Место, посвященное смерти, не годится для живых, пока они тоже не присоединятся к неутомимым легионам Потустороннего мира.
Тайный храм, построенный тысячи лет назад, должен был бы стать мечтой археолога, но вместо этого может стоить ему жизни!
ХЬЮ МАКЛИН подумал, что он ведет себя сейчас как впечатлительный мальчишка с чересчур богатым воображением, а не как солидный, тридцатилетний ученый-археолог. Но это не помогло отогнать смутный, беспричинный страх, который его угнетал.
Он лежал уже несколько часов без сна на своей узкой походной койке. И вовсе не жаркая духота в маленькой палатке, не торжествующий рев прибоя Персидского залива по соседству не давали ему уснуть.
Это жуткое заклинание, пронзившее сейчас сознание Маклина, засело в его памяти с утра, с того момента, когда они, впервые в истории, расчистили засыпанный и запечатанный вход, ведущий в их величайшую находку – в храм Тиамат.
Де Фердье, руководитель экспедиции, читал расшифрованные столбцы древней клинописной надписи, стершиеся от времени, тонким, дрожащим от волнения голосом. Речь маленького, пожилого ученого стала почти неразборчивой, когда Маклин и Торп подтвердили его трактовку текста своим переводом:
– Храм, посвященный змее-богине Тиамат! Это доказывает, что он является древнейшей находкой в вавилонской археологии! По сравнению с ней открытия Вулли в Уре и Де Моргана в Эламе выглядят молодыми!
Роос, неуклюжий, толстый голландский художник, рисовавший эскизы для экспедиции Де Фердье, был единственным, кто выглядел тогда обеспокоенным.
Он стоял вместе с ними в песчаном раскопе на самом берегу голубого залива, и озадаченно смотрел на квадратное, массивное каменное здание и на блоки с надписями, закрывавшими вход в него.
– Но почему? – недоуменно спросил он. – Почему они наложили столь ужасное проклятие на свой собственный храм?
Глаза маленького ученого загорелись.
– Всегда считалось, что Мардук был всего лишь солярным мифом, но эта надпись доказывает, что он действительно существовал! Правитель, из эпохи зари мира, уничтоживший культ Тиамат! Мы узнаем об этом побольше, когда завтра откроем храм!
До завтра оставались считанные часы. И все же Маклин никак не мог уснуть из-за этой смутной угнетенности.
«Это просто смешно», – подумал он с новым приступом отвращения к самому себе. Люди, высекшие эту надпись, превратились в прах более шести тысяч лет назад. Они, их заклинания и проклятия были теперь лишь материалом для научной монографии.
Маклин знал один старый трюк со сном, которому научился у азиатского шамана. Он применил его сейчас, заставив свои ноги, все части своего тела расслабиться.
Он уснул. И вдруг, почти мгновенно, то смутное чувство угнетенности, которое он испытывал, внезапно переросло в ужас.
СНАЧАЛА ПРИШЕЛ звук. Слабый и отдаленный, словно эхо воспоминания о звуке. Он подкрался к нему сквозь ночь и коснулся мягкими холодными пальцами, и каким-то образом он понял, что это за звук. Кто-то давным-давно, в другом мире, ударил в огромный хрустальный колокол. Хью Маклин услышал его голос, звучащий до сих пор, чистый, нежный и порочный, похожий на биение чужого сердца.
В своем сне Маклин увидел, как он встает и выходит из палатки, потому что звон колокола позвал его, и он знал, что должен идти.
Он стоял на берегу темного моря, вглядываясь вдаль, и теперь хрустальный, чистый звон колокола смешивался с шумом волн и морского ветра, но при этом не затихал, а, напротив, становился все громче. Он все звал и звал его, и Хью Маклин последовал за ним – прямо в море.
Черная вода сомкнулась над его головой. Он не боялся воды. Он не чувствовал холода, не испытывал потребности в дыхании. Он ощутил, как стремительно скользит вниз, все глубже и глубже в бездну, а колокол все пел и пел для него.
Он боялся колокола. Ужасно боялся. И все же, погружаясь в кромешную тьму океанских глубин, он ощутил стремительно разрастающееся, восторженное нетерпение, которое захватило его, как внезапный пожар.
Затем к нему пришло странное понимание, хотя во сне оно не казалось странным. Прекрасный, кристально чистый голос колокола был всего лишь более сильным эхом другого голоса, более нежного, более прекрасного, более недоброго.
Женского голоса, зовущего из дали ночных сумерек моря.
Бледно фосфоресцируя, неяркий свет разлился вокруг, словно звездное серебристое сияние. Маклин понял, что он почти
Хрустальные башни, вырезанные из прозрачных бело-зеленых гребней разбивающихся волн. Стены из кораллов и мостовые из сияющего серебристого песка. Он пролетел над скоплением крыш, укрытых между двумя складчатыми отрогами черных утесов. Он посмотрел вниз и увидел размытые, неподвижные фигуры, спящие в хрустальных покоях и видящие сны, столь же древние, как само море.
Но он не остановился. Он бросился вперед с неистовым, жадным рвением.
Над городом, отдельно от него, подобно алмазу на некоем огромном первобытном алтаре, на выступе скалы возвышался хрустальный дворец. И женский голос зазвучал в душе Хью Маклина, радостный и полный силы.
Он проплыл сквозь сияющие стены, словно сквозь разбившуюся звезду, – и оказался во дворце.
Вверх по безмолвным, сверкающим залам, двигаясь с плавной легкостью, как во сне. Вверх, мимо сводчатых покоев, где огромные золотые двери были распахнуты настежь и колебались в такт величественному дыханию моря. Вверх, на самую высокую башню, и тишина была глубже смерти.
Никто не преграждал путь. Никто не охранял дверь, там лишь порхала стайка маленьких рыбок, словно облако бабочек. У нее не было ни служанок, ни придворных, никого, кто бы ее обслуживал. Но даже сейчас у нее были поклонники. Огромные сумрачные существа, медленно-медленно шевеля плавниками, парили в прозрачной воде вокруг нее, пока она спала, а одна длинная, изогнувшаяся фигура любовно обвилась вокруг нее, положив поблескивающую голову ей на плечо, и уставившись на нее холодными, странными глазами.
Маклин видел все это смутно, так же смутно, как и высокий прозрачный свод потолка и ложе, на котором она лежала, походившее на раскрытую, сверкающую как перламутр, раковину. Но это не имело значения.
Ее голос был бы подобен волшебному колокольчику, звенящему серебром в его сердце. Если бы она двигалась, ее тело обладало бы грацией всех блистательных детей моря, изящной силой, чудесной непринужденностью и ловкостью. Ее конечности были гладкими, вылепленными из светлой белизны пены, и казалось несправедливым то, что они остаются такими неподвижными.
Она была человеком и в то же время не была человеком. Она была красивее любой человеческой женщины, которую Маклин когда-либо видел. Она была прекрасна, как утро мира, когда боги родились из солнечного света, морских волн и напора ветра. В ней не было ни слабости, ни страха, ни изменчивости. Тяжелая поступь веков человеческих никогда не касалась ее, и каким-то образом Маклин знал, что для нее не существует такого понятия, как смерть.
Жаль, что она спала. Жаль, что такое дивное создание должно оставаться таким неподвижным.
