Вышедшая из-за туч луна небрежно проскользнула по заиндевевшим крышам яранг клана Синего Нарвала. У почти прогоревшего центрального костра царило все такое же напряженное молчание. Никто даже не думал спать. Жители дальнего севера и их гости, вышедшие из яранги вождя, сидели, закутанные в тяжелые шкуры, и каждый был погружен в эхо минувших событий.

Торвальд сидел неподвижно, его взгляд был устремлен в самое сердце пламени, но видел он не пляшущие языки огня, а лицо друга, обратившегося в свет и пепел. Годы ожидания завершились прощанием, которого он даже не смог увидеть. На обветренном, изрезанном морщинами лице застыла скорбная маска. Рядом с Торвальдом, плечом к плечу, сидели Кейта и Инсин. Девушка тоже смотрела на огонь, в ее синих глазах контрастно отражались отблески пламени. Она перебирала в уме все, что узнала, что пережила, пытаясь сложить из осколков хаоса целостную картину, а главное, план дальнейших действий. Степной воин сидел рядом, как молчаливая и надежная опора, его взгляд был прикован к самой девушке, словно Инсин боялся, что если отвлечется хоть на миг, Кейта снова исчезнет. Чуть поодаль, мирно дремал Саян. Юноша умудрился заснуть сидя, сложив руки на груди, убаюканный теплом оленьих шкур и сдавшийся под гнетом проведенных без сна ночей. Единственная то и дело мельтешащая фигурка периодически подбрасывала в костер мелкие щепки, нарушая тишину своими порывистыми движениями. Привычная задорная маска Лины скрывала грусть — эти странные южане, ворвавшиеся в ее размеренную жизнь, словно полярная буря, скоро уйдут.

— Идан сделал свой выбор, — наконец произнес Торвальд после долгих внутренних копаний. Вождь обращался не столько к гостям племени, сколько к самому себе, принимая свершившееся. — Он всегда был таким, никогда не выбирал легкий путь. Мой друг выбрал честь и покой, которого был лишен на сотни лет.

Кейта медленно подняла на Торвальда глаза. Девушка протянула руку и осторожно коснулась его могучего предплечья.

— Торвальд-тойон, Идан подарил нам бесценный шанс, и мы не имеем никакого права им не воспользоваться. Мы не подведем великого шамана, клянусь.

Вождь медленно кивнул, словно принимая эту клятву.

— Сейчас нам пора возвращаться, — продолжила девушка, переводя взгляд на Инсина. — Вождь вернулся, но наш айыл ослаблен, а народ напуган. К тому же, Эрлик явно не планирует сидеть без дела. Мы должны готовиться к настоящей войне.

— Кейта права, — поддержал ее степной воин. — Мы не можем задерживаться. Кто знает, что еще выкинет мой брат… или мой отец.

— Значит, все? Южный цирк сворачивает свой шатер и уезжает? — спросила Лина, стараясь, чтобы ее голос звучал так же бодро, как обычно, но в нем проскальзывали нотки разочарования.

— Мы должны, Лина, — сказала Кейта, в этот момент особенно остро ощутив тоску по родному дому. — Шаманское племя в опасности, не время отсиживаться. Как только мы избавимся ото всех проблем, обязательно ждите в гости!

— Конечно, я все понимаю, — вздохнула ведомая, решительно кивнув. — Прикажу собрать для вас лучшие припасы. И с вами пойдут Йорви и Юки, хотя бы до границы леса. Лишние луки в наше время роскошью не будут. Но это все с рассветом, сейчас вам всем нужен хороший отдых. Одного вон уже довели, что он уснул, словно олень в стойле.

Лина с улыбкой посмотрела на покачивающегося на месте, спящего Саяна.

— Не думал, что в этом лесном колдуне окажется столько силы, — без иронии произнес Инсин, но все же получил от Кейты локтем под ребро.

— Нечего и сомневаться в моем друге было! — буркнула девушка, после чего с заботой посмотрела на шамана. — Саян заслужил отдыха больше, чем мы все вместе взятые.

— Отведу его в гостевую ярангу, — решив «исправиться» и немного позаботиться о дорогом для удаганки человеке, произнес Инсин, поднимаясь с места. — Лина, выделишь для Кейты место?

— А что, степной принц, ваша Яса не позволяет заглянуть в жилище девушки? — хихикнув, ответила ведающая, но столкнувшись с серьезным взглядом Инсина, лишь отмахнулась. — Да конечно выделю, лесной человек у меня в яранге себе такое гнездо свил из шкур, любой дятел обзавидуется.

— Это он умеет, — рассмеялась Кейта, тоже поднимаясь на ноги. Девушки молча наблюдали за тем, как Инсин пытается поднять крепкого Саяна, который что-то сонно бормотал, но просыпаться даже и не думал. Перекинув его руку себе за плечо и подхватив юношу, степной воин обернулся на лесную шаманку.

— Увидимся на рассвете, — с легкой улыбкой произнес он, встретившись с такой же теплой эмоцией на лице Кейты.

— Доброй ночи, Инсиним.

Так они и разошлись по сторонам, под невнятное бормотание Саяна и елейное улюлюканье Лины, которой очень уж по душе пришлось услышанное в адрес степного воина обращение. А на утро, едва снежный покров заблестел под первыми лучами холодного солнца, все уже были в сборе у яранги вождя. Торвальд смотрел на троих южан и командующую на заднем плане Лину, его суровое лицо было непроницаемо, но в глубине глаз читалась невысказанная тяжесть прощания.

— Прежде чем вы уйдете, — сказал вождь, обращаясь ко всем, но глядя в первую очередь на Кейту, — вы должны кое-что понять. Тьма, которую Эрлик впустил в наш мир, теперь имеет собственную волю. Хан Хулан, его старший сын и прочие марионетки Владыки Нижнего Мира, которые подвернутся ему под руку — это чума. А чуму нужно выжигать огнем. Не ждите от них ни чести, ни милосердия.

— Мы ко всему готовы, — понимая, что тот имеет в виду, твердо ответила Кейта.

