженного короля устраненным раз и навсегда. В конце концов Национальный конвент с перевесом всего в один голос, триста шестьдесят один против трехсот шестидесяти, приговорил Людовика к смертной казни. 21 января 1793 года его обезглавили на площади Революции (сегодня площадь Согласия). Отрубленную голову показали толпе.

Заключенная в тюрьму Консьержери, одна из более двух с половиной тысяч других пленников, Мария Антуанетта, отныне «вдова Капет», производила впечатление своим благочестием, мужеством и достоинством. Окно ее тюремной камеры замуровали, а саму держали под неусыпным наблюдением. Она не могла сделать ни единого шага без присмотра. У нее уже отняли второго сына, которого после смерти его старшего брата в июне 1789 года провозгласили престолонаследником. Он умер в 1795 году, всего лишь десяти лет от роду, в тюрьме Тампль. В конце концов ее лишили и дочерей, которые единственными из членов семьи пережили революцию.

И четырнадцатого октября 1793 года прокурор Фукье-Тенвиль открыл процесс по обвинению Марии Антуанетты в контрреволюционных действиях. В темном, обшитом деревянными панелями зале суда входе почти пятнадцатичасового заседания против нее было дано множество отягчающих вину показаний. Радикальный публицист Жак Рене Эбер тоже выступал в качестве свидетеля. Он снова повторил обвинение в том, что Мария Антуанетта вступала в кровосмесительную связь со своим младшим сыном. Сегодня известно, что Мария Антуанетта передала Австрии план нападения французов. Однако тогда это было недоказуемо.

Самообладание достойно защищающейся бывшей королевы неожиданно привело даже к проявлениям симпатии со стороны публики. Тем не менее вынесение смертного приговора было неизбежно. Мария Антуанетта писала своей золовке Елизавете, которая долго сопровождала ее в неволе и сама сидела в темнице: «Только что я была приговорена, но не к позорной смерти, которой казнят только преступников, а к той, какой умер твой брат. (…) Я прошу прошения у всех, кого знаю, (…) прошения за любую обиду, которую я причинила им пусть даже неумышленно. (…) Прощай, добрая нежная сестра! (…) От всего сердца обнимаю тебя и твоих дорогих детей!» Елизавета, должно быть, так и не получила это письмо, а спустя год сама пошла на гильотину.

Через два дня после вынесения приговора, шестнадцатого октября 1793 года, в десять часов утра Мария Антуанетта поднялась в простую коляску, запряженную нетерпеливо топтавшейся черной лошадью. Руки Марии Антуанетте сковали за спиной. На ней было белое платье. Поседевшие волосы подрезали. Ее голову украшал скромный чепчик, какой обычно женщины надевали по утрам. Взгляд Марии Антуанетты казался безучастным. Но смирились ли с судьбой дух и сердце?

Весь Париж был на ногах, когда коляска подъезжала к эшафоту. Целый час ужасная процессия двигалась по булыжной мостовой площади Революции, где под ножом гильотины нашел свою смерть и муж Марии Антуанетты. Настроение толпы было неопределенным. Жажда сенсации смешивалась с жаждой мести. Находились ли среди зевак приверженцы монархии? Молодое государство было начеку. На улицах стояла тысяча жандармов. Когда коляска приблизилась к эшафоту, люди столпились настолько плотно, что дальше было не проехать. Упряжная лошадь от испуга встала на дыбы. Палач с сыном щитом встали перед Марией Антуанеттой. Казалось, она ограждена от любых случайностей. И ни разу не опустила глаза. Она взошла по лестнице деревянного помоста и остановилась перед гильотиной. Пришлось ждать четыре мучительных минуты, пока со свистом не упало лезвие. Поднятую за волосы голову предъявили толпе. И та вскричала: «Да здравствует революция!»

Эбер в своей газете «Папаша Дюшен» («Père Duchesne») дал такой комментарий: «Наконец эта проклятая голова отделена от этой проститутки! Однако нужно признать: эта падаль до конца держалась смело и дерзко». Через пол года ему самому пришлось взойти на эшафот. И он тщетно молил о том, в чем сам отказал Марии Антуанетте: о милости.

По дороге к месту казни они пели Марсельезу — гимн французской революции. Потому что двадцать один приговоренный, как и их судьи и палачи, по-прежнему оставались революционерами. Их одного за другим взводили по лестнице к гильотине. Пьер Виктюрньен Верньо был казнен предпоследним. Уже несколько дней он носил при себе флакон с ядом Однако не воспользовался им даже перед самым обезглавливанием. Дюфриш Валазе, один из товарищей Верньо по несчастью, поступил иначе, покончив самоубийством до казни. Его труп привезли к эшафоту вместе с остальными осужденными. Верньо оголили шею. Он произнес свою последнюю фразу: «Революция — как Сатурн, она пожирает собственных детей». Потом его голову положили на плаху. И нож со свистом упал.

Имя Пьера Виктюрньена Верньо известно немногим. За пределами Франции, вероятно, лишь тем, кто интенсивно занимается французской революцией и ее действующими лицами. Даже в книгах о ней он в большинстве случаев упоминается лишь заметкой на полях и, возможно, был бы совсем забыт, если бы не произнес незадолго до казни те слова, которые снова и снова всплывают в памяти, когда новые властители после переворотов уничтожают бывших соратников. При этом Верньо был человеком неординарным. Причина того, что он едва ли удостаивается даже заметки в энциклопедии, заключается, пожалуй, в нем самом. Ибо родившийся в Лиможе Верньо был высокоодаренным человеком. Но ему недоставало честолюбия и еще больше упорства. Едва достигнув чего-то, он вновь предавался безделью.

Поддержанный ставшим позднее министром финансов Жаком Тюрго, который обратил внимание на мальчика при декламации им стихотворения и выхлопотал ему стипендию для обучения в иезуитском коллеже в Париже, сам Верньо не чувствовал в себе призвания к духовной карьере. Он оставил семинарию, даже не получив рукоположения. Его деверь, позднее в революционное время ставший бургомистром Лиможа, дал ему возможность изучать право в Бордо. Верньо сделался поверенным, затем стал секретарем председателя парламента города Бордо и, наконец, парламентским адвокатом. Он самостоятельно выиграл первый процесс, и дар его красноречия, много лет назад произведший впечатление на Тюрго, вскоре превратил привлекательного молодого человека в оратора, выступления которого никого не оставляли равнодушным.

Когда в 1789 году в Париже разразилась французская революция, охватившая всю страну, для него, как и для массы одаренных, блестящих молодых людей, пробил час взлета. Верньо был избран в общее собрание от вновь созданного департамента Жиронда. На следующий год французской революции, вселявший, пожалуй, самые большие надежды, он уже принадлежал к основателям якобинского клуба Бордо. Верньо произвел сенсацию, когда вступился за одного национального гвардейца, отказавшегося действовать против восставших крестьян, которые подожгли церковь. Речь Верньо, в которой он убедительно, патетически и наглядно изобразил страдания крестьян, увеличила его славу блестящего оратора. Ему поручили должность управляющего департаментом Жиронда и, наконец, в августе 1791 года избрали в парижское законодательное собрание.

Начиная с 1 октября 1791 года Верньо со своими друзьями из Жиронды сидел на левой стороне депутатских скамей, вскоре их стали называть «жирондистами». Сначала они принадлежали к якобинцам и вместе с ними к демократическим силам законодательного собрания. Свое название якобинцы получили от бывшего монастыря Святого Якоба, в котором они устроили резиденцию своего революционного клуба. Постепенно радикальные якобинцы, представлявшие интересы в первую очередь мелкой буржуазии, откололись от весьма умеренных жирондистов, связанных со средней буржуазией и коммерсантами.

Когда в октябре 1791 года Верньо впервые взял слово в законодательном собрании, он оставил в слушателях такое глубокое впечатление, что уже вскоре его избрали председателем собрания. Несмотря на харизму и незаурядный талант, Верньо никогда не дано было достичь того влияния, на какое его считали способным. К нехватке у него честолюбия и упорства добавились скандалы и денежные неурядицы. Фазы апатии постоянно чередовались с фазами энергичной активности, сопровождавшейся впечатляющими речами, обнаруживавшими его прекрасное образование — прежде всего глубокое знание философии и истории. В то время как революционеры еще спорили, следует ли превратить абсолютную монархию в монархию конституционную или королевскую власть нужно искоренить полностью, позиция Верньо часто оставалась неясной. И только когда король отказался снова назначать министров из числа жирондистов, Верньо потребовал его отречения от престола.

Десятого августа 1792 года народ атаковал парижский дворец Тюильри, где в то время в стесненных обстоятельствах жила королевская семья. Король Людовик XVI и его сторонники бросились искать защиты в Национальном собрании, где Верньо занимал тогда президентское кресло. После долгих дискуссий между революционерами Верньо объявил Людовика низложенным и спустя месяц провозгласил конец монархии. Франция была объявлена республикой, и одновременно началась радикализация революции. Давление улицы росло, и различные крайние течения в Национальном собрании боролись за политическое влияние. Умеренные, сидевшие в парламенте справа и высказавшиеся в пользу конституционной монархии, были исключены. От этого распределения мест позднее пошло разделение на «левых» и «правых» в политике.

После этого «левые» якобинцы, с двадцатого сентября 1792 года оставшиеся в Национальном собрании в одиночестве, окончательно раскололись. Жирондисты покинули якобинцев в октябре. Теперь они сидели в нижних рядах, а радикальные якобинцы — в верхних и назывались отныне монтаньярами, «горцами».

Верньо, хотя и возражал против действий радикальных якобинцев, которые под влиянием идей Жана Жака Руссо требовали полной ликвидации частной собственности, в событиях участвовал мало. Его внимание больше занимал роман с актрисой. Он даже написал для нее несколько сцен в пьесе под названием «Прекрасная крестьянка».

Когда затем начался процесс против короля, Верньо опять заколебался в своей позиции. Сперва он рекомендовал сохранить монарху неприкосновенность и поддержал предложение передать решение о судьбе короля на утверждение народа, но затем все-таки вместе с большинством выступил за то, чтобы не откладывать приведение в исполнение вынесенного смертного приговора.

В начале 1793 года Верньо высказался против учреждения предложенного теперь многими революционерами — среди них Жоржем Дантоном — революционного трибунала. Это наглое требование Верньо считал чистой анархией. Он также критически отнесся к призыву к войне против Англии, поскольку предвидел в этом угрозу экономическому благополучию своей родной Жиронды. Между тем дело дошло до восстания в Вандее, на волне которого аристократия попыталась снова восстановить монархию. Революционеры в Париже, и прежде всего господствующие жирондисты, оказались в щекотливой ситуации. В нарастающей истерии тех дней Верньо заподозрили во враждебном отношении к Республике. Десятого апреля 1793 года Максимилиан Робеспьер, глава монтаньяров, обвинил его в конспиративных связях с королем. Однако благодаря своему красноречию Верньо сначала удалось опровергнуть упреки и отвратить от себя опасность.

Однако борьба за власть между жирондистами и возглавляемыми Робеспьером радикальными якобинцами обострилась. Началось господство террора и гильотины, того нового устройства, названного так по имени врача, который усматривал в ее изобретении гуманизацию казней. Гильотина превратилась в инструмент борьбы для различных партий революционеров. Ее жертвой стали более тридцати тысяч человек. Верньо осознавал опасность. Четвертого мая 1793 года он призвал жителей Бордо, главного города Жиронды, послать войска для зашиты жирондистских депутатов. Но было уже поздно. Второго июня 1793 года жирондисты были свергнуты. Национальный конвент на своем заседании, в котором Верньо не принимал участия, объявил двадцать два жирондистских депутата вне закона. Власть перешла к Робеспьеру и Комитету общественного спасения. Комитет общественного спасения был создан незадолго до этого для защиты революции. Его первым председателем был Жорж Дантон, которого в конце июля сместил Робеспьер. Наконец в сентябре с «закона о подозрительных» начался организованный террор якобинцев.

Через два дня после свержения жирондистов Верньо был арестован и помещен под домашний арест. Возможностью побега он так и не воспользовался. Второго октября против него и других жирондистов было выдвинуто обвинение. Теперь перед революционным трибуналом он тоже защищался величественно. Однако смертный приговор, вынесенный 30 октября 1793 года, был делом уже решенным. Дантон, которому самому через год пришлось умереть под ножом гильотины, пытался как-то помочь, но на следующий день приговор был приведен в исполнение.

«Революция — как Сатурн, она пожирает собственных детей». Согласно легенде бог Сатурн съедает всех своих детей из страха, что когда-нибудь позднее они могли бы выступить против него. Ввиду положения во Франции тех дней слова Верньо на эшафоте вполне понятны. Как показала история, это справедливо не только для «матери всех революций». Пример был неоднократно повторен во время других революций. Насилие, необходимое для свержения монархии, распространилось и на самих революционеров. К бывшему другу, как к общему врагу, применялись те же самые средства. Знаменит более поздний пример: подписанные Сталиным расстрельные списки против многих из его бывших соратников по революции.

Солдаты тяжело переживали трехнедельный марш по египетской пустыне. В мундирах из слишком толстой ткани они были предоставлены зною безжалостного солнца. Одни слепли от яркого света, другие сходили с ума от жажды. Долго освежаться в Ниле солдатам не давали. После кратковременных привалов они снова взваливали на плечи тяжелую ношу и продолжали поход. Им предстояла битва, которую собирался вскоре дать их генерал, Наполеон Бонапарт. Далеко-далеко от Франции он нетерпеливо и неуступчиво вел своих солдат на Каир.

Не так давно молодой честолюбивый полководец успешно завершил поход в Италию. Родившийся на Корсике Наполеон, которого, собственно, звали-то Наполеоне Буонапарте, происходил из семьи коренных островитян. Хотя и дворяне, его родители не обладали большим богатством, а между тем нужно было прокормить восемь детей и дать им хорошее образование. К счастью, нашлись благородные покровители. Наполеон уже в девять лет покинул семью и должен был выучить французский язык, поскольку его родным языком был корсиканский — у него всю жизнь сохранялся сильный корсиканский акцент, — а пятнадцати лет от роду прибыл во Францию, где его приняли в армейскую школу. Он оказался способным учеником и уже через год стал офицером. Во время французской революции и разразившихся коалиционных войн молодой командующий артиллерией быстро сделал себе имя. В 1796 году его назначили главнокомандующим французской армией в Италии. Воюя против многократно превосходящих сил противника — прежде всего, австрийских и пьемонтских войск, — он одержал несколько блестящих побед и 17 октября 1797 года навязал Австрии Кампоформийский мирный договор, вынудивший неприятеля на многие болезненные уступки. Первая коалиционная война, начавшаяся в 1792 году, была закончена.

Теперь Наполеон жаждал новых подвигов. Подобно Александру Великому, который казался ему единственно равным, он решил двинуться в Азию. Хотя правящая в Париже с 1795 года Директория из пяти членов планировала высадить в Англии армию под командованием Наполеона, тот не гарантировал никаких шансов на успех этого предприятия. Но поскольку Директория во что бы то ни стало хотела бы держать популярного в народе военачальника как можно дальше от родины, она в конце концов санкционировала его сумасбродный план — захватить Египет и тем самым отрезать Англии сухопутную дорогу в Индию, ее в ту пору самую значительную колонию.

Девятнадцатого мая 1798 года экспедиционный корпус Наполеона вышел в открытое море из Тулона. С остальными войсками из Италии, присоединившимися к нему в ходе плавания в составе дополнительного флота, под началом Наполеона в конечном счете сконцентрировалась военная сила более чем в сорок тысяч человек. На четырехстах кораблях они шли под парусами к берегам Северной Африки. В Средиземном море их подстерегали военные корабли английского адмирала Нельсона. Однако наполеоновскому флоту удалось, совершив маневрирование, незаметно проскользнуть мимо них и даже завоевать для Франции Мальту. Когда же они достигли североафриканского побережья, за быстрым захватом Александрии последовал полный всяческих лишений поход на Каир. Через два мучительных месяца до города оставался всего лишь один суточный переход.

Первые стычки предшествовали большому сражению. Потом, 21 июля, началась решающая схватка. Наполеон построил свои войска в боевые четырехугольники. Египетская армия под командованием Мурад бея потерпела сокрушительное поражение. Уничтожили даже элитную конницу мамелюков. Причем если потери Мурад бея составили свыше двадцати тысяч раненых и убитых, Наполеон потерял лишь около четырехсот человек. Путь на Каир был открыт.

На следующий день в сумерках на фоне горизонта встали силуэты метрополии. Стройные минареты как гордые пики торчали над крышами домов. Однако в картине, которая этим вечером предстала в пустыне взорам людей из Нормандии, Прованса, Аквитании, Лотарингии и множества других частей Франции, оказалось нечто куда более внушительное. Им доводилось об этом слышать, много было об этом рассказано, но теперь они увидели их собственными глазами: над равниной поднимались исполинские каменные стены. Они вызывали почтение своими размерами и совершенно простой геометрией. А над всем царили величественно вздымающиеся пики пирамид. Они, казалось, превосходили все размеры пространства и времени. «На вас взирают сорок веков!» — якобы прокричал Наполеон своим людям.

Наполеон вступил в Каир, захватил также Газу и Яффу. По мнению исследовательницы Сони Хегаси, поход Наполеона ознаменовал начало унижений Западом арабского мира. Пока Наполеон завоевывал страну по-военному, его солдаты расхищали сокровища, а множество сопровождавших армию ученых — свидетельства тысячелетней культуры этого края. Они делали это основательно.

Охота адмирала Нельсона на французский флот в Средиземном море в начале августа 1798 года все же наконец увенчалась успехом. Он потопил его на траверзе Абукира, неподалеку от Александрии. Ускользнуть удалось лишь трем французским кораблям. Наполеон со своей экспедицией оказался отрезанным от снабжения из Франции. Дело приняло скверный оборот, а людям Наполеона еще предстояли месяцы борьбы и лишений. В войсках свирепствовали чума и холера. Спровоцированная египетским походом Наполеона, Османская империя объявила Франции войну. В новой битве при Абукире 24 июля 1799 года Наполеон одержал победу над османской армией. Затем он оставил своих солдат в Египте, а сам поднялся на борт корабля, идущего во Францию. Сколь бы сомнительным ни был успех египетского похода, Наполеон сумел представить его как триумф. Французы бурным ликованием приветствовали его возвращение. Самые серьезные последствия имел его следующий шаг: путч против режима Директории 9 ноября 1799 года, в результате которого он стал единовластным правителем Франции.

Войска в Египте продолжили борьбу под руководством главнокомандующего генерала Жана Батиста Клебера. Сам Клебер, который сначала мог записать в свой актив определенные успехи и разбил османскую армию при Гелиополисе, пал жертвой покушения в Каире. В 1801 году, потерпев ряд поражений от британских войск, французская экспедиционная армия, обеспечив себе свободный проход, покинула Египет.

Сколь бы неудовлетворительно ни закончилась экспедиция в военном отношении, более богатыми результатами она могла похвастаться в совершенно иной области — в области культуры. В свой поход Наполеон прихватил с собой почти двести гражданских лиц: ученых, художников, поэтов, географов и археологов. Они фиксировали, собирали, зарисовывали и измеряли и своей работой вернули в европейское сознание тысячелетнюю культуру Египта. Еще до наполеоновского похода Древний Египет вошел во Франции в моду, а теперь и подавно ни один деятель культуры не мог избежать встречи с египетским искусством. Эпохальным открытием оказался обнаруженный во время похода камень с орнаментом розетки, черный гранит, на котором во втором веке до рождества Христова жрецы высекли указ тремя письменами. Соседство иероглифов, греческого и демотического (позднеегипетского) письма помогло французскому лингвисту Жану Франсуа Шампольону в 1822 году расшифровать иероглифы.

Солдаты Наполеона смеялись над путешествующими с ними интеллигентами. Однако полководец взял под свою опеку людей, работа которых сулила блестящую рекламу его затее. Известность получил приказ Наполеона перед схваткой, вошедшей в историю как Битва при пирамидах. Когда солдаты формировались в боевые каре, он прокричал: «Ослов и ученых — в середину!»

Вышеупомянутая Битва при пирамидах в конечном счете осталась самым звездным часом Наполеона за время египетского похода. Наполеон сам дал ей это название. Как мастер не только ведения войны, но и умения подать себя, он понимал тот блестящий эффект, который произведет картина победы в тени пирамид. Однако в действительности, как объясняет в своей биографии Наполеона Йоханнес Вильмс, с поля сражения пирамид даже видно не было. Каир находился на расстоянии суточного перехода. Таким образом, знаменитые слова о сорока веках, которые Наполеон, глядя на пирамиды, якобы произнес перед солдатами, — возможно, сознательная героизация событий, предпринятая самим Наполеоном. Вильмс указывает на то, что Наполеон лишь в изгнании, на острове Святой Елены, через много лет после Битвы при пирамидах, продиктовал свое известное восклицание: «Quarante siècles vous regardent!» Его охотно подхватили и в многочисленных вариантах пронесли еще через два века во славу Наполеона.

Всю ночь напролет шел проливной дождь, он превратил землю в сплошное болото. И лишь ранним утром восемнадцатого июня 1815 года солнце пробилось сквозь дождевой туман и начало подсушивать почву. Тем не менее солдаты и пушки, увязая в грязи, продвигались вперед очень медленно. На цепи холмов, которая пересекает проезжую дорогу из Шарлеруа в Брюссель, герцог Веллингтон, главнокомандующий союзными войсками, велел построить оборону. У него было для этого всего несколько часов. В пределах видимости от позиций Веллингтона, невзирая на ненастную погоду, собирались войска Наполеона. Более двух десятилетий французский император держал мир в напряжении. Будет ли он сегодня наконец раз и навсегда остановлен? Или после предстоящей битвы он снова устремится от победы к победе? Можно ли было предсказать исход боя в этой пологой зеленой ложбине южнее небольшого бельгийского селения? По названию этого селения, в котором Веллингтон провел ночь, битва позднее и получила название: Ватерлоо.

В то, что дело вообще дойдет до такого сражения, несколько месяцев назад никто бы не поверил. Однако Наполеону удалось невозможное: наследовать своему собственному наследнику. Прошло полтора года с тех пор, как после проигранной Битвы народов под Лейпцигом он удалился в изгнание на остров Эльба. Империя Наполеона I была разгромлена. Во Франции на трон вернулись Бурбоны, та аристократическая семья, которая потеряла власть после французской революции. Однако Людовик XVIII правил настолько неуклюже и неудачно, что Наполеону вскоре представилась возможность снова захватить власть. Двадцать шестого февраля 1815 года в сопровождении нескольких сотен верных ему солдат Наполеон бежал с острова Эльба. Через несколько дней он высадился во Фрежю близ Канн, и путь в Париж стал для него триумфальным шествием. Люди приветствовали героя минувших дней, создателя могущественной Французской империи. Войска, высланные Людовиком против Наполеона, перешли на его сторону, и когда двадцатого марта он прибыл в Париж, то не прогремело ни единого выстрела. Наполеон снова захватил власть. «Vive l'empereur!»[19] — звучало на парижских улицах. Но на сей раз европейские противники были наготове.

С 1814 года представители европейских держав вели в Вене переговоры о новом порядке на континенте. Известие о возвращении Наполеона сразу сплотило прежде спорившие стороны. При всех разногласиях они больше не собирались терпеть Наполеона. Его предложения о переговорах были отвергнуты. На пороге стояла новая война.

Наполеон попал в затруднительное положение. В Бельгии маневрировали две армии союзников, объединившихся незадолго до этого. Одна армия была сформирована из ста тридцати тысяч английских, голландских и ганноверских солдат под командованием британского маршала Артура Уэлсли, герцога Веллингтона. Еще несколько месяцев назад представитель Великобритании на Венском конгрессе, он с двадцать пятого марта стал верховным главнокомандующим союзными войсками. Вторая армия, прусская, численностью около ста десяти тысяч человек, находилась под командованием маршала Гебхарда Леберехта фон Блюхера и его генералов Гнейзенау и Бюлова.

Видя свой единственный шанс в наступлении, Наполеон с армией примерно в сто пятьдесят тысяч человек в июне двинулся навстречу врагу. Две неприятельские армии разделяли лишь несколько десятков километров. Наполеон, по-прежнему убежденный, что ни один другой полководец не годится ему и в подметки, положился на то, что его надежная тактика — по очереди атаковать и разбивать силы неприятеля — и на сей раз приведет к успеху. Он довольно часто извлекал пользу из недостаточной координации войск союзников. Арена сражения, как вскоре оказалось, лежала где-то в холмистой местности южнее Брюсселя. Ибо неприятель всеми силами старался отрезать ему дорогу в этот город.

Четырнадцатого июня французская армия форсированным маршем пересекла границу Бельгии. Соединения прусской армии под командованием генерала Гнейзенау, выдвинувшиеся было в окрестности Шарлеруа, отошли оттуда и сосредоточились под Линьи. Там шестнадцатого июня их атаковал Наполеон и одержал победу. Гнейзенау, который действовал далеко от войск Блюхера, но близко к армии Веллингтона, тщетно ждал от него поддержки. Итак, принесла ли старая тактика Наполеона успех? Разбитый Гнейзенау сделал нечто неожиданное: вместо того чтобы отступить, как было принято на войне того времени, на исходные позиции, которые располагались к востоку от Рейна, он, согласовав свои действия с главнокомандующим маршалом Блюхером, приказал оставшимся войскам двигаться прямо на север, то есть в направлении войск Веллингтона, и сосредоточиться там.

Узнав о поражении прусских войск под Линьи, Веллингтон отвел свои силы на север. Наполеон наседал. Семнадцатого июня под Катр-Бра произошло второе сражение между наполеоновскими и прусскими войсками, и победа снова осталась за французами. Веллингтон со своими войсками обосновался близ деревни Мон-Сент-Жан — буквальное двадцати километрах от Брюсселя.

Сильная гроза с последовавшими затем двумя затяжными проливными дождями приостановила натиск Наполеона. Таким образом, Веллингтон выиграл время, чтобы до наступления следующего дня занять оборонительные позиции на гряде холмов. Одновременно он велел превратить фермы и усадьбы в долине, которую на пути к линиям Веллингтона предстояло пересекать войску Наполеона, в маленькие крепости. Блюхеру он направил сообщение, где он ожидает схватки с Наполеоном, сопроводив его просьбой прийти на помощь с двумя или тремя армейскими корпусами. Блюхер, за свою отвагу давно уже называемый «маршал Вперед», в эти дни тоже с честью подтвердил это прозвание. В состоявшемся за день до этого сражении под семидесятидвухлетним маршалом была застрелена лошадь, которая придавила его при падении. Однако это обстоятельство не помешало ему ответить Веллингтону, что он прибудет со всеми своими войсками, даже если Наполеон не станет атаковать. Блюхер предлагал совместное нападение на французов.

Между тем Наполеон послал маршала Груши во главе армейского корпуса за прусскими войсками. Однако Груши потерял контакт с преследуемыми и заблудился. Прусские войска, напротив, объединились и двигались к Веллингтону.

Наконец Наполеон вышел к долине, на противоположных холмах которой его поджидала основная группировка Веллингтона. Примерно за две тысячи метров до позиций Веллингтона Наполеон приказал армии остановиться и выстроил ее в боевой порядок. Развертывание было впечатляющим. Почти семьдесят две тысячи человек заполонили гряду холмов, позицию заняли двести сорок шесть орудий. Земля все еще оставалась мягкой от дождя, поэтому Наполеон ждал почти до полудня, чтобы она хотя бы отчасти подсохла. В начале десятого император верхом объезжал шеренги. Когда он приближался, знамена склонялись и раздавалась барабанная дробь, а солдаты кричали «vive l'empereur!». Лишь позднее, около половины двенадцатого, Наполеон подал знак к наступлению. Слишком поздно? Позднее Наполеон сказал, что в эти мгновения вдруг заметил в себе какую-то нерешительность, какой прежде никогда не замечал.

Битва при Ватерлоо началась с массированного артиллерийского обстрела. Продолжавшийся несколько часов огонь перешел в настоящую бойню. Французские войска, преодолевая непролазную грязь, раз за разом атаковали позиции Веллингтона. Накаты пехоты чередовались с атаками конницы. Особенно ожесточенно бились за усадьбы. Несмотря на тяжелые потери, французы надеялись на решающий прорыв. Предрешить исход борьбы было невозможно. Своевременное прибытие войск Блюхера на поле битвы, так все отчетливее виделось Веллингтону, решило бы вопрос в пользу союзников. Однако те заставляли себя ждать. Неужели они опоздают?

Ближе к вечеру лишь половина армии Веллингтона сохраняла боеспособность. В эти часы, когда судьба объединившейся против Наполеона Европы висела на волоске, Веллингтон, должно быть, и произнес эти слова: «Night or the Prussians must come» («Пусть придет ночь или прусская армия»). Эта фраза часто цитировалась и в другом варианте: «Give me night or give me Blücher» («Дайте мне ночь или Блюхера»). Споры насчет того, действительно ли Веллингтон произносил такие слова, не утихают до сих пор. Однако ввиду положения, в котором он оказался, они выглядят достаточно правдоподобными.

И прусская армия действительно пришла. Она появилась как раз в тот момент, когда Веллингтон отразил атаку тяжелой кавалерии. Наполеон тотчас же послал навстречу Блюхеру свои отряды и одновременно предпринял последнюю отчаянную попытку сломить сопротивление Веллингтона. Однако наступление захлебнулось. Теперь французы отступили перед перешедшей в контратаку британской кавалерией и натиском прусских войск. Наполеон приказал отходить, однако упорядоченный отход скоро превратился в беспорядочное бегство. Исход сражения был решен.

Веллингтон воскликнул, что это была «самая быстрая победа, которую я когда-либо видел», и приказал военному оркестру прямо на поле боя исполнить «God save the King». Наступившей ночью Веллингтон и Блюхер, два победоносных полководца, как нарочно, встретились в усадьбе имения Belle Alliance, расположенного в центре поля сражения. Блюхер предложил дать выигранной битве название этого места. Название, означавшее «прекрасный союз», и в самом деле было подходящим. Однако главнокомандующий Веллингтон, которому больше нравилось «Битва при Ватерлоо», настоял на этом названии. Таким образом, название маленького бельгийского местечка стало названием последнего поражения Наполеона и символом всех сокрушительных поражений. Битва при Ватерлоо, последняя крупная схватка освободительных войн, стоила пятидесяти трех тысячи убитых и раненых.

После победы Веллингтон стал быстро прилагать усилия к тому, чтобы приписать себе решающую роль. В своем донесении о сражении он хотя и похвалил Блюхера и Бюлова, однако в конечном итоге подлинным отцом триумфа объявил себя самого. С сегодняшней точки зрения можно сказать, что победу можно приписать как мужественному сопротивлению Веллингтона, так и тактическому и оперативному мастерству Блюхера. Ведь последнему удалось собрать свои войска после двух проигранных кровопролитных сражений и, правильно маневрируя, в решающий момент объединить их с Веллингтоном.

Наполеон, признав поражение, покинул поле битвы и поспешил в Париж. Двадцать второго июня 1815 года он в силу обстоятельств отрекся от престола и был выслан на маленький отдаленный остров Святой Елены в Южной Атлантике. Там он и умер через шесть лет. В Европе снова установились старые порядки. Если даже при Наполеоне еще не полностью развеялся духе французской революции и возникших под его влиянием европейских национальных движений, желавших политической свободы и демократических конституций, то теперь наступила эпоха реставрации династической власти. Она достигла своего апогея в карлсбадских решениях 1819 года, согласно которым государства брали обязательства сурово подавлять либеральный дух буржуазии во всех уголках Европы. В конце концов это вылилось в революции 1830 и 1848 годов, а также более поздние восстания девятнадцатого века.

Свидетельства любви встречаются иногда в самых поразительных контекстах. Открыв книгу «О войне», пожалуй самый известный трактат об этом жестоком занятии, и просматривая предисловие к первому изданию, сначала приходишь в недоумение, а через несколько строк можно даже расчувствоваться. Прекрасным, ясным языком читателю говорится, что может, дескать, показаться странным, если «рука женщины решается сопроводить предисловием труд подобного содержания». Читая дальше, мы узнаем, что «мой несказанно любимый и, к сожалению, слишком рано отнятый у меня и отечества муж последние двенадцать лет своей жизни занимался почти исключительно» данной книгой. Всякий раз, когда она просила его опубликовать книгу, он отвечал: «Ее должна издать ты». Предисловие подписано: «Мария фон Клаузевиц, урожденная графиня Брюль, старшая придворная дама Их королевского Высочества принцессы Вильгельма». При этом слова «принцесса Вильгельма» означают лишь то, что Мария фон Клаузевиц состояла на службе у супруги прусского принца Вильгельма (будущего кайзера Вильгельма I).

В 1832 году Мария фон Клаузевиц опубликовала единственную книгу своего мужа под заглавием «О войне». Он работал над ней с 1816 по 1830 год. Сначала на книгу обратили мало внимания. Лишь четыре десятилетия спустя, после побед почитателя Клаузевица Хельмута графа фон Мольтке в Битве при Садовой (в 1866 году во время Прусско-австрийской войны) и Седане (в 1870 году во время Франко-прусской войны), она получила известность и привлекла особое внимание за границей. Рассуждения Клаузевица произвели сильное впечатление не только на военных, но и на политиков и философов. В двадцатом веке они оказали воздействие даже на социологию, психологию, вплоть до теории управления. Даже Ленин и Мао подпали под влияние идей Клаузевица. «О войне» стала одной из тех книг, которые снискали популярность во множестве разных культур.

Предание рисует Карла фон Клаузевица спокойным и задумчивым человеком с чувствительными и самокритичными чертами характера. В общении он был довольно сдержанным, иногда замкнутым и отрешенным. В 1792 году, в нежном, двенадцатилетнем возрасте, он вступил в ряды прусской армии — дело тогда обычное для мальчиков, которые хотели стать кадровыми военными, — и уже через год принял участие в походе против вторгшихся в Рейнскую область французских революционных войск. Реформатор армии Герхард фон Шарнгорст взялся содействовать одаренному юноше. Закончив военное училище лучшим в своем классе, Клаузевиц стал адъютантом принца Августа Прусского и в 1806 году, в двойном сражении под Йеной и Ауэрштедтом, попал в плен к французам. После освобождения он присоединился к группе реформаторов вокруг Шарнхорста, Гнейзенау и Бойена. И, работая в прусском генеральном штабе, принимал участие в реформировании армии. Когда в 1812 году прусский король Фридрих Вильгельм III пошел на союз с Наполеоном, Клаузевиц подал в отставку и перешел на русскую службу. Уже в том же году Наполеон вторгся в Россию, и Клаузевиц сражался с ним как в битве под Смоленском, так и в Бородинской битве. Своей цели — поднять Германию на освободительную войну против Наполеона — Клаузевиц достиг, когда в качестве русского представителя вел переговоры с прусским генерал-лейтенантом графом Иоганном Йорком. Указанные переговоры закончились подписанием тридцатого декабря 1812 года Тауроггенской конвенции. В ней граф Йорк без одобрения короля заключил перемирие между бившимися до той поры на стороне французов прусскими войсками и русской армией. Это ознаменовало начало прусского сопротивления французской оккупации.

Вернувшись опять в прусскую армию, Клаузевиц служил сначала на должности начальника генерального штаба при штабе корпуса в Кобленце, а позднее стал директором управления Общевойскового училища в Берлине. В марте 1831 года он как глава генерального штаба сопровождал фельдмаршала Гнейзенау в Польшу, где прусскому войсковому контингенту предстояло подавить беспорядки. Седьмого ноября, приехав обратно в Бреслау, Клаузевиц надеялся снова приступить к работе над книгой, которую предварительно закончил за год до этого, а зимой окончательно доработал. Однако он заболел холерой и умер через несколько дней после возвращения. Запечатанные рукописи были снова открыты лишь после его смерти.

То, что многие читатели со временем поняли многоплановость его мыслей, наверняка обрадовало бы Клаузевица. Поскольку книгу «О войне» он писал, чтобы воздействовать ею не только на военных, но и на политиков. Тем не менее книгу Клаузевица не следует понимать как произведение, в котором исчерпывающим образом обсуждается роль войны в человеческом сосуществовании. В конечном счете она была и остается военным учебником. Впрочем, как и все книги, выходящие за рамки основной сферы применения, «О войне» дает стимулы для использования ее в других областях. То, что сегодня книга используется даже в школах менеджмента, связано с тем, что Клаузевиц делает особый упор на руководстве. Он подчеркивает, что не только сила армии, но и мастерство главнокомандующего решает судьбу войны, и указывает прежде всего на стратегический гений Наполеона и Фридриха Великого. Решающее значение для успеха он придает планированию и обучению: «Знание должно стать умением!»

Интересны также размышления Клаузевица о партизанской войне, которые в XX веке были приняты во внимание как раз в среде революционеров и участников сопротивления. Так, он доказал, что в конфликте между армиями и партизанскими отрядами потери первых гораздо больше.

Центральной и наиболее обсуждаемой мыслью книги стала связь, которую Клаузевиц устанавливает между войной и политикой. Она выражена в самой известной фразе произведения. Сама эта фраза, вероятно, даже известнее книги или самого автора: «Война — это продолжение политики другими средствами» («Der Krieg ist eine bloße Fortsetzung der Politik mit anderen Mitteln»). Так Клаузевиц озаглавил двадцать четвертый параграф в первой главе своей книги.

По поводу того, какие выводы следует делать из этой фразы, ведется много споров. Дает ли она политикам право прибегать к военным мерам, если они больше не знают, как разобраться в конфликтной ситуации? Та роль, которую Германия сыграла в двух мировых войнах, приводит некоторых к убеждению, будто Клаузевиц был духовным отцом последовавшей военной агрессии. Именно во Франции и Великобритании попытались протянуть связующую нить от Фридриха Великого через Клаузевица к Гитлеру. На руку подобному подозрению сыграло то обстоятельство, что один из отладивших структуру немецкой армии персонажей, упоминавшийся уже Мольтке, пропагандировал идею превентивной войны и во время Франко-прусской войны 1870–1871 годов стремился к полному уничтожению противника. Слова Бисмарка о «крови и железе», с помощью которых только и можно решить немецкий вопрос, также сыграли на руку тем, кто хотел представить Клаузевица как агрессора. Однако ни вышеуказанные линии поведения, ни истребительная этническая война двадцатого века или создание атомного оружия не вправе ссылаться на соображения Клаузевица.

Утверждая, что война — это продолжение политики другими средствами, Клаузевиц хотел разъяснить, что война не должна пониматься как нечто такое, что находится вне полемики между народами. Война, говорил Клаузевиц, не возникает из воздуха. Она является составной частью того или иного политического намерения. Поэтому ведение войны и политическое намерение всегда взаимосвязаны, ибо «политическое намерение — это цель, война — это средство, а средство никогда не может мыслиться без цели». Военная составляющая для Клаузевица была подчинена политической пели и воле. Война, в этом он был убежден, должна иметь целью не победу, а возвращение к миру и к политике. Таким образом, изречение Клаузевица нужно понимать скорее как трезвую констатацию того факта, что политика и война обуславливают друг друга. Или, говоря словами Клаузевица, того, что «война никогда не является изолированным актом».

Ростом он уродился повыше многих. Однако это не мешало ему надевать высокий цилиндр и тем самым казаться еще выше. Георг Бюхнер: высокий лоб, путаные белокурые волосы, маленький рот и губы, сжатые будто бы в язвительной усмешке. Молодой человек был страстным и темпераментным. Тот, кого он отвергал, убеждался в этом сполна. Еще в родном Дармштадте сограждане жаловались родителям на его поведение. Но Бюхнер в одном письме объяснил свою позицию: «Никто не запретит мне называть вещи своими именами».

Недобрая молва об одетом как денди студенте-медике Георге Бюхнере быстро распространилась по верхнегессенскому городку Гиссен. Небольшой уютный военный и университетский городок стал в те дни — как это порой случается в истории — свидетелем сразу нескольких знаменательных событий. Тут жил, к примеру, молодой, темпераментный и безмерно честолюбивый профессор Юстус Либиг, который своими исследованиями и изобретениями — например, минерального удобрения — собирался совершить переворот в сельском хозяйстве Германии.

В политическом плане Гиссен той поры тоже попал в центр событий. Это объяснялось как особой обстановкой в Великом Герцогстве Гессен, в состав которого входил Гиссен, так и горячей головой Бюхнера. В герцогстве особенно скрупулезно проводили начатое после Венского конгресса восстановление государственных порядков. Всякое влияние французской революции подлежало искоренению. Полиция, армия и обширный чиновничий аппарат последовательно подавляли любое вольнодумство.

Юношей Бюхнер часто сопровождал своего отца, сельского врача из Дармштадта, во время его визитов к больным и рано познакомился с бедственным положением крестьян и низших слоев населения. Их горе произвело на Бюхнера такое глубокое впечатление, что он в конце концов почувствовал себя чужим среди себе подобных. Потому что ни честолюбивая и занятая сама собой буржуазия, ни большинство его однокурсников не проявляли интереса к положению многочисленной бедноты. И неудивительно, что неприязнь, которую он испытывал к своим сокурсникам — он считал их людьми элитарными или грубыми, — была взаимной. По ночам подвыпившие «товарищи» Бюхнера распевали насмешливые песни перед окнами его комнаты на гиссенской улице Зельтерсвег, провозглашая здравицы в честь «хранителя европейского равновесия и упразднителя работорговли».