ОН ВЗГЛЯНУЛ ей в лицо, в ее прекрасное лицо, которое источало зло, настолько превосходящее мелочные пороки обычной человеческой жизни, что оно переставало иметь смысл зла так, как его понимал Маклин. Ее затененные веки прикасались к щекам поблескивающими ресницами, и сердце Маклина сжалось от боли из-за того, что она спала, и он не мог посмотреть ей в глаза.
Но она могла разговаривать с ним! Сейчас Маклин отчетливо слышал этот певучий хрустальный голос своим сознанием и понял, что это ее разум обращается к его разуму.
– Да, это мой разум, – донесся ее нежный мысленный шепот. –
Во сне Маклина охватил благоговейный трепет, страх сдерживал его жадное рвение.
– Ты – богиня Тиамат? – пробормотал он.
–
Ее мыслеречь стремительной вспышкой пронеслась через ошеломленный и погруженный в сновидение мозг Маклина.
– Мы, обитатели моря, были старше и мудрее людей суши. Вот почему мы стремились научить диких и варварских жителей суши нашим искусствам и мудрости. И мы многому их научили.
Маклин ощутил тяжелый груз веков в устремленных в прошлое мыслях Тиамат.
– Жители суши призвали нас огромным колоколом, звук которого был могуч. Они позвали, и мы откликнулись, поднявшись из моря, чтобы обучить их. Мы дали им первые основы цивилизации. Мы даже привели многих из них, благодаря нашему искусству, в этот морской город – людей суши, которые жили с нами здесь, в море! И они поклонялись нам как богам.
– Все, кроме Мардука, их царя. Он завидовал нам. Он скрывал свою ненависть, пока не овладел нашим искусством магической науки. И тогда Мардук объявил нас злом и использовал нашу собственную магию против нас, чтобы погрузить в этот парализующий сон, подобный смерти!
Горький гнев в мыслях Тиамат разгорался, словно серебряное пламя, а затем Маклин почувствовал, как он вновь сменился тупым отчаянием.
– Сон, сон, пока век за веком катятся по земле – но спят только наши тела! И в этом состоит весь ужас судьбы, которую вероломный Мардук обрушил на нас: наши умы должны оставаться бодрствующими!
Во сне сердце Маклина сжалось от сострадания к ней.
– Тиамат, неужели ты никогда не пробудишься? Неужели ты никогда не сможешь снова жить?
Мгновенно донесся ее ответ:
– Есть один выход! Большой колокол в храме на берегу – тот колокол, с помощью которого давным-давно жители суши позвали нас! Его вибрация способна уничтожить паралич, которым сковал нас Мардук! Это пробудило бы нас! Колокол до сих пор существует! Мардук не осмелился уничтожить его, ведь сам акт разрушения заставил бы колокол зазвучать и разбудил бы нас! Он смог только запечатать его, наложив на него проклятие. Тебе только нужно открыть запечатанный храм. Сначала уничтожь надпись на внешнем блоке…
– Сначала уничтожь надпись, – пробормотал машинально Маклин.
– …а затем отодвинь центральные блоки в сторону, – подсказала Тиамат серебристым шепотом.
– Центральные блоки… – снова повторил Маклин.
Внезапно, в его сне, ему показалось, что весь подводный мир вокруг него вздыбился и заколебался от сильного толчка.
А потом все закачалось и исчезло: и странный морской город внизу, и хрустальная башня, в которой он находился, и жемчужное ложе, на котором лежало спящее тело Тиамат, нечеловеческое и человеческое одновременно.
– Маклин! Маклин! – как будто сквозь воду, проревел оглушительный голос, после того, как все вокруг потемнело и померкло. –
Маклин открыл ошарашенные глаза. Это был голос Торпа, и квадратное, агрессивное лицо Торпа оказалось совсем рядом с его лицом, когда тот яростно встряхнул его за плечи.
– Маклин, ты что творишь?
Маклин ошеломленно огляделся по сторонам. Он находился уже не у себя в палатке. Он стоял, при свете Луны, у запечатанного входа в храм Тиамат.
Но этот вход больше не был запечатан! Чьи-то руки отодвинули в сторону блоки, на которых были начертаны проклятие и предостереждение Мардука!
В ЛУННОМ свете на суровом лице Торпа отражались изумление и растерянность.
– Почему ты тайком открыл храм? Почему не подождал до утра, как мы и планировали?
– Я не понимал, что делаю, – запинаясь, ответил Маклин. – Я ходил, как лунатик и мне снились сны…
Сны? Внезапно он почувствовал щемящую печаль от того, что неземная красота Тиамат была всего лишь сном.
Он снова увидел ее такой, какой она предстала перед ним в том загадочном видении: спящая в башне своего хрустального дворца, глубоко под водой, где ее чудесную красоту оберегают и охраняют причудливые создания из морских глубин.
Но был ли это всего лишь сон? Разве не ее разум подталкивал его открыть храм и позвонить в мистический колокол, который мог бы вновь пробудить ее к жизни? И разве не он в тот самый момент, когда ему это снилось, неосознанно выдергивал блоки с надписями, чтобы войти в храм?
Страх покрыл разум Маклина, как тонкая корка льда на поверхности воды. Сновидение, способное вот так овладеть разумом и телом человека, должно быть чем-то большим, чем простое сновидение!
Новые голоса отвлекли его от раздумий.
Разбуженные громкими возгласами Торпа, к ним подошли Де Фердье и Роос.
На помятом лице Де Фердье, чья тщедушная фигурка смотрелась нелепо в роскошном ночном халате, проступил гнев.
– Торп, Маклин, что вы тут вытворяете? Вы не имели права открывать храм без меня!
Торп пожал плечами:
– Я застал Маклина за этим занятием. Он говорит, что это был сон, вызванный приступом сомнамбулизма.
Массивное, тучное тело Яна Рооса напряглась, его лунообразное лицо и круглые, голубые глаза говорили о том, что он чем-то сильно ошеломлен.
– Сон? – пророкотал толстый голландский художник. – Я тоже иметь один такой, когда я пробуждаться –
Он указал взмахом своей рыхлой руки на маленькую полоску пляжа, и на залитую лунным светом колеблющуюся гладь залива.
Маклин быстро взглянул на него. Неужели голландец тоже видел сон с Тиамат?
Безрассудная, жаркая ревность вспыхнула на мгновение в сознании Маклина при мысли о том, что его сон о странном свидании на дне моря со спящей принцессой разделял и Роос.
Его поразила собственная реакция. Неужели он сходит с ума, раз думает о таких безумных вещах?
Он взял себя в руки.
– Прошу извинить меня за храм, сэр, – сказал он Де Фердье. – Полагаю, мне так сильно хотелось открыть его, что когда у меня начался сомнамбулизм, я просто пошел и сделал это.
Маленький ученый выглядел успокоившимся.
– Думаю, что ничего страшного не произошло, Маклин. Но если кто-нибудь из наших арабских рабочих проберется внутрь до утра, они могут все разграбить.
– Я посторожу, – вызвался Торп.
Де Фердье кивнул в знак согласия и отвернулся.
– Предлагаю всем вернуться к своим койкам.
Ян Роос взглянул, чуть с украдкой, на Маклина, когда они подошли к палаткам.
– Маклин, этот сон твой… – начал он.