— Нет, не готовы, — так же твердо возразил Торвальд. — Вы сильны духом, но вас слишком мало. Шаманское племя не сможет противостоять бесчисленному войску Эрлика. Вам нужны союзники, все, кого вы только сможете найти. Наступает время, когда стоит объединиться даже с былыми врагами. Возможно, и в орде найдутся люди, готовые противостоять злу. Не под тамгой леса или степи, а под общим знаменем жизни против смерти.

Договорившись о чем-то с Йорви и Юки, Лина подошла к остальным. Она смерила всех теплым взглядом, после чего спешно затараторила, словно декларировала заранее подготовленную речь.

— Ну что, лесной человек, смотри не растеряй по дороге все свои амулеты, — сказала ведомая, легонько толкая Саяна в плечо. — А то вчера мы все имели возможность убедиться, как быстро ты умеешь засыпать, хоть сидя, хоть стоя. И не забудь, ты мне должен реванш в «Хнефатафл»!

— Никогда в эту ерунду больше играть не буду, — закатив глаза, произнес Саян, но прозвучало это вовсе не ворчливо и отстраненно. — Разве что, только если будет возможность изменить правила.

Улыбнувшись тому в ответ, Лина поспешила обратиться к следующему на очереди.

— А ты, степной принц, постарайся больше не замерзать в сугробах. Я, конечно, ценю возможность потренировать свои целительские навыки, но у хотун, я так понимаю, и без этого забот хватает.

И, наконец, ведающая подошла к Кейте. Лина достала из-за пазухи маленький, вырезанный из бивня нарвала амулет в виде полярной совы с крошечными аметистовыми глазками.

— Мой первый амулет. Торвальд подарил, когда у меня первый раз было видение, — сказала она тихо. — Чтобы я не заблудилась в чужих грезах. Теперь он твой. Чтобы ты там, в своих лесах, не забывала, что и на севере у тебя есть глаза и уши. И подруга, которая всегда выслушает.

Кейта с благодарностью сжала в ладони гладкий амулет.

— Спасибо, Лина. За все.

Блондинка, казалось, хотела что-то еще сказать, но ее прервал Торвальд. Вождь положил свои огромные руки на плечи Кейты и Инсина.

— Идите, дети, — произнес он. — Идите с миром и несите его на свои земли. Дочь Леса, пусть свет Великой Матери освещает твой путь. Сын Степи, пусть твоя честь будет острее любой стали. Хранитель Очага, да пребудет твоя верность нерушимым щитом для вас всех.

Прощание было коротким, но емким. Без пустых обещаний встретиться снова — все понимали, что этой встречи может и не быть. Кейта, Инсин и Саян развернулись и пошли к своим нартам. Три маленькие фигуры, готовые начать свой путь обратно на юг. Три маленькие фигуры на фоне бесконечного белого безмолвия, несущие на своих плечах всю тяжесть и хрупкую надежду расколотого мира. Когда они уже почти дошли до нарт, где их ждали Йорви и Юки, готовящие оленей к долгой дороге, а также их кони, белоснежный Арион и конь Арбана, на котором в лагерь прибыла Кейта, позади раздался нарастающий хруст снега.

— Эй! Погодите!

Гости клана Синего Нарвала обернулись. К ним, запыхавшись, подбежала Лина, остановившись перед Саяном.

— Ты… кое-что забыл, — сказала девушка, пытаясь говорить своим обычным, насмешливым тоном, но ее дыхание сбивалось, а щеки раскраснелись.

— Что же? — лесной шаман удивленно оглядел свое снаряжение. — Вроде все взял. Даже эти дурацкие камушки для игры.

— Не то, — Лина шмыгнула носом, который тут же покраснел от мороза. — Ты ведь обещал… уже забыл?

— Обещал? Я?

— Не строй из себя дурачка! — ведающая с вызовом посмотрела на Саяна, но ее губы дрожали. — Ты обещал вернуться и принять участие в Великой Гонке! Или ты думал, я забуду? Так вот, спешу сообщить, что мое предложение все еще в силе!

Юноша скептически вскинул бровь, поправляя свою походную сумку, и окидывая взглядом Лину, ее нарочито дерзкую позу и подозрительно блестящие глаза. Он едва было хотел ответить что-то наподобие «я ведь говорил, что никакого желание нет тащиться еще в эту глушь», но что-то его остановило. Возможно то, что сейчас за маской этой колючей и язвительной девчонки он, всего на ничтожное мгновение, успел увидеть маленькую, заботливую северянку, которая изо всех сил старалась помочь, не давала заснуть Саяну, когда ему нужно было удерживать связь со своими друзьями, делилась самыми сокровенными страхами и надеждами… Которая всего за несколько дней успела стать верным и надежным другом. Пока лесной шаман соображал, что же ему ответить, блеск в глазах Лины успел преобразоваться в искрящуюся под светом утреннего солнца слезинку. Саян судорожно вдохнул, подходя к девушке. «Неужели она… действительно так переживает за нас?»

— Постой, — юноша протянул руку и осторожно, кончиком пальца, коснулся ее ресницы, смахивая так и не скатившуюся слезу, которая тут же замерзла на его перчатке крошечной льдинкой. — У тебя что-то в глаз попало.

— Это снег! — тут же огрызнулась Лина, отворачиваясь. — Дурацкий, колючий снег!

Девушка быстро вытерла глаза рукавом малицы.

— Не увиливай от темы, как лосось от невода. Лесной человек, если ты не вернешься, чтобы проиграть мне в гонке, я сама за тобой приду. Найду тебя, даже если спрячешься в самой глубокой норе в своем лесу. Мой Снежок и из-под земли тебя достанет! Понял?

Саян не мог не улыбнуться. Даже в момент прощания Лина оставалась собой.

— Да понял я, понял, — сказал он, голос лесного шамана был на удивление мягким. — Вернусь, северная колючка, куда денусь. И, вообще-то, выиграю в этой вашей гонке. Готовься чистить мне рыбу на тройную порцию ухи.

— Ну да, мечтай, — фыркнула Лина, но тень улыбки коснулась ее лица. А затем, совершенно неожиданно для Саяна, и для самой себя, сделала шаг вперед и быстро и неловко обняла его. Всего на одно мгновение.

