В середине декабря 1905 года Эдвард Марш, чиновник британского правительства, получил предложение занять пост личного секретаря при молодом депутате нижней палаты Уинстоне Черчилле. В тот же день Марш решил что-нибудь разузнать о своем будущем начальнике. Он познакомился с леди Литтон, в девичестве Памелой Плауден, первой большой любовью Уинстона Черчилля. Она сказана:

— Когда встречаешь Уинстона в первый раз, сразу же замечаешь все его недостатки, а остаток жизни проводишь, открывая его достоинства.

Эдвард Марш принял предложение и много лет был личным секретарем Черчилля.

Спустя несколько месяцев Уинстон Черчилль дополнил характеристику, которую дала ему леди Литтон. На каком-то приеме радом с ним посадили Вайолет Асквит, дочь тогдашнего канцлера Казначейства (министра финансов) Герберта Генри Асквита. Черчилль долго сидел радом с ней с отсутствующим видом. Потом вдруг словно неожиданно заметил соседку, повернулся к ней и спросил, сколько ей лет. Она ответила:

— Девятнадцать.

— А мне, — произнес он печально, — почти тридцать два. — Потом у него вырвалось: — Будь проклято немилосердное время! — Он проклинал неизбежность смерти, слишком короткую человеческую жизнь, в которую надо успеть втиснуть всё, и рассказывал, как многого могли бы добиться люди. Закончил он словами: — Все мы — букашки. Но я, как мне кажется, светлячок.

Уинстон Черчилль был одним из самых влиятельных людей XX столетия, может быть, даже самым влиятельным. Его энергия, его воля к сопротивлению и целеустремленность в немалой степени способствовали тому, что европейские демократии сумели во Второй мировой войне победить жестокую агрессию национал-социализма и фашизма. Не в последнюю очередь благодаря боевому духу Черчилля в Европе вообще остались плюралистические и открытые страны, вставшие на путь к единству.

Всю свою жизнь — и в зрелые годы, занимая очень высокие должности, и в молодую пору, в бытность школьником или солдатом, — Уинстон Черчилль никого не оставлял равнодушным. Когда он входил в помещение, все сразу ощущали его присутствие. При встрече с ним людям приходилось решать, нравится он им или нет. Промежуточного отношения почти не было.

Уинстон Черчилль имел сложный характер с исключительно сильными сторонами, но и с ярко выраженными слабостями. Однако личность этого человека, уверенного в себе и в своей власти, вспыльчивого, с богатым воображением, доброго, драчливого, воинственного и чувственного, позволила ему в конце концов достичь выдающихся успехов. Черчилль всегда оставался верен себе, никогда не отступал. Он не сомневался в себе и своем пути, его не останавливала даже опасность оскорбить или задеть кого-то.

Эта книга расскажет историю Уинстона Черчилля и покажет, как ему удалось добиться таких необычайных успехов. Как человек, которому вовсе не было написано на роду стать блестящим руководителем, боролся со своими недостатками и упорно работал над собой и как верность собственной личности, несмотря на серьезные препятствия и многочисленные, в том числе и горькие, поражения, в конечном счете может способствовать карьере.

Долгая жизнь Уинстона Черчилля началась в 1874 году в Викторианскую эпоху, когда Британская империя находилась на пике своего могущества, а закончилась в 1965 году, когда человечеству грозила гонка атомного вооружения в период «холодной войны» и первые люди побывали в космосе. Ко времени его смерти реактивные самолеты летали через Атлантический океан. За девять десятилетий своей жизни Черчилль пережил драматические изменения всех сфер жизни. Хотя в глубине души он всегда оставался аристократом, это не мешало ему быть убежденным приверженцем демократии, человеком своего времени, человеком, всегда глядящим в будущее, приветствующим новые тенденции, использующим новые достижения техники.

Черчилль всегда был открыт для всего нового и при этом не забывал о собственной значимости. Для него не было противоречия в том, чтобы принимать во внимание изменения в политике, экономике и обществе, но одновременно с этим сохранять свои принципы и убеждения.

Собственная личность была для Черчилля главным источником сил, преследовал ли он свои личные цели или успешно решал вопросы организации, управления и стратегии на многочисленных руководящих постах. Не изменять себе, не сдаваться стало его принципом. Деятельность Черчилля во многом может служить примером, может быть стимулом и советом. Но еще его жизнь показывает, какие опасности подстерегают личность.

Следовать «принципу Черчилля» означает найти свой и только свой собственный путь. А еще понимать, что становление личности — не средство достижения цели, что она все время развивается во взаимодействии, в общении с окружающим миром и с другими людьми. Это означает также, что надо изучать пример других людей, но никому не подражать. Черчилль любил, когда кто-то вдохновлял его, точно так же, как ему нравилось вдохновлять и привлекать на свою сторону других. Но ему было бы неприятно, если б кто-то попытался копировать его.

Полностью раскрыть свою личность, все ее грани, причем в соответствии с тем, чего хочешь добиться в жизни, — вот что делает пример Черчилля актуальным на все времена.

В свое время семья Черчилль жила в Ирландии. Маленький Уинстон, еще не достигший школьного возраста, уже демонстрировал первые признаки ярко выраженной сильной воли.

Однажды ему сказали, что скоро к ним приедет гувернантка, которая будет учить его чтению и счету. Няня Уинстона, миссис Эверест, должна была подготовить мальчика к занятиям. Она занималась с ним каждый день. Учебником служила книга «Учись читать без слез». Но у ребенка слезы текли ручьем, а когда он не плакал, то просто скучал. Короче, он не делал никаких успехов.

Когда обещанная гувернантка наконец-то приехала, Уинстон кинулся наутек. Только через несколько часов его нашли в кустарнике, росшем вокруг усадьбы. Хотя позднее Уинстон и подчинился, правда с большой неохотой, необходимости учиться, но всех, кто занимался его воспитанием, он ставил в тупик. Может, у него не было интереса к учебе? Может, его побег означал, что он совсем не такой умненький, как полагали взрослые?

Уинстон Черчилль родился на два месяца раньше срока. В замке Бленхейм, построенном в начале XVIII века его знаменитым предком Джоном Черчиллем, герцогом Мальборо. Мать Уинстона упала, а потом имела неосторожность отправиться в поездку на коляске. У нее начались схватки, и пришлось действовать по обстоятельствам. Уинстон Черчилль появился на свет в маленькой комнатушке, где обычно переодевались дамы, и из-за преждевременного рождения его называли «торопливый молодой человек».

Уже маленьким ребенком «Уинни» был чрезвычайно упрям. В детстве он все время давал новую пищу опасениям родителей, особенно отца, что ребенок не только строптив, но и глуп.

На все, что вызывало у него отвращение, Черчилль реагировал сразу и действовал незамедлительно.

Например, когда ему было семь лет, домашние занятия закончились, и теперь Уинстону предстояло учиться в школе Святого Георга в Эскоте, так как семья вернулась в Англию. Интернат принадлежал к лучшим учебным заведениям страны. Ученики из высших кругов воспитывались здесь по жесткой системе, принятой в элите Британского королевства. Принцип был один: сначала сломить молодого человека, а потом «воспитать» в нужном направлении. Тот, кто сопротивлялся, показывал — таково было общепринятое и очень удобное мнение — одно из двух: или слабый характер, или глупость.

Сразу после приезда, едва экипаж матери отъехал от школы, Уинстон оказался перед директором. Для начала тот забрал у него (под расписку) все деньги. А потом повел мальчика в класс, где его уже ждал будущий классный руководитель.

Уинстон сел за парту. Учитель раскрыл тонкую книжечку и показал ему склонение латинских существительных. Он объяснил, что вернется через полчаса и спросит его. Уинстон хоть и удивился заданию, но выучил все наизусть. Когда учитель пришел, мальчик без ошибок ответил: mensa означает стол и о, стол, mensam — тоже стол, mensae — стола и так далее. Учитель остался доволен.

Для любого другого ученика этим бы все и кончилось. Но не для Уинстона. Он хотел понять смысл того, что выучил, и начал задавать вопросы. Прежде всего его интересовало, почему mensa переводится как «стол» и как «о, стол»?

— Это именительный и звательный падежи, — объяснил учитель.

— Как это — звательный?

— Его используют, — ответил учитель, — когда хотят обратиться к столу.

Уинстон растерялся.

— Но я никогда не обращаюсь к столу, — сказал он.

Учитель разозлился:

— Если будешь вести себя вызывающе, то будешь наказан, можешь не сомневаться.

Но угроза не испугала Уинстона. В дальнейшем он расплачивался за свой несгибаемый характер варварскими порками. Директору, настоящему садисту, казалось, нравилось не только наказывать, но и просто избивать мальчиков. Однако Уинстон не сдавался. Однажды он даже растоптал соломенную шляпу директора. В результате — новые порки.

Когда Черчилль хотел отстоять свои принципы и решения, то мирился с последствиями, как бы тяжелы они ни были.

Черчилль не был бунтарем, хотя было время, когда его так называли. За всю свою жизнь он ни разу ничего не менял радикально. Но всегда боролся за свободу индивида, не в последнюю очередь желая отстоять собственную свободу. Он боролся за возможность самостоятельно распоряжаться своей жизнью, за независимость собственного «я».

Естественно, в детстве Черчилль, несмотря на всю свою твердость, едва ли мог что-то противопоставить устоявшимся правилам. Но тем не менее присущая ему тяга к сопротивлению была решающим фактором, чтобы в дальнейшем самому устраивать жизнь. Разумеется, ребенок вряд ли тщательно обдумывает свои поступки, да и опыта у него нет, но он действует и взаимодействует в обществе, которому он или подчиняется по убеждению, а бывает, из страха перед наказанием, или не подчиняется из чувства протеста или упрямства.

Эта тяга, которой в детстве он подчинялся неосознанно, стала важнейшей предпосылкой для развития личности Черчилля, такой своеобразной, такой уникальной, и еще не раз сыграла решающую роль в его долгой жизни.

Ребенком Уинстон Черчилль заплатил высокую цену за свое стремление действовать по убеждению, а не по принуждению. Однажды он так разболелся, что даже родители, которые два года — даже когда мальчик приезжал домой на каникулы — совсем не замечали, что с ним происходит, наконец-то поняли, что их сын вот-вот сломается. Тогда они забрали его из Эскота и послали в Брайтон, а потом в Харроу. Но, несмотря ни на что, он остался учеником, который все время возражал. Вот как описывал его один из учителей Брайтона: «Маленький рыжеволосый ученик — из-за этого его дразнили Медной Пуговкой, — самый невоспитанный мальчик в классе. Я даже думаю, самый невоспитанный в мире». И в этих двух школах он также подвергался телесным наказаниям, но далеко не таким страшным. Он выстоял в первой школе, выстоял и тут. Ему еще не было и девяти.

Так как молодой Черчилль все время задавал встречные вопросы и всегда отстаивал свое мнение, он рано развил в себе способность к независимому мышлению.

Несчастливые школьные годы глубоко повлияли на Уинстона Черчилля и во многом определили его дальнейшую жизнь. За это время он не только научился постоянно сопротивляться, но и узнал, что такое быть аутсайдером. В то время как его соученики в соответствии с условностями высшего общества получали воспитание, чтобы стать джентльменами, Уинстон Черчилль превратился в вольнодумца, который не обращает внимания на традиции или ожидания окружающих. Он ценил стиль жизни и обычаи своего класса, но всегда позволял себе роскошь не делать чего-то, если это «что-то» ему не нравилось. Точно так же, как он не хотел учить латынь или греческий, он не играл в крикет или футбол. В результате у него почти не было друзей. Мальчика это огорчало. Ему вовсе не хотелось быть аутсайдером. Но поскольку Черчилль всегда старался оставаться самим собой, отстаивать свое мнение и свое дело, то позднее, став взрослым, он оказался во всеоружии для «проталкивания» своих идей и борьбы с ожесточенным противником. Способность, которую другие вырабатывают в течение жизни шаг за шагом, у него проявилась очень рано, хоть он и заплатил за нее высокую цену — телесные наказания, одиночество и плохие оценки. Черчилль не плыл по течению и поэтому сумел быстро развить все свои качества — и хорошие, и плохие — и таким образом заложить основу будущей личности блестящего руководителя.

Черчилль придавал своему мнению и своему голосу точно такое же значение, как и мнению любого другого человека. При этом ему было все равно, насколько велик предполагаемый авторитет этого другого. Однажды директор школы Харроу вызвал Уинстона и заявил, что у него есть вполне веские причины быть недовольным им, на что Черчилль ответил:

— А у меня очень веские причины быть недовольным вами.

И еще двух своих качеств Уинстон никогда не скрывал. Он был человеком чувств и безнадежным романтиком. Его воспоминания о юности подтверждают, что он остался верен и своим страстям, и мечтам. Он не «фильтрует» своих признаний, и его ни на секунду не останавливает опасение, что другие могут не одобрить его взгляды. «Родиться бы мне на сто лет раньше, — мечтает он, — что за восхитительные были времена!» И воображает, как было бы замечательно воевать против Наполеона. Так о себе молодом пишет в 1930 году Черчилль, которому уже пятьдесят пять лет и который уже на собственном печальном опыте первого лорда Адмиралтейства и офицера (во время Первой мировой войны) узнал, насколько наивны были его юношеские мечтания. Но тем не менее идет на то, что его могут понять неверно.

Черчилль довольно рано начал доказывать, что делать надо то, к чему испытываешь жгучий интерес.

Черчилль страстно относился к жизни, поэтому и не отказывался от юношеской наивности. Хотя ему было совсем не безразлично, какое впечатление он при этом производит на окружающих, он решил не обращать на это внимания. Черчилль знал, что у него есть добродетели, но и пороки тоже, и точно так же, как старался использовать и подчеркнуть свои положительные качества, даже все время выставлял их в выюдном свете, так же мало он пытался скрывать свои пороки.

Всю жизнь Черчилль любил играть, он любил вино и виски — иногда в удивительных количествах — и порою поддерживая дружеские отношения с людьми, имевшими сомнительную репутацию, по меньшей мере с аутсайдерами.

Так как Черчилль не роптал на то, что он таков, как есть, он, при всем своем тщеславии, прямо-таки источал самоиронию, которая всегда чувствуется в его шутках, о чем свидетельствуют многочисленные анекдоты. Однажды маршал Монтгомери — один из самых влиятельных британских военачальников Второй мировой войны — сказал ему, намекая на его образ жизни:

— Я не курю и не пью и в порядке на сто процентов.

— А я и пью, и курю, и в порядке на все двести, — тут же ответил Черчилль.

Возможно, привычка отстаивать свое мнение и развила его знаменитую находчивость. Иногда Черчилль острил только для того, чтобы сострить, даже рискуя быть неверно понятым. Его знаменитый ответ на вопрос, как ему удалось дожить до такого возраста: «Никакого спорта» — из этого ряда. Ведь Черчилль всю жизнь занимался спортом, продолжал играть в поло, даже когда ему было за пятьдесят, а после шестидесяти нередко ходил плавать.

Стремление Черчилля отстаивать свои взгляды и убеждения укрепило его чувство собственного достоинства.

Он заметил, что, когда ему интересна тема, он быстро усваивает ее. Быстрее других. И это тоже укрепило его уверенность в себе и в своих поступках. Уже в одиннадцать лет он яркими красками нарисовал свою будущую карьеру. Одному соученику он сказал:

— Мой отец — канцлер Казначейства, я тоже когда-нибудь им стану.

Хвастовство? Предвидение? Мания величия? Возможно, всего понемногу.

Однако верность самому себе часто ставила его в положение вне игры. Не только в юности, но и позднее Черчилль нередко оказывался аутсайдером. Когда в тридцатые годы он не принял британской политики умиротворения по отношению к Гитлеру, то оказался в изоляции в собственной партии и почти утратил влияние в парламенте. Критика, направленная против него и его позиции, была столь же безудержной, сколь безудержна была во всех проявлениях и личность Черчилля. Период между 1929 и 1939 годом Черчилль называл «годами в джунглях» или «годами в пустыне». Они достигли своей печальной кульминации, когда в 1938 году после Мюнхенского соглашения почти все жители Великобритании восхваляли политиков, придерживавшихся курса умиротворения, и тогдашнего премьер-министра Невилла Чемберлена, заявившего: «Я привез мир для нашего поколения». А Черчилль говорил о «полном поражении» и предсказывал, что эти уступки только приблизят Англию к войне.

Идея, дело значили для Черчилля больше, чем имидж.

Двукратная смена партии создала ему репутацию человека нелояльного, колеблющегося, придерживающегося непонятно какого мнения. Суть критических высказываний в его адрес в тридцатые годы сводилась к тому, что он твердолобый, не прислушивается к советам и в принципе всегда остается в одиночестве, верный своему, никем не разделяемому убеждению, будь то его позиция против независимости Индии или неустанные предостережения о взлете Гитлера. Однако на это можно посмотреть и с другой стороны. Непоколебимая верность Черчилля самому себе позволяла ему спокойно воспринимать критику, не упускать шансов и возможностей, если в жизни происходили изменения. Оставаться собой, принимать себя со всеми недостатками и достоинствами — для Черчилля это стало его кредо. Так как он не заботился о производимом впечатлении, то был более других открыт для всего нового, возможно, более любопытен, умел быстрее воспользоваться благоприятным случаем. Очень важно, что, рассматривая новые идеи, он не думал, повредят они его имиджу или нет. Потому что идея была для него важнее. Уверенность в себе, высокая самооценка и чувство собственного достоинства — вот источник находчивости Черчилля, его энергичности и убежденности, что в конечном счете все получится как нельзя лучше.

Действие происходило весной 1888 года, когда Черчиллю было тринадцать лет. На школьном дворе привилегированного интерната Харроу педагогический коллектив проводил перед собравшимися учениками торжественный ритуал. Мальчиков вызывали одного за другим. Чем лучше были успехи, тем раньше звучало имя. Вызванный ученик должен был пройти перед учителями.

Имя одного ученика всегда бывало последним. Уже на вступительном экзамене по латыни он старательно написал свое имя, тему, цифру «1» и точку после нее. Больше на листочке, который он сдал, ничего не оказалось. И только потому, что он был из семьи Черчилль, экзаменатор в конце концов закрыл на это глаза. И вот старший сын сэра Рандольфа Черчилля, одного из известнейших людей страны, и потомок знаменитого герцога Мальборо последним проходит перед учителями.

Отец Уинстона Черчилля пользовался славой выдающегося оратора и одаренного политика. Под конец своей карьеры он был канцлером Казначейства ее величества королевы Британии. Но кажется, общепризнанные таланты отца не передались по наследству его старшему сыну. Уинстон снова и снова оказывался последним в ведомости успеваемости Харроу. И поэтому во время его унизительного прохода мимо учителей до тринадцатилетнего мальчика нередко доносились недоверчивые восклицания посетителей, наблюдавших со школьного крыльца необычную процессию:

— Как? Да ведь он самый последний!

Многие недостатки, которые Черчилль осознал уже в детстве, давали повод усомниться, что в будущем он сможет занимать руководящий пост.

Некоторые говорят, что позднее Черчилль сознательно преувеличивал свои слабые успехи в школе. На самом деле по предметам, которые его интересовали, например по английскому языку или истории, он учился достаточно хорошо. И даже один раз выиграл школьные соревнования по фехтованию. Но, несмотря на это, в целом его успехи в школе можно назвать как угодно, только не удовлетворительными.

К тому же у Черчилля были и физические недостатки. Он был не очень высок, а его лицо и в детстве не отличалось привлекательностью. Взгляд, сбивающий с толку своей самоуверенностью, рыхловатая, бледная кожа. Кроме того, манерой одеваться и двигаться он производил впечатление человека средних лет. Ходил он хоть и энергично, но как-то сгорбившись, шея, казалось, ушла глубоко в плечи. Но самыми очевидными недостатками, говорившими о том, что в дальнейшем он вряд ли сможет играть значительную публичную роль, были дефекты речи и слабое школьное образование, не говоря уж об отсутствии высшего.

Что касается речи, Черчилль не мог правильно произнести звук «с». Также была заметна склонность к заиканию. Эксперты спорят, был ли Черчилль на самом деле заикой. Одни считают, что он иногда прибегал к легкому заиканию в самом начале речи как к артистическому приему, чтобы удивить слушателей. Другие говорят, что он, вне всякого сомнения, заикался и преодолел это упорной работой. К дефектам речи добавлялось еще и то, что Черчилль вовсе не обладал звучным или выразительным голосом, голос у него был, как доказывают записи, относительно слабым.

Так как для высокого руководящего поста очень важны дикция, красноречие и умение выступать публично, Черчилль рано начал работать над своей речью и восполнять пробелы в образовании.

Черчилль нашел специалистов, которые должны были помочь ему прежде всего избавиться от пришепетывания. Одно время он даже думал об операции. Но в конце концов остановился на постоянных упражнениях.

Чтобы стать мастером ораторского искусства, он изучал речи таких знаменитых ораторов, как Питт, Гладстон, Дизраэли и Кромвель. Речи своего отца он учил наизусть. При этом Черчилль не только прорабатывал содержание и построение, внутреннюю драматургию речи, но и внимательно изучал манеру оратора держаться. Он часами репетировал перед зеркалом жесты и мимику, пытаясь таким образом научиться держаться уверенней, чтобы увеличить воздействие на слушателей и преодолеть свой сильный страх перед публичными выступлениями.

На самом деле Черчиллю приходилось постоянно упорно работать над тем, чтобы у него не сдали нервы. Потому что, хотя ему и нравилось произносить речи, само выступление вызывало приступ паники Она появлялась не только из-за обычного страха провалиться и опасения не вызвать интереса слушателей, у Черчилля она еще усиливалась высокими требованиями к себе самому. Так что не природный талант сделал Черчилля выдающимся оратором, хотя способности у него, конечно, были, а в первую очередь честолюбие и невероятное трудолюбие, с которым он развивал свои задатки.

Черчилль начал интересоваться языком еще в Харроу. Его приводили в восторг удачные речевые обороты и игра слов. Он неустанно расширял свой словарный запас и вставлял в свои речи выдержки из Библии и произведений Шекспира. Благодаря этому ему удавалось не только завоевывать внимание слушателей, но и строить такие яркие фразы, что их разбирали на цитаты и крылатые выражения. Так что темой обсуждения становился не только он, но и то, что он сказал.

Увлеченно занимаясь ораторским искусством, Черчилль одним выстрелом убил нескольких зайцев: он начал справляться со своим дефектом дикции (до конца избавиться от шепелявости ему так и не удалось), приобрел мощнейший инструмент для удовлетворения своих политических амбиций, а изучая речи знаменитых ораторов, расширил знания по истории.

Слабое школьное образование и отсутствие высшего считались недостатками еще и потому, что в Великобритании окончание одного из элитных университетов страны — особенно Оксфорда или Кембриджа — фактически становится залогом успешной карьеры в политике или экономике. Так было во времена Черчилля, так обстоит дело и в начале XXI столетия. Школы, которые посещал Черчилль, несомненно, считались кузницей кадров империи, но как раз там он не проявил себя особенно перспективным учеником. Ни в одном элитном университете он не учился, поэтому, казалось, все пути к карьере на высоких руководящих постах страны ему заказаны. К тому же большое значение имело и то, что во время учебы вследствие корпоративного духа этих университетов появляются связи. А Черчиллю на подобные связи рассчитывать не приходилось.

Если кто-то думает, что отпрыску старинного аристократического семейства, да еще с таким знаменитым предком, легко было компенсировать недостаток связей, он сильно ошибается.

Черчиллю пришлось создавать свою карьеру собственными силами, на престиж и влияние семьи он рассчитывать не мог.

Авторитет семьи Черчилль в пору юности Уинстона упал до низшей точки. Причем благодаря отцу Уинстона Рандольфу Черчиллю у семьи снова, через шесть поколений, последовавших за знаменитым Джоном Черчиллем, родившимся в 1650 году, появилась надежда, что она сможет принимать участие в судьбах Великобритании. Джон Черчилль, военачальник и государственный деятель, сыграл решающую роль в сопротивлении Англии французскому Королю-Солнцу Людовику XIV во время Войны за испанское наследство. Он вышел победителем из многих битв на благо королевства. Умер Джон Черчилль в 1722 году, награжденный титулом герцога Мальборо. Но после него семья, принадлежавшая теперь к аристократии, поначалу долго не производила на свет выдающихся личностей, которых энциклопедисты и историки сочли бы достойными упоминания.

Только лорд Рандольф вернул семье былой авторитет. Честолюбивый, чрезвычайно умный и красноречивый, Рандольф казался созданным для блестящей карьеры. Но, говорят, он легкомысленно упустил свой шанс. В восьмидесятые годы XIX века он, подобно лучу света, появился на политической сцене империи — одаренный от природы гениальным умом, но одновременно и отважным характером. Рандольф учился в Оксфорде, окончил университет с отличными оценками и в возрасте примерно двадцати лет ринулся в британскую политику. Так как он был вторым сыном тогдашнего герцога Мальборо, титул ему не достался. В Англии только первенец получает аристократический титул по наследству. Поэтому Рандольф, хоть его и называли лордом, с точки зрения закона аристократом не являлся, как позднее и его сын Уинстон. Но для британского общества он все равно принадлежал к аристократии. Хотя места в палате лордов ему не полагалось.

Едва закончив учебу, Рандольф навлек на себя недовольство семьи. Во время поездки в Париж он влюбился и, не прошло и двух дней, оказался помолвленным. Молодая леди, которую звали Дженни Джером, была дочерью нью-йоркского миллионера, бизнесмена из тех, кого называют «селф-мейд-мэн». В обществе она считалась одной из самых красивых женщин. Говорили, что с материнской стороны в ней есть индейская кровь. Хотя семья Дженни была богата, но по происхождению ее нельзя считать ровней Черчиллям.

Однако Рандольф настоял на своем. Через полгода они поженились. Дженни уже была беременна Уинстоном. Рандольф более или менее не по своей воле «позаботился» о том, чтобы первые сознательные жизненные впечатления Уинстон получил в Ирландии.

Старший брат Рандольфа глубоко обидел престолонаследника, будущего короля Эдуарда VII, заведя любовную интрижку с одной из его бывших возлюбленных. Заступаясь за брата, Рандольф зашел так далеко, что оскорбленный принц вызвал его на дуэль. Рандольф отказался драться со своим будущим сувереном. Выход был найден: отца Рандольфа, герцога, назначили вице-королем Ирландии. Рандольфу было приказано сопровождать его в качестве личного секретаря. Чтобы не возникло никаких недоразумений, уточним: должность вице-короля Ирландии считалась не повышением, а наказанием. Во-первых, Ирландия была постоянным источником беспорядков — позднее маленький Уинстон вспоминал среди прочего о диверсиях и повстанцах, — а во-вторых, герцогу пришлось пойти на немалые финансовые затраты, чтобы выполнять свои функции вице-короля. В Ирландии Рандольф использовал время и удаленность от столицы, чтобы разработать политическую концепцию, которая должна была решающим образом отразиться на британском «партийном ландшафте». Он был членом Консервативной партии и понимал: ввиду все более расширяющегося избирательного права его партия, обслуживавшая до того времени аристократию, денежных мешков, короче, британский высший класс, при сохранении этого курса подвергалась опасности, что рабочие и ремесленники никогда не будут за нее голосовать. И следовательно, в будущем партия, по всей вероятности, никогда не получит большинства голосов. Тогда Рандольф открыл Консервативную партию для широких народных слоев и достиг этого своей политической тактикой, но прежде всего — своими речами, благодаря которым за тори стали голосовать все слои населения. В большой степени именно ему консерваторы обязаны тем, что снова вошли в правительство. То, как он действовал, вольно или невольно стало образцом для его сына, глубоко почитавшего отца. В течение многих лет маленький Уинстон с большим интересом проглатывал все статьи, в которых писалось об отце. К тому времени, когда Уинстон учился в Харроу и раз за разом последним проходил мимо учителей, политическая карьера отца уже закончилась. Но Уинстон надеялся на его возвращение в политику и втайне мечтал поскорее вырасти, чтобы помочь сэру Рандольфу снова играть главную роль на политической сцене. Однако отцу он этого не говорил. Слишком велика была дистанция между ними.

Как только Уинстон Черчилль оставил подавлявший его мир школы, он сразу же воспользовался возможностью начать все сначала.

Итак, в 1893 году, когда Уинстон за два месяца до своего девятнадцатилетия поступил на военную службу, он казался всего лишь совершенно неодаренным, недисциплинированным юношей, который к тому же испытывал недостаток любви в родительском доме, а в школе чаще всех подвергался поркам, то есть пережил определенные эмоциональные травмы. Репутация неудачника бежала впереди него. Учитывая все эти обстоятельства, никого бы не удивило, если бы из Черчилля вышел совершенно неуспешный, глубоко несчастный человек. Но получилось как раз наоборот.

После окончания школы Уинстон был сравнительно необразован. Ведь в Харроу все свое время он тратил на отказ подчиняться. Казалось, его одноклассники лучше подготовлены к жизни, к требованиям общества, а его, как он сам однажды выразился, «все обогнали уже в самом начале скачек». Но теперь он радовался службе в кавалерии. Он рвался на военную службу, привлекавшую его с раннего детства. Маленьким мальчиком Уинстон часами играл оловянными солдатиками, которых у него было несколько сотен, погружаясь в мир, где он мог командовать, отдавать распоряжения и мечтать, сколько хотел. Однажды — Уинстону было тогда пятнадцать лет — дома во время школьных каникул он расставлял вместе с младшим братом солдатиков для очередной битвы, когда в комнату вошел отец. Некоторое время он молча наблюдал за сыном и отметил увлечение, с каким Уинстон выстраивал фигурки в шеренги. Потом он спросил сына, хочет ли тот в будущем стать солдатом. Сын ответил восторженным согласием. Вероятно, это укрепило отца в давно принятом им решении. Уинстон станет профессиональным военным. Там, сэр Рандольф это хорошо знал, для аристократа, даже не особенно одаренного, всегда найдется место.

Если у сэра Рандольфа и были хоть малейшие сомнения в том, что его сын — ни на что не годная посредственность, то они быстро рассеялись: Уинстон дважды провалился на приемных экзаменах в кадетский класс элитной военной школы Сэндхерст, куда он поступил лишь с третьей попытки, причем с такими плохими оценками, что его приняли только в кавалерию.

Кавалерия была последним прибежищем для проблемных детей английской аристократии. Детей из богатых семейств принимали потому, что они могли оплатить дорогое содержание лошадей.

Но Уинстон и хотел в кавалерию. Он был убежден, что там исполнятся все его романтические юношеские мечты о приключениях, товариществе и героизме. Кавалеристы носили более красивую форму, чем остальные рода войск, а в свободное время предавались гораздо более захватывающим развлечениям. Уинстон сразу настроился играть в поло. Поэтому, как он прикинул, ему нужны были две лошади для службы, затем две лошади для охоты и, наконец, несколько для поло. Это должно было проглотить, что знал и отец, большую сумму денег, которую семья с трудом могла себе позволить.

Сэр Рандольф попытался перевести сына в пехотный класс. Его на это вынудили невысокое уважение аристократов к кавалерии и большие затраты. Но болезнь не дала ему довести дело до конца.

— Ну, теперь у тебя есть лошади? — Это был последний вопрос, который умирающий отец задал Уинстону. Рандольф Черчилль умер в помраченном рассудке в возрасте 45 лет в январе 1895 года.

Удивительно, что после школы военную службу Черчилль воспринимал как освобождение. Он расцвел. Как ни странно, здесь дисциплина давалась ему без труда, даже нравилась. Возможно, потому, что он понимал, для чего она нужна, а еще потому, что в армию он пришел по собственному желанию.

Здесь, где его мысли и дух не сковывали никакие искусственные рамки, кроме военной дисциплины, и где ему никто не навязывал, какие книги читать и как, он начал не только восполнять пробелы в своем образовании, но и получать знания, которые вскоре далеко превзошли средний уровень.

Черчилль понимал важность образования для карьеры и целеустремленно самостоятельно учился, благодаря чему не только приобрел знания, но и развил свой дар аналитика.

После того как он за один год успешно закончил военную школу Сэндхерст и вместе со своим подразделением был отправлен в Индию, он и там посвящал свободное время самообразованию, читал труды по истории, вообще книги самого разного рода. Он старался не следовать тому, что другие считали важным или принимали за образованность, он занимался теми областями знаний, которые интересовали его самого. Свое самообразование Черчилль подчинял только одной цели — стать выдающимся политиком. Поэтому он не придавал особого значения зазубриванию дат и фактов, гораздо важнее для него было научиться мыслить, проникая в суть событий, осознавая взаимосвязи между ними, и выработать в себе способность быстро и верно оценивать их. Черчилля завораживало то, как мыслили авторы исторических трудов. Его привлекали различные интерпретации событий, он прямо-таки искал их. И в дальнейшем на многочисленных руководящих постах ему нравилось быстро приходить к определенному мнению. Он и от других требовал умения быстро оценивать ситуацию. Благодаря своим занятиям Черчилль сумел — в отличие от школьной программы — приобрести знания, необходимые для практической деятельности, и почувствовать себя ближе к отцу. В своей книге «Мои ранние годы», опубликованной в 1930 году, он пишет: «Мне доставило бы большее удовольствие учиться на помощника каменщика, или стать курьером и носиться с поручениями, или помогать отцу украшать витрины мелочной лавки. Это было бы чем-го настоящим; это было бы естественно, дало бы мне возможность большему научиться и делать что намного лучше. И тогда я стал бы ближе к отцу, что меня очень порадовало бы».

Черчилль занялся проблемами, связанными с эмоциональными стрессами детства и юности, и постарался выработать в себе позитивную жизненную установку.

На самом деле прохладные отношения с отцом доставили много переживаний молодому Черчиллю. Но вообще-то это касалось всей семьи. Отец так и остался ему чужим, а мать, вначале равнодушно сохранявшая большую, не допускающую любви дистанцию с сыном, позднее стала его покровительницей. Но одновременно и постоянным источником раздражения из-за ее личной жизни, сопровождаемой бурным публичным обсуждением, — у нее было много любовников, потом она вышла замуж за человека младше себя на двадцать лет, чтобы после развода опять выйти замуж — на этот раз жених был младше на двадцать три года.

В детстве Черчилля отчужденность отца и матери восполняла любовь няни, миссис Эверест, но, разумеется, этого было недостаточно. С миссис Эверест у Черчилля сохранялись теплые отношения до конца ее жизни. Позднее он сам признавал, что строгие рамки викторианского идеала воспитания и телесные наказания сделали его детство и юность худшей порой его жизни.

После смерти отца Черчилль попытался по-своему сблизиться с ним. Он опубликовал многотомную биографию Рандольфа Черчилля. На то было много причин. Во-первых, Черчилль хотел поподробнее узнать о собственном происхождении, во-вторых, его побуждало к этой работе желание оказать последние почести отцу, так сильно упавшему в глазах британской общественности. Не менее важной была и третья причина; разобраться с жизнью отца означало для Уинстона покончить с неразделенной любовью. После смерти отца Черчилль смог припомнить лишь очень мало случаев, когда они разговаривали. Черчилль был от всего сердца предан отцу, уважал его. А в ответ он видел лишь самую, вероятно, худшую форму пренебрежения: отец не замечал его. Даже если Уинстон бывал поблизости, например на каникулах в родительском доме, они все равно были далеко друг от друга. Отец молчал, сын не решался начать разговор. Отец редко комментировал поведение сына, а если это случалось, то самым неприятным образом. Когда Черчилль не смог поступить в пехотный класс и с грехом пополам был принят в кавалерию, отец написал ему письмо, в котором выражал опасение, что из него может выйти социальное ничтожество.

О том, в какой степени Уинстон Черчилль сделал поступки и политическую жизнь отца своим образцом для подражания, можно только догадываться. Несомненно одно: в своих литературных произведениях он старается преодолеть сложности своего отношения не только к отцу, но и к знаменитому предку Мальборо. В 1906 году выходит книга «Лорд Рандольф Черчилль», а с 1933 по 1938 год — объемный трехтомный труд «Мальборо: его жизнь и время» («Marlborough. His Life and Times»).

При описании жизни и работы отца Черчиллю пришлось разобраться и в причинах внезапного окончания его карьеры. В 1886 году сэр Рандольф Черчилль был назначен канцлером Казначейства, то есть стал вторым человеком в стране после премьер-министра. Но Рандольф исполнял эту должность всего несколько месяцев. Уже за много лет до своего назначения он перестал сомневаться в собственной значимости и важности для пар-гии тори и стал решать конфликты в свою пользу, грозя в противном случае уйти в отставку. Угрозы действовали, и Рандольф снова и снова прибегал к этому приему. Его политические соратники с большим или меньшим неудовольствием мирились с таким положением дел. Им был нужен он, его талант оратора, его способность заострить проблему, страстными речами загнать врага в угол. Но теперь консерваторы снова пришли к власти. Все члены партии — не в последнюю очередь он сам — знали, чем они обязаны тридцатишестилетнему Рандольфу Черчиллю. Но Рандольф, упоенный, как ему казалось, постоянным успехом, не сумел разобраться в изменившейся ситуации. Ведь когда цель общими усилиями достигнута, некоторые из тех, кто был необходим для ее достижения, больше не нужны. Во время конфликта с министром обороны Рандольф опять пригрозил отставкой. Как это ни глупо, но в этот раз ему не отказали. Политическая карьера Черчилля кончилась. Через девять лет он умер. Небольшого состояния, оставленного жене и сыновьям, хватило ровно, чтобы расплатиться с долгами. Уинстону, а он как раз закончил Сэнд-херст, все время, пока он служил в кавалерии, приходилось преодолевать финансовые трудности.