Снова Маклин ощутил укол беспричинной ревности, и это сделало его ответ резким.
– Не вижу смысла в обсуждении ночных кошмаров. Спокойной ночи, Ян.
Оказавшись в палатке, он не стал возвращаться на свою койку. Он зажег бензиновый фонарь, вытянулся на складном стуле, и машинально закурил, обдумывая случившееся.
Никогда ранее он не испытывал такого неприятного ощущения потери контроля, пусть даже и ненадолго, над собственнвм телом. И это потрясло его.
Он сказал себе, что должен узнать, в чем дело, иначе это оставит шрам страха в его подсознании.
«Все это объясняется достаточно просто», – убедил он себя. – «Надпись на храме, проклинающая любого, кто захочет «разбудить Тиамат», была тем, что стало толчком для моего сознания».
Маклин уже десять лет был погружен в вавилонскую археологию, в веру и мировоззрение тех самых людей древнего Шумера, которые впервые в истории возвели цивилизацию.
И их потрясающая легенда о том, как Мардук, воин и волшебник-царь, победил и сковал злую Тиамат и ее змеиный народ моря, была ему настолько знакома, что ожила в его сомнамбулическом сне.
«А ведь в этом сновидении были кое-какие вещи, которые не упоминаются в легенде», – с недоумением припомнил Маклин.
Он достал свои справочники и полистал страницы с транслитерацией древних клинописей, на которых описывалась эпическая история того первобытного конфликта.
Как будто непреклонный голос из глубины веков поведывал Маклину эту сагу о древнем и ужасном противостоянии.
МАКЛИН ДВАЖДЫ пролистал все страницы, ища упоминание про ту часть своего сна, где Тиамат говорила о большом колоколе, которым ее призвали, и который теперь мог бы ее разбудить.
Он не нашел такого упоминания. Наверное это была вымышленная деталь, созданная его собственным воображением, решил он. Ведь все остальное в его сне, очевидно, основано на его собственных воспоминаниях о древней легенде.
Этот довод успокоил его расшатавшиеся нервы. Тем не менее, спать ему не хотелось. Но когда он все-таки уснул, никаких снов больше не было.
При ярком свете утреннего солнца Хью Маклин почувствовал себя немного глупо, вспоминая эту ночь.
– Просто нервы, – проворчал он, бреясь. – Слишком много древнего Вавилона. Мне нужна доза в виде Нью-Йорка, ночных клубов, метрополитена.
Торп, зевая и потягиваясь, поприветствовал их, когда они подошли к храму на песчаном берегу.
Одетые в белые одежды, арабы-рабочие, которым было любопытно увидеть результат своих долгих раскопок, столпились позади, пока Де Фердье, вздрагивая от нетерпения, руководил удалением оставшихся блоков, закрывавших массивный вход.
– Самый древний тип шумерской каменной кладки! – тараторил маленький ученый. – Осторожно, не расколите эти блоки! А теперь мы заглянем внутрь.
Де Фердье смог войти, не сгибаясь, но остальным пришлось наклоняться в низком дверном проеме.
НАПРАВЛЕННЫЕ ПО сторонам лучи их мощных фонарей показали внутреннее пространство храма, представлявшее собой одно темное, прямоугольное помещение без окон. Прямо перед ними возвышался небольшой, каменный постамент высотой в четыре фута.
На нем были начертаны письмена, но не эта надпись, а вещь, которая стояла на постаменте, привлекла сразу же их внимание.
– Да ведь это систрум! – воскликнул изумленно Де Фердье. – Но не похожий на египетский, или любой другой известный тип.
Это был толстый золотой брусок длиной примерно в фут, с ручкой посередине, за которую его можно было держать. Из бруска выходили семь коротких систр, на золотые проволочки которых были нанизаны крошечные хрустальные шарики.
Волнуясь, Торп переводил глубоко высеченную надпись на постаменте:
Маклин взял систрум в руки и слегка встряхнул. Маленькие хрустальные шарики зазвенели, соприкоснувшись, на своих золотых проволочках.
Каким бы слабым ни был звук, на мгновение ему показалось, что он пронзил его ухо и мозг. Он почувствовал, что шатается…
– Положите его! – приказал Де Фердье. – Этот звук просто невыносим в этом замкнутом пространстве.
Восклицание Яна Рооса заставило их обернуться. Тучный голландский художник водил лучом фонарика по стенам комнаты.
Его полное лицо внезапно приобрело странное выражение. И когда Хью Маклин поднял глаза, он ощутил прилив таких же эмоций.
– Эти фрески… они странные, – озадаченно произнес Де Фердье из-за спины Маклина.
Древние фрески храма Тиамат показались Маклину более чем странными. Они были ошеломляющими.
Ибо они показывали город на дне моря – город хрустальных башен, коралловых стен и мостовых из серебристого песка. Над городом на огромном уступе сверкал хрустальный дворец, а вокруг дворца и города плавали змееподобные люди, которые были не совсем людьми.
– Та же самая сцена, точно такая же, какую я видел в моем сне прошлой ночью! – выдохнул Маклин.
Де Фердье выглядел пораженным, лишь на мгновение. Но затем он сказал:
– Ты, должно быть, пробрался внутрь и увидел это, в то время, когда у тебя был лунатизм.
– Но я тоже… – начал Роос и замолчал.
Теперь Маклин заметил, что в нарисованном подводном городе, рядом с плавающими змееподобными людьми моря ходили обычные люди – люди в древних шумерских одеждах, люди с безжизненными глазами и пустыми лицами.
Он вспомнил, как в его сне Тиамат говорила, что морской народ переносит людей земли, каким-то образом, для жизни в их городе. И еще он вспомнил фразу из древней легенды, которую прочел ночью:
– Смотрите, что я здесь нашел! – крикнул Торп высоким от волнения голосом.
В ЗАДНЕЙ части храмового зала в каменном, мощеном брусчаткой, полу зиял колодец футов восьми в поперечнике. Это был черный зев с водой, которая, очевидно, имела выход в море, бившееся о близлежащий берег.
По обе стороны от колодца возвышались два каменных столба, и эти два столба поддерживали массивную каменную перекладину, на которой висел колокол.
Колокол был из мерцающего хрусталя, раструб длиной шесть футов от кольца в верхней части до изогнутого края. На нем были выгравированы символы, не относящиеся ни к шумерскому, ни к какому-либо другому человеческому языку. И он висел так, что его нижняя треть была погружена в черную воду.
Маклин ощутил смертельную тяжесть, сдавившую его сердце.
– Колокол Тиамат, – прошептал он. – Колокол, которым в давно прошедшие времена они призвали ее, и который теперь может разбудить ее!
Теперь он знал. Он знал, что его странное видение этой ночью не могло быть просто сном, порожденным воспоминаниями.
Ведь в древних легендах, в его воспоминаниях о них, не было упоминания о таком колоколе. Но колокол, колокол, который Мардук не мог уничтожить, не разбудив народ Тиамат, был перед ними!
И вдруг Хью Маклин внезапно крикнул:
– Роос,
Рядом с хрустальным колоколом на каменной перекладине висела массивная, хрустальная булава-ударник. Никто, кроме Яна Рооса, не заметил этого.
Роос увидел ее, схватил и уже поднял, чтобы ударить по хрустальному колоколу. И ужас, зародившийся во сне, внезапно вызвал крик страха, сорвавшийся с губ Маклина.