— Береги этих героев древнего олонхо, — прошептала она в плечо юноше, имея в виду Кейту и Инсина. — И себя… как-нибудь уж постарайся.

Не дожидаясь ответа, раскрасневшаяся Лина развернулась и быстро, почти бегом, устремилась обратно к лагерю, оставив всю троицу стоять ошеломленной посреди снежной равнины. Но времени на то, чтобы стоять и задумчиво смотреть вслед удаляющейся девушки не было, о чем свидетельствовал и оклик Йорви, уже готового отправляться в путь.

Нарты с легкостью заскользили по уплотненному снегу, унося их всех все дальше от гостеприимного лагеря, который постепенно превращался в маленькую точку на фоне бескрайней белизны. Некоторое время Кейта, Инсин и Саян ехали в тишине, каждый погруженный в свои мысли. Удаганка укуталась в шкуры и смотрела на Саяна, который сидел напротив и с самым серьезным видом изучал свои перчатки. Эта напускная серьезность лишь повеселила Кейту, и она не могла упустить прекрасный шанс подразнить своего друга.

— А что, — начала девушка самым невинным голосом. — Северяне всегда так провожают своих гостей? С объятиями и слезами?

Саян вздрогнул и поднял на Кейту возмущенный взгляд.

— Да какие еще слезы? — тут же неумело запротестовал он. — Лине снежинка в глаз попала. А у них тут такие снежинки сыпятся, сами знаете, что некоторые и глаз проколоть ненароком могут!

— Конечно, снежинка, — кивнула Кейта с самым серьезным видом, едва сдерживая улыбку. — А что ты там такого наобещать-то успел, что девочка за тобой готова в самую глубокую лесную нору нырять?

— Да какие-то гонки у них тут великие, ну вы слышали, я и сам не особо в курсе, — юноша чувствовал, как от допроса подруги его щеки начинают гореть, и от этого злился еще больше. — Предложила поучаствовать, ну а мне что, мне не сложно. Для меня любое соревнование, это дело чести!

Удаганка прыснула в кулак.

— Дело чести, значит? А я-то думала, может, дело в том, что «северная колючка» на самом деле не такая уж и колючая? Как минимум, для одного «лесного человека»…

— Кейта, уши оборву! — шутливо замахиваясь, прошипел Саян, краснея уже до самых ушей. Он бросил умоляющий взгляд на степного воина, ища хоть какой-то поддержки. — Ну хоть ты скажи ей!

Инсин, который до этого молча сидел и с улыбкой слушал их перепалку, решил поддержать игривый настрой удаганки.

— Она права, Саян, — сказал юноша с самым серьезным видом, какой только мог изобразить.

— И ты туда же, — простонал шаман, абсолютно теряя веру в этих двоих.

— Это очень подозрительно, — продолжал степной воин, наигранно входя в роль детектива. — Сначала Лина вызывается идти с нами. Потом то и дело подкалывает тебя, во время ритуала всю ночь не отходит ни на шаг. А потом — эти трогательные объятия на прощание. Я вижу во всем этом четко спланированную тактическую операцию по захвату…

— Захвату чего?

— … сердца одного очень наивного шамана! — Кейта уже не сдерживалась и хохотала в голос, заваливаясь на плечо Инсина, а Саян практически медитативно закрыл глаза и сделал глубокий вдох, чтобы не сорваться и не сбросить эту парочку с нарт прямиком в снег.

— Сговорились, да? — немного остыв, произнес лесной шаман. — Это вы слишком уж подозрительные, а Лина — абсолютно нормальная, тем более, для северянки.

— «Нормальная»? — Кейта распахнула глаза, едва ли не хлопая в ладоши от услышанного. — О, ну это уже серьезное признание от тебя, Саян! Кажется, кто-то позабыл на севере не только о своих обещаниях, но и оставил частичку своего большого и доброго сердца.

— Пф, можешь продолжать ерничать дальше, — пряча лицо в ворот своей малицы, буркнул Саян. — Я слишком голоден, чтобы тратить силы на споры с тобой.

Как ни старался юноша выглядеть безучастной и равнодушной скалой, покрасневшие уши, торчавшие из-под капюшона, выдавали его с головой, а смех Кейты продолжал веселым эхом разноситься над заснеженной тундрой. Эта дружеская перепалка была им всем необходима. Она была как глоток теплого отвара в морозный день, смывала остатки страха и напряжения, напоминая им, что, несмотря на всю тьму, что поджидала впереди, они все еще были живы, были вместе и все еще могли искренне смеяться. А значит, еще не все потеряно.

Постепенно смех сменился уютным молчанием, какое бывает только между очень близкими людьми. Нарты плавно скользили вперед, однообразный скрип полозьев по снегу убаюкивал. Кейта сидела, прислонившись к Инсину, и разглядывала окружающий их мир. Пейзаж, еще вчера казавшийся враждебным и безжизненным, теперь выглядел иначе. Бескрайние снежные поля, искрящиеся под низким солнцем, были похожи на море из толченых алмазов. Одинокие, скрюченные деревца, цеплявшиеся за мерзлую землю, казались не уродливыми, а упрямыми, полными несгибаемой воли к жизни. А небо, бледно-голубое у горизонта, постепенно темнело, переходя в глубокий индиговый цвет у самого зенита, и на этом фоне даже днем можно было различить самые яркие звезды. Щеки Кейты горели от мороза, при этом она чувствовала себя абсолютно спокойной, окруженная своими близкими людьми. Саян, обиженный, но не сломленный их подколками, отвернулся и делал вид, что спит. Инсин же, как и удаганка, смотрел куда-то вдаль. Ветер трепал его темные волосы, выбившиеся из-под капюшона, а на ресницах блестели крошечные тающие льдинки. Он больше не был похож на того настороженного и замкнутого воина, которого Кейта встретила у Скал Плачущей Верблюдицы. Что-то в нем изменилось. Ушла былая жесткость, уступив место спокойной силе, нашедшей внутри него хрупкое, но прочное равновесие.