Начало профессиональной жизни Уинстона Черчилля показывает, какое значение имеют происхождение и школьное образование. И в то же время становится ясно, как, поняв свои сильные качества и определив свои интересы, можно целеустремленностью и упорством преодолеть недочеты того и другого. Черчилль осознал преимущества своей ситуации и не позволил недостаткам лишить его мужества. В любом случае он выбрал оптимистическую позицию. Уверенность, всегда присущая его характеру, была видна во всем. Она выражалась в его манере руководствоваться предвидением великого, в его способности после поражении и неудач снова и снова начинать сначала. Она проявлялась и позднее, в самые опасные моменты Второй мировой войны, когда он все время повторял, что в конце концов все закончится хорошо, а наградой за страдания будет победа.

Таким образом, служба в армии стала для него стартовым выстрелом, сигналом, что пора взять свою жизнь в собственные руки. В дальнейшем упорным самообразованием, собственным, очень индивидуальным карьерным путем он доказал, что выдающаяся личность не обязательно должна учиться в Гарварде или Оксфорде.

Вскоре после поступления в военную школу Сэнд-херст Черчилль понял, что его призвание — военное дело, стратегия. Хотя он, как это докажет его будущая жизнь, ни в коей мере не был прирожденным солдатом — тесный корсет иерархий, муштры, четко поделенных задач на длительный срок был бы для него невыносим, — однако мир приключений и борьбы казался романтически настроенному молодому человеку именно тем, что надо. Наконец он попал в среду, в которой чувствовал себя в своей тарелке.

Вообще, ему, вероятно, было от чего прийти в восторг. Этот отрезок жизни Черчилля был порой его образцового поведения. И хотя он разделял работу и досуг, но все, что он делал, составляло некое единое целое, все интересовало и восхищало его, все оказалось полным взаимного влияния и обогащения. «Когда что-то не пробуждало моего интереса, рассудка или фантазии, я не хотел или не мог учиться», — признался он однажды.

Черчилль начал последовательно заниматься тем, что доставляло ему удовольствие и что ему было интересно.

Еще в Сэндхерсте Черчилль отважился на первую попытку выступить как оратор. Одна дама британского высшего света создала движение, чтобы «привить мораль» варьете и другим развлекательным заведениям подобного рода. Прежде всего она требовала закрыть в них бары и буфеты, где посетители обоего пола развлекаются и к тому же пьют алкогольные напитки. В конце концов один человек опубликовал в газете объявление, что он намерен основать союз борьбы под названием «Лига защиты развлекательных учреждений». Черчилль вступил с ним в переписку и получил ответ с приглашением на первое заседание в одном из лондонских отелей. И тогда он начал работать над речью, которой ему никто не поручал, поскольку не сомневался, что на первом заседании его захотят услышать. Он несколько раз переписывал ее и в конце концов выучил наизусть. Когда наступил назначенный день и Черчилль приехал в Лондон, то в маленьком зале отеля нашел только самого учредителя «Лиги». Речь оказалась не нужна. Черчилль утешился, заложив золотые часы, которые отец подарил ему на день рождения, и окунувшись в лондонскую жизнь.

Кажется, Черчилль, сам того не зная, достаточно рано взял за правило: самых больших успехов достигаешь, когда делаешь то, к чему испытываешь интерес и от чего получаешь удовольствие.

На военной службе, хотя он и недолго пробыл солдатом, Черчилль нашел свой путь к успеху. Он почувствовал власть призвания, увидел, как легко все дается, когда делаешь это по собственному желанию и с радостью. Если Черчилль получал удовольствие от работы, он мог горы своротить. А если не испытывал увлеченности, то можно было с уверенностью предсказать, что он попытается увильнуть. Его командиры тоже довольно быстро поняли, что Черчилль не годится для рутинной работы, для повседневной службы. От таких заданий его охватывала скука, он избегал их, если только мог, предпочитая им новые впечатления — сражения, незнакомые страны, приключения.

Черчиллю повезло попасть в армию еще в то время, когда для романтиков вроде него война действительно была тем, что он себе представлял, борьбой одного человека с другим, благородством, героизмом в старом смысле слова. И действительно, в своих воспоминаниях «Мои ранние годы» Черчилль причислил те два месяца, что он участвовал в боях за Ледисмит, к «счастливейшим воспоминаниям жизни».

Неужели это был тот самый юноша, который в школе бунтовал против любого авторитета, тот самый, кого отец предостерегал от возможности оказаться социальным неудачником? Да, это был тот же самый человек. Тот, кто мальчиком играл сотнями оловянных солдатиков, кто не боялся рисковать, для кого опасные предприятия были скорее приключением, чем угрозой.

Черчилль с самого начала не особенно стремился стать командиром воинской части. Причина: он хотел большего. В конечном счете он считал возможным для себя только один вариант — стать командиром командиров. Черчилль чувствовал, что рожден, чтобы дергать за ниточки, чтобы быть руководителем. Ему казалось естественным отдавать распоряжения, быть начальником. Он очень рано распознал свое призвание, а оно было тесно связано с его талантами и тем, что его интересовало. И наоборот, Черчилль не расходовал сил на веши, ему неинтересные. И не растрачивал себя на работы и задачи, к которым у него не было способностей.

Следовать своему призванию означало для Черчилля снова и снова привносить то, чего хочешь и можешь, в постоянно изменяющуюся реальность.

После катастрофы в Дарданеллах во время Первой мировой войны — о ней речь пойдет ниже — Черчилль потерял свою должность первого лорда Адмиралтейства (военно-морского министра). Это было тяжелым политическим ударом, глубоко задевшим Черчилля, у него даже появились сомнения, сможет ли он когда-либо вернуться к политической карьере. И тогда Черчилль отправился командиром батальона на Западный фронт. Он словно на практике проверял, правильно ли понимает свое призвание, может ли командовать в настоящем бою. Но как раз полученный тут опыт со всей жестокостью показал ему, что его романтически-просветленное представление о войне как о чистой героической борьбе больше не соответствует действительности. Ужасная гибель множества людей в окопах, под несмолкающим, непрерывным артиллерийским огнем, отравляющий газ, бессилие человека перед современной техникой, подавляющей все чувства — и душевные, и психические, — это был уже не тот мир, для которого он когда-то чувствовал себя созданным. Военная служба, командная должность показали Черчиллю, какие драматические изменения суждено пережить поколению, к которому он принадлежал. Ему хотелось, чтобы в его жизни всегда была великая цель. Для него было ясно, что жизнь дается, не только чтобы просто жить, а чтобы служить какому-то делу. Яркая фраза, которую он написал в своей книге «Мои ранние годы», когда ему было за пятьдесят, — «в жизни каждый человек должен нести свой крест, будь то крест мысли или крест поступков», — особенно выразительно отражает жизненную позицию Черчилля.

Жизнь, четко разделяющая профессиональную и частную сферы, для Черчилля была бы невыносима. Можно с уверенностью сказать: даже если бы ему не повезло зарабатывать деньги тем, что доставляло ему удовольствие, то, вероятно, он вряд ли примирился бы с работой, которая не удовлетворяла его душевные потребности. Работа, не обещавшая чего-то великого, была для Черчилля просто неприемлема. Шарлю де Голлю принадлежат слова: «Черчилль казался мне человеком, способным справиться с самой тяжелой работой — лишь бы она была грандиозной».

Соответствовать призванию означало для него следовать собственной страсти и одновременно с этим вершить великие дела.

Черчилль был убежден, что может стать лидером и превосходно владеет словом. Следуя своим страстям и интересам, он хотел добиться вполне определенной цели — не меньше чем войти в историю.

А еще призвание означало для Черчилля без остановки, все время идти вперед. Если ему приходилось надолго останавливаться или он считал другой путь более достойным, он немедля вступал на него.

Никакие трудности не мешали Черчиллю идти новым путем, если он был убежден, что так быстрее доберется до цели.

Никогда не изменять своему призванию — несомненно, важная составляющая личности, которая дает осознание душевного благополучия, удовлетворенности собой. Ощущение предопределенности — чувство, которое бывает у многих людей, ярко проявивших себя каким-либо образом — как в добре, так и в зле. Оно развивает энергичность, в немалой степени помогающую достижению успеха. Со стороны невозможно судить, в какой мере такая твердая вера в себя является самомотивацией, а в какой — упрямством. Точно известно одно: Черчилль многократно говорил об этом чувстве предопределенности.

Тем не менее как раз Черчилль являет собой пример того, что предопределенность нельзя смешивать с призванием. Если предопределенность — это вера в судьбу, которая иногда формулируется словами вроде: «моим призванием было стать спринтером», то призвание, которое мы имеем в виду, — нечто совсем иное.

Призвание — это знание того, что ты хочешь делать, и убежденность, что ты можешь сделать это собственными силами, плюс немного удачи.

Черчилль знал или, по меньшей мере, чувствовал, к чему у него было призвание. Несмотря на свою твердую позицию — действовать только сообразно собственным способностям и интересам, стремиться только к тому, для чего ты появился на свет, — Уинстон тоже не был застрахован от ошибок. Так, его предсказание, что однажды он займет пост своего отца, сбылось в 1924 году. Но, как оказалось, должность канцлера Казначейства совсем не соответствовала тому, к чему Черчилль чувствовал призвание. Он не замечал в себе ни интереса к финансовым и экономическим проблемам, ни способностей к этому роду деятельности. Исполняя обязанности канцлера Казначейства, он особенно хорошо осознал границы своих возможностей.

Интересно, что только в это время Черчилль понял: на этом посту, очень для него важном в связи с отцом, его настоящие таланты почти не могут проявиться. Он снова начал писать. Потому что сочинение книги, как он признался в «Моих ранних годах», доставляло ему большое удовольствие: «С книгой живешь. Она становится другом и постоянным соратником. Она окружает тебя невидимым хрустальным куполом мыслей и отношений».

Это — важная отличительная черта поведения успешных людей: сознательно или инстинктивно заниматься тем, что близко, и не углубляться в области, в которых ничего не понимаешь. Хотя и с ними такое случается, но как только они это замечают, то обычно сразу же исправляют свою ошибку.

Вероятно, поэтому многие люди, добившиеся успеха, на вопрос о секрете их карьеры отвечают:

— Просто я занимаюсь тем, что мне нравится.

Так же обстояло дело и с Черчиллем.

В декабре 1894 года Черчилль окончил Сэндхерст и поступил на военную службу. Но для него самого началось время освобождения. «Из Сэндхерста я вышел в мир. Он открылся передо мной подобно волшебной пещере Аладдина», — с восторгом признается он в своих воспоминаниях. Шесть последующих лет Черчилль сам устраивал свою жизнь и завоевывал мир.

Но какие цели были у Черчилля? О военной карьере он не думал. Только о политике. Армия должна была стать лишь средством продвижения к цели, помочь освоиться в свете и пережить парочку приключений. Целеустремленность Черчилля была многогранной и зависела лишь от его собственных потребностей. Она не только позволяла ему делать политическую карьеру, но и помогала удовлетворять личные интересы.

Черчилль всегда старался объединить как можно больше своих стремлений.

В феврале 1895 года Черчилль стал лейтенантом Четвертого гусарского полка ее величества, расквартированного в Олдершоте, и вскоре начал искать возможность пережить что-нибудь необычное, когда получит зимний двухмесячный отпуск. Пока офицеры проводили время за игрой в поло и охотой, Черчилль искал войны. И нашел ее на Кубе. Казалось, война за независимость колоний, которую вели повстанцы против испанских войск, вступала в решающую фазу. Черчилль пустил в ход все свои связи, обратился к британскому послу в Мадриде, старому другу отца, и в конце концов благодаря многочисленным рекомендациям получил разрешение принять участие в военных действиях на Кубе в качестве военного корреспондента. Он заручился заданием одной из газет написать несколько статей о войне.

Поездка на Кубу впервые показала тактику, которую Черчилль успешно использовал и в дальнейшем; она всегда помогала ему соединить приятное с полезным: в качестве военного корреспондента он сумел поехать на фронт, посмотреть мир и пережить приключения, к которым так страстно стремился. За статьи он получал еще и деньги, необходимые не только для поездки, но и для поддержания его образа жизни, требовавшего больших расходов. Кроме того, журналистская работа отточила его стиль, принесла ему известность на родине и способствовала дальнейшему интеллектуальному развитию.

Он старался, чтобы все виды его деятельности стимулировали и дополняли друг друга и служили его собственным интересам. Если цели противоречили друг другу, Черчилль старался согласовать их, если появлялись препятствия, он преодолевал их, не забывая про другие свои интересы и задачи. Получать удовольствие от того, что делаешь, уметь откорректировать цели и выбирать как можно более прямой путь к ним — это стало своего рода тройным правилом его жизни, и он старался не изменять ему в угоду общественному мнению и традициям. Так, хотя во время военной службы он и подчинялся требованиям дисциплины, но как только предоставлялась возможность, занимался тем, к чему лежала его душа.

Черчилль сел на пароход, отплывавший на Кубу, по дороге сделал остановку в Нью-Йорке, где на него произвел сильное впечатление старинный друг и любовник его матери, конгрессмен Бурк Кокрэн, постаравшийся, чтобы молодого Черчилля принимали как короля. Кокрэн был выдающимся оратором. Черчилль вспоминал, что особенно его поразило умение Кокрэна строить фразы, разбирать проблему и излагать собственную точку зрения. Для Черчилля, с его стремлением довести до совершенства способность аргументировать и убеждать, Кокрэн стал образцом.

Осенью 1895 года Черчилль приехал на Кубу. Наконец-то он мог принять участие в настоящей войне и увидеть, насколько его романтические мечты соответствуют реальности. К его несказанной радости, он впервые попал под обстрел в день своего рождения, ему как раз исполнился двадцать один год.

С этого момента молодого Черчилля тянуло во все места, где Британская империя вела военные действия. Это стало его страстью. Но больше всего он занимался самообразованием и литературным творчеством.

Следовать своим целям означало для Черчилля и научиться достигать их.

В 1896 году Черчилль вместе с полком был переведен в Индию, в Бангалор. Все свободное время он посвящал чтению. В одном из писем матери он признавался, что завидует своему брату Джеку, подучившему академическое образование. Чего Черчиллю, по его мнению, особенно недоставало, так это определенных знаний в вопросах этики.

Мать прислала Черчиллю труды историков Эдуарда Гиббона и Томаса Маколея, с них и начался его собственный университет. Каждый день он прочитывал пятьдесят страниц Маколея и двадцать пять страниц Гиббона. В своих воспоминаниях Черчилль пишет: «Маколей был мастером разделения текста на абзацы. Как предложение должно исчерпывающе выражать одну мысль, так абзац должен охватывать определенную логическую цепочку; и как предложения должны быть расположены в гармоничной последовательности, так и абзацы должны вытекать один из другого».

Потом он попросил мать прислать ему двадцатисемитомный сборник ежегодных отчетов британского парламента. Он проштудировал все решения, все законодательные проекты и дебаты по ним, начиная со второго срока премьер-министра Бенджамина Дизраэли, то есть с 1874 по 1880 год, и к каждому написал отдельные комментарии, включая решение о том, как проголосовал бы он сам.

Черчилль читал, учился, использовал каждую свободную минуту, чтобы пополнить свои знания. В гарнизоне в Индии он проглатывал одну книгу за другой. Прочел Дарвина, философов Шопенгауэра, Аристотеля, Платона, теорию Мальтуса о перенаселении. Двоечник превращался в начитанного, прямо скажем, разносторонне образованного молодого человека с мощным интеллектом.

В этом ему помогала выдающаяся память, которая никогда его не подводила. Уже в Харроу он получил приз за то, что смог без ошибок процитировать 1200 строк из книги Маколея.

Черчилль упорно трудился, чтобы добиться успеха. Конечно, он был талантливым человеком, но ни ораторское искусство, ставшее главной опорой его политической карьеры, ни писательский успех не свалились на него с неба.

На самом деле ему пришлось оплачивать свой дорогостоящий образ жизни прежде всего частью гонораров за статьи и книги. Если посмотреть на список его публикаций, то сразу становится понятно, что он сделал бы честь человеку, всю жизнь занимавшемуся исключительно писательским трудом, а не являвшимся, как Черчилль, в первую очередь политиком, к тому же на таких высоких постах. Нобелевская премия по литературе, полученная позднее Черчиллем, была всего лишь точкой над «i».

При достижении своих целей Черчилль был упорен и легко мирился с недоброжелательностью, критикой и опасностью.

В Индии началась быстрая карьера Черчилля. Всему, что он делал, он отдавался со страстью, действовал с неукротимой энергией. Его любимым занятием в свободное время стала игра в поло, он был очень хорошим игроком. В заключительной игре на кубок Индийского кавалерийского полка он участвовал со сломанной рукой и все же помог выиграть приз. Но в основном он был занят поисками театров военных действий, которые, казалось, только и ждали, чтобы он туда приехал. Снова и снова старался Черчилль оказаться там, где Британская империя вела военные действия. А в этой мировой империи — самой большой в истории человечества, занимавшей в то время почти четверть суши, — конфликты и столкновения происходили практически постоянно.

Чтобы иметь возможность удовлетворять свою жажду приключений, Черчиллю приходилось то и дело брать отпуск в полку, тогда его можно было прикомандировать в качестве штабного офицера или военного корреспондента к войсковым подразделениям на фронте. С каждым разом это становилось все сложнее. Появились завистники. Трудно ведь спокойно смотреть на то, что для одного и того же человека постоянно делают исключения. К тому же молодой Черчилль писал не всегда лестно о фронтовых командирах. Он открыто критиковал принятую в то время стратегию и тактику ведения войны и не скупился на советы. Командиры с трудом терпели наглого корреспондента.

То, что он все же снова и снова оказывался на театре военных действий, требовало поразительного упорства. Черчилль никогда не позволял себе впадать в уныние, когда получал отказ, и, если это было необходимо, пускал в ход все средства. Он «впрягал» даже мать. В письмах он постоянно требует, чтобы она помогла ему завязать нужные знакомства.

Во второй раз Черчилль оказался на войне в 1897 году в Малаканде. Война шла против повстанцев на индийской границе с Афганистаном. Чтобы принять участие в кампании, Черчилль каблограммой напомнил главнокомандующему — генералу сэру Биндону Бладу — о данном им при знакомстве в Англии обещании взять его с собой в следующую экспедицию. В тот раз Черчилль, ожидая отплытия корабля в Индию, искал знакомства с генералом, по всей вероятности надеясь на помощь в поисках военных приключений.

Не дожидаясь ответа Блада, Черчилль отправился в путь. В конце концов Блад прислал ему сообщение, что взять его с собой ему затруднительно, а если такая возможность и появится, то только в качестве военного корреспондента. Черчилль быстро нашел газету, для которой он мог писать, снова обратился к матери и затем, ссылаясь на обещания, которыми заручился, попытался вновь получить отпуск. И это ему удалось.

Как только Черчилль достигал какой-либо цели, он тут же ставил перед собой новую.

То, как Черчилль писал о своей второй военной кампании, показало и его целеустремленность как автора. Он не только написал обещанные газете статьи, вернувшись в гарнизон он каждый день после обеда работал над книгой, которую опубликовал в том же году: «История Малакандского полевого корпуса» («The Story of the Malakand Field Force»). А еще он попробовал написать роман, который позднее вышел под названием «Савро-ла» и — несмотря на большой успех, в том числе и финансовый — остался единственным романом Черчилля. Изображение исторических личностей и событий интересовало его больше, чем выдуманные темы, хотя и «Саврола» был близок Черчиллю. Герой книги, именем которого назван роман, — похожий во многих своих поступках и высказываниях на самого Черчилля молодой либеральный политический лидер, который борется в вымышленной стране против произвола.

Когда вышла самая первая книга Черчилля «История Малакандского полевого корпуса», она сразу принесла ему большой успех. И не только потому, что хорошо раскупалась; прежде всего она произвела сенсацию, особенно в тех кругах, которые могли оказаться немаловажными для его дальнейшей карьеры. Так, например, престолонаследник, принц Уэльский, был в восторге от книги Черчилля и даже послал ему письмо. Литературные журналы хвалили суждения и стиль Черчилля «История Малакандского полевого корпуса» имела такой большой успех, что Черчилль за несколько месяцев работы нал книгой заработал столько денег, сколько он получил бы за два года службы лейтенантом. Успех вдохновил Черчилля сделать следующий шаг. Он решил проститься с военной службой и вернуться в Англию, но вначале поучаствовать еще в одной или двух войнах и «выиграть кубок по поло».

Потом Черчилль постарался попасть в индийский город Пешавар, но, к его большому разочарованию, беспорядки закончились переговорами, после чего Черчилль узнал о предстоящей военной кампании в Судане. Там британскому военачальнику сэру Горацию Герберту Китченеру предстояло во главе экспедиционного корпуса продвинуться до Хартума, столицы страны, и победить войска приверженцев самопровозглашенного Махди — исламского мессии. Так называл себя к тому времени уже умерший Мухаммед Ахмед.

Махдистское восстание бушевало в Судане с 1881 года. Мухаммед Ахмед набрал свое войско из различных африканских племен и добился серьезных успехов в борьбе против англо-египетского господства. В 1885 году ему удалось занять Хартум. Британский генерал Чарльз Джордж Гордон, командовавший обороной города, был убит во время боя. Махдистское восстание считается первым успешным африканским восстанием против европейского господства. Мухаммед Ахмед основал в Омдурмане, на западном берегу Нила напротив Хартума, новую столицу и провозгласил Омдурманский халифат. Через несколько месяцев он умер. Но халифат продолжал существовать. Абдаллах ибн-Мухаммед, последователь Мухаммеда Ахмеда, еще расширил его территорию.

Контроль над Египтом и Суданом был важен для Британской империи, потому что обеспечивал связь с Индией. Но только через десять лет после падения Хартума Китченеру и его экспедиционному корпусу было поручено защищать интересы Британии в Судане.

В апреле 1898 года Китченер уже одержал одну победу и теперь направлялся со своим войском на юг, чтобы там дать решающий бой.

Черчилль сразу же почувствовал непреодолимое желание обязательно быть там, а так как у него желание быстро порождало действия, он сразу принялся претворять его в жизнь.

Однако в этот раз сопротивление лиц, от которых зависело решение об участии Черчилля в кампании — особенно сопротивление самого Китченера, — было, казалось, так велико, что у Черчилля почти не осталось надежды. А кроме того, некоторые начали интересоваться, почему это он, зарабатывающий к тому же своими поездками хорошие деньги, пользуется особыми привилегиями, получая все, чего хочет. Почему, например, ему постоянно предоставляют отпуск? Может, он вначале научится как следует исполнять свой долг? Хотя Черчилль и почувствовал себя оскорбленным, но не изменил ни своего поведения, ни тем более своих целей.

Черчилль считал критику ценой, которую приходится платить за свою индивидуальность, и неустанно продолжал добиваться своих целей.

Несмотря на поддержку Министерства обороны, командование Китченера категорически отклонило письменную просьбу об участии Черчилля в кампании. Черчиллю стало известно, что Китченер лично добился отказа. В ответ на это Черчилль, недолго думая, взял отпуск и отправился в Лондон, чтобы там привести в движение все возможные рычаги. Он снова убедил мать поработать на него. Но даже многочисленные обеды с влиятельными лицами империи не принесли желаемого результата. Тогда Черчилль написал непосредственно Китченеру. Тот ответил вежливо, но решительно, что настаивает на отказе, поскольку у него и так достаточно штабных офицеров.

И тут Черчиллю помог случай. Или нет? Может, это стало результатом всех его усилий? Как бы там ни было, он вдруг получил приглашение от премьер-министра лорда Солсбери. Тот пришел в восторг от книги «История Малакандского полевого корпуса» и пожелал познакомиться с молодым автором. Черчилль сразу принял приглашение, а в конце разговора Солсбери пообещал ему свою поддержку, если понадобится его помощь в каком-либо вопросе. Вернувшись домой, Черчилль решил поймать премьер-министра на слове. Он разыскал личного секретаря Солсбери и спросил его, не может ли Солсбери послать Китченеру телеграмму, что Черчилля рекомендует Министерство обороны, что он получил отпуск, что Двадцать первый уланский полк готов его принять — осталось только получить согласие Китченера.

Солсбери действительно исполнил желание Черчилля, но Китченер опять ответил отказом: ему хватает людей.

Однако Черчилль не сдавался. Он уже знал о недовольстве Министерства обороны самоуправством Китченера при комплектовании войска. А еще он знал, что Китченер мог неограниченно использовать египетские военные силы, но британский экспедиционный корпус формировался непосредственно Министерством обороны, поэтому Черчилль снова пустил в ход свои связи — на этот раз в лице генерал-адъютанта сэра Ивлина Вуда. Он не забыл упомянуть, что Китченер отклонил все просьбы, и выразил сомнение, удастся ли сэру Ивлину Вуду настоять на своем («умеет ли он отстаивать свои права»). Вскоре после этого Черчилль получил сообщение, что он зачислен лейтенантом в Двадцать первый уланский полк.

Итак, в конце концов Черчилль все-таки добился своего и принял участие в суданской кампании, конечно же получив задание от одной ежедневной газеты написать несколько статей, причем за приличный гонорар. В битве при Омдурмане 2 сентября 1898 года Черчилль участвовал в одной из последних кавалерийских атак в британской военной истории. Вернувшись в Англию, он начал планировать свою дальнейшую жизнь. Возможности, открывавшиеся перед свободным писателем, были несравненно больше возможностей лейтенанта. Он уже приобрел имя. Его правдивые, захватывающие произведения понравились и критикам, и читателям. Итак, Черчилль решил оставить военную службу. Он заключил несколько договоров с газетами и принялся за работу над своей следующей книгой, которая должна была рассказать о суданской войне.

В конце 1898 года, когда Черчилль решил стать гражданским человеком, он познакомился с несколькими депутатами парламента. Все они закончили Оксфорд или Кембридж. Среди них он чувствовал себя «глиняным горшком среди столового серебра». Он завидовал их опыту и некоторое время даже подумывал поступить в Оксфорд, чтобы еще поучиться. Но когда узнал, что надо будет сдавать экзамены по латыни и греческому, то отказался от этой идеи, потому что «зубрить нерегулярные греческие глаголы, после того как командовал регулярными британскими войсками. — нет, об этом не могло быть и речи».

Свою целеустремленность Черчилль сохранил на всю жизнь. Когда он достигал какой-либо цели, то сразу же начинал искать новую и, решая каждую следующую задачу, старался пополнять свои знания и развивать способности. При всей своей целенаправленности Черчилль был далек от того, чтобы строить слишком далеко идущие планы. — некоторым это может показаться слабостью. Поэтому неудивительно, что ему принадлежат слова: было бы ошибкой «заглядывать стишком далеко в будущее. В каждый момент ты можешь видеть только одно звено в цепи судьбы».

Черчилль предпочитал идти от цели к цели, при этом всегда получая удовольствие от жизни. Каждый новый поступок должен приносить радость, путь к достижению следующей цели должен быть наслаждением, а ее достижение — еще прекраснее, если при этом и сам растешь.

И в личной жизни Черчилль был целеустремленным человеком.

Описанные выше события происходили одновременно с первой большой любовью Черчилля. Он познакомился с юной Памелой Плауден — будущей леди Литтон — в 1896 году в индийском городе Хайдарабаде. Она была на несколько месяцев старше Черчилля, а ее отец сэр Тревор Чичели-Плауден занимал пост вице-короля Индии. Для Черчилля это была любовь с первого взгляда. Он написал матери: «Она — самая красивая девушка, какую я когда-либо видел». А самой Памеле в марте 1899 года он послал страстное письмо из Калькутты: «За всю мою предшествующую жизнь я видел прекраснейших женщин, каких дарит миру Лондон… но никогда я не видел ни одной, с кем мне хотелось бы пойти по жизни. Потом я встретил тебя… Если бы я был мечтателем, то сказал бы: „Выходи за меня замуж, и я завоюю мир и положу его к твоим ногам“».

Он надеялся на женитьбу. Шестого января 1900 года он писал матери: «Я очень высокого мнения о Памеле, и она меня очень любит». Леди Рандольф поддерживала сына. Перед его возвращением из Южной Африки она сообщила ему в письме: «Памела беззаветно предана тебе, и если твоя любовь так же велика, как ее, то я не сомневаюсь, что ваша свадьба — только вопрос времени».

Но в конце концов Черчиллю пришлось оставить всякую надежду жениться на своей первой большой любви. Он понял, что при тогдашних жестких общественных нормах всей его целеустремленности не хватит, чтобы добиться успеха. Да и его скромное финансовое положение способствовало крушению любви. В 1902 году Памела вышла замуж за лорда Литтона. Черчилль великодушно поздравил ее. Через шесть лет он послал ей письмо со словами: «Я женюсь на Клементине… Ты всегда будешь нашим лучшим другом». И действительно, Черчилль и леди Литтон всю жизнь оставались друзьями.

Известный своим остроумием Оскар Уайльд утверждал, что одна из самых важных задач в жизни — это выработать свой стиль поведения. Знаменитый писатель прав в том смысле, что то, как ведет себя человек, принимаясь за какое-либо дело, во многом определяет его успех или неуспех.

Чем-то в своем стиле поведения Черчилль обязан происхождению, что-то пришло с опытом. Для Черчилля не было ничего необычного в том, что он отдавал распоряжения, а люди его слушались. Этому он научился еще в детстве, обращаясь к слугам. В архитектуре своей личности он воспринимал это совершенно естественно как фундамент, дававший ему способность руководить.

В стиле поведения Черчилля помимо всего прочего была непоколебимая уверенность в своей исключительности.

После ужина с двадцатидевятилетним Черчиллем общественная деятельница и социалистка Беатриса Вебб, знаменитая своими многочисленными острыми характеристиками, написала о нем в дневнике: «Неутомимый, почти невыносимый, не способный к продолжительной спокойной работе, честолюбивый, самоуверенный, поверхностный и реакционный, но с определенным личным обаянием, большим мужеством и некоторой оригинальностью, не интеллектуальной, а в характере».

То, что он говорил «исключительно о себе самом», довершило неблагоприятное впечатление, составленное Беатрисой Вебб. Черчилль той поры был словно ходячая электростанция, питающая себя саму. Он оставил военную службу и вернулся в Англию, где его уже хорошо знали благодаря активной деятельности в последние годы.

К тому времени, когда эта социалистка встретила его в 1903 году, честолюбивый Черчилль уже несколько лет работал над собой. Например, он более или менее залатал пробелы в образовании, избавился от шепелявости и страха перед публичными выступлениями. Во всем этом Черчиллю помогла его целеустремленность, которая не покидала его всю жизнь. Заметное уже в раннем детстве стремление никогда не сгибаться превратилось теперь у Черчилля в стиль поведения.

Еще одной важной чертой в характере Черчилля стала вера в успех. Во время Первой мировой войны Черчилль однажды заявил: «Дела никогда не будут так хороши, как ты ожидал, это так же верно, как и то, что они никогда не будут так плохи». Эта установка, что если только сильно постараться и сделать все, что можешь, то плохого будет столько же, сколько и хорошего, неудача компенсируется удачей, определяла отношение Черчилля к жизненным проблемам.

Черчилль ни одной минуты не сомневался, что рано или поздно сможет сделать все, что запланировал, если только будет оставаться самим собой, если неуклонно будет действовать сообразно своим потребностям и своему честолюбию.

Эта жизненная позиция питала и его непоколебимо высокую самооценку, которую он демонстрировал — открыто и без стеснения — и которая вовсе не была наигранной. Правда, уверенность Черчилля в себе, почти переходившая в убежденность, что его бережет Провидение, иногда приводила к беде. Так, в возрасте восемнадцати лет он со своим младшим братом и младшим кузеном играли в войну. Перебегая по мостику, перекинутому через овраг, Черчилль оказался в западне. На обоих концах моста стояли его преследователи. Черчилль решился прыгнуть. В сознание он пришел через три дня. Уинстон ударился о землю с высоты примерно десяти метров, хотя падение немного смягчили кроны деревьев. Встать с постели он смог только спустя три месяца, да и то с трудом. Из-за разрыва почки и других травм Уинстон проболел целый год.

Многие современники нелестно изображают поведение Черчилля, шумное, привлекающее всеобщее внимание. Он никого не оставлял безразличным. Все, кого он встречал, или робели, или сразу же пытались противостоять ему. Поэтому как раз сильные личности были склонны к тому, чтобы особенно язвительно судить и рассказывать о нем. Как Беатриса Вебб, которая, кстати, много лет спустя, когда Черчилль в одной речи изложил, к ее большому удовлетворению, ее мысли, изменила свое суждение на более мягкое. Теперь она уверяла, что у него выдающиеся способности («Не is brilliantly able»), а вот Дэвид Ллойд Джордж — будущий премьер-министр и многолетний политический соратник Черчилля — хоть и умный парень, но не обладает ни таким интеллектом, «как у Уинстона, ни такой привлекательной харизмой».

Черчилль всегда придерживался однозначной точки зрения, но никогда не страдал узостью взгляда.

Сразу после победоносной суданской кампании и ухода с военной службы Черчилль за очень короткий срок написал свою следующую книгу. Уже в 1899 году появилась его «Война на реке» — описание военных действий в Египте и Судане. В этой книге, считающейся шедевром, Черчилль нашел тот особый стиль, который сохранится на протяжении всего его литературного творчества. Особенно примечательно то, что он рассматривает проблемы с разных точек зрения. Это позволяет предугадать широту взгляда будущего руководителя и политика. Черчилль никогда не изображает события и явления одномерно, плоско. Он исходит из того, что существует несколько аспектов, и в своих рассказах и анализе показывает, как они влияют друг на друга. Таким образом, в его описаниях есть исторически верное изложение фактов, их анализ и его личный опыт. И поэтому в стиле Черчилля видны и его личность, его эмоции и радости. Его книги затрагивают сферу чувств, но одновременно содержат и профессиональный анализ.

«Война на реке» пользовалась очень большим успехом у читателей. Однако в военных кругах столь откровенная критика организации и руководства армией встретила не очень теплый прием. Потому что Черчилль, который был всего лишь лейтенантом и до тех пор еще ни разу не командовал серьезными операциями, в книге занял пусть даже неосознанно, но позицию военачальника. Он решил, что уже может компетентно судить о войне.

Работая над «Войной на реке», Черчилль руководствовался историческими трудами Маколея и Гиббона. Он использовал манеру обоих этих авторов четко формулировать и излагать мысли, обогатив ее собственными идеями. Образцом ему служили сопоставление противоположных тезисов у Маколея и «краткие, отточенные обороты» Гиббона.

Итак, Черчилль пользуется определенными приемами, которые должны составить его собственный стиль, и это показывает, как он искал собственную выразительную манеру и развивал, поддерживал, обогащал ее, опираясь на высокие образцы. Он не копировал, а брал на вооружение определенные приемы, которые сформировали его стиль.

Манера поведения Черчилля, вся его личность видны в его авторском стиле: кратком, выразительном, образном, захватывающем. Или, если воспользоваться его словами: «Старые слова лучшие из всех, а краткие — лучшие из лучших».

Черчилль всегда был открыт для новых идей и, как он сам признавался, охотно брал пример с манеры поведения и поступков других людей. Однако новые идеи всегда должны были служить его делу, помогать ему.

Вероятно, именно потому, что Черчилль ценны индивидуальность, всегда уверенно отстаивал свое дело, не избегал конфликтов, у него развилось ярко выраженное чувство справедливости.

Он не делал секрета из того, кто повлиял на него как на автора, столь же мало он скрывал, у кого учился ораторскому искусству.

В 1893 году, когда восемнадцатилетний Черчилль, закончив школу и оправившись от тяжелых травм, полученных при прыжке на деревья, готовился поступать в военную школу Сэндхерст, в доме своих родителей он познакомился со многими значительными политическими деятелями той поры. Черчилль заметил, что эти государственные мужи, даже непримиримые политические противники, в частном общении — например, за столом — встречались очень любезно и с изысканной вежливостью. А на публике, словно на сцене, придирались к каждой мелочи.

Черчилль усвоил определенный кодекс поведения и манеры, принятые среди этих политиков. Они ожесточенно боролись за свое дело и осознанно шли на личные оскорбления в свой адрес, а иногда в пылу битвы и намеренно провоцировали противника. Но после столкновения были готовы к примирению, прощению, забвению обид. Сам Черчилль в споре отказывался даже говорить о точке зрения другой стороны. А когда спор заканчивался, вполне мог понять чужие аргументы.

«Я всегда прощаю политические нападки и оскорбления, если они не касаются частной жизни», — написал он в 1921 году в одном письме.

Еще в молодости Черчилль запомнил, что для политика намного важнее, какое впечатление он производит во время публичных выступлений. Этому в равной степени способствовали расширенное избирательное право, которое привело в политику рабочих, и начало развития СМИ, состоявших на рубеже XIX и XX века в основном из многотиражных газет. В то время Черчилль часто посещал парламентские дебаты. И здесь он внимательно наблюдал за поведением парламентариев. Однажды он стал свидетелем бурного столкновения своего отца с сэром Уильямом Харкортом, бывшим в то время одним из самых видных представителей партии либералов. Харкорт впал в ярость и, как вспоминает Черчилль, стал «очень агрессивен в своих замечаниях». Но, к удивлению Черчилля, спустя короткое время Харкорт подошел к нему, широко улыбаясь заговорил с ним и спросил, как ему понравился спор.