Роос замер, свирепо глядя на Маклина глазами, которые в этот момент уже совсем не напоминали наивные голубые глаза голландского художника.
– А почему бы и нет? – хрипло спросил он. – Почему бы не зазвонить колоколу?
Маклин, увидев остекленевший, странный взгляд собеседника, уже без всяких сомнений понял, что Роос
– Нельзя! – умоляюще воскликнул он. – Это означает…
Торп озадаченно уставился на них, но вмешался пронзительный голос Де Фердье.
– Маклин прав – ты хочешь положиться на случай и разбить этот колокол? – напустился он на Рооса. – Это бесценная реликвия!
Роос медленно отпустил булаву. Она закачалась, как тяжелый хрустальный маятник, на толстой золотой проволоке, которая крепила его к перекладине.
– Это исключительное место! – затараторил Де Фердье, уже радостным тоном. – Хотел бы я видеть их лица в Филадельфии, когда мы напишем обо всем этом!
Маленький ученый властным жестом выпроводил всех из темного каменного зала.
– Ни к чему не прикасайтесь, пока мы не сфотографируем все в
Маклин был фотографом экспедиции. Он был рад этому обстоятельству, потому что напряженная работа в тот день отвлекала его от размышлений. А думать он боялся.
Он не хотел даже задумываться о возможных последствиях сна, предвосхитившего реальность, – сна, полного красоты и ужаса, заставившего его сердце забиться в сильнейшей пульсации смешанного страха и вожделения, в тот момент, когда Роос фактически уже ударил в колокол.
Он желал, чтобы колокол зазвенел. Он хотел этого, потому что знал, где-то в глубине души, что его звук разбудит ту, увиденную им во сне, спящую морскую принцессу, чья красота до сих пор заставляла ныть его сердце.
Но еще глубже в нем засел страх того, что колокол зазвенит, ибо нечто внутри него знало, – это набат неописуемого зла.
– Нами сделана находка века! – Ликовал Де Фердье, тем вечером за ужином. – В этом регионе наверняка есть и другие невообразимо древние реликвии. Мы прочешем все побережье!
Он сообщил им, что послал в Басру за лодками и водолазным снаряжением.
– Здесь, по всей видимости, было опускание грунта – мы сможем отыскать гораздо больше на мелководье возле берега.
Хью Маклин почти не слушал. Он через стол наблюдал за Роосом. Толстый голландец был необычно молчалив.
Но его лунообразное лицо выглядело бледным и странным. Вновь и вновь Маклин замечал, как взгляд мужчины устремлялся через открытый вход палатки на темное бурлящее море.
Маклин больше не сомневался, что у голландца тоже было сновидение, что его тоже увлек странный зов из моря, что…
Он сжал кулак под столом и мысленно сказал сам себе: «Я Хью Маклин из Ардмора, Пенсильвания, и я ученый, и я слепо верю только тому, что можно доказать».
Это не сработало. Это не помогло изгнать тень того совершенно невероятного воспоминания из его рассудка.
Позже, лежа на спине в своей темной палатке, он ощутил, как ослабевает его защита против невозможного. Сейчас ему казалось, что в удушливом дыхании ночи было что-то притихшее и пугающе поджидающее, а в реве прибоя – что-то, наполненное радостным ожиданием.
– Я – Хью Маклин…
Земля, море и небо, словно затрепетали внезапно от этого отдаленного, еле слышимого, серебристого звука.
Он не был громким для его ушей. Это был звук-призрак, едва улавливаемый человеческим слухом.
И снова звенящая нота, с ее нарастающим пульсом, создающим сложный контрапункт с отзвуками первой ноты, унеслась стремительно и далеко…
Маклин, дрожа, вскочил на ноги:
– Роос! Он звонит в колокол Тиамат!
СТРАХ, СЛОВНО гигантская рука, выдернул Маклина из палатки и заставил его бежать, спотыкаясь, по залитому лунным светом берегу.
Это был не страх за себя. Его охватил леденящий ужас от мысли, что из-за этого призывного звона колокола может произойти нечто невозможное – нечто такое, что навсегда разрушит для него кажущуюся незыблемой поверхность привычного мира.
– Этого не может быть! – твердил он сам себе молитвенно. – Не может! Но если все же…
Невыносимо звонкий, сладостный звук колокола затих. Но справа от Маклина, пока он бежал, почерневшее море стало все сильней и сильней реветь, хрипло и ликующе, накатываясь на берег.
Храм Тиамат появился в поле зрения – низкий, приземистый и серый в лунном свете, его раскрытая дверь глядела на море, как слепой глаз.
– Роос! – закричал Маклин, бросаясь вперед.
И ответ пришел. Но не от Рооса. Он донесся издалека, из волнующегося черного океана, оттуда, где огромные волны, несущиеся к суше, швыряли на луну белое кружево брызг.
Сквозь шум ветра и волн, издалека, со стороны моря, пробился серебристый певучий стон. Высокий, сладостный крик, вибрирующий от сверхчеловеческого ликования.
Хью Маклин замер как вкопанный, охваченный холодом удушья. Он напряженно вгляделся в сторону моря.
– Тиамат! – выдохнул он.
Словно хриплое, громовое эхо, откуда-то с моря, донесся рыдающий крик могучего голоса.
– Тиамат!
Это был Ян Роос, это его голос исторг этот хриплый и нетерпеливый крик. И тут Маклин увидел его.
Толстый голландец брел по отмели, полу-оступаясь, полу-плывя, неуклюже загребая своими огромными руками.
Он намеревался откликнуться на этот серебристый ликующий призыв, и уже только его массивная голова виднелась над волнами.
– Роос, подожди! Подожди! – крикнул Маклин и, разорвав чары, бросился в волны прибоя.
Роос даже не обернулся. Неистово барахтаясь, он брел по направлению к…
К чему? К этой сияющей, извивающейся белой женской фигуре, которая плыла по гребням далеких волн с изящной непринужденностью? Или это были всего лишь завитки бурлящей пены?
Затем Хью Маклин увидел мельком белые руки, взметнувшиеся из волн к Луне, увидел мельком торжествующее лицо, снова услышал ликующий, вибрирующий зов. И снова Роос закричал, продолжая брести вперед сквозь волны.
Мельком, на мгновение, Маклин увидел две головы вместе, увидел белые руки, похожие на гибких змей, обвившиеся вокруг шеи Рооса, и услышал исступленный крик
А потом остались только ветер, прибой у берега и крик Хью Маклина, несущийся над пустым, залитым лунным светом морем.
– Роос! Роос!
Но не ужас за судьбу Рооса потряс его сильнее всего в этот момент. Ужас был, но вместе с ним была и слепая ревность.
Другой пробудил Тиамат, другой последовал на ее зов и спустился вместе с ней в спящий город под водой! Он, Хью Маклин, должен был стать ее избранником…
Маклин понял позже, что, должно быть, он был очень близок к тому, чтобы пересечь грань безумия в тот момент, очень близок к тому, чтобы броситься в море, отозвавшись на тот ослепляющий, нездоровый порыв.
ЕГО УДЕРЖАЛИ голоса – сначала взволнованные крики арабов-рабочих, прибежавших на берег, а затем встревоженные возгласы Торпа и Де Фердье, бросившихся вытаскивать его из прибоя.