Однако Георг Бюхнер только на первый взгляд был нелюдимым, самодостаточным одиночкой. Имелось весьма много людей, которые были ему близки и общества которых он искал. Гиссен был вторым местом его университетской учебы, свою студенческую жизнь он начал в Страсбурге. Там он не только присоединился к студенческой корпорации теологического толка, но и свел тесную дружбу с братьями Августом и Адольфом Штёберами. Там же он встретил большую любовь: Бюхнер тайно обручился с дочерью хозяина своей комнаты, священника Якоба Йегле.

В январе 1834 года Бюхнер был зачислен в Гиссенский университет и только-только оправлялся от менингита, ввергшего его в продолжительную депрессию, когда познакомился с директором школы Фридрихом Людвигом Вайдигом из расположенного неподалеку Буцбаха. Тот был автором нескольких брошюр и годом раньше участвовал в подготовке нападения на главный полицейский участок Франкфурта. После основания Бюхнером тайной организации «Общество прав человека» (вскоре за этим в Дармштадте появилась ее собственная секция), третьего июля в Баденбурге, одном из многочисленных замков, стоящих на вершинах зеленых холмов вокруг Гиссена, состоялась встреча заговорщиков. Обсуждался вопрос о выпуске брошюры. Ее назвали «Der hessische Landbote» («Гессенский сельский вестник»). Бюхнер собирался призвать низшие слои населения подняться наконец против своих угнетателей. Уже в марте он составил первый проект. Однако Вайдиг, гораздо более умеренный, нежели его молодой соратник по борьбе, сумел настоять на своей более мягкой линии и переделал текст Бюхнера. Несколько дней спустя Бюхнер с несколькими из конспираторов ночными переходами доставили спрятанную в ботанизирке рукопись «Вестника» для печати в Оффенбах, а отпечатанные брошюры в конечном счете распространили затем во Фридберге, Буцбахе, Дармштадте и Гиссене.

Однако друг Вайдига, ставший осведомителем, предал заговорщиков, и вскоре одного из них, Карла Миннигероде, задержали у городских ворот Гиссена. Он нес при себе сто тридцать девять экземпляров «Вестника». Миннигероде сообщил, что он, дескать, как раз направлялся в полицию, чтобы отдать брошюры. Именно такой совет для каждого на случай встречи с полицией был дан в самой листовке. Однако это не помогло. Полицейский аппарат заработал. Бюхнера быстро вычислили в качестве главного заговорщика. Ему удалось ускользнуть от преследователей лишь потому, что доставка приказа об аресте заняла слишком много времени. Тогда же университетский судья Георги приказал произвести обыск в квартире Бюхнера, на что сам Бюхнер подал письменную жалобу. Георги, нерешительный и склонный к алкоголизму человек, был смущен этим обстоятельством и от ареста воздержался. А Бюхнер, не мешкая, бежал в Дармштадт.

Между тем «Вестник», убористым шрифтом напечатанный на восьми страницах, давно разошелся по свету и нашел своих читателей. Автором заглавного призыва «Friede den Hütten! Krieg den Palästen!» («Мир — хижинам! Война — дворцам!») был Бюхнер. При этом он воспользовался лозунгом французской революции, придуманным французским писателем де Шамфором для французской революционной армии. Но если у Шамфора еще звучало: «Guerre aux châteaux! Paix aux chaumières!» («Война — дворцам! Мир — хижинам!»), то Бюхнер в немецком переводе поменял фрагменты местами. Сделал ли он это из стилистических соображений или по причине приоритета, об этом остается только догадываться.

Бюхнер, как и его соратники, был убежден, что людей можно «пронять» только деньгами. Политические, этические, либеральные требования отклика бы не вызвали. Поэтому он и Вайдиг опубликовали в «Вестнике» статистические данные о неравно распределенном богатстве. В представленной им части Бюхнер с цифрами в руках показал, как семьсот тысяч человек в Великом Герцогстве кормят десять тысяч «угнетателей». Великое Герцогство Гессен действительно застряло в феодальной системе и было одной из самых бедных областей Германии. В 1830 году в Фогельсберге крестьяне устроили голодный бунт. Он был жестоко подавлен в «резне под деревней Седель» солдатами великого герцога, о чем и упоминалось в «Вестнике».

«Жизнь аристократов — сплошной праздник» или «Жизнь крестьян — сплошные будни». Так негодовал Бюхнер и, так же как Вайдиг, основывал свои многочисленные аргументы на Библии. Люди должны не только заниматься материальными вопросами, но и заботиться о вере. При этом делу очень помогало то обстоятельство, что языковые образы Библии были общим достоянием. Если Бюхнер в духовном плане был близок раннему радикальному социализму и со своим лозунгом «Мир — хижинам! Война — дворцам!» бросился на борьбу бедных с богатыми, Вайдиг, который взял на себя оформление второй части «Вестника», чувствовал себя близким идее просвещенного государства под стать Пруссии Фридриха Великого. В отличие от Бюхнера, который выступал за всеобщее и равное избирательное право, Вайдиг ратовал за цензовое избирательное право «совершеннолетних граждан».

«Гессенский сельский вестник» признан наиболее значительным политическим сочинением периода, предшествующего революции 1848–1849 годов, — революционно-политическим заявлением, высказанным задолго до этих событий. Вайдиг был задержан в апреле 1835 года, заключен в тюрьму и почти через два года, в феврале 1837 года, умер в заключении при невыясненных обстоятельствах. Бюхнер же ускользнул от происков государственной власти, но для этого ему пришлось бежать. В течение последующих трех лет он создал драму «Смерть Дантона» — единственное произведение Бюхнера, кроме «Вестника», напечатанное еще при его жизни. Кроме того, он написал еще две, посмертно опубликованные пьесы: «Леонс и Лена» и «Войцек». Все три драмы Бюхнера входят в сокровищницу немецкой литературы и считаются важнейшими свидетельствами возникновения современного немецкого языка.

В начале февраля 1837 года Бюхнер заболел тифом. Он готовился к преподавательской деятельности и работал до истощения. Проведя последние дни без сознания, он умер в Страсбурге 19 февраля 1837 года всего лишь двадцати трех лет от роду. Печально, что в своей недолгой жизни он получил лишь славу мятежника, а не поэта.

В 1853 году французский художник Гюстав Курбе написал портрет своего земляка и друга Пьера Жозефа Прудона. Для изображения анархического мыслителя Курбе, предшественник импрессионистов, выбрал тогда необычную композицию. Мы видим портретируемого не на фоне интерьера художественного ателье, а сидящим под открытым небом в саду на двух каменных ступенях. Плотный мужчина с широким лбом и пышной копной вьющихся каштановых волос, погрузившись в размышления, указательным пальцем левой руки подпирает голову, украшенную окладистой бородой. Справа от Прудона лежат открытые и закрытые книги, на верхней ступеньке — бумаги и папки. Позади него стоит маленькая чернильница с пером. Одежда Прудона проста. Синие брюки, черные зашнурованные ботинки, просторная полотняная блуза. На правую руку Прудона надет светлый нарукавник. Взгляд Прудона обращен вовнутрь — кажется, он мало что воспринимает из внешнего мира через вставленные в овальную оправу стекла очков. Он не один. Две маленькие девочки составляют ему в саду общество. Это — его дочери. Одна сидит рядом со ступенями за детским столиком и читает, водя указательным пальцем по бумаге. Другая играет маленькой вазой на гравийной дорожке.

Эта сцена в окружении зеленой природы кажется очень далекой от мира знаменитого анархиста. Не зная ничего о жизни Прудона и его произведениях, можно было бы предположить, что перед нами портрет художника или поэта с дочерьми. Неужели этот человек провозгласил: «Собственность — это воровство»? Мнимое противоречие разрешается при более пристальном рассмотрении. Ибо полотно Курбе свидетельствует о мире социального революционера, своей простотой и идиллией даже дает указания на происхождение, связи, показывает источники, оказавшие влияние на индивидуалистическое мышление этого необыкновенного человека. На след наводит уже тот факт, что Курбе, великий мастер французского реализма, пишет его портрет. Поскольку сам Курбе, так же как и Прудон, происходил из пограничного со Швейцарией региона Франш-Конте. В этой сельской местности работали главным образом торговцы, коммерсанты и ремесленники — порода людей, привыкших трудиться самостоятельно и питавших неприязнь к анонимности и коллективности государственного аппарата. Общество в этой местности состояло из небольших групп и семейных союзов, стремившихся к своей независимости. Одиночка, индивидуалист тоже в большинстве случаев находил там себе место. Этот крестьянский и одновременно мещанский мир создавал плодородную почву для развития творцов, которые своим мышлением и искусством прославляли личность. Из этой среды произошли не только Курбе и Прудон, но и великий французский поэт Виктор Гюго и анархистский мыслитель Шарль Фурье, оказавший сильное влияние на Прудона.

Прудон был самоучкой. Детство его прошло в бедности. Его отец, винодел, при попытке добиться самостоятельности потерпел неудачу. До двенадцатилетнего возраста Прудон, работая пастухом, помогал семье добывать средства к существованию и из-за этого вынужден был даже бросить школу. Наконец ему посчастливилось пройти обучение на наборщика. Он много читал и приобрел обширные знания. Когда он захотел устроить типографию в родном Безансоне, его затея кончилась тем же, что и прежняя попытка отца, — фиаско. Прудону было уже двадцать восемь лет, когда благодаря написанному им эссе о грамматике он получил стипендию академии своего родного города. Он отправился в Париж и там в очередной раз столкнулся с социальными и политическими вопросами того времени. В 1840 году он опубликовал свое знаменитое полемическое сочинение под заглавием «Qu'est-ce que la propriété?» («Что такое собственность?»). Ответ он дал в тексте: «La propriété c'est le vol!» («Собственность — это воровство»).

Это провокационное высказывание, которое он позаимствовал у Жака Пьера Бриссо, одного из видных деятелей французской революции, быстро приводит к ошибочному толкованию идей Прудона. Поскольку он ни в коей мере не был противником частной собственности как таковой. Однако доходы и товары, не приобретенные собственным трудом, он считал неправильными. Прудон осознанно разделял «владение» и «собственность». Владением для него были товары, предназначенные для личного употребления, а собственностью — капитал, машины и недвижимое имущество. За то, что Прудон держался принципа владения для одиночки, коммунисты прозвали его «мещанским социалистом».

Прудона не беспокоило, что он мыслил скорее идеально, чем рационально и что его системе недостает научного основания. Он был индивидуалистом и гордился тем, что имел возможность самостоятельно добывать знания. Несмотря на общность платформы, он не мог сдружиться с возникающими социализмом и коммунизмом. Такой человек во времена резких противоречий должен был, без сомнения, оказаться меж двух огней. Так оно и случилось. Левые упрекали его в том, что он хотел не уничтожить классовую систему капитализма, а только «примирить» классы. Приверженцы же существующей капиталистической системы хозяйствования полагали, что Прудон недооценивает ее приспособляемость и прогрессивность. Но Прудон мирился с нападками. Он не хотел ни к кому примыкать. Эта черта была его характерной особенностью. Таким образом, находясь под влиянием индивидуалистического мира, он отклонил также концепцию централизованно управляемого государства. Что в период расцвета национальных чувств и идей было — по крайней мере, среди вольнодумных мыслителей — редкостью, поскольку те в большинстве случаев по-прежнему связывали мысль о национальном государстве с успехами французского народа и его революции. Для них национальное государство означало свободу, Прудон же в централизованном государстве, напротив, усматривал несвободу. Он полагал, что сосуществование людей лучше регулируется без государства. Общество должно организовываться в маленьких автономных единствах (здесь явно прослеживается пример его родины — Франш-Конте), а таких вышестоящих учреждений, как государство и церковь, быть не должно. В деньгах тоже нет необходимости. Их можно было бы заменить системой, построенной на взаимообмене товарами многих мелких производителей. Тем самым доход в конечном счете получается только благодаря собственному труду либо через обмен товарами, которые опять же возникли в результате собственного труда. Поскольку ничего не переходит по наследству, собственность не могла бы накапливаться, и никому не удалось бы приобрести экономическую или политическую власть над другими.

Карл Маркс, неоднократно встречавший Прудона в Париже и сначала очень его ценивший, в 1846 году пригласил его к сотрудничеству в молодом коммунистическом движении. Однако Прудон разглядел в Марксе склонность к тоталитаризму. Вежливо, но категорично он семнадцатого мая отверг просьбу Маркса такими словами: «Давайте, ради Бога, после того как мы разрушили все априорные догмы, не мечтать о том, чтобы теперь воздействовать на людей доктринами». Затем: «Давайте и впредь по-хорошему и лояльно спорить, подавая миру пример приобретенной и дальновидной толерантности, но давайте не будем — поскольку мы стоим во главе движения — превращаться в вождей новой нетерпимости и не выступать апостолами новой религии, даже если эта религия оказывается религией логики, религией разума». И наконец: «Давайте никогда не рассматривать вопрос исчерпанным, и даже если мы исчерпали свой последний аргумент, давайте начнем сначала — если в том возникает необходимость, с красноречием и иронией. При таких условиях я охотно присоединюсь к вашему объединению. В противном случае — нет!»

Таким образом, он настроил Маркса против себя. Тот принялся полемизировать с Прудоном, назвал его мелкобуржуазным идеологом, а мышление его недостаточным. Подходы двух деятелей к разрешению социального вопроса были различными. Маркс хотел организовать рабочий класс и таким образом большим коллективом, опираюшимся на его идеи, победить другие классы. В то время как анархист Прудон хотел устранить классовые различия посредством общественной формы, в которой отдельный человек мог развивать свою индивидуальную энергию без какого-либо внешнего управления. Разрыв между Марксом и Прудоном является одной из многих трещин социалистического движения, однако, в сущности, показывает две его главные разновидности. Одни видели путь к свободе и равноправию в революции и неизбежном насилии (Маркс), другие — в эволюции и переменах (Прудон).

В Гамбурге он поднялся на борт корабля. Потом судно вышло в открытое море и легло курсом на остров Гельголанд. Дул свежий ветер, играли волны. Корабль шел, а бреславский профессор немецкого языка и литературы, во всемирно известном имени которого приставка «фон» указывала на место рождения, то есть «из Фаллерслебена», вдыхал соленый морской воздух. Генрих Гофман фон Фаллерслебен наслаждался плаванием и предвкушал встречу со множеством единомышленников, некоторым из которых еще предстояло переправиться на скалистый остров в ближайшие дни. Потом заиграл оркестр. Для находившихся на борту французов исполнили Марсельезу, для англичан — «Боже, храни короля». А для немцев? Не оказалось ничего, что можно было б исполнить. Зачем стране, раздробленной на множество небольших государств, нужен гимн? Гофман фон Фаллерслебен, уже давно боровшийся за объединение Германии, понял, чем он может помочь. Прибыв на Гельголанд, он двадцать шестого августа 1841 года написал текст «Песни немцев».

Слова, которые подобрал мечтатель Гофман, в том числе знаменитая строка «Германия, Германия превыше всего!» воплощали дух того времени. Множество немецких интеллигентов были охвачены романтизмом и стремились стать свободными, живущими в согласии с природой людьми. Их по-прежнему вдохновляли французская революция и свобода, царившая в Америке. Они надеялись, что свободная, объединенная, демократическая Германия избавится от мелкобуржуазного, ханжеского дух Реставрации. Ибо в Европе повсюду культивировалась национальная мысль, государства политически и экономически совершенствовались, тогда как расколотая Германия не продвигалась вперед ни в экономике, ни в политике.

Учреждением Германского союза, аморфного государственного объединения, Венский конгресс 1815 года соткал лоскутный ковер из феодальных княжеств. В результате чего студенты, поэты и ученые начали протестовать против несвободы и поддержания старых порядков. Многие понимали, что свобода и объединение будут способствовать решению назревших социальных и экономических проблем Германии. Если другие нации уже прорвались в промышленную эпоху, то немцы по-прежнему оставались привязанными к аграрным структурам. Бесчисленные таможенные границы затрудняли торговлю и дальнейшее развитие Германии. Надежды на лучшие времена, таким образом, связывались с идеей единства нации, а также с демократией. Ибо понятие нации ассоциировалось в первую очередь с освободительной борьбой французского народа.

В 1815 году в Йене был основан первый союз студенческих корпораций. Он способствовал продвижению вольнолюбивых национальных идей немецких студентов, многие из которых в период освободительной войны с Наполеоном служили в добровольческом корпусе Лютцова. В 1817 году по приглашению йенских корпорантов в Вартбурге собралось более пятисот студентов со всей Германии. Поводом послужило празднование трехсотлетия Реформации. Ораторы призывали к объединению и освобождению Германии. В 1832 году на Хамбахском празднике символом объединенной, либеральной Германии стали черно-красно-золотые флаги — флаги цветов Добровольческого корпуса Лютцова. Вокруг Хамбахского замка на площади собралось около тридцати тысяч человек. Некоторые студенты хотели сразу перейти к вооруженной революции. Однако Реставрация, со времени карлсбадских решений 1819 года старавшаяся подавлять национально-либеральное движение, нанесла превентивный удар. Она ужесточила цензуру и запретила черно-красно-золотые цвета. Тысячам людей пришлось бежать, сотни были арестованы.

Таким образом, когда через девять лет после Хамбахского праздника Гофман фон Фаллерслебен писал текст «Песни немцев», в стране уже давно продолжалось брожение, и Гофман страдал от того, что Германия не была ни нацией, ни либеральной и что феодализм помогал мелким князькам властвовать в этой по-прежнему не обретшей себя стране. Кроме того, в «Песне немцев» отразилась и тема неослабного вмешательства европейских держав, которые сами давно прошли стадию национальной консолидации, их непрерывные попытки отстаивать свои интересы внутри Германии или на ее границах. Так, в 1840 году дело дошло до так называемого Рейнского кризиса, когда Франция в качестве «естественной» границы потребовала от Германии всего левого берега Рейна. Таким способом французское правительство попыталось отвлечь общественное внимание от краха французских амбиций на Ближнем Востоке. Реакция немцев оказалась на редкость единодушной. Волна патриотизма подхватила даже всех либералов. Такие песни, как знаменитая «Стража на Рейне» Макса Шнекенбургера, приобрели широкую популярность.

В первом куплете «Песни немцев», кажется, продолжает звучать тот же патриотический дух:

Слова «превыше всего» не подразумевали высокомерия по отношению к другим народам и лишь торжественно провозглашали национальную идею. Вторая половина первого куплета очерчивала географические границы нации:

Эта часть, сколь бы спорно и непонятно она ни звучала сегодня, в то время соответствовала реальности. Германский союз простирался по всей этой территории. Таким образом, в тексте Гофмана не содержится никаких призывов к захвату чужих территорий.

Чтобы правильно толковать Гофмана, следует учитывать духовные течения и политические факты периода возникновения «Песни немцев». При таком подходе в ее словах отсутствует всякий шовинизм. Однако, если взглянуть на текст глазами последующих эпох, он становится двусмысленным. Эти последующие эпохи доказали, что им легко можно злоупотреблять — к чему как будто и располагал восторженный тон слов «Германия, Германия превыше всего». Так они оказались на руку национал-социалистам. Впрочем, спорные мнения о «Песне» высказывались и гораздо раньше. Стихотворение изначально понравилось не всем. Еще на рубеже веков о нем негативно отзывались Фридрих Ницше, Курт Тухольский и другие. Но интересен тот факт, что статус национального гимна был присвоен «Песне немцев» лишь в 1922 году в Веймарской республике, а вовсе не в период империи. Социал-демократический президент Германии Фридрих Эберт обосновал свой указ словами: «Так же как когда-то поэт, мы превыше всего любим Германию». Проявилось ли здесь упорное нежелание признавать унизительный Версальский договор, подписанный после Первой мировой войны, которую немцы не хотели считать проигранной?

Гофмана же после написания «Песни немцев» постигла типичная судьба диссидента. В 1842 году он был уволен с прусской государственной службы и выслан из страны. Распространенное в ту пору шпионство и доносительство повлияло и на его судьбу. Гофман фон Фаллерслебен прокомментировал это в сборнике стихотворений известными строками: «Подлец первейший и палач, им был и будет им стукач». Отныне Гофман вел кочевую жизнь. В гостиницах он публично пел свои песни. Филеры докладывали о его перемещениях по стране. Они пренебрежительно рисовали, как опустившийся профессор с нечесаной бородой, длинными волосами и в грязной шапке набекрень находит широкий отклик своими песнями. Однако в общем и целом никакой опасности «вечный студент» и «главный кутила» не представлял.

«Песню немцев» неоднократно перекладывали на музыку. В конце концов она стала исполняться на мелодию «Императорского квартета» (опус 76, № 3), который в 1797 году Йозеф Гайдн сочинил в честь австрийского императора Франца II.

Когда в 1848 году в Германии вспыхнула революция и в церкви святого Павла во Франкфурте-на-Майне сошлось первое немецкое Национальное собрание, присутствующие с воодушевлением исполнили «Песню немцев». Однако вскоре дебаты и расхождения сыграли на руку старым властям. Идея объединения Германии в одно либеральное государство так и не нашла воплощения, революция потерпела неудачу.

В 1853 году Гофман фон Фаллерслебен осел в Веймаре. В 1860 году он стал библиотекарем герцога Ратиборского. Скончался Фаллерслебен в аббатстве Корвей близ города Хекстера в 1874 году. При всех разногласиях по поводу политической оценки его личности надо признать, что он внес большой вклад в сокровищницу немецкой народной песни. Такие песни, как «Птица прилетела», «Ку-ку, ку-ку раздается из леса», «Завтра Дед Мороз придет», немцы поют своим детям даже в начале XXI века.

История недоразумений, связанных с «Песней немцев», достигла апогея, когда в 1933 году к власти пришли национал-социалисты. Они позаимствовали только первую строфу. Вторая строфа показалась им слишком романтичной, а третья — слишком демократической. После Второй мировой войны федеральный президент Теодор Хойе заказал новый гимн. Результат, впервые продемонстрированный в 1950 году накануне Нового года, не был принят общественностью. Хойе, уступил и признал, что он «недооценил традиционализм и потребность в нем». Таким образом, в 1952 году «Песня немцев» сном стала национальным гимном Федеративной Республики, хотя и с тем условием, что петься будет лишь третья строфа («Единство, право и свобода»). ГДР выбрала своим гимном «Возрожденная из руин» с текстом Йоханнеса Р. Бехера на музыку Ханса Айслера. Когда в 1989 году пала Берлинская стена, депутаты бундестага в Бонне спонтанно исполнили третью строфу «Песни немцев». А после объединения двух германских государств в 1990 году снова разгорелись дискуссии, является ли «Песня немцев» адекватным гимном. Третья строфа текста Гофмана фон Фаллерслебена в виде:

является сегодня национальным гимном Германии.

«Призрак бродит по Европе, призрак коммунизма». Этими известными словами начинается «Коммунистический манифест», написанный Карлом Марксом в Брюсселе зимой 1847–1848 годов. В своих рассуждениях он опирался на подготовительные работы близкого друга Фридриха Энгельса. Они познакомились в Париже за три года до этого, быстро сблизились и так же скоро поняли, что их политические идеи практически совпадают. При этом выросли они в разных социальных и религиозных кругах. Пролетариями они уж точно не были.

Родители Карла Маркса происходили из состоятельной еврейской семьи, среди его предков были раввины. Его отец, юрист, перешел в протестантство, сделал карьеру и очень гордился тем, что был немцем. Карлу тоже предстояло стать юристом, он учился в Бонне и Берлине. Впрочем, сначала он захотел приобщиться к искусству и вел богемную жизнь, пока не проявил активность в кругах левых интеллектуалов и не попробовал себя в первом построении философских и политических мыслей. Наконец Маркс закончил учебу, стал доктором философских наук, попробовал даже получить кафедру, до которой, однако, не был допущен, поскольку уже вел активную политическую агитацию. Фридрих Энгельс происходил из протестантской семьи фабриканта в Бармене, который сегодня является одним из районов Вупперталя. Он также вступил в контакт с левыми интеллектуалами, после чего, по настоянию отца, отправился в Манчестер для получения коммерческого образования. Там условия жизни и труда английских рабочих настолько ужаснули его, что он стал рьяным приверженцем социализма. В 1844 году Маркс и Энгельс познакомились в Париже, где в то время Маркс жил в эмиграции. Годом раньше он женился на Женни фон Вестфален, предмете своей юношеской любви. В том же году, когда он познакомился с Энгельсом, на свет появилась его первая дочь Женни.

В 1847 году друзья, ставшие со временем неразлучными — оба между тем перебрались в Лондон, — вступили в маленький социалистический кружок «Союз справедливых». Они переименовали его в «Союз коммунистов». Теперь нужно было составить программное заявление, манифест. Союз поручил это Марксу и Энгельсу.

«Манифест Коммунистической партии», появившийся в феврале 1848 года — перед началом всеобщей европейской революции, — должен был разъяснить центральные идеи коммунизма и избавить его от репутации пустого призрака. Манифест стал первым документом той идейной системы, которой еще предстояло изменить мир.

В манифесте Маркс доказывал, что буржуазия с помощью таких средств производства, как капитал, фабрики и машины, взвинтила темпы индустриализации и сумела создать новые производительные силы. Буржуазия в небывалых масштабах разрушила унаследованные феодальные формы господства, что Маркс недвусмысленно приветствовал. Однако благодаря новым производственным отношениям возник также новый общественный класс — рабочий класс, пролетариат. Растущая масса этих обнищавших людей приведет в конце концов к закату эксплуатирующего их класса буржуазии. Потому что те кризисы, в которых из-за своей жадности окажется капитал и, стало быть, буржуазия, в конечном счете приведут к распаду господствующего класса. Пролетариат же, напротив, будет сплачиваться все сильнее из-за своего бедственного положения и наконец возведет новое общество. Рассуждения Маркса заканчивались словами: «Пусть господствующие классы содрогаются перед коммунистической революцией. Пролетариям нечего в ней терять, кроме своих цепей. Приобретут же они весь мир. Пролетарии всех стран, соединяйтесь!»

Свою притягательную силу, которая с тех пор оказывала влияние на коммунистов во всем мире, «Коммунистический манифест» извлек из умело подобранной смеси подкупающего анализа и обещания лучшей жизни, коммунизма. Его наступление в значительной мере опирается на допущения, которые Маркс формулировал как несомненную достоверность. В своих следующих произведениях, прежде всего в «Капитале», впервые опубликованном в 1867 году, он развил их в обширную систему, ныне известную как научный марксизм. Маркс был убежден в том, что капитализм неминуемо постигнут тяжелые кризисы, из чего получится определенная общественная динамика, и человечество действительно изменится в ходе предсказанных им процессов.

Однако в XX веке все произошло иначе. Пролетарии, прежде всего индустриальных стран, не объединились. Революции, которые предсказывал «Коммунистический манифест», не состоялись почти во всех ведущих индустриальных государствах. А если дело все же и доходило до попыток коммунистического переворота, как, например, в Венгрии или Германии 1918 года, то никакого массового движения не возникало и восстание заканчивалось провалом. Оказалось, что Маркс недооценил гибкость разоблачаемой им капиталистической системы. В Англии и Германии еще в XIX веке делались первые шаги по внедрению социальных законов или вовлечению — пусть и нерешительному — рабочего движения в формирование политической воли, дабы устранить разоблаченные Марксом социальные недостатки. Революции же, напротив, состоялись в странах со слабо развитой промышленностью, где не было ярко выраженного рабочего класса, — например, в России и Китае. Когда революционеры побеждали, религия, исчезновение которой проповедовал Маркс и которую он еще ругал как «опиум для народа», оставалась: марксизм-ленинизм или разновидность маоизма мутировали в квазирелигию. Одновременно марксистское учение стало закрытым. Публичной полемики больше не было. Предводители победоносных революционных движений быстро образовал и в своих странах элитарные правящие слои, которые не терпели критики или изменений. Так называемые уклонисты карались как еретики.

В 1848 году «Коммунистический манифест» попал в Германию сначала лишь в незначительном количестве и утонул в сумятице скорее буржуазной либерально-демократической революции. Маркс и Энгельс больше взбудоражили умы своими «Требованиями Коммунистической партии в Германии», которые они распространили в виде листовок в марте того же года. «Требования» были перепечатаны многочисленными газетами. Девиз «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» стоял на сей раз уже в начале текста. Свои пожелания, высказанные в «Коммунистическом манифесте», Маркс и Энгельс дополнили новыми требованиями. Некоторые из них были настолько умеренными, что их поддержали бы многие: свободные выборы, жалованье парламентариев, улучшение образования. Другие, напротив, были радикальными: огосударствление банков, недвижимого имущества, шахт, транспортных средств и дорог, почты, а также ограничение наследственного права. Кроме того, они требовали всеобщего вооружения.

Во время революции 1848 года Маркс и Энгельс возвратились в Германию и основали в Кельне «Новую Рейнскую газету». Маркс занял пост главного редактора, а Энгельс после весьма непродолжительной редакционной деятельности присоединился к борющимся революционерам. После провала революции оба снова бежали в Лондон. Теперь Маркс потерял всякую материальную опору, в том числе имущество своей жены. До самой смерти в 1883 году он был вынужден жить с семьей в крайне стесненных обстоятельствах. Ему неоднократно приходилось сдавать в ломбард свой костюм. Нужду облегчала только великодушная поддержка Энгельса, который, ради возможности помочь своему другу почти двадцать лет работал на предприятии своего отца. В конечном счете Энгельс выделял Марксу и его семье больше денег, чем тратил на самого себя. Однако именно эта поддержка дала возможность неутомимому, даже одержимому работой Марксу, который ежедневно часами работал в читальном зале Британской библиотеки, создать свои обширные и хорошо обоснованные труды, прежде всего знаменитый «Капитал».

Маркс — один из самых спорных мыслителей всех времен. Он почти беспрекословно почитается в качестве социального теоретика, но о его значении как экономиста и политического мыслителя мнения специалистов сильно расходятся. Его анализ возникновения и функционирования механизмов экономической активности высоко оценивается даже критиками. Однако его выводы и предложенные им методы разрешения проблем постоянно находят своих противников и, вероятно, так и останутся утопией. При оценке Маркса надо учитывать то обстоятельство, что получилось из марксизма в «реально существующем социализме» Советского Союза и в странах так называемого Восточного блока. Там попытались провести логическую линию от идей Маркса и Энгельса к Ленину и позднее к Сталину. Оба «родоначальника» наверняка руками и ногами отбивались бы от такой чести.

Маркс умер, изнуренный бедностью и болезнью, а также распрями внутри основанного и вдохновленного им движения. И словно для того, чтобы предпосылка, отправной пункт любого изменения, никогда не была забыта, на его надгробном камне на Хайгейтском кладбище в Лондоне увековечили, пожалуй, самые известные слова Маркса: «Workers of all lands, unite!» («Пролетарии всех стран, соединяйтесь!»)

Мужчины и женщины дувамишей и суквамишей выразили удивление. Уже много поколений два этих племени жили в холмистом и плодородном краю заливов у Пьюджет-Саунда на северо-западном побережье сегодняшнего штата Вашингтон. И вот теперь белые люди захотели купить у них землю, на которой они жили. Разве землю покупают? Можно ли вообще владеть землей? Земля, в этом племя дувамишей было едино, не принадлежит никому. С тем же успехом можно было бы покупать и продавать воздух или речную воду. Белые люди, должно быть, не в своем уме.

Однако вождь Сеальт, которого белые, переиначив его имя на свой лад, называли Сиэтлом, знал, что у его племени нет иного выбора, как согласиться на продажу земли правительству Соединенных Штатов Америки. Ибо даже если бы индейцы отказались, белые люди все равно отобрали бы ее. Еще при жизни отца Сиэтла, Швеабе, белые поселенцы пришли на землю дувамишей и суквамишей. Договорились по-мирному. Потом в 1851 году со Среднего Запада прибыло еще почти две дюжины переселенческих семей. Сиэтл давно был одним из вождей своего народа и как воин в борьбе с другими племенами пользовался высоким признанием. Новые поселенцы попросили у коренных жителей разрешения осесть на берегах Пьюджет-Саунда. Сиэтл дал согласие. Он был ослеплен европейской культурой: еще ребенком он видел прибытие к берегам его родины кораблей британского первооткрывателя Джорджа Ванкувера, которое произвело на него глубокое впечатление. Сиэтл подружился с Доком Мэйнардом. Тот, хотя и записной пьяница, был движущей силой переселенцев. Сиэтл не только показал ему особенно благоприятное место для поселения, однажды он даже спас Мэйнарду жизнь, когда члены другого племени замыслили на Дока Мэйнарда покушение. После этого Сиэтл еще неоднократно отводил от европейцев враждебные поползновения других племен. Вот европейцы и решили назвать свое маленькое поселение именем радушного вождя коренных жителей, и поэтому сегодняшняя метрополия на северо-западном побережье США называется Сиэтлом. Но тогда, узнав об этом, сам вождь категорически воспротивился такому решению. Он сказал, что после смерти не обретет покоя. Ибо всякий раз, когда смертный будет называть имя Сиэтла, его вечный сон буден нарушаться. В конце концов сговорились о небольшом налоге, который впредь будут платить поселенцы в качестве компенсации за последующие нарушения сна Сиэтла.

Так, в общем и целом мирно, люди жили рядом друг с другом вплоть до того дня, когда коренным жителям было предъявлено требование американского президента Франклина Пирса продать земли, а самим переселиться в резервацию на острове Пьюджет-Саунд. Вероятно, в декабре 1854-го, а может, уже в начале 1855 года, под конец переговоров о продаже, Сиэтл произнес адресованную американскому президенту речь. Сам президент при этом не присутствовал, был лишь губернатор территории Исаак Стивенс.

Сиэтл был известен своим ораторским даром. Когда начинал звучать его низкий голос, то его слышали далеко. Само появление Сиэтла произвело впечатление на очевидцев, которые называли его «самым дивновидным» или «самым высокорослым» индейцем, какого они когда-либо видели. О речи, которую он, вероятно, произнес по поводу передачи земли, сохранился только один-единственный документ. Текст этот предстает примером того, как исторические события изменяются теми, кто их передает, и теми, кто их использует для своих собственных устремлений. Некий доктор Генри А. Смит на основании своих знаний индейского языка сделал запись речи Сиэтла. Есть некоторые сомнения в том, насколько верно Смит передал слова Сиэтла, поскольку он, скорее всего, не понимал диалекта, на котором говорил индеец. Записки, которые Смит, должно быть, делал непосредственно во время обращения Сиэтла, так и не были опубликованы. Лишь через тридцать три года после самого события в газете «Сиэтл сандей стар» от 29 октября 1887 года Смит опубликовал слова, которые якобы произнес Сиэтл. Однако эта публикация стала лишь первым шагом в процессе редактирования речи, которая впоследствии приобрела широкую известность как важное свидетельство заботы вождя о земле и ее бесцеремонной эксплуатации белым человеком.

Читая версию Смита, ничего подобного найти невозможно. Эта речь — лебединая песнь индейского народа. Она проникнута заботой о выживании народа перед лицом превосходящей силы белых. Сиэтл — то прямо, то между строк — напоминает о том, что всякая жизнь бренна, в том числе и жизнь высокомерно действующего белого человека. Сиэтл говорит о тесной связи с землей, на которой он жил до сих пор, однако темы экологии, которая появляется в поздних версиях, он не затрагивает. Цветистый язык викторианской эпохи, на котором воспроизвел речь Смит, очень далек от трезвого стиля индейцев Пьюджет-Саунда и позволяет предположить, что в передаче Смита используется стереотип об индейской манере выражаться картинно. Напрашивается вывод, что Смит, сам сочинявший стихи, многое добавил от себя.

В течение десятилетий обращение Сиэтла, единственной письменной фиксацией которого оставалась версия Смита, подверглось последующим обработкам. В 1960 году профессор Уильям Эрроусмит сделал попытку привести речь в соответствие с теми словами, которыми мог пользоваться Сиэтл. Однако и в этой версии еще нет той знаменитой фразы, которая в семидесятые годы превратилась в лозунг разрастающегося экологического движения: «Только срубив последнее дерево, отравив последнюю реку, поймав последнюю рыбу, вы поймете, что нельзя есть деньги». В следующей переработке начала семидесятых годов, выполненной для документального телефильма «Дом», она тоже не возникает. Однако именно эта телеверсия его речи не только сделала из Сиэтла человека, который жалел об упадке своего народа, но и позволила возвести его в защитники движения по охране окружающей среды. Автор Тед Перри заставил Сиэтла высказаться по поводу истребления буйволов белыми людьми и вложил в его уста слова: «Разве вы сможете покупать буйволов, когда убьете последнего из них?» Однако во-первых, Сиэтл жил там, где буйволы не водились, а во-вторых, в его время истребление буйволов еще не началось. Другие афористические фразы, например: «не земля принадлежит человеку, а человек — земле», тоже были присочинены Тедом Перри. Для оправдания Перри следует сказать, что он и не скрывал своего соавторства. Однако в готовом фильме телевизионщики представили его вымышленную версию речи Сиэтла, как исторически достоверную. Таким образом, зритель увидел в ней искреннюю заботу мудрого индейского вождя о людях и природе.

Вымышленную речь Сиэтла приняли очень хорошо. Заинтересованным в ней лицам были отправлены тысячи постеров. Текст снова изменили. Экологические активисты по своему вкусу нашпиговывали ее новыми афоризмами, и однажды, в очередной переиначенной версии, появилась фраза, ставшая известной во всей Германии: «Только срубив последнее дерево, отравив последнюю реку, поймав последнюю рыбу, вы поймете, что нельзя есть деньги».

Когда это произошло, сейчас уже не установить — вероятно, тоже в начале семидесятых годов. Это изречение получило известность, поскольку оно цитировалось на наклейках и транспарантах «Гринписа». Однако в начале девяностых при поддержке представителей коренного населения Америки вопрос, что же действительно мог сказать вождь Сиэтл и произносилась ли вообще им та речь, подвергли критическому рассмотрению. Тогда обнаружились дальнейшие толкования знаменитой цитаты. Теперь заговорили, что данная фраза является мудростью индейцев кри. И эта точка зрения мало-помалу получила признание.

Однако миф о мудром вожде индейцев, который, заботясь о природе, взывает к совести белого человека, благополучно продолжает жить. Единственная сохранившаяся фотография Сиэтла, на которой изображен сидящий с закрытыми глазами старик, теперь существует в многочисленных вариантах: то ему открывают глаза, то суют в руки посох.

Вскоре после подписания договора между американским правительством и племенем дувамишей, так называемого Port Elliott Treaty, дело дошло до индейских восстаний. Во время продолжавшегося три года враждебного противостояния Сиэтл всегда сохранял лояльность к белым поселенцам. В 1866 году в возрасте примерно восьмидесяти лет он, приняв христианство, умер под именем Ной Сиэтл.

Уже через неделю после своего назначения на пост премьер-министра Пруссии 30 сентября 1862 года Отто фон Бисмарк призвал депутатов бюджетной комиссии: «Великие вопросы времени решаются не речами и постановлениями большинства, в чем состояла большая ошибка 1848–1849 годов, а железом и кровью».

Железо и кровь, кровь и железо: эти понятия — последовательность которых при цитировании варьируется — быстро стали наглядным выражением политики, пытающейся достичь своих целей военными средствами. Они напоминают существовавшую к тому времени уже более трех десятилетий фразу Карла фон Клаузевица, что война есть продолжение политики другими средствами.

Своим назначением на должность прусского премьер-министра князь Отто Эдуард Леопольд фон Бисмарк-Шёнхаузен был обязан критической политической ситуации и ходатайству прусского военного министра графа Альбрехта фон Роона. Кризисом, способствовавшим продвижению юнкера Бисмарка, который прежде был всего-навсего щепкой в бушующем море политики, и позволил ему взлететь вверх на особо высоких гребнях тех дней, стал конституционный конфликт между прусским королем Вильгельмом I и парламентом. Вильгельм, взошедший на прусский трон в 1861 году, из-за жестокости своих приказов во время революции 1848–1849 годов получил прозвище «принц картечи». Теперь для армейской реформы ему потребовались дополнительные затраты. Однако депутаты отказали ему в этом, поскольку от их решения зависело соотношении сил в армии. Вильгельм намеревался изменить его в пользу дворян и находящихся преимущественно под их командованием линейных войск, а не в пользу ландвера, которым командовали в основном выходцы из третьего сословия. Когда конфликт достиг апогея и Вильгельм не знал, должен ли он отстаивать свою позицию или лучше уступить, он — пусть и не без колебаний — решил прибегнуть к помощи Бисмарка, за год до этого удаленного послом сначала в Санкт-Петербург, а потом в Париж. Он был единственным, кто был готов взяться за управление без принятия парламентом государственного бюджета. Предшественник Вильгельма Фридрих Вильгельм IV весьма лестно отзывался о Бисмарке: «Использовать только в том случае, если безраздельно господствует штык». Был ли он спасителем утопающих?

Появление Бисмарка внушало некоторые надежды. Для своего времени он был крупной — в прямом и переносном смысле — фигурой: его рост составлял метр девяносто. Могучая лысая голова с высоким, широким, выпуклым лбом оттенялась большими пышными усами и проницательным взглядом крупных, выразительных глаз. Несмотря на очень высокий голос, Бисмарк давно имел славу превосходного оратора.