Разумеется, и чувство справедливости, благородство, так ярко выраженные в английской ментальности, способствовали тому, что у Черчилля выработался стиль поведения, при котором в борьбе он был неумолим и несгибаем, но после окончания схватки в случае победы вел себя великодушно, а в случае поражения — признавал его и демонстрировал необходимую лояльность. Так, например, Черчилль сказал своему противнику, проиграв спор о независимости Индии: «Вы не можете ожидать от нас ничего, кроме молчания или помощи».

К борьбе Черчилль относился исключительно положительно.

Столкновения и споры сами по себе означали для Черчилля нечто хорошее. Он словно на свой лад следовал тезису Гераклита о том, что бой — отец всего: борьба являлась для Черчилля дорогой к новому. Бороться означало приобретать опыт и накапливать силы, борьба давала возможность самосовершенствования, развития. Она была сражением за лучшее — за лучшую идею, лучшее решение. Не важно, шла ли речь о политических или военных вопросах или о собственной жизни. Черчилль любил бороться. Например, когда было необходимо отстоять свою точку зрения в парламентских дебатах, или мобилизовать Англию на войну против агрессии Гитлера, или полднее, когда ему пришлось бороться с последствиями апоплексического удара. Борьба стала для него приключением, вызовом его упорству и выносливости. Сострадание к себе во время столкновений было ему чуждо.

И к манере поведения во время схватки у него было свое отношение: «Я люблю людей, которые улыбаются в бою». Само собой разумеется, что он любил такую улыбку только тогда, когда она была действительно искренней, а не маской.

Черчилль выбирал себе образцы для подражания и восхищался людьми, оценивая прежде всего качества их характера.

В 1899 году глубокое впечатление на молодого Черчилля произвел сэр Ивлин Бэринг (будущий лорд Кромер), занимавший тогда пост британского генерального консула в Египте. Он правил, как писал Черчилль, спокойствием, снисходительностью и ожиданием, но в первую очередь невыразимым терпением. По словам Черчилля, сэр Бэринг совсем не заботился о производимом впечатлении, он интересовался только осуществлением своих долгосрочных целей и планов. Для Кромера имело значение не уважение к его личности, не титул, а только результат его усилий. Черчилль пишет: «Его обязанности не были четко определены; он мог бы быть ничем, но в действительности он был всем. Его слово было законом». И поэтому для Черчилля Кромер являлся «воплощением высшей власти без помпы и блеска».

Черчилль отослал свою рукопись «Войны на реке» лорду Кромеру, который очень придирчиво отредактировал ее. В письме к Черчиллю он так комментирует свою работу: «Мои замечания, я знаю, часто были очень резкими», но; «Я сделал дли вас то, чего вceгда просил от других для себя» Потому что «невозможно выразить, насколько лучше, если на твои ошибки указывает друг еще до того, как ты начал действовать, чем враг, когда уже поздно что-то изменить».

Восхищение Черчилля лордом Кромером было безгранично. Черчилль вообще умел безудержно восхищаться. После суданской кампании он, вначале преисполненный скепсиса, начал с большим уважением относиться к своим товарищам по Двадцать первому уланскому полку; «Каждый солдат — умный человек, знающий, чего хочет».

В своем восхищении, как и во всем, что ему нравилось, Черчилль был откровенным. Это заметно и в его книгах. То, что он пишет о себе самом, полно ироничного спокойствия и не содержит горечи. В отличие от воспоминаний других государственных деятелей в книгах Черчилля нет сведения счетов с противниками. Хотя он часто пишет о спорах, борьбе и оскорблениях, но он никогда не пишет о людях, с которыми боролся, в уничижительном тоне. Его более поздняя книга «Великие современники», вышедшая в 1937 году, — яркое тому доказательство. Хотя в этом сборнике эссе он описывает также людей, к которым относится по меньшей мере противоречиво — например, Герберта Генри Асквита или Джорджа Бернарда Шоу, — а его характеристики полны иногда язвительной иронии и отточенной резкости, однако ни один из портретов нельзя назвать злобным или унизительным. Наоборот, книга пронизана человеческим теплом и приязнью, Черчилль явно старается понять каждого из описываемых деятелей.

Отвращение и ненависть были чужды Черчиллю. Единственным исключением был Гитлер. Во время Второй мировой войны Черчилль сказал своему личному секретарю Джону Колвиллу: «Я ни к кому не испытываю ненависти, кроме Гитлера. На это есть профессиональные причины». Поэтому о немецком диктаторе Черчилль в «Великих современниках» пишет резче всего, но при этом все равно старается быть объективным.

Черчилль всегда отдавал должное успехам других, причем по убеждению, а не для того, чтобы мотивировать кого-то, и уж совсем никогда по расчету.

Признание чужих успехов было у Черчилля всегда глубоким и искренним, он восхищался чужими победами от чистого сердца, а не потому, что это сулило какую-то выгоду или — как позднее на руководящих постах — чтобы мотивировать людей. Об этом свидетельствует поведение Черчилля в одном эпизоде во время англо-бурской войны в Южной Африке в 1899 году, когда он снова был военным корреспондентом. Бронепоезд, в котором находился Черчилль, попал в засаду. Машиниста ранили в лицо, рана сильно кровоточила, и он хотел сбежать. Черчилль пробрался к паровозу, сумел уговорить раненого, что снаряд никогда не попадает дважды за один день в одного и того же человека, и пообещал ему награду за отвагу. Машинист, без которого бронепоезд не мог ехать, в конце концов согласился остаться, смог привести поезд в движение и спас от гибели многих раненых солдат. Прошло десять лет, а власти так ничего и не сделали для этого человека. Но Черчилль тем временем стал государственным секретарем Министерства внутренних дел, вот тут-то он и выполнил свое обещание. Он сделал все для того, чтобы машинист и кочегар паровоза получили орден Альберта, высочайшую награду, которой могут быть отмечены за отвагу гражданские лица.

Ни в косм случае нельзя недооценивать влияние стиля жизни Черчилля на его успех: «Я убежден, что невозможно заниматься самыми серьезными делами в мире, если ничего не смыслишь в самых приятных». Ограничений в удовольствиях для него почти не существовало, его тянуло к развлечениям, стоившим недешево: к хорошей еде, комфорту во время поездок, к дорогим винам, карточным играм с высокими ставками.

Черчиллю подходило только самое лучшее. И это тоже заставляло его добиваться чрезвычайных результатов. Ведь такую жизнь надо было оплачивать.

Однажды, живя в отеле, он снял трубку. Звонили из дирекции, чтобы узнать, нет ли у него каких-либо пожеланий. Изменив голос, Черчилль ответил, словно был слугой:

— Господин Черчилль легко довольствуется самым лучшим.

Отношение Черчилля к деньгам сводилось к двум правилам. Во-первых, расходы определяются потребностями, а не возможностями. Во-вторых, если разрыв между доходами и расходами слишком велик, надо увеличить доходы. Таким образом, склонность Черчилля к роскоши привела к неожиданному результату: он старался как можно больше иметь и зарабатывать денег. Признаем, несколько странный способ планирования финансов, но Черчилль поступал именно так.

В свое время, еще когда он служил лейтенантом в Индии, Черчилль пытался получить от матери дополнительное вспомоществование. Но вскоре понял бесплодность своих усилий. И не потому, что его мать была скупа, а потому, что она тоже любила жить на широкую ногу. Она жаловалась на свое неумение считать деньги. Он получал от нее в пересчете на сегодняшние деньги 2500 евро в месяц, и ему этого не хватало.

В одном из писем матери он пишет: «Если уж быть совершено откровенным, то нет никакого сомнения, что мы оба, и ты, и я, одинаково легкомысленны, расточительны и экстравагантны. Мы оба знаем, что хорошо, и хотим это иметь. А оплата — это дело будущего… Мне нравятся все твои экстравагантные поступки — больше, чем тебе мои, — и мне кажется самоубийством, когда ты тратишь 200 фунтов на бальное платье, точно так же, как тебе, когда я покупаю лошадь для поло за 100 фунтов. И все-таки я думаю, у тебя должно быть это платье, а у меня — лошадь. Загвоздка в том, что мы чертовски бедны».

Занявшись писательским трудом, он нашел наконец желанный источник денег. В 1903 году, после своих приключений в англо-бурской войне, которые окончательно сделали его знаменитостью, гонорары за публикации, а также весьма выгодные поездки с публичными чтениями принесли ему 10 000 фунтов. По сегодняшним меркам — 700 000 евро.

В письме он признавался матери: «Я очень горжусь тем, что среда миллиона моих ровесников нет никого, кто меньше чем за два года сумел бы заработать 10 000 фунтов, не имея никакого начального капитала».

Принцип Черчилля, что он должен иметь только самое лучшее, виден и в том, как он обошелся с заработанными деньгами. Он отдал их финансовому эксперту и богатому предпринимателю сэру Эрнесту Касселу, чтобы тот распоряжался этим состоянием и приумножал его. Биограф Черчилля Рой Дженкинс очень метко заметил: если бы Черчилль брал уроки игры на фортепьяно, то только у самого знаменитого в то время британского композитора Эдуарда Элгара, а если бы ему понадобилась медсестра, то речь могла бы идти не меньше как о Флоренс Найтингейл.

Во всем, что делал Черчилль, он старался достичь максимального результата.

Как уже было упомянуто, Шарль де Голль однажды заметил, что Черчиллю по плечу самые трудные задачи, при условии, что это — великие задачи. Этим высказыванием он попал в «десятку» и выразил в одном предложении силу и слабость стиля жизни Черчилля. Ставя своей целью только лучшее и величайшее, он сам создал фундамент своего величия. Оборотной стороной такого созданного им самим образа была повседневная жизнь, то, что относится к бытовой сфере, в его случае — рутинная работа, например, в должности, которая не особенно увлекала его и приносила слишком мало возможностей и славы. Как раз должность канцлера Казначейства, которую он себе напророчил еще в юности, оказалась всего лишь исполнением романтического желания, потому что таким образом он достиг величия своего отца. Но для него это было ничто: и потому, что финансовые вопросы его мало интересовали, и еще потому, что ему было скучно.

Опасность, которую таила в себе манера Черчилля мыслить только большими величинами, выразил однажды его друг, знаменитый своим ехидным языком лорд Биркенхед: «Когда Уинстон на своем месте, он исключителен, когда нет — святых выноси!»

И все-таки было бы неверно видеть в Черчилле человека, думавшего только о великом. Он вполне понимал необходимость повседневной административной работы и того, что именно она и создает предпосылки для великих дел. Его ежедневная деятельность на посту министра обороны была отмечена железной дисциплиной — в переписке, в обязательных памятных записках и четком распорядке дня. Сам Черчилль говорил по этому поводу: «Нужно находить удовольствие в том, что делаешь. Бессмысленно делать только то, что нравится».

Благодаря таким качествам те, кому Черчилль нравился, относились к нему еще лучше. Тем же, кому он казался подозрительным, он давал еще большую пищу для подозрений.

Отношение Черчилля к своеобразию своей личности было однозначно: он всегда оставался самим собой и был готов к тому, что кого-то это может раздражать.

Он ничего не предпринимал против публичных нападок на его стиль жизни. Ему они не портили настроения, он не придавал значения тому впечатлению, какое производил как частное лицо. Ни слухи о его сомнительных друзьях, вроде уже упомянутого Биркенхеда, который в конце концов умер от алкоголизма, ни якобы сомнительные источники богатства его друга лорда Бивербрука Черчилля не трогали. А сплетня о том, что он может быть отцом другого своего друга, тоже весьма сомнительного молодого человека, Брендана Брэкена, даже доставила Черчиллю удовольствие. Когда его жена Клементина заговорила с ним об этой сплетне, он ответил, что это все выдумки: он все точно подсчитал, об отцовстве не может быть и речи. И это при том, что Черчилль, насколько известно, никогда не имел ни одной внебрачной связи. Но ради хорошей шутки он не боялся даже вызвать недовольство жены.

При всем его честолюбии Черчиллю всегда была свойственна демонстративная самоирония.

Как раз эта манера, смесь из самоуверенности («История будет добра ко мне, потому что я намереваюсь писать ее»), самоиронии и любви к меткой шутке, и сделала его таким находчивым.

Марку Твену принадлежит фраза: «То, что думает человек о себе, и определяет его судьбу». К Черчиллю это относится в совершенно особой степени. Его стиль поведения, в чем бы он ни проявлялся, имел решающее значение для достижения успехов. Черчилль мыслил великими категориями, ставил перед собой великие цели, любил вызовы и никогда от них не уклонялся — и только поэтому смог добиться выдающихся результатов, благодаря которым и вошел в историю.

Когда весной 1899 года Черчилль оставил военную службу, чтобы заняться политикой и выставить свою кандидатуру в парламент, он отказался от постоянного источника доходов, и в то же время у него появилась новая статья расходов. Потому что члены парламента в то время не получали никакой платы, и даже наоборот, должны были сами финансировать свою предвыборную борьбу. Только с 1911 года депутаты стали получать жалованье.

Вот тут-то ему и понадобилась вся его энергичность, ведь у него были только доходы от писательской деятельности, поскольку он решил больше не просить денег у матери.

Энергично делать карьеру для Черчилля означало не ограничиваться только одним проектом.

В то время как Черчилль-автор прилежно писал статьи и работал над своей книгой о Суданской кампании, Черчилль-политик с неменьшим воодушевлением принялся за создание политической карьеры. Однажды ему предложили выставить свою кандидатуру от Консервативной партии в избирательном округе Олдхэме. Этот округ, расположенный на северо-востоке от Манчестера, относился к территориальной единице Манчестер. Население состояло в основном из рабочих. Округ посылал в парламент двух депутатов, оба от Консервативной партии. Однако из-за смерти одного из этих депутатов пришлось провести дополнительные выборы. И Черчилля бросили в предвыборную гонку. Время для консерваторов было неблагоприятным. Они уже давно формировали правительство, настроение избирателей начало склоняться в сторону либералов. Черчилль произносил пламенные речи, хвалил правительство, прославлял мощь Великобритании, с удовольствием говорил и о Суданской кампании, но явно проигрывал. Однако это не поколебало его уверенности в себе: «Я могу без преувеличения сказать, что был тогда хорошим кандидатом».

Успех приходит прежде всего, если ему сопутствует случай. И хотя это знают все, но после поражения бывает трудно найти этот следующий случай. Вот и Черчилль летом 1899 года оказался в затруднительном положении. Однако осенью, точнее, в октябре появился новый шанс проявить себя: в Южной Африке разразилась англо-бурская война. Причиной послужило враждебное к иностранцам законодательство буров — потомков голландских, а также немецких и французских переселенцев — в бурских республиках Оранжевом Свободном государстве и Южно-Африканской республике (Трансваале).

Однако на самом деле речь шла о доступе Великобритании к полезным ископаемым этого региона и о территориально точно очерченном британском колониальном государстве в Африке. Эту войну Черчилль не мог пропустить.

Он отправился военным корреспондентом (получив очень хорошо оплачиваемое задание) в Южную Африку. Но ему было мало просто писать газетные отчеты. Как только подвернулся подходящий случай, Черчилль стал участвовать в военных действиях.

В один прекрасный день он принял приглашение поехать на вооруженном британском бронепоезде, и вот тогда-то и произошел уже описанный эпизод. Бронепоезд был окружен бурами, разрушившими железнодорожный путь, сошел с рельсов и попал под мощный обстрел. В общем хаосе Черчилль, недолго думая, взял командование на себя, заставил солдат починить бронепоезд и вывез на нем раненых. Убедившись, что они в безопасности, он пешком вернулся на место атаки, чтобы спасти остававшихся там людей, но сам попал в плен.

Даже чрезвычайно плохая ситуация не могла удержать Черчилля от очень смелых идей.

В плену Черчилль и его товарищи разработали отважный план. Они находились неподалеку от Претории, резиденции бурского правительства, и знали, что поблизости, в лагере для военнопленных, содержатся еще около двух тысяч британских солдат. И вот Черчилль с товарищами решили напасть на своих конвоиров, завладеть их оружием, освободить солдат и вместе с ними захватить Преторию. Но когда они рассказали о своем плане троим пленным штабным офицерам, те обозвали его утопией, и герои отказались от своей идеи. В конце концов с ними согласился и Черчилль.

Вообще он часто соглашался, когда ему доказывали, что, мысля большими категориями, он стреляет мимо цели.

Черчиллю всегда удавалось балансировать между грандиозными планами и собственными возможностями.

Но никакое поражение и никакой отвергнутый план никогда не удерживали его от новой попытки совершить почти невозможное. Так было и в этот раз: через четыре недели плена ему все-таки удалось бежать.

Черчилль воспользовался моментом, когда караульные около забора на минутку отвернулись. Товарищи, собиравшиеся бежать вместе с ним, отказались от этой затеи, поэтому Черчилль бежал один, на собственный страх и риск. Ему удалось запрыгнуть в поезд, правда, он не знал, куда поезд едет, но спрятался между мешками угля, где-то спрыгнул из вагона и пошел по незнакомой вражеской стране. Он шел не зная куда, без воды, без еды, без компаса, пил из луж.

Буры искали беглеца, везде висели объявления о розыске и аресте беглого преступника: «Англичанин, рост примерно 1,75, среднего телосложения, при ходьбе сутулится, светлокожий, волосы рыжеватые, почти незаметные тонкие усики, говорит в нос, не произносит звука „с“, ни слова не знает по-голландски. Был одет не в военную форму, а в коричневый гражданский костюм».

Во врем пути Черчилль однажды набрался храбрости и постучал вечером в дверь дома, стоявшего на отшибе. Хозяином оказался единственный англичанин во всей округе, директор угольной шахты. Он несколько дней прятал беглеца в шахте. Черчилль спал там среди крыс и дожидался случая, чтобы добраться до границы португальской территории, к сегодняшнему Мозамбику. Наконец директор тайком провел его на товарный поезд. Укрывшись между огромных тюков шерсти, Черчилль ехал навстречу свободе.

Тем временем его поведение во время нападения на бронепоезд произвело настоящий фурор в Англии. А смелый, успешный побег окончательно превратил его в героя, тем более что все это случилось во время, когда сообщения с места боев были отнюдь не утешительными.

Черчилль показал, на что способен британец. Он стал знаменит. И сделался любимцем британской прессы.

Оказавшись после удачного побега в безопасности на португальской территории, Черчилль и не подумал сесть на первый пароход и вернуться на родину, а сразу же вновь присоединился к британским войскам. Главнокомандующий британскими вооруженными силами в Южной Африке, генерал Редверс Буллер, принял Черчилля и в конце разговора спросил, может ли он что-нибудь для него сделать. Черчилль ответил, что хотел бы опять отправиться на фронт. И хотя в то время солдатам запрещалось одновременно служить и быть военными корреспондентами, Буллер ему это разрешил. Черчилль снова добился, чтобы для него сделали исключение.

И вот он, словно мальчик, которого переполняет жажда приключений, воюет против буров и всем сердцем переживает свои юношеские мечты. Он участвовал в боях, сидел в засадах, скакал во фланговых атаках, а вечерами возвращался в лагерь, как раз к ужину. Многие представители высшего британского общества в те дни еще воспринимали войну как увеселительную прогулку со всеми удобствами. Мать Черчилля тем временем организовала отправку в Южную Африку госпитального парохода. Одним из первых раненых, попавших на него, оказался девятнадиатилетнии брат Черчилля Джек, раненный в ногу в первой же кавалерийской атаке, в которой он участвовал вместе с братом Уинстоном.

Черчилль сражался во многих битвах, в том числе и в битве при Спион-Копе, и был среди первых кавалеристов, вошедших после преодоления сопротивления буров в Ледисмит и Преторию.

Удовлетворив наконец жажду приключении, Черчилль занялся карьерой. При этом он умело воспользовался благоприятным моментом и своей популярностью.

Конечно, все, что он пережил, просилось в новую книгу. И он опубликовал даже две книги об англо-бурской войне, обе вышли в 1900 году: «От Лондона до Ледисмита через Преторию» и «Поход Яна Гамильтона». Но в первую очередь надо было воспользоваться своей популярностью и вновь попробовать все-таки добиться столь желанного места в парламенте. Однако не только ему благоприятный момент оказался на руку. Консервативное правительство назначило на 1900 год новые выборы и благодаря победоносной войне выиграло их.

Черчиллю предложили избираться в Саутпорте — считалось, там победить было намного легче. Но он остался верным Олдхэму, рабочему району, где уже один раз провалился. Потому что верил в свою звезду. И кроме того, он помнил слова инженера Дэна Дьюснэпа, спрятавшего его в шахте после побега из плена. Дьюснэп, сам родом из Олдхэма, сказал Черчиллю:

— В следующий раз они все проголосуют за вас.

Выступая во время предвыборной кампании на одном собрании, Черчилль рассказал о своей встрече с Дьюснэпом, и тут кто-то в зале крикнул, что жена Дэна Дьюснэпа здесь, среди слушателей. Раздались аплодисменты. И действительно, Черчилль получил свое место в парламенте от округа Олдхэм.

Любой другой человек, добившись такой большой цели, в первую очередь попытался бы внимательно приглядеться к новой обстановке, в которую он попал. Но не Черчилль. Он вел себя так, словно, во-первых, давно уже знаком с миром политики и поэтому ему вовсе не нужно искать правильную линию поведения, а во-вторых, будто точно знал, как и когда ему надо начинать парламентскую деятельность. Короче, вместо того, чтобы осторожно осмотреться в новом окружении, он на несколько месяцев отправился в поездку с публичными чтениями. Место в парламенте у него уже есть, а с первым большим и ярким выступлением — по-другому выступать и смысла не имело — можно или нужно было еще подождать. В общем, такое поведение никак не назовешь правильным.

Но в оправдание Черчилля нужно заметить, что его решение в эти дни диктовалось и чрезвычайно тривиальными причинами: ему нужны были деньги. В отличие от многих других депутатов он не был богат.

Поэтому после успеха на выборах он сосредоточил свое внимание на следующей задаче: обеспечить себе доход. Никогда прежде возможность достижения этой цели не была такой реальной, как теперь, потому что его популярность достигла пика. А то, что его отсутствие в парламенте в течение нескольких месяцев стало темой для разговоров, доставляло ему скорее удовольствие, чем беспокойство. Он любил дразнить людей. Когда к декабре 1900 года новый парламент собрался на первое заседание, Черчилль находился в США, где выступал перед большими аудиториями. В январе он опять ездил по Англии. В конце поездки, в середине февраля, ему уже надоели эти разъезды, но он был рад. что удалось заработать значительную сумму.

Даже решая совершенно новую задачу, Черчилль сразу же намечал себе следующую.

Теперь, обеспечив себя деньгами, он смог окунуться в политическую жизнь. Совершенно естественно, так, словно был тут всегда, он занял свое место в парламенте во второй половине февраля 1901 года. Черчилль собирался выступить с первой речью уже через несколько дней. Излишне напоминать, что были люди, уговаривавшие его не делать это так скоро, советовавшие ему вначале как следует познакомиться с парламентом. Разумеется, он послушался тех советов, которые подталкивали его не раздумывая прыгнуть в ледяную воду.

Хотя за время поездок Черчилль давно уже привык выступать перед большими собраниями, но все-таки нервничал. Он тщательно подготовил свою речь. В тот знаменательный день перед ним должен был выступать по заранее объявленной теме и предоставленным тезисам молодой, подающий большие надежды валлиец по имени Дэвид Ллойд Джордж — депутат от Либеральной партии, который зарекомендовал себя как решительный противник бурской войны и талантливый оратор.

В случае необходимости Черчиллю следовало парировать его слова, что добавляло ему волнений, хотя он и изучил тезисы Ллойд Джорджа.

До сих пор все свои речи Черчилль записывал, заучивал наизусть, репетировал. И вот он оказался в ситуации, когда, вероятно, придется почти экспромтом вощажагь Ллойд Джорджу. Он снова вспомнил о своем недостаточном образовании, о тех, кто в школах риторики научился всевозможным приемам ведения спора. И Черчилль попытался разрешить эту ситуацию, заготовив все варианты и аргументы, которые считал возможными. Но когда наступил решающий момент и Ллойд Джордж встал и произнес свою речь, все планы Черчилля пошли насмарку. Ллойд Джордж заявил, что отозвал свою заявку и будет говорить на другую тему. Это было как гром среди ясного неба. Он слушал Ллойд Джорджа, выступавшего с большим воодушевлением, почти впавшего в раж, придумывал возражения, отбрасывал их. Депутат Боулз, сидевший рядом с Черчиллем, шепнул ему:

— Скажите просто: вместо того чтобы произносить пламенную речь, не подав тезисов, лучше бы он подал тезисы и воздержался от пламенной речи.

Черчилль воспользовался советом. Потому что в этот момент Ллойд Джордж резко закончил свое выступление и указал на следующего оратора, молодого Черчилля, которого парламент, наверное, тоже хочет выслушать. Черчилль начал словами, подсказанными ему Боулзом. Раздались аплодисменты! Тогда он набрался духа и произнес свою первую парламентскую речь. Его фраза «Будь я буром, я бы тоже, надеюсь, сражался на поле брани» вызвала беспокойство на скамье правительства, но показала, что Черчилль может понять точку зрения противника.

После дебатов Черчилль познакомился с Ллойд Джорджем. Тот сказал:

— Судя по вашим чувствам, вы не на той стороне. — Пророческие слова, как показало время.

Предприимчивость Черчилля, прежде отчасти расходовавшаяся на приключения, теперь в основном проявлялась в его стремлении достичь высоких политических должностей Нетерпеливый, деятельный, бурлящий энергией, он ждал своего шанса. В это время он написал двухтомную биографию отца и во время работы над ней обнаружил, как пишет Себастьян Хаффнер. «глубокое, непреодолимое презрение лорда Рандольфа к своим коллегам по парламенту». Наконец, в 1904 году Черчилль перешел из Консервативной партии в Либеральную, а в 1906-м получил тщательно подобранный избирательный округ — Северо-Западный Манчестер. Его выбрали. В кабинете нового премьер-министра Генри Кэмпбелла-Баннермана он становится заместителем министра по делам колоний Виктора Брюса, девятого лорда Элджина. В 1908 году при премьер-министре Герберте Асквите Черчилля назначают министром торговли и промышленности. Ему было тридцать три года. Он ничуть не утратил своей энергичности. Наоборот, везде, где предоставлялась возможность взять власть в свои руки, он делал это. Например, когда однажды он проводил уик-энд в гостях у друзей в загородном поместье Бэрлион-де-Хилл. Посреди ночи неожиданно вспыхнул пожар. Черчилль медлил недолго, вскоре он, надев каску, командовал работами по тушению, а под конец и сам залез на крышу со шлангом в руках.

В первую очередь Черчилль принимался за особенно трудные задачи.

Став министром экономики, Черчилль принялся за завершение тех радикальных социальных реформ, которые начал его предшественник Дэвид Ллойд Джордж. Тот, став канцлером Казначейства, всецело его в этом поддерживал. В то время Черчилль относился к левому крылу партии. Работая в паре с таким же честолюбивым Ллойд Джорджем — вскоре их стали называть «ужасными близнецами», — необходимо было изменить расклад сил. Ллойд Джордж, выросший в бедной семье, хотел привлечь рабочих на сторону либералов и реформировать британское классовое общество. Черчилль рискнул вызвать обеспокоенность и враждебность своего класса. Он понимал, что шансы, открывавшиеся для него при таком развитии событий, уникальны. Было нечто фантастическое в том, чтобы определять ход событий, действовать самому, заставлять остальных реагировать на твои поступки.

Черчилль оказался не только энергичным, но и эффективным министром. Но может быть, сфера его деятельности иногда казалась ему немного узковатой? Не грозил ли он превратиться в постоянный источник беспокойства в кабинете, если ему не поручали все время новых задач? Наверно, в некоторой степени так оно и было. В 1910 году Черчилля назначили министром внутренних дел. И опять он дал повод говорить о себе. Во время его пребывания на посту министра внутренних дел произошло восстание шахтеров в Тонипанди в Южном Уэльсе в ноябре 1910 года. Черчилль послал войска, правда, им было запрещено применять силу против бунтовщиков, они должны были только охранять угольные шахты. Но Черчилль тем самым нарушил традицию не вмешивать военных в гражданские проблемы — и снова оказался в центре дискуссий. В январе 1911 года произошла так называемая осада на Сидней-стрит. Вооруженные анархисты, эмигранты из России, укрылись в доме в лондонском Ист-Энде. Черчилль сам поспешил на место событий. Сохранилась знаменитая фотография, на которой Черчилль рядом с вооруженными солдатами наблюдает за происходящим из-за угла соседнего дома. Когда в осажденном доме начался пожар, Черчилль запретил его тушить Анархистам пришлось выбирать между смертью и капитуляцией. К тому же Черчилль не хотел, чтобы пожарные рисковали своей жизнью. Все критики в один голос задавали вопрос: появление Черчилля на линии огня — энергичность или легкомыслие?

В 1911 году премьер-министр Асквит назначил Черчилля первым лордом Адмиралтейства (министром военно-морских сил). Это был умный ход, потому что тем самым он разъединил «ужасных близнецов». Ллойд Джордж, все еще канцлер Казначейства, до этого много лет вместе с Черчиллем экономивший деньги, где только мог, чтобы финансировать проведение социальных реформ, неожиданно увидел совершенно другого Черчилля — Черчилля, который почувствовал себя совершенно в своей стихии, незамедлительно приступил к модернизации флота и готов был на все, чтобы добиться современного вооружения. Марокканский кризис 1911 года привел к тому, что Великобритания, находившаяся в состоянии гонки вооружений с Германией, оказалась еще и перед угрозой потери своих морских путей. Кризис был вызван тем, что император Вильгельм II послал немецкий военный корабль в Агадир, чтобы оказать влияние на Францию и обеспечить немецкие территориальные интересы в Африке. Этот кризис сделал войну с Германией еще более вероятной. Хотя у Великобритании был самый большой флот в мире, но корабли и структура командования безнадежно устарели. Черчилль оказался чрезвычайно эффективным министром. Потому что, как утверждает Себастьян Хаффнер, «администрирование в принципе было ему намного ближе, чем политика».

Черчилль изменил структуру управления, приказал построить новые военные суда, перевел флот с твердого топлива на жидкое, что повысило не только дальность автономного плавания, но и вообще мощность моторов. А это, в свою очередь, позволило установить более мощные орудия.

Когда в 1914 году началась Первая мировая война, Черчиллю было тридцать девять лет. Кто, кроме него, мог стать героем дня? Но именно его энергичность сыграла с ним злую шутку. Вначале все, казалось, складывалось для него наилучшим образом. Черчилль снова и снова проверял все детали, и это не означало, что он заботился о каждой мелочи. Но он слышал и видел всё. Идеи сразу же проверялись по технико-экономическим параметрам и немедленно претворялись в жизнь. У Черчилля были планы по использованию землечерпалок для рытья окопов и даже идеи о транспортных средствах, которые можно назвать первыми танками: машины на гусеничном ходу, покрытые броней, которые доставляют солдат на поле боя, без труда преодолевая траншеи и заграждения из колючей проволоки. Он пустил в ход все средства и уже за несколько десятилетий до самого серьезного вызова в своей жизни — исполнения обязанностей премьер-министра во время Второй мировой войны — доказал, насколько верно высказывание о нем его друга Ф. Е. Смита, будущего лорда Биркенхеда: «Никакие задачи, почти никакая война не были достаточно велики для него».

Перспектива борьбы еще больше увеличивала энергичность Черчилля.

В октябре того же года, за несколько недель до начала Первой мировой войны, Черчилль ввязался в свое печально знаменитое антверпенское приключение. Произошло событие, и которое ухватились многие противники Черчилля. На Западном фронте французы выиграли битву на реке Марне, левому флангу немецкой армии пришлось отступить Началось что-то вроде гонок к морю. Британцам необходимо было удержать важные порты. Антверпен, город хоть и не портовый, но расположенный в стратегически значимом устье Шельды, стал важным военным пунктом. Если бы Антверпен пал, то союзные войска в Бельгии вряд ли смогли бы доказать свое военное превосходство. С одобрения военного министра лорда Китченера Черчилль в ночь на третье октября отправился в Антверпен, где незамедлительно взял на себя командование обороной города. Бельгийскому королю он сказал, что нужно попытаться удержать Антверпен в течение десяти дней, которые необходимы британской армии для соединения между Лиллем и морем. Антверпену удалось продержаться пять дней. Все это время Черчилль под мощными артобстрелами ездил по улицам и появлялся в самых неожиданных местах фронта. Он послал в бой даже отделение едва обученных английских морских кадетов, находившихся под его командованием. Отделение было уничтожено, большинство попало в плен. Сам Черчилль был так увлечен событиями и своей новой ролью, что отправил премьер-министру каблограмму со следующим предложением: он подает в отставку с поста первого лорда Адмиралтейства и вместо этого назначается комендантом Антверпена, получив необходимый для этого военный чин, Асквит отклонил предложение, послал в Антверпен генерала, и Черчиллю хватило ума вернуться в Лондон. Антверпен пал. Общественность критиковала Черчилля за его манеру действовать, вмешиваться в происходящее. Его упрекали в том, что он бессмысленно погубил войска.

Энергичность Черчилля была отличительной чертой его стиля руководства задолго до его великого часа, до Второй мировой войны.

Черчилль понимал руководство в основном как действие, а важной чертой его характера как руководителя было то, что он не только выдвигал идеи, но и участвовал в их реализации.

Обмен идеями и их реализация имели определенное значение, но лишь в известных границах. Главное было принять решение и быстро его выполнить. С проблемами и сложностями следовало справляться незамедлительно, особенно во времена кризисов. Черчилль был убежден: «Опасность можно уменьшить вдвое, если сразу, не медля, пойти ей навстречу. Никогда и ни перед чем не отступать. Никогда!»

Какие моральные принципы были у этого человека, который, казалось, так неутомимо гнался за славой? И были ли вообще? Черчилль времен Первой мировой войны с его жгучим честолюбием, с желанием участвовать во всех битвах никому не был по душе. Неужели он чувствовал обязательства только перед самим собой? Неужели он не понимал, что такое верность?

Оба раза, когда Черчилль переходил из партии в партию, многие критики считают яркими примерами его оппортунизма. Если это полезно для его политической карьеры, говорят они, то Черчилль предает не только своих соратников, но и свои убеждения. В 1904 году Черчилль перешел из Консервативной партии в Либеральную, а в 1924 году вернулся к консерваторам. И на самом деле уже первым переходом из партии в партию Черчилль определил свою роль аутсайдера. И хотя позднее он даже стал лидером консерваторов, все равно по-настоящему своим его не считала ни одна партия.

Черчилль не только внешне производил впечатление индивидуалиста-одиночки. Он и сам про себя знал, что по-настояшему не принадлежит ни к одному лагерю. Почему? Потому что жил в соответствии со своими убеждениями, а они всегда были для него важнее, чем переменчивые настроения партийной лояльности.

Собственные моральные ценности были для Черчилля главными ориентирами его деятельности.

На первый взгляд смена партии в 1904 году объясняется несогласием Черчилля с таможенными ограничениями, за которые выступали консерваторы. Либералы также были против этих ограничений. Аргумент Черчилля полностью совпадал с аргументом, на который упирали либералы: пошлины скорее выгодны богатым, чем бедным, они даже повышают уровень бедности. Правда, Черчилль всю свою жизнь мало интересовался финансовыми деталями как в экономико-политических вопросах, так и в личных денежных делах. Концептуальное мышление в этом отношении было ему не свойственно. Но тем не менее и в вопросах экономики он придерживался твердой позиции, убеждения, что экономические решения должны соответствовать определенным моральным максимам. А они, в свою очередь, были тесно связаны с его собственными принципами: свободой, защитой личности и справедливостью. Поэтому нет никакого противоречия в том, что в 1904 году Черчилль покинул Консервативную партию, заявив, что не хочет ограничивать свободную торговлю, а потом, начиная с 1908 года, став министром экономики от Либеральной партии, настойчиво проводил большие социальные реформы — в частности, создание британской системы социального страхования.

Когда Черчилль перешел в Либеральную партию, противники упрекали его в том, что он держит нос по ветру. Они говорили: поскольку в правящем кабинете ему не досталось места, то теперь он хочет добиться своего и стать членом правительства вместе с либералами, которые, как предполагалось, должны выиграть следующие выборы Наверняка Черчилль думал и об этом, и, если бы все так и получилось, он был бы последним, кто стал бы возражать.

Однако Черчилль давно уже внутренне отдалился от консерваторов и по другим причинам. Они заключались, во-первых, в его весьма своеобразном понимании лояльности, во-вторых, в его моральных принципах.

Если посмотреть на его жизнь, то становятся ясны моральные принципы, которые Черчилль считал незыблемыми: верность и лояльность по отношению к друзьям и семье, непоколебимая приверженность свободе личности, глубокое чувство справедливости и великодушия.

Хотя Черчилль обладал огромным эго, которое слишком часто — причем в самый разгар боя — побуждало его не обращать внимания на позицию другого или сознательно не воспринимать ее, у него было мягкое сердце, заставлявшее его по окончании боя очень хорошо понимать точку зрения противника.