– Маклин, что случилось?
Хью Маклин указал дрожащей рукой в сторону моря.
– Роос! Он зазвонил в колокол, чтобы разбудить Тиамат, и она пришла и позвала его! И он ушел!
Он услышал, как Торп выругался и сказал Де Фердье:
– Он не в себе. Побудьте с ним и успокойте его, пока я найду Рооса.
Маклин сидел на песке, обхватив руками голову и едва воспринимал нервный голос Де Фердье и тихие голоса напуганных арабов. Затем вернулся Торп.
– Рооса нигде нет, сэр! Маклин, что именно произошло?
Маклин стал рассказывать им. И по мере того, как он рассказывал, он видел все более усиливающееся недоверие на их лицах.
– Это
Торп быстро сказал Де Фердье:
– Я не сомневаюсь, что Роос действительно бросился в воду, сэр. И он, и Маклин вели себя как-то необычно. Я отведу Маклина обратно в его палатку и дам ему немного люминала.
Препарат окутал сознание Маклина плотным пушистым одеялом с милосердной быстротой.
Когда он проснулся, сквозь дверь палатки проникали наклонные лучи вечернего солнца. Торп сидел на складном стуле и наблюдал за ним, его квадратное, смуглое лицо было задумчивым.
– Теперь тебе получше? – Небрежно спросил он Маклина. – Вот, выпей кофе.
Горячий кофе из термоса был черным и горьким. Торп дождался, пока он выпьет его, и закурил сигарету.
– А теперь расскажи мне все о прошлой ночи, Маклин, – тихо попросил он.
Хью Маклин невесело рассмеялся.
– Понятно. Ты хочешь ублажить сумасшедшего.
– Чушь! – возразил Торп. – Ты не сумасшедший. Роос, может быть, и был им, немного. Он был легко возбудимым, нервным типом, несмотря на свой вес. А у тебя просто было слишком много работы, жары и мух.
Маклин пожал плечами.
– Это хорошее объяснение. Только это не так. А теперь послушай.
Он заставил себя говорить осторожно и взвешенно. Торп слушал, не пытаясь перебить, пока он не закончил.
Затем он задумчиво произнес.
– Значит, ты действительно веришь, что звук этого колокола разбудил спящую в море женщину?
Маклин помедлил.
– Не женщину – не ту женщину, какими мы их знаем. Они представляют собой другую разновидность человечества, вид человека, который давным-давно отделился и вернулся в море. Возможно, это последние представители этой ветви человеческого рода.
И Тиамат не просто спала. По всей вероятности, это была необычная форма анабиоза, когда жизненно важные нервные центры были парализованы воздействием какой-то силы. Подобные опыты проводили с животными в лабораториях.
– Понятно, – сказал Торп. – И ты думаешь, что Мардук проделал это с Тиамат в давние времена? И что вибрация колокольного звона может разрушить этот паралич и таким образом вывести ее из состояния анабиоза?
Маклин покраснел.
– Я понимаю, это звучит фантастично. Но какое еще может быть объяснение?
– Давай руководствоваться здравым смыслом, – решительно произнес Торп. – Ты и Роос были оба уставшие, взвинченые, взбудораженные нашей находкой – храмом. Храм Тиамат навеял диковинный сон на твой утомленный мозг…
– Сон, в котором я слышал звон, если ты помнишь! – перебил Маклин. – А в то время мы еще не знали, что такой колокол есть внутри храма.
– Во время лунатизма ты, видимо, пробрался внутрь и увидел те настенные росписи и колокол, – настаивал Торп. – Это единственное логичное объяснение.
– Но я
– По твоему собственному признанию, ты видел нечто туманное и белое, – возразил Торп. – Была морская пена в лунном свете, а все остальное дорисовало твое чересчур разыгравшееся воображение.
ХЬЮ МАКЛИН колебался. Та часть его сознания, которая отчаянно цеплялась за здравый смысл, за обыденный мир, хотела верить Торпу.
Но он не мог верить. Он знал, что Тиамат жива и пробудилась. И, что самое пугающее, эта убежденность доставляла ему странную, ликующую радость.
Торп продолжал настаивать на своем:
– Послушай, Маклин, я хочу, чтобы ты выбросил эти бредовые фантазии из своей головы. Есть один верный способ сделать это. Позвони сегодня вечером в колокол и сам убедись, что ничего не происходит.
И тут же, снова, Хью Маклин ощутил мощную пульсацию из смеси страха и желания. Если прозвучит колокол, придет ли Тиамат?
Или все это, как сказал Торп, просто бред, порожденный переутомленным разумом? Он должен был узнать, так или иначе. Он должен узнать.
– Хорошо, – сказал он, стараясь говорить ровным голосом. – Так мы и сделаем.
Чуть позже, когда они с Торпом вышли из палатки в наступающие сумерки, они встретили Де Фердье. Маленький ученый был слишком расстроен, чтобы уделить Маклину особое внимание.
– Арабы угрожают уйти! – пронзительно выкрикнул он. – Случившееся прошлой ночью пробудило их суеверия. Знаете, эти обычные разговоры про то, что руины древних прокляты. И как раз тогда, когда мы, возможно, находимся на пороге новых открытий!
Он указал на лодки-плоскодонки и груды снаряжения, вытащенные уже на берег неподалеку.
– Лодки и водолазные костюмы прибыли сегодня днем – мы могли бы найти целый город в этих неглубоких водах. Но если они разбегутся…
– Я поговорю с ними попозже, – успокоил его Торп. – Чуть более высокая зарплата должна исправить ситуацию. Сейчас мы идем в храм.
Де Фердье вытаращился, словно впервые заметив Маклина.
– В храм? Зачем? Маклин, ты избавился от своего бреда?
– Конечно, избавился, – поспешно сказал Торп. – Пойдем, Маклин.
В сгущающейся темноте небольшой прямоугольный храм стоял замерев задумчиво, как будто наблюдал своим незрячим взором за нетерпеливыми, тянущимися к нему пенными руками волн, которые подкатывались к нему по берегу.
ЛУНА ВЗОШЛА, но внутри было очень темно – так темно, что Маклин сперва смог различить только слабое мерцание систрума на каменном постаменте и смутные, бликующие очертания большого хрустального колокола глубоко в тени.
Его непередаваемое чувство – смесь из надежды и страха, усиливалось с каждой минутой. У него возник безумный порыв развернуться и убежать, но он понимал, что таким образом только докажет Торпу, что его рассудок пошатнулся.
Торп посмотрел в сторону колокола, в голосе у него было смущение:
– Маклин, не обижайся. Но ты был ненормален. И я не хочу рисковать тем, что с тобой что-нибудь случится, когда я ударю в этот колокол.
Хью Маклин на мгновение растерялся.
– Что ты имеешь в виду?
Тот достал из кармана пару кожаных ремней.
– Я хочу обезопасить тебя, прежде чем позвоню в этот колокол. Звуки могут вызвать неожиданные реакции. Я не хочу, чтобы ты тоже кинулся в море.
Это ошеломило Маклина. Теперь он понял, что, несмотря на невозмутимое поведение Торпа, тот считал его, пусть даже и не в полной мере, но сумасшедшим.
Но он заставил себя кивнуть в знак согласия.