Но, как и у многих знаменитых людей, характер у Бисмарка был противоречивый. При вступлении в должность он был мало популярен даже в собственном лагере. Королева Августа считала его «фривольным и самонадеянным». Собственно говоря, даже в свои сорок семь лет Бисмарк по-прежнему обращал на себя внимание только как вечно подающий надежды и шумливый ультраконсерватор. И в самом деле, Бисмарк был чрезвычайно страстным человеком. Юнкерскую необузданность он отбросил, лишь вступив в круг набожных друзей своей будущей жены Иоганны фон Путткамер. Позднее, когда Бисмарк взял на себя политическую ответственность, он, говоря словами Генри Киссинджера, «превратил власть в инструмент самообладания».

Когда Бисмарк стал премьер-министром, парламент как раз отклонил проект бюджета на 1863 год. Однако консерваторы с королем и Бисмарком во главе теперь придерживались мнения, что непринятие государственного бюджета не должно мешать дальнейшему правлению. По большому счету подобный образ действий, который сразу стал визитной карточкой Бисмарка, был прямым нарушением конституции. Слова «политика есть искусство возможного» стали кредо Бисмарка, которое он не уставал повторять.

Конституционный кризис был не единственной нерешенной проблемой, с которой столкнулся Бисмарк. Гораздо острее стоял вопрос объединения Германии и подспудно связанный с ним конфликт с Австро-Венгерской империей. Еще во время бундестага во Франкфурте в 1851 году (парламента с депутатами от всех германских государств, который был скорее символом, чем обладал действительной властью) Бисмарк пришел к выводу, что Германия могла объединиться только в так называемом малогерманском варианте, то есть без Австро-Венгрии. Поскольку многонациональная Австро-Венгерская империя не была заинтересована в создании государства, основанного на идее немецкой нации. И тем более не хотела признавать властных притязаний соперников из Пруссии. Бисмарк, который был горячим патриотом прусского отечества, тоже не испытывал по поводу объединения Германии большого восторга. Однако он понимал, что среди формирующихся по всей Европе национальных государств Пруссия сможет остаться на ведущих ролях, только если станет первой скрипкой объединенной Германии. Таким образом, объединение превратилось для него в предпосылку существования Пруссии в Европе. Эту задачу новый премьер-министр, которого император по его желанию назначил также министром иностранных дел, поставил перед собой с большой уверенностью в собственной правоте. Четвертого декабря 1862 года он уведомил австрийского посланника в Берлине графа фон Кароли, что Австрия будет «иметь дело» с Пруссией как с великой европейской державой. За словами о «крови и железе» и за идеей великой державы вскоре последовали действия.

В 1864 году прусская армия сначала еще в коалиции с Австрией вступила в войну с Данией. Датский король захотел присоединить к своему государству пограничные немецкие территории Шлезвиг и Гольштейн, и Бисмарк использовал национально-патриотические настроения, чтобы взяться за оружие. В битве за Дюппельские укрепления безнадежно уступающие по численности войска датчан оборонялись смело, но тщетно от выкованного Бисмарком прусско-австрийского объединения. Интересно, что результат победы, то есть земля Шлезвиг-Гольштейн, через два года стал поводом для давно назревавшей вооруженной схватки между двумя немецкими державами. Бисмарк настаивал на реформе существовавшего с 1815 года Германского союза, чем практически нивелировалось влияние Австрии на германские государства.

Вспыхнувшую в 1866 году Прусско-австрийскую войну Пруссия сумела успешно завершить уже через несколько недель в битве при Кениггреце. Таким образом, Бисмарк «железом и кровью» уже решил часть немецкого вопроса. Двадцать второго марта 1866 года Австрия по условиям Пражского мира была вынуждена согласиться на роспуск Германского союза, и Пруссия вместе с северогерманскими государствами образовала Северо-Германский союз.

Южногерманские государства, в том числе королевства Бавария, Вюртемберг, Саксония и Великое Герцогство Гессен-Дармштадт — которые во время войны были союзниками Австрии и Франции, — сначала оставались, прежде всего с оглядкой на Францию, вне его рамок. Во Франции император Наполеон III, племянник Наполеона Бонапарта, вследствие многочисленных политических неудач внутри страны находился в затруднительном положении и потому не мог примириться с укреплением Пруссии.

Во внутренней политике Бисмарк воспользовался своей победой над Австрией в 1866 году, чтобы задним числом узаконить нарушение конституции в 1862 году. Парламент проголосовал за него. Одновременно Бисмарк добился ценного побочного эффекта: ожесточенными дебатами о том, виновен он или нет, Бисмарк надолго расколол ненавистное ему либеральное движение.

Во Франции после поражения союзной Австрии призывали к реваншу и требовали включения Люксембурга в состав Франции. Однако Бисмарк помешал переговорам между Наполеоном и королем Нидерландов, который также был великим герцогом Люксембурга. В 1867 году Бисмарк велел распространить сообщение о том, что он заключил оборонительные и наступательные союзы с южногерманскими государствами и в случае перехода Люксембурга к Франции ответственность за этот переход ляжет на Нидерланды. На самом деле соглашения между Северо-Германским союзом и южногерманскими государствами существовали еще с лета 1866 года. Голландский король немедленно прервал переговоры о передаче Люксембурга Франции.

Кризис вокруг порядка наследования испанского престола предоставил Бисмарку удобный случай окончательно решить немецкий вопрос. Революция в Испании свергла с трона прежнюю властительную чету. Временное правительство подыскивало им замену. Спросили Пруссию, не хотел бы принц Леопольд фон Гогенцоллерн-Зигмаринген принять корону. Линия Гогенцоллерн-Зигмаринген находилась лишь в отдаленном родстве с Гогенцоллернами, к которым принадлежал король Вильгельм I. Но для взбудораженной Франции это не имело большого значения. Когда там узнали кандидатуру возможного преемника, то увидели опасность быть окруженными Гогенцоллернами со всех сторон. Сначала Бисмарк старался выиграть время, чтобы укрепить Северо-Германский союз с доминирующей в нем Пруссией и одновременно вооружить прусскую армию. Он надеялся, что еще сможет избежать войны с Францией, которую предвидел в случае расширения Северо-Германского союза на южно-германские государства. Хотя, возможно, Бисмарк думал, что дальнейшее внутриполитическое ослабление Франции заставит Наполеона III примириться с объединением Германии, не ввязываясь в войну.

Когда же французский император в 1870 году сумел с помощью новой конституции укрепить свое положение, неясность в вопросе о порядке наследования испанского престола сыграла Бисмарку на руку. Второго июля 1870 года принц Леопольд принял испанскую корону, а по всей Франции прокатилась волна возмущения. Шестого июля французское правительство пригрозило, что «без колебаний» выполнит свой долг. Война надвигалась. Но затем принц Леопольд, чтобы избежать кровопролития, пошел на попятную и по договоренности с прусским королем отказался от испанского трона. Бисмарк был в ужасе. Он планировал мобилизацию, а теперь ему пришлось задуматься об отставке.

Французское руководство тоже было озадачено. Пруссия отступает? Для ответственных лиц в Париже это послужило сигналом для дальнейшего давления. Теперь они потребовали, чтобы Гогенцоллерны формально навсегда отказались от испанского трона. Вильгельм I отверг подобное требование, однако, желая лучше разобраться в сложившейся ситуации, не спешил выносить окончательное решение. Он поручил Бисмарку передать французскому правительству весьма неопределенный ответ. Тот воспользовался удобным случаем и в знаменитой «Эмской депеше», опубликованной также в «Северо-Германской всеобщей газете», сформулировал позицию Вильгельма гораздо острее и в таком тоне, который был воспринят французами как оскорбление. Девятнадцатого июля 1870 года они объявили Пруссии войну.

К вооруженному столкновению с Францией, следующему шагу своей стратегии крови и железа, Бисмарк хитроумно подготовился своей союзнической политикой. Россия, которой Пруссия в 1763 году пришла на выручку во время подавления польского мятежа, сосредоточила свои войска на границе с Австро-Венгрией и удержала австрийцев от помощи союзной Франции. Одновременно к Пруссии присоединились армии южногерманских государств. С политической стороны там увидели необходимость выполнять союзнические обязательства по оборонительным и наступательным союзам. Общественное мнение, видевшее во французах поджигателей войны, поддержало такое решение. С началом боевых действий быстро проявились слабые стороны французской армии. После битвы при Седане Наполеон III попал в плен, в Париже вспыхнуло восстание, и короткое время правила социалистическая коммуна. Франция стала республикой.

Теперь Бисмарку нужно было использовать благоприятный случай для создания немецкого национального государства. Он сделал ставку на патриотический порыв, и ему удалось на короткий срок объединить общим стремлением такие в корне различные интересы, как интересы прусского короля, немецких либералов, земель и князей. Кроме того, он искусно нивелировал сопротивление дворянства и парламентских сил, столкнув их между собой и разжигая в одних страх того, что другие захватят власть в объединенной Германии. Во время переговоров южногерманские государства выказали готовность объединиться вместе с Северо-Германским союзом в Германскую империю. Однако в каких рамках должно было произойти объединение? У Бисмарка и на это был свой план. Он использовал укоренившееся в народе мистическое представление об императоре и империи: Вильгельм I, король Пруссии, должен был стать императором Германской империи.

Бисмарк заблаговременно решил вопрос о том, кто должен предложить Вильгельму корону: князья или парламент. Он побудил баварского короля Людвига II в письме к прусскому королю предложить Вильгельму императорскую корону. Людвиг, находившийся в стесненном финансовом положении из-за своих фантастических строительных проектов, получал за этот поступок щедрые денежные пособия. К тому же, поскольку именно он оказался тем, кто предложил Вильгельму императорский титул, Людвиг становился правителем одного из самых значительных государств в составе будущей Германской империи. Таким образом Бисмарк успокоил князей, поскольку корону Вильгельму предлагали не представители третьего сословия. В довершение всего Бисмарку еще пришлось уговаривать Вильгельма, которому его прусская корона была милее императорской, милее звания «свадебного генерала».

Восемнадцатого июля 1871 года Бисмарк достиг своей цели. В Зеркальном зале Версаля прусский король Вильгельм I был провозглашен императором вновь созданной Германской империи. Германия была объединена благодаря тактическому мастерству Железного канцлера.

Фердинанд Лассаль пребывал в высшей степени возбуждения. Лейпцигский комитет, собиравшийся созвать конгресс всех немецких рабочих, принял его идеи. Близилось рождение организованного рабочего движения. Мечта Лассаля — сделать наконец рабочих в Германии значительной политической силой — постепенно становилась явью.

«Победа! — писал он в марте 1863 года, через несколько дней после получения хороших известий, своему соратнику, поэту Георгу Гервегу, и добавлял: — Прошу срочно написать торжественное и воодушевляющее стихотворение о появлении в Лейпциге рабочего сословия».

Адресат этого послания жил в те дни политическим беглецом в Швейцарии, что навело Лассаля на мысль доверить Гервегу еще и создание аналогичного движения в этой стране. Однако самого Гервега политическая агитация нисколько не интересовала. Написать стихотворение — еще куда ни шло, это ведь было его хлебом насущным, да и с рабочим движением он был тесно связан. Однако пламенные воззвания и серая партийная работа не вписывались в мировосприятие Гервега. Сначала он предпочел просто не реагировать на наглые требования Лассаля. Однако когда тот без предварительной договоренности объявил Гервега оратором на Швейцарском рабочем собрании, поэт был вынужден опубликовать в газете решительное опровержение.

Родившийся в 1817 году — году проведения Вартбургского праздника[20] — Гервег в те дни был знаменитым поэтом. Среди поэтов предреволюционного периода его причисляли к наиболее радикальным. Когда Лассаль поручил ему создание рабочего гимна, Гервег уже был стреляным воробьем. Он успел побывать дезертиром, журналистом, поэтом, героем женщин, естествоиспытателем, а кроме того, дружил со множеством значительных деятелей культуры своей эпохи: Рихардом Вагнером и Ференцем Листом, Готфридом Келлером и Готфридом Земпером. В Германии Гервег приобрел известность в 1841 году после выхода в свет сборника политической лирики «Стихи живого человека».

Он снова находился в Цюрихе, куда впервые бежал в 1839 году, уклоняясь от военной службы. Его печатали в «Рейнской газете» Карла Маркса. В 1841 году он в Париже познакомился с Генрихом Гейне, а через год впервые встретился с Марксом лично.

Но с самым важным человеком, оказавшим влияние на всю его дальнейшую жизнь, Гервег познакомился осенью 1842 года в Берлине. То была Эмма Зигмунд, дочь богатого торговца шелком. На следующий год Гервег женился на ней и приобрел спутницу жизни с не менее ярким характером, чем у него. Высокообразованная, уверенная в себе Эмма испытывала симпатию к Гервегу еще до их знакомства. Его стихотворения вдохновляли ее, и они обручились спустя несколько дней после того, как подруга Эммы представила их друг другу. Эмма хотела «метать молнии» и энергично бороться вместе с Гервегом. В одном письме она говорит ему: «Не потакай ничему на свете, кроме высшей внутренней правды! Если она ведет тебя ко мне, то оставайся со мной до последнего часа; если я отдаляю тебя от твоей цели, если из-за меня путь к ней становится хоть на дюйм длиннее, отошли меня прочь».

В первые годы брака Гервеги роскошно жили благодаря большому приданому Эммы. Эмма, человек дела, всеми силами поддерживала мужа. Гервег, мечтатель и фантазер, прекрасно знал, как много она ему дает, как сильно он в ней нуждается. Тем не менее их чувствам еще предстояло пройти суровые испытания.

Примерно через неделю после помолвки с Эммой в ноябре 1842 года прусский король Фридрих Вильгельм IV предоставил Гервегу аудиенцию. Она привела к скандалу. Прусский двор был в ужасе от того, что король принимает республиканца. Гервег же постарался задним числом представить свое поведение при дворе более строптивым, нежели то было на самом деле. Во всяком случае, на следующий день после знакомства с Гервегом король велел запретить еще находившийся в стадии планирования журнал. Гервег вступил в письменный спор с королем и был выдворен из Пруссии.

То были не самые лучшие времена для споров. Генрих Гейне написал в Париже стихотворение, начинающееся словами: «Лишают меня сна средь ночи мечты о родине моей…» Гервег, как и Гейне, осел во французской столице. По соседству с ним жили Арнольд Руге и Карл Маркс. Гервег встречался с Гейне, много путешествовал. Затем он обратился к естествознанию и вместе с Эммой, а порой также с русским анархистом Михаилом Бакуниным занимался морской биологией на северном и южном побережьях Франции. В революционном 1848 году многочисленные парижские немцы объединились в Парижский немецкий легион, партизанское войско из приблизительно восьмисот немецких и французских рабочих, которое в Бадене собирались поддержать Фридрих Хекер и его революционные отряды. Этот легион сделал Гервега своим политическим вождем. Однако затея провалилась. После проигранного боя в конце апреля 1848 года войско распалось. Отряды Хекера были уничтожены еще за неделю до этого. Гервег с женой снова бежали в Париж. Во время кампании Эмма, переодевшись в мужское платье и взяв в руки оружие, тщетно пыталась наладить связь между отрядами Гервега и Хекера.

Приданое между тем таяло. Кроме того, у отца Эммы началась череда финансовых трудностей. Гервег поневоле снова взялся за журналистскую работу. Когда в 1863 году Лассаль обратился к нему, финансовое положение Гервега стало критическим и у обоих супругов были связи на стороне. Но, несмотря на это, разводиться они не собирались. Эмма разъезжала повсюду, пытаясь раздобыть денег для семьи, состоявшей к тому времени уже из пяти членов. Надежды Гервега на то, что его политические мечты об объединении нации осуществятся хотя бы в Италии, так и не сбылись. Он, как и Лассаль, делал ставку на Джузеппе Гарибальди, самую популярную фигуру рисорджименто — того движения, которое стремилось создать объединенную, либеральную Италию. Однако, несмотря на впечатляющие военные успехи (в 1860 году он захватил Сицилию и сверг господство Бурбонов на юге Италии), Гарибальди в конечном итоге потерпел неудачу. Одно время Гервегу обещали место профессора в Неаполе, но из этого тоже ничего не вышло.

Между тем Лассаль продолжал настаивать. В конце концов Гервегу пришлось написать гимн для рабочего объединения. В одном из своих писем к поэту Лассаль прочил ему благодарность всех «рабочих собраний за вашу пчелиную песню». Теперь, правда, Гервег начал слагать рифмы и в июне сообщил Лассалю, что песня «почти готова», но никого результата не представил. В октябре 1863 года Лассаль снова поднял эту тему и написал Гервегу: «Никогда еще потребность в ней не была такой острой, как сейчас!» И вот Гервег наконец закончил работу. После нескольких отвергнутых версий возникла песня из двенадцати строф. В прославившейся четвертой строфе такие слова:

Текст приняли на ура. Первые публикации, правда, были конфискованы прусской полицией, но вскоре последовали новые. Жена Гервега восторженно сообщала из Берлина: «Твое стихотворение отпечатано в двенадцати тысячах экземпляров, и во все стороны света разлетается больше, чем остается здесь». Текст почти сразу переложили на музыку, и Эмма, должно быть, часто напевала «Федеральную песню Общегерманского рабочего союза» — таким было ее окончательное название — своему мужу, а тот воодушевленно отбивал такт.

Затем тридцать первого августа 1864 умер Лассаль. Завзятый бабник погиб в результате дуэли из-за женщины. Гервег сочинил три стихотворных эпитафии на кончину Лассаля. Хотя знай Гервег, чем занимался Лассаль за спиной своих соратников по партии, он бы, вероятно, еще хорошо подумал, прежде чем писать эпитафию. Лассаль в течение долгих лет состоял в тайных переговорах с Бисмарком, лютым врагом социалистов, обсуждая рабочий вопрос. Он был убежден, что рабочие подчинятся установленному порядку в управляемом монархом государстве всеобщего благоденствия, если Бисмарк, хотя бы отчасти, пойдет навстречу их социальным требованиям. Кроме того, Лассаль надеялся, что благодаря конспиративным связям с Железным канцлером ему удастся отстранить своих конкурентов от руководства рабочим движением. После смерти Лассаля его наследник Бернхард Бекер, встав во главе Общегерманского рабочего союза, начал открыто искать взаимопонимания с Бисмарком. В знак протеста против этого Гервег в 1865 году вышел из рядов союза. На смену его песне пришла «Рабочая Марсельеза» Якоба Аудорфа. Однако слова «лишь захочешь — в миг один остановишь ход машин» крепко засели в коллективной памяти немецкого рабочего движения и по-прежнему служат напоминанием о том, что совместными действиями можно добиться власти.

Гервег умер в 1875 году, до конца жизни пребывая в крайней бедности в Лихтентале, сегодняшнем районе города Баден-Баден. Эмма пережила его почти на тридцать лет и в возрасте восьмидесяти семи лет скончалась в Париже в 1904 году.

В утренние часы 3 июля 1866 года раздались первые выстрелы битвы при Кениггреце. Почти полмиллиона солдат противостояли друг другу. В то время это было самое масштабное сражение в мировой истории. Пруссия вступила в войну с Австрией. На карте стояло господство в расколотой на множество небольших государств Германии.

Около восьми часов утра прусская армия атаковала центр австрийских позиций, но, попав под сильный заградительный огонь австрийских пушек, до полудня несла серьезные потери. Наступление остановилось. С холма на краю поля битвы четверо мужчин верхом на лошадях наблюдали за развитием событий: прусский король Вильгельм I, премьер-министр Отто фон Бисмарк, военный министр Альбрехт фон Роон и командующий генерал Гельмут фон Мольтке. Они поджидали Вторую армию под командованием прусского кронпринца Фридриха Вильгельма, которая должна была ударить во фланг австрийцам с северо-востока.

Премьер-министр Пруссии Отто фон Бисмарк знал, что Пруссии удастся сохранить свою роль, только если окруженная потенциальными врагами Германия объединится под ее эгидой. Вооруженное столкновение с Австрией предоставляло возможность победить самого могущественного противника среди других германских государств и одновременно создать основу для последующего объединения. Война в Богемии, на полях под Кениггрецем, уже через несколько недель должна была решить эту задачу.

Поскольку сначала Мольтке не успел стянуть все отряды к району боевых действий, в первые часы ничего не предвещало победы прусской армии. Бисмарк и король Вильгельм даже опасались поражения. В какой-то момент Бисмарк обратился к Мольтке и спросил: «Что вы решили на случай отхода?» Мольтке дал знаменитый ответ: «Здесь отступления не будет. Здесь речь идет о судьбе Пруссии!»

Вообще казалось, что само сражение мало интересует Мольтке. Глядя на него в решающие часы, можно было подумать, что исход боя — в противоположность мнению находившихся рядом с ним господ — вовсе не висит на волоске. Когда Бисмарк протянул ему открытый портсигар, Мольтке совершенно невозмутимо принялся рассматривать сигары, чтобы выбрать лучшую.

Высокий, стройный, излучающий аскетизм Мольтке старался не привлекать к своей персоне лишнего внимания. О его неразговорчивости ходили легенды. Его называли «великим молчальником» и «семиязычным молчанием». Ибо Мольтке владел не только немецким, но и датским, французским, английским, итальянским, турецким и русским — а возможно, и еще несколькими — языками. Впрочем, это трудно проверить, когда человек не разговаривает. Будущий государственный президент Веймарской республики Гинденбург, который восемнадцатилетним юношей принимал участие в битве при Кениггреце, однажды даже держал пари, что Мольтке умудрится истратить на поздравление императора с днем рождения менее одиннадцати слов. Он выиграл, потому что Мольтке обошелся только семью. Он поднял бокал и произнес: «Meine Herren, dem Kaiser hurra, hurra, hurra!»[22]

Мольтке был также эрудированным и талантливым писателем. Его книги, состоящие в основном из многочисленных рассуждений и воспоминаний, принесли ему славу прекрасного стилиста. По-прежнему пользуются известностью его высказывания о планировании и тактике: «Никакой план не переживет первого столкновения с противником» или: «Прежде взвесь, потом рискуй» («Erst wägen, dann wagen»). Слова «только дельный человек может долго рассчитывать на везение» тоже принадлежат Мольтке. Оно встречается в его «Трактате о стратегии».

Удача в сражении при Кениггреце зависела от своевременного прибытия трех армий, находившихся под командованием Мольтке. Чтобы доставить на поле битвы более чем двести пятьдесят тысяч штыков, Мольтке — как и федералы во время Гражданской войны в Америке за несколько лет до этого — использовал новое тогда транспортное средство — железную дорогу.

В решающий момент Мольтке не только сумел соединить три пришедшие различными путями армии, но и соединить их именно там, где шел особо жаркий бой. Благодаря этому после полудня прусская армия ударила в правый фланг австрийцев и ей удалось переломить ход событий в свою пользу.

После победы под Кениггрецем слова «наступать порознь, атаковать вместе» и стоящая за ними тактика стали неотделимо связаны с Мольтке. Теперь, когда возникает вопрос, откуда пошло это выражение, все ссылаются на Мольтке — по крайней мере, в Германии. Однако изначальный автор не он. Мольтке, правда, часто повторял эти слова, однако еще в начале века во время освободительных войн против Наполеона они звучали из уст генерала Герхарда фон Шарнгорста, а иногда приписывались даже самому Наполеону. Ведь Наполеон ускорял продвижение отрядов, разделяя войско на части и ведя их к месту сражения разными дорогами. Подобная тактика дробления военных сил была известна еще в Античности, однако позднее на долгое время была забыта военной наукой. В обновленном варианте она впервые стала применяться лишь французскими революционными армиями.

Пусть слова «наступать порознь, атаковать вместе» и не принадлежат Мольтке, трудно переоценить его талант в координировании громадных армий. Однако он занимает выдающееся место в военной истории не только из-за этого таланта. Как поклонник идей планирования и руководства, которые Карл фон Клаузевиц развил в своей книге «О войне», Мольтке способствовал улучшению подготовки солдат, полевых и штабных офицеров и сделал форму организации прусского, а позднее немецкого генерального штаба образцом для военного руководства во всем мире. Принцип Мольтке прежде всего состоял в том, что отдельным командирам указывалась лишь заданная цель, а потом в сражении они могли свободно и независимо решать, как им этой цели достигнуть. Это был совершенно новый стиль армейского руководства. Для становившихся все крупнее и действующих все мобильнее армейских соединений именно такой образ действий и оказался предпочтительнее практикуемого до той поры централизованного и жесткого руководства. По сути, проповедуя децентрализованное управление войсками, Мольтке тоже придерживался принципа «наступать порознь, атаковать вместе».

Окончательно Мольтке стал великим немецким полководцем, когда одержал триумфальную победу над французской армией во Франко-прусской войне 1870–1871 годов. Тоже благодаря тактике и стратегии. Однако во время этой войны Мольтке все чаше вступал в конфликт с Бисмарком, поскольку предлагал более суровые меры для наказания французов, чем прусский премьер-министр. В отличие от своего кумира Клаузевица Мольтке в те дни хотел — по крайней мере, на время — разделить войну и политику. Требования Мольтке основывались прежде всего на действиях французских партизан, так называемых франтирёров.

Но в конечном счете Мольтке всегда склонялся перед главенством политики. После победы над Францией он семнадцать лет оставался начальником генерального штаба. В это время он, кроме прочего, занимался планированием того, как Германская империя могла бы устоять в возможной войне на два фронта. В отставку Мольтке подал лишь в восемьдесят восемь лет. Причиной тому был не только преклонный возраст, позволивший ему легко удалиться от дел, но и его антипатия к молодому императору Вильгельму II.

В своей последней речи перед германским парламентом, произнесенной в Берлине четырнадцатого марта 1890 года, уже девяностолетний Мольтке, который до самого конца трудился над усовершенствованием военной техники и тактики, словно догадываясь о чем-то, предостерегал от опасностей современной войны. Она может «оказаться семилетней, может оказаться тридцатилетней — и горе тому, кто подожжет Европу, кто первым поднесет горящий фитиль к бочке с порохом!».

От Мыса[23] до Каира — с самого юга до самого севера африканского континента должна простираться британская колониальная империя. Это было целью человека, который еще в юном возрасте, шестнадцати лет от роду, отправился в Южную Африку, чтобы работать на хлопковой плантации одного из своих братьев. Он надеялся, что сухой климат облегчит его тяжелую легочную болезнь: туберкулез привел к тому, что Сесил Родс, сын зажиточного священника, не смог в отличие от своих братьев ни пойти в армию, ни поступить в элитную школу. Вместо этого большую часть своего детства он провел в родительском доме в Англии.

Прибыв в южноафриканскую провинцию Наталь, он не застал своего брата на плантации. Тот, как вскоре выяснилось, отправился искать счастья на алмазных россыпях. Начинавшаяся там добыча сулила более быстрые деньги, чем пока бесприбыльная фермерская деятельность. Однако Герберт вскоре вернулся обратно, и братья еще раз попытали счастья с выращиванием хлопка, пока их затем окончательно не охватила алмазная лихорадка. В 1871 году они отправились в Кимберли, центр алмазных поисков. И если Герберт через два года сдался, то Сесил в последующие годы мотался между Кимберли и английским Оксфордом, где изучал юридические науки. Сесил оказался аутсайдером в обоих мирах. В Оксфорде, например, его считали эксцентриком. У него была склонность к длинным монологам и неприятно высокий смех. Однако его рассказы об Африке и прежде всего его путаные империалистические идеи воодушевляли молодых студентов.

В Южной Африке Родс из искателя алмазов превратился в управляющего рудником и разбогател. В 1880 году он и его младший партнер Чарльз Данелл Радд устроили складчину и основали «De Beers Mining Company». В последующие годы Родс брал под свой контроль все больше рудников и наконец в 1888 году слился со своим конкурентом Барнетом Барнато. Новое предприятие получило название «De Beers Consolidated Mines Ltd.» и через три года контролировало девяносто процентов мирового производства алмазов.

Но стремление к экономическому успеху было лишь одной стороной честолюбия Родса. Он давно закончил учебу в Оксфорде и вошел в политику. В 1881 году он стал депутатом парламента Капской колонии, и, хотя был весьма посредственным оратором и в политических сделках добился очень немногого, он успешно продвигал свое видение британского господства в Африке. Родс был одержим распространенным тогда в Великобритании представлением, что англосаксы избраны Богом, чтобы сформировать человеческое сообщество во всем мире. В своих имперских мечтаниях он дошел до того, что даже рассматривал возможность возвращения Америки в состав всемирной британской империи.

Родс стал одной из центральных фигур экспансии британского империализма в Африке. Пока его чернокожие рабочие все глубже проникали в недра континента, он присматривался к его просторам. Он мечтал о телеграфной и железнодорожной линиях, идущих «от Мыса до Каира». Они должны были стать связью протянувшейся с юга на север через весь африканский континент британской колониальной империи. Известность получила карикатура из британского журнала «Панч» за 1892 год, изображающая стоящего на Африке с широко расставленными ногами Сесила Родса, одним сапогом на Капской колонии, другим на Египте. Разведенными в стороны руками он гордо держит протянутый с севера на юг телеграфный кабель, через плечо у него висит винтовка.

Мог ли он осуществить свою безумную идею? Уже в 1885 году Родс побудил британское правительство оккупировать и аннексировать Бечуаналенд, сегодняшнюю Ботсвану. Через четыре года Родс получил согласие Великобритании на захват следующих областей. Благодаря основанию «Британской Южно-Африканской компании» сегодняшние Замбия и Зимбабве стали британскими владениями, а новые приобретения были названы по имени Родса: Северная и Южная Родезия. В 1890 году Родс стал премьер-министром Капской колонии. Королева Виктория в далеком Лондоне находилась под впечатлением от политических действий Родса. Тот, пользовавшийся репутацией женоненавистника — он никогда не женился, — хорошо отдавал себе отчет в своей дурной славе и благовоспитанно дал понять королеве: «Как мог бы я не любить пол, к которому принадлежит Ваше Величество?»

Между тем у Великобритании формировались новые соперники. Конкурирующие колониальные державы — Франция, Бельгия, Португалия и Германия — также захватывали до сих пор мало или совсем не разведанную Внутреннюю Африку. Император Вильгельм II потребовал для вступившей с опозданием в число великих держав Германии «места под солнцем». Однако и в самой Капской колонии, принадлежавшей с 1806 года Британской империи, Родс столкнулся с возрастающим сопротивлением. Голландские, немецкие и французские переселенцы, в семнадцатом веке эмигрировавшие на южную оконечность Африки, развили общую культуру с собственным языком (африкаанс). Буры (в переводе с голландского «крестьяне») чувствовали себя самостоятельным народом. Они видели, что нарастающее преобладание европейских переселенцев, которые в опьянении алмазной и золотой лихорадки все большими толпами прибывали в страну, грозит их самобытному существованию. В 1835 году от четырнадцати до восемнадцати тысяч буров — шестая часть белого населения Южной Африки — огромным обозом двинулись в области северо-восточнее Капской колонии.

На новой земле, которую буры в жестокой борьбе отвоевали у коренных народов ндебеле и зулусов, они основали — под пристальным наблюдением британцев — собственные республики: Республику Наталь (1843), Оранжевое Свободное государство (1849) и в 1857 году Южно-Африканскую Республику, которая сформировалась из бывшего Трансвааля и которую не следует путать с сегодняшней ЮАР. В 1877 году британцы в результате внезапного нападения аннексировали Южно-Африканскую Республику, дело дошло до Первой бурской войны, в которой буры победили после четырех лет борьбы. При президенте Паулусе Кругере (он же Ом Крюгер) они снова обрели независимость. Однако в середине восьмидесятых годов девятнадцатого века в Южно-Африканской Республике нашли золото. Туда пришли новые белые поселенцы, не буры, которых буры назвали «uitlanders» («иноземцы»). Буры не захотели предоставлять «иноземцам» равные права в своем государстве. Те организовались и разрабатывали планы восстания. К их руководителям принадлежал также Фрэнк Родс. Его брат Сесил был очень даже готов оказать «иноземцам» военную поддержку, потому что бурская республика мешала реализации его идефикса: «от Мыса до Каира». В 1893 году Сесил Родс с помощью армейской экспедиции «Британской Южно-Африканской компании» поставил под свой контроль страну Матабеле, где правил король Лобенгуле. Теперь, чтобы освободить дорогу для беспрепятственного расширения Британской империи на север Африки, ему не хватало лишь бурских государств.

В конце 1895 года дело дошло до печально знаменитого «рейда Джеймсона». Британский командир Линдер Старр Джеймсон — доверенное лицо Родса — попытался на свой страх и риск с руководимым им отрядом свергнуть правление Паулуса Кругера, однако потерпел жестокую неудачу. Родс как премьер-министр Капской колонии вынужден был отступить под давлением общественности. После «рейда Джеймсона» он потерял поддержку британцев, которые не могли не принимать во внимание интересов большого числа буров в британской Капской колонии. Положение оставалось напряженным.

Германский император Вильгельм II тоже добавил масла в огонь. В своей так называемой «депеше Крюгера» он поздравил Паулуса Кругера с подавлением «рейда Джеймсона». Буры верили, что письмо Вильгельма является указанием на будущую немецкую поддержку их республики. Британцы поняли это точно так же. Буры, как и британцы, готовились к новой борьбе, и она вскоре разразилась. После первоначальных успехов бурам союзных государств — Южно-Африканской Республики и Оранжевого Свободного государства — пришлось занять оборону, а потом и вовсе перейти к партизанской войне. Британцы под командованием лорда Китченера отреагировали на это политикой выжженной земли. Кроме того, они интернировали в концентрационные лагеря десятки тысяч бурских женщин и детей. Там от нечеловеческих условий умерло около двадцати тысяч человек. В мае 1902 года капитулировали последние бурские отряды. Сесил Родс, политическая карьера которого закончилась из-за провального «рейда Джеймсона», до этого не дожил. Он умер на два месяца раньше.

После Бурской войны Южно-Африканская Республика и Оранжевое Свободное государство стали частью Британской империи. В 1910 году британские колонии на Мысе объединились в британский доминион Южно-Африканский союз, который в 1931 году фактически получил независимость. В 1948 году началась политика апартеида, последовательное подчинение черного большинства белому меньшинству. Кончилась же она только после десятилетий черного сопротивления и отчасти напоминающего гражданскую войну состояния в 1993 году, когда белый премьер-министр Фредерик Виллем де Клерк и главный руководитель черного движения Нельсон Мандела объединились для быстрого и мирного преобразования страны в республику с равными гражданскими правами для всех этнических групп. Завершением этого процесса стали первые всеобщие выборы в 1994 году.

Что осталось от мечты Родса о британском владычестве «от Мыса до Каира»? Бывшая британская мировая империя к началу XXI столетия сократилась до нескольких маленьких владений. Возникшие из британских областей в Африке государства формой своих границ еще напоминают о деятельности Сесила Родса. Между Мысом и Каиром, лежащим на другой стороне Африки, по-прежнему сохранились крупнейший в мире алмазный концерн да могила: Родс нашел свое последнее пристанище на одной из гор массива Матото в сегодняшнем Зимбабве.

Казалось, в нем воплотились порыв, жизненная сила, уверенность в себе и жажда приключений, но также и бесцеремонность Америки. Теодор Рузвельт происходил из почтенной семьи с голландскими и английскими корнями. Несмотря на то что в детстве он из-за тяжелой астмы не мог ходить в школу и ему преподавали частные учителя, вопреки своему слабому зрению, он стал героем войны, охотником на крупного зверя и успешным автором. Он с неудержимой силой воли тренировал свое тело, поднимал тяжести, бегал, плавал, терзал себя гимнастическими упражнениями. Одновременно ему было присуще интеллектуальное любопытство, свойственное тем, кому в детстве пришлось много часов проваляться в постели. Рузвельт учился в Гарварде и после учебы выбрал писательский труд. Среди прочего его перу принадлежит четырехтомная история освоения американского Запада. Затем он обратился к политике и добился известности благодаря своей роли в разразившейся в 1898 году испано-американской войне за Кубу. Ее разожгли в США с помощью агрессивно настроенной прессы и поощрения националистических настроений. Во время боев на острове Рузвельт со своим полком добровольцев «Rough Riders»[24] приобрел большую популярность. А после того, как в битве при Сантьяго повел за собой в гору кавалерийскую атаку, и вовсе стал считаться героем.

Когда в ходе «маленькой победоносной войны», как ее назвал американский министр иностранных дел Джон Хэй, американцы менее чем за три месяца легко одолели испанские отряды, Куба хотя и стала официально независимым государством, но попала в сферу влияния своего большого соседа. Кроме того, согласно заключенному в конце 1898 года Парижскому договору США аннексировали прежде принадлежавшие Испании Филиппины, а также Пуэрто-Рико и Гуам. Это было возвышением США в статус колониальной державы (в том же году были аннексированы и Гавайи). Одновременно США порывали со своей прежней антиколониальной политикой. Когда в 1899 году министр иностранных дел Джон Хэй призывал другие державы уважать американскую «политику открытых дверей» в отношении Китая, дополнительно подчеркивалось, что американская экономика должна там обосноваться. Президент Уильям Мак-Кинли настоял на ратификации Парижского договора вопреки достаточно существенному внутриполитическому сопротивлению. В 1900 году он с убедительным перевесом был переизбран на новый срок и счел, что его экспансионная внешняя политика одобрена. Победе на выборах он во многом был обязан своему кандидату в вице-президенты, молодому Теодору Рузвельту.

В те дни многие американцы были проникнуты духом «Manifest Destiny» («явного предначертания»). Популярным это понятие сделал издатель партийного органа Демократической партии Джон О'Салливан. «Явное предначертание» подразумевало, что Соединенные Штаты призваны самой судьбой установить демократический общественный порядок на всем американском континенте. Первые следы осознания этой миссии можно разглядеть уже в «доктрине Монро» от 1823 года — адресованного европейским державам требования американского президента Джеймса Монро держаться подальше от американского континента в своей силовой и военной политике. При этом Монро обещал, что США не будут вмешивать в дела Европы.

Американская вера в то, что нужно «воспитывать» другие народы, укрепилась и благодаря другим событиям. На это повлияло много перекосов тех дней: экономическая депрессия 1890-х, расширение колониальных империй европейских держав и зашита их рынков с помощью высоких таможенных пошлин. Все это дало повод молодым политическим лидерам, и среди них республиканцу Теодору Рузвельту, требовать решительных действий со стороны США. Под влиянием идей адмирала Алфреда Мэхэна, который в одной из своих книг потребовал экспансивного и решительного контроля над Мировым океаном, зазвучал призыв к наступательной военно-морской политике. И призыв этот был услышан. Конец девятнадцатого столетия прошел под знаком агрессивного национализма не только в Европе. В США свирепствовал культ звездно-полосатого флага, а со своей бывшей метрополией Штаты, кажется, согласились в том, что превосходство англосаксонской культуры ставит общую цель: убедить другие народы в идеале демократической идеи и «воспитывать» их в ней. Благодаря форсированному строительству бронированных линкоров в США возник союз предпринимателей, военных и политиков, который стал значительной частью американской политики.

К началу испано-американской войны Рузвельт был заместителем военно-морского министра. И подал в отставку, чтобы принять участие в войне. После победы Рузвельта, который с 1895-го по 1897-й уже был начальником полиции города Нью-Йорка, избрали губернатором штата Нью-Йорк. В этой должности он приобрел репутацию умеренного реформатора и настойчивого борца с коррупцией. А когда Мак-Кинли через год после своего переизбрания, в 1901 году, стал жертвой покушения во время посещения выставки в Буффало, сорокадвухлетний Рузвельт стал новым американским президентом.

Рузвельт быстро понял, что на новой должности у него гораздо больше возможностей формирования внешней, а не внутренней политики. Во внутренней политике он действовал как защитник среднего класса и пытался препятствовать монополистским устремлениям в экономике. Во внешней политике он выступал за военное могущество Америки. В актуальных политических вопросах он следовал такой линии: демонстрировать военную силу, но по возможности не применять ее. В военно-морской политике Рузвельт часто руководствовался своей самой известной фразой: «Speak softly and carry a big stick» («Не повышай голоса, но держи наготове большую дубину»). Эти слова стали настолько знамениты, что американская внешняя политика при Рузвельте получила название «политики большой дубины».

Вероятно, впервые Рузвельт употребил это выражение в связи с политической дискуссией конца 1890-х, когда он еще был губернатором штата Нью-Йорк. Один партийный босс пригрозил Рузвельту разорить его, но потом спасовал. Рузвельт разъяснял в письме другу: «I have always been fond of the West African proverb: „Speak softly and carry a big stick; you will go far“» («Я всегда был в восторге от западноафриканской пословицы: „Не повышай голоса, но держи наготове большую дубину, и ты далеко пойдешь“»). Эту африканскую пословицу он еще много раз цитировал в течение своей политической карьеры. Публично он впервые использовал ее перед американским конгрессом, агитируя за усиленное вооружение флота. Следует иметь в виду, что в те времена, когда электронных средств массой информации еще не существовало, публичные речи имели большее значение и очень важно было подбирать меткие выражения. Всего за несколько дней до покушения на Мак-Кинли Рузвельт снова упомянул о «политике большой дубины» — второго сентября 1901 года на ярмарке в Миннесоте.