В той же степени, в какой Черчилль чувствовал себя тесно связанным с друзьями и с семьей, он чувствовал себя связанным и с тем миром, в котором вырос: с прославленным временем Британской империи, с Викторианской эпохой.

И хотя он, прагматик, всегда открытый и заинтересованный сторонник модернизации, принимал все новшества, но мечтал он о том, чтобы Британская империя уцелела в современном мире. По иронии судьбы благодаря тому, что он спас Великобританию во время Второй мировой войны, одновременно была разрушена и Британская империя, мировое господство Британии закончилось. То была цена победы. Но Черчилль никогда не переставал мечтать о величии Британии, он был монархистом сердцем и душой.

Можно было бы истолковать любовь Черчилля к монархии и к Британской империи в том смысле, что Черчилль не был демократом. На самом же деле все наоборот. Хотя Черчилль совершенно сознательно стремился к власти, он был убежден в высокой ценности демократии. «Свобода слова имеет тот недостаток, что все время говорятся глупые, отвратительные и злобные слова, — сказал он однажды. — Но в целом мы скорее готовы смириться с этим, чем отменить свободу слова». А как противник любых тоталитарных режимов он однажды заявил: «Если в шесть часов утра раздается звонок в мою дверь и я могу быть уверен, что это молочник, то я понимаю, что живу в демократической стране».

Еще одним важным принципом для Черчилля была демократия.

Некоторые историки и биографы Черчилля считают, что его моральные принципы в некотором отношении уже не соответствовали потребностям времени. Но можно утверждать, что непоколебимость его нравственных критериев во многом определяла его способность руководить. Как это ни парадоксально звучит, но именно верность Черчилля своим ценностным устоям всю жизнь придавала ему смелость идти новыми путями, возможно потому, что он всегда быстро оценивал расстояние, отделявшее выполнимое от идеальною. Его принципы давали ему определенную опору. И поэтому вскоре после всех страдании и ожесточенного противостояния Второй мировой войны уже в 1946 году в знаменитой цюрихской речи — а Черчиллю было в ту пору семьдесят один год — он заговорил о возможности объединения Европы.

Поступок Черчилля — смена партии — в истории британского парламентаризма далеко не уникален. Можно провести параллель с великим Уильямом Гладстоном, который из-за спора о свободной торговле в середине XIX века тоже перешел от консерваторов к либералам. Вообще, надо сказать, смена партии выдающимися личностями в британской политической истории — не редкость. И современник Черчилля, Джозеф Чемберлен, отец Невилла Чемберлена, несколько раз переходил из партии в партию.

Черчилль сказал однажды: «Я наговорил кучу глупостей, пока сотрудничал с Консервативной партией, и я ушел из нее, потому что больше не хотел болтать ерунды».

То, что Черчилль переходил из партии в партию, часто упоминали как доказательство его оппортунизма, но с тем же успехом в этом можно видеть проявление его индивидуальности, своеобразия его личности и прежде всего его таланта руководителя. Многое проясняют его слова: «Единственный способ сохранить доверие, когда меняются обстоятельства, — это меняться вместе с ними, сохраняя, однако, прежнюю цель».

Черчилль знал, что он, человек, отвечающий за руководство, прежде всего должен не упускать из виду главную цель и всегда быть готовым в изменившейся ситуации по-новому оценить все факторы, которые влияют на принятие решений, необходимых для достижения этой цели. Сюда относится поиск новых путей, заключение порой необычных союзов, принятие решения даже вопреки сопротивлению в собственных рядах.

И действительно, цели и принципы Черчилля никогда не менялись. Причины, по которым он в стремлении к своей цели не останавливался перед «сменой лошадей», нужно искать во внутренней независимости Черчилля. Кто-то считал Черчилля прагматиком, кто-то — оппортунистом. Для него важно было другое: «Я предпочитаю действовать правильно, а не прямолинейно».

Менять в соответствии с ситуацией средства и пути для Черчилля ни в коем случае не означало изменять своим принципам.

Тот факт, что Черчилль был в общем-то самоучкой и яркой индивидуальностью, сделал его свободным от влияния каких бы то ни было групповых связей или стандартных подходов к проблемам. Он знал, что к цели ведут не только уже известные пути, выбранные на основании опыта и по принятым правилам, но и совершенно новые подходы.

Партии и группы Черчилль рассматривал как инструмент и использовал их в своих целях, точно так же, как партии, в свою очередь, пытались извлечь свою выгоду от его членства. Черчилль был энергичным кризис-менеджером. Когда шла борьба не на жизнь, а на смерть, верность партии — а это никогда не входило в число его моральных принципов — должна была уступить место достижению цели. Истинные ценности, считал Черчилль, не имеют ничего общего с выгодой какой-то партии.

Черчилль никогда не изменял своим моральным принципам, считая их более важными, чем верность партии или группе.

На некоторую отчужденность от своей партии повлияла и его работа над объемистой биографией отца, к которой он приступил на рубеже XIX и XX веков. В своих исследованиях он узнал, как уже говорилось, что у сэра Рандольфа бывали конфликты со многими людьми, которые теперь осложняли и его собственную политическую карьеру. Черчилль снова и снова убеждался, насколько неповоротливой, негибкой, неспособной к изменениям была партия и как часто по тактическим соображениям партийная дисциплина ставилась выше убеждений. На примере отца Черчилль понял, что человек, отстаивающий свое дело, не мог полагаться на верность партии с ее изменчивым настроением, ее зависимостью от духа времени, целесообразности и соотношения сил.

Сам Черчилль уже почувствовал на собственном опыте относительность моральных принципов после своего участия в Суданской кампании. В то время как он возмущался лордом Китченером, допустившим осквернение гробницы Махди, считал это поступком, «которого можно ожидать только от гуннов и вандалов», как он писал в своей книге «Война на реке», большинство членов Консервативной партии видели в этом поступке Китченера всего лишь «глупую выходку». Что Черчилль прокомментировал следующими словами: «…теперь я уже не мог идти с ними в ногу».

После англо-бурской войны Черчилль все больше оказывался в оппозиции к политике тори не только из-за своего отношения к врагу, он ведь своими глазами видел, как обстоят там дела. Он осуждал жестокое отношение к бурским партизанам и британскую политику выжженной земли, например разрушение ферм или интернирование женщин и детей, содержание их в ужасных условиях, в результате чего погибли примерно 20 000 гражданских лиц. Также Черчилль был возмущен высказыванием министра обороны, заявившего, что Британия превратилась в воюющую нацию и таковой останется навсегда. А Черчилль хотел прекратить войну и начать мирное урегулирование. В книге «Мои ранние годы» он пишет, что в течение жизни он с этим своим желанием все время оказывался в оппозиции то к одной, то к другой большой политической партии Англии: «Я всегда отстаивал ту точку зрения, что войны или другие силовые действия нужно всеми властными способами доводить до победы, но потом протягивать побежденному руку дружбы. Поэтому во время конфликта я всегда был противником пацифистов, а по его окончании — противником джинго». Джинго — это британский вариант ура-патриотов.

Что касается обращения с побежденными бурами, то Черчилль выступал за «политику милосердия и забвения». Нужно простить повстанцев, «не наказывать их в назидание другим». И тех британцев, что перешли на сторону буров, тоже надо простить. Двадцать четвертого марта 1900 года Черчилль послал в Англию статью в командировавшую его газету. В ней он писал: все эти агрессивные действия есть результат «наших давних ошибочных действий и преступлений в Южной Африке». Далее читаем: «На войне нужно привлекать все средства, чтобы ослабить врага и заставить его пойти на уступки. На одной стороне огромные армии, неудержимо продвигающиеся вперед, бьющие и уничтожающие врага всей ужасной мощью современной военной техники; на другой — мирные фермы с женщинами и детьми, надежно защищаемые правительством, столь же милосердным, сколь и могущественным». А одной статье в «Натал уигнесс» он после окончания англо-бурской войны замечает: «Месть может быть сладкой, но она безумно дорога».

Эта точка зрения Черчилля вызвала критику в Англии. Там жаждали отомстить бурам. Да и в На-тале[1] не поддерживали Черчилля. Он вновь оказался аутсайдером.

В этом несогласии с британской политикой выжженной земли во время англо-бурской войны уже намечается его позиция во время и после Второй мировой войны: неумолимость в бою, примирение после победы.

Спустя много лет после англо-бурской войны лорд Биркенхед прислал Черчиллю латинское изречение «Рагсеге subjectis et debellare super-bus» — «Щадить тех, кто покорился, и усмирять надменных». Комментарий Черчилля: римляне предвосхитили многие из его лучших идей. И еще он добавил, что, когда британцы пренебрегали этой максимой, «дела у нас шли плохо, а когда мы были верны ей, то добивались успеха».

Это относится не только к Южной Африке, в 1930 году он записал: «Нам следовало бы покорить ирландцев и после этого дать им гомруль[2]. А оглядываясь на Версальский договор и последствия, которые в свое время невозможно было полностью предвидеть: нам следовало бы уморить немцев голодом, а потом обеспечить их продуктами питания; и после подавления всеобщей стачки (в Великобритании) нам следовало бы удовлетворить жалобы шахтеров». Черчилль отметил, что с этой своей точкой зрения он в большинстве случаев оставался в одиночестве: «Я постоянно навлекаю на себя неприятности, потому что слишком мало людей идут этим путем». Когда его однажды попросили сочинить надпись для памятника во Франции, он предложил ставшие знаменитыми слова: «В бою — решительность. В несчастье — стойкость. В победе — великодушие. В мире — доброжелательность». Предложение было отклонено.

И в отношении к своим друзьям и своей семье у Черчилля были четкие принципы. Его верность друзьям не зависела от их репутации в обществе. Если он считал, что сотрудничество приятеля важно при решении насущных политических задач, то «пробивал» это сотрудничество вопреки многочисленным голосам, тут же обвинявшим его в непотизме и протекционизме. Но если Черчилль выбирал кого-то для решения конкретной задачи, то часто оказывался прав, как, например, в случае с лордом Бивербруком, который во время Второй мировой войны под его руководством быстро и решительно повысил производство самолетов, или с профессором Линдеманном, который весьма успешно руководил статистическим отделом. Верность Черчилля семье проявилась позднее, когда он поддерживал политические амбиции своего старшего сына Рандольфа, и в его браке, не омраченном какими бы то ни было скандалами (на Клементине он женился в 1908 году, и у них было пятеро детей).

Преданность Черчилля монархии — важная часть в его кодексе моральных принципов. Король или королева не просто должностные лица, которых назначают или снимают, нет, они носят корону, потому что получили ее по праву рождения. Эта позиция Черчилля особым образом проявилась в истории с отречением короля Эдуарда VIII, когда Черчилль выступал за то, чтобы Эдуард осгался на троне. Намерение короля жениться на разведенной американке Уоллис Симпсон он не считал поводом для отречения.

Для Черчилля, как и для многих англичан, монархия была институтом, объединяющим все слои общества. Он признавал прежде всего символическое влияние монарха на политику страны. В ежедневной же политической жизни, конечно, надо было обо всем информировать монарха, но куда большую и действительную власть Черчилль признавал за парламентом.

Непоколебимая приверженность Черчилля свободе индивида была также главной причиной его антикоммунизма. Когда в России начал побеждать большевизм, он требовал «задушить его в колыбели». А в начале Гражданской войны в России Великобритания послала туда войска. В 1920 году во время войны между Польшей и Россией, в которой Польша пыталась решить в свою пользу давние территориальные конфликты с Россией, Черчилль распорядился отправить полякам оружие.

В 1924 году Черчилль снова поменял партию и опять перешел к консерваторам, из-за чего его снова стали упрекать в оппортунизме, но причины этого перехода заключались в том, что теперь слабыми оказались либералы, как при первой смене партии было с консерваторами. А Черчилль хотел всегда и безусловно находиться там, где принимаются решения. Был ли он в этот раз беспринципным, непостоянным? И при второй смене партии, которую Черчилль, кстати, словно желая подразнить своих врагов, прокомментировал остроумной фразой: «Апуопе сап rat, but it takes a certain ingenuity to re-rat» («Каждый может сбежать, но требуется определенное мастерство, чтобы сбежать обратно»), имеет смысл повнимательнее приглядеться, что именно побудило его к такому поступку.

За прошедшее время в результате революции в России на политической сцене Европы появилась реальная угроза коммунизма, и Черчилль был в ужасе от ленинского большевизма. Ллойд Джордж, премьер-министр от Либеральной партии, при котором Черчилль с 1917 года занимал разные должности в кабинете министров, радовался, что выиграл войну против Германии. А Черчилль считал Советскую Россию намного более опасным врагом, чем побежденного с такими большими жертвами противника по Первой мировой войне. К этому следует добавить, что возникшая из рабочего и профсоюзного движения Лейбористская партия в начале 1924 года впервые оказалась самой сильной по результатам выборов и даже смогла (и либералам пришлось это стерпеть) образовать правительство.

Для Черчилля было потрясением, что теперь рабочие, а следовательно, и социалисты могли стать членами правительства. Он понял, ему необходимо вернуться к консерваторам, если он хочет остаться верным своим принципам и помочь сохранить тот мир, который он считал своим.

И он сделал это, став намного радикальнее. Во время событий, связанных со всеобщей стачкой в Великобритании 1926 года, он придерживался крайних позиций. Следуя девизу «Враг моего врага — мой друг», Черчилль хвалил даже Муссолини, фашизм которого «сослужил хорошую службу всему миру». Потому что он показал, «как победить силы, ведущие подрывную деятельность». В режиме Муссолини Черчилль видел «бастион против коммунизма» и в конце концов увлекся настолько, что позволил себе назвать Муссолини «римским гением» и «величайшим законодателем (lawgiver) среди людей». Но потом Черчилль все-таки понял, что ошибался.

При всем своем индивидуализме и честолюбии Черчилль веет да придерживался одних и тех же принципов. Сколько бы раз он ни менял партии, его верность Британской империи, монархии, его убежденность, что демократия — лучшая из всех форм государственного устройства, оставались неизменными. В одной из речей в нижней палате осенью 1947 года он сказал об атом в присушен ему манере: «Демократия — наихудшая форма правления, если не считать всех остальных». Поскольку он всегда оставался верен своим принципам и никогда не забывал о своей цели — защищать их, он выбирал то один, то другой радикальный путь, иногда совершал ошибки, но в конечном счете все же всегда сохранял верный курс именно благодаря своим непоколебимым принципам.

Черчилль — спаситель Европы от Гитлера. И это при том, что все могло бы получиться совсем по-другому. Одна катастрофа, к которой Черчилль имел непосредственное отношение, четверть века назад чуть было не сломала его. «Худшим временем нашей жизни, — призналась как-то Клементина Черчилль, — был провал Дарданелльской операции. Уинстон впал в такую черную депрессию, — продолжала она, — что мне казалось, он никогда от нее не оправится, а временами я даже опасалась, что он совершит самоубийство».

Что же произошло?

К началу Первой мировой войны Черчилль еще был одной из самых популярных фигур кабинета, одной из больших надежд британской политики. Будучи первым лордом Адмиралтейства, он с 1911 года успешно модернизировал британский военный флот, и теперь, когда разразилась война и начались боевые действия, роль администратора уже не удовлетворяла его, он хотел большего. Возможно, он был слишком уж упоен собственным успехом или оказался заложником своей энергичности и честолюбия. Черчилль хотел или бороться на переднем крае, или как минимум быть стратегом, разрабатывать и реализовывать военные планы, которые должны привести к победе. Участие в октябре 1914 года в Антверпенской операции, за которое он подвергся всеобщей критике (см. с. 80–81), его не смутило, вскоре он ринулся в следующее приключение. Он был твердо убежден, что Запад должен открыть еще один фронт против стран Центральной Европы — Германской империи и Австро-Венгрии. На бельгийско-французском направлении боевых действий германские войска и войска союзников, состоявшие преимущественно из французов и англичан, вели жестокую окопную позиционную войну. Черчилль нацелился на Турцию. Если б удалось победить этого союзника Германии, то можно было бы выйти на Балканы, оттуда угрожать Австрии и освободить Сербию. Вопреки многочисленным сомнениям, например возражениям лорда Китченера, который стал уже военным министром, Черчилль продавил свой план. Британские, австралийские и новозеландские войска должны были высадиться на турецком полуострове Галлиполи в Дарданеллах и создать там плацдарм. Операция началась 25 апреля 1915 года. Вначале все шло успешно, но вскоре и там развязалась кровопролитная позиционная война. Черчилль ни за что не хотел прекращать военные действия, убеждал держаться до последнего. Тогда, как и сегодня, среди военных экспертов и историков раздавались голоса, утверждавшие, что, если бы союзники воевали энергичнее и проявили бы больше упорства, успех был бы весьма возможен.

В конце концов старый лорд Фишер, второе лицо в Британском адмиралтействе, которого Черчилль сам «реанимировал», в знак протеста против действий Черчилля подал в отставку. Историки спорят, насколько велика вина Черчилля в провале операции. В то время как одни приписывают его честолюбию Черчилля, другие видят главную причину в отсутствии единства и решимости внутри военного кабинета. На самом деле премьер-министр Герберт Генри Асквит никогда не был сторонником плана Черчилля о захвате Галлиполи. Особенно странную роль сыграл лорд Китченер, потому что на многочисленных заседаниях, где обсуждалась операция, он часто менял свое мнение о возможности успешной высадки войск на Галлиполи и приводил в замешательство командиров на местах противоречивыми сообщениями о предоставленных в их распоряжение военных частях.

После событий Дарданелльской операции Черчилль оказался практически политическим трупом. Но и из этого он смог вынести урок.

Премьер-министр Асквит, правительство которого в результате многочисленных неудач попало в очень тяжелое положение, вынужден был в эти дни уступить Артуру Бальфуру. Военная коалиция, включавшая представителей всех партий, создала новое правительство. Для Черчилля в нем места не нашлось.

Его назначают канцлером герцогства Ланкастерского, эта правительственная должность соответствует должности министра без портфеля. Черчилль был совершенно уничтожен. Несколько недель он страдал от тяжелейшей депрессии, которую называл своей «черной собакой». Вероятно, в течение жизни она часто мучила его — как временная реакция на его обычную твердую уверенность в себе и энергичность, но и как результат душевного потрясения из-за огромного числа погибших. Эта депрессия в середине 1915 года была, кажется, самой страшной в его жизни. Катастрофа в Галлиполи — в конце года союзники начали выводить оттуда войска — лежала на его душе тяжким бременем. Первая мировая война продолжалась, а он в ней больше не участвовал. Черчилль понимал, что его карьера разбита вдребезги, и очень тяжело переживал свою ответственность за погибших солдат. Его цель, казавшаяся уже такой близкой — свершение великих стратегических, а может, даже решающих для исхода войны подвигов, — была далека, как никогда прежде. Кроме того, в глубине души он опасался, что уже никогда не сможет вернуться в политику.

Если до сих пор он полагался в основном на свою целеустремленность и энергичность, то теперь после политического крушения потребовалась другая добродетель — упорство.

Упорство — еще одно качество, вероятно, даже талант Черчилля, как можно предположить по его рано проявившемуся упрямству.

Если упрямство означает преследование близких целей, то упорство относится к целям отдаленным. Именно упорство помогало Черчиллю справляться с затяжными депрессиями, не забывать великих целей, уметь ждать и искать возможности идти дальше, причем не только вперед, но и вверх. Быть упорным означало для него учиться сдерживать свое нетерпение. Упорство требовалось и для того, чтобы побеждать депрессии.

Черчилль много работал над своими депрессиями и самообвинениями, чтобы снова обрести силы.

Черчиллю удалось самому справиться со своей «черной собакой». Словно настоящий психотерапевт он открыл для себя в эти дни рисование. Живопись успокаивала его, упорядочивала мысли, вдохновляла. Эту идею подала Черчиллю его невестка Гвендолин, когда гостила у них с Клементиной в их новом загородном доме. Черчилль писал окружающую природу, парк, большой сад. Но занимался этим недолго. Что делает человек, переполненный жаждой деятельности, когда у него больше нет возможности выполнять работу, к которой он чувствует в себе чрезвычайные способности? Наверное, выжидает. Но может случиться, что он ждет слишком долго, ждет до тех пор, пока не оказывается уже вовсе выбывшим из игры, пока не становится слишком поздно, чтобы получить еще один шанс. Черчилль, постепенно пришедший в себя после кризиса, сделал нечто невероятное. Вместо того чтобы сидеть дома и продолжать занятия живописью, пока ему, может быть, предложат новую высокую политическую должность, он, наплевав на свой недавний высокий пост военно-морского министра, отправился майором на Западный фронт. Разумеется, звание генерала понравилось бы ему больше, но и «майор» оказался приемлемым. Черчиллю, мыслившему исключительно большими категориями, уже представлялось, как он быстро отличится и снова поднимется на несколько ступенек. Во всяком случае, 11 ноября 1915 года он отправил премьер-министру Асквиту прошение об отставке с поста канцлера герцогства Ланкастерского. Он писал, что в эти нелегкие времена не хочет вести безбедную праздную жизнь, и подал прошение о зачислении в армию. Неделей позже Черчилль пересек Ла-Манш и отправился на Западный фронт.

Даже в момент почти полного крушения своей карьеры Черчилль не oтказывался от великих целей, а на понижение пошел, только чтобы начато все заново.

Итак, оказавшись по сравнению с предыдущим постом едва ли не в самом низу карьерной лестницы, Черчилль снова начал участвовать в гонке. Но это было типично для него, для его характера чтобы получить новые шансы, чтобы найти новые пути к успеху, он сделал невероятный драматический шаг. И, как случалось очень часто, предпочел действие ожиданию и ничегонеделанию. А препятствии для нового взлета, которые возникли при таком карьерном падении, Черчилль сразу же начал преодолевать.

Чего ожидал Черчилль от участия в военных действиях на фронте? Во-первых, в лучшем случае он быстро добьется успеха — что на войне вероятнее, чем в мирное время, — и как можно выше поднимется по военной иерархической лестнице. Во-вторых, он надеялся, что в Англии успеют забыть обстоятельства его политического краха. От политики он не отказывался ни в коем случае. Она по-прежнему оставалась главной целью его жизни.

На Западном фронте Черчилль пробыл всего пять с половиной месяцев, но завоевал признание своих солдат и приобрел очень важный опыт, пригодившийся ему позднее во время Второй мировой войны, когда он занимал пост премьер-министра: он увидел весь ужас современной войны, войны, которая из-за прогресса в технике — главным образом артиллерии и подвижного состава — велась совершенно иначе, чем войны, в которых он участвовал в молодости. Черчилль не только узнал, что такое смирение перед ужасом войны нового времени, но и научился переносить личные оскорблений. Приезжавшие на фронт инспекторы устраивали себе развлечение: они навещали политического неудачника, сидевшего в окопе, и с удовольствием смотрели, как он отдает им честь (и это еще не самый плохой вариант).

И хотя в конечном счете решение Черчилля пойти на фронт оказалось тупиком, однако этот эпизод имел много положительных сторон: Черчилль не сидел без дела и показал миру, а также самому себе, что годится и для решения обычных задач.

Наконец Черчилль вернулся в Великобританию и распрощался с армией. Новой политической должности не предвиделось. Только в июле 1917 года — через полтора года — Черчилля спас Ллойд Джордж. Он стал к тому времени премьер-министром от либерально-консервативной коалиции и привлек своего давнего соратника к работе в правительстве. Черчилль стал министром вооружений. Но, судя по всему, сохранил упорство, которое так пригодилось ему в эти годы.

Даже когда его карьера снова начала «пробуксовывать», Черчилль не потерял своей энергичности и постарался достичь успеха в различных областях.

Это испытание оказалось даже еще серьезнее. Хотя в последующие годы Черчилль зарекомендовал себя как чрезвычайно эффективный и успешный министр, причем в нескольких областях, но в принципе он топтался на месте. Для Ллойд Джорджа Черчилль был очень ценным сотрудником. Однако, зная о склонности Черчилля к самостоятельности, он держал его более или менее на коротком поводке. Позднее Черчилль заметил, что в то время ему не позволяли заниматься планированием, он только поставлял вооружение. Направление определял Ллойд Джордж. Черчилль должен был подчиняться. Но тогда это ему удалось. В последующие годы он руководил многими министерствами в правительстве Ллойд Джорджа. В 1919 году Черчилль стал военным министром, через два года возглавил Министерство по делам колоний. В 1922 году правительство Ллойд Джорджа ушло в отставку. Черчилль тоже потерял свой пост в кабинете, а на выборах в конце года — и свое место в парламенте. «Без должности, без места в парламенте, без партии и без аппендикса» — таков был комментарий Черчилля после поражения.

Вместо того чтобы продвинуться вперед, получить благодарность за свои заслуги, Черчилль опять оказался за бортом. Прошло два года, за это время Черчилль трижды проиграл на выборах, прежде чем в конце 1924 года снова оказался в парламенте. За плечами у Черчилля было к этому времени девять лет неудач, возврашений, бездействия и терпения. В 1924 году он снова присоединился к Консервативной партии.

В ноябре Черчилль стал канцлером Казначейства и наконец-то занял пост своего отца, который напророчил себе еще в детстве и к которому стремился прежде всего из романтических побуждений — из сыновнего желания не отставать от обожаемого отца. Но хотя он оставался канцлером Казначейства пять лет, до 1929 года, и был, таким образом, второй фигурой после премьер-министра, на этой должности ему не удалось проявить себя во всем блеске. В области финансов он вряд ли мог положиться на собственные профессиональные знания, да и особого интереса у него эта деятельность не вызывала. Как и его отец, Уинстон Черчилль не был особенно удачлив в должности канцлера Казначейства.

Кроме того, упорство Черчилля в этот период проявлялось в том, чтобы в какой-то степени делегировать свои функции, заставлять аппарат работать на себя, а свою энергию направлять на другие дела. Он опять принялся за литературную работу и закончил пятитомный труд о Первой мировой войне «Мировой кризис». Эту книгу он начал давно, когда после катастрофы на Галлиполи впервые оказался в политической изоляции. И в этом отношении Черчилль показал, что для упорства при достижении большой цели очень важно иметь в жизни несколько точек опоры.

В своих убеждениях Черчилль проявлял упорство, даже если приходилось платить высокую цену — становиться аутсайдером.

В 1929 году консерваторы проиграли выборы, Черчилль потерял свой пост канцлера Казначейства. К власти снова пришли лейбористы под руководством Рамсея Макдональда. Одновременно Черчилль стал чужаком в своей партии. Он продолжал выступать за свободную торговлю и возражал против пошлин. С той же энергичностью, с какой в экономических вопросах он пропагандировал свободу, во всем, что касалось политического положения Британской империи, он отстаивал интересы своей страны. Так, он был упорным противником независимости Индии. Ганди, создававшего своей концепцией гражданского неповиновения и неучастия большие сложности британскому правлению, Черчилль называл «полуголым факиром», которого «хорошо бы за руки и за ноги привязать к ворогам Дели и растоптать слоном, на спине которого сидит вице-король». Вообще, ораторское искусство Черчилля в это время грозило выродиться в пустое резонерство. Он кричал, бушевал, оскорблял. Возможно, это было платой за терпение, возможно, вело к окончательному «политическому офсайду». С 1931 юла, разменян шестой десяток, он был всею лишь простым депутатом. Большинство видело в нем эксцентрическую и экзотическую личность — и ничего больше. И если предыдущие «политические офсайды» были сравнительно непродолжительными — ведь время от времени он снова и снова занимал какой-нибудь пост в кабинете, — то эта новая «ссылка», начавшаяся в 1929 году, растянулась на мучительные десять лет. Начались «годы в пустыне». Черчилль издал монументальную биографию своего предка, герцога Мальборо.

Будучи депутатом, он по-прежнему пытался сохранить и усилить свое политическое влияние, вернуться к власти. Резко и твердо говорил об опасности Сталина и Гитлера, а после прихода последнего к власти — в первую очередь о связанной с ним угрозе для мира в Европе. Но, кажется, никто его не слышал. В своей партии он оказывался все дальше от ее центра. Черчилль, которого так часто укоряли в беспринципности, в отказе от своего мнения при изменении политических обстоятельств, теперь много лет подряд неизменно придерживался своей, непопулярной у населения и политиков Великобритании позиции — он говорил об опасности Гитлера и национал-социализма. Когда он выступал в парламенте, одни уходили из зала, другие едва слушали.

Но Черчилль упорно стоял на своем. Для него конфронтация, то есть война с национал-социалистской Германией, была предпочтительнее постоянных уступок во имя сохранения мира. Взгляд Черчилля на то, как следует определять противника, лучше всего выразился в письме, которое он отправил одному британскому стороннику политики умиротворения: «Уже четыреста лет политика Великобритании заключается в том, чтобы в союзе с другими странами, достаточно сильными для противостояния тирану, выступать против сильнейшей державы в Европе. Нашим врагом была то Испания, то французская монархия, то Французская империя, то Германия. И у меня нет сомнений, кто им является сегодня. — И дальше: — Благодаря этому мы веками сохраняли нашу свободу, и нашу жизнь, и нашу мощь».

Поэтому, когда в 1938 году Гитлер начал угрожать Чехословакии, а Советский Союз в ответ на это предложил правительствам Франции и Великобритании заключить пакт, именно ярый антикоммунист Черчилль настойчиво советовал согласиться на предложение большевиков. Он умел понимать приоритеты текущего момента и отодвинул на второй план свои убеждения. В случае с Чехословакией Черчилль видел угрозу не только «маленькой стране», как думали многие сторонники политики умиротворения в Великобритании, но и всей свободной Европе.

Но британское правительство продолжало делать ставку на уговоры. Тогда Черчилль начал настаивать на том, чтобы пригрозить Германии военной кампанией. Однако и на этот раз его не услышали.

И снова семья давала Черчиллю силы упорно стоять на своем. Он приобрел поместье Чартуэлл в Кенте, юго-восточнее Лондона. Дом он строил отчасти собственными руками, даже изучил ремесло каменщика. Летом 1928 года помогал при строительстве жилища для своего дворецкого, потом сам сложил большую часть стены вокруг огорода, а под конец даже построил своей шестилетней дочке Мэри маленький домик для игр.

Черчилль занимался писательским трудом, поскольку это был важный источник энергии и денег, и вместе с тем плел свою «агентурную» сеть из политиков и экспертов, постоянно снабжавших его новостями обо всех и обо всем. Например, чтобы быть в курсе возрастающей опасности, исходившей от гитлеровской Германии, он просил послов и самых разных людей, посещавших Германию, подробно ему обо всем рассказывать. Он читал книги, газеты, слушал новости по радио, беседовал с военными экспертами. У него даже были свои информаторы непосредственно в армии. А еще Черчилль следил за всеми новинками стремительно развивавшейся техники, в особенности военной.

Даже оставаясь в стороне от политического процесса, Черчилль никогда не терял веры в себя и сохранял свою «агентуру».

Упорство, которое проявлял Черчилль все эти годы, пока в 1939 году, после начала Второй мировой войны, он наконец снова возглавил Военно-морское министерство, было почти выше человеческих сил, если вспомнить его энергичность и честолюбие. Но он никогда не сдавался.

Да разве иначе он когда-нибудь получил бы шанс сыграть ту выдающуюся роль, к которой он чувствовал свое предназначение? В конце 1929 года ему было пятьдесят пять лет. В начале 1939 года он приближался к своему шестидесятипятилетию, возрасту, когда обычно люди уходят на покой. Вера Черчилля в то, что он рожден для великих дел, была основой его упорства и терпения, даже если кому-то она покажется утрированным вариантом самоуверенности. «Постоянное напряжение, а не сила или благоразумие — вот ключ к высвобождению потенциала». Эти слова тоже принадлежат Черчиллю. Вообще, многие высказывания Черчилля посвящены как раз теме упорства. Занимая пост премьер-министра во время Второй мировой войны, он снова и снова призывал к упорству. В понимании Черчилля оно было важной предпосылкой победы.

Черчилль считал упорство не пассивным терпением, а динамичным действием.

Для Черчилля, что вполне соответствует его характеру, и речи не могло быть о простом терпении. Он и в выжидании хотел действия: «Весь фокус в том, чтобы встать на один раз больше, чем упал».

Если посмотреть на поражения, которые Черчиллю пришлось пережить за свою долгую политическую карьеру, то понимаешь, что у него было вполне достаточно поводов отчаяться в том или ином решении, сдаться, полностью отойти от политики. Но Черчилль не уступил, он следовал другому правилу, которое тоже приписывают ему: «Воздушные змеи взлетают против ветра, а по ветру никогда».

В конечном счете упорство Черчилля в неприятии Гитлера подготовило его последующее назначение премьер-министром. Потому что когда в 1940 году начались поиски преемника неудачливого Невилла Чемберлена, то среди всех ведущих британских политиков как раз Черчилль, неустанно предупреждавший об опасности Гитлера, этот аутсайдер тридцатых годов, внушал уверенность в своей способности возглавить руководство страной в борьбе с гитлеровской агрессией. Все полагали, что именно он окажется человеком, который готов к создавшейся ситуации и знает, как победить.

Упорство Черчилля не противоречило его нетерпению, его бурной активности. В течение десятилетий многие видели в нем только человека, способного блестяще реагировать на требования данного момента, человека незамедлительного действия, но никак не расчетливого политика, который продвигается вперед мелкими шагами и умеет выжидать. Скорей всего, Черчилль обладал всеми этими качествами.

Цель жизни Черчилля была так велика, что с какого-то момента он не мог делать ничего другого, как терпеливо выжидать, учиться ждать своего часа. Но, как уже было сказано, его ожидание никогда не было пассивным, он всегда действовал. Он делал то, что мог, и эта активность не только спасала его от парализующего бездействия, но и поддерживала во всех отношениях в форме. Если придет его время, он будет готов. Если не придет, он это переживет, правда, болезненно, иногда очень болезненно, как он сам признавался. Но когда его час наконец пробил — хотя и очень поздно, потому что ему было уже почти шестьдесят шесть лет, когда он все-таки стал премьер-министром, причем в момент величайшей опасности, угрожавшей его родине, — он оказался во всеоружии. Многие после стольких лет «вне игры», вероятно, упали бы духом, сказали бы, что их время прошло. Но только не Черчилль.

Когда двадцать девятого октября 1941 года, в середине войны, он выступал перед учениками своей школы в Харроу и произнес знаменитые слова: «Никогда не сдавайтесь, никогда, никогда, никогда. Ни в великом, ни в малом, ни в важном, ни в пустяках…» — он наверняка думал не только о вызовах полыхавшей войны, но и об испытаниях повседневной жизни, профессиональной и частной. И он знал, о чем говорил.

Когда немецкий вермахт по приказу Адольфа Гитлера напал на Польшу, годы политики умиротворения, с которой Черчилль так ожесточенно боролся, закончились. Через два дня после того, как немецкие солдаты перешли польскую границу, Англия объявила войну Германии. В этот день, третьего сентября 1939 года, закончились и тяжкие для Уинстона Черчилля «годы в пустыне». Премьер-министр Невилл Чемберлен доверил ему тот правительственный пост, который Черчилль занимал уже в начале Первой мировой войны, — пост первого лорда Адмиралтейства (военно-морского министра). Главный морской штаб приказал сообщить британским военным кораблям: «Уинстон вернулся».

«Сам Черчилль не был администратором», — полагает Джон Колвилл, парламентский секретарь Черчилля в бытность того премьер-министром. И некоторые историки дудят в ту же дуду. Но Черчилль — как раз наоборот — был администратором и организатором от Бога. Почему же и раньше, и теперь ему иногда отказывают в этой способности?

Причина заключается в его личности. Стилем руководства Черчилля, целеустремленного, энергичного, сразу же принимающегося за дело, стало действие, незамедлительное претворение планов в жизнь. Достижение цели было высшим приоритетом. И это сказывалось на его отношении ко всем организационным вопросам. Черчилль был не из тех, кто копается в мелочах, раздумывая над различными тонкостями. Но он знал, как важно создать, в частности, четко функционирующий аппарат, которым ему предстояло руководить и которым он хотел руководить. Когда ему доверяли определенную должность и он брался за новые задачи, то использовал и изменял организационные структуры, оказывавшиеся в его распоряжении, чтобы они соответствовали его главному требованию — ориентированности на достижение цели. Структура министерств под его руководством всегда должна была подчиняться его целевым установкам. А для Черчилля главной целью любой организационной структуры было быстрое выполнение поставленных им задач.

Организационный принцип Черчилля всегда был направлен на достижение главной цели.

Если оглянуться на первый период пребывания Черчилля на посту военно-морского министра с 1911 по 1915 год, а также на его работу министром вооружений с 1917 по 1919-й — на две правительственные должности во время Первой мировой войны, — то становится ясно, что уже тогда в важных вопросах он действовал так же, как во время Второй мировой войны на посту премьер-министра: в первую очередь он формулировал ясную и четкую цель. Ей должны были соответствовать организация и руководство аппарата. В те дни — незадолго до возможной войны с Германией Вильгельма II, который в первую очередь оснащал свой военно-морской флот, — для Королевского флота главной целью была модернизация. Британские военно-морские силы хоть и были численно самыми крупными и мощными в мире, однако в техническом отношении бесконечно устарели.