– Хорошо. Я все прекрасно понимаю.
Торп привязал его ремнями за плечи к одному из двух каменных столбов, на которых держался колокол.
Затем он схватил и поднял вверх тяжелую булаву.
– Звук – это всего лишь колебание воздуха. Не забывай этого, Маклин.
Торп ударил по колоколу.
Это было не так, как ожидал Маклин. Это не было тем слабым, звонким пульсирующим звуком, который он слышал прошлой ночью.
ТОГДА ОН находился на расстоянии. Но теперь он стоял прямо перед хрустальным колоколом в замкнутом пространстве маленького храма. Звук был иным.
Это вообще не было похоже на звук. Это было похоже на взрыв нематериальной силы, грозящей расколоть небо и землю. Бог, вероятно, мог бы возвестить о гибели вселенной такой могучей нотой.
Маклин, наполовину оглушенный, увидел, как вода в черном колодце бешено забурлила вокруг погруженного в воду основания колокола. Звук шел сквозь воду к морю, распространяясь быстрее и дальше, чем если бы делал это по воздуху.
Громогласным, оглушающе-звенящим эхом завершился второй удар Торпа по колоколу. За ним последовал еще один удар, а затем еще один, пока темный, маленький храм, казалось, не переполнился неистовым серебристым звуком.
Торп опустил булаву и замер, тяжело дыша.
– Это было достаточно громко, не так ли? И как видишь, ничего не произошло.
Ничего? Последние звенящие отзвуки стихли, и уши Маклина теперь снова могли различать шум морского ветра и грохот темного прибоя там, за открытой дверью.
Ничего? Почему же шелест ветра внезапно усилился, сделался громче и пронзительнее, перерос в высокий, сладостный и певучий крик, мчащийся к берегу наперегонки с волнами?
Маклин выкрикнул:
– Торп, она приближается! Тиамат! Я слышу ее…
Торп перебил его, взвинченным от волнения голосом:
– Маклин, возьми себя в руки! Ты должен побороть все это у себя в голове, прямо сейчас!
Он указал на залитый лунным светом океан за открытой дверью и на пляж.
– Ты, что не видишь, что там ничего нет, что…
Торп замолчал на полуслове. Его темный силуэт застыл, уставившись вдаль.
Ибо там было нечто, на залитом лунным светом море. Гибкая фигура, плывущая к берегу с ловкостью тюленя.
Из воды высунулась змеевидная белая рука, темные волосы разметались по спине, как гонимые ветром водоросли, а изящное треугольное личико запрокинулось к луне, чтобы издать тот самый ликующийх серебристый крик.
– Тиамат! – Крикнул снова Маклин. – Торп, я же тебе говорил…
Но Торп не слушал его. Торп, широко шагая, вышел из храма и направился к берегу с обрушивающимися на него волнами.
– Это женщина, всего лишь женщина! – Донесся хриплый голос Торпа. – Я докажу это!
Маклин понимал, что привычный для этого человека мир разваливается у него под ногами, и что им движет отчаянная потребность в обретении уверенности.
Он видел, как Торп шел, пристально глядя вперед, на белую женскую фигуру, которая быстро, очень быстро плыла к нему, шел до тех пор, пока набегающие волны не обхватили его талию.
Маклин резко напрягся, пытаясь вырваться из ремней, которыми был привязан к столбу, и выкрикнул невнятное предупреждение.
Он знал, что Торп не слышит его. Но внезапный страх, охвативший самого Торпа, заставил того резко развернуться и броситься к берегу.
Быстро и неумолимо, вслед за ним метнулась скользящая по воде, гибкая фигура Тиамат. В лунном свете бледное лицо Торпа внезапно помертвело, когда белые руки сзади
Маклин услышал крик ужаса, который причудливо перемешался с ликующим серебристым возгласом. А затем две головы исчезли под водой.
ОН ДОГАДАЛСЯ позже, что висел какое-то время в полубессознательном состоянии на своих ремнях. Ибо следующим его отчетливым ощущением были руки, нервно развязывающие его, и пронзительный голос Де Фердье.
– Я
Маленького ученого трясло, руки его так сильно дрожали, что он долго не мог отвязать ремни.
– И арабы тоже все видели! Они исчезли, разбежались! Маклин, что нам делать?
Странное, холодное спокойствие снизошло на душу Хью Маклина. Он невозмутимо ответил:
– Я иду туда, за ними. За Тиамат. У нее больше не будет жертв.
Де Фердье слегка отшатнулся от него.
– Ты спятил? Пойдешь в море, чтобы утонуть?
– Есть водолазные костюмы, – ответил Маклин. – Это автономные костюмы с баллонами для воздуха, достаточно прочные для любой разумной глубины. Я погружусь в одном из них.
Внезапно он повысил голос:
– А что мне еще остается? Мы разбудили нечто древнее и злое, из-за своего бездумного отношения к предостережению Мардука! Как будто наша современная наука – единственная наука, которая когда-либо существовала!
Маленький ученый всплеснул руками:
– Это безумие – то, что ты говоришь! И все же… я видел!
Маклин не обращал на него внимания в течении нескольких последующих, лихорадочных часов. Он подготовил один из своих водолазных костюмов. Это была простая конструкция с заплечным дюралевым кислородным баллоном, предназначенная для любителей-водолазов, ныряющих на небольшую глубину.
Он прикрепил свинцовые грузила к поясу, и с восходом солнца, тяжело шагая в ботинках со свинцовыми подошвами, направился снова к храму.
Испуганный Де Фердье последовал за ним. Маленький ученый широко раскрытыми глазами наблюдал, как Маклин снимает систрум Мардука с постамента с надписью и засовывает его себе за пояс.
– Маклин, ты сошел с ума! – воскликнул он. – Если ты думаешь, что в этом древнем магическом инструменте есть какая-нибудь сила…
Мрачным взором Маклин скользнул по надписи на камне.
Маклин произнес:
– В колоколе была сила.
Он повернулся и зашагал неторопливо к морю. Медленная, размеренная, грузная поступь тяжелых ботинок, нечеловеческие очертания гидрокостюма и шлема придавали ему вид какого-то допотопного божества, шагающего навстречу божественному суду. При каждом движении систрум издавал едва слышный звон, тише детского дыхания, и тем не менее, Маклину казалось, что волны шарахаются от него, словно испуганные лошади в своем стремительном движении к берегу.
Он зашел в волны прибоя, но в этот раз не было слышно певучего хрустального голоса, зовущего его. Вода сомкнулась над его головой. Он боялся воды. Он ощутил холод, его сдавливающую, вызывающую онемение тяжесть. На этот раз он не скользил, как во сне, с той же плавной бестелесной легкостью. Он шагал, и шаги его были медленными и болезненными, и в них не было радости.
Инстинкт – или воспоминание о своем сне – привели его к городу, и ему показалось, что в темно-зеленых глубинах моря прошли целые века, а сердце его стало тяжелее свинцовых гирь, которые удерживали его на дне.
Блеклое фосфоресцентное свечение, блеклый рассеянный свет, словно серебристое звездное сияние. Огромные обрывистые утесы, возвышающиеся за пеленой воды, и длинная чистая полоса песка. Хрустальные башни, высеченные из гребней разбивающихся волн. А наверху, на черном скальном карнизе – дворец Тиамат, похожий на упавшую звезду, примостившуюся на груди грозовой тучи. И Хью Маклин внутри своего сердца исторг надломленный, отчаянный призыв к переговорам.