Из-за «политики большой дубины» Соединенные Штаты приобрели образ двуликого Януса. С одной стороны, страна выступала борцом за права и свободы и была исполнена моральных претензий. А с другой, проявляла бесцеремонность, когда речь заходила о продвижении собственных интересов. «Большая дубина» стала часто употребляемым образом в статьях и карикатурах, комментирующих Рузвельта и его политику. К оборонительной «доктрине Монро» Рузвельт добавил агрессивные нотки: так называемое Roosevelt Corollary («дополнение Рузвельта») от 1904 года, в котором и правительства Южной Америки предостерегались от вмешательства европейских держав в их дела. Однако предостережение адресовалось прежде всего европейцам и дополнялось угрозой, что, если дело дойдет до военного вмешательства, США возьмут на себя роль «полицейского» и позаботятся о спокойствии и порядке. Таким образом, США самостоятельно разработали политику интервенции и неоднократно применяли ее в будущем.

Ярким примером практикуемой «политики большой дубины» было поведение Рузвельта в 1903 году в отношении строящегося Панамского канала, который он прибрал к американским рукам. Без оглядки на международное право он отделил Панаму как новое государство от государственной территории Колумбии и отвел Америке зону вдоль Панамского канала в тридцать два километра шириной. За его использование платилась сравнительно низкая пошлина. Когда в 1913 году Панамский канал был открыт, морские пути значительно укоротились не только для торгового флота, но и для американских военных кораблей. Карибское море и центральная часть Латинской Америки окончательно превратились в «задний двор» США.

В 1905 году Рузвельт стал еще и миротворцем. Он способствовал установлению перемирия между Россией и Японией и в 1906 году получил за это Нобелевскую премию мира. Впрочем, громко звучали голоса сомневающихся в том, что Рузвельт — достойный лауреат. Критики усматривали в действиях Рузвельта не столько миролюбивые намерения, сколько большое желание укрепить американское влияние в Азии.

Популярный в народе президент еще с детства имел прозвище Тедди. Оно не нравилось Рузвельту, поскольку он считал его неподобающим. Производитель игрушек назвал этим именем плюшевого медвежонка, поскольку в народе ходила история о том, как страстный охотник на крупного зверя однажды якобы отказался застрелить молодого медведя. Вскоре после окончания срока своего президентства Рузвельт отправился на охоту в Африку. Грандиозное сафари на континенте, где появилась часто цитируемая пословица о большой дубине, превратилось в заметное событие для средств массовой информации всего мира.

Стояло лето, и сама обстановка подталкивала Вильгельма II обратиться к своему народу с балкона. В те роковые дни, которые отразились потом на судьбе всего столетия, германский император дважды общался с немцами. Он любил те случаи, когда мог прочувствовать и показать свою избранность, свое значение для Германской империи.

Итак, он вышел на балкон Городского дворца, внизу ждал народ. Так называемую Первую балконную речь он произнес 31 июля 1914 года. «Сегодня настал тяжелый час для Германии!» — воскликнул Вильгельм. Его подкрученные усы дрожали, позументы мундира сверкали на солнце. «Завистники отовсюду вынуждают нас к справедливой защите. Суют нам в руку меч», — продолжал он, обращаясь к взирающему снизу народу. Он, кажется, говорил о том, что его усилия еще могли бы заставить противника пересмотреть позиции. Но коль скоро дело дошло до войны, то враг узнает, «что значит дразнить Германию. А теперь обратитесь к Богу, ступайте в церковь, встаньте на колени и просите Господа помочь нашей славной армии!». Мальчишки в модных тогда матросских костюмчиках — в те дни народ был воодушевлен немецким океанским флотом — вскарабкались на фонарные столбы и махали флажками, мужчины подбрасывали в воздух шляпы, женщины аплодировали.

«Завистники», «честь», «кровь», «гордость», «Бог» — такие слова стояли на повестке дня не только в Германии. Германия, как и все европейские страны, утратила всяческие ориентиры. Современность стремительно вторгалась во все сферы жизни. Электротехника. химическая промышленность, автомобили, кино изменили повседневную жизнь и общество. Благодаря индустриализации с удивительной скоростью возникали кварталы бедноты, ширился класс рабочих. Социальный вопрос становился все острее. Но в то же время Германия не знала, какое место ей уготовано в будущей Европе.

Как и другие крупные европейские державы — Франция, Великобритания, Австро-Венгрия и Россия, — Германия из-за раздуваемой десятилетиями национальной гордости ввязывалась в непрерывно изменяющиеся союзы и теперь, изнуренная миром, была готова и едва ли не рвалась взяться за оружие. Война обещала стать очистительной грозой. И так же, как гроза, должна была быстро закончиться. Немцы прожили в мире более сорока лет. Последняя война 1870–1871 годов принесла опьяняющую и быструю победу над Францией. Тот факт, что характер военной техники с тех пор принципиально изменился, не учитывался даже в армейских кругах.

Франция в 1914 году по-прежнему жаждала реванша за поражение во Франко-прусской войне. И хотя та отгремела более сорока лет назад, ее продолжения хотели сильнее, чем когда-либо. Англия усматривала нарастающий вызов и даже угрозу в военно-морской и колониальной политике Вильгельма. Австрия из-за беспорядков и автономистских устремлений на Балканах боялась распада своего многонационального государства. После предотвращенной в 1905 году попытки переворота политическое и социальное напряжение в России нарастало и подготавливало почву для новой революции.

Германии и ее монарху в те дни была отведена особенная роль, трагическая роль виновного. С опозданием вступив в круг великих держав Европы, страна чувствовала себя, как не принимаемый всерьез нувориш. Особенно переживал молодой император. Находясь в родстве с династиями Англии и России — Вильгельм II был внуком королевы Виктории и кузеном царя Николая II, — он не ощущал достаточно уважения с их стороны. Манера Вильгельма держать себя временами походила на бахвальство человека, колеблющегося между задиристостью и малодушием, и вносила дополнительное напряжение в европейскую политическую систему — даже если он однажды, подчеркивая свое родство с английским троном, и произнес успокоительные слова: «Кровь гуще воды». У Вильгельма, взошедшего в 1888 году на императорский престол, от рождения был серьезный телесный недостаток: у него была искалечена левая рука. Детство его, лишенное материнского тепла, прошло в физических упражнениях и зубрежке. В результате всего этого Вильгельм вырос честолюбивым, высокомерным и заносчивым.

Вскоре после восшествия на престол он поссорился с имперским канцлером князем Отто фон Бисмарком. Постаревший создатель Германской империи после достижения своей главной цели делал все для того, чтобы Германию не окружали враги. Его продуманная, сбалансированная внешняя политика была вознаграждена эпохой мира. Вильгельм не ценил этого подарка судьбы. Ему постоянно удавалось задевать самолюбие других европейских держав — прежде всего Великобритании: в начале 1896 года он обозлил британцев, послав так называемую «депешу Крюгера» президенту Бурской республики Паулусу Кругеру, в которой поздравил его с успешным сопротивлением английской агрессии. В 1898 году Вильгельм дал честолюбивому адмиралу Тирпицу задание улучшить боевую готовность немецкого ВМФ, что тоже не содействовало налаживанию отношения с Великобританией.

Только в 1900 году при подавлении Боксерского восстания в Китае Вильгельм пошел на сотрудничество с Великобританией и Францией «Боксеры»[25] были тайной китайской организацией, деятельность которой была направлена в том числе и против присутствия в Китае иностранных держав Европейцам пришлось объединиться в целевой союз, чтобы отстаивать общие колониальные интересы. Когда немецкий контингент отправлялся из Бремерхафена для участия в совместных интервенционных войсках, Вильгельм произнес свою знаменитую Гуннскую речь. «Пощады не будет!» — воскликнул он, обращаясь к солдатам. Немецким войскам надо было приобрести славу «гуннов Аттилы». Впрочем, европейское сотрудничество в период Боксерского восстания стало лишь коротким интермеццо. Последовали дальнейшие конфликты Германии с великими европейскими державами: Первый марокканский кризис 1905–1906 годов, история с «Дейли телеграф» в 1908 году[26] и Второй марокканский кризис в 1911-м. Чтобы проявить себя, Вильгельм постоянно шел на обострение ситуации.

Когда 28 июня 1914 года сербский террорист Таврило Принцип застрелил австрийского престолонаследника эрцгерцога Франца Фердинанда и его жену во время их визита в Сараево, дух войны вырвался на свободу. Теперь у армий разных стран появился удобный случай свести счеты. Австрийцы хотели расквитаться с сербами и нашли в союзной Германии не только полное понимание, но даже широкую поддержку. До сих пор Великобритания, союзница России, и Германия, союзница Австрии, всякий раз сдержанно вмешивались в сербский вопрос. Теперь же австро-венгерская монархия получила от Германии карт-бланш. Немецкий генералитет надеялся разорвать кольцо из враждебно настроенных к Германии держав.

Пятого июля Вильгельм заверил австрийского посла в том, что тот может на него положиться. Вильгельм не мог не знать, что, если Австрия решиться на войну, это станет также войной с Россией и с союзной ей Францией. Двадцать третьего июля Австрия предъявила ультиматум Сербии, которая в ответ провела мобилизацию своих войск. Двадцать восьмого июля Австрия объявила Сербии войну, через день после этого союзник Сербии царь Николай II подписал приказ о частичной мобилизации русской армии. Попытка посредничества, предпринятая Великобританией, потерпела неудачу. Впрочем, англичане особенно и не старались.

Первого августа 1914 года Вильгельм в так называемой Второй балконной речи заявил: «Благодарю вас за любовь и верность, которые вы проявили ко мне в эти дни. Вы были серьезны, как никогда раньше! Когда дело доходит до борьбы, всякие партии прекращаются! Ведь на меня тоже нападала то одна, то другая партия. Но то были мирные времена. Сегодня я от всего сердца им это прощаю! Отныне для меня не существует никаких партий, никаких вероисповеданий; сегодня все мы немецкие братья, и только. Если наш сосед не хочет иначе, если он не желает мира с нами, то я уповаю на Бога, что наш добрый германский меч победоносно выйдет из этой тяжелой борьбы».

Днем раньше Германия направила России ультиматум с предложением в течение двенадцати часов приостановить подготовку к войне. Россия оставила этот ультиматум без внимания. Первого августа в семнадцать часов император Вильгельм подписал указ о мобилизации, а в девятнадцать часов объявил России войну. На следующий день царь Николай II, которого его кузен Вильгельм имел обыкновение называть «Ники», вышел в Санкт-Петербурге на балкон Зимнего дворца и обратился к приветствовавшей войну толпе. Третьего августа Германия объявила войну Франции. Через день, когда немецкие войска, готовясь нанести удар по Франции, вошли в нейтральную Бельгию, в войну с Германией вступила и Великобритания. Четвертого августа Вильгельм в тронной речи обратился к председателям представленных в рейхстаге партий: «Вы, господа, читали то, что я сказал моему народу с балкона дворца. Я повторяю: отныне для меня не существует никаких партий, только немцы!»

Эта фраза превратилась в своего рода слоган. Позднее Вильгельм даже распространял почтовые открытки со своим портретом, на которых от руки приписывал эти слова. Ими Вильгельм подчеркивал относительность значения групп, борющихся между собой за политические интересы, и напоминал об общности, которая отныне должна объединить всех. Таким образом, Вильгельм как глава государства сумел подняться над партиями, над всем. Вильгельм связал воедино вопрос национального единства и намерение вести войну, что привело к поляризации позиций: тот, кто не поддерживал войну, выступал не только против нее, но и против «немецкого дела». Что подразумевалось под «немецким делом», Вильгельм оговорил заранее. Разумеется, события развивались бы своей чередой и без этих слов. Однако слоган стал точным выражением настроения тех дней. На заседании рейхстага четвертого августа 1914 года даже социал-демократы, которых часто называли «не имеющими отечества», проголосовали за военные кредиты — воздержались лишь два их представителя. Обычно ссорившиеся партии заключили «гражданский мир», по которому политические дискуссии не должны больше становиться достоянием гласности во время войны.

Последовала «основополагающая катастрофа двадцатого столетия»[27]. Первая мировая война унесла десять миллионов человеческих жизней и изменила политическую карту Европы. Когда в ноябре 1918 года война закончилась, Германская империя перестала существовать. Вильгельм эмигрировал в Голландию. Он сознательно шел на военный конфликт с Сербией. С возможностью войны с Россией и Францией он тоже смирился. А потом ему оставалось лишь наблюдать за развитием событий. Есть почтовые открытки, где кайзер изображен перед солдатскими могилами; внизу дана подпись: «Я этого не хотел».

Современность мощно вторгалась в жизнь европейских государств. Лишь в России время будто бы застыло. Правда, отважные политики-реформаторы постоянно пытались совершить промышленный переворот. В первую очередь — министр финансов Сергей Юльевич Витте. Однако все они терпели неудачу, сталкиваясь с консерватизмом царя, его семьи, дворянства и небольшого слоя промышленников, которые ничего не делали для того, чтобы вывести страну из бедности. Феодальная система, из которой они извлекали свою выгоду, представлялась им единственно правильной и навеки незыблемой. Однако народ — в большинстве своем крестьяне — жил в нужде и был лишен всяких политических прав. Хотя крепостное право и было упразднено еще в 1861 году, однако крестьяне оставались экономически зависимыми от крупных землевладельцев. В начале XX века русское дворянство по-прежнему владело двумя третями земельной собственности.

Владимир Ильич Ульянов и его старший брат были, что называется, плохими сыновьями хороших родителей: если их отец, школьный инспектор, как верный подданный царя был за свои заслуги возведен в дворянское достоинство, то его сыновья, в первую очередь старший брат Владимира, Александр, пытались всячески добиться конца царского господства. В конечном счете Александр Ульянов был казнен за участие в покушении на своего тезку, царя Александра III. В ту пору Владимиру Ульянову, который лишь позднее взял себе псевдоним Ленин, было семнадцать лет, и смерть брата глубоко потрясла его. Кто знает, в какой мере она отразилась на его дальнейшей биографии.

Сперва он закончил изучение юридических наук и несколько лет проработал адвокатом, однако больших успехов на этом поприще не добился. Постепенно он все охотнее обращался к политической агитации, последствием чего стали арест, ссылка и эмиграция.

В эмиграции, разъезжая по Западной Европе, он довольно быстро назвал себя Лениным и стал главным зачинщиком произошедшего в 1903 году в Лондоне раскола РСДРП на большевиков и меньшевиков. В отличие от умеренных, ориентировавшихся на социал-демократию меньшевиков, возглавляемые Лениным большевики выступали за коммунистическую революцию и насильственное свержение царя. То, что Ленину удалось объединить расколотую русскую оппозицию, распыленную по всей Европе, и сформировать строго организованную кадровую партию, должно быть, стало решающим фактором для дальнейшего развития коммунистического движения.

После нескольких неудачных попыток Ленин смог-таки в 1917 году — после Февральской революции и отречения царя от престола — осуществить на деле свою идею «пролетарской революции». Еще бушевала Первая мировая война, а Германская империя, сражавшаяся с царской Россией, предоставила в распоряжение Ленина — разумеется, небескорыстно — поезд, на котором тот проехал из Швейцарии в Санкт-Петербург. Прибыв туда, он тотчас же взял инициативу в свои руки. Его так называемые Апрельские тезисы: «Мир любой ценой!», «Вся власть советам!» и «Всю землю крестьянам!» — встретили широкое одобрение. Благодаря октябрьскому перевороту, который был организован прежде всего Львом Троцким — тогда еще соратником Ленина, — большевикам под руководством Ленина удалось свергнуть меньшевиков в окружении Александра Керенского, пришедших к власти благодаря Февральской революции. Ленин бескомпромиссно защищал захваченную власть. Он приказал Троцкому подавить восстание матросов в Кронштадте, выставивших в 1921 году лозунг «За Советы без коммунистов!». Между тем Ленин стал бесспорным авторитетом и последней инстанцией коммунистического движения не только в России, но и во всем мире.

Ленин опирался на идейную систему Карла Маркса. Тот предсказывал после революции, осуществленной рабочим классом, переходную фазу социализма, которая через диктатуру пролетариата в конце концов должна привести к спасению, к коммунистическому обществу. В этом обществе якобы исчезнут все классы и больше не будет никакой государственной власти. Там осуществится принцип, который французским социалистом Луи Бланом однажды был сформулирован так: «От каждого по способностям, каждому по потребностям». Однако своим истолкованием и продолжением марксистских идей Ленин создал новую линию, линию марксизма-ленинизма, которая позднее стала примером подражания для многих коммунистических государств и обусловила появление особых властных структур — например, Политбюро и Секретариата ЦК КПСС, которые способствовали концентрации всей власти в руках небольшой правящей элиты.

Контроль и жесткая рука стали стилем Ленина в руководстве коммунистическим движением и Россией. Его знаменитая фраза «доверие — хорошо, а контроль — лучше» кажется подходящим лозунгом для проводившейся им политики. Но говорил ли Ленин эти слова, не известно. Существует предположение, что эти слова являются сокращенной формулировкой позиции, неоднократно высказываемой Лениным. Впрочем, объяснение можно отыскать и в старой русской пословице, которой Ленин, должно быть, часто пользовался: «Доверяй, но проверяй!»

Письменно на эту тему Ленин никогда не высказывался. В собрании его сочинений, в одной статье об авантюризме, есть фраза: «Не верить на слово, а проверять самым строгим образом — вот лозунг марксистских рабочих». Если же взять другие высказывания самого Ленина, то он ни в одном из них не ставит контроль выше доверия. За него это делают те, кто, говоря о руководстве людьми, совершенно необдуманно цитируют фразу «доверие — хорошо, а контроль — лучше». Тем самым они отдают контролю преимущество над доверием, что — точно так же, как и преобладание доверия над контролем, — представляет собой крайне сомнительный вид руководства.

Но почему же в обиход вошло именно это выражение? Формула «доверие — хорошо, а контроль — лучше» заострена, проста и удобна. Тем, кто следует ей, она дает готовое решение: надо не раздумывать, а контролировать и уже — как будто — задача твоего руководства достигнута. В конечном счете эта фраза прекрасно характеризует выстроенную Лениным систему управления, которая базировалась прежде всего на контроле и ни в коем случае не на доверии. Порожденными ею тоталитарными структурами власти воспользовался ленинский преемник Иосиф Сталин, с 1924 года начавший выстраивать свой кровавый режим.

Ее смерть была смертью борца. Правые солдаты фрайкора схватили и забили ее. Тело бросили в ледяную воду. Но была ли она мертва, упав в воду и погружаясь в холод?

Изуродованный труп Розы Люксембург извлекли из Ландверского канала только через несколько месяцев. Жизнь в бегах, в тюрьме, под подпольными кличками Гракх или Спартак и псевдонимом Юний закончилась. В тот день пятнадцатого января 1919 года умерли не только Роза Люксембург и ее соратник по борьбе Карл Либкнехт, но умерла также их мечта о коммунистической Советской республике, мечта всей их жизни о победе рабочего класса.

Жизнь Розы Люксембург была полна конфликтов на всех уровнях. Эта низкорослая польская еврейка никогда не сдавалась, она была полна энергии, жажды жизни и желания действовать. Еще школьницей в родном городе Варшаве она присоединилась к запрещенным левым кружкам. Ареста ей удалось избежать лишь благодаря побегу в Швейцарию. Чтобы получить немецкое гражданство, Люксембург воспользовалась фиктивным браком и в 1899 году прибыла в Берлин. Она вступила в Социал-демократическую партию Германии и стала представителем левого партийного крыла. Преподавательница высшей партийной школы СДПГ с 1907 года, она задолго до Первой мировой войны начала борьбу против грозящей военной опасности. А после начала боевых действий обрушилась с критикой на установившийся в Германии так называемый гражданский мир, по которому все партии прекращали споры между собой на период ведения войны. Ее постоянно арестовывали. Между 1916 и 1918 годом из-за своей антивоенной агитации Люксембург много месяцев просидела в тюрьме.

В октябре 1918 года война для Германии была проиграна. Хотя ожесточенные бои еще продолжались, но силы центральных держав — Германии, Австрии и их союзников — были уже на исходе. Болгария капитулировала месяцем раньше, теперь сдавалась и Турция. Вновь назначенный немецкий кабинет под председательством принца Макса Баденского четвертого октября запросил перемирия. США, вступившие в войну в апреле 1917 года при президенте Вудро Вильсоне, потребовали демократизации Германии. Однако в самой Германии тем временем рухнул государственный порядок. В некоторых немецких гаванях матросы отказались выходить в боевой поход против Англии и взбунтовались. К ним присоединились рабочие. Император бежал из Берлина и нашел защиту в штаб-квартире армии в Спа. Вспыхнула Ноябрьская революция.

Роза Люксембург усмотрела удобный случай раз и навсегда смести старый государственный порядок и построить революционную социалистическую Советскую республику. Уже можно было пожинать первые плоды: образовались солдатские и рабочие советы. Но тут СДПГ заключило союз с высшим военным командованием и либеральными умеренными силами в разваливающейся империи. Фридрих Эберт стал имперским канцлером, и девятого ноября его товарищ по партии Филипп Шейдеман из окна рейхстага провозгласил Немецкую республику. Тем самым он в последний момент опередил Розу Люксембург и ее соратников. Потому что через два часа после Шейдемана Карл Либкнехт с крыльца Городского дворца объявил о создании «свободной Социалистической республики Германии».

Теперь с обеих сторон началась борьба за власть. К наступающему Новому году группировки, уже в начале войны отколовшиеся от СДПГ, основали Независимую социал-демократическую партию Германии, которая отказалась от какой-либо поддержки военного курса, а прочие левые группировки учредили Коммунистическую партию Германии. В январе 1919 года началось восстание «Спартака». Если Роза Люксембург и поддержала его, то только из партийной лояльности к основанному когда-то с ее помощью «Союзу Спартака». Самому восстанию она предрекала провал и оказалась права.

Осознавая опасность, которая ей угрожала, она тем не менее оставалась в Берлине, постоянно меняя места проживания. В своей последней статье, опубликованной четырнадцатого января 1919 года, Люксембург пишет: «Революция уже завтра громогласно поднимется снова и к вашему ужасу возвестит звуками труб: я была, я есть, я буду!» Днем позже ее нашли сыщики фрайкора, допросили, жестоко обращаясь с ней, и убили.

Самую известную фразу Розы Люксембург убийцы не могли знать. Пожалуй, и никто не жал ее. кроме самой убитой: «Свобода — это всегда свобода инакомыслящих». Эта фраза — заметка на полях рукописи. Текст под заголовком «Русская революция» был опубликован ее другом Паулем Леви лишь в 1922 году, следовательно, через много лет после ее смерти. Чтобы понять, что Роза Люксембург имела в виду под своим высказыванием, ибо оно и по сей день толкуется по-разному, нужно учитывать контекст, в котором она записала эти слова.

Революция для Розы Люксембург была единственным путем построения социалистического общественного строя. Это убеждение углубило пропасть между нею и СДПГ. Там все более утверждалась ревизионистская точка зрения Эдуарда Бернштейна, согласно которой смену капиталистического строя на социалистический можно осуществить и через парламентаризм. Однако прежде всего Люксембург вступила в конфликт с революционной точкой зрения Ленина. В отличие от него она не видела ограничений для революции и боролась за одновременные восстания в Польше, Германии и России. Ленинская концепция кадровой партии, жестко управляемой руководящей элитой, «авангардом рабочего класса», вызывала у нее решительное неприятие. Поскольку сама она была убеждена в том, что построение социалистического общества удастся лишь в том случае, если в этом процессе примет активное участие весь пролетариат. Ленин и большевики, заключала она, не пропагандировали диктатуру пролетариата, а использовали средства диктатуры, чтобы господствовать над пролетариатом.

Известное замечание «свобода — это всегда свобода инакомыслящих» появляется в ее рукописи «Русской революции» в том месте, где она критикует диктаторский образ действий русских большевиков при Ленине. Там можно найти слова, адресованные большевикам: «Свобода только для приверженцев правительства, только для членов партии — сколь бы много их ни было — не является свободой. Свобода — это всегда свобода инакомыслящих. Не из фанатического понимания „справедливости“, а поскольку все то живительное, полезное и очистительное, что есть в политической свободе, зависит от этой сути и перестает действовать, если „свобода“ становится привилегией». Затем она подробно останавливается на том, что большевикам следовало бы согласиться с тем, что они «везде и всюду идут на ощупь». А «теория диктатуры» согласно Ленину и его соратнику Троцкому исходит из того, что «социалистический переворот — это такое дело, готовый рецепт которого уже лежит в кармане революционной партии, и теперь его остается лишь энергично осуществить. Но, к сожалению — или, в зависимости от позиции, к счастью — это не так». Поэтому Роза Люксембург приходит к выводу, что революция должна совершаться всеохватно, что она не может быть ограничена революционными элитами и приверженцами революции, а должна убеждать и увлекать за собой нерешительных людей и даже своих противников.

В последние дни существования ГДР в 1989 году самая известная фраза Розы Люксембург была подхвачена правозащитным движением. Даже если в этот момент она способствовала разрушению социалистического общественного строя, она, коль скоро у социалистов речь шла о преобразовании и обсуждении социалистической системы, целиком выражала идею Розы Люксембург. Впрочем, неверно считать фразу Люксембург подтверждением демократического образа ее мыслей, аргументом за парламентаризм, как и неверно ставить Розу Люксембург в один ряд с социал-демократическими мыслителями. Марксистская цель диктатуры пролетариата до самого конца оставалась и ее целью.

Дерзость побеждает. По крайней мере, в случае с Паулем фон Гинденбургом. Его многочисленные политические ошибки и просчеты не отражались на его дальнейшей судьбе негативно. Наоборот: из ситуаций, безвыходности которых он сам активно способствовал, он выходил с большим блеском. Как ему это удавалось? Он просто выставлял виноватым кого-то другого, и ему, герою, всегда охотно верили. Кроме того, козлы отпущения, которых выбирал Гинденбург, слишком хорошо вписывались в картину тех дней, которую с удовольствием хотела рисовать себе широкая общественность Германии.

Боевое крещение Гинденбург получил под командованием фон Мольтке еще в 1866 году при Кениггреце. В 1914 году, в возрасте почти шестидесяти семи лет, он вышел в отставку, но с началом Первой мировой войны был снова призван на действительную службу. С тех пор, когда он последний раз участвовал в сражении — в 1870 году под Седаном в период Франко-прусской войны, — прошло сорок лет. Все последующие десятилетия своей карьеры — в 1903 году он стал генералом — Гинденбург провел в мирное время. Однако в последних числах августа первого года мировой войны он стал героем битвы при Танненберге. Возглавляемой им немецкой армии удалось наголову разбить русские войска. Благодаря этой победе Гинденбург стал едва ли не мифическим героем и в ноябре принял на себя командование всеми немецкими войсками на Восточном фронте. Когда же удача начала постепенно изменять ему, то под его с Эрихом Людендорфом (в то время первым генерал-квартирмейстером) совместное командование в 1916 году передали верховное управление войсками. Пока внутри Германской империи рейхсканцлер Теобальд фон Бетман-Гольвег стремился к укреплению парламентской демократии, пытаясь упразднить прусское трехцензовое избирательное право и найти согласие с левыми, Гинденбург с Людендорфом — чуть ли не как военное теневое правительство — торпедировали все эти реформаторские попытки. Так, например, расширением безудержной подводной войны они помешали Бетман-Гольвегу в поисках мира. Когда Бетман-Гольвег хотел провести в рейхстаге пакет своих реформ, они пригрозили — если он от него не откажется — отправить его в отставку. И в июле 1917 года Бетман-Гольвег действительно вынужден был уйти.

Политическое руководство до конца войны было фактически лишено власти. В считанные месяцы до финала пришли и ушли еще три рейхсканцлера. Гинденбург и Людендорф господствовали почти безгранично. Они по-прежнему настойчиво стремились к победоносному миру. Только когда в 1918 году потерпело неудачу большое весеннее наступление, они двадцать девятого сентября 1918 года потребовали немедленных переговоров о перемирии и назначении в Германской империи парламентского правительства. Германского императора Вильгельма II, ушедшего в тень и давно уже неспособного влиять на своих подданных, Гинденбург призвал покинуть Берлин. Вильгельм сначала бежал в Спа, в ставку главного командования, потом в Голландию. Молодой обер-бургомистр большого прусского города, в 1917 году назначенный Вильгельмом в Кельн, Конрад Аденауэр — несколько десятилетий спустя он станет первым федеральным канцлером ФРГ — сказал в 1919 году по этому поводу, что немецкой армии, которая «доблестно сражалась», был нанесен последний страшный удар: «необъяснимое, позорное и роковое бегство ее главнокомандующего, императора Вильгельма».

Гинденбург, осознававший неизбежность военной катастрофы, настаивал на подписании перемирия. Однако намеренно держался в стороне от самих переговоров. Это тяжелое и неблагодарное дело он предоставил политикам. Таким образом, политик центра Маттиас Эрцбергер, как руководитель немецкой делегации, должен был взять на себя все унижения союзнических условий. Одиннадцатого ноября 1918 года он подписал договор о перемирии. Гинденбургу, которого Эрцбергер просил о согласии и который принял перемирие, в дальнейшем удалось отмежеваться от лагеря миротворцев. Он быстро перешел на сторону крайне правых, которые заклеймили не только коммунистические, но и все социал-демократические и либеральные силы «ноябрьскими преступниками» и переложили на них ответственность за позорное окончание войны. Этим они целились в первую очередь в Ноябрьскую революцию, которая вспыхнула только тогда, когда Гинденбург и Людендорф давно признались императору в поражении. Забывалось также, что военное руководство уже второго октября 1918 года публично подтвердило перед лидерами партий факт поражения.

Гинденбург не принимал участия в мирных переговорах. Он еще несколько месяцев возглавлял командование, чтобы вывести войска обратно на родину и противодействовать беспорядкам. Затем в июле 1919 года, после заключения Версальского договора, он вышел в отставку. Восемнадцатого ноября 1919 года парламентская комиссия допросила его о причинах немецкого поражения. Военные, как и правые политические круги, давно усматривали их во внутренней немецкой политике. О том, что истинные основания следовало искать в военном и экономическом превосходстве противника, Гинденбург и Людендорф докладывали императору Вильгельму II еще четырнадцатого августа 1918 года. Но именно об этом Гинденбург умолчал на допросе. Вместо этого он стал говорить о тайном и планомерном «разложении флота и армии». Смысл его слов в конце концов выкристаллизовался во фразе, произнося которую он сослался на высказывание одного британского генерала: «Немецкой армии нанесли удар ножом в спину». Этими словами Гинденбург создал роковую легенду о предательском ударе.

Слова «удар ножом» появлялись в правой прессе и раньше. Однако та фраза, на которую сослался Гинденбург, предположительно принадлежала главе британской военной миссии в Берлине генералу сэру Нилу Малькольму. По поводу позиции немецкого правительства и населения в вопросе о перемирии тот ответил Людендорфу: «You mean that you were stabbed in the back?» («Вы хотите сказать, что вас ударили ножом в спину?»). Сама же легенда о предательском ударе в спину исходила, вероятно, от корреспондента «Новой цюрихской газеты», который в свою очередь цитировал британского генерала сэра Фредерика Мориса: «Что касается немецкой армии, то общее впечатление можно резюмировать кратко: она была заколота в спину гражданским населением».

Авторитет Гинденбурга, его репутация безупречного генерала и героя битвы при Танненберге придали вес его словам об «ударе ножом» и навели на злополучную мысль об ударе по Германии. Поражение отвергали и всё еще продолжали верить, что можно вести переговоры на равных. Поскольку немецкий солдат в бою непобедим. Эта позиция нашла поддержку и в СДПГ. Так, новый социал-демократический президент страны Эберт кричал возвращающимся солдатам: «Враг вас не одолел!» Подразумевая: вы просто перестали сражаться.

Однако почему перестали? Кто в этом виноват? Этими вопросами задавались не только правые, но и большинство народа. Виноватых они находили в парламенте — прежде всего в левых и либеральных кругах. Преобладало мнение, что они недостаточно поддерживали солдат на фронте.

Легенда о предательском ударе в спину не только быстро превратилась в желанный инструмент оправдания военных, настаивавших на военных действиях в 1914 году, но и воткнула ядовитое жало в плоть молодой Веймарской республики. Условия Версальского договора, которые не только были унизительны, но и легли тяжким бременем на экономику Германии, усиливали ненависть к тем, кто якобы нанес немецкой армии вышеупомянутый кинжальный удар. Крайне правые партии — прежде всего Немецкая национальная народная партия (DNVP) и Национал-социалистическая немецкая рабочая партия (NSDAP) — использовали этот сюжет, оспаривая результаты войны.

Гинденбург вышел из разразившейся катастрофы целым и невредимым. Его внушительный, импозантный вид олицетворял в послевоенные годы неодолимую германо-прусскую силу. Его нимб вождя, его миф были неприкосновенны. Такому светлому образу не нужно было добиваться каких-либо постов, они ему предлагались. То же произошло и в 1925 году. Гинденбургу было уже семьдесят семь лет, когда правые партии склонили его выставить свою кандидатуру на президентских выборах. Оставаясь по-прежнему приверженцем монархии, он все-таки выступил и принес присягу на Веймарской конституции. Демократические партии вскоре поддержали его, поскольку Гинденбург исполнял свои обязанности с оглядкой на конституцию. Но он так и не стал защитником шаткой и нелюбимой республики. Убеленный сединами президент совершил свою последнюю большую ошибку. В январе 1933 года он назначил Адольфа Гитлера главой правительства. А уж тот извлек из легенды об ударе ножом наибольшую пользу.

Своим колючим взглядом он мог лишить самообладания любого визави. Иногда его лекции превращались в спектакль. Изящный мужчина с растрепанными кудрями и коротко стриженным затылком быстро ходил взад-вперед, садился, произносил монолог, потом вдруг на несколько минут умолкал. Его студенты оказывались свидетелями мучительного порой рождения мыслей. Людвиг Витгенштейн никогда не представлялся другим обычным, нормальным или меланхоличным человеком.

Этот человек, постоянно борющийся с самим собой, опубликовал при жизни одну-единственную философскую книгу. Прославившее его тоненькое произведение было написано еще в молодые годы: «Логико-философский трактат», более известный под латинским названием «Tractatus logico-philosophicus», или просто «Tractatus». Остальное — незаконченные рукописи, наброски лекций и посмертно опубликованная в 1953 году книга «Философские исследования». Это — более чем скромное собрание трудов человека, считающегося одним из крупнейших мыслителей XX века. Слова «о чем невозможно говорить, о том следует молчать» кажутся комментарием самого Витгенштейна по данному поводу. Эта знаменитая концовка «Трактата» — не просто результат размышлений Витгенштейна, одновременно она помогает составить представление о человеке, в одном лице воплощавшем логику, страсть и аскетизм.

Младший из восьми детей фабриканта Карла Витгенштейна, одного из богатейших людей Австро-Венгрии, Людвиг провел молодые годы под сильным влиянием эксцентричного отца. Родитель настоял на том, чтобы его дети учились дома по разработанной им самим учебной программе. В результате Людвиг хотя и получил обширное классическое и гуманитарное образование, но ему не хватало знаний, чтобы выдержать вступительные экзамены в реальное училище или гимназию. В конце концов он смог-таки посещать реальное училище в Линце. Там же в то время учился и Адольф Гитлер. Через три несчастливых года Витгенштейн покинул училище без права поступления в университет. С ранних лет увлеченный техникой — еще в детстве он сконструировал модель швейной машинки, — Витгенштейн отправился в Берлин, где начал слушать курс в Физико-техническом институте в Шарлоттенбурге. Однако проводившиеся там занятия не увлекли его. Он прервал учебу и поехал в Манчестер, чтобы изучать воздухоплавательную технику. Спроектировал прототип реактивного двигателя и пропеллер для самолета с реактивным двигателем. Усиленные занятия математикой натолкнули Витгенштейна на философские вопросы. Он обратил внимание на работы Бертрана Рассела и Готлоба Фреге, одного из отцов современной логики. В 1912 году Витгенштейн начал учиться в Кембридже у Рассела, для которого вскоре стал равноценным собеседником. Однако в Кембридже он в конечном счете тоже смог выдержать лишь пять семестров. Снова бросив учебу, Витгенштейн уединился в построенной им самим простой хижине в глухом уголке Норвегии. Впрочем, авторитет Витгенштейна был уже настолько велик, что там — для обсуждения вопросов логики и философии — его посещал даже известный философ Джордж Эдвард Мур.

Когда летом 1914 года разразилась Первая мировая война, Витгенштейн записался добровольцем в австро-венгерскую армию. Определенный сначала на штабную должность, он вскоре был переведен в район боевых действий. На Южном фронте в Тироле он попал в плен к итальянцам. Работу над «Трактатом» он начал еще в Норвегии, до начала войны. Солдатом Витгенштейн всегда носил рукопись при себе и очень боялся, что не успеет ее закончить. Война привила Витгенштейну черты аскетизма. Если прежде они проявлялись у него лишь спорадически, ибо он был сыном миллионера — имел при себе слуг и бездумно бросался деньгами, — то теперь он подарил наследство братьям и сестрам, а сам зажил очень скромно. Что стало причиной его аскетизма, об этом можно только догадываться. Значительную роль в жизни Витгенштейна играла религия. Отец его был из еврейской семьи, мать — из римско-католической. Воспитанный матерью в духе ее религии, он долго подумывал стать монахом. В умерщвлении плоти он доходил до самоистязаний, пытаясь таким образом победить свои гомосексуальные наклонности.

В последние месяцы войны Витгенштейн завершил «Трактат». После безуспешных попыток опубликовать его, он передал рукопись Расселу, который, согласившись написать предисловие, нашел наконец издательство. Это произведение — тоненькая книжечка — вышло в Германии в 1921 году, а год спустя появился английский перевод. Витгенштейн пришел к убеждению, что, в сущности, нет философских проблем, есть лишь «философские псевдопроблемы». Они возникли из-за языковых погрешностей. Лишь неправильное использование языка привело к проблемам понимания мира. Но люди могли бы добиться ясности, если бы их язык подчинялся однозначной логике. Для Витгенштейна логика была не только основой всякого познания, но и его границей: «Границы моего языка — это границы моего мира».

Уже в предисловии к «Трактату» он заявляет, к чему сведутся его рассуждения: «Книга хочет поставить границу мышлению, или, скорее, не мышлению, а выражению мыслей». А «эту границу можно установить только в языке, и все, что лежит по ту сторону границы, будет просто бессмыслицей».

Витгенштейн разделил «Трактат» на семь глав, которые могут также считаться основными тезисами его книги. Сжато сформулированные подразделы часто воспринимаются как афоризмы, хотя Витгенштейном они задумывались как оправленная в язык логика. Он часто пользуется математическими знаками и языком формул. Витгенштейн осознанно вводит этот язык, соответствующий законам логики. Ибо, по словам Витгенштейна, если язык хочет описать мир, он должен следовать ясной логике («То, что вообще может быть сказано, может быть сказано ясно», — говорится в предисловии Tractatus). Исследования той области, где язык оказывается наконец несостоятельным, где он не может содействовать логике, сводятся к заключению «Трактата»: «О чем невозможно говорить, о том следует молчать». Это, пронумерованное цифрой семь, предложение — конец текста книги.

Высказывание «о чем невозможно говорить, о том следует молчать» было заостренным выводом Витгенштейна: философия, прежде всего метафизика, а также религия и этика занимаются такими вопросами, на которые нельзя ответить. Ответы можно дать лишь на определенные, логически названные проявления жизни — такие, как факты и обстоятельства. Однако их нельзя объяснить ничем иным, кроме самой логики, которая опять же отсылает к естественным наукам.

Хотел ли Витгенштейн исключить вопросы о счастье, смысле жизни и правильных поступках из сферы восприятия человеком мира и взаимодействия с ним? Ни в коем случае. В одном письме он разъяснил позднее, что смысл «Трактата» состоял в том, чтобы не писать в нем более важную часть, этическую. По сути, его книга состояла из двух частей: из «существующей и всего того, что я не написал». Вторую он начал только после выхода книги, но был «ограничен изнутри» изложенным содержанием. Своими рассуждениями и своей знаменитой фразой Витгенштейн не только провел границу между тем, что может и не может быть выражено, но также границу между наукой и мистикой.

С помощью «Трактата», который должен был стать еще и чем-то вроде утверждения самого себя как гения, Витгенштейн выяснил все важные философские вопросы. Ибо решения вопроса можно было достичь, лишь опираясь на логику. Там, где логика бессильна, начинается религия и этика, начинается то, о чем невозможно говорить рационально. Там уже не остается места философии. Так Витгенштейн объявил философию упраздненной и стал деревенским школьным учителем. Он приступил к работе в Траттенбахе, небольшом местечке в отдаленной австрийской провинции. Но и в этой деятельности Витгенштейн не нашел счастья. Его борьба с самим собой, его отчаянный поиск смысла и ясности снова возобладали. Не принял ли он слишком простое решение? В конце двадцатых годов Витгенштейн снова обратился к философии, вернулся в Кембридж и отверг существенные положения «Трактата».

В своих опубликованных посмертно «Философских исследованиях» Витгенштейн развивает новую, во многих частях противоположную «Трактату» философию. Ее часто называют Витгенштейн II, а идеи «Трактата» — Витгенштейн I. Если Витгенштейн I в «Трактате» сконцентрировался на логике и, исходя из этого, предпринял попытку отобразить мир точными словами и фразами, то Витгенштейн II попытался исследовать значение и логику самого языка. На место фразы «о чем невозможно говорить, о том следует молчать», которая призывает ясно выражать положение вещей, встало понятие языковой игры. Витгенштейн обратил внимание на то, что процессы изменения языка можно сравнить с процессами изменения в игре. Говорящий использует слова и предложения, как играющий — игровые фигуры. В игре, как и в языке, правда, имеются правила, однако то, что фактически описывается при разговоре и соответственно происходит именно в игре, можно понять только тогда, когда знаешь, в каком контексте это происходит. Для языка это значит: смысл слова раскрывается в контексте его употребления. Для познания: на эпистемологический анализ влияют те обстоятельства, при которых он происходит.