Инсин почувствовал взгляд на себе и повернулся к Кейте. Их глаза встретились, и в этой безмолвной встрече было больше, чем во всех словах, что они могли бы сказать. Степной воин чуть заметно улыбнулся, прижимая к себе девушку и указывая вдаль, где на горизонте уже понемногу начала виднеться темная полоса.

— Твой дом, — тихо произнес Инсин, утыкаясь носом в макушку Кейты. Удаганка вздохнула, узнавая глазами знакомые очертания таежных деревьев. Насколько она соскучилась по своему дому, своему племени и своим людям, настолько же тревожно становилось от одной только мысли, что этот спокойный момент может оказаться последним.

На юге от шаманского племени, там, где лесная влажность уступала место теплым степным ветрам, в долине неподалеку от печально известных Скал Плачущей Верблюдицы, нашел свое временное пристанище клан Белого Сокола. Их лагерь разительно отличался и от основательных яранг на севере, и от бревенчатых балаганов лесного народа, и от мобильных гэров степняков. Это было нечто среднее между ними всеми. Жилища, называемые чумами, были похожи на высокие конические шатры, собранные из длинных гладких жердей и покрытые не войлоком, а тщательно сшитыми шкурами. Они были не такими теплыми, как яранги, но куда более просторными и светлыми внутри, и их можно было быстро разобрать и перевезти на новое место. Весь лагерь был пронизан духом сдержанной воинской скорби. Здесь сейчас не было слышно песен и детского смеха, лишь то и дело где-то проносились тихие деловитые разговоры. В центре лагеря горел большой общий костер, он служил не столько для веселья, сколько для дела: здесь чинили оружие, дубили шкуры, готовили нехитрую пищу. Мужчины, высокие, темноволосые, с суровыми обветренными лицами, молча ходили по лагерю, выполняя свою работу. Их движения были точными и экономными, как у хищных птиц, в честь которых был назван их клан. На плече практически у каждого второго красовалась татуировка в виде пикирующего сокола.

После гибели их лучшего главнокомандующего, Темуджина, и кровавой бойни в улусе степного хана, боевой дух клана Белого Сокола был надломлен. Они потеряли многих своих лучших воинов, и теперь в лагере царила атмосфера растерянности и жажды мести. Когда солнце уже начало клониться к закату, на границе лагеря послышались знакомые голоса.

— Эй, встречайте! Дозор вернулся!

Арбан и его молодой напарник Улан въезжали в лагерь, возвращаясь от шаманов. Они выглядели уставшими, конь, который нес сразу обоих всадников, тяжело дышал. Юноши отсутствовали уже несколько суток, и их начали считать пропавшими без вести. К вернувшимся воинам тут же подбежали соклановцы.

— Арбан! Улан! Где вас духи носили⁈ Мы уж думали, на вас напали абаасы из Топей!

— Хуже, — мрачно ответил Арбан, спешиваясь и передавая поводья одному из воинов. — Мы встретили Кейту-хотун.

При этих словах все вокруг замерли, и к ним начали подходить другие, привлеченные новостью.

— Предводительницу шаманов? — переспросил один из них. — Одну? На территории Скал?

— Сначала одну, — кивнул Арбан. — А потом началась такая лихая заварушка, что и в олонхо не придумаешь.

Воин Западного племени рассказал все, что произошло в шаманском айыле. О нападении войска Бату, о том, как лесные духи восстали на защиту своего дома, как Кейта, одна, своей волей, держала оборону против целой сотни воинов, а потом и вовсе вызвалась сражаться один на один с главнокомандующим степного войска. Все слушали, затаив дыхание. В суровых глазах воинов читалось удивление, смешанное с уважением. Эта лесная девчонка, оказывается, была не просто колдуньей, она была настоящим воином. Таким же отважным, как и их павший в неравном бою Темуджин.

— Бату… Это ведь старший сын Хулан-хана? Значит, шаманы теперь тоже заклятые враги орды, — задумчиво произнес один из старых воинов, когда Арбан закончил.

— Не просто враги, — бодро ответил Улан. — Они единственные, кто осмелился дать им отпор. И кто смог победить в схватке!

Арбан посмотрел на своих соплеменников.

— Наш главнокомандующий, Темуджин, погиб из-за безумия степного хана, пытаясь спасти свою любовь и сохранить свою честь и достоинство. А Кейта-хотун, рисковала своей жизнью, чтобы защитить свой дом и своих людей от того же врага. Быть может…

Он не договорил, но все поняли, что воин хотел сказать. У них есть потенциальные союзники, с которыми можно было бы объединиться в противостоянии с общим врагом.

— Довольно разговоров!

Властный и резкий голос заставил всех обернуться. Из самого большого чума в центре лагеря вышел вождь. Это был пожилой, но все еще крепкий мужчина с длинными седыми волосами, заплетенными в одну толстую косу, и лицом, покрытым сетью старых шрамов. Его звали Лучистый Сокол. Он был не таким ярким и харизматичным, как Темуджин, но слово вождя было законом.

Мужчина подошел ко взявшему на себя роль глашатая Арбану.

— Говоришь, лесные люди дали отпор старшему сыну Хулан хана?

— Так точно, тойон.

— И их предводительница бросила ему вызов?

— Именно так.

— И вы… — вождь смерил Арбана, а затем и стоявшего позади него Улана, тяжелым взглядом, — помогли шаманам. Без моего приказа.

— Мы следовали зову чести, тойон, — твердо ответил воин, выдерживая строгий взгляд. — Хотун сражалась с нашим общим врагом. Оставить ее одну было бы предательством памяти Темуджина.

Лучистый Сокол долго молчал, на его лице было невозможно прочесть ни единой эмоции.

— Честь… — наконец произнес он глухим и безразличным голосом, прозвучавшим, словно удар в похоронный бубен. — Темуджин тоже следовал зову чести. И теперь он кормит землю, а наш клан ослаблен донельзя. Мне нет дела до шаманов и их лесных духов. Наша скорбь принадлежит только нам, как и наша месть. Сейчас нужно не союзников искать, а копить силы, неужели я должен это повторять?

Тяжело вздохнув, Лучистый Сокол снова посмотрел на вернувшихся воинов.