Чтобы быстро и эффективно достичь своей цели — модернизации флота, — Черчилль учредил более гибкие организационные структуры, такие, как главный штаб ВМС (Naval War Staff) в качестве «центральной диспетчерской» руководства, и наладил четкие пути передачи приказов. В структурированной таким образом организации Черчилль создал атмосферу деловитости и стремления добиться цели. Для того чтобы можно было в любое время с полным знанием дела принимать решения, контролировать их выполнение и при необходимости быстро вносить изменения, он старался добиться максимально полных и точных докладов о положении дел. Поэтому Черчиллю были важны исчерпывающие статистические данные и всегда свежие, сведения. Для этого он приказал организовать соответствующие штабы. Черчилль создал предпосылки для целенаправленного распределения задач и четкого разделения сфер ответственности. Себе самому как главе правительства он оставил принятие решений и распределение задач. Однако реорганизация, устроенная Черчиллем, не вела к централизации, наоборот, она сделала министерство более оперативным, а это привело к тому, что многочисленные решения, которые прежде принимались на самом высоком уровне, теперь оказались в компетенции более низких подразделений. У них появилась большая свобода в принятии решений, благодаря чему удалось разгрузить руководство от необходимости заниматься иногда слишком мелкими вопросами. Черчилль в своей организационной работе придавал особое значение созданию четких сфер ответственности и компетенции.

В подборе сотрудников Черчилль также руководствовался принципом организации аппарата сверху вниз.

Как Черчилль занимался организационной работой, показывает письмо, которое он написал в 1912 году премьер-министру Асквиту: «Нельзя строить штаб как дом, снизу вверх, чтобы потом, когда все будет готово, посадить наверху у камина шефа. Наоборот, нужно вначале подобрать для руководства группу подходящих людей, которые и разработают детали в соответствии с заранее ясно сформулированными принципами».

В свою «группу подходящих людей для руководства» Черчилль в 1914 году выбрал спорную фигуру лорда Джона «Джеки» Фишера. Он назначил его первым морским лордом. Тем самым Фишер становился вторым лицом в Адмиралтействе после Черчилля. Фишер считался бесцеремонным, неуступчивым и тяжелым в общении человеком. Насколько ненавидим был немолодой к тому времени Фишер — ему стукнуло семьдесят четыре года, и он уже ушел на покой, — настолько хорошо он годился для задачи модернизации британского военного флота. В конечном счете именно он внедрил первые современные военные корабли класса дредноутов. Фишер же предоставил в распоряжение военно-морского флота подводные лодки и перевел корабли с твердого топлива на жидкое. А что Черчилль сделал вторым лицом Адмиралтейства не соглашателя, проявилось в том, что в последующие месяцы Фишер больше десяти раз грозил уйти в отставку, если в важных вопросах придерживался другого мнения, чем Черчилль. Но только идеи Черчилля о кампании на Галлиполи, которые Фишер решительно отвергал, после ожесточенного спора с Черчиллем привели к отставке Фишера, и он весьма способствовал уходу Черчилля с поста военно-морского министра. Много лет спустя в своей книге «Великие современники» Черчилль признал, что назначение Фишера было, безусловно, одним из самых рискованных шагов в его карьере, имевших к тому же лично для Черчилля и очень большие последствия. Но он добавил, что снова поступил бы так же, потому что в его оценке Фишера ничто не изменилось. Черчилль по-прежнему считал его гением организации и гением реализации задач.

Выбирая сотрудников, Черчилль хотел прежде всего, чтобы это были личности, руководители с собственным мнением. Он требовал от своих людей и любил в них те качества, которыми обладал сам: искренность и прямоту. «Если два человека всегда думают одно и то же, один из них лишний». Он многократно писал в записках коллегам по кабинету и генералам, что ему всегда очень подозрительны люди, старающиеся соглашаться, не поднимать шума, всегда соответствовать условиям игры.

Черчилль был лоялен по отношению к своим сотрудникам. Ему было трудно увольнять людей, честно ему служивших. Хотя он не отличался терпеливостью и мог разбушеваться и наговорить обидных слов, его личный секретарь Лесли Роуэн признавал, например: «Черчилль никогда не бросал свой штаб в беде». Другой личный секретарь сказал: «С тобой обращались как с членом семьи, с полным доверием».

Еще до начала Первой мировой войны Черчилль предупреждал, что каждая следующая война будет совсем не похожа на предыдущие. К этому выводу он пришел не только на основании собственных наблюдений, но и в результате изучения войн начиная со второй половины XIX столетия. Будучи министром внутренних дел, в 1911 году он по собственной инициативе подал докладную записку, в которой описал вероятное течение возможной войны на Западе между Францией и Германской империей.

Черчилль скрупулезно собирал информацию и разрабатывал сценарии возможных будущих событий.

Черчилль предсказал, что вначале французские войска придется отвести, но потом, когда немецкие военные части развернутся по всему фронту, возникнет возможность для контрнаступления. И на самом деле через три года события происходили почти в полном соответствии со сценарием Черчилля. И даже сроки, указанные им, почти совпали.

Предположения Черчилля об изменениях в ведении будущей войны постоянно отражались в его планах по модернизации армии. Так, преодолевая большое сопротивление, он настоял на использовании авиации в военно-морском флоте. Мало кто в то время видел преимущества такого шага. Черчилль с большим интересом наблюдал за стремительным развитием техники. Он был одним из немногих, кто рано понял, какие драматические последствия будет иметь изобретение самолета для ведения войны. Воздухоплавание еще только зарождалось, но Черчилль уже догадывался, что надежная защита, какую до сих пор обеспечивал флот Великобритании, будет подвержена угрозе с воздуха. Поэтому следовало как можно быстрее создать собственные военно-воздушные силы. Черчилль думал не только о разведывательной функции авиации, но и об использовании боевых самолетов в будущем, например, для безопасности морских путей, портов, депо и кораблей. А еще он настаивал на дальнейшем развитии военно-воздушных сил и превращении их в активный, наступательный инструмент ведения войны. Казначейство трижды отклоняло его заявки. Но в конце концов в Адмиралтействе было создано отделение военно-воздушных сил, и Черчилль распорядился проводить учения по запуску торпед с воздуха, а также по взлету самолетов с палубы военных кораблей.

Кроме того, Черчилль понимал, что успех в войне все больше определяется уровнем производства и обслуживания техники. Поэтому при модернизации военных сил он уделял внимание не только обновлению техники и оборудования, но и улучшению всех производственных процессов и повышению квалификации моряков — например, капитанов — в частности, в вопросах ведения войны.

При создании организационной структуры Черчилль последовательно учитывал предположения о возможном будущем развитии событий.

Если во время пребывания на посту морского министра главной целью Черчилля была модернизация военно-морского флота, то с 1917 года, став министром вооружений, главную свою задачу он видел в получении стали. На этом посту он также занимался реорганизацией структуры. Он уменьшил количество отделов с пятидесяти до двенадцати, создал центральный совет, который координировал оставшиеся отделы, действовавшие теперь почти автономно. Создание центрального совета помогло Черчиллю согласовывать закупки и поставки. Результаты были очень хорошие.

В Министерстве вооружений Черчилль ввел правило, чтобы все данные о состоянии производства и поставок, необходимые ему и руководителям отделов, вносились в двадцать три статистические таблицы, которые должны были постоянно обновляться. Когда Черчилль был военно-морским министром, он приказал повесить у себя в кабинете большую карту Северного моря, на которой всегда отмечались булавками позиции британских и немецких кораблей на данный момент.

Став спустя почти четверть века, в 1939 году, во второй раз военно-морским министром, Черчилль снова незамедлительно принялся за те задачи, которые считал наиболее важными. Особенно большой проблемой были немецкие морские мины. Они представляли собой не только постоянную опасность для британских военных кораблей в Ла-Манше и в Северном море, но прежде всего — для морских путей, жизненно важных для снабжения Великобритании. Черчилль добился, чтобы в первую очередь были выделены средства и люди на повышение безопасности кораблей и на обнаружение мин.

Когда затем в мае 1940 года он был назначен премьер-министром, то сразу же применил свой организационный метод и к кабинету министров, превратив его в структуру, способную быстро реагировать, направленную целиком и полностью на цели и задачи руководства, которые, в свою очередь, сводились к одной-единственной четко сформулированной цели: победа любой ценой! В своей знаменитой речи, произнесенной в палате общин сразу после назначения, в которой он обещал «кровь, пот и слезы», Черчилль сформулировал цель не только своих коллег по кабинету, но и всего британского народа.

Теперь больше, чем когда-либо, вся организационная структура правительства должна была служить поставленной цели «Победа любой ценой» и как можно лучше обеспечивать ее достижение.

Организационная структура была для Черчилли и первую очередь инструментом достижения цели.

На посту премьер-министра Черчилль снова старался наилучшим образом наладить этот инструмент. Прежде всего следовало обеспечить достижение частных целей. Над ними приходилось работать как отдельным ведомствам, так и самому Черчиллю. К ним относились обеспечение безопасности, улучшение и расширение производства и поставок, безопасность морских путей, координирование действий с союзниками, привлечение в качестве союзника США.

Военный кабинет Черчилля состоял из представителей всех партий. Но хотя в нем и должны были присутствовать политики от всех важных британских политических течений, Черчилль ограничил число членов кабинета. Ему требовался очень маленький кабинет министров. Руководящая верхушка должна быть малочисленной, задачи должны решаться быстро и эффективно. Вся ответственность за ведение войны лежала на этой «верхушке». Черчилль говорил: «Тяжесть принятия политических решений лежала на военном кабинете. — И далее: — Другим, вероятно, приходилось расплачиваться за упущения в своей области деятельности, но не за государственную политику». У Черчилля было всего пять министров. И только один из них, министр обороны — этот пост занимал сам Черчилль, — имел собственное министерство.

Черчилль придавал большое значение четкому распределению сфер компетентности.

Черчилль потребовал особой свободы для выполнения своих задач руководителя. Он взял на себя общее ведение войны, но не оговорил себе никаких полномочий. Вместо этого он действовал. Назначив себя самого с одобрения короля еще и министром обороны — он учредил эту должность и по возможности не сообщал об обязанностях и полномочиях, — он сосредоточил в своих руках руководство Комитетом начальников штабов и верховный надзор над их деятельностью. Так как одновременно Черчилль был главой правительства, он обладал правом назначать новых людей на ведущие посты и незамедлительно изменять течение дел. Таким образом, Черчилль поменял прежде всего статус министра обороны, а также министров вооружений, ВМС и ВВС. Правда, они по-прежнему возглавляли свои министерства и несли полную ответственность за их деятельность. Но они не принимали участия в заседаниях начальников штабов и больше не отвечали за стратегическое планирование и ведение войны.

Государственная структура за пределами кабинета осталась неизменной. При подборе персонала Черчилль и теперь руководствовался своим правилом: сверху вниз. Потому что самое главное было не ошибиться в назначении на ведущие должности. А прежде чем начать поиск человека на тот или иной пост, Черчиллю по-прежнему требовалось четко определить свои собственные планы. Только после этого он начинал подбирать исполнителя. Таким образом, ясные планы и действующая в соответствии с ними организация были для Черчилля важной составной частью целенаправленного руководства, основой которого являлись четкие распоряжения.

В конечном счете Черчилль так организовал работу правительства, что решением важнейших насущных задач кабинет руководил сам. А Черчилль олицетворял в одном лице высшую политическую и военную инстанцию, но ему не надо было самому заботиться о выполнении своих решений. Однако, особенно в военной области, он не полагался слепо на своих экспертов. Процитируем Черчилля: «Я ничего не знал про науку, но кое-что знал про ученых, а будучи министром, накопил некоторый опыт в подходе к проблемам, которых не понимал». И Черчилль очень хорошо знал: тот, кто лучше всего применяет технику, не обязательно должен быть инженером. Блестящее образование еще не делает человека блестящим руководителем.

От своих министров и военных командиров он снова и снова требовал постоянной информации о положении дел.

Что касается прозрачных структур передачи приказов, тут Черчилль всегда обращался к высшему по званию специалисту, ответственному за данный участок, руководствуясь своим правилом «не спорить с обезьяной, если рядом шарманщик». Так он поступал и в молодости. Эта позиция соответствовала его установке, что в конечном счете именно он как премьер-министр всегда несет ответственность за деятельность правительства. Черчилль, и никто другой, отвечал за решения и приказы, которые принимали и отдавали под его эгидой.

Черчилль настаивал на том, чтобы его постоянно держали в курсе событий.

Требование Черчилля всегда иметь свежую информацию обо всем, что происходит, выполнялось тремя столпами созданной им структуры. К ним относились руководящие подразделения по отдельным заданиям в Блетчли-Парк (где эксперты грудились над расшифровкой кодов немецких радиопередач), командование истребительной авиацией королевских ВВС (которое координировало действия истребителей и радарного перехвата) и так называемые подземные комнаты военного кабинета (подземный военный центральный штаб недалеко от Даунинг-стрит 10). Все они были созданы еще до вступления Черчилля в должность Команда в Блетчли-Парк приступила к работе в 1939 году в поместье, расположенном в 70 километрах северо-восточнее Лондона. Командование истребительной авиацией королевских ВВС образовали за три года до этого. Строительство подземных комнат для военного кабинета (Cabinet War Rooms) началось в июне 1938 года вскоре после присоединения Австрии к Германской империи.

Черчилль сразу же начал использовать все эти инструменты, формировать их в соответствии со своими задачами и приспосабливать к достижению своих целей. Бункер стал центральным пунктом управления. Черчилль находился там почти постоянно, кроме тех случаев, когда отправлялся в инспекционные поездки или ездил к союзникам. Все нити британского ведения войны, все важные сообщения сходились сюда. Сведения о производстве, о событиях на различных участках фронта обрабатывались в кратчайшие сроки. Важно было иметь постоянное общее представление обо всем, что происходит. Черчилль получал информацию — и это было его целью — в режиме реального времени. Он снова распорядился оборудовать так называемую комнату карт. В сущности, она была похожа на комнату карт в Сториз-Гейт, в штаб-квартире противовоздушной обороны. Сториз-Гейт был тесно связан с командованием истребительной авиацией и с Блетчли-Парк. В специальном информационном центре штаб-квартиры командования истребительной авиацией в усадьбе Бентли-Прайори сотрудники штаба, которые сидели в наушниках и получали самые последние сообщения, каждую минуту отмечали на большом столе с картой Великобритании местоположение собственных, неопознанных и вражеских самолетов. Они обозначались разноцветными значками со стрелками, указывающими направление движения, их передвигали по карте с помощью специальных лопаточек.

Для британской противовоздушной обороны была создана обширная радарная система. Черчилль уже давно всячески способствовал развитию радарной технологии. Кроме того, целая сеть наблюдателей, расположенная на побережье, и истребители-перехватчики контролировали воздушное пространство. Взаимодействие этих трех инструментов воздушной разведки (радары, наблюдатели и истребители-перехватчики) и обобщение их сведений в информационном центре командования истребительной авиацией основывались на системе, разработанной Хью Даудингом, командующим истребительными ВВС во время воздушной битвы за Англию.

Начальником статистического отдела Черчилль назначил своего близкого друга профессора Линдеманна. Двадцать сотрудников постоянно держали его в курсе происходящих событий. И здесь Черчилль требовал, чтобы его все время информировали, даже при выполнении долгосрочных проектов он хотел всегда располагать последними данными и цифрами. И не в эпически расплывчатой форме, а кратко, сжато, ясно.

Кстати, о статистике: похоже, знаменитые слова «Я верю только тем статистическим данным, которые сам сфальсифицировал» все же не принадлежат Черчиллю. Он, как мы видим, был большим поклонником статистики. Если же он все-таки произнес эту фразу, то ее можно отнести к бонмо, которые он говорил только ради самой остроты. Некоторые предполагают, что эту фразу придумали в отделе пропаганды Третьего рейха, чтобы подорвать доверие к сообщаемым Черчиллем данным о потерях и победах.

Что касается начала Второй мировой, то, как и в начале Первой мировой войны, Великобритания стояла перед проблемой недостаточного производства и недостаточных поставок. Черчилль был убежден, что для победы в первую очередь надо увеличить производство самолетов. Немцы уже захватили Францию. Теперь речь шла об опасности вторжения германского вермахта на Британские острова. Однако беспокойство руководства британских военно-воздушных сил вызывало не только недостаточное производство самолетов, которое намного отставало от потребностей. Отмечались также и очень большие потери боевых самолетов. Правда, для снижения этих потерь велась работа над повышением эффективности их использования, кроме того, большие надежды возлагались на находящуюся на стадии разработки систему раннего обнаружения радарами и наблюдателями, а также на расшифровку немецких радиокодов. И помимо всего прочего количества боевых самолетов, имевшихся в распоряжении Королевских военно-воздушных сил, катастрофически не хватало для защиты Великобритании. Став премьер-министром, Черчилль добился, чтобы самолетостроение передали в ведение специально созданного отдела.

Черчилль занимался реорганизацией кабинета министров, исходя из существующего тяжелого положения дел, а для решения особенно важных задач создавал новые отделы.

Из-за своей манеры действовать быстро Черчилль, естественно, допускал ошибки. В том числе и организационные. Но это его не страшило. Потому что главным были действие и скорость, а значит, и ошибки можно было исправить быстро. Действие, особенно в дни большой опасности, намного важнее, чем бездействие в результате тщательного взвешивания и долгого детального изучения вопроса. «Детали наладятся сами, — любил говорить Черчилль, — а перфекционизм ведет к параличу». Парламентский секретарь Черчилля Джеффри Шекспир так описывал атмосферу в окружении Черчилля: «Единственным непростительным грехом считалось откинуться на спинку стула и принять якобы неизбежное».

Черчилль требовал быстрого выполнения решений и поэтому мирился с ошибками при условии их моментального исправления.

Черчилль только с оговорками доверял конкретным долгосрочным планам. Поэтому его уже упоминавшееся высказывание «Неправильно стараться заглянуть слишком далеко вперед. В каждый момент можно справиться только с одним звеном в цепи судьбы» играло на руку его противникам, которые осуждали Черчилля за недостаточно стратегическое и недостаточно детальное мышление.

Но такова природа вещей: план, рассчитанный на короткий срок, в большинстве случаев направлен на решение одной проблемы, и поэтому его можно быстро осуществить и добиться успеха. А долгосрочное планирование зависит от многих обстоятельств, которые не всегда можно предусмотреть, к тому же неожиданные события зачастую могут сорвать его исполнение.

Но это не означало, что Черчилль планировал действия только на один-два шага вперед. Так, например, в самом начале своего премьерства он отдал распоряжение разработать планы создания десантных кораблей, хотя все выглядело так, что Англия проиграет войну.

Черчилль старался создать равновесие между краткосрочным и долгосрочным планированием.

И в этом отношении он тоже не изменял своей деятельной натуре, но всегда строил краткосрочные планы с прицелом на будущее. Он снова и снова не уставал повторять, что все действия должны быть направлены точно на достижение цели. Применительно к долгосрочной цели он оценивал все «за» и «против» каждого действия и решения.

Тот вид организации труда (будь то в министерстве, на флоте или в кабинете министров), какой предпочитал и всегда старался наладить Черчилль, разумеется, не гарантирует успеха во всех мыслимых ситуациях. Но нужно помнить, какими были результаты работы всех ведомств, которыми он руководил, не только подчиняя их своему стилю работы, но и целенаправленно приспосабливая к постоянно изменяющему внешнему миру.

Воспоминания Черчилля «Мои ранние годы» заканчиваются 1908 годом: «В это время я женился и с тех пор всегда был счастлив». И в самом деле, из всех личных отношений, которые Черчилль поддерживал всю жизнь и которые так сильно помогали его успеху, самой важной является, безусловно, его привязанность к жене Клементине.

Клементина Черчилль, урожденная Клементина Хозье, происходила из знатной, но небогатой семьи. Правда, с симпатичной Клементиной, которая была моложе Черчилля на десять лет, он уже встречался однажды в 1904 году, но по-настоящему познакомился с ней только в марте 1908 года. Через шесть месяцев они поженились. У них было пятеро детей: Рандольф, Диана, Сара, Мэри и Мэриголд. Черчилль и Клементина называли друг друга Pug и Kat (что-то вроде Мопс и Киска). Иногда, приветствуя друг друга, они вызывали замешательство у гостей: он рычал, а она мяукала.

Все время их 57-летнего брака (миссис Черчилль пережила мужа на двенадцать лет, она умерла в 1977 году в возрасте девяноста двух лет) Клементина была не только любяшей женой и надежным тылом. Она заботилась о домашнем очаге и семье, о том, чтобы у Уинстона было прибежище, место, где он мог набраться сил. Но главное, в периоды его депрессий, когда его мучила «черная собака», она всегда стойко поддерживала мужа. Нередко Клементина становилась и советчицей в политических и карьерных вопросах. И ни секунды не медлила, если чувствовала, что требуется ее участие или поддержка позиции мужа. Так, например, в 1915 году, когда после дарданелльской катастрофы Уинстон ожидал отставки, она написала письмо премьер-министру Асквиту: «Возможно, по вашему мнению и мнению тех, кто должен работать с Уинстоном, у него есть ошибки, но он обладает выдающимися качествами, которые, осмелюсь сказать, имеют не многие в вашем сегодняшнем и будущем кабинете, — энергичностью, воображением, решимостью бороться до конца».

На примере Черчилля видно: верность — взаимное чувство, а верность значительных людей существенно способствует успеху.

Когда после отставки с поста военно-морского министра Черчилль в том же году отправился майором на Западный фронт, а вскоре решил вернуться в Англию и в большую политику, Клементина уговаривала его проявить терпение. Разумеется, она хотела как можно быстрее видеть его дома, знать, что ему больше не угрожает опасность, но: «Если бы я была уверена, что ты вернешься невредимым, то сказала бы: подожди, подожди, имей терпение. Не срывай плод, прежде чем он созреет». Она догадывалась о его душевной борьбе и уговаривала:

«К тебе все придет, если только ты не будешь торопиться. Потому что простым людям нужно время, чтобы понять действия великих мужей. Мотивы, по которым ты отправился во Францию, было легко понять. А мотивы, по которым ты вернешься, требуют объяснения».

Для Черчилля было важно, что Клементина была ему верным товарищем и не только ободряла его, но и говорила, что он сделал не так, где он со своим неуемным темпераментом переборщил.

В начале двадцатых годов, во время жарких дебатов о будущем Ирландии, которые в конечном счете под эгидой тогдашнего премьер-министра Ллойд Джорджа закончились разделением Ирландии на Республику Ирландию и Северную Ирландию, вошедшую в союз с Великобританией, Клементина дала своему мужу политический совет. Но она советовала ему и как лучше вести себя с бывшим соратником Ллойд Джорджем, с которым всего несколько лет тому назад в другом кабинете министров при Герберте Асквите они были «ужасными близнецами». Она считала, что пока Ллойд Джордж занимает пост премьер-министра, «будет лучше ходить с ним на охоту, чем засесть в кустах и с завистью наблюдать, как он делает карьеру». Отдыхая во Франции, она потребовала от Черчилля, который тогда был министром по делам колоний и занимался ирландским вопросом, поставить себя в положение ирландцев, представить себе, что делал бы он в качестве лидера ирландцев по отношению к англичанам. И действительно, вскоре Черчилль выступил за мирное решение ирландской проблемы.

Когда в 1940 году Черчилль стал премьер-министром, он знал, что может положиться на Клементину и на то, что она будет наблюдать за всеми его планами и действиями внимательно и критично, но всегда в духе полной преданности ему.

Двадцать седьмого июня жена написала записку, в которой говорила, что ему необходимо обратить внимание на свои манеры. Она слышала, будто в обращении со своими подчиненными он допускает грубость. Да и сама она почувствовала «ухудшение манер», он больше не так мил, «как бывал обыкновенно».

Клементина предостерегала его и от слишком запальчивых высказываний. Так, однажды она послала ему записку с советом не говорить при людях о греческих коммунистах в тех выражениях, которые он позволил себе сегодня утром за завтраком.

В 1945 году она отправила маршалу Монтгомери письмо, в котором сообщила, как Черчилль сказал ей, что у нее могла бы быть намного более простая жизнь. Она полагала, он имел в виду свою хроническую непунктуальность и привычку менять мнение в течение нескольких минут, но только, написала она в скобках и с восклицательным знаком, — только в мелочах! А она ответила, что до сих пор как-то мирилась с этим. Тогда Черчилль сказал, что в этом случае ему, вероятно, не стоит напрягаться, чтобы исправиться, но тут она возразила: «Пожалуйста, все же постарайся исправиться, потому что наша жизнь еще не окончена».

Черчилль всегда хранил верность по отношению к друзьям, даже если они пользовались сомнительной репутацией.

Тут можно упомянуть, например, о привязанности Черчилля к лорду Бивербруку, выходцу из Канады, карьеристу, который позднее получил аристократический титул и создал огромную газетную империю. Кроме него, был еще лорд Биркенхед, тоже выдающийся современник с чрезвычайно сомнительной репутацией. С ним Черчилль основал «Другой клуб» («Other Club»), Биркенхед был блистательным оратором и юристом. Он умер от алкоголизма. А еще был Брэнден Брэкен, ближайший друг Черчилля. Он держался весьма загадочно, скрывал вначале свое происхождение, выдумывал родословную, под конец и вовсе утверждал, что он — внебрачный сын Черчилля.

Противники Черчилля считали все это доказательством его ненадежности и уверяли даже, что он использует друзей, чтобы поддержать свою блестящую репутацию в обществе. Хорошо известно одно: Черчилль обращал мало внимания на слухи, которые вредили его репутации. И оставался верен Бивербруку, Биркенхеду и Брэкену, даже вопреки мнению своей жены Клементины, которая называла их «эти ужасные три Би».

И вот, став премьер-министром, Черчилль сделал не самого популярного нувориша Бивербрука министром, отвечающим за британское самолетостроение. Бивербрук, обладавший благодаря своим газетам огромной информационной властью, еще при Чемберлене был приглашен в военный кабинет министров в качестве министра информации. Решение Черчилля, который высоко ценил организаторский талант Бивербрука, вызвало множество возражений, но он верил в способности своего друга и не разочаровался в них. Работая в кабинете Черчилля, Бивербруку, несмотря на все его недостатки, удалось за короткое время сделать британское самолетостроение намного эффективнее и тем самым внести неоценимый вклад в победоносную воздушную битву за Англию. Но ничего другого Черчилль от него и не ожидал, назначая его на этот пост.

Черчилль поручал друзьям важные политические задачи, только если был уверен, что они справится с ними.

И еще один близкий друг Черчилля, профессор Фредерик Линдеманн, играл важную роль в команде премьер-министра во время Второй мировой войны на посту руководителя статистического отдела. Линдеманн мог ответить Черчиллю на все важные вопросы, касающиеся техники, умел коротко, четко и понятно объяснить ему суть научной проблемы и был совершенно необходим Черчиллю во всех вопросах, в которых тот мало разбирался. Таким образом, Линдеманн выполнял функции советника, который настолько доходчиво рассказывал обо всех новинках в области техники, что Черчилль мог принять правильное решение. Важнейшей задачей Линдеманна было помочь Черчиллю составить мнение независимо от различных технических и военных штабов и организаций. Разумеется, их оценки также имели большое значение для Черчилля, но ему этого было мало. Он не хотел целиком полагаться на суждения инженеров или военных.

Понятие «верность» чрезвычайно многогранно и находится в одном ряду с понятием «порядочность». Порядочность Черчилля заключалась в первую очередь в прямоте — пусть даже и неприятной, — в благородстве и способности к примирению. Его талант завязывать и сохранять знакомства, разумеется, развивался в среде британской высшей знати, в которой он вырос. И он, не задумываясь, использовал связи своей семьи в высшем свете, да и позднее прибегал к ним. Но в то время для человека из аристократического рода это было необходимо. Потому как знать — эта неприкосновенная элита — теряла свое влияние. В случае с Черчиллем следует добавить, что ему тем более приходилось использовать свои общественные связи, поскольку он не получил университетского образования, которое могло бы обеспечить его необходимыми знакомствами.

Несмотря на свой индивидуализм, Черчилль понимал, как важны связи, — и пользовался ими.

Хотя Черчилль, безусловно, извлекал выгоду из связей среди знатных семейств, репутация его собственной семьи была скорее минусом для политической карьеры. Казалось, что все — предки, родственники, отец, мать — очень постарались, чтобы Черчилли стали предметом неприятных пересудов.

Отец Черчилля потерпел поражение как политик в большой степени из-за собственного высокомерия. Мать Черчилля после смерти сэра Рандольфа еще дважды выходила замуж, оба раза за мужчин значительно моложе себя, что в те времена считалось скандалом. Ее многочисленные любовные истории стали притчей во языцех. В свои школьные годы Черчилль относился к матери достаточно прохладно, но позднее между ними установились близкие отношения, похожие на отношения брата с сестрой. Бурк Кокрен, один из многочисленных любовников его матери, ввел Черчилля в нью-йоркское высшее общество, когда тот в 1895 году перед поездкой на Кубу заехал с коротким визитом в Нью-Йорк. Вообще Черчилль часто пользовался, как упоминалось выше, связями матери, нередко просил ее личного вмешательства, чтобы добиться своих многочисленных командировок на фронт. Для Черчилля было совершенно естественно, что члены семьи помогают друг другу, он и сам впоследствии нередко это делал. Он изо всех сил пытался помочь своему сыну Рандольфу. Но таланты сына не относились к области политики. Всю свою жизнь Рандольф в большей или меньшей степени играл роль сына великого Уинстона Черчилля и при этом слишком часто вел себя как «анфан терибль». Потом Рандольф все-таки нашел себе дело — он стал биографом отца.

Верности и порядочности, умению налаживать личные связи Черчилль учился и на военной службе. Солдатский корпоративный дух дополнился личным опытом. Пережитая вместе смертельная опасность, когда можно положиться только на тех, кто рядом, сплачивает воедино. Во время боевых действий на Кубе, на англо-бурской войне и на Западном фронте Первой мировой Черчилль понял, как важно быть уверенным в других людях.

Участвуя в многочисленных военных кампаниях, Черчилль разделил юношеский опыт тех людей, многие из которых позднее заняли высокие военные посты. Это связывало его с ними, как, например, перед Первой мировой войной, когда он стал первым лордом Адмиралтейства, то есть военно-морским министром. Даже если он лишь шапочно был знаком с тем или иным военачальником, а с кем-то незнаком вовсе, все равно их объединяло схожее прошлое. А иногда случались и такие знакомства, как в тот вечер накануне битвы при Омдурмане в Судане, когда Черчилль решил пройтись по берегу Нила и какой-то молоденький морской офицер кинул ему с канонерки большую бутылку шампанского. Этим молодым человек оказался Дэвид Битти, которому суждено было стать одним из самых знаменитых британских адмиралов Первой мировой войны.

Когда Черчилль стал премьер-министром, то отказался от руководства Консервативной партией. Он сделал благородный жест и передал этот пост своему предшественнику, потерпевшему поражение Невиллу Чемберлену, гарантировав себе таким образом поддержку и его сторонников. Для Черчилля было делом чести не унижать проигравшего. Скорее он старался сделать его своим союзником.

Чувство справедливости у Черчилля было тесно связано с его пониманием порядочности.

Чемберлен до последнего не мешал агрессивной политике Гитлера в Европе. Главный приверженец британской политики умиротворения находил множество причин для того, чтобы не выступать против него. После Первой мировой войны не только Германия оказалась в плачевном состоянии, Великобритания тоже была очень ослаблена войной. К тому же многие британские политики считали условия Версальского договора, продиктованные Германии прежде всего Францией, слишком суровыми. Другие видели в Гитлере оплот против коммунизма. Слишком долго Чемберлен и его последователи верили, что Гитлер действует рационально, что он, подобно западным державам — Франции и Великобритании, — не хочет войны. После нападения Гитлера на Польшу и начала войны дни Чемберлена как главы правительства были сочтены. Его медлительное и неудачное руководство военными действиями — в числе прочего кабинет Чемберлена отклонил настоятельный призыв Черчилля опередить немцев и ввести войска в Норвегию еще в 1940 году, из-за чего ему пришлось эвакуировать оттуда войска перед наступлением немцев — привело к тому, что он потерял поддержку в нижней палате и в народе.

Черчилль, сменивший Чемберлена на посту премьер-министра, привлек своего предшественника на свою сторону, отказавшись от ведущей позиции в коалиционной партии; в то же время он всячески подчеркивал свое намерение стать в определенном смысле надпартийным премьер-министром в национальном кабинете. Кстати, это полностью отвечало его политическим взглядам. Черчилль считал себя поставленным над партиями и не обязанным отчитываться ни перед одной из них. Он полагал, что общая цель, общее дело намного важнее. Подобно тому как во времена своего сотрудничества с Дэвидом Ллойд Джорджем (когда их называли «ужасными близнецами») его интересовало только общее дело социальных реформ — но, естественно, и своя собственная карьера, — так и теперь, будучи военным премьером, главным он считал не партии, а общую цель, победу над Германией.

Способность Черчилля завязывать связи и укреплять их, превращать в личные отношения сыграла решающую роль в действенности антигитлеровских союзов во время войны.

В период Второй мировой войны этот талант Черчилля оказался более чем необходим. Как вся его деятельность, так и поведение при создании и укреплении военных союзов были окрашены его яркой индивидуальностью. Он играл роль «двигателя», энергично брался за дело, именно он не давал прерваться контактам и в случае необходимости немедленно садился на корабль или самолет, чтобы лично побеседовать с человеком, от которого зависело принятие важного решения.

Летом 1940 года перед Черчиллем стояла трудная задача: заключить союз с США. Предпосылки были — хуже не придумаешь. Предшественник Черчилля на посту премьер-министра испортил отношения с президентом США Рузвельтом, потому что отклонил его предложение провести мирную конференцию в Вашингтоне и предпочел конференцию в Мюнхене с ее катастрофическими последствиями. Теперь, когда война продолжалась уже три четверти года, многие политические круги в США полагали, что Великобритания недолго еще сможет противостоять столь успешному повсеместному наступлению немецкой армии. Тогдашний американский посол в Лондоне, Джозеф Кеннеди, отец Джона Ф. Кеннеди, предсказывал скорое поражение Великобритании. Президент Рузвельт собирался баллотироваться на третий срок и обещал избирателям удержать Соединенные Штаты от войны. Как и в Первую мировую, особый вес приобрели изоляционистские силы, которые полагали, будто можно просто повернуться к миру спиной, не обращать на него внимания и что это самое лучшее для Америки. После того как в 1917 году США с опозданием вступили в Первую мировую войну, а потом, по окончании войны, выступали за примирение в Европе, они снова начали интересоваться только собой, почти не обращая внимание на Старый Свет. В так называемые золотые двадцатые годы американцы посвятили свои силы собственной растущей экономической мощи, предались потреблению, а в остальном не испытывали ни малейшего желания брать на себя ответственность, свалившуюся на них в результате увеличившейся после Первой мировой войны геополитической власти. Они хотели мира в Европе, но участвовали в его достижении только избирательно.

В начале Второй мировой войны — Черчилль как раз был назначен военно-морским министром — президент США Франклин Делано Рузвельт написал ему письмо. Оба государственных деятеля поддерживали контакт уже много лет. Они ценили друг друга, хотя поначалу Рузвельт находил Черчилля не особенно симпатичным. В первую очередь именно Черчилль старался укрепить это знакомство. К концу войны оба написали друг другу примерно по тысяче писем. Черчилль хвалил «новый курс» Рузвельта, экономическую и социальную политику, с помощью которой Рузвельт пытался преодолеть государственным регулированием Великую депрессию после биржевого краха 1929 года. Кстати, в этом пункте представление о Черчилле как о махровом консерваторе тридцатых годов дает трещину.

Его речь, в которой он заявил: «Мы никогда не сдадимся», тоже была сигналом для Рузвельта, как и знаменитое высказывание о «крови, тяжком труде, поте и слезах» в начале работы в правительстве, — Черчилль давал Рузвельту понять, что Великобритания никогда не договорится с гитлеровской Германией. О компромиссном мире, который Гитлер иногда предлагал, для Черчилля не могло быть и речи. Он знал: этого агрессора надо победить и уничтожить. По-другому мир был невозможен.

Черчилль пользовался всеми возможностями, чтобы завоевать доверие Рузвельта и наладить с ним личные отношения.

Старания Черчилля наладить двусторонние контакты принесли свои плоды. Когда президент Соединенных Штатов послал в Великобританию Гарри Хопкинса, бывшего его личным доверенным лицом, Черчилль обхаживал того по всем правилам искусства. Всегда старавшийся иметь дело с высшим командиром, всегда хотевший разговаривать лично и без посредников с главным лицом, принимающим решения, тут он инстинктивно почувствовал, каким влиянием обладал посланник Хопкинс. Тот пользовался безграничным доверием Рузвельта и ревниво оберегал свои тесные отношения с президентом США. Короче, Хопкинс был ключевой фигурой в стараниях Черчилля привлечь США на сторону британских интересов. Черчилль встретил Хопкинса как личного гостя, принимал его у себя дома и всеми мыслимыми способами демонстрировал ему, что он является истинным руководителем Великобритании, следовательно, и самым достойным партнером по европейским переговорам для Рузвельта. Позднее, во время войны, Черчилль несколько раз на корабле отправлялся в Америку, чтобы посетить Рузвельта. Он никогда не щадил себя, если надо было поддержать важные контакты. Ему приходилось летать и к Сталину, хотя опасность обстрела немецкими ВВС была очень велика. В декабре 1941 года Черчилль перенес в США легкий сердечный приступ, от которого оправился всего за несколько дней отпуска.