Идет ли речь о разработке логики в качестве средства для осознания мира (Витгенштейн I), или о том, как язык отображает мир (Витгенштейн II), — в конечном счете Людвиг Витгенштейн хотел освободить философию от вводящих в заблуждение предпосылок, методов и анализов, обусловленных несовершенством языковых средств.

Как ни парадоксально, но именно философ, который однажды объявил философию упраздненной, создал новые философские подходы. Следующие поколения активно взялись за разбор его текстов, а «Трактат» считается одним из важнейших философских текстов XX века. Витгенштейн основал и новую философскую дисциплину — философию языка.

У Альберта Эйнштейна возникла проблема: его мировоззрение было поколеблено. Именно человек, который за год до этого своей теорией относительности дал абсолютно новое определение пространству, времени и скорости, пошатнув все системы координат человечества, был вынужден поставить под сомнение собственную картину мира.

Кто думает, что Эйнштейн испытывал сомнения в собственных теориях, тот ошибается. Дело было куда сложней. У Эйнштейна возникли трудности с квантовой механикой, и эти трудности грозили потрясти его веру.

Представленной в 1905 году специальной теорией относительности и разработанной почти через десять лет, построенной на ней всеобщей теорией относительности Эйнштейн потребовал от людей поверить в несколько чудовищных утверждений. Не на основании, например, экспериментов, а благодаря чистой рефлексии и расчетам он пришел к заключению, что абсолютной системы отсчета нет ни на Земле, ни во Вселенной. Хотя таковая, скрепленная неизменными величинами пространства и времени, два тысячелетия со времен Аристотеля была основой западноевропейского мышления. Еще Ньютон своими законами тяготения сумел утвердить аристотелевскую абсолютную систему отсчета из пространства и времени. Однако теперь ньютоновские абсолютное пространство и абсолютное время утратили актуальность. И вопрос, передвигается ли и как передвигается что-то, зависит, согласно Эйнштейну, от точки зрения наблюдателя, а не является абсолютом. Например, передвигается ли птица над землей или земля под птицей? Исходя из этой относительности движения, Эйнштейн объяснил, что законы Ньютона уже не действуют в том случае, когда друг на друга действуют несколько гравитационных полей и в игру вступают такие высокие скорости, как скорость света. Тогда пространство, время и свет теряют «прямолинейность», они изменяются. Поэтому в гравитационных полях луч света искривляется, и пространство тоже искривляется, тогда как время растягивается. На Земле из этого следует, что в зависимости от того, на какой высоте над земной поверхностью остановиться, какую позицию занять в гравитационном поле, время будет течь быстрее или медленнее. Таким образом, на дне океана время течет медленнее, чем на вершине Эвереста. Отклонения эти, правда, весьма незначительны, однако в поддерживаемых спутниками навигационных системах они должны учитываться, в противном случае эти системы будут посылать неверные данные.

Эйнштейн доказал, что пространство, время, скорость и масса должны рассматриваться не как абсолютные величины, а как величины относительные, находящиеся во взаимосвязи друг с другом. Когда в 1920 году британская экспедиция во время солнечного затмения действительно зафиксировала отклонение лучей света в гравитационном поле Солнца, теория Эйнштейна, казалось, была подтверждена.

В те дни перед многими учеными встал вопрос: как то, что они открыли, можно соединить с религией? Чем ближе они подступали к основным элементам жизни, тем конкретней они задавались вопросом о том, каким планом руководствовался Бог. Есть ли вообще Бог? И хотя Эйнштейн поколебал исходные точки бытия, он неуклонно верил в существование Бога. Кроме того, он придерживался представления Исаака Ньютона, что пространство и время исчисляемы.

И Эйнштейн нашел ответ на вопрос, каким образом появился Бог. Он верил в Бога, который «проявляется в гармонии законов сущего, а не в Бога, который занимается судьбой и действиями людей». Так, опираясь на философа Баруха Спинозу (1632–1677), Эйнштейн письменно ответил в 1929 году на вопрос, направленный ему по телеграфу одним нью-йоркским раввином.

Тем не менее эйнштейновская картина Бога, которому не нужны людские молитвы, но который удерживает все важные процессы развития жизни в причинной взаимосвязи, сразу дала трещину.

Причиной стала упомянутая выше квантовая механика. В 1900 году немецкий физик Макс Планк открыл, что энергия отдается не непрерывно, а партиями в небольших количествах, так называемыми «квантами». Это открытие произвело сенсацию. Ибо, если энергия возникает пучками, то как в таком случае обстоит дело с принятым до сих пор исчисляемым постоянством процессов развития в природе? Этот вопрос еще до эйнштейновской теории относительности пошатнул, казалось бы, крепко сцементированные законы Ньютона.

В Германии и Дании ученые и мыслители взялись за кванты. Возникла новая область науки — квантовая физика, или квантовая механика. Ее важнейшими представителями были Вернер Гейзенберг (1901–1976), Нильс Бор (1885–1962) и Макс Борн (1882–1970). Они пришли к заключению, что внутри атома протекают процессы, которые невозможно определить заранее, поскольку они подчиняются некоему принципу случайности. В так называемой Копенгагенской интерпретации 1926–1927 годов они сделали вывод, что движения частиц можно выразить только в вероятностях. Тем самым они потрясли не только твердую до сих пор веру в неограниченную власть объяснений естествознания, но прежде всего поставили под вопрос религиозную веру Эйнштейна. То обстоятельство, что в природных процессах была неизвестность, которая могла подвергнуть сомнению существование Божьего промысла, он принять не хотел.

В принципе речь шла о вопросе, который мы часто задаем себе даже в повседневности: «Существуют ли случайности?» Исчислимы ли точно определенные процессы развития природы, или их можно установить только приблизительно расчетом вероятностей? Для Эйнштейна допущение, что в природе действуют принципы случайности, не вязалось с его представлением о «гармонии законов природы, в которых проявляется высший разум». Случайно протекающие процессы не вязались прежде всего с точкой зрения Спинозы о предопределенности всех природных событий, которую разделял Эйнштейн. В этой системе мира Бог — не азартный игрок, и поэтому в ней нет случайностей, а то, что мы называем случаем, оказывается лишь скудостью научного опыта или знаний о скрытой стороне происходящего. Отказ Эйнштейна принять представление о Боге как азартном игроке резюмируется знаменитой цитатой: «Бог не играет в кости». Первоначально она появляется у Эйнштейна в несколько иной формулировке. В письме Максу Борну от четвертого декабря 1926 года он пишет: «Теория доказывает нам многое, но к тайне Старика она нас не приближает. Во всяком случае, я убежден в том, что Он не играет в кости».

Стало быть, Эйнштейн, который принимал важное участие в развитии квантовой механики и в 1921 году получил Нобелевскую премию по физике за заслуги в разработке квантовой теории, а не за свою теорию относительности, отвергал выводы приверженцев квантовой механики. До самой смерти он оставался убежденным в том, что за мнимой непредвиденностью в конечном счете все же скрывается закономерность, которую наука пока не открыла.

В то время как эйнштейновская теория относительности смотрит во Вселенную, в макрокосмос и описывает господствующие там структуры и законы, квантовая физика вглядывается в малое, в микрокосмос. И хотя это кажется невозможным, но с момента возникновения двух теоретических систем физики во всем мире пытаются объединить их законы. Они надеются приблизиться к открытию формулы мироздания, такой формулы, которая в конечном итоге опишет происхождение, связь и взаимодействие всех фундаментальных сил природы. Эйнштейн безуспешно искал эту формулу. К началу XXI века большинство деятелей науки возлагают свои надежды на теорию струн. Она основывается на допущении, что в самых маленьких измерениях (как говорит Питер Уотсон, «в триллионы триллионов раз меньше атомного ядра») первоначальные структурные элементы материи состоят не из частиц, а из намотанных нитей («струн»), которые вибрируют в различных направлениях в зависимости от свойств. Именно в этой области — которая до сих пор вследствие недостаточности измерительных инструментов исследуется скорее теоретически, чем практически — наука надеется когда-нибудь объединить законы теории относительности и квантовой теории.

Макс Либерман стоял у окна и смотрел в темноту ночи. Уже не одно десятилетие известный художник, которому пошел уже восемьдесят пятый год, жил в своем роскошном особняке на Парижской площади. Он взирал на людей в коричневых мундирах, маршем проходивших внизу. Они несли факелы, и их колонна двигалась через расположенные по соседству Бранденбургские ворота.

Было тридцатое января 1933 года. В этот день президент страны Пауль Гинденбург назначил партийного лидера национал-социалистов Адольфа Гитлера главой правительства. Проходящие торжественным маршем и распевающие боевые песни люди в темных мундирах были не солдатами государственной армии, а членами партии Гитлера. Уже не первый год известные под аббревиатурой СА, эти отряды боевиков в мундирах принимали заметное участие в становящихся все более жестокими политических спорах минувших лет. Их уличный террор был — цинизм истории — одной из причин, почему столь многие люди тосковали по спокойствию и порядку, которые обещал Гитлер. Теперь они торжествовали и, шагая в ногу, окончательно овладевали улицами для своего вождя. Либерман с отвращением глядел на парад.

«Я не в состоянии съесть столько, сколько хотел бы выблевать», — с сильным берлинским акцентом, должно быть, сказал он. Таким был получивший известность комментарий большого художника по поводу прихода к власти художника-неудачника.

Либерман и Гитлер были антиподами не только и искусстве. Макс Либерман, сын состоятельного берлинского фабриканта, вырос во второй половине XIX столетия в условиях благополучия и обеспеченности. К ужасу отца, он выразил желание стать художником и настоял на своем. Макс переселился в Париж, что от немца того времени требовало известного мужества. Ибо во французском обществе занозой сидела ненависть к немцам после позора проигранной Франко-прусской войны 1870–1871 годов и последующего унизительного положения. Жан Франсуа Милле, искусство которого привлекло Либермана в Париж, отказался встречать «пруссака». Но, несмотря на это, Либерман задержался во французской столице на несколько лет и превратился в выдающегося представителя немецкого импрессионизма — того стиля, который в живописи отмечает поворот к модерну. Потом, спустя несколько проведенных в Мюнхене лет, он вернулся в Берлин, где и обосновался вместе с семьей в доме на Парижской площади. От родителей он унаследовал не только этот дворец, но и многомиллионное состояние. Либерман стал одной из значительнейших фигур немецкого искусства.

В 1909 голу, когда Либерман на средства, вырученные от продажи своих работ, купил земельный участок на озере Ванзес, в Вене потерпел неудачу некий молодой австриец. Он прибыл туда за два года до этого. Он тоже хотел стать художником. Его звали Адольф Гитлер. Позади у него осталось безрадостное детство. Отец, низший чиновник таможенного управления, частенько колотил его и умер, когда Адольфу было четырнадцать лет. Вскоре скончалась и почитаемая им мать. Адольф хотел посещать Академию художеств, но его туда не принимали. Не лишенному таланта рисовальщика, ему главным образом удавалось изображение зданий. В то время как Либерман уже в первое десятилетие нового века приобрел репутацию искусного портретиста, Гитлеру изображение людей не давалось. Они получились у него непропорциональными и почти лишенными жизни. Вскоре он и сам пришел к заключению, что обладает скорее талантом архитектора, чем живописца. Начались годы лишений. Бедность вынудила Гитлера искать кров в приюте для бездомных, который поддерживала прежде всего состоятельная еврейский семья. Он жил в мужских общежитиях и питался в столовых вспомоществования. Вена стала для Гитлера «живым воспоминанием о самом печальном периоде моей жизни». В 1913 году он перебрался в Мюнхен. Когда через год вспыхнула война, он добровольно вступил в армию. Сражался на Западном фронте, был ранен и, наконец, отравлен газом, после чего на время потерял зрение.

В Вердине почти шестидесятишестилетний Либерман удалился в свой загородный дом, построенный им ни приозерном участке в Ванзес. В 1917 году он написал портрет гросс-адмирала Тирпица, строителя немецкого военно-морского флота. Как и многие немецкие евреи, Либерман был патриотом. Тысячи из них солдатами сражались на фронте — например, Вальтер Ратенау, ставший позднее министром иностранных дел Веймарской республики, а сын его двоюродного брага Эмиля, который был учредителем Всеобщей электрической компании, организовал дивизион военного интендантства идо последнего заботился о том, чтобы предотвратить грозящее Германии поражение. После проигранной войны Либерман стал одной из самых представительных фигур Веймарской республики. Его импрессионистский стиль давно превратился в классику модерна, а карт ины пользовались завидным спросом у состоятельных либеральных граждан.

Гитлер, как и миллионы других людей, вынужденных снова привыкать к гражданской жизни, несмотря на телесные и душевные раны, не хотел мириться с буднями. Казалось, он был обречен на безделье. Но потом вдруг обнаружилось, что его ораторский дар способен привлекать слушателей. Он стал преподавать красноречие на курсах рейхсвера, а скоро уже хорошо зарабатывал ораторским искусством и начал входить в политику. Его образ мыслей, основанный на ненависти к евреям и Веймарской республике, привел его в ряды небольшой ультраправой партии, которая в итоге получила название НСДАП (Национал-социалистическая немецкая рабочая партия) и превратилась в самого грозного врага молодой, нелюбимой в широких народных слоях республики. Гитлер и его соратники проклинали унизительный Версальский договор, обещали вернуть Германию к прежнему величию и вызволить ее из экономической нужды. Благодаря авторитарным выступлениям, строгой партийной организации, террору против политических противников и таким мерам, как трудовая повинность в качестве средства борьбы с безработицей, они получали все большую поддержку. В атмосфере экономической депрессии, разногласий в демократическом лагере, интриг в окружении, Гинденбурга, не любившего республику и еще меньше любившего Гитлера, в конце концов уговорили назначить вождя НСДАП главой правительства. Правоконсервативные силы, которые повлияли на решение Гинденбурга, полагали таким маневром охладить пыл Гитлера, связав его коалицией. Однако большинство людей, видевших факельное шествие тысяч членов СА, проходящих вечером через Бранденбургские ворота на аллею Унтер-ден-Линден, догадывались, что дни республики сочтены.

Вскоре Макс Либерман получил запрет на занятия профессиональной деятельностью. Седьмого мая 1933 года он уведомил коллег о сложении с себя звания почетного председателя Прусской академии искусств, объявил о своем выходе из нее и заметил: «По моему убеждению, искусство не имеет ничего общего ни с политикой, ни с происхождением». Он умер через два года в своем доме на Парижской площади. Через несколько лет после его смерти на вилле неподалеку от его дома на озере Ванзее двадцатого января 1942 года состоялась конференция. Ее участники обсуждали «окончательное решение еврейского вопроса». В 1943 году, узнав о возможной депортации, вдова Либермана Марта приняла чрезмерную дозу снотворного и через несколько дней скончалась в больнице.

Зазвонил телефон.

— Бабушка умерла, — произнес человек на другом конце провода.

Слушавший положил трубку и отдал своим людям приказ выступать.

Последний день августа 1939 года перешел в вечерние сумерки, когда они приблизились к своей цели, зданию у немецко-польской границы, рядом с которым поднималась деревянная мачта высотой более ста метров. Было ли их пять или шесть человек, установить теперь уже невозможно. Сначала все развивалось по плану. Радиостанция быстро перешла в их руки. Однако перед выполнением основного задания встали неожиданные и, казалось, непреодолимые трудности. Как оказалось, они не могли передать собственный сигнал. Станция ретранслировала лишь радиопрограмму, полученную из Бреслау. И только когда один из мужчин, сведущий в радиотехнике, после долгих поисков нашел так называемый «грозовой микрофон» — специальное микрофонное подключение для оповещения о перерыве в передачах, например при грозе, — появилась возможность прямого радиосообщения. Теперь они прервали программу. И немцы, в этот момент сидевшие перед своими «народными приемниками», внезапно услышали сообщение о том, что радиостанция Глейвица[28] захвачена поляками, а дальше последовал призыв ко всем полякам вставать на борьбу с немцами. Газеты и радио, подвластные министру пропаганды Йозефу Геббельсу, неделями сообщали о нарушении границы поляками. Теперь после захвата немецкой радиостанции близ верхнесилезского города Глейвиц ситуация получила, казалось, новое измерение.

Тот, кто на следующее утро, первого сентября 1939 года, в десять часов снова включил приемник, услышал, как Адольф Гитлер выступал перед срочно созванным в Берлине парламентом, в котором после исключения политических противников остались лишь его соратники. Гитлер, выставлявший себя поборником мира, напомнил, не приводя, впрочем, конкретных данных, сколько усилий он приложил для сохранения мира в Европе. Потом он перешел к Польше, заговорил о нападениях поляков на немцев и объявил: «Сегодня ночью Польша, используя солдат регулярной армии, впервые вторглась на нашу территорию и открыла огонь. С 5.45 ведется ответный огонь. И впредь за каждую бомбу мы отплатим бомбой».

Объявленное Гитлером время не соответствовало действительности. Еще за час до этого военный учебный корабль «Шлезвиг-Гольштейн» из гданьской гавани обстрелял из пушек польский район Вестерплатте. Потом превосходящие силы немецких войск пересекли польскую границу. Они поддерживались массированными налетами авиации, и уже с первых часов было ясно, что это не оборонительная война, а давно спланированное наступление. Третьего сентября войну Германии объявили Великобритания и Франция. Началась Вторая мировая.

Уже несколько лет Германия постепенно приближалась к порогу войны. После своего назначения главой правительства в январе 1933 года Гитлеру с его свитой национал-социалистов удалось быстро сосредоточить в своих руках всю власть в стране. Все политические партии, кроме НСДАП, были в принудительном порядке расформированы, политических противников и евреев отправляли в концентрационные лагеря и даже убивали. Все это немецкая общественность принимала без большого сопротивления, поскольку при национал-социалистах Германия, казалось, снова обрела достаточно сил, чтобы преодолеть бедственное положение в экономике. Вскоре была опять достигнута полная занятость населения. Были ли национал-социалисты экспертами по экономике, а Гитлер экономико-политическим гением? Нисколько. Экономические отношения мало интересовали Гитлера, цифры нагоняли на него скуку. Внезапный подъем был обусловлен исключительно растущими военными заказами и отчаянной бюджетной политикой. Уже на четвертый день после своего назначения Гитлер заговорил с офицерами рейхсвера об овладении «жизненным пространством на востоке». Вскоре немецкие подразделения без сопротивления других европейских государств заняли демилитаризованную по Версальскому договору Рейнскую область, а в Испании посланный Гитлером легион «Кондор» открыто воевал на стороне фашистов Франко и немецкие бомбардировщики в 1937 году превратили Гернику в руины. В 1936 году Гитлер в тайном меморандуме приказал: немецкая армия «через четыре года должна стать боеспособной, а немецкая экономика через четыре года — готовой к войне». Таким образом, подготовка к войне стала сутью экономической политики Гитлера. В том же году Гитлер использовал Олимпийские игры в Берлине для беспрецедентного пропагандистского шоу и сумел ослепить не только Германию, но и весь мир.

В марте 1938 года немецкие вооруженные силы вошли в Австрию, и Гитлер объявил в Вене о «присоединении» его родины к Германской империи. Никакого существенного сопротивления со стороны других европейских держав опять не последовало. Потом Гитлер потребовал от Чехословакии уступить Германии Судетскую область. Боявшиеся войны Англия и Франция до последнего проводили политику умиротворения и на Мюнхенской конференции в сентябре того же года предоставили Германии свободу действий. Гитлер разозлился. Он хотел начать войну прямо сейчас. Даже когда в марте 1939 года Гитлер аннексировал и так называемую остаточную Чехию, Англия и Франция не вмешивались. Тогда Гитлер взялся за Польшу. Говоря о нападениях поляков на немцев в Гданьске и с помощью пропаганды, без устали называвшей Гданьск немецким городом, Гитлер подготавливал нападение. Когда в августе 1939 года ему удалось заключить Пакт о ненападении со своим заклятым врагом Сталиным и в тайном дополнительном протоколе договориться о разделе Польши, перед ним открылась дорога на Варшаву.

Для нападения требовалось найти сколько-нибудь объяснимую причину, даже если Гитлер за много дней до начала войны констатировал: «Победителя не спрашивают, говорил он правду или нет». Перед Рейнхардом Гейдрихом, заместителем руководителя СС Генриха Гиммлера, была поставлена задача: создать повод для развязывания боевых действий. Гейдрих, в свою очередь, привлек Альфреда Науйокса, специалиста по особым поручениям. Когда вечером тридцать первого августа Гейдрих позвонил Науйоксу и произнес слова «бабушка умерла», это было паролем для начала акции. Науйокс со своими людьми, специально отрастившими бороды и бакенбарды, чтобы быть похожими на поляков, «захватили» радиостанцию в Глейвине. Чтобы не возникло никаких сомнений в подлинности польского злодеяния, они оставили труп. Франтишек Хониок, силезец польского происхождения, был арестован накануне. Теперь он служил «консервой», как люди из СС цинично называли выбранные жертвы. Они ввели ему яд и затем сфотографировали мертвеца. Вероятно, Франтишек Хониок — первая жертва Второй мировой войны. Фотография ушла в Берлин для пропагандистского использования. Однако Гейдрих остался недоволен. Тогда в срочном порядке организовали еще две «консервы»: убитых арестантов концлагеря Заксенхаузен положили в аппаратной радиостанции.

В своей речи Гитлер подробно не останавливался на «захвате» радиостанции в Глейвице, но пропаганда обрисовала нападение польских партизан на радиостанцию как каплю, переполнившую чашу терпения. Теперь можно было «вести ответный огонь».

Поляки не оказали немецким агрессорам серьезного сопротивления. Значительно уступающая неприятелю в военно-техническом снаряжении, польская армия сражалась смело, но безуспешно. Иногда польская кавалерия шла в атаку на немецкие танки. Когда семнадцатого сентября 1939 года польское правительство бежало на румынскую территорию, а Красная армия Сталина, как и было условлено, вторглась в Польшу с востока, участь Польши была решена. Серьезно пострадавшая от воздушных налетов Варшава капитулировала через десять дней. Шестого октября сдались последние польские солдаты. Последовало суровое время оккупации.

Вторая мировая война унесла жизни свыше шестидесяти миллионов людей, из них по меньшей мере шести миллионов поляков, большинство которых были гражданскими лицами.

Что за выступление! Но от Уинстона Черчилля ничего другого и не ожидали. Он был давно известен как прекрасный оратор, и тринадцатого мая 1940 года, вскоре после своего назначения на пост премьер-министра, в один из самых тяжелых часов для британского королевства, Черчилль горячо заявил нации: «Я не могу предложить ничего, кроме крови, слез, труда и пота» («I have nothing to offer but blood, tears, toil and sweat»). Эти слова имели широкий резонанс и стали позднее известны следующим поколениям в более коротком и ритмически усовершенствованном варианте: «кровь, пот и слезы» («blood, sweat and tears»).

В Европе шла война. После вступления немецких вооруженных сил в Польшу Великобритания и Франция объявили Германии войну. В течение долгих лет предшественник Черчилля Невилл Чемберлен пытался избежать войны, тогда как Гитлер добивался вооруженного конфликта с момента прихода к власти в январе 1933 года. Чемберлен не выказал особых возражений против присоединения к Германии Австрии, Судетской области и Чехословакии, но это не отвратило войну. Его многолетняя политика умиротворения потерпела крах. С началом войны на политической арене снова появился персонаж, долгие годы остававшийся на вторых ролях. Уинстон Черчилль всегда предостерегал от Гитлера и давно призывал к военным действиям, однако его воспринимали лишь как нарушителя спокойствия. Черчилль, потомок известного герцога Джона Черчилля Мальборо, который в XVII столетии защищал интересы Англии от территориальных притязаний Людовика XIV, уже не один десяток лет был весьма неоднозначной фигурой в британской политике. Он получил известность, когда в период Бурской войны 1899–1900 годов ему, в ту пору военному корреспонденту, удалось авантюрное бегство из плена. Затем он стал депутатом парламента, после чего занимал разные министерские посты. В конце двадцатых годов он потерпел неудачу на должности казначея и остался не у дел. Казалось, его карьера кончилась, тем более что он все интенсивнее выступал с требованиями проведения последовательной политики силы: сначала против Махатмы Ганди, ведущего кампанию за независимость Индии и тем самым грозившего нанести удар в самое сердце Британской империи, а с 1933 года против Адольфа Гитлера. Однако Англия тех дней, ослабленная последствиями всемирного экономического кризиса, и слышать ничего не хотела о конфронтации.

Час Черчилля пробил, когда началась война. После десятилетий политической пассивности, во время которой он писал книги по истории и занимался садоводством и строительством в своем сельском имении, он снова вошел в кабинет министров. Правительство по-прежнему возглавлял Чемберлен. Он был готов взвалить на свои плечи бремя ведения войны, но потерпел неудачу, да и начал сдавать физически. Черчилль, которому доверили должность военно-морского министра, настаивал на том, чтобы отрезать немцам доступ к различным видам сырья, необходимого для их военной промышленности. Он предвидел, что Гитлер постарается обеспечить себе подвоз руды из Норвегии и поэтому захватит эту скандинавскую страну. Черчилль хотел опередить его. Долгие споры в кабинете и недостаточная военная подготовка в конечном счете привели к полному провалу британских контрмер, а немецкие войска в апреле 1940 года действительно заняли Норвегию. Когда же несколько недель спустя, десятого мая, вермахт вошел также в Нидерланды и Бельгию, так называемой «странной войне» пришел конец. Франция и Великобритания выжидали слишком долго.

Время Чемберлена как главы правительства кончилось. Потребовался новый премьер, премьер-военный, и тут вспомнили о человеке, который давно предостерегал от того, что произошло. Чемберлен, конечно, хотел видеть своим наследником министра иностранных дел лорда Галифакса, а не Черчилля, однако вследствие утраты влияния своего не добился.

Черчиллю было уже шестьдесят пять лет, то есть он находился в пенсионном возрасте, когда десятого мая король назначил его британским премьер-министром. Казалось, он наконец-то нашел свое призвание. Позднее в воспоминаниях о Второй мировой войне он написал: «Вся моя предшествующая жизнь показалась мне не более чем приготовлением, приготовлением к этому часу и этому испытанию».

Тринадцатого мая Черчилль впервые в качестве премьер-министра выступил перед британской палатой общин. Обещание «крови, слез, труда и пота» он использовал уже во время заседания своего военного кабинета. Теперь он публично связал его с простой программой правительства. Черчилль воскликнул, что его политикой будет не что иное, как ведение войны с безусловной целью победы: «Победа во что бы то ни стало. Победа вопреки всем ужасам. Победа, какой бы долгой ни оказалась дорога к ней».

Депутаты встретили его слова аплодисментами, хотя и довольно вялыми. Черчилля и его манеру образно выражаться прекрасно знали, а сердцем большинство из присутствующих еще оставалось с Чемберленом. Тот же, несмотря на внутренний надлом, теперь соглашался со своим преемником и еще несколько месяцев проработал в его правительстве министром. Потом он умер.

В течение следующих месяцев значение слов Черчилля стало предельно ясным — прежде всего прояснилась последовательность, в которой он собирался вести борьбу до победного конца. На континенте немецкие войска одолели Францию, которая напрасно чувствовала себя в безопасности за линией Мажино. Немецкие бронетанковые соединения обошли линию через территорию быстро поверженных нейтральных государств: Нидерландов и Бельгии.

Попытка Гитлера подавить англичан потерпела неудачу благодаря духу сопротивления и стойкости, которые ассоциировались прежде всего с Черчиллем. При Черчилле произошла знаменитая Битва за Англию: страна сопротивлялась Германии, которая с середины 1940 по 1941 год массированными налетами авиации пыталась принудить Британию к капитуляции. Гитлер, планировавший даже сухопутную операция («Морской лев»), наконец понял, что ему не одолеть Англию. Одновременно Черчиллю удалось заручиться поддержкой США и договориться о масштабной материальной помощи.

Упорство и бескомпромиссность Черчилля в преследовании цели — победить Гитлера (предложение Гитлера о временном перемирии он отверг) сделали его ключевой фигурой сопротивления свободной Европы господству национал-социалистов. После вступления в войну США и при переходе в наступление Красной армии влияние Черчилля снизилось. А когда постепенно появилась уверенность, что Германия и ее союзники войну проиграют, роль Англии свелась к положению младшего компаньона США.

Йозеф Геббельс был глубоко потрясен. Скверным известиям, которые на исходе 1942 года поступали к нему от попавшей в сталинградский котел Шестой армии, было не видно конца. Будут ли немецкие войска в конечном итоге разбиты русскими?

В министре пропаганды нарастал страх поражения. Ему, мастеру ослепления, который с момента прихода национал-социалистов к власти постоянно очаровывал немцев своим демоническим обаянием, с трудом удавалось сохранять спокойствие. Вера в непогрешимость вождя Адольфа Гитлера — которого немногие чтили так же свято, как Геббельс, — пошатнулась.

Увидев, что Англия под руководством Черчилля успешно сопротивляется налетам немецкой авиации, Гитлер нацелил свой завоевательный раж на Россию и приказал вооруженным силам Германии напасть на Советский Союз. С заключенным в 1939 году между ним и Сталиным Пактом о ненападении вождь национал-социалистов считаться не стал. Напротив: захват и уничтожение Советского Союза уже с начала войны были твердой целью Гитлера. Пакт о ненападении служил для него лишь зашитой при нападении на Польшу, а потом обеспечивал ему тыл для войны на западе Европы.

По плану операции «Барбаросса» немецкие сухопутные войска без объявления войны тремя армейскими группировками («Север», «Центр» и «Юг») обшей численностью в три миллиона солдат и три тысячи пятьсот танков двадцать второго июня 1941 года вторглись на советскую территорию. В беспощадной захватнической войне немецким солдатам предстояло уничтожить Советский Союз и осуществить национал-социалистическую мечту о «жизненном пространстве на востоке». Оправданием служила не только идеология высшей «арийской расы господ», которая могла порабощать другие народы. Борьба против Советского Союза провозглашалась также «войной двух мировоззрений». Немецкой армии специально указывалось на то, что «здесь отсутствуют рыцарские качества и традиционные понятия солдатской чести». «Приказ о комиссарах» предписывал командирам подразделений тотчас же уничтожать советских функционеров, отряды особого назначения творили убийства и террор за линией фронта. Всех без исключения евреев расстреливали.

Сначала победа над Красной армией была, казалось, лишь вопросом времени. Немецкие войска быстро заняли Прибалтику, Украину и Белоруссию. Остановились неподалеку от Москвы. Потом наступила осень, дороги развезло, а за осенью пришла зима. Немцы были вынуждены оставить занятые в ходе зимнего наступления районы. Лето 1942 года, правда, опять принесло немецким войскам некоторые успехи: занятие Крыма и дальнейшее продвижение на Кавказ, но постепенно выяснилось, что из-за своего честолюбия Гитлер слишком растянул фронт. Снабжение войск сталкивалось с огромными трудностями, а Красная армия по-прежнему не была побеждена. А поддержанный материальными поставками союзников и перенесший большую часть оружейной промышленности в глубь Сибири Сталин сумел мобилизовать новые силы. Гитлер приказал захватить город, носивший имя его противника: Сталинград. Это почти удалось, но немецкие солдаты ввязались в уличные бои и понесли большие потери. Впрочем, судьба Шестой армии решилась вне города. Географическое положение Сталинграда в большой излучине Волги предоставило советской армии возможность провести крупную операцию двухстороннего охвата. В ноябре 1942 года ей удалось окружить немцев под Сталинградом. После этого Гитлер, сидя в «Волчьем логове» — его штаб-квартире в Восточной Пруссии, — стал получать одну печальную весть за другой. Незадолго до Рождества Гитлер запретил армии прорываться из окружения и приказал удержать Сталинград любой ценой.

В то время как немецкие солдаты в Сталинграде голодали и умирали, Геббельс встречал наступление Нового года в своем имении, расположенном к северу от Берлина. До сих пор его карьера стремительно поднималась вверх. Геббельс родился в рейнском городке Райдт, изучал философию и литературоведение и получил степень доктора философии в Гейдельбергском университете. Из-за косолапости он был освобожден от призыва в армию. После Первой мировой войны у него началась полоса жизненного кризиса. Литературные опыты не принесли ему успеха, и он начал заниматься идеологиями, господствовавшими в политике в послевоенное время. Симпатизируя вначале коммунистическим идеям, он постепенно все больше и больше обращался к национально-консервативным и фашистским взглядам. Испытывая материальную нужду, Геббельс возложил вину за все кризисы тех дней на финансовые круги и в конечном счете на евреев. Он примкнул к национал-социалистам, стал безоговорочным приверженцем Гитлера. Агитационный талант Геббельса позволил ему подняться до партийного поста руководителя пропаганды. Когда в 1933 году Гитлер пришел к власти, Геббельс был назначен государственным министром пропаганды и просвещения. Он сумел мастерски унифицировать все средства массовой информации и продуктивно использовать такие новые тогда технологии, как радио и кино. Когда нападением на Польшу Гитлер развязал Вторую мировую войну, Геббельс был скорее обеспокоен, нежели воодушевлен, однако беспрекословно поддержал проводимую политику.

В первые дни 1943 года в его дневнике еще звучат оптимистические нотки. Однако вскоре он уже не мог игнорировать сообщения, получаемые им от командования армии, о недостаточных способностях фюрера в военном руководстве. Что делать? Даже если надежда таяла, фанатизма у него было еще достаточно. Геббельс пришел к заключению, что следует лучше организовать внутренний фронт. Немецкий народ следовало наконец мобилизовать целиком и полностью. Первого января Геббельс записал: «Самая радикальная и самая тотальная война — это самая короткая, и она принесет самую решительную победу». Геббельс надеялся, что Гитлер поручит ему соответствующую программу мобилизации.

Двадцать первого января Геббельс поехал в «Волчье логово». Он изложил Гитлеру свой план полной перестройки всех сфер жизни на «ведение тотальной войны». До сих пор Гитлер отказывался от планов такого рода. Но во время беседы поступали все новые неутешительные известия из Сталинграда. Положение там было безнадежным. И тогда Гитлер согласился. Чтобы добиться «окончательной победы», он предписал тотальную мобилизацию всех человеческих и материальных ресурсов, кроме того, отныне на военную службу должны были призываться все мужчины в возрасте от семнадцати до шестидесяти пяти и женщины в возрасте от семнадцати до сорока пяти лет. Однако это переустройство Гитлер, к разочарованию Геббельса, поручил другим правительственным структурам.

Тридцать первого января Шестая армия капитулировала под Сталинградом. Погибло, замерзло и умерло с голоду около ста пятидесяти тысяч немецких солдат. Примерно девяносто одна тысяча их попала в советский плен. Газета «Фёлькишер Беобахтер», боевой орган национал-социалистов, вышла четвертого февраля с заголовком «Они умерли, чтобы жила Германия». Пропаганда старалась придать жертвам смысл. Однако настроение в стране было удрученное. Люди догадывались, что в войне произошел окончательный перелом.

Какой дорогой теперь могли пойти немцы? Как оказалось впоследствии, восемнадцатое февраля 1943 года было днем, который на основании двух событий давал возможные варианты ответа на этот вопрос.

В тот февральский день в Мюнхене два студента в вестибюле университета расклеили листовки на балюстрадах, лестничных перилах и подоконниках. В момент случившегося лекции не проводились, вестибюль был почти безлюден. Только привратник обнаружил, что делали два студента, и сдал их тайной полиции. Брат и сестра, Ханс и Софи Шоль, принадлежали к группе сопротивления «Белая роза», которую основали Ханс Шоль и его сокурсник Александр Шморель. К этому их побудили фронтовой опыт и рассказы об убийствах гражданских лиц. С июня 1942 года «Белая роза» начала проводить первые акции против гитлеровского режима. Рассылались листовки, на стенах писались лозунги. В группу входили еще Вилли Граф, Кристоф Пробст и профессор Курт Хубер. Именно профессор Хубер составил листовку, приведшую в конечном итоге к гибели участников сопротивления. Члены «Белой розы» и сочувствовавшие ей были арестованы и вместе казнены. В этой последней листовке можно было в числе прочего прочесть: «Немецкое имя будет навсегда опозорено, если немецкая молодежь наконец не восстанет, мстя и одновременно искупая вину, чтобы разгромить своих мучителей и построить новую духовную Европу». И еще: «Павшие под Сталинградом заклинают нас!»

В тот же самый день Йозеф Геббельс выступил в берлинском Дворце спорта перед тремя тысячами слушателей. Он хотел обрисовать «воспитанному в духе национал-социализма, обученному и дисциплинированному немецкому народу», который может вынести «всю правду», картину тяжелого положения. За его спиной красовался огромный транспарант со словами: «Тотальная война — кратчайшая война». Он вышел к трибуне в светло-коричневом мундире, с красной повязкой на рукаве и принял свою обычную ораторскую позу: хилая фигура выпрямлена, одна рука упирается в бок, другая — то сжатая в кулак, то с воздетым указательным пальцем — снова и снова жестом подчеркивает слова. Геббельс объяснил, что он «пригласил лучших представителей немецкого народа»: инвалидов войны, награжденных фронтовиков, рабочих, ученых, служащих, партийцев и «тысячу немецких женщин».

«Таким образом, вы, мои слушатели, — продолжал он, — в этот момент представляете нацию. И я хотел бы поставить вам десять вопросов, на которые вы вместе с немецким народом должны мне ответить перед всем миром, но особенно перед нашими врагами, которые тоже слышат нас по радио». Самым скандально известным из них стал четвертый вопрос. «Англичане утверждают, — произнес Геббельс, — что немецкий народ противится тотальным военным мерам правительства. Он-де хочет не тотальной войны, а капитуляции. И я спрашиваю вас, — выкрикнул он свой вопрос, — вы хотите тотальной войны?» И публика во все горло ответила: «Да!» Теперь Геббельс наседал: «Вы хотите ее? Даже если она будет вестись более тотально и радикально, чем мы сегодня вообще можем себе представить?» Из зала прогремело фанатичное одобрение. После следующих вопросов, всякий раз встречаемых ревом согласия, выступление Геббельса резюмировалось заверением в верности Адольфу Гитлеру: «Вождь приказал, и мы будем следовать за ним» — и достигло высшей точки в словах: «Вставай, народ, и начинайся, буря!»

Зал бушевал. Еще двадцать минут после окончания речи радио транслировало людям шумное ликование. Вслух Геббельс констатировал: «Я думаю, что Дворец спорта никогда еще, даже во время соревнований, не переживал таких сцен». Но уже вечером того же дня цинично записал: «Это время идиотизма. Если бы я сказал людям, прыгайте с четвертого этажа Колумбус-хауза[29], они бы сделали это!»

Неудачный исход акции «Белой розы» восемнадцатого февраля 1943 года привел к тому, что был потерян шанс пусть и немногих немцев своими силами остановить военные действия. Речь же Геббельса проложила путь, на который немцы в конце концов и вступили, путь безусловного скатывания к полной катастрофе, час которой был близок.

Надежда Геббельса на свою активную роль в ведении войны обернулась разочарованием. Он не получил ни новых полномочий, ни действительно решающего управления интенсивной мобилизацией населения, о которой говорил в своей речи. Тем не менее речь эта не осталась без последствий. Она глубоко запечатлелась как в памяти немцев, так и в памяти союзников. Война продолжалась еще более двух лет. Как «тотальная война», она шла рывками. Летом 1943 года был расширен диапазон воинской повинности. Теперь мальчики моложе восемнадцати лет из лагерей подготовки к военной службе отправлялись прямо в вооруженные силы. Сам Гитлер лишь в 1944 году, через пять дней после неудачного покушения на него в ходе путча старших офицеров вермахта двадцатого июля, в приказе Герману Герингу призвал «приспособить всю общественную жизнь к необходимости ведения тотальной войны во всех отношениях».

В период после речи Геббельса война унесла гораздо больше жертв, чем в первые годы. Общий итог потерь к концу войны составил шестьдесят миллионов. Наибольшие потери понес Советский Союз. Жертвой холокоста пали миллионы евреев. Мужчины, женщины, старики и дети были убиты, застрелены, отравлены газом. Жестоко и бесцеремонно преследовались также другие меньшинства: инвалиды, гомосексуалисты, цыгане, не подходившие под расистскую идеологию национал-социалистов.

Немецкий народ — хотел он ее или нет — получил тотальную войну. Она пришла к нему в дом. Американские и британские бомбардировщики, в течение нескольких лет совершавшие налеты на цели в Германии, с осени 1944 года начали массированные бомбардировки крупных немецких городов. Не щадили никого. Хуже всего пришлось Берлину, Гамбургу, Кельну и Дрездену, где погибли сотни тысяч людей.

Геббельс хранил верность своему вождю до самого его таинственного конца в бункере под разбомбленной имперской канцелярией. После того как Гитлер, днем раньше сочетавшийся браком со своей давней возлюбленной Евой Браун, совершил вместе с нею самоубийство, Геббельс и его жена Магда тоже покончили с собой. Но прежде они умертвили ядом своих шестерых детей.