— Арбан, Улан, наказание за ваше самовольство — три дня без ужина и неделя в ночном дозоре, начиная с этой ночи. Все остальные, точите мечи и молитесь духу Белого Сокола, чтобы он дал нам сил для битвы, если столкновения не избежать.

Вождь развернулся и, не сказав больше ни слова, ушел обратно в свой чум, оставив своих людей в растерянности и подавленном молчании. Мысль о союзе, едва зародившись в умах воинов, была тут же убита суровой, замкнутой в своем горе волей их предводителя. Арбан и Улан, получив свой несправедливый, как им казалось, выговор, молча разошлись по своим постам. Воины Белого Сокола не собирались нападать на своего врага первыми. Они затаились, как хищная птица, раненная, но не сломленная, выжидающая своего часа под тенью высоких скал. Но семя сомнения, посеянное рассказом Арбана, уже было брошено в умы воинов. Они подчинились воле своего вождя, но теперь знали, что где-то там, в темном лесу, есть еще кто-то, кто не боится сражаться со степной ордой. Этот маленький уголек уважения к отважной дочери верховного шамана, продолжал тлеть в сердцах, ожидая лишь порыва ветра, чтобы разгореться снова.

В Западном племени существовала древняя система преемственности власти, уходившая корнями в самое основание их рода. Во главе клана всегда стоял вождь, носивший священное имя Сокол. Это был громкий титул, мантия, которую один предводитель передавал другому, символизируя непрерывность их истории и духа. Каждый новый вождь, вступая в права, получал к этому имени особое определение, которое отражало его суть, его главную черту или величайшее деяние в его жизни. Эта традиция началась с их самого первого предводителя, легендарного героя, объединившего разрозненные западные племена. Он был так мудр, справедлив и чист душой, что его прозвали Белый Сокол, и это имя в дальнейшем стало названием всего их народа. После него был его сын, Стремительный Сокол, прославившийся своей молниеносной тактикой в битвах. Затем правил Мудрый Сокол, который не выиграл ни одной войны, но заключил такие прочные союзы, что его народ процветал в мире несколько поколений. Был и Железный Сокол, который выковал для своих воинов самые прочные доспехи, и Поющий Сокол, который был не стратегом или воином, а великим сказителем, сохранившим их историю в песнях.

Имя было и благословением, и проклятием. Оно накладывало на вождя огромную ответственность, ведь следовало соответствовать своему имени и вести свой народ по пути, который оно предопределяло. Нынешнего вождя, старика со шрамами на лице, звали Лучистый Сокол. Но в имени этом была горькая ирония. Он получил это прозвище в молодости, когда его слава, доблесть и харизма сияли так ярко, что затмевали всех вокруг. Он был тем самым солнцем, вокруг которого вращался весь клан. Но годы, войны и потери сделали свое дело, особенно последняя, такая болезненная и ощутимая потеря. Темуджин был не просто его лучшим главнокомандующим, он был его учеником, его надеждой и преемником. Лучистый Сокол видел в нем того, кто однажды мог бы стать Победоносным Соколом или даже Великим Соколом. И гибель юноши погасила последний свет в душе старого вождя. Теперь его лучи не согревали, а выжигали. Вся былая слава, доблесть и харизма теперь были направлены лишь на свершение мести, холодной и всепоглощающей. Лучистый Сокол стал подобен заходящему солнцу, которое на закате окрашивает все в кроваво-красный цвет, прежде чем окончательно погрузиться во тьму.

Именно поэтому вождь не хотел слышать ни о каких союзах. Для него существовала лишь одна, затмевающая все цель — отомстить врагу за падение великого рода. И Лучистый Сокол был готов сжечь в этом огне и себя, и весь свой народ, лишь бы достичь ее. Его имя, когда-то бывшее символом надежды, стало символом неотвратимого конца.

Когда небольшой отряд вышел из суровых заснеженных земель и вступил под сень тайги, Кейта почувствовала это всем своим существом. Лес узнал ее, он приветствовал свою дочь. Удаганка слышала его тихий шепот в шелесте хвои, в скрипе старых стволов, в мелодии ветра, запутавшегося в ветвях. Но встречал их не только сам лес.

Дозорные шаманского племени столкнулись с путниками, когда те сделали вынужденную остановку, чтобы разгрузить нарты. Густой снежный покров сошел на нет, а по промерзшей земле сани ехать наотрез отказывались, ровно как и запряженные в них олени, отвлекшиеся на непривычное обилие зелени. Айан и Эрэл не спешили с вопросами, хоть и их накопилось немало — охотники помогли с дальнейшей транспортировкой, и уже совсем скоро все они были перед воротами айыла. К тому времени на центральной поляне собралось практически все племя на ужин, поэтому внезапное явление таких долгожданных лиц вызвало шумный шквал эмоций.

— Кейта! — первой из толпы вылетела Алани, которая, словно пантера, перемахнула через лежащее бревно, служившее скамьей, чтобы сократить дорогу и быстрее добежать до подруги. Названная девушка не смогла сдержать улыбки, когда оказалась в крепких объятиях обычно такой сдержанной и скромной ученицы бубна. — Ты вернулась…

— Ну куда бы я делась, Алани, — погладив подругу по волосам, бодро ответила Кейта. А потом подняла глаза, и взгляд ее зацепился за статную фигуру, опирающуюся на посох, и не реагирующую так ярко и бурно, как остальные, а выражающую всю свою гордость и уверенность за нее одним лишь выражением лица. Алани к тому времени уже успела переключиться на Саяна, правда ему от девушки достались в основном обвинения в том, что тот так ее и не послушался. Кейта неспешно направилась в сторону отца.

— Ты заставила нас всех поволноваться, кыыс, — произнес Алтан, когда девушка подошла к нему. — Но я был уверен в том, что моя дочь справится с любыми проблемами на своем пути. И вернется, в целости и сохранности.