Он знал, что он увидит, ведь он уже видел все это ранее. И все же это было потрясением – находиться в сознании, в полном ужаса сознании и видеть страну из своего сна.
Он понимал, что даже после всего случившегося все еще не вполне верил, что такое возможно. Человек, если он хоть немного в здравом уме, не может верить в подобное. Человек, если он хоть немного в здравом уме, не может не надеяться, что это был всего лишь призрачный сон.
Он двинулся дальше, по песку, по крошащимся ракушкам, медленной, тяжелой поступью судьбы. Судьбы всего человеческого рода, отрекшегося от древнего, чуждого величия ради спасения человеческой души.
Спящие уже не спали.
ОН ВИДЕЛ их на открытых пространствах – яркие дивные силуэты, резвившиеся вместе со своими морскими сородичами. Огромные поблескивающие рыбы стрелой проносились между хрустальными башнями, и люди Тиамат играли с ними, будучи более проворными, более грациозными, чем прирожденные дети моря. Игра, в которую они вместе играли, была больше, чем забава. Это был животрепещущий гимн радости, потому что долгий сон закончился, потому что скованные тела вновь обрели свободу. И море радовалось, а его дети приветствовали возвращение своих богов.
Хью Маклин шел меж коралловых стен города, и люди Тиамат, один за другим, останавливались, смотрели на него и отступали перед ним, а рыбы прекращали свою, сверкающую бликами игру, и тоже наблюдали за ним, неподвижно дрейфуя у белых плеч своих господ. Маклину показалось, что все движение в море прекратилось, как будто сама вода обрела жизнь и следила за ним.
Его рука лежала на рукояти систрума, и он чувствовал его звенящий, трепещущий шепот при каждом шаге.
Люди Тиамат были напуганы.
Маклин посмотрел вверх, на дворец, и стал ждать.
Она явилась, как он и ожидал. Она явилась, словно всплеск жемчужной пены, яркая, как утреннее солнце, и ее красота пронзила болью сердце Маклина. Слезы, жгучие и ослепляющие, заполнили его глаза, и он стряхнул их, потому что должен был смотреть на нее, должен был рассмотреть ее отчетливо и навсегда, потому что для него больше не будет света и красоты во всем мире.
Темные волосы, обрамляющие нежное личико; кожа, нежная и блестящая, напоминающая мягкий жемчуг. Сильные изящные плечи и высокая грудь; вытянутая талия и стройные бедра; конечности, полные гибкой грации.
Он попытался разглядеть, чем же и насколько сильно она отличается от человека, и понял, что отличие заключается во внутреннем строении. В ней не было ни скованности, ни неуклюжей сочлененности суставов, ни тяжеловесности. Ее кости были легки и гибки, а все линии ее тела и его движения были изящными и совершенными, как волны, без угловатости или ограниченности. Она была первозданным, совершенным созданием, не изуродованная сдерживающими оковами эволюции на неласковой суше. Она была образцом, а человеческий род – всего лишь испорченным эхом.
Ему захотелось упасть на колени и поклониться ей. Более того, ему захотелось сорвать с себя этот сковывающий костюм, отягощавший его тело, заключить в объятия ее прелесть и поцеловать ее маленький, изогнутый ротик, который хранил в себе смех и насмешливое ликование всей водной стихии, что танцевала когда-то, на заре мира, под горячим, юным солнцем.
Он посмотрел ей в глаза.
Он пожалел, что сделал это. Он пожалел, что он не смог довольствоваться тем воспоминанием о ней, когда он впервые увидел ее, с закрытыми во сне веками.
Темные непостижимые глубины, и более светлые оттенки, словно песчаные отмели, и мелкие, блуждающие блестки света, будто прикосновение лунных лучей. Давно забытые знания и полузабытые видения были в ее глазах.
Эти глаза видели, как стяги всех существовавших человеческих наций вздымались, тускнели и рассыпались в прах, и тем не менее в них не было печали – они были похожи на глаза ребенка, наблюдающего за бесконечным и увлекательным представлением. В них были молодость и радость, а главное, это были глаза женщины, и они улыбались.
Хью Маклин забыл о холоде и о давящей тяжести моря. Он забыл о скипетре Мардука и о том, для чего спустился сюда. Очень тихо он произнес ее имя:
– Тиамат! Тиамат! – И звук этого имени внутри его шлема был подобен шепоту далекого прибоя, смеющегося над земными оковами.
Знакомый голос из его сна прозвучал в его сознании, словно серебряная речь, превращенная в мысль:
– Зачем ты пришел, Хью Маклин?
Долгое время он не мог ответить. Спокойное море ждало, и обитатели города ждали, и огромная рыба лежала неподвижно и ждала. Систрум тоже молчал, не колеблимый каким-либо движением воды.
И Хью Маклин не мог ответить Тиамат, из-за того, что ее взгляд был устремлен на него, и он знал, что она знала ответ на этот вопрос еще до того, как он покинул храм, и что она смеялась над ним.
Она не боялась. Ее народ мог бояться, но не Тиамат. Он знал, что даже Мардуку оказалось не под силу заставить ее бояться.
Наконец он ответил хрипло, высказав вслух мысль, которую, как он знал, услышит ее разум.
– Ты знаешь, зачем я пришел.
ОНА ПОДПЛЫЛА к нему, незаметно оказавшись поближе. Ее тело сверкало теплым, мягким блеском жемчуга. Руки Маклина потянулись к ней – неосознанно, как у слепого, и ее смех раздался в его сознании легким, серебристым журчанием.
– Я знаю, – сказала она. – А ты знаешь?
Он должен сказать ей. Он должен посмотреть ей в глаза и сказать. Эти слова причиняли ему боль, одно за другим, когда он выталкивал их из себя.
– Ты злая, Тиамат. Ты убила моих друзей. Ты…
Он остановился. Было так тяжело говорить. У нее было вытянутое и восхитительно стройное тело, а ее плечи казались белыми кораллами под черными, колышущимися волосами. Он попытался вновь:
– Я пришел, чтобы…
Он не мог произнести это. Это было богохульством. Это было даже хуже, чем если бы он сказал:
Тиамат улыбнулась и прошептала:
– Ты пришел, потому что любишь меня.
И Хью Маклин знал, что она права.
Она лениво вытянула вверх свои белые руки и сказала:
– У меня и раньше были любовники из мира мужчин.
Она подплыла еще ближе, влекомая дыханием моря, и глаза ее были веселы и полны света.
– Тебе бы хотелось этого, Хью Маклин? Любить меня, находиться со мною все время?
– Да, – сказал он. – Да.
Он сгорал от желания просто быть рядом с ней, смотреть, как она движется среди хрустальных башен, и слушать радостную мелодию ее голоса. Благодаря ей человек может оценить чудо вечной жизни, молодости и неувядающей красоты.
– Сними свой шлем, Хью Маклин. Эту уродливую штуку, скрывающую от тебя красоту моря. Позволь воде коснуться тебя. Позволь мне прикоснуться к тебе, позволь мне поцеловать твои губы и освободить тебя от земли навсегда.
Ее руки, тянущиеся к нему. Ее губы, нежные, страстные и смеющиеся…
– Сними свой шлем, Хью Маклин.