Вот он, человек. Он одинок в этом мире. Так дело обстоит с каждым, и именно одиночество стало главной темой эпохи, выразителем идей которой был Жан Поль Сартр. Для самого Сартра одиночество стало темой всей жизни. Он пережил две мировые войны. Первую — ребенком, вторую — взрослым. В первой войне французская армия еще могла противостоять немецким войскам, но в 1940 году немецкие танки стремительно ворвались в страну, и республика рухнула. Многие из поколения Сартра задавались вопросом, что движет одиноким человеком, лишившимся прежней системы ценностей?

Солдатом попав в плен к немцам, Сартр, как нарочно, прочитал книгу немецкого философа Мартина Хайдеггера «Бытие и время». Это произведение еще в двадцатые годы всколыхнуло немецкую философию, а сегодня считается одним из самых вдумчивых философских сочинений XX века, оказавших большое влияние на дальнейшее развитие мысли. Сложным языком Хайдеггер по-новому и в совершенно ином ключе поставил вопрос о существовании человека. Для Хайдеггера в сложившейся до сих пор философии был прежде всего обойден вопрос о смысле бытия. В поисках ответа он возвел само тут-бытие в место, где приобретается познание. Согласно Хайдеггеру человек узнает смысл своего бытия благодаря знанию конечности своего существования, связанного с его собственной, как сформулировал Хайдеггер, «вброшенностью» во время и в общество.

Мир идей Хайдеггера произвел на Сартра глубокое впечатление. Он подхватил его идеи, чтобы вывести из них свои собственные заключения о бытии. Первым делом Сартр критически разобрал вопрос, какими возможностями человек обладает в своем бытии. Вдохновленная Хайдеггером книга Сартра «Бытие и ничто» появилась в 1943 году, в оккупированной немецкими войсками Франции, и стала его главным теоретическим трудом.

Для Сартра человек — не важно, когда и где он родился. — был обречен на голое бытие, такое бытие, которое для Сартра состояло из двух частей. С одной стороны, имелось сознание человека (для-себя-бытие), с другой стороны — мир вокруг «я» (в-себе-бытие). В то время как в-себе-бытие идентично себе самому, человек в своем для-себя-бытии хотя и осознает собственное существование, однако всегда находится в поисках идентичности. Он должен придать своему существованию форму, сущность, ибо Сартр установил: «Существование предшествует сущности».

По сути дела, человек, по словам Сартра, постоянно пытается закрыть в своем существовании пробел между для-себя-бытием и в-себе-бытием. Это он делает своими решениями, что в первую очередь означает, что человек на протяжении всей жизни должен принимать решения (даже если он примет решение не принимать решений). Эта постоянная необходимость принимать решения является у Сартра определением экзистенциальной свободы, («человек приговорен к свободе»). К этому надо добавить, что из-за чувств страха и покинутости человек порой склонен воспринимать в-себе-бытие едва ли не как совершенную идентичность. Но тогда, как говорит Сартр, он попадает в положение «неискренности». Она оставляет человека только в том случае, если он взваливает на себя бремя свободы решений и берет за них ответственность. Только так человек согласно Сартру достигает «подлинности».

Благодаря своему философскому эскизу Сартр стал наряду с Камю выдающейся фигурой французского экзистенциализма. Им обоим удалось — что за всю историю философии случалось редко — выразить свои мысли в художественной форме. Они сообщали их публике посредством рассказов, романов и пьес. Зарабатывали на жизнь они исключительно литературным трудом. В 1957 году Альбер Камю за свои достижения получил даже Нобелевскую премию по литературе. Сартр же, превратившийся в идола интеллектуалов во всем мире, в 1964 году аналогичную премию не принял. Своим обликом Сартр был совершенно не похож на модную звезду. Маленький, с выпученными косящими глазами за толстыми стеклами очков, с пухлыми губами, заядлый курильщик с пальцами, коричневыми от табака. Но именно он воплощал собой интеллектуала большую часть второй половины XX века. Жили они с Симоной де Бовуар — спутницей жизни Сартра и не менее интересным, чем он, человеком — преимущественно в гостинице. Их нетрадиционное партнерство, при котором каждый из них пользовался любовной свободой, было абсолютно новым видом совместной жизни и послужило образцом для многих людей того времени. Сартр принимал активное участие в левом движении. Его сотрудничество с французскими коммунистами и симпатия к Советскому Союзу привели к разрыву с Камю.

В 1944 году Сартр написал драму «За закрытыми дверями». И в том же году она была впервые поставлена. В ней две женщины и один мужчина после смерти очнулись в закрытом помещении. Исходя из совершенного ими в жизни, они понимают, что попали в ад и теперь ожидают напророченных мучений и боли. Однако те не приходят. Вместо этого они постепенно замечают, что каждый из них является неким пророчеством или препятствием для других. Они не могут ни убить друг друга, поскольку они уже мертвы, ни покинуть помещение. Наконец мужчина устанавливает, что им не нужно больше ждать ада, они уже в аду. Предполагая увидеть «серу, решетки и жаровню», мужчина заключает: «На кой черт жаровня, ад — это другие» («Pas besoin de gril, l'enfer, c'est les autres»).

«Ад — это другие»: в этой фразе Сартр лаконично выразил позицию для-себя-одиночки при встрече с другими людьми. Ибо, как и герои пьесы, все люди с точки зрения для-себя видят других как в-себе, следовательно, не как субъект, а как объект, и поэтому не познают его. А поскольку мы не познаем другого, мы не познаем и самих себя. Кроме того, фактическое или предположительное суждение других влияет на нашу точку зрения о нас самих. Зависимость от других приводит к заключению «ад — это другие».

Сартру виделся только один выход: одиночка добивается независимости, если стремится к подлинности. Только тогда становится возможным свободная встреча с другими. Предпосылкой для достижения этой свободной совместной жизни является то, что и эти другие тоже стремятся к подлинности. На практике это прежде всего означает: давать другим свободное пространство, нечто такое, что Сартр и его спутница жизни Симона де Бовуар более или менее удачно пытались осуществить в жизни.

В конце пьесы Сартра, после того как все трое попробовали выбраться из помещения, дверь открывается. Но вместо того, чтобы отправиться в путь к возможной и небезопасной свободе, они жмутся друг к другу и остаются в помещении, застывают в своем тут-бытии.

Два мировоззрения захватили в начале XX столетия Европу: марксизм и фашизм. И то, и другое на свой лад обещали рай, и оба добились признания из-за последствий Первой мировой войны. Ленинский марксизм коренным образом изменил Россию после революции 1917 года. Учение об освобождении всего пролетариата от ига эксплуататоров и поработителей вскоре обнаружило свой тоталитарный характер. При Сталине политический строй страны, которая называлась теперь Советским Союзом, окончательно превратился в мрачную, неограниченную диктатуру. Обещание коммунистического рая, в котором все люди равны, оправдывало для многих марксистов безжалостное уничтожение людей, которые не хотели в этот рай идти. Между тем в Западной Европе появилось конкурирующее мировоззрение — фашизм. Он во многом был похож на марксизм, прежде всего своими тоталитарными претензиями. Однако облик его был совсем иным: не эгалитарным, а элитарным. Фашизм основывался на теории борьбы рас и народов, в которой побеждает сильнейший. Таким образом, фашизм обрел в Европе твердую почву — прежде всего у тех людей, которые считали себя и свой народ более сильными.

В это время в Вене жил молодой человек, воодушевившийся идеями марксизма, небольшого роста, начитанный и самоуверенный, — Карл Раймунд Поппер. После Первой мировой войны в возрасте шестнадцати лет он присоединился к коммунистическому рабочему движению. Однако уже вскоре одно событие навсегда изменило его политическое мировоззрение. В июне 1919 года, принимая участие в демонстрации Коммунистической партии, он стал свидетелем гибели в стычке с полицией нескольких демонстрантов. Поппер был поражен. Он полагал, что вину за это должны разделить такие интеллектуалы, как он. Когда же затем коммунистические функционеры объяснили, что товарищи, дескать, отдали жизни ради скорой победы мировой революции, Поппер утратил веру в марксизм. Потому что он ощутил негуманность идеи, ради своего осуществления приносящей в жертву жизнь человека.

Отныне в нем выработалось глубокое недоверие ко всем идеологиям, которые утверждали, будто только несколько избранных правомочны вести людей к лучшему будущему.

После изучения философии и психологии в Венском университете, который он, получив ученую степень, окончил в 1928 году, Поппер обратился сначала к методологии исследования, а после написания книги «Логика исследования» стал основателем теории современной науки. В 1937 году ему как еврею оставаться в Австрии становилось небезопасно, и он занял должность доцента в университете города Крайстчерч (Новая Зеландия). Теперь он издалека следил за трагическими переменами на родине. На фоне развития событий в Европе он начал писать свою двухтомную книгу «Открытое общество и его враги», которая оказалась самым известным его произведением и одним из наиболее значительных вкладов в политическую философию XX века. Первый том он закончил в 1942 году, в самый разгар Второй мировой войны, а следующий — через год после ее окончания.

В своей книге Поппер выступил страстным защитником свободы человека. Как явствует из названия, речь в его книге шла о такой общественной модели, которую он называл «открытым обществом». Это понятие он позаимствовал у французского философа Анри Бергсона. Под ним Поппер подразумевал государственное устройство, при котором была обеспечена не только наибольшая свобода индивидуума, но и такое государственное устройство, — иное, чем тоталитарные форма правления, — которое было бы всегда способно к изменению и переработке общественных инноваций, следовательно, было «открытым»: открытым прежде всего для критики, исходящей от своих собственных граждан. В этом отношении Поппер видел себя наследником эпохи Просвещения и ее требований равенства, человеческого достоинства и уважения к неодинаковости индивидуумов.

Согласно точке зрения Поппера, все идеологии являлись угрозой для общества. Наглухо закрытые, они не терпели никакого изменения или модификации. Все они неизбежно выливались в тоталитарные модели государства: от абсолютизма через фашизм до разновидностей марксизма. Врагами открытого общества Поппер на основании их теорий государства объявил прежде всего Платона, Гегеля и Маркса. Поэтому подзаголовки томов звучали так: «Том 1: Чары Платона» и «Том 2: Фальшивые пророки — Гегель, Маркс и последователи».

В своей критике Поппер особо выделил теорию историцизма. Такой называл мнение о том, что история движется по ясно узнаваемым схемам развития и потому предсказуема. Как фашистские, так и коммунистические идеологи делали такое понимание истории исходным пунктом своего государственного проекта. Фашисты выводили из этого допущения предопределенности истории избранность и претензию на власть и господство определенных рас, а коммунисты — неизбежность пролетарской революции, осуществленной избранным рабочим классом.

Сам Поппер придерживался той точки зрения, что ход истории можно понять только в ретроспективе. Разумеется, можно выявлять определенные тенденции развития, но ни в коем случае не предсказывать будущее, как это делали самые влиятельные мыслители философии истории Гегель и Маркс. Подобные предсказания Поппер находил и у Платона, в его проекте управляемого элитой государства.

Платон согласно Попперу пытался создать крепкое, непоколебимое государство. Цель у него, конечно, была благородная, поскольку в те сумбурные времена Платон искал долговременной надежности. И все же его идея о неменяющемся, упорядоченном государстве, в котором осуществилось так называемое «правление лучших», породила коварную логику. В такой системе при возникновении трудностей правители могли сослаться на то, что еще-де не все граждане прониклись заявленной государством идеей счастья. Определение счастья, по словам Поппера, должно исходить от индивидуума, а не от хранителей идеи государства, как у Платона. Поппер сделал вывод, что платоновская идея явилась для правящей элиты оправданием создания революционных комитетов в коммунизме и принципа «вождизма» в фашизме и национал-социализме. Во втором томе «Открытого общества» Поппер говорит: «Из всех политических идеалов желание сделать человека счастливым всегда остается, вероятно, самым опасным», потому что «попытка построить рай на земле всегда заканчивается адом». Эти слова стали чаше всего цитируемой фразой Поппера.

В качестве одного из первых защитников открытого общества в западноевропейской истории Поппер выводит афинского государственного деятеля Перикла, цитату из которого он приводит в начале своей книги: «Немногие способны быть политиками, но все могут оценивать их деяния». Такой проект государства основывается на порядке, который постоянно изменяется, открыт и небезопасен, однако в конечном счете всегда остается демократическим.

Для Поппера в государственности ценилось то же, что в философии и науке: не существует окончательного познания, а есть только приближение к лучшим решениям. Чтобы прийти к ним, общество должно оставаться открытым для критики. Его книга «Открытое общество и его враги» вышла в Лондоне в 1945 году. Поппер оказал сильное влияние на западный, прежде всего англосаксонский, мир. Многие государственные деятели относятся к поклонникам Поппера и находят у него руководство к действию. В Германии одним из них является Хельмут Шмидт.

На тихой ночной улице в предместье Буэнос-Айреса в мае 1960 года несколько человек похитили некоего прораба, у которого не было гражданства и которого там все знали под именем Рикардо Клемент, незаметного худого мужчину с лысиной, венком темных волос и в сильных очках в роговой оправе. Похитители инсценировали автомобильную аварию, обратились к только что приехавшему на автобусе с работы человеку, скрутили его, сунули в свою машину и скрылись. Снова он появился перед общественностью за много тысяч километров от места происшествия: в качестве подсудимого.

Адольф Эйхман, бывший подполковник СС, был одним из самых разыскиваемых военных преступников, которые остались после окончания Второй мировой войны. Он прожил пятнадцать лет, скрываясь под чужим именем, пока его не узнал на улице Буэнос-Айреса бывший заключенный концентрационного лагеря. Некоторое время спустя его по приказу Бен-Гуриона, главы правительства молодого еврейского государства, захватили израильские агенты. Одиннадцатого апреля 1961 года в особой палате окружного суда Иерусалима начался процесс над похищенным.

Телезрители всего мира видели, как этот человек занял место за бронестеклом, перед ним были папки с делами и микрофон. Почти всегда рядом лежали наушники для перевода с иврита. Человек беспокойно и нервно следил за ходом процесса, правильно отвечая, с видимой заинтересованностью в ситуации и ходе дела. В конце 1961 года суд приговорил Адольфа Эйхмана к казни через повешение. Через шесть месяцев, 1 июня 1962 года, казнь была приведена в исполнение. Его прах был развеян над Средиземным морем, вдали от чьей-либо государственной территории.

В 1963 году, спустя год после казни Эйхмана, в журнале «Нью-Йоркер» была опубликована серия статей о процессе: «Эйхман в Иерусалиме». Несколько позднее последовала книга с тем же названием. Автором была еврейский политолог Ханна Арендт, в 1933 году эмигрировавшая из Германии.

Арендт, которая выросла в буржуазно-либеральной семье, вначале не сознавала значения своего происхождения («В детстве я не задумывалась о том, что я — еврейка»), но в конце концов обратила внимание на возрастающую угрозу национал-социализма, когда ночью двадцать седьмого февраля 1933 года в Берлине загорелось здание рейхстага. Это событие, вдохновленное национал-социалистами, стало поводом для того, чтобы объявить все гражданские права утратившими силу. С этого момента, говорит Арендт, она почувствовала свою ответственность. После недолгого пребывания под арестом она через Карлсбад и Женеву бежала в Париж. Когда немецкие войска заняли Францию, ее снова интернировали, но вскоре выпустили, и в 1940 году она оказалась в США. Там она прославилась сотрудничеством в еврейско-немецком еженедельнике «Воссоздание», а также чтением лекций. Ханна Арендт, изучавшая философию у Мартина Хайдеггера (с ним она одно время состояла в любовных отношениях), у Эдмунда Гуссерля и Карла Ясперса, стала известна в первую очередь как теоретик политики. Ее размышления о тоталитаризме вызвали сенсацию, в первую очередь благодаря тезисам о структурной тождественности фашизма и сталинизма, изложенным в вышедшей в 1951 году из печати ее главной книге «Истоки тоталитаризма». Кроме того, Арендт исследовала процессы заката политического господства. Она была убеждена в том, что политическая власть не приобретается насилием, а возникает только в свободном обществе. Ибо властью, по мысли Арендт, никто не может владеть, она возникает только тогда, когда люди объединяются как свободные и действуют вместе. Если власть отсутствует, ее нельзя заменить насилием.

Работы Ханны Арендт отражают конфликты ее времени: подавленное советскими танками венгерское восстание 1956 года, потом война во Вьетнаме.

Своим репортажем о процессе Эйхмана Ханна Арендт опровергала все более укрепляющуюся в ее народе и религиозной общине точку зрения на холокост, согласно которой немцы будто бы уничтожили несколько миллионов евреев из желания искоренить иудаизм. Человек, о процессе над которым она сообщала, подполковник СС Адольф Эйхман, родился в том же году, что и она. С 1939 года он как глава «еврейского отдела» при Главном управлении государственной безопасности отвечал за экспроприацию и высылку евреев в гетто и концентрационные лагеря. Во время проведения Ванзейской конференции в январе 1942 года, на которой рассматривались организационные детали «окончательного решения еврейского вопроса», Эйхман вел протокол.

Ханна Арендт месяцами следила за процессом, от которого ждала в том числе и частичного преодоления трагического прошлого. В качестве корреспондента «Нью-Йоркера» она отправилась в Иерусалим. Отчет Ханны Арендт — вышедший в свет под заголовком «Эйхман в Иерусалиме: репортаж о банальности зла» — вызвал множество ожесточенных дискуссий. Прежде всего среди множества возмущенных, растерянных и уязвленных евреев.

Если упорядочить нападки на отчет Ханны Арендт, вскоре ставшие настолько многообразными и тяжелыми, что сам текст грозил отойти на задний план, то можно назвать три главных пункта критики. Во-первых, возмущение вызвали критика по поводу законности суда и сам характер ведения процесса. Здание суда было изначально построено как театр. Факт, который Арендт охотно использовала в качестве образа, чтобы пояснить свою точку зрения на судебное разбирательство. Второй предлог для возмущения Арендт дает своими замечаниями по поводу той роли, которую европейские Еврейские советы сыграли в «окончательном решении» нацистов. Так, она поставила вопрос, в какой мере пассивным терпением евреи сами сделали себя виновными, и дискутировала по поводу коллаборационизма некоторых Еврейских советов со своими немецкими притеснителями. Третьим и самым известным стало описание и оценка подсудимого как «банального» человека. Рассуждения Арендт о «банальности зла», нашедшие отражение в подзаголовке книги об Эйхмане, стали крылатым выражением.

Насколько известно, собственноручно Эйхман никого не убивал, но, сидя за письменным столом, приговорил к смерти миллионы людей, а также контролировал и инспектировал концентрационные лагеря. Подсудимый, который посредством детально продуманного расписания поездов обеспечил транспортировку в лагеря миллионы евреев, предстал на процессе не ненавидящим извергом, не олицетворением зла, не кровавым монстром, а обычным — пусть и несимпатичным — человеком, среднестатистическим гражданином и заурядным мужчиной. Это было страшно: насколько бесподобно жестокими, холодными и чудовищными по размаху были деяния, за которые на Эйхмана возлагали ответственность, настолько буднично, даже банально действовал человек, стоявший за этими деяниями. Назвав зло «банальным», Арендт придала ему новое измерение. Зло переставало быть неким дьявольским атрибутом. Злом признавалась и неспособность размышлять над последствиями собственных поступков.

В знаменитом телевизионном интервью, которое Арендт дала Гюнтеру Гаусу в рамках цикла его передач «О личности», она сказала: «Я действительно придерживалась мнения, что Эйхман — шут гороховый, и я скажу вам: я прочитала протокол полицейского допроса в три тысячи шестьсот страниц, прочитала очень внимательно, и уже не помню, сколько раз я смеялась, причем громко! Люди обижаются на меня за эту реакцию! А я ничего не могу с этим поделать».

В этих словах заключена вся суть конфликта, который вызвала Арендт. Ее откровенная манера выражаться, ее отчасти кажущаяся холодной дистанцированность послужили поводом для нападок многих, отвергавших ее точку зрения людей. Разнородность зла обсуждалась реже: например то, что зло может быть дьявольским, как в случае Гитлера или Сталина, а может — банальным и необдуманным, как в случае Эйхмана и, вероятно, многих тысяч других немецких соучастников преступлений. Спор все больше и больше сводился к альтернативе «или — или». Каким по природе своей было зло, ставшее причиной холокоста? Чудовищным или банальным? Не только противники тезисов Арендт, но и она сама стала жертвой мышления в черно-белых категориях.

Выводы Ханны Арендт, составленные в сдержанном, отстраненном, иногда кажущемся самонадеянным тоне, позволили бросить ей упрек в том, что она не испытывает сочувствия к судьбе евреев и умаляет значение деяний Эйхмана. То обстоятельство, что ее позиция тоже могла быть самозащитой от пережитого ужаса, в расчет не принимали. В Израиле ее объявили персоной нон грата. Лишь через тридцать семь лет после первой публикации, в 2000 году, книга «Эйхман в Иерусалиме» вышла в переводе на иврит.

Личность Адольфа Эйхмана по-прежнему служит образцом тех людей, которые отвергают ответственность за свои деяния под тем предлогом, что они выполняли чужие приказы. И людей таких предостаточно. Иногда их полная отстраненность от идеологии, их человеческая «нормальность» становятся той самой банальностью. Впрочем, Эйхмана можно использовать как иллюстрацию банальности зла лишь условно. Возможно, Ханна Арендт слишком явно руководствовалась тем образом, в каком он предстал во время процесса. Ибо Эйхман был убежденным национал-социалистом и карьеристом. Как член СС он активно содействовал механизму уничтожения. Эйхман не сожалел о своих деяниях. «Раскаяние — это для маленьких детей», — однажды сказал он на допросе. И все же Эйхман хотел спасти свою шкуру. Ссылаясь на чужие приказы, которым он, дескать, только следовал, Эйхман пытался сознательно приуменьшить свою вину. Банальное, намеренно безобидное и порой комичное впечатление, которое он вследствие этого производил, привело к тому, что Ханна Арендт в известной мере попалась на его удочку. Этот слабый, трусливый, представляющийся глуповатым человек, хотя и казался неспособным отличить зло от добра, тем не менее гордился тем, что был слугой Гитлера.

Сама Ханна Арендт сознавала недостатки своего репортажа. Поэтому в предисловии к книге она осторожно говорит о «возможной банальности зла». Подзаголовок она тоже считала достойным дискуссии. Ее заслуга заключается в том, что вопреки всей нечеткости приведенной ею аргументации Арендт не только отождествляет зло с явлениями дьявольского порядка, но и определяет его как неумение обдумывать последствия собственных поступков.

Тем самым зло больше не было лишь частью идеологии, мировоззрения или системы, но проявлялось везде и всюду, в самом человеке и его ближних, как недостаточная готовность принимать на себя ответственность за собственные поступки.

Пожалуй, ни один из городов не попадал так часто в центр всемирной истории XX века, как Берлин. В качестве бывшей столицы и крупнейшей метрополии Германии ему после Второй мировой войны был присвоен особый статус. Как и вся Германия, Берлин был поделен союзниками на четыре оккупационных зоны. Западные контролировались Великобританией, Францией и США, а восточная — СССР.

Вскоре разногласия между западными державами и Советским Союзом проявились открыто. Из-за своего разделенного статуса и географического положения — он точно остров лежал посредине советской зоны — Берлин опять и опять оказывался в центре споров, которые продолжались сорок лет в виде холодной войны.

За эти десятилетия город стал источником многих знаменитых цитат. Началось все в 1948 году со слов мэра Западного Берлина Эрнста Рейтера, который воскликнул: «Народы мира! Взгляните на этот город!» Поводом для произнесения этой фразы послужила блокада Западного Берлина Советским Союзом. Одиннадцать месяцев осажденный город мог снабжаться только по воздуху. Воздушный мост с армадой преимущественно американских транспортных самолетов — так называемых «изюмных бомбардировщиков» — стал символом стремления городских жителей к свободе и демонстрацией западными союзниками того, что они не сдадут город.

В 1961 году правительство Германской Демократической Республики, которая в 1949 году была провозглашена государством в советской зоне оккупации, приказало построить каменную стену через Берлин и вокруг западной части города, который отныне был не только изолирован географически, но и оказался герметически заперт в своих границах. Хотя еще незадолго до этого глава правительства ГДР Вальтер Ульбрихт произнес ставшие знаменитыми слова: «Никто не собирается возводить стену».

Когда потом стена уже стояла, она стала темой дальнейших известных цитат, например слов президента США Рональда Рейгана, который в 1987 году в своей речи перед наполовину скрытыми стеной Бранденбургскими воротами, обращаясь к тогдашнему главе советского правительства, воскликнул: «Mister Gorbachev, tear down this wall!» («Господин Горбачев, снесите эту стену!»). Однако самыми известными словами, пожалуй, являются слова американского президента Джона Ф. Кеннеди, произнесенные им при посещении города через два года после возведения стены.

Из трех Западных оккупационных зон в том же 1949 году возникла и Федеративная Республика Германия. После того как Джон Кеннеди посетил Бонн, Кельн и Франкфурт, где всюду произносил перед толпами людей воодушевленные речи, двадцать шестого июня 1963 года он прибыл в Берлин. Перед Шенебергской ратушей собралась огромная толпа. В девять часов сорок минут президентский самолет, Air Force One, приземлился в берлинском аэропорту. Затем Кеннеди, стоя в открытой машине — рядом с федеральным канцлером ФРГ Конрадом Аденауэром и мэром Западного Берлина Вилли Брандтом, — совершил поездку по городу. Сотни тысяч людей выстроились на тротуарах и восторженными возгласами приветствовали американского гостя.

В те дни, пожалуй, ни на кого не возлагали столько надежд, как на этого молодого политика. Кеннеди воплощал оптимизм, он был интеллигентным человеком и превосходным оратором, придававшим своими высказываниями блеск идее свободы. Многие фразы Кеннеди и по сей день широко используются. «Если свободное общество не может помочь множеству бедняков, то оно не спасет и богачей». Или: «Не спрашивай, что твоя страна может сделать для тебя, спроси, что ты можешь сделать для своей страны».

Как президент защищающей Европу державы он ратовал за безопасность. В своей собственной стране он придал новый импульс надежде на большую либерализацию и преодоление по-прежнему существующих расовых ограничений. Не только сам Кеннеди обладал харизмой. Его окружение в неменьшей степени отражало характер этого человека. Его жена Жаклин, или просто Джекки, стала иконой стиля своего времени. Ирландская по своим корням семья Кеннеди — патриарх семьи Джозеф Кеннеди привел ее к многомиллионному состоянию и изо всех сил содействовал политической карьере своих сыновей — действовала как превосходное сочетание красоты, богатства и власти, отвечавшей за свои поступки.

Молодая энергия, излучаемая Кеннеди, скрывала то обстоятельство, что еще до вступления в должность он уже был больным человеком с многочисленными недугами — в том числе сильными болями в спине, — о которых, однако, перед общественностью умалчивали. В Берлине во время поездки он стоял не между Аденауэром и Брандтом, а сбоку, чтобы иметь возможность более или менее незаметно давать отдых спине, часто причинявшей невыносимые боли.

Восходя на трибуну, Кеннеди был уже основательно подзадорен воодушевленной встречей берлинского населения. Речь, которую он держал, была не особенно длинной. Уже тот факт, что его слова после каждых двух-трех фраз приходилось переводить на немецкий язык, ограничивал время выступления. Тема его лежала на поверхности: центральным содержанием речи Кеннеди сделал роль Берлина в споре Востока и Запада. Во вступлении Кеннеди сказал: «Две тысячи лет назад самой гордой фразой, которую мог произнести человек, была: „Civis romanus sum“ („Я — гражданин Рима“). Сегодня самая гордая фраза, которую кто-нибудь может сказать в свободном мире: „Я — берлинец“». Четыре последних слова он произнес по-немецки. Затем последовал гром аплодисментов. Переводчик автоматически еще раз повторил эти слова по-немецки, что Кеннеди прокомментировал следующим замечанием: «Я благодарен переводчику, что он еще лучше перевел мой немецкий». Затем Кеннеди особо отметил, все снова и снова вызывая одобрительные рукоплескания, насколько важен Берлин как пример стремления человечества к свободе и насколько важно это для выявления всех недостатков коммунистической системы, которым сопротивляется Западный Берлин. «Жизнь на свободе нелегка, и демократия несовершенна. Но мы никогда не должны строить стену, чтобы удержать у нас наших людей и мешать им покинуть нас». Кеннеди призвал берлинцев «через опасности сегодняшнего дня обратить взгляд на надежду дня завтрашнего», потому что «когда наступит день, в который все обретут свободу, и ваш город и ваша страна снова объединятся, когда Европа станет единой, станет составной частью мирного и по праву стремящегося к высшим надеждам континента», тогда Берлин сможет гордиться тем, что он выстоял. В завершение он резюмировал: «All free men, wherever they may live, are citizens of Berlin, and, therefore, as a free man, I take pride in the words „Ich bin ein Berliner“» («Все свободные люди, где бы они ни жили, являются гражданами Берлина, и поэтому как свободный человек я горжусь тем, что могу сказать: „Я — берлинец“»). После этих слов он под всеобщее ликование покинул трибуну.

Через пять месяцев после своего триумфального выступления в Берлине Кеннеди посетил совершенно другой город. В рамках своей второй предвыборной кампании он полетел в нелюбимый Даллас в штате Техас, к «чокнутым», как он выражался. Здесь он тоже ехал по улицам в открытом автомобиле. Жена мэра, сидевшая впереди, обернулась к сидевшему вместе с Джекки на заднем сиденье Кеннеди и, указав на приветствующих его возгласами ликования людей, проговорила: «Вы не можете сказать, что Даллас вас не любит». И тут раздался выстрел. Через непродолжительное время Джон Кеннеди скончался в больнице. Несколько часов спустя глубоко потрясенная Джекки Кеннеди находилась на борту Air Force One рядом с вице-президентом Линдоном Джонсоном, который был приведен к присяге в качестве нового президента Соединенных Штатов Америки.

Сегодня многие историки не относят Кеннеди к числу выдающихся президентов США. Он приступил к выполнению президентских обязанностей под программным лозунгом «New Frontier» («Новый рубеж»). В обществе, в науке, по вопросам мира необходимо было наконец найти ответы на нерешенные проблемы. Однако величественный проект с самого начала забуксовал. На юге США разгорелись расовые беспорядки. Кеннеди, за которого проголосовали многие чернокожие, лавировал, делал тактические ходы. Во время пребывания Кеннеди в должности произошел также провал операции в кубинском заливе Кочинос в апреле 1961 года. План американской секретной службы ЦРУ по вторжению на Кубу с помощью агентов и кубинцев-эмигрантов с целью свержения неугодного коммунистического режима Фиделя Кастро достался Кеннеди в наследство от его предшественника Дуайта Д. Эйзенхауэра. Кеннеди дал операции зеленый свет. Высадка потерпела крах, кубинская армия отразила нападение. От Эйзенхауэра ему достались и американские вьетнамские проблемы, которые при Кеннеди только ужесточились. Тем не менее он, кажется, незадолго до смерти начал подумывать о том, чтобы снова ограничить американское участие во вьетнамских делах. Началась ли бы во второй срок его президентства эскалация, которая в итоге вылилась во Вьетнамскую войну, об этом можно только гадать. В Кубинском кризисе октября 1962 года, когда Советский Союз начал размещать на расположенном рядом с побережьем США острове ракеты с ядерными боеголовками, Кеннеди политикой морской блокады, угрозами и переговорами сумел достигнуть того, что его советский визави Никита Хрущев занял примирительную позицию. После этого Кеннеди усиленно пытался смягчить холодную войну между США и Советским Союзом, а также соответственно между их союзниками.

При всей критике, которую вызывает его президентство, миф о Джоне Кеннеди и по сей день не утратил своей притягательности. Поддерживается он исключительно благодаря ауре этого человека, очарованию того мира, который он воплощал, надеждами, которые он пробуждал, и трагичностью конца.

Они шли многотысячными колоннами. Шли мирным маршем. Шли на Вашингтон. Двадцать восьмого августа 1963 года у подножия мемориала Линкольна собралась огромная толпа. То, что в этот ясный летний день происходило именно перед памятным местом указанного президента США, соответствовало требованию момента. Декларация об эмансипации, с которой сто лет назад, в 1862 году, выступил Авраам Линкольн, и последовавшая затем победа юнионистских (северных) войск в Гражданской войне (1861–1865) освободили от рабства миллионы людей. Теперь потомки этих бывших рабов прибыли сюда, чтобы потребовать того, что Линкольн провозгласил в своем ставшем знаменитым обращении от девятнадцатого ноября 1863 года на поле сражения при Геттисберге, а именно, что американская нация основана на идее равенства всех граждан. Для подавляющего большинства афроамериканцев до этого равенства в 1963 году было еще очень далеко. Большинство из них жило в бедности, на юге США они страдали от последствий расовой сегрегации. Не только в школах, на вокзалах, в театрах и кино американцы с черным цветом кожи часто натыкались на предупреждение: «For whites only» («Только для белых»). О возможности занимать общественные должности нечего было и думать.

Через сто лет после Линкольна перед его мемориалом собралось не только двести пятьдесят тысяч чернокожих людей. К маршу на Вашингтон присоединилось и свыше шестидесяти тысяч белых. На ступеньках мемориала Линкольна выступали ораторы и певцы. Когда отзвучали многочисленные обращения, декларации и музыкальные призывы к свободе и равноправию всех людей, отзвучала исполненная певицей Махалией Джексон молитва, перед толпой появился чернокожий мужчина — Мартин Лютер Кинг, баптистский священник из Джорджии и глава правозащитного движения за всеобщее равенство. Этот момент стал одним из звездных часов его жизни.

Молодым священником Кинг впервые выступил перед общественностью в Монтгомери в 1955 году. Чернокожая правозащитница Роза Паркс была арестована за то, что отказалась уступить сидячее место в общественном автобусе белому пассажиру. После этого Кинг организовал бойкот города черным населением. Примером для акции протеста был Махатма Ганди, философия и практика ненасильственного сопротивления которого способствовали обретению Индией независимости.

Кинг поверх микрофона обвел взглядом собравшуюся внизу толпу. Она была с двух сторон обрамлена густой зеленью длинных аллей. Вдали в небо поднимался обелиск памятника Вашингтону. В самом начале речи Кинг вспомнил Авраама Линкольна. «Сто лет назад, — проговорил он, — великий американец, в символической тени которого мы сегодня стоим, подписал провозглашение эмансипации». Однако сегодня, продолжал он, это равенство все еще не достигнуто. Поэтому теперь мы собрались здесь, чтобы потребовать оплаты долгового обязательства, этого чека на свободу и всеобщее равенство. Мартин Лютер Кинг поднимал и понижал голос, завораживая аудиторию. Его речь была шедевром по подбору слов и по ритму, она оставила незабываемый след в душе собравшихся, слушавших ее тем летним днем в американской столице. Даже в виде печатного текста слова Кинга продолжают по-прежнему волновать. В его речи часто повторялись слова «I have a dream» («У меня есть мечта»), которые он произносил то громко, то приглушенно: «У меня есть мечта, что четверо моих детей будут когда-нибудь жить в стране, где о них будут судить не по цвету кожи, а по характеру. У меня есть мечта сегодня…»

В конце своего обращения Кинг настоятельно попросил всех повсюду в стране «громко заявлять о свободе» и завершил речь словами: «Если мы станем громко заявлять о свободе — если мы будем заявлять о ней в каждой деревне и в каждом поселке, в каждом штате и в каждом большом городе, то мы приблизим день, когда все чала Божьи — чернокожие и белые, евреи и гои, католики и протестанты — смогут протянуть друг другу руку и запеть слова старого негритянского спиричуэла: „Наконец-то, свободны! Наконец-то, свободны! Всемогущий Боже, мы наконец-то свободны!“»

Марш на Вашингтон стал огромным успехом, мирным успехом, стал одним из апогеев правозащитного движения, если не его главной вершиной. Однако президент США Джон Кеннеди, симпатизировавший целям движения, попытался предотвратить марш. Свою позицию он обосновывал тем, что большое собрание перед Капитолием могло бы дать противникам, а также колеблющимся сенаторам аргумент проголосовать против нового закона об уравнивании прав, Civil Rights Act, продемонстрировав тем самым, что на депутатов нельзя оказывать давление. Впрочем, заметив, что инициаторов марша невозможно отговорить от задуманного, Кеннеди публично одобрил марш. Кеннеди, убитый в ноябре 1963 года, так и не успел провести через конгресс закон об уравнивании прав. Это удалось сделать лишь в 1964 году после жестокой борьбы и долгих дебатов его преемнику Линдону Джонсону, и принятие этого закона имело далеко идущие последствия.

После речи Мартина Лютера Кинга организаторы были приняты президентом Кеннеди в Белом доме. Собирались поговорить о стоящем на повестке дня Civil Rights Act. Приветствуя Кинга, Кеннеди улыбнулся и сказал: «I have a dream». Мероприятие произвело на Кеннеди сильное впечатление, однако он снова обратил внимание на то, что общее дело подверглось бы большому риску, если б он активно поддерживал требования правозащитного движения.

Марш натолкнулся на неприятие не только у консервативно настроенных белых. Радикальные вожди чернокожих бросили Мартину Лютеру Кингу упрек в том, что он сглаживает расовый конфликт и изображает лишь «версию среднего класса» настоящего Black Movement (Черного движения). Малколм Икс назвал демонстрацию «вашингтонским фарсом». Тем не менее марш на Вашингтон оказал большее влияние на формирование политической воли и общественное мнение, чем все прежние демонстрации правозащитников. Марш стал образцом для других крупных движений в защиту эмансипации и свободы, которые в шестидесятые годы приобретали возрастающее влияние на развитие общества, причем не только на Западе.

Шестидесятые годы были тем десятилетием, когда, несмотря на теневые стороны холодной войны и на эскалацию войны во Вьетнаме, борьба за идеал свободы достигла своего пика: антивоенное движение, студенческое движение, феминистское движение, начало движения в защиту окружающей среды. В 1964 году Мартин Лютер Кинг получил Нобелевскую премию мира. В 1968 году в маленьком американском местечке Вудсток сошлись сотни тысяч людей и сутками длящимся рок-концертом под открытым небом отпраздновали идею свободы и мира во всем мире. Но этот год означал также и начинающийся конец мечты. Третьего апреля 1968 года Мартин Лютер Кинг, который все снова и снова получал угрозы и уже несколько раз избежал покушения, сказал в своем обращении, что он, как и любой другой человек, охотно прожил бы долгую жизнь. Однако заботиться об этом не станет. Господь привел его на вершину горы и указал землю обетованную. На следующий день его застрелили.

По подозрению в убийстве задержали белого беглого арестанта Джеймса Эрла Рея, и он признал себя виновным. Его приговорили к девяносто девяти годам тюремного заключения. Позже Рей отказался от своих показаний, но умер через год после того, как в 1997 году процесс был начат заново. В конце 1999 года суд пришел к заключению, что, скорее всего, Кинг пал жертвой не отдельного преступника, а целого заговора.

Под шум прессы, поднятый по всему миру еще до полета на Луну, не прекращались дебаты о том, какие подходящие слова мог бы произнести Нил Армстронг, командир космического корабля «Аполлон-11», ступив на лунную поверхность. Армстронг, молчаливый и здравомыслящий человек, должен был стать первым человеком, коснувшимся внеземной почвы. Но даже непосредственно перед полетом он сдержанно отреагировал на вопросы о первых словах, оставив их без ответа. В телевизионном интервью перед самым стартом Армстронг ответил, что он еще «не уделял этой теме должного внимания».

Во время всего полета «Аполлона-11» к Луне он ломал голову над тем, какие же слова нужно ему сказать. Наконец Армстронг остановился на фразе: «That's one small step for a man, one giant leap for mankind» («Это маленький шаг для человека и огромный скачок для человечества»). Покинув двадцать первого июля 1969 года опустившуюся лунную кабину и по узкому, короткому трапу сойдя на поверхность Луны, он схалтурил, как пишет Кристоф Дрессер в репортаже для газеты «Цайт», и сказал: «One small step for man», то есть проглотил артикль «а» перед «man». Историография быстро закрыла глаза на подобную мелочь, не в последнюю очередь потому, что все торопились распространить цитату в ее правильной версии.

За год до того, как в 1962 году Нила Олдена Армстронга выбрали для американской космической программы, президент США Джон Кеннеди, выступая перед конгрессом, провозгласил, что американец ступит на Луну уже в наступившем десятилетии. «Мы делаем все это не потому, что это просто, а потому что трудно», — сказал он своем заявлении. Кеннеди поставил такую цель ввиду больших успехов советской космонавтики. Противостояние в холодной войне, которая понималась также как постоянное сравнение могущества двух политических систем, было в самом разгаре. Советский Союз с начала пятидесятых годов опережал США в области космических разработок. Первый шок весь Запад пережил в 1957 году, когда Советский Союз запустил во Вселенную первый спутник, тем самым ознаменовав наступление эры космических полетов. Превосходная ракетная техника противника показала Западу возможный потенциал угрозы, в том числе угрозы от ракет с ядерной боеголовкой. Этот факт, а также борьба общественных систем привели через год после полета «Спутника-1» к созданию в США Национального управления по аэронавтике и исследованию космического пространства (НАСА). Однако США продолжали и дальше оставаться в роли догоняющего. Когда же двенадцатого апреля 1961 года советскому космонавту Юрию Гагарину удался первый пилотируемый полет в космос и американцы, казалось, отстали на годы в создании пилотируемого космического корабля, Кеннеди решился поставить представлявшуюся тогда утопичной задачу. Многие считали программу полета к Луне предприятием, обреченным на неудачу. Ракетоносители в те дни были в состоянии вывести за пределы Земли космический корабль с максимальным весом около четырех тонн, а такой корабль мог транспортировать только одного человека. Целевая задача Кеннеди и предоставленные финансовые средства позволили осуществить ряд прорывов. Началась программа «Аполлон».