— Твоя дочь не справилась, а скорее отсрочила проблемы на какое-то время, — опустив глаза, честно ответила Кейта. Несмотря на то, что девушка так долго ждала этой встречи, сейчас ей было даже стыдно смотреть в глаза в отцу. Если он только узнает, что они натворили в Нижнем мире… На ее удивление, со стороны Алтана послышался негромкий, утробный смех, от чего Кейта тут же с непониманием подняла на него взгляд.

— Медвежонок, как же много ты на себя берешь, — по-отечески похлопав удаганку по голове, с заботой в голосе произнес верховный вождь. — Ты ведь должна понимать, что имеешь дело далеко не с медведем-шатуном, и даже не с болотным абаасы. Отец Нижнего мира мудр и хитер, даже я ему не ровня, хоть и знаю его слабые стороны. Не переживай ни за что, со всем разберемся. Особенно теперь, когда мы снова все вместе.

Кейта поджала губы, неуверенно улыбнувшись. Слова отца внушали ей уверенность — действительно, чего это она раскисла? Да вместе с отцом, вместе с ее людьми, и, конечно, вместе с ее Инсином, они будут такой непомерной силой, что ни Эрлик, ни его марионетки и шагу в их сторону сделать не смогут! Наблюдавшие за воссоединением отца и дочери, верховного вождя и юной предводительницы племени, постепенно перевели свой взгляд на юношу, который все это время лишь молча стоял, потупив взгляд в землю. Инсин все еще чувствовал себя здесь чужим, да и сами шаманы не знали, как реагировать на степняка, который уже давно стал для них союзником, хоть и все еще оставался сыном хана Хулана и кровным братом Бату, чье нападение на племя до сих пор было живо в памяти. По толпе пробежался неловкий шепот, но тут вперед вышел охотник Каскил, направившись прямо к степному воину. Суровый дозорный протянул Инсину свою мозолистую, покрытую шрамами руку и крепко пожал.

— С возвращением, дружище, — с дружелюбным оскалом произнес Каскил. Это простое приветствие заметно расслабило степного воина, напряженные плечи тут же опустились, и Инсин ответил дозорному вежливым кивком. Но по спине вновь пробежали мурашки, когда юноша ощутил на себе взгляд вождя племени. Больше всего сейчас пугала перспектива опростоволоситься перед лицом отца своей возлюбленной. Как минимум, невежливо уже было то, что он все еще стоял в стороне, а не выразил почтение верховному вождю. Инсин тут же спешно зашагал в сторону Алтана, и поклонился тому, на ходу подготавливая высокопарную речь, но не успел сказать и слова, как тот его оборвал на полумысли.

— Сын Степи, — с заботливой улыбкой произнес вождь племени, встречаясь взглядом с встревоженным, но не показывающим этого внешне, Инсином. — Рад видеть тебя здесь. Я должен выразить благодарность, что ты вернул мою дочь домой.

— Что вы, я…

— Ворота нашего айыла всегда для тебя открыты, ты не должен чувствовать себя здесь чужим, — продолжил Алтан, словно видел степного воина насквозь. А увидев, как Кейта не сводит глаз с поровнявшегося с ней юноши, добавил: — Ведь ты практически и мой сын теперь.

— Папа, — нахмурившись, пробурчала удаганка. — Прекрати, ты смущаешь Инсина.

— Да? А вот зарумянилась почему-то ты, кыыс, — снова сдержанно рассмеялся Алтан, но решил пока на этом остановиться, и не загонять детей и дальше в краску. Выпрямившись, вождь племени теперь обратился ко всем: — Наши соплеменники и их верные друзья проделали долгий путь, они устали и голодны. Илин, приготовь для всех лучшую еду. Алани, а ты проводи этих молодых людей с севера в гостевой балаган. Они — наши почетные гости и братья по оружию.

Наконец, толпа начала понемногу разбредаться. Вождь племени вместе с Кейтой и Инсином направился к центральному балагану, Саян о чем-то живо рассказывал Айану и Эрэлу, не при делах оставались лишь гости племени, Йорви и Юки. Двое могучих северных охотников стояли посреди поляны, с любопытством, которое они тщетно пытались скрыть за своими суровыми лицами, оглядываясь по сторонам. Для них, детей льда и камня, привыкших к бескрайним открытым пространствам, где единственным укрытием были низкие яранги да складки рельефа, этот шаманский айыл был другим миром. Совершенно чужим, но в то же время притягательным.

Первое, что их поразило, это деревья. Они росли прямо посреди поселения, огромные вековые кедры и лиственницы. Их кроны сплетались высоко над головой, создавая живой зеленый купол, который защищал от ветра и солнца. В родных краях северян дерево было редкостью, ценностью, каждая коряга шла в дело. А здесь люди жили не рядом с лесом, а прямо внутри него. Их дома словно были не построены, а выращены, так гармонично они вписывались в ландшафт, прижимаясь к могучим стволам. Сами балаганы тоже вызывали удивление. Крепкие, бревенчатые, с плоскими земляными крышами, на которых уже зеленела трава, они казались частью самой земли. От каждого из них вился в небо тонкий ароматный дымок, и пахло не едкой ворванью, а смолой, травами и печеным хлебом.

Йорви, привыкший к тому, что под ногами у него либо снег, либо камень, с любопытством ткнул своим унтом в мягкий пружинящий мох, покрывавший землю между балаганами. Он был теплым, почти живым на ощупь. А Юки замер, глядя на священный сэргэ в центре айыла. Северянин смотрел на сложную многослойную резьбу, на выцветшие от времени ленты-салама, трепетавшие на легком ветерке. Он, в отличие от Йорви, чувствовал не только физический мир, а ощущал ауру этого места. Она была плотной, насыщенной, пропитанной веками молитв, ритуалов, рождений и смертей. Каждый предмет здесь имел свою историю, своего духа-хранителя. Юки чувствовал сотни невидимых глаз, добрых и любопытных глаз духов-иччи, которые следили за гостями леса из-за каждого дерева и камня.

— Ну и местечко, — пробасил Йорви, нарушая воцарившееся молчание. — Тихо, как в берлоге спящего медведя. А пахнет-то как вкусно!

— Уже все успели разглядеть? — дружелюбно хихикнув, произнесла подошедшая к ним Алани. — Пойдемте, провожу вас. Вам нужно отдохнуть и хорошо поесть.