Он хотел этого, он жаждал этого, но одно последнее, страшное воспоминание удержало его. Запавшая в память картина на стене храма, с изображением других людей, которые откликнулись на зов Тиамат.
– А с ними как? – резко спросил он, перекрывая стук своего сердца. – Были ли они счастливы здесь, эти мертвые, которые не могли по-настоящему умереть?
– Почему ты их так называешь? У них была вечная жизнь, пока Мардук не уничтожил их, потому что он был смертным и сам должен был умереть. Посмотри вокруг. Неужели ты можешь быть несчастным здесь?
«Нет», – подумал Маклин, – «Только если можно быть несчастным в стране фей».
– Неужели ты можешь быть несчастным здесь – со мной? – спросила Тиамат.
Маклин медленно поднял руки и начал возиться с тяжелыми болтами-застежками шлема.
Именно в этот момент появились Роос и Торп, они неуклюже проталкивались между морскими жителями. Они потеряли свою богиню, они разыскивали ее, и теперь они ее нашли.
Они брели к ней по песку, спотыкаясь, их человеческие тела были плачевно непригодны для этой цели. Огромный голландец, худощавый, крепко сбитый Торп – люди, которых Маклин знал и с которыми работал, – но они больше не были людьми.
Они были ничем, ни зверем, ни рыбой, ни чем-либо еще, что обычно живет под солнцем. Они даже не были живыми. Они не дышали, потому что не нуждались в воздухе, теперь, когда их жизнь была всего лишь псевдожизнью, поддерживаемой в них магией древней, злой науки.
Их лица были пустыми, терпеливыми лицами мертвых, а в их глазах не было ни осмысленности, ни души, ни надежды.
Пока они не увидели Тиамат.
И ТОГДА, словно зажглись факелы в темной пещере. Они подбежали к ней, словно собаки, упали у ее ног и склонились.
– Они тоже твои любовники? – тяжело спросил Хью Маклин.
Глаза Тиамат сузились – она почувствовала тошнотворный, леденящий ужас, поразивший его, как удар. Но она лишь улыбнулась:
– Один уродлив, другой стар. Ты молод, Хью Маклин, и ты не уродлив.
Ее лицо было прекрасным, соблазнительным, страстным, с губами, которые предназначались только ему одному.
– Сними свой шлем. Останься со мной – и люби меня.
Роос протянул свою морщинистую от воды, дряблую руку, прикоснулся к ее маленькой ступне и прижался к ней лбом.
Маклин отдернул руки от шлема и схватился за систрум, и золотая рукоять, казалось, обожгла ему руку.
Он увидел ужасный гнев, вспыхнувший на лице Тиамат.
Он увидел, как находившиеся в ожидании ряды ее людей перемешались в хаосе, в движении, в атаке.
Он почувствовал, как страх, что был сильнее страха смерти, пронесся волной по морю, и вся вселенная наполнилась мчащимися серебряными телами, словно звездным дождем.
Он почувствовал, что падает под напором атакующих, но систрум все еще был у него в руке и он потряс им, а из-за удара при падении систрум прозвенел еще громче.
Больше сердцем, чем слухом, Маклин услышал, как первый, пронзительный звон систрума перерос в ужасный, сокрушающий меч звуковой вибрации.
Звук может ошеломить, звук может поразить нервные центры. И этот ужасный, пронизывающий звук может оглушить их до паралича.
Ему показалось, что весь поток живых существ, мчавшийся на него, был мгновенно поражен и заморожен этой грозной, пронизывающей нотой, которая поразила и оглушила их более чувствительные мозги. Ему показалось, что замерла вся жизнь – и в воде и на земле.
Страшный голос Мардукова систрума повелел, и мир покорился, и Хью Маклин опустился на колени на дно моря, ослепленный слезами, потрясая скипетром, сотворенного из золота, хрусталя и живой смерти.
Через некоторое время он выронил систрум, лег и тоже замер.
ХЬЮ МАКЛИН поднялся и выпрямился на морском дне, словно старый и сломленный человек. Он поднял с песка скипетр Мардука и засунул его снова за пояс, а затем взглянул на то, что он совершил.
Хрустальные башни стояли, как и прежде, но купола у них треснули и раскололись от вибрирующего голоса систрума. Рыбы разбежались во все стороны. А на песке, между разрушенными башнями, спали люди Тиамат.
Во всем городе двигались только два существа – Роос и Торп, у которых структура человеческого тела, как и у Маклина, была слишком груба, чтобы их могла парализовать едва ощутимая вибрация. Они сидели, скорчившись на песке, как два плачущих ребенка, и не сводили глаз с Тиамат.
Хью Маклин взял на руки ее прекрасное тело. Сейчас ее глаза были закрыты. Больше никаких воспоминаний, никакого сияния, никакого смеха. Замерла вся чудесная ловкость и грация ее тела, вся жизнь и радость. Маклин перестал плакать. То, что он переживал в своем сердце, было слишком глубоко для слез.
Он направился к утесу, где ждал сверкающий дворец. Торп и голландец последовали за ним. Они взывали к Тиамат и не могли ничего понять.
Хью Маклин поднялся по опасной тропинке вверх по черной скале к карнизу, неся на руках спящую Тиамат. Он вошел во дворец.
Вверх по безмолвным сверкающим залам, медленно, тяжело, печально. Вверх мимо сводчатых покоев, где створки огромных золотых дверей стояли распахнутыми, шевелясь в такт величественному дыханию моря. Наверх, на самую высокую башню, и тишина была глубже смерти.
Когда он вошел в комнату Тиамат, то увидел, что рыбы уже возвращаются, проскальзывая как тени, в комнату.
Он осторожно уложил Тиамат на ложе, распрямив ее конечности, чтобы ей было удобнее, и откинул темные волосы с ее лица. Роос и Торп подползли к изножью ложа и опустились там на колени, и Маклин знал, что они будут ждать так, если понадобится даже до конца времен, пока не проснется Тиамат.
Он склонился над ней, желая поцеловать ее губы, и слезы медленно покатились по стеклу его шлема, затуманивая стекло.
В самый последний момент она обратилась к нему, очень тихо, потому что ее разум все еще был оглушен. Она произнесла его имя, и певучая, хрустально чистая мелодия ее голоса была далекой и бесконечно печальной.
– Ты вернешься, Хью Маклин.
Маклин закрыл глаза. Он произнес:
– Я люблю тебя, Тиамат. Но я не вернусь.
Он повернулся и вышел из комнаты. У двери он остановился, оглянулся – всего один раз – и увидел, что то огромное извивающееся существо из глубин снова обвилось вокруг неподвижной фигуры красавицы, а его голова снова покоится на ее плече.
Роос и Торп неподвижно сидели на корточках у ног Тиамат, и он знал, что они никогда не сдвинутся с места.
Он пошел прочь от дворца, вниз к хрустальному городу, и звенящее эхо ее голоса все еще преследовало его:
Его охватила ужасная слабость. Дно океана было темным, пустым и очень холодным.
Он знал, что земля, когда он до нее доберется, будет ничуть не лучше. Он знал, что ему невыносимо будет жить там, где он не сможет слышать шум моря, и в то же время знал, что звук каждой разбивающейся волны снова разобьет его сердце.
–