Армстронг был дипломированным инженером по космическим технологиям и в качестве пилота ВВС принимал участие в Корейской войне. Оставив военную службу, он стал летчиком-испытателем и летал на более чем двухстах летательных аппаратах всевозможных типов: на реактивных истребителях, планерах, ракетных самолетах и вертолетах. Его снова и снова зачисляли в дублирующие команды различных космических полетов. В 1966 году он впервые полетел в космос на «Джемини-8». Во время этого полета ему и его партнеру Дэвиду Скотту удалось произвести первый маневр стыковки в околоземном пространстве. Они состыковали капсулу космического корабля с запущенным ранее тестовым спутником.

В июле 1969 года Армстронга назначили командиром «Аполлона-11». С этой миссией человек должен был не только впервые ступить на Луну, но вообще в первый раз коснуться ногой другого небесного тела. Шестнадцатого июля с мыса Канаверал во Флориде, который в ту пору в память об убитом инициаторе проекта назывался мыс Кеннеди, стартовала ракета «Сатурн-V». Двадцатого июля Армстронг и его напарник Эдвин «Буз» Олдрин успешно посадили отделяемый модуль «Игл» в Море Спокойствия (Mare Tranquilatis), обширную каменистую пустыню, в которой не было и капли воды. Во время сближения с лунной поверхностью появились сбои в работе бортового компьютера, так что при посадке Армстронгу в конце концов пришлось управлять модулем вручную. Рапорт о выполнении посадочной операции известен и по сей день: «The eagle has landed» («Орел совершил посадку»).

Спустя шесть часов Армстронг и Олдрин открыли люк лунной кабины. Армстронг вышел на трап. Он выждал там еще пятнадцать минут. Только потом началась телевизионная передача, которую смотрел почти миллиард человек. Наконец Армстронг левой ногой первый раз ступил на Луну и произнес знаменитые слова. Потом он описал лунную почву. Она была похожа на порошок и как угольная пыль липла к подошвам. Армстронг погружался в нее на несколько сантиметров и оставлял ясно узнаваемые следы ног. Приблизительно через двадцать минут за ним последовал Олдрин. Оба астронавта водрузили американский флаг и два с половиной часа исследовали поверхность Луны. Вследствие незначительной силы притяжения спутника Земли они со всем своим снаряжением — комбинезоном, шлемом и кислородным устройством, — общий вес которого на Земле составлял 180 килограмм, на Луне весили только тридцать. Время от времени они, как кенгуру, прыгали по лунной поверхности. Кроме того, Армстронг и Олдрин провели несколько простых экспериментов, собрали образцы грунта и потом снова забрались в посадочную кабину. Там они провели ночь.

Почти через двадцать три часа после посадки они запустили двигатель посадочного модуля «Игл» и полетели обратно к узлу командной капсулы и элемента жизнеобеспечения, в котором между тем Майкл Коллинз непрерывно кружил вокруг Луны. Армстронг и Олдрин пришвартовались, перешли в командную капсулу к Коллинзу и отделили посадочный модуль. Потом три астронавта взяли курс на Землю. Три дня спустя они отделили элемент обеспечения от командной капсулы и уже в командной капсуле вошли в атмосферу Земли. Тормозя парашютами, они приводнились в Тихом океане. В костюмах биологической зашиты они перебрались в надувную лодку, им помогали водолазы. Потом вертолетом их доставили на авианосец «Хорнет». Там их, улыбающихся через окно карантинной кабины — поскольку не было уверенности в том, что они не заразились во время миссии опасными микробами, — приветствовали президент Соединенных Штатов Ричард Никсон и представители ведущих западных телекомпаний.

И в самом деле, первая пилотируемая высадка на Луне и первые шаги человека на чужом небесном теле были значительной вехой в развитии космонавтики. Подлинный масштаб этого события осознают, вероятно, лишь грядущие поколения. Ибо вполне возможно — будем надеяться, лишь через много тысяч лет, — Земля однажды станет больше непригодной для жизни. И если тогда человечество начнет искать новые обитаемые пространства, можно будет сказать, что когда-то, в давно минувшем 1969 году, удалось сделать первый решительный шаг.

Когда двадцать восьмого октября 1969 года Вилли Брандт выступил перед бундестагом со своим правительственным заявлением, Германия уже двадцать лет была расколота холодной войной на два соперничающих государства. Да и в самой Федеративной Республике тоже накопилось достаточно внутренних противоречий. Население ее, правда, становилось все зажиточнее, но спустя почти четверть века после провозглашения республики перед немцами по-прежнему стояли вопросы самоидентификации и прошлого — прежде всего перед молодым поколением.

В своей речи Вилли Брандт отдал должное послевоенным успехам в строительстве новой жизни, подчеркнув, однако, значение порядка для народа на фоне протестов и волнений минувших лет. Он объяснил, что порядок этот зависит от того, насколько сильно люди в обществе воодушевлены общей ответственностью. Резюмировал он свою идею так: «Давайте усовершенствуем нашу демократию. Сделаем открытым наш метод работы и удовлетворим критическую потребность в информации». Усовершенствовать демократию означало также работать над тем, чтобы, по словам Брандта, «каждый гражданин получил возможность участвовать в реформе государства и общества».

В какой момент одна эпоха кончается, а другая начинается — вопрос спорный. Когда в 1969 году Вилли Брандт стал первым федеральным канцлером от социал-демократов, в истории молодой ФРГ, несомненно, начался новый этап. Под энергичным руководством первого канцлера Конрада Аденауэра страна превратилась в состоятельное общество. За Аденауэром в 1963 году последовал короткий и не очень счастливый период правления Людвига Эрхарда, бывшего министра экономики в кабинете Аденауэра, прозванного отцом экономического чуда.

Конец эры, когда Христианско-демократический союз (ХДС) был правящей партией и выдвигал канцлера, обозначился в момент занятия этого поста Куртом Георгом Кизингером. В 1966 году ему пришлось пойти на большую коалицию с СДПГ, второй по величине народной партией. Вилли Брандт, уже дважды выдвигавшийся кандидатом на пост канцлера от Социал-демократической партии Германии (СДПГ), а с 1964 года — председатель своей партии. стал тогда министром иностранных дел и вице-канцлером. Большая коалиция успешно начала с нескольких реформ и провела мероприятия по преодолению экономического спада. Одновременно она приступила к разработке и внедрению чрезвычайного законодательства. Хотелось заменить оккупационные статуты союзных держав-победительниц собственным законодательством, которое позволило бы государству сохранять дееспособность даже в чрезвычайных ситуациях. Благодаря широкому парламентскому большинству коалиция ХДС и СДПГ создавала, казалось, даже лучшие предпосылки для принятия столь щекотливого закона. Но из-за того, что оппозиция в бундестаге — пятьдесят депутатов от Свободно-демократической партии (СвДП) против четырехсот сорока шести депутатов правящего большинства — была слишком мала и поэтому едва ли могла исполнять желаемую контрольную функцию, в населении росло недоверие к слишком могущественному правительству. А так как планируемые чрезвычайные законы предусматривали среди прочего использование бундесвера внутри страны, а также — в случае чрезвычайного положения — отмену тайны переписки, почты и телефонных переговоров, возникли опасения в выхолащивании сути либерального правового государства. Тут же вспомнили «Закон о предоставлении чрезвычайных полномочий правительству», введенный национал-социалистами для взятия власти под свой контроль.

Сформировалась так называемая внепарламентская оппозиция (ВПО). Она состояла из интеллектуалов, профсоюзов, а также студентов и учащихся. Несмотря на массовые марши протеста и крупные митинги ВПО, чрезвычайные законы были приняты в мае 1968 года. Однако они были лишь одной из многих злободневных тем того времени. Конфликтный потенциал таился во внешней политике, в войне во Вьетнаме и в неутихающих дискуссиях по поводу минувшей истории.

Молодое поколение хотело жить по-новому, хотело новых идей. Почвой для протеста студенческих сил в ВПО стали недостатки высшей школы Германии. Прежде всего студенты хотели изменить университетскую политику.

Той осенью достигли апогея дискуссии ВПО с государственной властью, направленные также против массовых публикаций издательства Акселя Шпрингера, прежде всего выходящей ежедневно миллионными тиражами газеты «Бильд». Затем, во время крупных демонстраций против визита персидского шаха Резы Пехлеви, второго июня 1967 года в Берлине демонстрантов разгоняли не только верные шаху так называемые ликующие персы[30], но и полиция. Один из полицейских застрелил студента Бенно Онезорга.

Эта новая ступень беспорядков и реакция газет Акселя Шпрингера, приписывавших студентам наиактивнейшее в них участие, привели к еще большим эксцессам против его издательского дома, когда в ход пошли камни и бутылки с зажигательной смесью. Осенью 1967 года СДС (Социалистический союз немецких студентов) начал кампанию «Экспроприировать Шпрингера!». Когда же одиннадцатого апреля в результате покушения был тяжело ранен студенческий вождь и председатель СДС Руди Дучке, начались столкновения. Дело дошло до жестоких уличных схваток, до сражений, напоминающих гражданскую войну. В ВПО стали раздаваться голоса, считавшие насилие законным средством для достижения политических целей. Первые шаги к позднейшей «подпольной борьбе» именно в те дни были сделаны такими террористическими группами, как Фракция Красной армии (РАФ).

Описанное здесь — лишь небольшая, хотя и важная, часть вопросов, которыми руководствовались люди во второй половине шестидесятых годов. Многие изменения и конфликты странным образом переплетались друг с другом. Людей шокировал образ действий США во Вьетнамской войне, когда по телевизору показывали ужасные кадры страдающего мирного населения. В то же время многие молодые люди и интеллектуалы были очарованы предводителями коммунистических движений: Хо Ши Мином во Вьетнаме, Че Геварой на Кубе. Мао Цзэдуном в Китае. Образцами для подражания объявлялись Ленин и Роза Люксембург. Движение хиппи «Власть цветов» искало альтернативных форм жизни. Постепенно такие наркотики, как марихуана, стали само собой разумеющейся вещью в среде большой части молодежи. Противозачаточная таблетка не только вызвала сексуальную революцию, а имела и далеко идущие последствия для эмансипации женщин. Обсуждались новые пути в воспитании детей, например антиавторитарное воспитание, обходящееся без каких-либо наказаний.

Возможно, призыв Брандта усовершенствовать демократию был несколько патетичен, однако на фоне всех этих событий и изменений он попытался выразить идею того, что о демократии надо заботиться. Вскоре его кабинет министров взялся за многочисленные реформы. Возрастной избирательный ценз был снижен до восемнадцати лет. Принялись за развитие системы профессионального обучения, реформировали школьные структуры и институты, где студенты получили право участвовать в совместных решениях.

Брандт воплощал надежды молодого поколения. Ни одного канцлера, ни до, ни после него, даже официально так часто не называли по имени. Слова «выбрать Вилли» стали лозунгом. Интеллектуалы тоже были очарованы им. Брандт производил впечатление заботливого и порядочного человека. Он излучал доброжелательность, но при этом сохранял достоинство и дистанцию. Однако эти качества Брандта большей частью возникали из противоречивых свойств его характера. Он разрывался от колебаний между пророческой энергией и меланхолией вплоть до депрессии. Иначе, чем Джон Кеннеди, чьим немецким панданом его часто считали, Брандт носил в своем сердце печаль, которую иногда ставят немцам в упрек.

Его настоящее имя было Герберт Эрнст Карл Фрам. Вилли родился в Любеке и никогда не видел своего отца. В начале тридцатых годов, уехав в Норвегию, он взял там себе имя Вилли Брандт. После Второй мировой войны он стал в Западном Берлине близким сотрудником Эрнста Рейтера, бургомистра города. В 1957 году сам занял этот пост, а в 1961-м заслужил большую симпатию населения стойким и продуманным поведением во время кризиса, вызванного постройкой Берлинской стены.

В качестве федерального канцлера Вилли Брандт искал также согласия с государствами Восточного блока. В декабре 1970 года фотография его спонтанного коленопреклонения перед памятником жертвам Варшавского гетто обошла весь мир, это был важный жест примирения. На следующий год за политику ослабления напряженности он получил Нобелевскую премию мира. С Брандтом в историю вошла другая Германия.

В 1974 году он неожиданно подал в отставку. ГДР сумела внедрить в непосредственное окружение Брандта шпиона в лице его личного референта Гюнтера Гийома. И по сей день остается загадкой, насколько эта афера стала для Вилли Брандта желанным предлогом отказаться от надоевшей должности.

Что же касается известного призыва усовершенствовать демократию, то Вилли Брандт позднее сам остроумно заметил: «Демократия не должна заходить так далеко, чтобы в семье голосованием решался вопрос, кому быть отцом».

«Такт сто четырнадцать ударов в минуту, — объяснял в своем интервью руководитель оркестра Курт Эдельхаген, — это число, при котором человек движется живее всего. Это связано с его размерами и силой земного притяжения». Поэтому Эдельхаген выбрал этот ритм для музыкального сопровождения выхода спортсменов на стадион во время торжественного открытия Олимпийских игр в Мюнхене в 1972 году. При сияющем свете солнца улыбающиеся и приветливо машущие атлеты под беззаботные звуки большого джазового оркестра заполняли арену стадиона. Игры начались так, как и запланировали организаторы. «Веселые игры» — как назвал их Вилли Дауме, глава немецких олимпийцев и президент Организационного комитета — должны были показать миру радостную, открытую и гостеприимную Германию. Один лишь стадион своей смело распростертой шатровой крышей вызвал сенсацию. Он не производил монументального впечатления, а гармонично вписывался в просторный парковый ландшафт Олимпийской деревни. Картина этой Олимпиады разительно отличалась от предыдущей, проводившейся на немецкой земле в 1936 году и больше походившей на пропагандистский спектакль.

От Мюнхена 1972 года с первого же момента веяло легкостью. Ход игр поддерживал это настроение. Но потом, на одиннадцатый день соревнований, ранним утром пятого сентября все резко изменилось. Трое почтовых служащих, проверявших телефонные линии, заметили, как несколько мужчин в тренировочных костюмах перебрались через забор Олимпийской деревни. Они приняли их за поздно возвращающихся домой атлетов. Однако предполагаемые атлеты оказались палестинскими террористами. В спортивных сумках они несли гранаты и автоматы. Через несколько минут террористы проникли в расположение израильской команды. Одного израильского атлета, пытавшегося убежать, они застрелили. Другие были взяты в заложники. Для полицейских чиновников, прибывших несколькими минутами позже, террористы вывесили с балкона бумагу со своими требованиями. Боевая бригада палестинской организации сопротивления «Черный сентябрь» добивалась освобождения из тюрем Израиля двухсот тридцати четырех палестинцев, а также немецких террористов Андреаса Баадера и Ульрики Майнхоф и обеспечения для себя и заложников свободного выезда в одну из арабских столиц.

Машины «скорой помощи» забрали убитого атлета. Второго израильтянина, который был ранен, террористы оставили истекать кровью в комнате. Тем временем начались первые переговоры. Представителем людей, захвативших заложников — он назвался Исса, был человек в белой шляпе и в темных очках на выкрашенном черной краской лице. Он отказался от предложения нескольких ответственных лиц заменить собою израильских заложников. Выставленный террористами ультиматум был продлен с девяти до двенадцати часов, а потом до семнадцати. Что же было с играми? Лишь во второй половине дня, уже ближе к пяти часам, президент МОК американец Эвери Брендедж объявил, что игры приостановлены. Начали заседать кризисные штабы.

Израиль категорически отказался выполнять требование террористов. Когда об этом сообщили террористам, договорились о том, что они с заложниками вылетят из страны. Сразу после десяти вечера в подземном гараже под Олимпийской деревней террористы сели в автобус, который на выходе из гаража поджидали два вертолета. Целью вертолетов был военный аэродром Фюрстенфельдбрук. Там террористы с заложниками должны были подняться на борт самолета и покинуть страну. Между тем снайперы заняли позиции на аэродроме. Но вышло все не так, как задумывали.

В предоставленном террористам пассажирском самолете засели сотрудники сил безопасности, которые должны были обезвредить преступников еще до старта. Однако вследствие несогласованных действий сотрудники покинули машину и побежали по взлетно-посадочной полосе еще до прибытия вертолетов с заложниками. Когда оба вертолета с террористами и заложниками приземлились примерно в ста метрах от самолета, несколько террористов пошли по взлетно-посадочной полосе к самолету. Они проверили машину, и, когда снова направлялись обратно к вертолетам, в которых под охраной других террористов по-прежнему находились заложники, засевшие вокруг сотрудники сил безопасности открыли огонь. Два террориста были убиты, другие, активно отстреливаясь, смогли добежать под защиту вертолетов.

Сразу после половины двенадцатого ночи немецкое телевидение сообщило, что заложники освобождены и почти все террористы убиты. На самом же деле драма продолжалась. Как и прежде звучали выстрелы. Вскоре после полуночи один из преступников наконец выпрыгнул из вертолета и попытался скрыться. Но прежде он бросил в вертолет снятую с предохранителя ручную гранату. Вертолет взорвался. Находившиеся в нем заложники сразу погибли. Снайпер сразил убегающего террориста. Второй террорист застрелил скованных наручниками заложников в другом вертолете. Только в половине второго ночи прозвучал последний выстрел. Итог: пять террористов были мертвы, троих арестовали. Девять других заложников — кроме двух убитых в Олимпийской деревне — погибли. Один полицейский также погиб от пуль террористов, еще один, равно как и один из пилотов вертолета, получил тяжелое ранение. Насколько все было плохо спланировано, ясно хотя бы из того, что автомобилистов по радио предупреждали о том, что они могут столкнуться с убегающими террористами.

Уже назначенная Эвери Брендеджем на шестое сентября траурная церемония — в момент принятия этого решения оплакивать предстояло двоих покойников — проводилась на том же стадионе и стала актом отчаяния и бессилия. Произошло непостижимое. Олимпийские игры, возникнув из духа мирной встречи народов и уже для античных греков служившие поводом приостанавливать на этот период вооруженные конфликты, опять попали в жернова мировой политики, на сей раз причиной был ближневосточный конфликт.

Причиной противостояния, длящегося с конца Второй мировой войны, стало создание государства Израиль в 1948 году. До этого евреи две тысячи лет жили в рассеянии (диаспоре) после того, как в семидесятом году после Рождества Христова Иерусалим был разрушен римскими войсками при императоре Тите, а в сто тридцать пятом году римским императором Адрианом был подавлен еврейский мятеж.

В конце XIX века возникло сионистское движение как реакция на возрастающий в европейских государствах национализм и связанное с ним усиленное обособление евреев. Под предводительством Теодора Герцля (1860–1904) это движение начало требовать создания государства для евреев всего мира При помощи Великобритании, которая в Декларации Бальфура от 1917 года поддержала создание еврейской государства в Палестине, приток евреев в эту область после Первой мировой войны сильно увеличился. Преследование и изгнание евреев национал-социалистами сделали вопрос о еврейском государстве еще более актуальным. Наконец после Холокоста, унесшего жизни миллионов евреев, план ООН по разделу Палестины от двадцать девятого ноября 1947 года фактически создал государство Израиль. Однако если евреи со всего света обретали родину, многие палестинцы ее теряли. И они не приняли план ООН.

Создание государства Израиль на земле Палестины, являющейся священной для трех мировых религий — христианства, иудаизма и ислама, — привело в последующие десятилетия к нескольким войнам Израиля с соседними арабскими государствами. Через день после провозглашения государства Израиль, пятнадцатого мая 1948 года, началась Первая арабо-израильская война, продолжавшаяся до 1949 года. Египет, Иордания, Ирак, Ливан и Сирия совместными операциями своих армий попытались уничтожить молодое государство на корню. Однако израильтяне выстояли. В 1956 году на фоне Суэцкого кризиса последовала Вторая арабо-израильская война, а в 1967 году вспыхнула Шестидневная, или Третья арабо-израильская, война.

Борьба палестинцев за свои права в основном осуществлялась через ООП, Организацию освобождения Палестины, главную структуру палестинских освободительных движений. С середины шестидесятых годов ООП постепенно переходила к террористическим методам борьбы (вооруженные нападения, угон самолетов), чтобы привлечь внимание мировой общественности к своим проблемам. При Ясире Арафате (1929–2004), учредителе и руководителе ФАТХ, который с 1969 года занял должность председателя ООП, ее деятельность еще больше радикализировалась. Террористическая группа «Черный сентябрь», устроившая акцию в Мюнхене, была предположительно тесно связана с ФАТХ.

Как организаторы Олимпийских игр должны были реагировать на эти трагические события? Можно ли было продолжать игры? И стало ли теперь их продолжение необходимостью? Эвери Брендедж вот уже двадцать лет был президентом олимпийского движения. Десятиборцем он принимал участие в Олимпийских играх 1912 года, потом нажил многомиллионное состояние строительным бизнесом. Его работа спортивным функционером — с 1929 года Брендедж президент американского Олимпийского комитета, с 1936 — вице-президент МОК, а с 1952 президент МОК — оценивается неоднозначно. Брендедж отказался бойкотировать Олимпийские игры 1936 года, позднее он твердо выступал против любого смягчения принципа участия в играх только любителей. Его решение по поводу происшествия в Мюнхене стало предметом широких дискуссий. На вопрос, нужно ли прервать игры, он ответил в своем коротком обращении на траурной церемонии. Обращаясь к застывшим в молчании людям на трибунах стадиона, он воскликнул: «The games must go on!» («Игры должны продолжаться!»). Это решение было и остается спорным. Однако оно отвечает духу Олимпийских игр. Политика уже неоднократно вмешивалась в олимпийские дела. Проведение Олимпийских игр дважды прерывалось мировыми войнами. Перед Мюнхенской олимпиадой, например, велась жесткая борьба за статус обеих немецких команд. Бойкот со стороны многочисленных африканских государств был предотвращен лишь тем, что в последнюю секунду из МОК исключили Родезию, сегодняшнее Зимбабве. Эту страну, еще подчинявшуюся тогда белому меньшинству, критиковали за расовую политику. Теперь не захотели отступать, поскольку удар был нанесен непосредственно по самим Олимпийским играм. Реагировать на насилие отказом от собственной идеи означало бы капитуляцию. Игры шли своим чередом. Однако настроение было уже не то, что прежде. Это, конечно, понимали и деятели, настоявшие на их продолжении. Вилли Дауме чистосердечно заявил: «Они вырвали у нас душу».

Однако тот факт, что игры продолжились, говорит о стойкости олимпийской идеи.

Когда пятого октября 1989 года Михаил Горбачев приземлился в берлинском аэропорту, чтобы принять участие в торжествах по случаю сорокалетия ГДР, разногласия между ним, генеральным секретарем КПСС, и его визави в ГДР, Эрихом Хонеккером, зашли далеко. В то время как Горбачев с момента своего вступления в должность четыре года назад пытался далеко идущими реформами предотвратить экономический крах СССР, Эрих Хонеккер, вопреки столь же серьезным проблемам в ГДР, неуклонно придерживался привычного курса.

Насколько Горбачев воплощал абсолютно новый тип политика в странах Варшавского договора, настолько Эрих Хонеккер являл собой показательный пример постаревшего поколения коммунистических руководителей, построивших именно те государства, которые оказались теперь на краю пропасти.

Горбачев пришел к власти в 1985 году, после того как за два года два пожилых человека, Юрий Андропов и Константин Черненко, были по очереди избраны партийными лидерами в Кремле и так же по очереди умерли. Вступив в должность, Горбачев скоро понял, что Советскому Союзу грозит экономический кризис. Причины этого заключались в неповоротливой хозяйственной системе, в отсутствии реформ. И сверх того постоянная гонка вооружений ложилась на экономику тяжким бременем. Тем более что действующий президент США Рональд Рейган настолько радикально форсировал создание нового оружия, что Восточный блок не смог более участвовать в гонке. Суровые меры казались неизбежными. Горбачев, который еще до своего избрания генеральным секретарем предпринял несколько поездок на Запад в качестве члена Политбюро, хотел сохранить коммунистическую систему, но при этом основывал свою стратегию на двух опорах: на гласности и перестройке. Этот процесс он запустил в ход в феврале 1986 года на XXVII съезде КПСС. В 1988 году он объявил о прекращении действия так называемой «доктрины Брежнева», позволявшей государствам Варшавского договора обладать лишь ограниченным суверенитетом.

Впредь каждое государство могло само выбирать собственный суверенный путь развития. Намекая на песню Фрэнка Синатры «Му Way», Горбачев в шутку назвал эту новую доктрину «доктриной Синатры» и выразил надежду, что Восточный блок использует «различные пути к социализму». Название «доктрина Синатры» Горбачеву подсказал его консультант и пресс-секретарь Министерства иностранных дел Геннадий Герасимов, сыгравший не последнюю роль и в судьбе самой известной цитаты, приписываемой Горбачеву.

В то время как новый подход Горбачева привел к тому, что с 1989 года повсюду в Восточной Европе начался перелом и проходившие преимущественно мирно революции постепенно демонтировали старые коммунистические режимы, Восточный Берлин, казалось, не замечал примет времени и был словно парализован. В мае и июне 1989 года ситуация достигла апогея. Венгрия начала разбирать пограничные сооружения на австро-венгерской границе, поляки в лице Тадеуша Мазовецкого выбрали первого некоммунистического премьер-министра Восточного блока.

Даже в Китае призыв населения к реформам коммунистического государства зазвучал громче. Но здешний режим проявил твердость. Во время бойни на площади Небесного Спокойствия в Пекине китайское руководство в июне 1989 года расстреляло и передавило танками тысячи демонстрантов. Для многих людей в Восточной Европе это стало доказательством того, что коммунистическую систему нельзя реформировать мирным путем. Требования полной ликвидации коммунизма становились все популярнее.

Когда в октябре ГДР собралась праздновать свое сорокалетие, тысячи граждан ГДР либо находились в бегах в Венгрии и Чехословакии, либо — тоже тысячами — оккупировали немецкие посольства в этих странах, чтобы уехать в ФРГ. Министр иностранных дел ФРГ Ханс Дитрих Геншер добился того, чтобы беглецы смогли добраться до Федеративной Республики специально посланными для этого поездами. Когда составы проходили по территории ГДР, люди пытались запрыгнуть на движущиеся поезда, и этому можно было воспрепятствовать только с помощью полиции. Голосование народа ногами принимало все более драматичные формы. Хонеккер и его товарищи не могли не видеть происходившего, но пытались и дальше все игнорировать. Действовали нехотя. Более того, Хонеккер пытался остроумно пророчествовать: «Движению социализма вперед ни бык, ни осел не преградят ход». Когда же десятого и одиннадцатого сентября Венгрия целиком открыла свои западные границы, все препоны, казалось, были сломлены, и граждане ГДР грозили толпами повернуться спиной к родине. В этой атмосфере в Восточный Берлин с визитом прибыл глава правительства той страны, которая еще несколько лет назад авторитарно задавала доктринерский тон в Восточном блоке.

По сути дела, Горбачев с самого начала пребывания на своем посту был источником плохих новостей для всех властителей коммунистических государств, говоря им: уже нельзя жить так, как жили раньше. Однако таких людей всегда принимают прохладно. Особенно если они призывают к масштабным изменениям внутренней политики и форм хозяйствования. Когда Хонеккер встретил Горбачева в берлинском аэропорту Шёнефельд у трапа самолета, настроение было не самое радостное, братскими поцелуями лидеры обменялись лишь для публики. Дорога в город стала триумфом для Горбачева и катастрофой для Хонеккера. Крики «Горби, Горби!» раздавались повсюду.

Потом во время визита «большого брата» дела упрямого Хонеккера еще более ухудшились. Когда седьмого октября во Дворце Республики начался большой праздник по случаю сорокалетия ГДР, снаружи стоял народ и кричал не только «Горби! Горби!», но и «Горби, помоги нам!» и «Мы хотим на волю!». Но Горбачев, вопреки охлаждению отношений между ним и Хонеккером, прилюдно вел себя необычайно сдержанно. Никаких символических жестов, никакого отклика, ничего подобного наружу не проникало. Но вдруг во всех средствах массовой информации появилась фраза, перевернувшая историю: «Кто опаздывает, того жизнь наказывает». Наконец-то родился слоган, простая мудрость, которая позволила увидеть в Горбачеве реформатора и предостерегающего пророка. Именно этого и ждали от его визита. Надеялись, Горбачев использует его, чтобы ясно дать понять здешним властям, что решительным реформам сейчас нет никакой альтернативы, что тупое старческое упорство приведет к фиаско. И надежда оправдалась. Но когда же Горбачев произнес эти слова?

Через пятнадцать лет после тех памятных событий Улла Плог в одной исключительно дотошной статье в газете «Франкфуртер альгемайне» от третьего октября 2004 года выяснила удивительный факт: ни видеозаписи, ни магнитофонного подтверждения этой фразы обнаружить не удается. Но в конце концов след все-таки был найден. Шестого октября при возложении венка у «Нойе вахе» на Унтер-ден-Линден, за день до праздника во Дворце Республики, Горбачев подошел к поджидающим журналистам и поговорил с ними — нечто неслыханное для отношений главы советского правительства с прессой. В фонограмме фильма слышна фраза Горбачева, которую переводчик перевел как: «Я полагаю, опасности ждут только тех, кто не реагирует на жизнь».

Кусочек этой пленки с фильмом угодил в кучу прочей документации. Когда-то его вмонтировали в видеоматериал о прибытии Горбачева в аэропорт Шёнефельд. Сопроводительный комментарий позволяет думать, что реформатор бросил жителям закосневшей страны фразу: «Кто опаздывает, того жизнь наказывает» — едва ли не в качестве приветствия. Не говоря уже о том, что «опасности ждут только тех, кто не реагирует на жизнь» звучит куда как менее элегантно.

Знаменитую фразу растиражировали по всему миру. Вскоре даже стало казаться, будто Горбачев во время своего пребывания в Восточном Берлине повсюду без конца ее повторял, однако документа, подтверждающего, что он когда-нибудь говорил это, так и не находилось.

Разрешение загадки, пожалуй, скрывается в находчивости «спин-доктора». Так называют тех политических технологов, которые придают информации нужный поворот (spin) — в сторону, выгодную тому или иному политику. В данном случае речь идет об уже упоминавшемся Геннадии Герасимове. Через несколько часов после протекавшего в ледяной атмосфере выступления Горбачева перед Политбюро СЕПГ Герасимов дал пресс-конференцию. Там фраза «Кто опаздывает, того жизнь наказывает» была произнесена впервые, и прозвучала она из уст Герасимова. Улла Плог пишет: «„Я полагаю, вы хотите услышать от меня дословный текст“, — сказал представитель советского МИДа, согласно „Чикаго трибьюн“, и начал цитировать слова Горбачева о его встрече с Хонеккером». Он сказал: «Those who are late will be punished by life itself»[31].

Позднее, отвечая на вопрос, как в действительности обстоят дела с цитатой, которая сыграла в Германии столь важную роль, Горбачев сказал: «До конца ее додумал Герасимов».

Если подумать о том, какие изменения претерпела самая известная цитата Горбачева, то предания минувших времен начинаешь рассматривать еще критичнее.

После падения Берлинской стены девятого ноября 1989 года политическая жизнь в ГДР заметно активизировалась. Сотни тысяч граждан вышли на улицы с требованием другого, демократического государства. Социалистическая единая партия Германии (СЕПГ) больше не могла рассчитывать на помощь Советского Союза, глава правительства которого, Михаил Горбачев, объяснил, что каждое государство должно идти собственным путем. Верхушка руководства ГДР оказалась в такой растерянности, что свергла своего упрямого председателя Эриха Хонеккера и назначила на этот пост Эгона Кренца. Однако падение государства уже было неизбежно. Улицы начали требовать не только большей демократии, но и объединения Германии. На лейпцигской демонстрации в понедельник двадцатого ноября 1989 года призывы к объединению уже звучали во всеуслышание. Лозунг последних недель «Мы — народ!» превратился в «Мы один народ!» и вскоре начали скандировать: «Германия — единое отечество».

Другое государство, ФРГ, в те дни тоже подхватил водоворот событий. И властному федеральному канцлеру Гельмуту Колю после семи лет правления своего кабинета, составленного из ХДС и СвДП, пришлось выводить страну из кризиса. В 1982 году Коль в качестве главы оппозиции с помощью конструктивного вотума недоверия — поддержанный Свободно-демократической партией, незадолго до этого вышедшей из правящей коалиции с СДПГ, — сверг правительство Гельмута Шмидта и провозгласил «начало новой духовно-нравственной эры». Однако реформаторская воля, которая была характерна для начала его канцлерства, вскоре испарилась. Правительственная команда Коля оказалась не на высоте положения. Хотя Коль был мастером не только захвата, но и удержания власти, он, что касается его политических проектов, остался в начале 1989 года не у дел. Великие вызовы требовали решений. Как должно выглядеть будущее Федеративной Республики, которая благодаря титанической работе и рыночной экономике поднялась из руин до обеспеченности и благосостояния? Как удержать государство всеобщего благоденствия на достигнутом уровне жизни, финансировать который уже невозможно? Как Коль собирался реагировать на вызовы времени? Был ли у него ответ?

События в ГДР, казалось, снова воскресили молодого Гельмута Коля послевоенной поры. Осуществление старых идеалов — объединенная Германия в объединенной Европе, — которые в политической реальности последних десятилетий казались утопическими мечтами, теперь постепенно становилось возможным. Коль еще молодежным активистом участвовал в устранении барьеров на границе между Германией и Францией ради объединения Европы. Он всегда был приверженцем этой мечты, которая долгие годы казалась возможной лишь в Западной Европе — как «частичное решение», но теперь предстала реальным шансом для всей Европы. Сначала Коль еще сдерживался, зондировал почву, пытался разузнать настроения союзников и государств Восточного блока. Он взвешивал риск и опасность. Глава советского правительства Михаил Горбачев, похоже, не хотел мешать объединению. Не прошло и трех недель после падения Берлинской стены, когда Коль взял инициативу в свои руки.

Двадцать восьмого ноября он представил в бундестаге программу из десяти пунктов, целью которой было объединение двух немецких государств и в конфедеративной основе. Тем самым Коль сделался выразителем воли тех людей, которые требовали объединения Германии. Однако общественное мнение еще не было однозначно настроено в пользу воссоединения. Хотя во время демонстрации в понедельник одиннадцатого декабря призывы к объединению Германии преобладали, но можно было увидеть и такие транспаранты: «Нет распродаже ГДР», «Не дадим поГДРести себя». Однако в течение следующих недель тех, кто ратовал за дальнейшую государственную самостоятельность ГДР и предостерегал от экономической распродажи, становилось все меньше. Мнения в самой Федеративной Республике, прежде всего в СДПГ, долгое время оставались разделенными. Если Оскар Лафонтен ставил во главу угла финансовое бремя и социальный риск, предостерегая от поспешного объединения, почетный председатель партии Вилли Брандт поддержал линию Коля.

Девятнадцатого декабря 1989 года Коль и новый премьер-министр ГДР Ханс Модров встретились в Дрездене. У руин дрезденской Фрауенкирхе Коля приветствовали толпы народа, собравшиеся на массовый митинг. Взволнованный, но именно поэтому осторожный, Коль назвал объединение Германии целью своей политики — «если это позволит исторический момент». Народ ликовал.

Коль был уверен, что ФРГ с ее экономическим потенциалом в сочетании с конструктивной волей граждан ГДР сможет привести страну к скорому экономическому процветанию. Двадцать пятого февраля 1990 года на встрече с американским президентом Джорджем Бушем-старшим Коль высказал убеждение, что территория ГДР вернется к благосостоянию «в течение трех — пяти лет».

Перед первыми свободными выборами в парламент ГДР в марте 1990 года демонстрации в стране все больше превращались в платформы предвыборной борьбы. Гельмут Коль активно встал на сторону родственной ХДС партии в ГДР. К вящему удивлению многих, она победила СДПГ. Кабинет министров, возглавленный новым премьер-министром ГДР Лотаром де Мезьером, быстро поставил себе главной целью объединение. В мае ФРГ и ГДР заключили валютный, экономический и социальный союз. В заявлении Коля по случаю подписания договора говорилось: «Я призываю своих земляков в ГДР: внедрение социальной рыночной экономики дает им все шансы, более того, я со всей ответственностью заверяю, что Мекленбург — Передняя Померания и Саксония-Анхальт, Бранденбург, Саксония и Тюрингия скоро опять станут цветущими ландшафтами, экономически цветущими ландшафтами, где каждому будет приятно жить и работать».

С тех пор Коль часто использовал метафору «цветущих ландшафтов». Он повторял ее, чуть ли не как заклинание. Веря в это и пытаясь себя ободрить, он вставлял эти слова в свои публичные выступления. Двадцать первого июня 1990 года во время дебатов в бундестаге по поводу государственного договора, он воскликнул: «Только государственный договор дает шанс, что Мекленбург — Передняя Померания, Саксония-Анхальт, Тюрингия, Бранденбург и Саксония скоро снова превратятся в цветущие ландшафты». Когда первого июля 1990 года валютный, экономический и социальный союз вступал в силу, он в телевизионном обращении произнес: «Немцам в ГДР я могу сказать то же, что подчеркнул премьер-министр де Мезьер: хуже не станет никому, зато многим лучше. Только валютный, экономический и социальный союз предоставляет шанс, даже гарантирует, что условия жизни улучшатся быстро и радикально. Общими усилиями нам удастся снова превратить Мекленбург — Переднюю Померанию и Саксонию-Анхальт, Бранденбург, Саксонию и Тюрингию в цветущие ландшафты, где будет приятно жить и работать».

«Хуже не станет никому, зато многим лучше». Эти слова, как и «цветущие ландшафты», не раз еще потом аукнутся ему. Одно дело давать невыполнимое обещание — проигравшие будут всегда, другое — рисовать картину, реализацию которой потом все проверят.

Третьего октября 1990 года Германия была воссоединена. Второго декабря Коль выиграл первые с 1932 года свободные общегерманские выборы. Однако теперь дала о себе знать суровая экономическая реальность. ГДР была истощенней, чем предполагали самые отчаянные пессимисты. Шоссейных и рельсовых дорог было недостаточно, или они пришли в негодность, жилье почти на три четверти было построено в первые годы существования ГДР, производительность составляла одну треть от производительности на Западе, в наличии не было ни капитала, ни достойных упоминания индустриальных ценностей. В течение самого короткого времени промышленные предприятия, а также все имущество, все землевладения, всю недвижимость надо было приватизировать. Делались ошибки, и нередко весьма грубые. К тому же применение государственных схем ФРГ к бывшей ГДР происходило слишком быстро и слишком неразборчиво. За первые тринадцать лет в бывшую ГДР была вложена гигантская сумма в 1250 миллиардов евро.

Понятие «цветущие ландшафты» весьма растяжимо. Защитники Коля указывали на многочисленные местности и города, ставшие примером экономического подъема: Дрезден, Лейпциг, Эрфурт, Йену. Однако в 2004 году условия жизни на территории бывшей ГДР находились еще далеко от того, чтобы достичь уровня старых федеральных земель. Уровень безработицы там был вдвое выше. Впрочем, если сравнивать средний доход граждан новых федеральных земель с доходами граждан в других странах бывшего соцлагеря, то они, безусловно, на первом месте. Впрочем, в этом мало утешительного, поскольку как граждане ФРГ жители восточных земель, разумеется, сравнивают себя со своими согражданами на Западе, а не с эстонцами, поляками, венграми или русскими.

«Ничто на свете не обладает такой силой, как идея, время которой пришло». Это известное изречение Виктора Гюго вполне можно отнести и к тем дням. Немцы захотели объединиться. Правда, тогда было время если не эйфории, то перелома, а не время пессимистов и скептиков — не говоря уже о том, что миллионы граждан ГДР грозили эмигрировать в ФРГ, но надежда на одинаковую валюту и выравнивание экономических и социальных отношений не могла оправдаться быстро. Именно Гельмут Коль, которого слишком часто упрекали в нерешительности и отсутствии фантазии, ухватил и постиг многослойную силу идеи объединения. «Если бы» да «кабы» в истории всегда остается праздной игрой воображения. Так ли действовал бы другой канцлер? Некоторые думают, да. Однако если бросить взгляд на очень осмотрительную и малоконструктивную позицию, которую занял в 1990 году кандидат на пост канцлера Оскар Лафонтен, можно увидеть возможные альтернативы. Какие последствия имела бы свободная конфедерация, в том числе и для безопасности Европы? Существовала ли, кроме того, возможность воссоединения только в течение короткого срока? Как повел бы себя Советский Союз после неудавшегося путча в августе 1991 года, через несколько недель после которого Горбачев ушел в отставку? Вел ли бы другой канцлер переговоры с державами-победительницами во Второй мировой войне так же целеустремленно и напористо? Ведь Федеративная Республика — вопреки фактическому суверенитету — по-прежнему подпадала под действие так называемого контрольного права союзников, которое после Второй мировой войны предоставляло определенные права США, Великобритании и Франции. Согласно этому праву союзники могли проводить определенные военные акции без согласия федерального правительства — в том числе и в Западном Берлине. Лишь договор «два плюс четыре» от двенадцатого сентября 1990 года предоставлял будущей объединенной Германии полный суверенитет.