Ребята пошли за ней, продолжая с детским любопытством вертеть головами, словно деревянными флюгерами на ветру. Они видели женщин, которые сидели на завалинках и вышивали бисером сложные узоры, детей, которые играли в какую-то непонятную игру с раскрашенными камушками, старика, который сидел под сосной и играл на хомусе, и тихая вибрирующая музыка словно была олицетворением всей этой умиротворенной жизни. Было в шаманском айыле, в его гармонии с природой и спокойном достоинстве, что-то такое домашнее, уютное и правильное. Словно северяне попали не в военный лагерь союзников, а в гости к очень-очень дальним, почти забытым родственникам. Суровые сердца северных воинов, привыкшие к вечной борьбе и холоду, незаметно для них самих начали потихоньку оттаивать в этом пахнущем смолой лесном раю.

Когда Алани повела северян к гостевому балагану, откуда уже аппетитно пахло готовящейся едой, к ним с другой стороны поляны, размахивая руками, уже спешил Саян. Он выглядел отдохнувшим и снова был полон своей обычной неуемной энергии.

— Эй, Йорви, Юки! — крикнул шаман, подбегая. — Вы куда это, на дегустацию нашей местной кухни и без меня? Алани, сестренка, неужели я чую тот самый божественный аромат? Неужели это она, твоя несравненная похлебка из белых грибов!

— Ишь как запел. Она самая, — скептически взглянув на Саяна, кивнула девушка, но ее щеки едва порозовели от похвалы.

— О, Великая Мать! — Саян картинно закатил глаза, обращаясь к северянам. — Ну, братцы, готовьтесь. Вы сейчас попробуете то, ради чего стоило пройти весь этот путь. Это не ваша рыба мороженная, а настоящая пища воинов! После одной миски такой похлебки можно голыми руками медведя завалить.

— Грибы? — с сомнением переспросил Йорви, который уже слышал подобные речи от Саяна в дороге. — Ты уверен, что это не пища духов?

— Больше тебе скажу, — заговорщически приложив руку ко рту, пробормотал Саян. — Духи, когда чуют этот запах, сами нисходят до нас, чтобы попросить хотя бы ложечку.

Шаман шел рядом с Йорви и Юки, тараторя без умолку, словно всего мгновения хватило, чтобы снова превратиться из сосредоточенного и серьезного Хранителя Очага в привычного, шумного и вечно голодного парня. Его непосредственность, простодушное хвастовство и неиссякаемый оптимизм были лучшим лекарством от усталости и тревоги. Когда они подошли к балагану, и Алани пригласила гостей внутрь, Саян по-хозяйски распахнул перед северянами дверь.

— Прошу, чувствуйте себя как дома! Только всю похлебку не съедайте, нам еще наших путешественников по Нижнему миру кормить. Да и я не менее геройскую порцию заслужил!

— Иди уже, герой, — закатив глаза, Алани проводила взглядом хихикающего шамана, который тут же побежал в сторону пахнущего едой балагана, оставив Йорви и Юки с улыбкой переглядываться.

Тем временем в главном общинном балагане атмосфера была совсем иной. Огонь в большом центральном очаге горел ярко, отбрасывая длинные тени, но он не мог разогнать тот холод и напряжение, что повисли в воздухе. Кейта, Инсин и Алтан сидели на почетных местах, ожидая, пока соберутся старейшины и главные охотники. Тишина была тяжелой, наполненной невысказанными вопросами и тяжелыми предчувствиями. Кейта сидела, уставившись в огонь, ее лицо было похоже на застывшую маску. Она снова и снова прокручивала в голове слова Эрлика, его торжествующую ухмылку, чувство собственного сокрушительного поражения. Она вернулась домой, но какой ценой? И что теперь делать с тем знанием, которое она принесла? Инсин сидел рядом, его плечи, обычно такие прямые и уверенные, казались поникшими. Юноша так же не мог отделаться от чувства вины. За своего отца, сбросившего оковы с Тьмы. За Идана, пожертвовавшего собой ради них. Степной воин уже давно чувствовал на своих плечах ответственность не только за свой народ, но и за весь этот мир, находящийся на грани.

Но, несмотря на все это, Кейта и Инсин старались держаться, они не имели права показывать свое отчаяние. Когда взгляды двоих встречались, они пытались ободряюще улыбнуться друг другу, хоть и в этих натянутых улыбках прослеживалась очевидная горечь. Алтан, сидевший во главе стола, молчал. Он был мудрым шаманом, и прекрасно понимал, какая тяжесть сейчас на душе у этих двоих. Лучше пусть сами все расскажут, нежели их будут допрашивать. В любом случае, каких-то хороших новостей на этом собрании ожидать не стоило. Алтан не добился ответов от Айыы, а Кейта и Инсин получили от Эрлика ответы, которые лучше было бы и не знать. Верховный вождь лишь молча подливал в чаши горячий травяной отвар, давая Дочери Леса и Сыну Степи время прийти в себя, собраться с мыслями перед тяжелым разговором, который им всем предстоял. Даже любой целитель всегда ждет, когда утихнет лихорадка, прежде чем приступает к лечению болезни. А болезнь, поразившая их мир, была смертельной, и времени на ее лечение оставалось все меньше.

Наконец, дверь балагана закрылась за последним вошедшим старейшиной, который молча занял свое место в кругу. В помещении воцарилась выжидающая тишина, нарушаемая лишь густым треском просмоленных поленьев в очаге. Десятки пар глаз, тревожных, вопрошающих, полных сдерживаемой надежды и затаенного страха, были устремлены на них троих. Кейта сделала глубокий вдох, собираясь с силами. Соплеменникам предстояло рассказать все, без утайки. Они имели право знать правду, какой бы страшной она ни была.