Стараясь привлечь на сторону Англии американского президента, Черчилль полностью полагался на себя, на свою общительность, гостеприимство, способность увлечь других, на свой талант завязывать контакты, нимало не заботясь об этикете.

И конечно же он полагался на свою находчивость.

Однажды — Черчилль только что принял ванну — Рузвельт постучал в его дверь, и тот крикнул: «Войдите!» Когда Рузвельт вошел, Черчилль встал. При этом полотенце, в которое он закутался после ванны, упало. Стоя обнаженным перед изумленным президентом Америки, Черчилль произнес:

— Как видите, господин президент, мне нечего от вас скрывать.

И Черчилль действительно расположил к себе Рузвельта, прощаясь, президент сказал:

— Можете доверять мне до конца, каким бы горьким он ни был.

Чрезвычайно интересно, как Черчиллю удалось окончательно привлечь Рузвельта на сторону Великобритании. Это был простой шахматный ход. Вступив в должность, Черчилль вооружил британскую армию, не учитывая финансового состояния страны, в результате в конце 1940 года у Великобритании не осталось денег, и она не смогла дальше оплачивать достаточно большие американские поставки сырья и материалов. Нужно было, чтобы Рузвельт согласился продолжать поставки без оплаты, в противном случае Великобритания погибнет. Выход нашли в законе о ленд-лизе. В соответствии с ним Великобритания только «брала взаймы» и «арендовала» поставляемые товары, то есть не покупала их. Однако эта «сдача в аренду», впрочем, то же самое было бы и с продажей, входила в явное противоречие с объявленным США нейтралитетом. Только в декабре 1941 года Рузвельт окончательно отказался от нейтралитета, который Америка в какой-то мере продолжала соблюдать. Утром седьмого декабря японцы напали на американскую морскую базу в Пёрл-Харбор на гавайском острове Оаху. Теперь Соединенные Штаты оказались в состоянии войны с Японией, а спустя несколько дней и с Германским рейхом, потому что Гитлер, который с двадцать седьмого сентября 1940 года был связан с Японией и Италией трехсторонним пактом, воспользовался этим и объявил войну США. За несколько месяцев до этого, в июне 1941 года, ход войны уже решительно изменился. После того как запланированный захват Британских островов в результате успешного сопротивления британских военно-морских и военно-воздушных сил провалился, Гитлер без объявления войны ввел войска вермахта на территорию Советского Союза.

Завязывание контактов и налаживание доверительных отношений Черчилль использовал и со Сталиным, чтобы враг его врага Гитлера стал союзником Великобритании.

После нападения Германии на Советский Союз Черчилль сразу же стал пытаться заключить альянс со Сталиным. Он, антикоммунист, требовавший после революции в России «удушить большевизм в колыбели», незамедлительно начал поставлять России все, что нужно было для фронта. Потому что в борьбе с Гитлером Черчиллю требовалось объединить все возможные силы. А для достижения провозглашенной им цели — «победа любой ценой» — цена альянса с закоренелым врагом была даже относительно невысока. Черчилль говорил об этом: «Каждый человек и каждое государство, если они борются с Гитлером, получат нашу помощь. Каждый человек и каждое государство, если они заодно с Гитлером, становятся нашим врагом». Цель — победа над Гитлером, и если бы Гитлер захотел завоевать ад, как однажды сказал Черчилль своему личному секретарю, то он, Черчилль, заступился бы в парламенте даже за дьявола.

С этих пор в прессе, в кинохронике и по радио Черчилль хвалил доблесть русских войск и руководство советского диктатора Иосифа Сталина. Это тоже делалось специально для далекого и чуждого союзника. Сотрудничество со Сталиным не было таким последовательным и ровным, как сотрудничество с Рузвельтом. В лице Сталина и Черчилля встретились диаметрально противоположные мировоззрения, поэтому приходилось тщательно различать официальные и неофициальные обмены мнениями. Публично хваля Сталина, Черчилль позволял себе критику в личных письмах Сталину и при непосредственных встречах с ним, например, он критиковал антиамериканские публикации в советских газетах.

Общаться со Сталиным было тяжело. Несмотря на бедственное положение, в котором находилась его страна после вторжения Гитлера, советский диктатор вел себя не как проситель, а выступал с требованиями. Сталин требовал от Черчилля открыть на западе Европы второй фронт — что и понятно, учитывая, как стремительно немецкая армия продвигалась в глубь страны и какие огромные потери понес Советский Союз всего за несколько недель боев. К концу Второй мировой войны человеческие потери СССР были выше, чем у всех остальных союзников, — больше двадцати миллионов солдат и мирных жителей погибли за время войны.

Черчиллю нередко приходилось проглатывать оскорбления Сталина, например лживое утверждение, будто британцы трусливо прячутся на своем острове, вместо того чтобы сражаться. Черчилль знал, что должен стать боксерской грушей для Сталина. Вот как он комментировал подобные ситуации: «Еще никто не испортил себе желудок, проглотив злые слова, вертевшиеся на языке».

Верность и порядочность по отношению к такому трудному союзнику, как де Голль, показывают, что эти качества были для Черчилля важными инструментами в достижении цели.

Не менее тяжелой задачей было общение с главнокомандующим Свободной Франции[3] генералом Шарлем де Голлем. Через два дня после того, как Париж без борьбы сдался немцам, Черчилль предложил бежавшему в Бордо французскому правительству создать союз Франции и Великобритании. Он хотел использовать сильный французский флот в борьбе против Германии и вести войну преимущественно из колоний. Но французский кабинет министров отклонил это предложение и ушел в отставку. Новым главой французского правительства стал 84-летний маршал Петен, который в Первую мировую войну успешно защищал Верден. Он попытался заключить перемирие с Германией, которое и было подписано двадцать второго июня 1940 года в лесу под Компьеном. Теперь Петен правил в неоккупированной части Франции, на юге страны, за исключением атлантического побережья, и полностью зависел от Германского рейха. Шарль де Голль был генералом танковых войск, он еще до начала войны во Франции предупреждал о решающем значении авиации и танковых войск в предстоящих сражениях, но не нашел понимания в правительстве. После капитуляции французской армии де Голль Отправился в Лондон и вскоре стал символом Сопротивления, движения тех французов, которые не хотели смириться с гитлеровской оккупацией.

Часто Черчиллю приписывают слова, что самый тяжелый крест, какой ему приходится нести, это Лотарингский — де голлевский символ Свободной Франции. На самом деле это не его высказывание. Правда, Черчилль однажды заметил, что с удовольствием сказал бы эти слова. Он понимал значение де Голля для достижения обшей цели — победы над Гитлером. Однако при общении с генералом, который часто вел себя высокомерно и заносчиво и иногда создавал опасность для англо-американского союза, Черчилль старался держать его в рамках. На первом месте всегда были отношения с Рузвельтом и США.

В случае конфликта Черчилль всегда придерживался одного правила: цель, во имя которой был заключен союз, требует соблюдения четкой иерархии между союзниками.

Когда десятого мая 1940 года король Георг VI назначил Черчилля премьер-министром, Черчиллю было 65 лет. В возрасте, когда людей, собственно, уже списывают со счетов, Черчилль оказался перед самым серьезным вызовом в своей жизни. Не только Великобритания, политическое и военное руководство которой ему предстояло выполнять, вся Европа подвергалась величайшей опасности за всю историю континента.

Из-за своей репутации, которую он заслужил своим образом жизни, многие встретили это назначение с большими сомнениями. Любящий роскошь Черчилль, громкий, взрывной, бряцающий оружием, вызывающий полярные мнения, был полной противоположностью мягкому и стремящемуся к компромиссу Невиллу Чемберлену. В своей собственной партии, у консерваторов, Черчилль имел мало друзей. Слишком многое произошло за последние годы, слишком ожесточенными были некоторые споры, в которых Черчилль яростно отстаивал свои убеждении или — как говорили противники — зарабатывал политический капитал. Ему не забыли его ядовитых наладок на политику умиротворения, которую проводило правительство Чемберлена: «Умиротворитель — человек, кормящий крокодила в надежде, что тот съест его последним».

И действительно, за свои «годы в пустыне» Черчилль окончательно сделался аутсайдером. Насколько часто теперь подтверждалась его правота, когда он предупреждал об опасности, настолько же мало тори были готовы следовать за ним. Вины Черчилля в этом не было. Но он всегда спокойно относился к критике и неприятию. Не изменил своего образа жизни, чтобы вызывать меньше нападок со стороны противников, и не начал избегать каких-либо личных споров. Кое-кто высказывал сомнение, подходит ли Черчилль вообще по своему физическому и психическому состоянию на эту должность. Разве человек, почти не имеющий друзей даже в собственной партии, может руководить правительством, за которым должна стоять вся страна? Упоминали и его резкость, его эгоцентричность. А кто-то не упускал случая упомянуть о его склонности к спиртному, как о факторе, внушающем большие сомнения.

Так что на Даунинг-стрит Черчилль вызывал самые разные предположения и опасения. Примечательно, что, когда он впервые появился в парламенте в качестве премьер-министра, именно депутаты от Консервативной партии не встретили его аплодисментами. Зато они устроили неистовую овацию смещенному Чемберлену. А аплодировать новому премьер-министру предоставили парламентариям от Лейбористской партии.

К моменту вступления в должность премьер-министра Черчилль был далеко не бесспорной фигурой, но благодаря своему характеру и опыту, несмотря на все недостатки, оказался идеальной кандидатурой.

Едва ли у кого-то еще была такая устойчивая репутация вояки. А поскольку представители других политических течений не считали Черчилля настоящим консерватором, да и вообще верным членом своей партии, а воспринимали его как почти надпартийного одиночку, он смог стать премьер-министром кабинета национального единства. Чемберлен хотел видеть своим преемником министра иностранных дел лорда Галифакса, страстного сторонника политики умиротворения, но его кандидатура не прошла. На встрече Чемберлена, Галифакса и Черчилля Чемберлен признался: он считает, что больше не в состоянии руководить страной так, как того требует ситуация. И кто же, спрашивал он, должен теперь возглавить правительство? При этом он посмотрел на Галифакса и на Черчилля. Вопреки своим привычкам Черчилль решил вначале промолчать. Так что наступила долгая, мучительная пауза. Наконец Галифакс заявил, что у него слишком слабые позиции в парламенте и поэтому он не думает, что сможет принять эту должность. Так Черчилль и стал премьер-министром.

Несмотря на сомнения, назначение Черчилля вызвало во всех кругах британской общественности определенную надежду. Британцам в те дни приходилось преодолевать много разочарований: от того, что их политика умиротворения, при всех жертвах, в конечном счете оказалась катастрофической ошибкой, что миролюбие ничего не смогло поделать с готовым на все противником, что, хотя их и предупреждали, они оказались недостаточно подготовленными к войне и что свободная Европа, очевидно, не может дать отпор агрессии гитлеровской Германии. Немецкие войска оккупировали Данию и Норвегию. Черчилль еще на посту военно-морского министра настаивал на превентивных мерах, чтобы опередить немцев. Потому что немцам для ведения войны требовалась норвежская руда. Но кабинет министров отклонил предложение Черчилля. После тяжелых боев вторгшиеся в Норвегию немецкие войска смогли одержать верх над войсками союзников — в первую очередь британскими. Дания сдалась вермахту почти без боя. А ранним утром десятого мая 1940 года, в день, когда Черчилль стал премьер-министром, немецкие войска начали к тому же наступление на западе. Семь армий вторглись без объявления войны в нейтральные государства Нидерланды, Бельгию и Люксембург с единственной целью — завоевать Францию. Тактика немецкого вермахта, для которой позднее Черчилль придумал термин «удар серпом», позволила немецким агрессорам одерживать одну победу за другой.

Если бы Черчилль в первые дни на посту премьер-министра обращал внимание на все, что противилось его успеху, то, будь у него другой характер, он сразу же упал бы духом и выбросил белый флаг. А перед ним стояла задача быстро утвердить свое положение ведущего политика нации, задача, на фоне всех сомнений в его кандидатуре, непростая. Был ли он в состоянии создать единство в правительстве и народе? Мог ли он обеспечить энергичную власть и решительное руководство? Он был убежден: это возможно, только если поставить четкую цель и добиваться ее вопреки тому факту, что страна, которую ему предстояло возглавить, чувствовала себя такой слабой и как никогда подверженной опасности.

В первые дни на посту премьер-министра первоочередной своей задачей Черчилль считал четко сформулировать цель и тем самым объединить вокруг себя все военные и политические силы.

Черчилль сделал ставку на четкую цель (о которой никогда и ни с кем не надо спорить) и на решительные и последовательные действия. Цель и действия! Их нельзя разделять! О цели, это Черчиллю было ясно, нужно немедленно сообщить всем. Этому он посвятил через три дня после вступления в должность свою знаменитую речь перед британским парламентом. Кратко заявив, что новый кабинет министров будет военным кабинетом и поэтому должен представлять национальное единство и включать руководителей всех партий, он сказал, что может предложить британцам только «кровь, слезы, тяжкий труд и пот». Потом он сформулировал единственную цель своего правительства: победа! «Победа любой ценой, победа, невзирая на любые ужасы войны, победа, какой бы длинной и трудной ни была дорога к ней»[4].

Как подчеркивали многие историки — да и сам Черчилль, — британцы, несмотря на всю опасность и все поражения, были полны решимости дать отпор агрессору. Черчиллю не надо было их уговаривать. Но требовалось «собрать в единый кулак» волю британцев к победе и направить ее на борьбу. Так что британцы обрели нужного человека, способного возглавить их сопротивление. В свою очередь и Черчилль оказался в обстоятельствах, в которых как нельзя лучше проявилась его личность. Потому что время требовало идей и их быстрого претворения в жизнь.

Гениальным и важнейшим поступком Черчилля в самом начале его премьерства было четкое и однозначное формулирование цели.

И это несмотря на то, что сам он сильно сомневался в успешности своей миссии ввиду плохого военного положения и угрозы вторжения немецких войск на Британские острова. В день своего назначения по дороге к резиденции он поделился со своим помощником: «Надеюсь, еще не слишком поздно. Но очень боюсь, что мы опоздали. Теперь мы можем только делать все, что в наших силах».

Хотя эти слова полны сомнений, в дальнейшем Черчилль всегда демонстрировал решительность и стойкую волю. Провозгласив победу любой ценой в ситуации, в которой, учитывая положение Англии, можно было бы, взвесив все, начать переговоры о компромиссном мире, что вполне бы поняли некоторые политики, Черчилль дал знать о своих намерениях не только британскому народу, но и всем союзникам. В первую очередь это относилось к возможному союзнику, за которого пришлось побороться, к США. И разумеется, заявление о победе любой ценой предназначалось врагу: Германии под руководством Адольфа Гитлера.

На самом деле из-за критического военного положения скоро на повестке дня возник вопрос: а не стоит ли все-таки начать переговоры с Гитлером? Это стало одним из первых кризисов, с которым Черчилль столкнулся на посту премьер-министра. Как это случилось? В первые дни его правления плохим новостям не было конца. Военное сопротивление силам вермахта в Голландии и Бельгии постепенно ослабевало. В конце мая 1940 года более 330 000 британских и французских солдат вблизи французского города Дюнкерка оказались в котле, куда их загнали немецкие танковые войска. В этой ситуации двадцать шестого, двадцать седьмого и двадцать восьмого мая прошло несколько заседаний кабинета министров. Как пишет Рой Дженкинс в биографии Черчилля, столь частые заседания кабинета в те дни позволяют сделать вывод, что Черчиллю пришлось бороться за свою руководящую роль. В действительности в этот период предпринимались попытки более или менее прямо вступить в переговоры о мире, причем не кем-нибудь, а лордом Галифаксом, бывшим вторым кандидатом на пост премьер-министра, а теперь министром иностранных дел в правительстве Черчилля. Конкретным поводом служило желание исключить из войны Италию, которая угрожала начать военные действия на стороне Гитлера. Галифакс имел беседу с итальянским послом в Лондоне. Можно предположить, что эти контакты сводились примерно к тому же, что было решено на конференции в Мюнхене в 1938 году. То есть речь снова шла об уступках, с которыми Черчилль так яростно боролся на протяжении многих лет, а в конечном счете снова об одобрении задним числом наступления гитлеровской Германии. Особой опасностью для Черчилля как главы военного кабинета, куда вначале, кроме Черчилля, Чемберлена и Галифакса, входили еще и лейбористы Клемент Эттли и Артур Гринвуд, стало то обстоятельство, что Невилл Чемберлен одобрял старания Галифакса. Но если бы Галифакс, министр иностранных дел, и Чемберлен, все еще лидер Консервативной партии, из-за несогласия с идеей Черчилля о войне до победного конца вышли из кабинета или подали бы в отставку, то Черчилль, вероятно, не смог бы удержаться на посту премьера. И даже тот факт, что Эттли и Гринвуд резко отвергали идеи Галифакса, ему больше не помог бы.

Вот когда окупилось то, что Черчилль, став премьер-министром после Чемберлена, всегда проявлял к нему уважение и продолжал вовлекать его в самые важные политические процессы. Так, Черчилль предложил Чемберлену пост спикера и пост лорда-председателя Совета, которые тот принял. Правда в конце концов Черчиллю пришлось ваять на себя функции спикера, потому что Лейбористская партия отклонила кандидатуру Чемберлена, но сигнал Черчилль подал. Вторым сигналом послужило заявление Черчилля, что теперь, став премьер-министром, он ни в коем случае не собирается разбирать прошлые ошибки и наказывать виновных. Когда депутаты потребовали создать следственный совет для выявления ошибок правительства Чемберлена, Черчилль резко отмел это предложение. Свою позицию он выразил словами: «Когда настоящее пытается судить прошлое, оно лишает себя будущего».

Для Черчилля руководить означало также постоянно обеспечивать поддержку своей позиции.

В вопросе, имеет ли смысл и впредь продолжать искать переговоров с Италией, а возможно, даже и с Германией, Чемберлен все больше склонялся к позиции Черчилля. Но и непосредственное общение Черчилля с Галифаксом немало способствовало тому, что в конце концов возобладала точка зрения премьер-министра. Во время одной прогулки он долго уговаривал Галифакса. Добиться изменения в свою пользу Черчиллю удалось не только уговорами или хорошими известиями с театра военных действий: в порту Дюнкерка началась эвакуация через Ла-Манш войск, попавших в котел. Сколько солдат удастся вывезти из опасного места, приведет ли рискованная операция хоть к какому-то успеху — все это было в тот момент еще совершенно не ясно. Перемен Черчиллю удалось достичь двадцать восьмого мая, когда он созвал расширенный кабинет (Галифакс не присутствовал). Черчилль без прикрас обрисовал двадцати пяти политикам, среди которых было много членов парламента, действительное положение дел и в заключение заявил: «Что бы ни случилось в Дюнкерке», надо продолжать борьбу. Реакция собравшихся была очень эмоциональна: некоторые вскочили со своих мест, подбежали к Черчиллю, одобрительно хлопали его по плечу.

На заседании военного кабинета Черчилль рассказал о горячей поддержке его позиции со стороны расширенного кабинета министров. Галифакс признал себя побежденным. Десятого июня 1940 года Италия объявила войну Великобритании и Франции.

Обеспечив себе поддержку широких кругов британского руководства, Черчилль разрешил длившуюся несколько дней мучительную патовую ситуацию в военном кабинете.

Хотя Галифакс не только ставил под угрозу руководящую роль Черчилля, но и не разделял его цели — не просто противостоять Гитлеру, а добиться полной победы, — Черчилль проявил великодушие по отношению к Галифаксу. Вначале он оставил его в должности, сменил только через полгода, назначив Антони Идена. А Галифаксу доверил важную роль британского посла в США.

В результате работы на многочисленных правительственных постах, которые ему довелось занимать в своей жизни, Черчилль как никто другой знал специфику работы британского правительства. Он уже руководил почти всеми министерствами. Но до сих пор никогда не был номером один в правительстве, хотя всегда считал, что рожден именно для этого. По его мнению, никто больше не обладал такими, как он, способностями, чтобы руководить Великобританией в час наибольшей опасности. «Наконец-то, — писал он в своих воспоминаниях о Второй мировой войне, — я получил власть решительно отдавать приказы, которые считал нужными Мне казалось, что сама судьба указывает мне путь, словно вся моя жизнь до сих пор была только подготовкой к этому моменту и к этому испытанию».

Черчилль придерживался мнения, что положение главы правительства многое упрощает. Он считал, что второе или третье место в иерархии куда сложнее.

Потому что номер второй или третий должен очень многое учитывать. Он никогда не забывал уроков дарданелльской катастрофы во время Первой мировой войны, когда его возможности действовать и добиваться своего были сильно ограничены интересами вышестоящих и равных ему по положению лиц. Он сделал вывод: находясь не на самом верху, важное предприятие выполнить невозможно. Номеру первому намного легче, потому что «верность подчиненных, окружающая его, чрезвычайно велика, — подчеркивал Черчилль в своих военных воспоминаниях. — Если он спотыкается, его надо поддержать. Если он совершает ошибки, их надо прикрыть. Если он спит, его нельзя будить без причины». Но: «Если он не годится, тогда его надо казнить». Некоторых могут шокировать последние слова. Однако это просто очередная грубоватая шутка Черчилля, потому что заканчивает он, словно с усмешкой: «Все же эту чрезвычайную меру невозможно применять каждый день; и уж конечно, не в первые дни после выборов».

Черчилль хотел, чтобы в руководстве была команда, способная действовать эффективно и в полную силу, добиваясь поставленных им целей.

Получив согласие короля, он назначил себя министром обороны, главой совершенно нового, учрежденного им отдела. Таким образом, он взял в свои руки не только руководство кабинетом, но и общее командование военными действиями.

Прежде всего Черчиллю было важно получить контроль над Комитетом начальников штабов. То есть он добился, что военное руководство осуществлялось только по согласованию с ним, премьер-министром и министром обороны в одном лице. В начале войны Комитет начальников штабов заседал ежедневно. Генерал Гастингс Исмей, который в качестве ближайшего военного доверенного лица Черчилля нередко представлял его на этих совещаниях, сообщал последние распоряжения Черчилля, продиктованные им утром в постели после ознакомления с положением дел на сегодня.

При такой организации начальники штабов (военный министр, министры ВВС и ВМФ) хотя формально и оставались подчиненными министра обороны, но больше не имели отношения к оперативному ведению войны и не могли отдавать военно-тактических приказов. Теперь задача министра обороны заключалась прежде всего в том, чтобы эффективно распоряжаться этими военными ведомствами. Однако сами они не входили в состав военного кабинета министров и не имели права голоса при решении стратегических вопросов. Во главе этих трех министерств Черчилль поставил людей, которых называл своими друзьями, — в том числе он назначил военным министром Антони Идена, который позднее сменил лорда Галифакса на посту министра иностранных дел. Таким образом Черчиллю удалось с самого начала военных действий добиться определенной ясности и спокойной деловитости. Кроме того, он дополнительно обезопасил себя, весьма широко очертив круг своей собственной компетенции.

Потом Черчиллю пришлось еще раз столкнуться с серьезной угрозой своей руководящей роли во время войны. Это произошло в 1942 году. Первая большая опасность миновала, в воздушной битве за Англию, которая началась вскоре после назначения Черчилля, британские ВВС выстояли против немецкой агрессии. Гитлеру пришлось отказаться от плана вторжения на Британские острова, в июне 1941 года он напал на СССР. Позднее, в декабре 1941 года, японцы напали на американскую военную базу Пёрл-Харбор на Гавайях. США вступили в войну. Наконец-то у Черчилля появился союзник, которого он так хотел иметь, но одновременно с этим военные действия начались и на азиатской территории, и британцы почувствовали всю тяжесть своей огромной империи. Им приходилось сражаться на многочисленных далеких фронтах. Малайя и Бирма пали под натиском японской армии. Сингапур, считавшийся до тех пор неприступной крепостью, в которой находилось сто тысяч солдат, капитулировал в феврале 1942 года. И с африканского фронта поступала одна неутешительная новость за другой. В это время из Москвы вернулся посол Британии сэр Стаффорд Криппс, известный своими социалистическими взглядами. Черчилль специально послал туда социалиста. И вот Криппс, оказавшийся весьма полезным при заключении союза со Сталиным, но вызвавший недовольство Черчилля некоторыми своими поступками, рассказал по радио о сражениях не на жизнь, а на смерть, которые ведет Советский Союз. В ту осень 1942 года выступление Криппса вызвало у британского народа, потерпевшего поражение, почти разочарованного, настоящее воодушевление. Криппс моментально приобрел огромную популярность. А вот доверие к Черчиллю невероятно упало. Хотя, в соответствии с его обещаниями, британцы и не ожидали ничего, кроме крови, пота и слез, все-таки теперь, после двух лет войны, наступила усталость, и многие задавались вопросом: может, Черчилль все-таки выбрал неверную стратегию? Раздались голоса, требовавшие смещения Черчилля и назначения Криппса премьер-министром. После возвращения в Великобританию Криппс стал лордом-хранителем королевской печати и спикером нижней палаты, а также членом военного кабинета. И тут он подал в отставку. Черчилль почувствовал опасность. Совсем недавно, в июле, против него был выдвинут вотум недоверия, но тогда ему удалось устоять. А сейчас ему угрожала новая попытка сместить его с должности.

Еще до начала работы по преодолению кризиса Черчилль использовал также и тактические меры, чтобы укрепить свою позицию.

Черчилль находился в положении начальника, который поставил цель и начал принимать меры для ее достижения, а теперь должен пережить тяжелый период, когда уже чувствуется болезненность и тяжесть этих мер, но еще не видно положительных результатов. Итак, ему нужно было выиграть время. И Черчиллю это удалось, он уговорил Криппса подождать. Тот согласился, вероятно учитывая действия Великобритании. Вскоре после этого успехи военных операций в Северной Африке, начатых Черчиллем, вселили новые надежды и отношение к нему улучшилось. Он отстоял свою позицию.

Тот, кто во время войны занимает ответственный пост руководителя, должен быть готов нести непомерную ношу. Потому что одно неверное решение может стоить тысячи человеческих жизней. Словно предчувствуя это, Черчилль написал в 1930 году: «Давайте учиться на уроках, которые нам преподносит жизнь. Никогда, никогда, никогда нельзя думать, будто война может быть легкой или что, пускаясь в опасное путешествие, можно заранее измерить все реки и водовороты, в которые попадешь». И добавил: «Государственный муж, уступающий воинственным крикам, должен знать, что, как только он даст слабину, он больше не будет господином положения, а станет рабом непредвиденных и не поддающихся учету событий».

Черчилль понимал, что на посту, который он занимал, невозможно не взять на себя ответственность за огромные страдания.

Хорошо известно: ошибок невозможно избежать. И Черчилль допускал их. Психологическая тяжесть такой ответственности огромна. Тяжелы не только ошибки. Есть еще и болезненные решения, которые необходимы в той или иной ситуации. Пример такого решения — приказ Черчилля потопить третьего июля 1940 года французские военные корабли в Алжире недалеко от Орана. В этот момент Франция капитулировала перед гитлеровской Германией и появилась угроза, что боевые корабли, стоявшие на рейде во французском порту Мерс-эль-Кебир под Ораном, после заключения перемирия между Германией и Францией могут попасть в руки немцев. Черчилль приказал британским военным кораблям выйти в Оран и потребовать от командира французской эскадры, вице-адмирала Жансуля, присоединиться к британским военным силам или самому затопить корабли. Жансуль отклонил оба требования. После этого британцы атаковали французскую эскадру, несколько кораблей было разрушено, остальные уничтожены. Удалось спастись лишь одному кораблю. При этом погибло почти 1300 французских моряков.

Эта операция вызвала ужас во Франции. Но в ней был смысл: корабли не достались немцам. Одновременно Великобритания дала понять противникам, союзникам и всему миру, что у нее достанет бескомпромиссности и воли для борьбы.

Черчилль всегда брал ответственность на себя. И никогда не прятался за чью-то спину.

О военной операции, провалившейся тремя месяцами раньше, когда союзные войска пытались помешать вермахту оккупировать Норвегию, он признавался в своих воспоминаниях: «Разумеется, большая степень ответственности за короткую и катастрофическую норвежскую кампанию лежит на мне».

Черчилль знал: ему как премьер-министру военного времени придется посылать на смерть тысячи людей. Как ни жестоко это звучит, но таковы неизбежные последствия ею задачи Часто приходится слышать критические замечания по поводу разных решений Черчилля во время Второй мировой войны: он беспощадно относился к врагу и шел на многочисленные жертвы среди гражданского населения противника. В первую очередь предметом жарких споров является роль Черчилля в бомбовой войне. Но, вынося оценку поступкам Черчилля, нужно всегда помнить, что он руководил нацией, которая не начинала войны и до последнего всячески пыталась предотвратить ее. Кроме того, следует не забывать, что Черчилль руководил демократическим государством. Руководство в условиях демократии во время войны — это совсем не то, что руководство в условиях диктатуры, например в Советском Союзе или Италии, но прежде всего в Германии — главном военном противнике Англии.

Потому что в демократической стране руководителям куда труднее оправдать человеческие потери, чем там, где у власти диктатура.

Чтобы понять решения Черчилля в те дни, следует учитывать и другие немаловажные обстоятельства. Великобританию загнали в угол. В середине 1940 года Европа почти полностью находилась в руках Гитлера. Слабая в военном отношении уже в начале войны и еще более обескровленная после окружения под Дюнкерком, Великобритания опасалась вторжения немецкой армии. Когда в результате воздушной войны за Англию его удалось предотвратить, о решительном вмешательстве британских военных сил в Европе еще долго не могло быть и речи, хотя Черчилль распорядился активно работать в этом направлении. В борьбе против Германии Великобритании на первых порах пришлось уповать на преимущества своего островного положения. А атака территорий, занятых противником, была возможна только с воздуха. К этому следует добавить, что использование авиации влекло за собой гораздо меньшие потери, чем использование сухопутных военных сил.

Бомбовая война, которую союзники ожесточенно и упорно вели до последних дней войны в основном против немецких городов с десятками тысяч жертв среди гражданского населения, была попыткой окончить войну как можно скорее и при этом по возможности сократить число собственных потерь. Черчилль, предоставивший относительную свободу действий своему маршалу авиации Роберту Харрису в плане бомбардировок Германии, ближе к концу войны понял, что этот метод ведения войны уже никак нельзя оправдать. В памятной записке, написанной в конце марта 1945 года, он констатирует: «Разрушение Дрездена остается вызывающей серьезные сомнения акцией союзнической бомбовой войны». И еще: «Мне кажется, что сейчас нам надо пересмотреть вопрос о бомбардировках немецких городов, цель которых, хоть и под другими предлогами, усиление террора».

Фронт в Северной Африке тоже был создан из-за недостатка возможностей для военных действий в Европе. Не хватало средств. Решение ввести британские войска в Северную Африку заставляло Гитлера перебросить часть своих сил на новый театр военных действий, если он хотел помочь своему союзнику Муссолини, войска которого там располагались. Позднее, когда в начале 1943 года после поражения вермахта под Сталинградом стало понятно, что рано или поздно Гитлер проиграет войну, изменились и цели Черчилля. Теперь было необходимо противостоять войскам Сталина в Европе. Поэтому Черчилль пытался попасть в Центральную Европу через Италию и оказить-ся там раньше Красной армии. После успешного вторжения на Сицилию с июля по август 1943 года западные союзники высадились третьего сентября под Салерно.

Пять лет тому назад, когда Черчилль только стал премьер-министром, о таком невозможно было даже мечтать. В те дни самой насущной проблемой была организация производства, поставок и транспорта. Черчилль старался всегда быть в курсе дела и требовал бесперебойного поступления исчерпывающей информации. Еще за несколько месяцев до назначения, в бытность военно-морским министром, он распорядился образовать статистический отдел под названием «отдел S», чтобы собирать и графически понятно отображать все цифры и факты, относящиеся к Адмиралтейству. Тогда в одном из протоколов была поставлена задача: «В конце каждой недели я хочу знать, что у нас есть, сколько людей у нас занято, успехи всех кораблей, производства, наличие всех боеприпасов, имеющих к нам отношение, тоннаж нашего действующего флота вместе с потерями и точными цифрами, по всем отраслям военно-морского флота и морского ведомства. Все должно быть изложено в тоненькой брошюре».

Черчилль старался перед принятием решения иметь самые последние данные, а кроме того, контролировал, как быстро выполняются его распоряжения и насколько они эффективны. Благодаря этому он всегда мог что-то исправить.

Параллельно в специальном, оборудованном по приказанию Черчилля помещении для карт, находившемся в подземном бункере военного кабинета недалеко от Даунинг-стрит, 10, круглосуточно отмечалось местоположение на данный момент каждого британского и вражеского корабля. Там двадцать четыре часа в сутки служащие обновляли на картах все данные. Беспрерывно фиксировались все нападения, а также тоннаж затопленных кораблей. Чтобы постоянно получать информацию, Черчилль использовал все современные технические средства связи и требовал, чтобы они всегда были у него под рукой, когда он отправлялся в поездки. Если сравнить четырех главнокомандующих, определивших ход Второй мировой войны — Черчилля, Сталина, Гитлера и Рузвельта, — то по части разъездов и перелетов Черчилль с большим отрывом опережал их всех.

Задачей Черчилля было принимать решения согласно последним изменениям на фронте.

Черчилль любил находиться непосредственно «на фронте». Здесь окончательно претворялись в жизнь решения военного кабинета. Еще в 1911 году, когда Черчилль занимал пост военно-морского министра (первого лорда Адмиралтейства), большую часть времени он тратил на посещения всех важных портов, депо и кораблей и на месте беседовал с командирами и матросами.

Для Черчилля эти визиты и разговоры с простыми матросами не были пиар-акциями, он собирал сведения о работе и задачах людей, которыми командовал. Во время этих поездок Черчилль старался получить точное представление о положении на местах. Он любил приезжать с инспекцией без предупреждения. Нередко он подмечал возможность сразу же что-либо улучшить. Например, когда Черчилль в первый раз занимал пост военно-морского министра, он повысил оплату матросам и распорядился создать для них лучшие условия отдыха в портах.

И позднее, во время Второй мировой войны, Черчилль часто выезжал на фронт. Он плавал по Средиземному морю и осматривал театры военных действий. Ближе к концу войны он посетил фронт во Франции и вызвал там некоторую нервозность, разгуливая без каски и прочих средств защиты между окопами недалеко от линии фронта. К тому времени он был уже не очень здоров. Сопровождавшие боялись, как бы он себе чего не сломал или не попал под обстрел.

Для Черчилля особенно важной была надежность передачи приказов, поэтому он настаивал на том, чтобы все его сотрудники придерживались определенных правил, которые соблюдал и сам.

Черчилль был убежден: «Невозможно решить проблемы, откладывая их». В своей ежедневной работе он всегда выбирал две-три главные задачи и целенаправленно занимался их решением. Кроме того, он всегда контролировал, чтобы соблюдались и выполнялись все его распоряжения. В июле 1940 года он в специальной инструкции разъяснил, что означает обязательное к выполнению распоряжение: «Должна быть полная ясность в том, что все исходящие от меня распоряжения оформляются письменно или сразу же письменно подтверждаются и что я не беру на себя ответственности за дела, касающиеся национальной безопасности, по которым я якобы принял решения, если эти решения не поступили в письменном виде». В своих воспоминаниях о Второй мировой войне он пишет: «Я твердо убежден в том, что руководство служебными делами должно осуществляться в письменной форме». Так как Черчилль предпочитал отдавать распоряжения и приказы в письменном виде, то за годы Второй мировой войны он разослал огромное количество коротких записок с инструкциями, приказаниями и комментариями, так называемых «меморандумов». Он посылал также записки, чтобы улучшить, ускорить или раскритиковать работу. Но вот что было особенно важно в таком письменном общении: он всегда исходил из фактического положения дел, четко формулировал мысли и вселял в своих подчиненных чувство уверенности в сути приказа. Естественно, тем самым Черчилль дисциплинировал и самого себя. Он знал, что энергичность, деятельность, богатство идей, приходивших ему в голову, постоянно вводят его в искушение начать сразу несколько дел, а кроме того, импульсивность и экзальтированность достаточно часто заставляют на совещаниях принимать то или другое решение, иногда скороспелое.

Воля Черчилля, проявлявшаяся в его манере руководить, предлагать идеи, принимать и выполнять решения, свидетельствует о его выдающемся таланте кризис-менеджера, но и обнаруживает некоторые недостатки, связанные с таким даром.

Формулируя после совещания распоряжения в письменной форме, Черчилль еще раз обдумывал их, проверял правильность принятого решения и в случае необходимости подправлял его.

К этому следует кое-что добавить: Черчилль не умел быть членом команды. И он это знал. Это было обратной стороной его индивидуальности и яркой личности. Как начальник он был склонен считать свои идеи самыми лучшими, а как коллега по кабинету министров беспрестанно вмешивался в дела других министров. Стиль руководства и поведения Черчилля коренился в его волевом и пробивном характере, но, безусловно, сформировался и в результате его принадлежности к английской аристократии. Отдавать приказы слугам было для него делом обычным с самого детства. В Индии он, в двадцать один год, имел собственного дворецкого и конюхов. Естественность, с какой Черчилль привык приказывать, сильно отличается от поведения человека, поднявшегося до руководящей должности из низов, или человека, ощущающего себя равным среди равных.