Коль оказался на своем месте и не упустил шанс. Его успех — результат его способности таким образом обходиться с многосторонними и часто противоречивыми интересами союзников, а также других европейских правительств, что объединения Германии он в конечном счете достиг исключительно личной дипломатией, апелляцией к идее европейского единства и упорством.

Было ли понятие «цветущие ландшафты» выбрано неудачно? Безусловно, наивно было верить, что трех — пяти лет хватит, чтобы поставить на ноги истощенную страну. Однако в его оправдание следует заметить, что тогда почти никто не знал масштабов разрухи в ГДР. Лгал ли Коль или ввел в оборот понятие «цветущие ландшафты» из тактических соображений, но понятие это принесло свою пользу. Оно помогло удержать людей от массового переселения в Федеративную Республику, что, вероятно, повлекло бы за собой опустошительные общественные и экономические последствия. В худшем случае дело дошло бы до политических беспорядков, чего доброго, активировались бы союзники, и объединение не состоялось. Поэтому пророчество «цветущих ландшафтов» одновременно успокаивало, заряжало на борьбу и обещало перемены к лучшему. Приятное побочное действие: Коль превратился в подателя хороших новостей, что в состязании с Оскаром Лафонтеном за пост канцлера в 1990 году, безусловно, сделало его более привлекательным кандидатом.

Как и все люди, попадающие во власть внезапных и драматических переломов, Коль не мог предвидеть всех последствий своих решений в момент их принятия. В те исторические дни Коль из аморфного немецкого канцлера превратился в «канцлера объединения» и внезапно встал в один ряд с Конрадом Аденауэром и Вилли Брандтом. А с тем обстоятельством, что ему припоминают невыполненное обещание «цветущих ландшафтов», он вынужден смириться. К сожалению, после грандиозных достижений, которые привели к объединению Германии, Колю опять перестало хватать фантазии. Хотя выполненная им задача была выдающейся, однако концентрация на восстановлении Востока привела к дальнейшему пренебрежению необходимыми реформами на Западе и в конечном счете к кризису в объединенной Германии. Когда в 1998 году его не переизбрали, он передал долгие годы откладывавшиеся, но тем не менее крайне необходимые реформы социальной и экономической системы ФРГ своему наследнику, социал-демократу Герхарду Шрёдеру.

После ухода с поста канцлера Коль, историк с ученой степенью, занялся созданием своего образа в истории. Афера с противозаконным финансированием партии, источник которого он упорно не захотел называть, вскоре поставила на этих начинаниях крест. Во время чествований, выпадающих на его долю, и на публичных мероприятиях он предпочитает рассказывать об эпохе объединения.

«Мы знали, что он — сукин сын. Но он был наш сукин сын». Так Джефри Кемп, советник Рейгана по безопасности, красноречиво охарактеризовал иракского диктатора Саддама Хусейна. Вполне в духе прагматичной внешней политики США, которая не только слишком часто нарушает мораль, но и просто ею пренебрегает. Когда летом 1990 года войска Саддама Хусейна вторглись в соседний Кувейт и Хусейн объявил маленькое нефтяное государство новой иракской провинцией, американское правительство окончательно убедилось, что девиз «враг моего врага — мой друг» больше не соответствует истине, а, наоборот, может даже породить серьезные проблемы.

В 1957 году Саддам Хусейн молодым человеком вступил в запрещенную тогда партию Баас. Эта партия представляла социалистически окрашенный, секуляризованный арабский национализм. Саддам сделал партийную карьеру и участвовал в попытках переворота и в политических покушениях. Когда же в 1968 году партия в результате путча захватила власть, Саддам сначала занял пост главы министерства безопасности, затем руководил национализацией нефтяной промышленности, а в 1979 году был назначен болеющим главой государства Ахмедом Хасаном аль-Бакром своим наследником. В сентябре 1980 года Саддам с молчаливого одобрения США атаковал соседнее государство Иран по фронту, шириной в несколько сот километров, и тем самым начал Первую войну в Персидском заливе. Нападение на Иран было на руку многим государствам, прежде всего Соединенным Штатам. Годом раньше, вследствие исламской революции и свержения шаха Реза Пехлеви в январе 1979 года, они не только потеряли союзника в лице Ирана, но и получили нового врага. Ставший у руля власти аятолла Хомейни провозгласил исламское государство и объявил США и Израиль главными врагами Ирана. Четвертого ноября 1979 года приверженцы революции, главным образом студенты, атаковали американское посольство в Тегеране, взяли в заложники шестьдесят шесть граждан США и почти четырнадцать месяцев, до 20 января 1981 года, продержали их под стражей. Попытка тогдашнего президента США Джимми Картера в апреле 1980 года освободить заложников с помощью секретного отряда коммандос закончилась провалом. Фотографии сбитых американских военных самолетов обошли весь мир, и осенью Картер проиграл борьбу за переизбрание своему конкуренту Рональду Рейгану.

В то же время и арабские властители в регионе почувствовали угрозу со стороны иранского фундаментализма. Не сметет ли волна исламской революции и их режимы? Такого развития событий особенно опасались в Ираке. Потому что так же, как и в Иране, в Ираке много шиитов. Кроме того, Запад беспокоился за собственные нефтяные ресурсы. Но и это еще не все: с 1978 года регион стал ареной холодной войны — советские войска вошли в Афганистан и заявили претензии на власть в этой части света.

В создавшейся ситуации Саддам Хусейн очень пригодился Западу. Ему, и без того хорошо вооруженному в семидесятые годы Советским Союзом, дали деньги и дополнительное оружие. Финансовая помощь поступала главным образом из арабских стран, преимущественно из Саудовской Аравии и Кувейта, вооружение Саддам получал из США и Европы. Кроме того, американцы снабжали его спутниковыми снимками о дислокации иранских войск и давали указания, какие цели в Иране необходимо уничтожить иракской авиации. Франция оказывала поддержку Саддаму Хусейну даже при постройке атомного реактора. Однако этому воспротивились израильтяне. Они испугались за существование своего государства и массированной воздушной атакой в 1981 году разбомбили находящееся в процессе строительства сооружение. Промышленные установки, построенные с участием немецких фирм, остановились. Саддам использовал их — благодаря поставкам из США необходимых промежуточных продуктов — для производства ядовитого газа, который он в конце концов в массовом порядке использовал против иранских войск. Тем не менее Саддаму Хусейну не удалось выиграть войну с Ираном. Так называемая Первая война в Персидском заливе закончилась в 1988 году перемирием.

Между тем США поставляли оружие и своему заклятому врагу, Ирану. В качестве ответного жеста должны были быть освобождены заложники в американском посольстве. Доходы от продажи оружия Ирану американское правительство использовало для поддержки мятежников «контрас» в их борьбе против неугодного США режима сандинистов в Никарагуа.

Хотя после перемирия с Ираном в начале 1988 года Саддам Хусейн и объявил себя победителем, его страна лежала в разрухе. Активизировалась оппозиция. На севере Ирака попытались организовать восстание курды. Против них Саддам в марте 1988 года тоже массированно применил отравляющий газ. Бунт был подавлен. Арабские государства, до сих пор поддерживавшие его, теперь отказались прощать ему огромные долги. Ирак окончательно обанкротился. В этой ситуации Саддам решился на следующую вооруженную схватку. Его войска напали на Кувейт.

Однако на сей раз он просчитался относительно реакции в мире. Ведущие индустриальные державы, прежде всего США, посчитали, что их доступу к нефтяным ресурсам угрожает опасность. Члены ООН собрались на внеочередное совещание. Саддаму был предъявлен ультиматум: вывести свои войска из Кувейта. Ответа не последовало. Между тем стянутые в регион Персидского залива войска, прежде всего американские, британские и французские, вместе с несколькими союзными арабскими государствами по истечении последнего ультиматума от семнадцатого января 1991 года приступили к военным действиям. Президент США Джордж Буш-старший объявил: «Началось освобождение Кувейта». А по иракскому радио выступил Саддам Хусейн. Было ли это обращение в прямом эфире, или оно было записано ранее, осталось невыясненным. На колоритном и образном арабском языке он провозгласил: «Храбрые иракские солдаты — сражайтесь! Боритесь! Началась мать всех войн!»

Никто в тот момент не знал, произойдет ли эскалация конфликта. Что, если Саддам Хусейн снова применит отравляющий газ или даже ядерное оружие? Вскоре иракские ракеты разорвались в Израиле. Среди населения Израиля распределили противогазы. Однако ракеты не содержали ядовитого газа. Разумеется, неизвестно, собиралась ли иракская армия применять отравляющие вещества, по крайней мере, в сухопутной войне против войск союзников.

Слова «мать всех войн» врезались в коллективную память и обогатили западную коллекцию афоризмов. Уместно и неуместно цитату начали использовали в обиходе, заговорили о «матери всех ток-шоу», «матери всех бойбэндов» и т. д.

После продолжавшихся неделю массированных воздушных налетов двадцать четвертого февраля началась сухопутная война. Сильно ослабленная иракская армия была разбита за несколько дней. Президент США Буш-старший отдал приказ о приостановке боевых действий. Войска союзников прервали начавшийся поход на Багдад. На севере Ирака подняли голову курды. Они поверили обещаниям американцев поддержать их в освободительной борьбе. Однако те бросили курдов на произвол судьбы. Восстание было жестоко подавленно остатками иракской армии, а американцы даже не вмешались. Саддам Хусейн остался у власти.

Состоялась ли «мать всех войн», унесшая приблизительно четверть миллиона погибших, в изначально предполагаемом масштабе? Если говорить о насилии и разрушении, то да. Однако во всемирной истории, скажем прямо, случались войны и пострашнее.

Должно было пройти двенадцать лет, прежде чем президент Джордж Буш-младший, сын Джорджа Буша, в 2003 году в Третьей войне в Персидском заливе наконец полностью разгромил Саддама Хусейна. Хусейн ушел в подполье и только через несколько месяцев был обнаружен и арестован американскими войсками в его убежище. Причины для развязывания Соединенными Штатами Третьей войны были сомнительными, если не сфабрикованными. Правительство Буша-младшего обвинило Хусейна в обладании оружием массового уничтожения. Однако ничего такого найдено не было. Кроме того, американской общественности попытались представить Саддама Хусейна как главного зачинщика, если не непосредственного инициатора событий одиннадцатого сентября 2001 года. Это обвинение тоже не смогли подтвердить документально, но в него поверили многие американцы.

Свергнув Саддама Хусейна, США стали оккупационной державой. И тут оказалось, что у них нет никакой логичной программы преобразования многонационального Ирака в демократическое государство. Более того, они совершенно не понимают менталитет населения. Если при Хусейне в Ираке царил режим насилия, от которого исходила скрытая опасность для всего региона, то теперь он превратился в страну, погрузившуюся в анархию, и стал главным рассадником исламского терроризма по всему миру. В начале 2006 года многие наблюдатели опасались, что Ирак станет для США вторым Вьетнамом.

Что произошло между ними? Вопрос, имел ли Билл Клинтон сексуальную связь с Моникой Левински, практиканткой в Белом доме, а также кто, когда и о чем лгал, в начале 1998 года занимал не только американское общество, но и весь мир.

Дело Левински, по сути, стало продолжением другого судебного разбирательства, которое сопровождало сорок второго президента США Билла Клинтона с первых дней его пребывания в должности: дела «Уайтуотер». Клинтона упрекали в том, что в бытность губернатором штата Арканзас он извлекал недозволенную выгоду из сделок с недвижимостью. Его жену Хиллари обвиняли в том же.

В 1994 году — на втором году президентства Клинтона — расследование по делу передали независимому прокурору Кеннету Старру. Тот с исключительной дотошностью и настойчивостью отдался выполнению этой задачи. В январе 19 % года он добился, чтобы Хиллари Клинтон как первая леди дала показания под присягой. Однако ничего существенного ему обнаружить не удалось.

Якобы компрометирующие Клинтона материалы попали в руки Старра двенадцатого января 1998 года, когда Линда Трипп, бывшая сотрудница Белого дома, тайком передала ему записанные на магнитофон разговоры с Моникой Левински, которая прежде была практиканткой в Белом доме. Пикантность ситуации заключалась в том, что Трипп вступала в контакт со Старром еще до того, как были сделаны магнитофонные записи. Теперь дело Левински стронулось с мертвой точки. Шестнадцатого января 1998 года работающие вместе со Старром агенты ФБР устроили Монике Левински очную ставку. Они обещали ей безнаказанность, если она согласится сотрудничать со Старром. Договориться не удалось. На другой день Клинтон под присягой дал показания, что не имел сексуальных отношений с Моникой Левински. Причиной его показаний послужило сделанное в мае 1994 года, за несколько дней до истечения срока давности, заявление бывшей ассистентки при промышленно-торговой палате Арканзаса, Полы Джонс. Она показала, что в бытность губернатором Клинтон беспокоил ее сексуальными домогательствами, за что Старр с жадностью и ухватился.

Лгал ли Клинтон под присягой? Оказывал ли он, кроме того, давление на Монику Левински, чтобы она, как и он, опровергла существование между ними каких-либо сексуальных отношений? Так или иначе, она это сделала. Старр не побоялся предать все эти события огласке.

Выступление и показания Клинтона двадцать шестого января 1998 года в Белом доме глубоко запечатлелись у всех в памяти. Во время телевизионной трансляции в тот день речь прежде всего шла о вопросах воспитания. Билл Клинтон появился со своей супругой Хиллари. Она стояла в нескольких метрах от него, когда он говорил по заявленной теме с небольшой трибуны, на которой была изображена эмблема его ведомства. Его слушали, но каждый думал о судебном разбирательстве, которое уже несколько дней было предметом новостей не только в США, но и во всем мире. Речь Клинтона, казалось, была закончена, когда он вдруг, посмотрев сперва в камеру, а потом прямо на зрителей, дрогнувшим голосом произнес: «I did not have sexual relations with that woman» («У меня не было сексуальных отношений с той женщиной»), последовала пауза, взгляд в землю: «Miss Lewinsky». Потом он добавил: «I never told anyone to lie, not a single time, never. These allegations are false and I need to go back to work for the American people» («Я ни разу, никого и никогда не заставлял лгать. Подобные утверждения неверны, теперь же мне надо вернуться к своей работе во благо американского народа»). Под аплодисменты он покинул помещение, так и не ответив ни на один из выкрикнутых вопросов.

Есть много оснований обратить на эту цитату внимание: прежде всего американский президент впервые — пусть даже под давлением событий — публично давал информацию о своей частной жизни. Уже одно это обстоятельство было чем-то из ряда вон выходящим. Причем Клинтон выбрал неожиданный момент для исповеди. Запомнились к тому же и подбор слов, и выдержанная им пауза, прежде чем он закончил фразу, произнеся «мисс Левински».

Слова, выражение лица и жесты Клинтона в их странной согласованности запали зрителям в память. Клинтон, не только профессионал в общении со СМИ, но и стратег публичных отношений, сам завладел инициативой и выразился коротко и ясно. И все же самый могущественный человек на свете проявил некоторую уязвимость, более того, беспомощность. В любом случае эта цитата Клинтона, как было сказано, является апогеем и, вероятно, самым эмоционально напряженным для всех очевидцев моментом того судебного разбирательства: во всей его подавленности зрители увидели не президента, а человека Клинтона.

Выбор его слов и манеру доклада Клинтона в будущем часто пародировали и цитировали. Почему? Вероятно, главная причина кроется в человеческой слабости, неловкости ситуации и сочувствии. Сложная интрига судебного дела бледнеет на фоне эмоционального момента уличенного, оправдывающегося ловеласа, который к тому же еще и американский президент. Ибо после выступления Клинтона по телевизору многие подумали, что увидели образец супруга, загнанного в угол и пытающегося отрицать свою измену.

Сверх того, слова дали пищу для интерпретаций. Клинтон попал в щекотливую ситуацию, которая грозила представить его сомнительным по характеру человеком: вместо простого слова «секс» он выбрал отстраненное и более бюрократическое обозначение «сексуальные отношения». Он сказал не «с этой женщиной», а отстраненное «с той женщиной». А потом последовала знаменитая пауза, как будто паузой он тоже хотел подчеркнуть, что абсолютно невиновен.

Что было наигранно, а что искренне, об этом можно лишь спорить. Но осталось смешанное чувство и много вопросов: лгал ли он? Совершил ли он клятвопреступление? Если да, то допустима ли в данном случае ложь? Можно ли допрашивать президента США о его личной жизни? Также уместен вопрос: что имел в виду Клинтон, говоря о сексуальных отношениях? Журнал «Тайм», например, спрашивал: «Когда секс и сексуальные отношения — не одно и то же?» Высказывавшиеся в пользу Клинтона ссылались на то, что для Клинтона сексуальные отношения — это спать друг с другом, то есть вместе просыпаться утром в постели. Проведенные же с Моникой Левински минуты он так не классифицировал, по крайней мере, он полагал, что их можно представить как отношения несексуальные. Значит, наполовину лживая увертка?

Старр и политические противники Клинтона все время заостряли внимание на вопросе клятвопреступления. И как заведенные бубнили: президент не должен был лгать. Однако ультраконсервативных пуритан среди противников Клинтона, без сомнения, устраивало, что в ханжеской Америке с упреком во лжи можно было связать скользкую тему сексуальных отношений и подставить Клинтона под удар. Таким образом, на первый план все больше выдвигалось обсуждение того, какого рода секс мог быть между Клинтоном и Левински. Вскоре противники закричали, что осрамившийся президент больше неприемлем.

В следующие месяцы Монике Левински пришлось неоднократно высказываться перед ведущими дознание чиновниками. Шестого августа она заявила, что ее сексуальные отношения с Клинтоном длились более восемнадцати месяцев. Но она также сказала, что Клинтон не подстрекал ее к лжесвидетельству. Через одиннадцать дней Клинтон в Белом доме давал показания перед Большим жюри и Старром. Присяжные палаты обвинения были подсоединены через видеоканал. Клинтон взял обратно свои предыдущие показания и согласился, что отношения с Левински были «неподобающими и неприличными». Потом он по телевидению обратился к американскому народу и попросил прощения за то, что солгал.

Девятого сентября Старр представил американскому конгрессу свое заключение по делу Левински. Через два дня палата представителей голосами большинства республиканцев разрешила открыть для общественности доступ к докладу Старра через Интернет. В своем докладе Старр упрекал Клинтона в даче ложных показаний под присягой, в создании препятствий для правосудия, давлении на свидетелей, злоупотреблении служебным положением и требовал импичмента. Наконец, юридический комитет палаты представителей, также с республиканским большинством, позволил предъявить общественности видеозапись со свидетельскими показаниями Клинтона перед палатой обвинения. Восьмого октября палата представителей проголосовала за проведение предварительного следствия в юридическом комитете, темой которого была возможность импичмента. В ноябре Клинтон договорился с Полой Джонс о платеже в размере восьмисот пятидесяти тысяч долларов, не признавая, однако, ее упрека в том, что, будучи губернатором, он домогался ее сексуально. Одиннадцатого и двенадцатого декабря республиканцы в юридическом комитете настаивали на импичменте Клинтона из-за судебного дела Левински. Восемнадцатого декабря начались дебаты о процессе импичмента в палате представителей, через день палата представителей подавляющим большинством одобрила два из четырех пунктов обвинения против Клинтона (лжесвидетельство перед палатой обвинения и препятствование свершению правосудия) и поручила сенату вести процесс отрешения президента от должности. Седьмого января 1999 года в сенате начался процесс импичмента. Двенадцатого февраля сенат наконец проголосовал. Для отстранения от должности необходимо было большинство в две трети. Достичь подобного результата при голосовании не удалось, и Клинтону не пришлось досрочно покидать занятую во второй раз должность.

Незадолго до ухода с поста в январе 2001 года Клинтон договорился с прокурором по особым делам Робертом Реем о том, что он сознается в даче ложных показаний в деле Левински, если ему не будет предъявлено официального обвинения. Он заплатил штраф в размере двадцати пяти тысяч долларов и на пять лет лишился адвокатской лицензии.

В марте 2002 года расследование против Билла и Хиллари Клинтон по делу «Уайтуотер» было прекращено за недостаточностью улик. Следственные действия, которые затем продолжились в деле Левински, потребовали затрат в размере приблизительно семидесяти миллионов долларов и привели к осуждению двенадцати обвиняемых. Среди них были наследник Клинтона на посту губернатора Арканзаса Ги Такер и прежние деловые партнеры Клинтонов.

Дальнейший ход дела Левински показал, что общественность утомилась от постоянной возни вокруг половой жизни президента. Мало-помалу раскрытие пикантных деталей стало производить впечатление самоудовлетворения. Американская общественность очень хорошо умела проводить границу между политическими успехами Клинтона и его достоинствами и недостатками как человека. Таким образом, чем более неловкой становилась ситуация (Старр даже додумался исследовать одежду Левински на наличие на ней следов спермы Клинтона), тем больше американцев считали, что в данном случае частный промах используется в высших эшелонах власти как оружие политической борьбы. Крепло желание снова вернуться к настоящей политике. По опросам общественного мнения — влияние которого в Соединенных Штатах исключительно высоко — признание проводимой Клинтоном политики оставалось доминирующим. Политические противники Клинтона и СМИ, которые открыто или тайно объединились с ними, так и не достигли желаемой цели — его ухода.

Моника Левински стала светской львицей. Всемирная известность позволила ей со временем заработать много денег. В 1999 году появилась книга «История Моники», в которой она высказала свою точку зрения на происходившие тогда события британскому автору Эндрю Мортону, получившему известность в качестве биографа леди Дианы. Позднее она создала и распространила собственную модель сумочек и, в конце концов, занялась изучением социальной психологии в лондонской Школе экономики.

Во время всего судебного дела Хиллари Клинтон твердо стояла на стороне своего мужа, что невероятно повысило ее популярность в народе. Своей лояльностью она в значительной мере способствовала тому, что ее муж сохранил пост президента. После окончания президентского срока Клинтона она в 2001 году выставила свою кандидатуру на должность сенатора от штата Нью-Йорк и была избрана. В 2003 году Хиллари Клинтон опубликовала свои воспоминания и рассказала, что даже тогда, когда двадцать шестого января ее муж сделал свое заявление, она продолжала верить ему. Лишь позднее он признался ей, что изменил. И все же они остались вместе. В 2004 году Билл Клинтон тоже опубликовал свои мемуары. В каждом интервью, приуроченном к выходу книги его спрашивали о деле Левински, которое теперь, видимо, всегда будет бросать тень на его президентство. В книге он снова назвал свои отношения с Моникой Левински «неподобающим сближением». А в телевизионном интервью американской новостной программе «60 минут» сказал, что совершил супружескую измену по самой плохой из всех мыслимых причин: «Потому что мог». Моника Левински отреагировала в интервью британской радиостанции ITV. Она сказала, что возмущена и обижена тем, как Клинтон изображает произошедшее. Она ожидала, что теперь Клинтон внесет коррективы в ту информацию, которую он и его штаб распространяли про нее для того, чтобы сохранить президентство. «Я была молоденькой девушкой», — сказала она и признала, что в последние годы ей пришлось приложить немало усилий для того, чтобы просто жить дальше. Тогда, во время аферы, которая теперь всегда будет носить ее имя, Клинтон, по признанию Моники, разрушил ее жизнь.

С точки зрения истории дело Левински стало вершиной борьбы между двумя Америками. С одной стороны, либеральной и толерантной, воплощенной Клинтонами, а с другой — радикально консервативной, все чаше руководствующейся фундаментальными христианскими принципами. За эту Америку ратовал Джордж Буш-младший, преемник Клинтона на посту президента США.

Он и раньше часто заверял, что немцам не стоит беспокоиться за свои пенсии, а теперь перешел в наступление. В апреле 1986 года Норберт Блюм сам участвовал в расклейке на Рыночной площади в Бонне нескольких из пятнадцати тысяч плакатов, на которых стояло обещание: «Ибо одно гарантировано: пенсии». Чтобы не упустить шанс предстать перед общественностью в выгодном свете, он сфотографировался перед афишной тумбой в рабочей одежде, с кистью в руках. Фраза о надежности пенсий превратилась в своего рода товарный знак человека, который с октября 1982 года по октябрь 1998-го был федеральным министром труда и социального обеспечения.

«Пенсии гарантированы!» Высказывание Блюма получило известность не только из-за частого повторения. Эти слова, казалось, были универсальным ответом на множество социально-политических вопросов, встающих перед ФРГ с начала восьмидесятых годов. Было ли социальное государство уже неплатежеспособным? Стало ли платиться меньше налогов ввиду миллионов безработных и низкой рождаемости в предыдущие годы, то есть ввиду уменьшения числа налогоплательщиков к тому времени, когда кассы опустели и данные государством в прежние дни гарантии больше не могли выполняться? Из социальных выплат наряду со страхованием по безработице и болезни прежде всего пенсионное страхование не только не выдерживало проверки на прочность, но и начало становиться предметом постоянных дискуссий. Тот социальный механизм, который в конце XIX века ввел рейхсканцлер Отто фон Бисмарк и стал образцом во всем мире.

При послевоенном канцлере Конраде Аденауэре пенсии были приведены в соответствие с конъюнктурой. Как только вырастали зарплаты, тут же вырастали и пенсии. Но дело не только в этом, Аденауэр создал ту систему пенсий, которая называется «Пактом солидарности поколений». Чтобы пенсионерам первого послевоенного десятилетия тоже досталось кое-что от пирога экономического чуда, молодое поколение, которое трудилось, в виде системы распределения по так называемому договору поколений платило теперь за старшее поколение, завершившее рабочую жизнь. Иначе, нежели в обеспеченной капиталом пенсионной системе Бисмарка, где каждый получал — включая проценты — ровно столько, сколько он лично внес на собственный счет, новая система содержала обещание определенных минимальных пенсий, а также учет инфляции и повышения уровня зарплат. Однако выполнение этого обещания очень зависело от будущего развития экономики и непрерывного роста населения.

Насколько привлекательной и социально важной была идея, настолько сомнительным было исполнение необходимых для ее выполнения условий. Но и это еще не все. Сверх того Аденауэр допустил имеющую серьезные последствия конструктивную ошибку. Он заметно ослабил принцип солидарности, избавив от необходимости платить представителей свободных профессий и внештатных сотрудников.

Так индексация размера пенсий в зависимости от роста валового дохода превратилась в обещание, выполнить которое, как показали позднее семидесятые годы с их понижающимся уровнем рождаемости и все менее впечатляющими темпами роста экономики, было невозможно. Если кто-то обращал на это внимание, его просто не слушали. В последующие годы неуклонно развивали дальше не только пенсионную систему, но и само социальное государство в целом. При социал-демократическом федеральном канцлере Вилли Брандте ввели полную выплату жалованья в случае нетрудоспособности по болезни. Индексировали даже пособия по безработице и социальную помощь. Кроме того, слишком увеличились заработки государственных служащих, а более высокие зарплаты сегодня обещали более высокие пенсии завтра. Таким образом, была заложена бомба замедленного действия.

Когда Норберт Блюм стал федеральным министром труда и социального обеспечения, уже было понятно, что не удастся сохранить ни высоту будущих пенсий, ни размер взносов работников по пенсионному страхованию. Предположительно пенсии должны были снизиться, а размер взносов вырасти.

«Пенсии гарантированы!» Что скрывалось за этими словами? Расчеты? Самовнушение? Заклинание? Если более критично приглядеться к личности Норберта Блюма, к его биографии, его политической деятельности, его этическим убеждениям и бросить взгляд на высказывания, которые после ухода с поста федерального министра он делал в интервью и газетных статьях на эту тему, то фраза «Пенсии гарантированы!» предстанет в непривычном свете. Ибо время от времени Блюм прибегал к таким циничным комментариям, будто он был штурманом гибнущего корабля и кричал всем: «Оставаться на борту! Мы не тонем!»

В качестве многолетнего председателя социальных комитетов ХДС Блюм стал социальной совестью своей партии еще задолго до назначения на пост министра. Невысокого роста, приземистый, с лукавым взглядом из-за маленьких круглых очков, квалифицированный инструментальщик, он, продолжив образование, изучал среди прочего философию, историю и германистику и в конечном итоге получил ученую степень. Блюм знал, что многим обязан социальному государству. Функционирование этого государства было для него основной предпосылкой свободы и стабильной демократии. Фраза «Пенсии гарантированны!», конечно, не соответствовала истине. Она не соответствовала истине, потому что каждый, кто ее слышал, приходил к выводу, что его пенсия гарантируется в рамках сделанных до сих пор обещаний. Но это было не так, и Блюм об этом знал. Блюм часто — в том числе и во время пребывания в должности — подчеркивал ее относительность. В 1998 году он сказал в интервью газете «Цайт»: «Я по-прежнему настаиваю на том, что пенсии гарантированы. Правда, я никогда не утверждал, что это некая природная данность. Пенсии гарантированы только в том случае, если мы реагируем на изменения в численности населения и на бирже труда. К тому же мы имеем дело с переоценкой ценностей. На эти вызовы может и должна отвечать наша система». Подобная аргументация приводит читателя в недоумение. Ибо как может функционировать и обеспечивать граждан пенсионная система, несмотря на названные им изменения экономических и социальных параметров, Блюм ничего не ответил. Кроме того, постоянно возникал вопрос: что особенного случилось за шестнадцать лет пребывания Блюма в должности, что хорошо было бы изменить?

Образ штурмана тонущего корабля поможет понять роль Блюма в качестве федерального министра труда и социального обеспечения. В то время как капитан Коль полагал, что на корабле не происходит ничего сверхъестественного, Блюм, с одной стороны, успокаивал всех на борту, а с другой — пытался подступить к самым насущным проблемам, чтобы исправить огрехи финансовой системы. В ней самой он никогда не сомневался. И фраза о том, что пенсии гарантированы, должна была спасти достигнутое. Блюм сам спускался в трюм корабля и пытался не только заделывать пробоины в корпусе, но и вернуть кораблю хоть какую-то плавучесть, чтобы тот мог снова продолжать плавание. В 1992 году он перевел расчет пенсий с общей суммы жалованья на фактически получаемую сумму, с брутто на нетто. Реформировал страхование пенсионеров на случай болезни, ограничил засчитываемые сроки обучения и ввел демографический фактор — то есть при начислении пенсий принимался во внимание и год рождения. Однако этого было слишком мало, и лишь немногие видели, насколько серьезным стало положение дел еще до воссоединения. Распределительная система уже с шестидесятых годов могла поддерживаться только благодаря значительным субсидиям из бюджета федерального правительства. Когда в 1990 году в систему были включены пенсионеры бывшей ГДР, федеральную субсидию пришлось повысить еще больше. Взносы рабочих новых федеральных земель никоим образом не могли уравновесить потребностей пенсионеров в новых федеральных землях.

Однако на реформы по-прежнему не решались — к ним только примеривались. Наследовавший Гельмуту Колю на посту федерального канцлера социал-демократ Герхард Шрёдер приступил к осуществлению реформ тоже лишь постепенно и в конечном счете непоследовательно, поскольку эти реформы ограничились только помощью системе социальной защиты. Внимание Шрёдера было обращено прежде всего на страхование по безработице и на содействие безработным. Связанные с этим мероприятия не только поставили его партию перед испытанием на прочность, но также привели ее к поражению на выборах в ландтаг в нескольких землях и вынудили Шрёдера досрочно уйти с поста главы федерального правительства. Для проведения неотложных реформ в системе здравоохранения и в пенсионной системе не хватило сил, мужества и инициативы в обществе, погрязшем в трясине интересов различных могущественных групп и таких институтов, как партии, профсоюзы, союзы предпринимателей и земельные правительства. Сверх того, это общество привыкло воспринимать реальность странным образом: давно знали, что достаточного количества денег больше нет. Но если речь заходила об урезании предоставляемых до сих пор государством льгот, каждый сразу начинал кричать, что с ним поступают несправедливо, и сравнивать себя с другими. На тонущем корабле все видят, что набирается все больше воды, но всякий раз указывают на другого, когда встает вопрос о том, кому становиться к помпе.

В период правления Герхарда Шрёдера прежняя пенсионная система существенно не изменилась. Сначала даже допустили ошибку, когда дополнительно нагрузили систему, упразднив введенный Блюмом демографический фактор. Словно в доказательство того, что в распределительной финансовой системе пенсионеры уже не смогут получать достаточную пенсию, наследник Блюма на посту федерального министра труда и социального обеспечения Вальтер Ристер ввел наконец в виде так называемой «пенсии Ристера» дополнительную, но не обязательную пенсию, выплачиваемую государством. Однако «пенсия Ристера» функционирует по системе предоставления средств для будущих выплат, а не по системе перераспределения.

Осенью 2005 года Шрёдер, которому так и не удалось преодолеть внутреннее сопротивление его реформам, сделал ставку на переизбрание и проиграл. Впервые в истории ФРГ главой правительства, сформированного большой коалицией из ХДС и СДПГ, стала женщина — председатель ХДС Ангела Меркель. Когда федеральное правительство опубликовало новый прогноз по пенсионным выплатам на грядущие годы, подтвердилась уверенность в том, что газета «Тагесцайтунг» метко сформулировала в крупном заголовке на первой полосе: «Гарантировано одно: пенсии будут становиться все меньше».

Когда республиканец Джордж Уокер Буш, сын бывшего президента США Джорджа Буша, в 2001 году сменил на посту американского президента Билла Клинтона, он приступил к выполнению своей программы «сочувствующего консерватизма». Бушу, еще во время предвыборной борьбы демонстрировавшему тесную связь с христианской верой, удалось привлечь на свою сторону голоса влиятельного в США христианско-фундаменталистского лагеря. Слова о Божьей воле, о том, что угодно Богу, а что — грех, постоянно звучали в его предвыборных речах.

В качестве первого за пятьдесят лет после Дуайта Эйзенхауэра президента от республиканской партии Джордж Буш-младший мог теперь апеллировать к большинству в обоих палатах конгресса: в палате представителей и в сенате. Выборы Буша президентом США были, пожалуй, самыми спорными в американской истории. Судьба предвыборной борьбы Буша с кандидатом от демократической партии Элом Гором решилась в штате Флорида, где губернатором по пикантному совпадению обстоятельств был брат Буша Джеб и где корректность подсчета голосов в избирательных округах, традиционно голосующих в большинстве своем за демократов, без конца оспаривалась. США оказались на краю конституционного кризиса. И только решение Верховного суда, вынесенное после продолжавшихся несколько недель прений, объявило Буша-младшего победителем в этом федеральном штате и тем самым новым президентом.

Уже с самого начала пребывания Буша в должности стало ясно, что этого президента будут сопровождать те же конфликты, которые существуют в политической жизни США со дня их основания. Увеличивать или уменьшать государственное вмешательство? Стремиться к централизованной или децентрализованной власти? Допустимо ли религиозное влияние, когда речь заходит об обществе, или необходима нейтральная позиция, характерная для эпохи Просвещения? США — это мировая миссионерская держава или самодостаточный могучий монолит?

Правительство Буша, состоявшее из верхушки неоконсервативного движения, имело свои ответы на эти вопросы и приступило к их осуществлению. В июне 2001 года Буш вопреки ожесточенному сопротивлению демократов провел снижение налогов. Государство начало устраняться от активного вмешательства в экономику. Но в общественной политике оно было строгим и вездесущим: например, в нежелании официально разрешать гомосексуализм и аборты. Во внешней политике Буш руководствовался принципом «America first» («Сначала Америка») и объявил, что США не будут придерживаться Киотского протокола и зафиксированных в нем рамочных условий всемирной защиты атмосферы. Ограничения выбросов вредных веществ в окружающую среду, по словам Буша, противоречат интересам американской экономики. Америка — центр мира. А сам мир воспринимался, пожалуй, как палисадник вокруг Америки.

Потом произошли события одиннадцатого сентября. Утром этого дня четыре американских пассажирских самолета были почти одновременно захвачены в воздухе. Спустя некоторое время две машины с интервалом в несколько минут врезались в башни Всемирного торгового центра в Нью-Йорке. Третий самолет упал рядом с Пентагоном, резиденцией Министерства обороны. Четвертый, цель полета которого до сих пор неизвестна, рухнул в чистом поле около Питтсбурга в Пенсильвании. Его пассажиры попытались оказать угонщикам сопротивление. Этот самый ужасный в истории террористический акт унес жизни более трех тысяч человек.

Когда выяснилось, что захват был осуществлен арабскими террористами, Америка вдруг увидела, что подверглась самому ужасному внешнему нападению со времен Перл-Харбора в декабре 1941 года. Тогда налет японской авиации на американскую военно-морскую базу привел к вступлению США во Вторую мировую войну. Самая могущественная в военном отношении держава на земном шаре оказалась перед лицом неожиданного врага, беспощадного, жестокого, коварного, презирающего даже собственную смерть, но самое худшее заключалось в том, что при всей определенности обнаружить его было невозможно. Этот враг набрасывался и ускользал, и никто не знал, куда следует нанести ответный удар.

Дирижером проведенных терактов с захватом самолетов вскоре была названа террористическая организация Аль-Каида («каида» по-арабски означает «основа») и ее глава, гражданин Саудовской Аравии Усама бен Ладен. Теперь на первый план для правительства Буша выдвинулись повышение безопасности Соединенных Штатов и борьба с международным терроризмом. Усама бен Ладен пребывал в Афганистане, где при поддержке движения Талибан у власти находилась группа, практикующая экстремистскую форму ислама. При их режиме были запрещены картины и музыка. Женщины должны были носить паранджу, не могли выходить из дому без сопровождения мужчины, а девочкам не разрешалось посещать школу. Усама бен Ладен организовал в Афганистане учебный лагерь Аль-Каиды. По истечении ультиматума о выдаче Усамы бен Ладена седьмого октября 2001 года США и их союзники приступили к массированным бомбардировкам целей Талибана и Аль-Каиды. Талибский режим был свергнут военной интервенцией. Началась так называемая Война с террором (War on Terror).

В то время как США и их союзники предприняли попытку учредить в Афганистане новое демократическое государство и одновременно преследовали находящегося в бегах Усаму бен Ладена, Буш-младший в начале 2002 года начал новую фазу борьбы с терроризмом. В своей речи о положении нации от двадцать девятого января он сказал, что цель его правительства защищать США от режимов, которые поддерживают террор. Он особо выделил Северную Корею, Ирак и Иран. Такие государства, добавил он, образуют «ось зла» («axis of evil»).

Спичрайтер Буша Дэвид Фрум указал позднее, что в разработанной им редакции говорилось об «оси ненависти» («axis of hate»). Кто впоследствии заменил это выражение на «ось зла», осталось невыясненным. Был ли это глава спичрайтеров Майкл Джерсон или сам Буш? Впрочем, слова «ось зла» были гораздо ближе мировоззрению Буша и его неоконсервативному лагерю, чьи христианско-пуританские ценности часто делят жизненные явления на добро и зло. Зло, как врага, гораздо легче взять на мушку, и оно, должно быть, видится менее дифференцированным, нежели ненавидящий враг. Ведь в случае ненавидящего врага непроизвольно возникает вопрос, почему он ненавидит.

Лозунговое использование этих слов — как «оси», так и «зла» — не было чем-то новым. Британский премьер-министр Уинстон Черчилль ввел в политику понятие «оси» еще в период Второй мировой войны. Так он называл союз Японии, Италии и Германии, против которого боролись Великобритания, Франция, Советский Союз и США. Позднее, в период холодной войны, американский президент Рональд Рейган назвал «империей зла» СССР.

Под «осью зла» Буш и его администрация подразумевали не только террористические организации, но и государства. Прежде всего в прицел политического давления американского правительства все чаще стал попадать Ирак. Буш связал действия иракского диктатора Саддама Хусейна с ударами одиннадцатого сентября, обвинил Ирак в поддержке Аль-Каиды, а также в разработках оружия массового уничтожения. Вопреки широкому несогласию среди членов ООН и вопреки все более возрастающим сомнениям в таких государствах, как Франция и Германия, США неуклонно настаивали на военной интервенции в Ирак, а в марте 2003 года — при отсутствии мандата Организации Объединенных Наций — с помощью так называемой «коалиции послушных», состоящей из сорока восьми государств (среди прочих Великобритании, Польши, Австралии, Италии, Нидерландов и Японии), атаковали Ирак. На сей раз, в отличие от операции в Афганистане, многие союзники — в том числе Германия и Франция — отказали Америке в поддержке. Через несколько недель режим Саддама Хусейна рухнул, США и их союзники оккупировали Ирак. Однако оружие массового уничтожения найдено не было.

Угрозой «оси зла» правительство Буша-младшего опасно упростило тот серьезный вызов, перед которым в начале третьего тысячелетия встали не только США. Тем не менее широкие слои населения США в эту угрозу поверили. В ноябре 2004 года Буш был переизбран президентом на второй срок. Вскоре он выступил с утверждениями о новых вызовах со стороны «оси зла»: утверждал, что Северная Корея якобы обладает ядерным оружием, что Иран активно разрабатывает атомную программу, которая тоже не исключает создания ядерного оружия.

Хотя все страны признают необходимость борьбы с терроризмом, действия США — превентивная война без мандата ООН, организация лагеря для пленных на американской базе Гуантанамо, где заключенных с нарушением прав человека и норм международного права содержат под стражей без предъявления обвинения — внесли раскол в общее понимание борьбы с агрессией и террором. С возникновением термина «ось зла» опять возник и вопрос о том, можно ли преступать закон, чтобы бороться с его нарушителями.