Черчилль отдавал себе отчет в своей склонности к лидерству, поэтому не хотел, чтобы подчиненные ему поддакивали («Если два человека всегда думают одно и то же, значит, один из них лишний»), и всегда требовал критических замечаний.

Когда в 1939 году Черчилль вернулся в морское министерство, он разослал следующий документ: «Первый лорд Адмиралтейства распространяет эти памятные записки среди коллег по министерству для обдумывания, критики и исправления и надеется получать соответствующие предложения».

Но не обходилось и без напряжений. С одной стороны, Черчилль всегда старался провести свои взгляды и идеи, с другой стороны, чтобы принять верное решение, требовал критики своих идей. Не каждый из его сотрудников, советников и коллег по кабинету понимал, как себя вести в этой ситуации. Черчилль создавал атмосферу постоянной деятельности, эксперимента и быстрого руководящего и корректирующего вмешательства. Он настаивал на активном обсуждении, все время споря, требуя и подталкивая к нахождению правильного решения.

На совещаниях Черчилль не был терпеливым начальником, который ждет от подчиненных предложений, чтобы оценить их или дать им ход. Он сам был очень активен, заставлял думать, развивал чужие идеи.

Таким образом он поддерживал напряженность в работе. А потом, когда принятые решения передавали по инстанциям, он снова и снова требовал отчетов об их исполнении. Эти отчеты давали ему представление о положении дел в настоящий момент, поэтому от них в первую очередь требовалась краткость. Если Черчилль что-то решал, действия начинались немедленно. Он не терпел проволочек.

При всем этом он был «антибюрократом», как выразилась его внучка Селия Сэндис. Формальности имели значение, только если они были нужны для дела. А для скорейшего достижения цели Черчилль временами действовал и в обход обычных административных путей. Так, например, несмотря на все протесты, он приказал повысить в звании чрезвычайно инициативного майора Мил-лиса Джеффериса, хотя повышения дожидались почти двести претендентов, и поручил ему руководство отделом развития, избавив его тем самым от рутины военной бюрократической машины. Отдел Миллиса Джеффериса (MDI) назывался фабрикой игрушек (toy factory) и за короткое время разработал много важных видов оружия.

Будучи премьер-министром, Черчилль интересовался и деталями, которые другой человек на этой должности не считал бы стоящими его внимания.

Так как Черчилль снова и снова входил во все мелочи, может, и малозначительные, он приучал этим своих сотрудников к вниманию и аккуратности.

Таким образом Черчилль получал возможность дополнительного контроля, а еще это показывает, что он очень серьезно относился к работе и личной жизни каждого сотрудника. Как и во время Первой мировой войны, в бытность морским министром, он нередко общался с матросами и учитывал их пожелания, так и теперь, даже находясь на гораздо более высоком посту, он интересовался мельчайшими деталями.

В равной степени примечательным и забавным примером может послужить эпизод, когда солдаты, которым предстояла высадка в Нормандии, выразили желание иметь что-то, что можно натянуть на стволы автоматов и винтовок, чтобы защитить их от соленой морской воды, пока они будут вплавь и вброд добираться до берега. Возникла идея воспользоваться презервативами, Черчилль согласился, но приказал заказать самые большие и на каждый поставить пометку «small» (маленький размер). Вероятно, Черчилль со смехом думал, что таким образом ему удастся записать себе несколько очков в психологической войне.

Наряду с жесткими структурами передачи приказов и постоянным контролем важной частью своей работы Черчилль считал поощрение, создание атмосферы уверенности и оптимизма.

Когда в 1916 году Черчилль служил командиром на Западном фронте, он требовал от штабных офицеров: «Улыбайтесь и научите своих ребят улыбаться. Если не можете улыбаться, ухмыляйтесь. Если не можете ухмыляться, старайтесь никому не попадаться на глаза».

Черчилль знал, что от него, как высшего военачальника, всегда должна исходить уверенность, чтобы не появлялось ни малейших сомнений в успехе выполнения поставленной задачи. В крайне тяжелые дни начала его работы на посту премьер-министра, когда непрерывно поступали плохие новости и многие находились в подавленном состоянии духа, он чувствовал себя особенно необходимым — как человек, который должен вселять оптимизм и укреплять волю к победе. Когда во время кризиса 1939 года незадолго до начала войны молодой депутат сказал Черчиллю:

— Мы ничего больше не можем сделать, — Черчилль возмутился:

— Ничего не можем, мой мальчик? — И накричал на него: — Есть еще много чего, что мы можем сделать. Сейчас самое время бороться, уговаривать, наступать!

После дюнкеркской катастрофы 1940 года, которая, несмотря на военное поражение, кончилась своего рода чудом, потому что удалось спасти более 300 000 британских и французских солдат и эвакуировать их в Англию, Черчилль не уменьшил натиска и в своей знаменитой речи заявил: «Мы будем сражаться на морских берегах, мы будем сражаться везде, где бы ни высадился десант, мы будем сражаться на полях. — И под конец: — Мы никогда не сдадимся!»

Черчилль старался представить трудное испытание как подарок. В своем выступлении в Харроу в конце 1941 года он призвал изменить взгляд на это чрезвычайно трудное время и сказал, что в нем тоже есть что-то хорошее: «Это не мрачные дни, это великие дни».

Во время войны он снова и снова обращался по радио к британскому народу. Он знал, что должен быстро реагировать на любой новый страх, возникающий у людей, и вселять в них уверенность своими выступлениями, своей личностью.

Для Черчилля самым главным было достижение цели. А то, как это будет сделано, он полностью отдавал на усмотрение исполнителей. Черчилль сам любил свободу действий и предоставлял ее тем, кем руководил. Цели определены, а путь к ним каждый начальник мог выбирать сам. Однако им нередко приходилось вначале переубеждать Черчилля. Потому что он считал себя хорошим военачальником.

Черчилль знал все о многочисленных случайностях, о смене удачи и неудачи, поэтому судил о людях и их способностях очень осторожно: «Насколько я помню, я всегда следовал одному принципу — оценивать военных командиров не по результатам, а по степени их усилий».

Черчилль высоко ценил Герберта Генри Асквита: это «был, вероятно, один из величайших премьер-министров мирного времени». Но для войны, прежде всего для Первой мировой, как он заметил в книге «Великие современники», у Асквита не было необходимых качеств. «Война требует от главы правительства лихорадочной деятельности, напряжения, чтобы инициировать события, а не принимать решения после мудрого и спокойного обдумывания уже происшедшего». Еще в 1930 году, задолго до своего героического служения на посту военного премьер-министра, Черчилль заметил в своей книге «Мои ранние годы», что тот, «кто может выиграть войну, не смог бы заключить выгодного для себя мирного договора, а тот, кто может заключить такой договор, никогда бы не выиграл войны». Это были почти пророческие слова человека, которого вскоре после победы над Гитлером соотечественники провалили на выборах. Вероятно, Черчилль сумел бы найти правильную линию поведения, особенно в том, что касается милосердия к бывшему врагу, но британцы сомневались, что он сможет управлять страной в условиях мира так, как им хотелось. Словно предвидя это, он написал в той же книге относительно своей способности к руководству во время войны и в мирной жизни: «Все-таки, вероятно, я зашел бы слишком далеко, если бы стал утверждать, будто могу и то, и другое».

Совершенных руководителей не бывает. У Черчилля было много достоинств. В час наибольшей опасности им цены не было. Но потом — именно так полагали англичане — потребовались другие способности: приводить страну в порядок, строить, управлять. А этих-то способностей люди в Черчилле не видели.

Разве так должен вести себя руководитель? Расправляться с почтой по утрам в постели? Диктовать из ванной? Позволять себе спать днем? Сочинять речи по ночам? Сегодня это не принято, да и во времена Черчилля так не делали. Но Черчиллю было безразлично, что «принято», а что нет. Он спрашивал себя, что в рамках дозволенного правильно для него. На общественные нормы, условности, традиции, если они не помогали ему быть в форме, он не обращал внимания. А хорошее самочувствие для Черчилля, как и для всех людей, полностью реализующих себя, было чрезвычайно важно.

Постоянная жажда деятельности, свойственная Черчиллю, заставляла многих его противников считать его человеком недисциплинированным. Однако он был человеком жесткой самодисциплины. Иначе как бы он вообще смог справиться со своими обязанностями, со всеми многочисленными делами? Один лишь объем его литературных трудов сделал бы честь человеку, не занимающемуся ничем, кроме писательской деятельности.

В распределении своего рабочего времени, умении создать все условия, которые помогали ему работать с полной отдачей, Черчилль был гениальным организатором. Уже в Первую мировую войну он сделал для себя мобильный кабинет. Куда бы он ни ехал, его сопровождали сотрудники, средства связи и передвижная «комната карт». Черчилль всегда заботился о том, чтобы и в поездках иметь по возможности приятную и, главное, практичную и эффективную рабочую обстановку. Например, во время Ялтинской конференции в феврале 1945 года его режим дня был нарушен. Совещания со Сталиным и Рузвельтом об устройстве Европы после окончания войны проходили с полудня и до поздней ночи. После них Черчиллю приходилось заниматься административными вопросами, поступавшими из Лондона. Из-за этого он очень поздно ложился спать, а значит, и вставал поздно, так что его штабу пришлось на месте приспосабливать свой распорядок работы к его потребностям. Изменили даже время еды.

Черчилль считал, что самоорганизация имеет решающее значение для выполнения почти превосходящей человеческие возможности организационной и руководящей задачи во время Второй мировой войны.

Примечательны упорство и последовательность, с какими Черчилль заботился о создании и сохранении наилучшей рабочей обстановки. Наилучшей — то есть соответствовавшей его личным духовным и физическим потребностям, а не требовавшей от него приспособления.

Полноценный сон для Черчилля был так же важен, как хорошая еда и отдых, желательно в кругу семьи.

Хотя Черчилль всегда настаивал на быстрой работе, сам он не любил спешить. Наоборот, всем были известны его неторопливость, его спокойное отношение ко многому, в том числе и ко времени, из-за чего он часто опаздывал на публичные встречи. Может быть, в его опозданиях виновато было то обстоятельство, что в своей работе Черчилль следовал четким привычкам. Правда, по сравнению с привычками других руководителей они были чрезвычайно эксцентричны.

Во время Второй мировой войны Черчилль по большей части ночевал в помещениях этажом выше подземных комнат, где располагался военный кабинет. По утрам, еще в постели, он прочитывал примерно девять газет. Он не доверял ни одному помощнику отбор новостей, всегда делал это сам. В семь часов с минутами он, в своем знаменитом утреннем халате, заходил в комнату карт и знакомился с положением дел на сегодня. Потом принимал ванну. После обеда — дневной сон, от часу до полутора часов. Нередко, проснувшись, он принимал ванну второй раз. Время, проведенное в ванной комнате, Черчилль, как правило, использовал для диктовки памятных записок.

Диктовка речей, да и книг тоже была для Черчилля размышлением вслух.

Диктуя и просто разговаривая, Черчилль упорядочивал свои мысли и идеи. Поэтому он любил проводить «круглые столы».

Однажды Асквит так прокомментировал это в одном письме: «Уинстон думает губами». Что вовсе не было комплиментом. Когда Черчилль был министром внутренних дел в правительстве Асквита, то мучил премьера замечаниями почти по любому вопросу, не важно, спрашивали его или нет. Он рано привык диктовать почти все: речи, книги, статьи. Еще молодым депутатом он уже позволял себе личного секретаря. На него работали и помощники, часто выпускники Оксфорда. Если он писал большие тексты, то оставлял в них пустые места там, где ему не хватало знаний, и заполнял их позднее. Черчилль придумал «лоскутную технику», которая позволяла ему взяться за работу, не изучив все досконально. Когда часть текста была написана, он поручал, например, своему секретарю Эдуарду Мэшу найти в нем банальные и общие фразы. Кроме того, надо было отметить прилагательные, которые он использовал слишком часто. Нередко по ночам у Черчилля бывало особенно творческое настроение, поэтому он следил за тем, чтобы поблизости всегда находился кто-то, кому он мог бы диктовать. В тапочках и ночном халате он ходил взад и вперед, куря сигару и выкрикивая свои идеи, а рядом наготове стоял стакан виски.

Гранки своих книг, как правило, не написанных, а надиктованных, Черчилль проверял в постели или за конторкой. В его кабинете дома стояла конторка, которую он сам смастерил. В период, который он называл «годы в пустыне», когда с 1929 по 1939 год Черчилль не занимал правительственных должностей и проводил свое время в поместье Чартуэлл, работая каменщиком и диктуя книги, он как-то записал, что им сделано за месяц: он ежедневно укладывал 200 кирпичей и диктовал 2000 слов.

Будучи премьер-министром, Черчилль распорядился также строго упорядочить поступление почты. В обязанности его сотрудников входил ее предварительный просмотр. Этим занимались одиннадцать человек, сортировавших поступающую почту по важности: наверх клали самые важные и неотложные дела (Тор of the Box), затем документы на подпись, парламентские вопросы, вопросы, относящиеся к ведомству ближайшего военного сотрудника Черчилля генерала Исмея, и, наконец, не очень важная почта, которую он брал с собой на уик-энд.

Черчиллю всегда требовался круг друзей, в котором он обсуждал свои идеи, и он заботился о поддержании этих связей. В своем имении Чартуэлл он часто собирал известных людей для разговоров на самые разные темы. Пока они все вместе обедали и спорили, Черчилль проверял свои аргументы, выясняя, что вызывает одобрение, а что — неприятие.

Черчилль придавал большое значение контактам и в частной жизни.

Без сомнения, значительную часть успеха Черчилля как военного премьер-министра можно приписать умению организовать условия своей работы, почти идеально подогнать их под свои потребности. Правда, к концу войны эта его способность стала меньше. Почему?

Имеется множество примеров того, как власть постепенно изменяет людей и их достоинства. Обычно человеку приходится в многотрудной борьбе добиваться высокого поста. И, как мы знаем, путь Черчилля к вершине тоже был долгим и нелегким. Нередко успех становится злейшим врагом человека, добившегося власти. Так случилось и с Черчиллем. Чем яснее становилось, что Великобритания и союзники не проиграют войну, а победят гитлеровскую Германию и другие страны Оси[5], тем больше ослабевала объединяющая и вдохновляющая энергия руководства Черчилля.

Нет сомнений в том, что при любом экстремальном напряжении особенно труден момент, когда приближается цель. Собственные силы, мобилизованные до крайнего предела, кажется, вот-вот закончатся, а в это время участники общего дела постепенно все больше и больше начинают отстаивать свои интересы. Черчилль описывает в воспоминаниях, как в образованном им военном кабинете в моменты наивысшей опасности все дружно «тянули канат», и замечает: «Сформировать военный кабинет, к тому же коалиционный, вероятно, легче под давлением военных событий, чем в мирное время». Ему оставалось «всего лишь» сделать его таким, как ему было нужно. А когда стал виден конец войны, когда союзники высадились во Франции и продвинулись на территорию Германии, единство усилий, подчиненное общей цели и так много выигравшее от руководства Черчилля, начало распадаться.

Перед победой в руководстве союзников — конечно, и в результате усталости — возникли разногласия, а вместе с ними и пренебрежение теми качествами, которые позволили выиграть войну. Не избежал этого и Черчилль.

Проблемы были трех видов. Они характерны для любых совместных действий: во-первых, союзники перестали быть единодушными, во-вторых, единение сотрудников Черчилля постепенно стало уступать место их собственным интересам и, в-третьих, сам Черчилль — возможно, под влиянием двух вышеназванных факторов — ослабил свое руководство.

Что касается единодушия союзников, то заранее было понятно, что это — самый хрупкий элемент, с которым Черчиллю придется иметь дело.

Отношения со Сталиным, уже по одним только идеологическим причинам, с самого начала не имели предпосылок к тому, чтобы стать особенно тесными. Советский диктатор достаточно рано начал ставить союзников перед свершившимися фактами. Выросшая в конце войны боевая мошь Красной армии, жесткая тактика Сталина в ведении переговоров и его неуступчивость обеспечили ему господство на большой территории Центральной и Восточной Европы. План Черчилля — ограничить посягания Сталина на Центральную Европу — провалился еще и потому, что он не сумел привлечь к нему Рузвельта. Ибо Рузвельт «обхаживал» Сталина, стараясь уговорить его вступить в войну против Японии на Тихом океане.

Отношения Черчилля с де Голлем, главой Французского комитета национального освобождения, тоже с самого начала были очень непростыми. Причина заключалась не только в личностях обоих политиков, но и во французско-британских отношениях в целом, которые осложнялись еще и унижениями, перенесенными Францией от Черчилля во время войны. Но особенно большое значение имело усиливающееся изменение роли Великобритании и Черчилля в сравнении с ролью главного союзника, США, и президента Рузвельта. С ростом успеха союзников влияние британцев уменьшалось. Вскоре они стали всего лишь младшими партнерами американцев. Черчилль, по-прежнему делавший все возможное, чтобы сохранить влияние Великобритании в так называемой Большой тройке (Рузвельт, Черчилль, Сталин), вынужден был лишь наблюдать, как с одной стороны все больший вес приобретал Сталин, а с другой стороны Рузвельт все меньше вступал в прямые переговоры с Черчиллем.

И в совместном военном англо-американском руководстве возникли разногласия между Черчиллем и Рузвельтом. Британский фельдмаршал Бернард Лоу Монтгомери на пресс-конференции в январе 1945 года вызвал недовольство США, принизив роль американцев, которые как раз в это время приняли на себя основную тяжесть Арденнской операции и понесли там ужасные потери. В Бельгии в середине декабря 1944 года немецкие танковые части в последнем рывке смогли еще раз оттеснить на несколько километров войска союзников, прежде всего британские и американские части. Но в конце концов преимущество союзников в воздухе и нехватка горючего у немецких войск привели к тому, что союзники вновь одержали победу.

К тому же Монтгомери вступил в конфликт с главнокомандующим союзными войсками, американским генералом Дуайтом Дэвидом Эйзенхауэром, потому что в отличие от Эйзенхауэра хотел как можно быстрее войти через Рурскую область в Берлин, а Эйзенхауэр настаивал на том, что надо беречь силы.

Однако и сам Черчилль стал в эти дни жертвой своего собственного успеха. Его стремление ничего не упускать из виду, его старание получить четкое представление о ситуации, чтобы принять оптимальное решение, из-за чего его памятные записки всегда были краткими, лаконичными и четко выражали суть вопроса, теперь неузнаваемо изменились: он все меньше читал ответы и другие документы.

Он все больше заботился только о своих письменных распоряжениях. И в то же время все чаще полагался на оценки ближайших советников и друзей. Если в начале своей работы премьер-министром Черчилль почти всегда был информирован лучше всех, то теперь он опирался почти исключительно на свой опыт. Поражавшее прежде богатство идей, высказываемых Черчиллем в беседах и на заседаниях кабинета, все больше уступало место монологам, посвященным международному положению.

В январе 1945 года Клемент Эттли напечатал на своей портативной пишущей машинке длинное письмо Черчиллю. Эттли, председатель Лейбористской партии, был с 1940 года одним из самых влиятельных людей. Он способствовал назначению Черчилля премьер-министром, отказав в поддержке Чемберлену, который мог сохранить свой пост только с помощью Лейбористской партии. Эттли входил в военный кабинет Черчилля в качестве лорда-хранителя печати, а с 1942 года в качестве вице-премьера. Черчилль мог положиться не только на лояльность Эттли, но и на его особую способность руководить комитетами. Во время длительных зарубежных поездок Черчилля Эттли обеспечивал проведение его политики кабинетом и парламентом. Только Эттли и Черчилль работали в военном кабинете министров с самого начала и до конца. Именно Эттли было суждено сменить Черчилля на посту премьер-министра после выборов 1945 года и победы Лейбористской партии. И вот Эттли в своем письме указывает Черчиллю на упомянутые неблагоприятные изменения, обвиняет Черчилля, что тот не читает даже специально для него составленных кратких резюме проектов, а поэтому заседания длятся по многу часов. Он обращает внимание Черчилля на впечатление многочисленных ответственных представителей обеих партий как в самом кабинете, так и за его пределами. Они считают, что для Черчилля мнение двух членов кабинета без портфеля — лорда-хранителя печати (в 1942 году близкий друг Черчилля Бивер-брук сменил Эттли на этом посту) и министра информации (друга Черчилля Брэндена Брэкена) — имеет большее значение, чем мнение собственно отраслевых министров.

Черчилль пришел в ярость, высмеял Эттли при сотрудниках, но потом ответил коротким письмом: Эттли может быть уверен, что Черчилль «всегда будет стараться извлечь пользу из его советов». Однако ничего не изменилось. И это несмотря на то, что даже члены военного кабинета из партии Черчилля, по данным Роя Дженкинса это были Иден, Литтлтон, Андерсон и Вултон, безусловно разделяли точку зрения Эттли.

Можно ли приписать уменьшению руководящей роли Черчилля и массированные бомбардировки в последние дни войны, в частности налет на Дрезден в феврале 1945 года, когда погибло предположительно более 30 000 человек? Черчилль предоставил полную свободу действий в ведении воздушной войны маршалу авиации Артуру Харрису. На Ялтинской конференции Черчилль уступил напору Сталина, который требовал еще сильнее бомбить немецкие города. Нет сомнений, что с бомбардировкой немецких городов связывали надежду приблизить конец войны и уменьшить собственные потери. Но сомнение, было ли это решение неизбежным, остается.

Летом 1945 года, во время Потсдамской конференции Черчилль узнал, что проиграл парламентские выборы в Великобритании. Британцы доверили Эттли и его Лейбористской партии руководство страной в послевоенное время. Черчилль не смог предложить избирателям убедительной концепции для решения совершенно новых проблем, возникших перед страной и лежавших в первую очередь в социальной и экономической сферах. Его мысли все еще были о войне. К этому следует добавить, что он устал, здоровье его ухудшилось. Во время воины его не пошалили ни инфаркты, ни апоплексические удары. Ему было почти семьдесят один год. И все же, несмотря на поражение на выборах, он не мог оставить политику, а значит, и не мог смириться со своим положением во втором эшелоне. В следующие годы он был руководителем консервативной оппозиции. В 1951 году, в возрасте почти семидесяти семи лет, Черчилль снова выставляет свою кандидатуру и выигрывает выборы. В октябре Черчилль во второй раз становится премьер-министром. Но хотя он снова полон энергии, полон идей и проектов — в первую очередь объединение Европы стало для него делом, которое он не только отстаивал, но в которое вкладывал всю душу, — все равно ему приходилось считаться с неважным самочувствием.

Попытка Черчилля во время второго премьерства решающим образом влиять на послевоенную политику не была особенно успешной еще и потому, что он утратил основные качества, способствовавшие его величайшим успехам, — интерес к деталям и резкий, но конструктивный обмен мыслями.

В эти годы Черчилля подвела даже его когда-то выдающаяся самоорганизация. Но главное, для Черчилля руководство стало слишком привычным делом, слишком само собой разумеющимся, и он думал, что никто — все равно, о каком политическом вопросе шла речь, — не может быть хотя бы приблизительно так же хорошо осведомлен, как он. Черчиллю казалось, что ему больше не надо «проталкивать» свои идеи, поэтому он перестал пускаться в дискуссии. Он избегал возражений.

Объяснять все только его солидным возрастом было бы слишком просто. Черчилль не смог избежать опасности, которой подвергается любой человек, огромным трудом добившийся чрезвычайного успеха: постепенно он поверил, что его положение и опыт позволяют ему судить обо всем лучше всех, начал полагаться на свою репутацию и власть и не заметил, как (отчасти из-за собственной инертности) теряет авторитет. Он начал упрямо отстаивать свое мнение, вместо того чтобы, поставив цель, в деловой обстановке искать верные пути ее достижения.

В период своего второго пребывания на посту премьер-министра Черчилль почти не читал бумаг, которые ему доставляли. Когда-то энергичный подход к делу сменился поведением патриарха. Ошибка, гибельная для любого руководителя.

Черчилль был убежден, что все сообщения следует формулировать кратко, четко и выразительно, желательно с деловыми, яркими предложениями, как надо действовать. Он считал «чистой ленью» нежелание «сжимать мысли до разумного объема». Поэтому в августе 1940 года он разослал всему военному кабинету «меморандум», где изложил требования ко всем документам, которые должны раздаваться членам кабинета. Он требовал, чтобы в будущем все бумаги были краткими и содержали только основные пункты затронутой темы. Эти пункты должны быть оформлены в виде параграфов или отдельных предложений. Все, что необходимо для объяснения или лучшего понимания, должно быть написано в приложении.

«Толщина этого документа хорошо защищает его от опасности быть прочитанным» — так он однажды прокомментировал слишком большой отчет.

Черчилль использовал все имевшиеся в то время средства связи: радио для обращений к британскому народу; телефон для непосредственного и постоянного личного контакта, например, с Рузвельтом, находящимся по ту сторону Атлантики; многочисленные ежедневные «меморандумы» и записки для сообщения всем командным структурам и штабам сведений о последних идеях, действиях и приказах. В многочисленных письмах Черчилль информировал о происходящем глав государств и правительств стран-союзников и британских доминионов. И делал это доверительным, неформальным тоном и ясным языком.

Нельзя забывать и о публицисте Черчилле, умевшем в статьях и книгах популяризировать не только свои идеи, но и самого себя. Уже первые свои статьи он, тогда еще только рвущийся в политику молодой человек, использовал для критики военного руководства и агитации за себя и свои идеи.

Но самое яркое впечатление Черчилль производил благодаря своему ораторскому дару.

Вне всяких сомнений ораторское искусство Черчилля было важным элементом его успеха.

В своем раннем сочинении «Основы риторики», написанном во время военной службы в Индии, он восторгался: «Из всех способностей, данных человеку, ни одна не имеет такой ценности, как дар риторики. — И, словно догадываясь о своей будущей жизни: — Тебя могут выкинуть из партии, тебя могут предать друзья, тебя могут лишить должностей — но, если ты обладаешь властью над словом, ты все равно будешь внушать страх».

Черчилль умел извлекать максимум из своих речей: во-первых, он пропагандировал свои идеи, причем делал это в свойственной ему манере. Он сочинял текст и драматургию речи, в которой убедительность шла по нарастающей. Во-вторых, произнося речь, он проверял на слушателях их реакцию на его идеи и доводы.

Черчилль считал речи особенно важным средством общения, поэтому всегда готовил их с большим старанием.

Всю свою жизнь Черчилль чрезвычайно основательно работал над речами. Он тратил часы, даже дни на подготовку выступлений. Позднее он диктовал, часто по ночам, при этом ходил взад и вперед, развивая, отбрасывая или углубляя свои мысли. Так он упорядочивал свои идеи, а проговаривая речь, предугадывал впечатление, которое она произведет. Он знал, что произнесение мыслей, формулирование идей и аргументов вслух намного быстрее позволяют проверить суть выступления, чем молчаливое написание текстов.

Когда диктовка заканчивалась, Черчилль просил дать ему текст и продолжал исправлять и изменять его. Дело кончалось тем, что речь он знал почти наизусть. В начале своей карьеры он даже специально заучивал их. Позднее ему было достаточно держать текст в руках. Обычно ораторы читают по рукописи, в которой выступление написано сплошным текстом. Как правило, он напечатан немного крупнее обычного, чтобы легче было читать. Некоторые ораторы еще выделяют карандашом отдельные акценты. Черчилль придумал абсолютно оригинальную технику. Он просил печатать речи в виде строф с короткими строками и абзацами. Поэтому на первый взгляд рукописи его речей выглядят как очень длинные стихи. Помощники Черчилля называли это написать речь «в форме псалма». Такая, похожая на псалом, лирично-ритмическая обработка фраз, которые он собирался произнести, помогала Черчиллю сразу взять правильную интонацию, ритм и делать паузы в нужных местах.

Вот почему обращения Черчилля, в большинстве случаев заранее детально проработанные, производили впечатление рождающихся сию минуту спонтанных выступлений. Его близкий друг Биркенхед однажды остроумно сказал: «Уинстон провел лучшие годы жизни за подготовкой своих экспромтов».

Знание текста более или менее наизусть давало Черчиллю уверенность при выступлении, а значит, и возможность в любую минуту отреагировать на поведение публики и в случае необходимости изменить ритм доклада. Это позволяло ему говорить свободно и чувствовать настроение слушателей — и Черчилль умел пользоваться этим.

В построении своих речей Черчилль придерживался определенной структуры. Все фразы вели к цели, которой он, собственно, и хотел достичь.

Речь должна иметь ясную цель, которую оратор обязан донести до слушателей своей аргументацией и драматургией выступления.

В своем сочинении «Основы риторики» Черчилль указывал на то, что нужно определить суть аргумента — причину, делающую его неопровержимым, — и всю речь свести именно к ней.

Важной частью выступлений Черчилля — как и вообще его стиля общения — были определенные речевые приемы, которыми он постоянно пользовался. Например, метафоры и противопоставления.

Метафоры были близки его сути, он ведь был человеком чувства. С их помощью он делал абстрактные понятия образными, ясными и надолго запоминающимися. Самая его знаменитая метафора — «железный занавес», отгородивший Восточный блок, который объединил Советский Союз и восточноевропейские страны, оказавшиеся под его влиянием. На самом деле выражение «железный занавес» принадлежит не Черчиллю. Впервые его употребила в 1920 году британский политик Этель Сноуден в своей книге «По большевистской России» («Through Bolshevik Russia»), говоря о будущем Советском: Союзе. Но популярным оно стало после знаменитой речи Черчилля в марте 1946 года в Вестминстерском колледже в Фултоне, штат Миссури.

Однако главным его ораторским «фирменным знаком» стало противопоставление и обыгрывание противоречий. Например, Черчилль особенно часто использовал крестообразное расположение частей двух параллельных членов — хиазм, — впрочем, его любили многие великие ораторы. Примерами хиазма являются знаменитые фразы: «Предполагается, что лучше не нести ответственности и не ошибаться, чем нести ответственность и ошибаться». Или: «Оптимист видит в любой опасности шанс, пессимист в любом шансе — опасность». Джона Ф. Кеннеди этот прием вдохновил на известную фразу: «Не спрашивай, что твоя страна может сделать для тебя, спрашивай, что ты можешь сделать для твоей страны». В 1933 году Черчилль сказал о премьер-министре от Лейбористской партии Рамсее Макдональде: «Он обладает даром вложить в максимальное количество слов минимальное количество мыслей». После Мюнхенского соглашения 1938 года Черчилль произнес в парламенте: «У Великобритании был выбор между войной и бесчестьем. Вы выбрали бесчестье. Теперь вы получите войну». Особенно знаменита его фраза: «Еще никогда так много людей не были обязаны столь немногим героям так многим». Вначале он сказал эти слова в бункере во время воздушной битвы за Англию, а через четыре дня повторил их в парламенте.

В своем сочинении об ораторском искусстве Черчилль далее писал: «Нет более важного элемента в технике риторики, чем постоянный поиск самого подходящего слова». Для стиля Черчилля, оратора и писателя, характерен ясный и живой язык. Чтение его книг, например книг «Мои ранние годы» или «Вторая мировая война», никогда не утомляет, кажется, будто Черчилль сидит напротив и рассказывает все то, что ты сейчас читаешь.

На самом деле Черчилль всю жизнь добивался ясного, понятного стиля, и, безусловно, его манера диктовать тексты помогала ему в этом.

Черчилль старался пользоваться по возможности короткими словами, а лучше всего — разговорными. Больше всего ему нравилось, когда одно слово описывало то, что обычно выражают в нескольких словах. Он любил, чтобы слово рождало образ. Старался избегать профессионального жаргона, даже боролся с ним. Правильному профессионально-бюрократическому понятию предпочитал более эмоциональное. Так ополчение — военизированная организация, созданная для привлечения на добровольной основе гражданского населения к обороне страны, — изменило свое первоначальное название «Добровольцы местной обороны» («Local Defense Volunteers») на «Охрану родного дома» («Home Guard»).

Черчилль, оратор и писатель, стремился придумывать запоминающиеся фразы, и, как показывает история, ему это удавалось. Едва ли кого-то еще из знаменитых людей цитируют так часто, едва ли еще чьи-то цитаты так же знамениты. Словно Черчилль писал свои тексты специально для книг по истории. Американский журналист Эдуард Р. Марроу однажды сказал: «Черчилль мобилизовал английский язык и послал его на войну».

Иногда слова Черчилля могут показаться тяжеловесными и витиеватыми, но они соответствовали его личности.

Любовь Черчилля к языку отражала его творческую индивидуальность, его умение тонко чувствовать.

Кроме того, язык Черчилля — зеркало его характера, его неугомонности. Слова Черчилля — особенно Черчилля-оратора — бывали жесткими, могли глубоко задеть. Но это ему не мешало: «Давайте не будем бояться сказать короткую выразительную фразу, даже если ее воспримут как колкость».

Целенаправленный поиск главного аргумента в выступлении, стремление всегда найти точное и понятное слово соответствовали склонности Черчилля к созданию символов и образов. Таким символом, ставшим с молодости его опознавательным знаком, была неизменная сигара. К сигарам он пристрастился на Кубе. Даже на фотографиях он редко бывает без сигары. А еще его узнавали по шляпе. Черчилль не боялся позировать для эпатажных фотографий. Известен снимок, где он изображен с сигарой, шляпой и автоматом.

Черчилль знал, какой силой обладают образы, и использовал их при общении.

Самым известным его жестом был постоянно появлявшийся на газетных фотографиях и в кинохронике знак победы — поднятые указательный и средний пальцы. Черчилль называл этот жест подарком небес для карикатуристов. Он знал, что образы вызывают эмоции, остаются в памяти, не забываются. Во время войны они поддерживали в населении волю к победе.

Постоянное внимание к эмоциональной сфере, во всей ее многогранности, было еще одним плюсом его стиля общения. Черчилль всегда давал волю своим чувствам, но никогда не позволял им руководить собой. Это правило действовало в отношениях с лицами одного с ним статуса, и в отношениях с теми, кем он руководил, и в отношениях с союзниками и даже с врагами. Правда, эмоциональность Черчилля нередко давала пищу скептикам или противникам, но она же нередко приносила ему поддержку и успех. Какое значение могут иметь эмоции при руководстве людьми, Черчилль понял еще в молодости в Индии, где он командовал индийскими солдатами. Языковой барьер делал почти невозможным общение с ними. Черчилль выучил несколько приказов, но заметил: подчиненные очень внимательно за ним наблюдают, чтобы по его интонациям понять, как обстоят дела. Черчилль пишет: «Когда им улыбаются, они тоже улыбаются. Поэтому я улыбался изо всех сил».

Но при этом стиль общения Черчилля оставался искренним. Прежде всего это касалось отношений с сотрудниками, когда он был военным премьер-министром.

Черчилль был трудным начальником: терпение не входило в число его добродетелей. Его приступы ярости из-за медлительности или недостаточной компетентности вызывали страх. И он никогда не извинялся. Это тоже способ проявить свою личность, а также — способ ее принять. Но скоро становилось ясно, что злится Черчилль недолго. За взрывом гнева вполне мог последовать комплимент. А еще он никогда не скупился на похвалу и ободрение. Он знал, насколько важно поощрение, особенно в периоды кризисов. Начальник должен вселять оптимизм — такова позиция Черчилля. В суровое и трудное время своей важной задачей он считал поддерживать в людях веру, что именно теперь они могут совершать великие поступки, что, несмотря на все потери, они способны многого достичь. Эта уверенность Черчилля возникла из упорства и воли к сопротивлению. Но и его собственная вера, что он рожден для великих дел, играла важную роль: она порождала убеждение, что все, работавшие с ним, призваны для того, чтобы войти в историю. Такой харизматический стиль руководства удается, если не изменять самому себе. И он мог внушить уверенность в себе другим. Член кабинета министров Лео Эмери рассказывал: «Все и всегда выходили от него, чувствуя себя гораздо более мужественными людьми».

В тяжелые дни во время эвакуации британских войск через Ла-Манш Черчилль разослал членам кабинета и высоким должностным лицам памятную записку со следующим призывом: «В эти суровые дни премьер-министр был бы чрезвычайно благодарен всем коллегам по кабинету и всем высоким должностным лицам, если они будут сохранять стойкость, не станут умалять тяжести происходящего, но вместе с тем проявят уверенность в нашей способности и непоколебимой решимости продолжать войну, пока мы не сломим врага, желающего подчинить себе всю Европу».

В общении Черчилль был открытым человеком, именно поэтому его стиль руководства вызывал в людях доверие.

Открытость Черчилля проявлялась и в хорошем, и в плохом настроении, при сообщении и хороших, и плохих новостей.

Черчилль не скрывал плохих известий. В конце Первой мировой войны офицеры немецких штабов не решались сообщать Вильгельму II дурные новости. Слишком уж бурно реагировал на них император. Черчилль — наоборот. Он выслушивал новости и предавал их гласности, но при этом сразу сообщал о новых задачах руководства.

Так Черчилль не побоялся назвать эвакуацию британских войск с побережья Франции крупной военной катастрофой. Но одновременно обратил внимание на то, что войны «не выигрывают, эвакуируя войска». Таким образом он связал сообщение о плохой новости с призывом к дальнейшей борьбе. Для Черчилля плохая новость служила поводом, чтобы заново сформулировать задачу и укрепить оптимизм, веру в то, что победа неизбежна, если только все приложат к этому максимум усилий.

Он старался открыто говорить об угрозе, но всегда видел шансы на достижение цели и не уставал заражать людей своей уверенностью.

Иногда Черчилль сознательно один-два дня не говорил о плохих вестях. Так он пытался немного смягчить удар. Потому что проигранный бой меньше огорчает, если с тех пор прошло какое-то время или случилось что-то хорошее.

Заключение союзов с Рузвельтом, а позднее со сталинским Советским Союзом потребовало от Черчилля особого искусства общения. Он считал это своей личной задачей.

Черчилль не полагался на эффективность работы делегаций или конференций, он всегда искал личного контакта, добивался доверия руководящих лиц.

Черчилль не ждал приглашений, не раздумывал над тем, кто и когда должен что-то сделать по протоколу или не уронит ли он свой авторитет, явившись без приглашения. Он брал на себя инициативу при общении с руководителями других стран. Рой Дженкинс в своей книге об Уинстоне Черчилле подчеркивает, что почти всегда визиты он наносил сам. Когда его попытки подвигнуть Рузвельта или Сталина приехать в Великобританию кончались неудачей, он снова и снова сам отправлялся в США и СССР. Но поскольку в этом случае он оказывался только гостем, то всегда была опасность выпустить инициативу из своих рук, получить лишь ограниченную возможность повлиять на ход событий. При возникновении разногласий Черчилль, в отличие от Сталина или де Голля, не замыкался в себе. Дженкинс пишет, что он «скорее был склонен нарушить молчание, чем сохранять его».

Прежде всего необходимо было привлечь Рузвельта, да еще и учитывать при этом внутриполитические интересы США. Потому что Рузвельту приходилось принимать во внимание изоляционистские настроения в стране.

Однажды Черчилль со свойственным ему образным юмором описал своему личному секретарю Джону Колвиллу, с каким вниманием он наблюдал за Рузвельтом: «Ни один влюбленный не изучал так старательно настроения и капризы своей возлюбленной, как я изучал настроения и капризы Рузвельта». Личный контакт с Рузвельтом, который установил и поддерживал Черчилль, постепенно начал приносить плоды. Если возникали трудности по мелким вопросам, этим двум государственным деятелям иногда удавалось быстро прийти к соглашению. Правда, Черчилль, несмотря на личные связи с президентом США, внимательно следил за тем, чтобы не слишком часто пользоваться ими. Потому что, «если бы я отвел неприлично большое место в личных письмах подобным темам, это быстро уничтожило бы доверительный тон, а тем самым и всю ценность нашей переписки».

В конце пребывания Черчилля на посту премьер-министра, когда победа была уже несомненной, его готовность к общению уменьшилась. После смерти Рузвельта он не поехал в Вашингтон и не воспользовался возможностью познакомиться с его преемником Трумэном, который явно этого очень хотел. Может, в эти дни Черчилль неважно себя чувствовал, может, он был слишком разочарован постоянно сокращающимся сотрудничеством с США, а может, все вместе.

Сталина же, наоборот, приходилось убеждать, уговаривать, не давать ему передышки. Несмотря на большую опасность и трудности, Черчилль летал к нему в Москву. В августе 1942 года немецкие войска стояли под Сталинградом, британцы воевали в Африке и Азии, но все еще не в Европе. В Кремле Сталин в ярости спросил Черчилля: «Когда вы начнете воевать?» — и с сарказмом добавил, что страх британских солдат наверняка уменьшится, как только они вступят в бой. Черчилль вышел из себя, стукнул кулаком по столу и ответил, что может извинить это замечание Сталина, только зная о мужестве русских солдат. Переводчик едва поспевал за быстрой речью Черчилля. Сталин, наблюдая за Черчиллем, сказал: «Я не понимаю, что вы говорите, но, видит Бог, мне нравятся ваши чувства».

Совершенно особенный стиль общения выбрал Черчилль для своих противников. Непосредственная конфронтация была результатом его чрезвычайной находчивости. А она вытекала из его высокой самооценки и связанной с ней установки, что нападки — лобовые атаки или просто иронические уколы — только оттачивают его находчивость и юмор.

Знаменитая находчивость Черчилля была следствием того, что благодаря высокой самооценке он почти никогда не чувствовал растерянности, в бою не заботился о том, что его могут ранить, и сразу же переходил в наступление.

С почти гениальной находчивостью Черчилля связано несколько замечательных анекдотов. Знаменитый британский карикатурист Дэвид Лоу сказал однажды (и это относилось не только к находчивости Черчилля), что Черчилль — один из немногих людей, которых он считает гениями. Второй — Джордж Бернард Шоу. Лоу добавил: забавно, что каждый из них думает, будто второго сильно переоценивают. Как-то Джордж Бернард Шоу прислал Черчиллю приглашение на премьеру своей пьесы с припиской: «Приходите и приводите друга, если он у вас есть». Черчилль ответил: «Не могу присутствовать на премьере. Приду на второе представление, если оно состоится».

Особое место среди противников Черчилля занимала леди Нэнси Астор. Урожденная американка, она вышла замуж за представителя знаменитого и богатого семейства Астор и была первой женщиной, получившей место в британском парламенте. Она, как и Черчилль, принадлежала к Консервативной партии, но поддерживала курс Невилла Чемберлена на политику умиротворения, с которой так ожесточенно боролся Черчилль. Нэнси Астор славилась остроумием и ехидным языком, и Черчиллю не раз доставалось от нее. Когда она пригласила его на костюмированный бал, а он спросил, в каком костюме ему прийти, леди Астор ответила: «А почему бы вам не прийти просто трезвым?» Но такие колкости только подзадоривали Черчилля. Во время их пребывания в родовом имении Бленхейм, куда их пригласил кузен Черчилля, герцог Мальборо, между ними произошел знаменитый словесный поединок. В конце долгого спора, как рассказывают, Нэнси Астор сказала Черчиллю:

— Уинстон, если бы вы были моим мужем, я подмешала бы вам в кофе яду.

Незамедлительная реакция Черчилля:

— Нэнси, если бы я был вашим мужем, я выпил бы его.

Когда во время Второй мировой войны в перерыве конференции пьяный американский солдат крикнул Черчиллю в коридоре: «Эй, толстяк, где тут туалет?» — Черчилль ответил: «По коридору налево, вторая дверь справа. На двери табличка „Для джентльменов“, но вы можете войти».

В июле 1945 года Черчилль проиграл выборы, и ему пришлось в разгар переговоров о будущем послевоенной Европы уйти с поста — для него это было тяжелым ударом. Хотя здоровье его ухудшилось, но честолюбие и воля к преобразованиям не потеряли ни капли присущей ему страстности. И все же силы Черчилля нельзя было сравнить с силами того человека, который в 1940 году взял власть в свои руки, чтобы, как он выразился, в битве за Великобританию «заставить льва рычать». Едва ли кто-то знал об этом лучше (может быть, даже лучше самого Черчилля), чем его жена Клементина. Она попыталась утешить мужа: «Возможно, это скрытое благодеяние». Он сказал лишь: «Ну, тогда оно слишком хорошо скрыто».

Черчиллю уже исполнился семьдесят один год, но он и не думал уходить на покой. В парламенте он взял на себя руководство консервативной оппозицией, и ему в самом деле удалось снова стать премьер-министром в октябре 1951 года, когда ему было почти семьдесят семь. Откуда он черпал силы?

Одному американскому бизнесмену, который гордо рассказал Черчиллю, что пять дней в неделю работает с 8 до 17.30, Черчилль сухо заметил: «Это — самое превосходное описание короткой жизни, какое мне когда-либо приходилось слышать». Действительно, для Черчилля было немыслимо посвятить весь день исключительно выполнению своих служебных обязанностей, какую бы должность он ни занимал.

Всю свою жизнь Черчилль уделял большое внимание восстановлению своих физических и душевных сил.

Даже во времена, когда на нем лежала тяжелейшая ответственность, он заботился о том, чтобы иметь свободное время, которое мог полностью потратить на себя и отдохнуть. Каким бы деятельным и энергичным, каким бы инициативным он ни был в работе, каким бы неутомимым человеком ни казался, сам он очень тонко чувствовал, на что у него хватит сил. Он знал об опасностях, скрытых в его организме. Несмотря на свой во многих отношениях нездоровый образ жизни — он каждый день выкуривал восемь сигар, употреблял алкоголь, причем в немалых количествах, любил хорошо и много поесть, — Черчилль хорошо чувствовал реакцию своего организма. Он плавал, позволял себе вволю поспать, вообще делал то, что хочется. Черчилль также знал, что может положиться на свою изобретательность и энергичность только в том случае, если будет реагировать на опасность «перегорания», на сигналы усталости, а лучше всего — не допускать их появления.

Особенно важным источником силы был дневной сон. Даже с июля по сентябрь 1940 года, в сложнейшее время воздушной битвы та Англию, в час труднейшего испытания, он не захотел отказаться от дневного отдыха. Слова самого Черчилля позволяют сделать вывод, что именно в те дни величайшей опасности он нуждался в этом источнике сил: «Когда началась война, мне необходимо было спать днем, ибо это был единственный способ справиться со свалившейся на меня ответственностью». Черчилль привык отдыхать днем еще во времена своей журналистской работы на Кубе. Он, неукротимый сгусток энергии, заметил: короткий сон днем давал ему такие силы, что он мог без труда работать до поздней ночи, а иногда и до утра, не испытывая физической или моральной усталости. Поэтому Черчилль писал: «Не думай, что сделаешь меньше работы, если поспишь днем. Это — дурацкое мнение людей без воображения. Наоборот, ты сможешь сделать больше».

В свободное время он не только предавался удовольствиям, которые любил, но и всегда старался узнать что-то новое, занимаясь многочисленными и разнообразными делами.

Досуг означал для Черчилля не просто «дозаправку» духовных, душевных и физических сил, но и радость жизни, наслаждение ею.

Источники сил Черчилля были тесно связаны с его личностью. Они одновременно расслабляли, воодушевляли и стимулировали его.

Еще ребенком он не просто следовал своим наклонностям, но усердно развивал их. Во всех делах и занятиях, которые ему нравились и казались важными, Черчилль проявлял определенную последовательность. В детстве он с увлечением играл настоящим маленьким локомотивом, приходил в восторг от картинок в волшебном фонаре, но чаще часами занимался своей огромной коллекцией, насчитывавшей приблизительно тысячу оловянных солдатиков. Он читал книги, которые, по мнению взрослых, совсем не соответствовали его возрасту. Когда он погружался в мир книг, его школьные успехи сильно ухудшались. Учителя считали Уинстона не по возрасту развитым. В периоды запойного чтения его «успехи» в учении нередко приводили к наказаниям. Но после побоев он еще глубже погружался в мир своих интересов. Однако этот мир стал не только важным источником сип и основой его эрудиции. Чтение пробудило в нем в первую очередь любовь к английскому языку и литературе.

Если даже в публичной жизни Черчилля мало интересовали общепринятые условности, то, конечно, еще меньше он обращал на них внимания в своей частной жизни. Черчилль никогда не стал бы посвящать свой досуг какому-нибудь делу или хобби только потому, что оно было в моде. Его никогда не могло бы заинтересовать, что делает кто-то (какой бы пост этот кто-то ни занимал) в свободное время. Тем не менее он оказался не чужд развлечениям, принятым в его окружении. С большим интересом, как и все, что он делал, Черчилль перепробовал их все: поло, игру в карты, скачки, гольф, фехтование, и это далеко не полный перечень.

В поло он играл, даже когда ему перевалило за пятьдесят. Это тоже доказывает, что известные слова Черчилля «Никакого спорта» не соответствуют действительности, а сказаны только из желания произнести что-то неожиданное и остроумное.

Черчилль страстно любил играть в карты. Больше всего ему нравилась французская игра безик.

Позднее он пристрастился к скачкам. Для Черчилля, обожавшего играть на деньги, карты и скачки были дорогим удовольствием. Его любовь к скачкам дошла до того, что позднее, когда он получил наследство и стал состоятельным человеком, он даже завел собственных скаковых лошадей. В конце жизни он был владельцем довольно большой конюшни. В этих и подобных им азартных развлечениях он любил остроту ощущений игры и возможность выиграть.

Из любопытства он попробовал играть в гольф, но так и не смог полюбить его. Однажды он сказал, что гольф — это игра, в которой надо загнать маленький мячик в еще меньшую лунку, причем специально придуман инструмент, максимально неудобный для этой цели.

Из всех занятий, которым посвящал свободное время Черчилль, вероятно, самое большое значение для него имела живопись. Он начал рисовать в 1915 году, то есть в возрасте сорока лет. К тому же времени принадлежит и его первая работа маслом. Некоторым может показаться, что тихая, сосредоточенная работа над холстом — занятие, которое меньше всего способно доставить удовольствие именно Черчиллю. И на самом деле живопись, как заметила приятельница и почитательница Черчилля Вайолет Бонэм Картер, была единственным делом, которым Черчилль занимался молча. Однако именно она стала для Черчилля важным источником духовных и творческих сил.

Живопись была не просто приятным увлечением, она позволяла Черчиллю забыть о невероятной тяжести его ответственности, расслабиться, отдаться творчеству и думать.

Как во многих других своих занятиях, так и в живописи Черчилль не ограничивался чем-то одним. Ему было недостаточно просто писать на холсте, он начал увлеченно изучать искусство, историю искусства и творчество великих мастеров. Он написал эссе о живописи: «Живопись как развлечение» («Painting as а Pastime»). Больше всего Черчилль любил писать пейзажи — работал он, как правило, на природе, — но делал и портреты, их он перерисовывал с фотографий. Черчилль был талантлив и в этом. Его работы подкупают удачными цветовыми композициями, умелой передачей настроения и состояния природы. Его опыты в живописи давали ему также новые идеи для политической деятельности. Он писал: «Вероятно, полезно время от времени немного отойти от холста и оглядеть картину целиком».

Однажды за обедом Черчилль сказал, что достиг всего, к чему его побуждало честолюбие, кроме одного. Клементина взглянула на него и спросила: «Что же это?» Он ответил: «Я не стал великим художником». Этот эпизод позволяет сделать вывод, что ко всему, чем он занимался, даже к хобби, Черчилль относился честолюбиво и стремился достичь совершенства. И это действительно так. Но он умел и отличать важное от не важного. Ясно одно: все, за что принимался, он хотел сделать как можно лучше.

Писательская работа, живопись и кладка стен были для Черчилля занятиями, которые давали ему отдохновение, а иногда и помогали выбираться из периодически возникавших депрессий. Живопись и кладка стен с их созерцательностью оказались для него замечательной терапией.

Дом был еще одним важным источником сил для Черчилля, к которому он нередко припадал.

Вообще Черчилль всегда делал то, что шло ему на пользу. В этом смысле он был выдающимся организатором своего свободного времени. Но это неудивительно, в письме к Джорджу Бернарду Шоу он признавался: «Моя работа и мой отдых — одно и то же». В особенно тяжелых ситуациях Черчилль полагался на время. Когда в феврале 1942 года британская крепость Сингапур пала под натиском японцев, Черчилль уехал в свое поместье Чартуэлл. Имение, расположенное в холмистом, покрытом садами Кенте, хитросплетение стен из обожженного кирпича, было тем самым местом, где он провел свои «годы в пустыне», где он победил свою депрессию, возводя эти стены, где он пытался успокоиться, устраивая пруды.

Черчилль любил собирать в Чартуэлле своих друзей и нередко приглашал их в гости. Он и Клементина славились своим гостеприимством, и многие, бывавшие у них, с восторгом вспоминали, что чувствовали себя скорее членами семьи, чем гостями.

В первую очередь в тяжелых ситуациях — будь то сложности его личной карьеры или критические события во время Второй мировой войны — Черчилль старался, чтобы рядом были друзья и семья.

Тогда он проводил с ними два или три часа и таким образом обретал силы и спокойствие. И выигрывал время, чтобы в конце концов принять верное решение. Но вначале надо было отдышаться.

Черчилль знал, какое значение имеет духовный и душевный отдых, относился к нему очень серьезно, настолько серьезно, что включал его в свое расписание дня, поэтому понимал значение отдыха и досуга для душевного состояния населения и солдат. Так, он всегда заботился о хорошем снабжении продовольствием с учетом пожеланий солдат. Он заботился даже о том, во что солдатам лучше всего играть в свободное время. Черчилль знал: выдающихся успехов можно достичь, только если тело и душа снова и снова могут восстанавливать силы — расстоянием, покоем и приятными событиями.

Несмотря на свой возраст — а ему было уже почти семьдесят один год, — Черчилль хотел активно участвовать в решении мировых проблем в обстановке, сильно изменившейся после окончания войны, причем играть важную роль. Он пока не считал, что его образ в книгах по истории полностью завершен. Как раз в послевоенное время он, как руководитель оппозиции, выступает особенно часто. Хотя Черчилль больше не занимает никаких правительственных постов, о его выступлениях постоянно говорят. Пятого марта 1946 года он произносит речь в Вестминстерском колледже в Фултоне, штат Миссури. Особенно привлекательной в этом приглашении была перспектива поехать туда вместе с президентом США Гарри С. Трумэном, выходцем из Миссури, на его личном поезде. На самом деле во время этой поездки они до ночи играли в покер. Фултоновская речь Черчилля стала знаменитой, потому что в ней он впервые сказал о «железном занавесе» в центре Европы. Это выражение и образ СССР, нарисованный Черчиллем, остались в памяти западного мира как начало «холодной войны». Девятнадцатого сентября 1946 года в своей не менее знаменитой речи перед студентами Цюрихского университета Черчилль призвал к европейскому сотрудничеству. Франции и Германии, по мнению Черчилля, следовало сыграть главную роль в объединении Европы. Однако он не считал, что Великобритания должна стать частью Европы. Англосаксонский мир — Черчилль имел в виду как сохранение Британского Содружества наций, так и тесное сотрудничество с США — все еще оставался для него особой формой общности, которую следовало сохранить, несмотря на то что это единство и солидарность не носили обязательного характера. Этого убеждения ничуть не менял тот факт, что мир вступил в пору особенно быстрых изменений, при которых бурное развитие техники влияло на все области жизни, и мышления, и само общество.

Черчилль родился в Викторианскую эпоху, в период наивысшего расцвета Британской империи. В Судане при подавлении восстания махдистов он участвовал в одной из последних кавалерийских атак в истории; спустя десятилетия, будучи одним из главнокомандующих союзными войсками, взял на себя часть ответственности за первые атомные бомбы, сброшенные на Хиросиму и Нагасаки, а в конце своей жизни успел застать первые полеты людей в космос. В молодости Черчилль представлял себе войну чем-то вроде рискованного спортивного состязания. Но это представление изменилось уже во время Первой мировой войны.

В своей книге «Мои ранние годы» Черчилль восторженно изображает те полгода незадолго до конца века, когда он получил отпуск перед отправкой полка в Индию. В разгар лондонского сезона он вращался в высшем обществе, а спустя два десятилетия понял, что в результате драматических изменений XX века оно постепенно начинает переживать свой закат. «Я часто спрашивал себя, — написал он позднее, — довелось ли какому-то другому поколению пережить такую полную смену всех ценностей и реалий, как нам. Едва ли сохранилось хоть что-то в духовном и материальном мире, что в результате полученного воспитания я привык считать постоянным, незыблемым и вечным. А появилось все то, что я считал или только был приучен считать невозможным». За этими событиями, о которых он писал в 1930 году, последовали куда более драматические перемены.

Следует особенно отметить, что Черчилль, уже стареющий политик, развил в себе необыкновенное чутье относительно будущего и сделал работу над этим будущим важнейшей задачей своего второго срока на посту премьер-министра, который начался в 1951 году.

Если другие политики занимались преимущественно насущными проблемами, то Черчилль даже в солидном возрасте сохранял способность предвидения и открытость всему новому.

Хотя Черчилль с его стремлением к модернизации всегда думал о будущем, все-таки удивительно, что с возрастом он уделял этому все больше и больше внимания.

Объяснить это можно тем, что Черчилль всю свою жизнь интересовался всякими новшествами. Технические изобретения и общественные проекты не просто занимали его, он пользовался ими в работе. Всегда, во все периоды своей жизни. Он следил за всеми новинками техники, чтобы применить их в военных целях, и когда занимал пост военно-морского министра в Первую мировую войну, и позднее, став премьер-министром во Вторую мировую. Его жажда знаний в сочетании с творческим подходом и привычкой задавать вопросы, не боясь показаться при этом некомпетентным, порождали новые идеи, о чем свидетельствует, например, то, как он выступал за создание танков в Первую мировую войну. Черчилль показал, что не надо быть инженером, чтобы способствовать развитию и использованию техники. Все дело в позиции. А она зависит от особенностей личности.

Изобретение атомной бомбы изменило мир, и Черчилль сразу же увидел в этом предупреждение.

Его слова «Давайте, заботясь о будущем, думать о нем и планировать его», кажется, были девизом его второго пребывания на посту премьер-министра.

Черчилль всегда был убежден: руководитель должен обладать даром предвидения, должен стараться предугадывать возможные пути развития будущего и при выполнении своих задач всегда просчитывать, что может произойти, когда он уйдет в отставку.

Все эти качества сочетались с умением Черчилля мыслить историческими, эпохальными категориями. Он хотел, чтобы его деятельность оказывала влияние не только на сегодняшний день. Этого же хотели и многие выдающиеся личности, вершившие судьбы мира. Но было бы упрощением объяснять неослабевающий интерес Черчилля к переменам, к последним изобретениям техники только заботой о том, каким он останется в истории. Конечно, эта мысль тоже была некоторым стимулом, но в первую очередь Черчилль был человеком, который всегда всем интересовался — жизнью, людьми, прогрессом.

Он не только неустанно объяснял себе и другим, за что боролась Великобритания во Второй мировой войне, но уже в самом начале военных действий настаивал на том, что необходимо разработать план действий после победы. Это придавало задачам Великобритании еще большую конкретность, определяло их важность для дальнейшего существования страны, поддерживало энтузиазм англичан и заставляло его самого работать, не зная усталости. Уже четырнадцатого августа 1941 года, когда еще никто не знал, чем закончится война, Черчилль заключил с Рузвельтом Атлантическую хартию, которая позднее послужила основой Организации Объединенных Наций. Мечта о справедливом и дружественном мире становилась конкретной. Для Черчилля она постепенно сделалась главной целью. Учитывая возникновение двух новых постоянных военных блоков — НАТО и Варшавского пакта, справедливость означала для него сохранение и расширение свободного и плюралистичного общества. В своем знаменитом сравнении Черчилль остроумно пояснил суть соревнования двух соперничающих общественных систем: «Капитализму присущ один порок: неравное распределение богатства. Социализму присуща одна добродетель: равное распределение нищеты».

Размышляя о будущем общества, Черчилль думал не только об экономических и социальных вопросах. Главным для него была свобода.

Черчилль, вечный свободолюбец, в первую очередь стремился избавить общественную жизнь от любой идеологии. «Государства будущего — это государства свободы», — заявил он в 1943 году в своей речи в Гарварде. После победы над фашизмом и национал-социализмом необходимо было сдержать коммунизм, который Черчилль с давних пор отвергал всей душой. В те годы, когда холодная война начала распространяться по всему миру, Черчилль проявил удивительную интеллектуальную и стратегическую гибкость. Казалось, он жил в полном соответствии со своими словами «Чтобы становиться лучше, надо изменяться. Чтобы достичь совершенства, надо изменяться постоянно». Если в первые послевоенные годы он настаивал на жесткой и неуступчивой политике применительно к сталинскому Советскому Союзу, то во время своего второго премьерства он искал возможности примирения противников в холодной войне. Продолжая бороться в непрекращающейся конфронтации и бескомпромиссно отстаивая свое мнение, он часто проявлял великодушие и тактичность, когда речь шла о различии во мнениях о достижении единства, например по окончании острого конфликта или в тех случаях, когда новая ситуация предлагала новые возможности. Как раз после Второй мировой войны Черчилль настойчиво искал взаимопонимания. Его поведение по отношению к Советскому Союзу со временем стало совершенно другим, ведь СССР внушал немалый страх. И здесь его мнение изменилось под влиянием новых фактов.

Когда в марте 1953 года умер Сталин, Черчилль предложил СССР переговоры о роспуске военных блоков. Их место должна была занять общеевропейская система безопасности. Реальностью это предложение Черчилли стало только сорок лет спустя. В 1955 году Черчилль настаивал на встрече в верхах с участием США, Великобритании и Советского Союза.

Несмотря на все его внешнеполитические усилия и энергичность, которую он не утратил и в пожилом возрасте, второй срок на посту премьер-министра в конечном счете не принес ему удачи. Потому что как ни велик был его интерес к жизни, но вопросы руководства кабинетом постепенно перестали интересовать его. Если раньше его желание играть главную роль приводило, особенно во время Второй мировой воины, к жарким дискуссиям, то теперь он старался избегать споров. Он думал, что больше в них не нуждается. Теперь он все больше прислушивался к своим друзьям, а не к экспертам и главам министерств, почти не читал памятных записок. Он, который всегда искал борьбы, теперь слишком положился на авторитет своей личности, свой ореол живого памятника.

К этому добавлялись быстро прогрессировавшие физические недуги. Черчилль сам шутил по этому поводу. В день своего семидесятипятилетия он сказал: «Я готов встретиться с Творцом. Другое дело, готов ли Творец к такому испытанию, как встреча со мной».

Черчилль редко позволял проблемам и ограничениям, связанным со здоровьем, мешать его работе. Еще в начале тридцатых годов, когда он чуть было не погиб в Нью-Йорке в результате автомобильной катастрофы, спустя несколько дней он начал писать статью. Во время Второй мировой войны, находясь в США, он перенес инфаркт. В 1953 году, уже будучи второй раз премьер-министром, — апоплексический удар. Он не мог разговаривать. Когда осенью того года ему присудили Нобелевскую премию по литературе, он не мог сам ее получить. За него это сделала Клементина. Черчилль с достойной восхищения энергией старался восстановить свое здоровье и вновь начал говорить.

В ноябре 1954 года, когда ему исполнилось восемьдесят лет, молодой фотокорреспондент, которого к нему прислали, чтобы сделать снимок Черчилля в такой важный день, сказал, что будет рад сфотографировать его в день столетнего юбилея. Черчилль ответил: «Молодой человек, вы выглядите вполне здоровым. Так что почему бы и нет?»

Летом 1962 года, отдыхая на Средиземном море, Черчилль сломал ногу. Его лечили в больнице в Монте-Карло, затем на самолете доставили в Лондон. Он перенес воспаление легких, тромбоз и желтуху. В больнице настоял на своих сигарах, своем виски, роме и шампанском за обедом. Несмотря на все его эскапады, ухаживавшая за ним медсестра была поражена его желанием как можно быстрее поправиться.

В 1955 году Черчилль подал в отставку. Его преемником стал Иден. Слух Черчилля уже начал слабеть. В эти дни трое молодых депутатов беседовали в баре для членов парламента. Один из них сказал, что ему жаль старого Уинстона, тот становится забывчив.

— Ужасно, — присоединился к нему второй, — к тому же он трясется.

— Но и этого мало, — вступил третий, — я слышал, он немного, ну, вы понимаете, того.

— Да, — неожиданно услышали они голос Черчилля (они не заметили, что он сидит в кресле неподалеку), — а еще говорят, что я начинаю глохнуть.

В те десять лет, которые ему еще оставались, интерес Черчилля к жизни и событиям в мире не ослабевал, хотя его все чаще мучила депрессия, его «черная собака». Он много читал, преимущественно романы, с удовольствием возился со своими домашними животными, собаками и кошками, особенно с попугаем Тоби. Не бросал занятий живописью. Черчилль просил медсестру держать наготове в его ателье виски и содовую.

Когда в возрасте восьмидесяти пяти лет он гостил на яхте Аристотеля Онассиса, то захотел осмотреть все отделения яхты. Даже самые труднодоступные. В восемьдесят шесть лет Черчилль снова в гостях на корабле греческого судовладельца, посещает Венецию, Крит, исторические места Коринфа, Кносс и, наконец, Афины. После этого они с Клементиной поехали во Францию, встретились с де Голлем, поиграли в Монако в казино. В 1961 году Черчилль еще раз отправился в путешествие на яхте Онассиса «Кристина»: это был круиз по Ка-рибскому морю. Во время остановки в Нью-Йорке он встретился со своим старым другом Бернардом Барухом, которому к тому времени было девяносто лет. Барух сказал о Черчилле: «Он — замечательный молодой человек восьмидесяти шести лет». В мае 1963 года Черчилль сообщил, что больше не будет выставлять свою кандидатуру в парламент. Вероятно, семье удалось убедить его в этом.

В январе 1965 года девяностолетний Черчилль перенес кровоизлияние в мозг.

Говорят, последними словами человека, до последнего любившего жизнь, прежде чем он впал в кому, были: «Как все это скучно».

За несколько лет до смерти в заключительных словах своей последней речи в парламенте он оставил миру лаконичный «дистиллят» своей жизни, своей личности, своей работы: «И пусть наступит день, когда справедливость, любовь к ближнему, уважение к законности и свободе позволят истерзанным поколениям с триумфом двигаться вперед, чтобы преодолеть ужасную эпоху, в которой мы пока живем. А до того никогда не отступайте, никогда не поддавайтесь усталости и никогда не теряйте надежды».

От всего сердца благодарю Кармен Кёльн из издательства «Айхборн», которая дала мне идею этой книги, и Йоси Кеманна.

1874 Тридцатого ноября в замке Бленхейм родился Уинстон Спенсер Черчилль. Его родители — сэр Рандольф Черчилль, сын герцога Мальборо, и Дженни Черчилль, урожденная Джером.

1879 Сэр Рандольф сопровождает в качестве личного секретаря своего отца, герцога Мальборо, назначенного вице-королем Ирландии, поэтому семья переезжает в Ирландию.

1880 Четвертого февраля родился брат Уинстона Джон Стрейндж Спенсер Черчилль.

1888 Семнадцатого апреля Уинстон Черчилль начинает учиться в школе в Харроу.

1893 В сентябре он поступает в Королевскую военную школу Сэндхерст.

1894 В декабре заканчивает военную школу Сэцд-херст.

1895 Двадцать четвертого января умирает отец Уинстона. В феврале Уинстон поступает кавалеристом в Четвертый гусарский полк ее королевского величества в Олдершоте.

1896 Полк переводят в Индию, куда он прибывает третьего октября. Черчилль начинает свое самообразование.

1897 Участие в военной кампании в рядах малаканд-ских войск против повстанцев на границе Индии и Афганистана.

1898 Четырнадцатого марта выходит первая книга Черчилля «История Малакандекого полевого корпуса».

Осенью во время суданской экспедиции Китченера Черчилль принимает участие в одной из последних кавалерийских атак в истории — в битве под Омдурманом.

1899 Весной Черчилль оставляет военную службу и выдвигает свою кандидатуру на довыборы в парламент в Олдхэме от Консервативной партии и проигрывает их шестого июля.

В конце июля заканчивает книгу «Война на реке».

Четырнадцатого октября Черчилль отправляется на пароходе в Южную Африку для участия в англо-бурской войне в качестве военного репортера.

Шестого ноября выходит «Война на реке». Тринадцатого декабря Черчилль бежит из бурского плена.

1900 Третьего февраля выходит роман «Саврола», единственный художественный роман Черчилля.

В том же году он публикует книги «От Лондона до Ледисмита через Преторию» и «Поход Яна Гамильтона».

Десятого октября Черчилль выигрывает общие парламентские выборы в Олдхэме как кандидат от Консервативной партии и получает место в парламенте.

1901 Восемнадцатого февраля Черчилль выступает с первой речью в парламенте, он — депутат от Консервативной партии.

1904 Тридцать первого мая Черчилль переходит в Либеральную партию.

1906 Тринадцатого января выигрывает для Либеральной партии место в парламенте от Северо-Западного Манчестера.

Черчилль публикует биографию своего отца «Лорд Рандольф Черчилль».

1908 Двадцать четвертого апреля на дополнительных выборах теряет свое место в парламенте от Северо-Западного Манчестера.

Двенадцатого сентября — свадьба с Клементиной Хозье.

Черчилль объединяется с Ллойд Джорджем, канцлером Казначейства, при новом премьер-министре Асквите и начинает пропагандировать левые идеи. В том же году Черчилль становится министром экономики в кабинете Герберта Генри Асквита.

1909 Одиннадцатого июля родилась первая дочь Черчилля Диана.

1910 Черчилль назначен министром внутренних дел.

В ноябре во время восстания в Тонипанди вводит в город войска и подвергается резкой публичной критике.

1911 В январе, во время осады Сидней-стрит, Черчилль спешит на место событий и снова попадает под огонь критики.

Черчилль становится первым лордом Адмиралтейства и модернизирует британский флот. Двадцать восьмого мая рождается его единственный сын Рандольф.

1914 В августе начинается Первая мировая война.

В начале октября Черчилль отправляется в. Антверпен и берет на себя верховное командование обороной города.

Седьмого октября — день рождения дочери Сары.

1915 Двадцать пятого апреля войска западных союзников высаживаются на турецком острове Галлиполи. Через несколько месяцев союзники вынуждены оставить позиции после изнурительных боев с огромными потерями

Черчилль не получает назначения в новом кабинете в качестве военно-морского министра.

Его назначают канцлером герцогства Ланкастерского. Но в ноябре он подает в отставку и отправляется на Западный фронт.

1917 В июле Черчилль становится министром вооружений в кабинете Ллойд Джорджа.

Пятнадцатого ноября рождается дочь Мэриголд.

1919 В январе Черчилль получает пост военного министра.

1921 В феврале Черчилль становится министром по делам колоний.

1922 После падения кабинета Дэвида Ллойд Джорджа Черчилль теряет свой пост в правительстве, участвует в выборах от Данди и теряет свое место в парламенте.

Покупает имение Чартуэлл.

Пятого сентября появляется на свет младшая дочь Черчилля Мэри.

1923 Черчилль снова выступает на выборах в Лестере от Либеральной партии и снова проигрывает. Выходит первый том шеститомной истории Первой мировой войны «Мировой кризис». Последний том будет опубликован в 1931 году.

1924 Черчилль снова становится депутатом нижней палаты и возвращается в Консервативную партию.

Седьмого ноября его назначают канцлером Казначейства.

1929 Черчилль подает в отставку с поста канцлера Казначейства.

Начинаются «годы в пустыне»: до 1939 года он не будет занимать никакой высокой политической должности.

1932 Черчилль в Нью-Йорке попадает в автомобильную аварию.

1933 Выходит первый том трехтомного биографического труда Черчилля «Мальборо: его жизнь и время». Третий, последний, том появится в 1938 году.

1939 Третьего сентября, в день, когда Великобритания объявляет войну Германии, Черчилля назначают военно-морским министром в кабинете Невилла Чемберлена.

1940 Десятого мая Черчилль становится премьер-министром.

Тринадцатого мая он произносит в парламенте свою знаменитую речь, в которой заявляет, что ему нечего предложить, кроме «крови, тягот, пота и слез». Но одновременно и ставит цель: «Победа! Любой ценой!»

1941 Двадцать второго июня гитлеровские войска нападают на Советский Союз.

Четырнадцатого августа 1941 года Рузвельт и Черчилль встречаются посреди Атлантики на линкоре «Принц Уэльский». Принята Атлантическая хартия, которой суждено было стать основой послевоенного мира и Организации Объединенных Наций.

Седьмого декабря 1941 года японцы напали на американскую морскую базу Пёрл-Харбор. США вступают в войну.

1942 В августе Черчилль приезжает в Москву для встречи со Сталиным.

Восьмого ноября — высадка британских и американских войск в Северной Африке.

1943 Январь — конференция в Касабланке.

Десятое июля — начало высадки союзников в Италии.

Первое ноября — на конференции в Каире Черчилль, Рузвельт и лидер китайских националистов Чан Кайши обсуждают события в Азии.

С двадцать восьмого ноября по первое декабря — конференция в Тегеране.

1944 Шестого июня войска союзников высаживаются в Нормандии.

В октябре Черчилль снова в Москве.

1945 С четвертого по одиннадцатое февраля — Ялтинская конференция. Решено поделить Германию на оккупационные зоны. Сталин отстаивает свое господство в Польше.

Восьмое мая — безоговорочная капитуляция Германии.

Двадцать шестого июля Черчилль проигрывает выборы. Он узнает об этом во время Потсдамской конференции, проходившей с семнадцатого июля по второе августа.

1946 Девятнадцатого сентября Черчилль произносит свою знаменитую речь в Цюрихе, в которой он призывает Европу к единству.

1951 В октябре Черчилль во второй раз становится премьер-министром.

1953 Черчилль получает Нобелевскую премию по литературе.

1955 Он произносит свою последнюю речь в парламенте.

1965 Двадцать четвертого января в возрасте девяноста лет Черчилль умирает.

Британская колония в Юго-Восточной Африке. (Здесь и далее примеч. переводчика.}

Самоуправление.

Свободная Франция — движение за освобождение Франции, созданное по призыву генерала де Голля. С июля 1942 г. стало называться «Сражающаяся Франция».

Уинстон Черчилль. Мускулы мира. М.: Эксмо, 2009.

Страны нацистского блока (Ось Рим — Берлин — Токио).