— Мы были в Нижнем мире, — внезапно разрезав гулкую тишину, решительно произнесла Кейта, словно этим действием она «съест лягушку» и дальше дело пойдет как по маслу. Но ничего не изменилось, лишь воздух в балагане словно стал еще более тревожным от напряженных взглядов присутствующих, вцепившихся в хрупкую, хоть и отчаянно старающуюся выглядеть уверенно, фигурку. И, отбросив все сомнения, Кейта начала свой рассказ. Она рассказывала во всех подробностях, начиная с момента, как они с Инсином оказались в Сердце Тэнгри, упомянула о благословении Великой Матери, о прыжке в бездну, и старейшины, слыша это, благоговейно качали головами. Удаганка описывала безжизненные пейзажи царства Эрлика, и когда она рассказывала о Дереве Скорби и о том, как они, ведомые отчаянием, разрушили эту темницу душ, по рядам охотников пронесся одобрительный гул. Но он тут же стих, когда Кейта с горечью пояснила, что это была лишь часть плана Хозяина Нижнего мира, и они, сами того не ведая, лишь помогли своему врагу. Ее голос окреп, когда девушка заговорила о великом шамане Идане, о том, как он, даже будучи сломленным, нашел в себе силы помочь им, и о той надежде, что пленник царства Эрлика в них зажег. Но когда Кейта дошла до финала истории, до тронного зала и встречи с самим Эрликом в его истинном обличии, ее голос снова начал дрожать. Она рассказывала о Хранилище Силы, о бьющихся сердцах в основании его трона, о чудовищах, рожденных из чистой эссенции отчаяния. И настал момент, когда нужно было рассказать соплеменникам о судьбе великого шамана.

— Идан, один из прародителей нашего племени… — Кейта запнулась, к горлу подступил удушающий ком. Воспоминание о его жертве, о том, как он, светясь, словно звезда на небосводе, шагнул в вечное забвение, было слишком свежим и не менее болезненным. — Он…

Удаганка опустила голову, не в силах продолжать, впиваясь ногтями в собственные ладони, чтобы не разреветься, как маленькая девочка, на глазах у своего народа. И в этот момент она почувствовала тепло на своей руке. Под краем стола, почти незаметно для остальных, ее дрожащая, стиснутая в кулак ладонь была накрыта другой — сильной, теплой и уверенной. Инсин не сказал ни слова, не посмотрел на Кейту, продолжая с каменным лицом смотреть прямо перед собой, на огонь. Но само его прикосновение, эта молчаливая непоколебимая поддержка, были красноречивее любых слов. Оно говорило: «Я здесь, рядом. Ты не одна. Мы пройдем через все это вместе». Кейта с благодарностью, бережно сжала его пальцы в ответ. Этот простой жест, островок тепла и силы посреди бушующего океана отчаяния, дал ей силы продолжать. Удаганка сделала глубокий вдох и закончила свой рассказ Великим Изгнанием, жертвой Идана, и воспоминанием о том, как они с Инсином вернулись в Средний мир. О том, что они, по сути, проиграли эту битву.

Когда Кейта замолчала, в балагане надолго повисла оглушительная тишина. Было слышно лишь, как трещит огонь и как тяжело дышит старый Эрдэни. Старейшины, сидевшие напротив, переглядывались друг с другом, словно передавали эстафету — кому предстоит резюмировать услышанное и продолжить Совет. Наконец, первым голос подал Содор.

— Значит… Великий шаман сделал свой выбор. Мы не в праве его судить, и не в праве цеплять на свои лица эти скорбные маски. Все, что мы можем сейчас сделать — это не дать его жертве оказаться напрасной.

— А договор Эрлика со степным ханом? — подал голос Каскил, который все это время что-то анализировал у себя в голове. — Он все еще в силе?

Инсин, не отпуская руки Кейты, ответил за нее.

— Да. Мы не смогли его уничтожить, канал между Эрликом и моим отцом все еще открыт.

Упоминание «отца» заставило всех присутствующих вспомнить о том, что среди них всех сейчас сидит чужак, словно волк в стае овец. Но даже скептически настроенные старейшины теперь не могли и слова против сказать. Они видели, как крепко держится за руку их предводительницы этот степняк, видели, как девушка черпает в нем силы, с какой бесконечной нежностью смотрит на него. Видели, что между этими двумя, теперь была нерушимая связь, которая могла стать как их величайшей силой и единственной надеждой этого мира, так и самой опасной слабостью, которая погубит их обоих. Ведь именно об этом говорило пророчество. И мудрые шаманы племени еще не знали, радоваться этому, или бояться до дрожи в коленях.

Наконец, убедившись, что новых желающих высказаться по итогам услышанного нет, слово взял Алтан.

— Я согласен с тем, что сказал Содор. То, что совершил Идан, это не поражение, а дар времени, купленный самой дорогой ценой. И наш долг заключается в том, чтобы использовать это время правильно. Эти дети принесли горькие, но важные вести. Мы теперь знаем, куда нужно направить основное внимание, с чем бороться в первую очередь. Это, как вы понимаете, все еще действующая связь между Эрликом и Хулан ханом.

— Но как ее уничтожить? — спросил Ойгон, в голосе которого сквозило отчаяние. — Тойон, ты же должен понимать, что расторгнуть договор между Владыкой Нижнего мира и смертным из Среднего мира может сделать либо сам Эрлик, либо тот, кто одержит над ним верх. Обе задачи кажутся равноценно невыполнимыми!

— Невыполнимых задач не бывает, — возразил Алтан. — Бывают лишь неверно выбранные пути. Мы пытались действовать силой, и проиграли. Значит, нужно действовать хитростью.

Вождь обратился к Инсину.

— Сын Степи, твой отец представляет сейчас собой сосуд, особый канал. Он — слабое звено в этой цепи, Эрлик управляет им через страх и отчаяние. Вероятно, он сильно изменился после призыва Владыки Нижнего мира, Хулан хан глух и слеп ко всему, что его окружает, даже к своим сыновьям. Но что, если мы сможем достучаться до него? Если мы сможем пробудить в нем волю к сопротивлению?

— Это невозможно, — пессимистично покачал головой Инсин. — Он слишком глубоко погряз во Тьме. И Эрлик не даст нам такой возможности.

— Эрлик ослаблен, — прервал его Алтан. — И отвлечен. Он подготавливает свой новый ход и уверен, что мы будем сидеть здесь и дрожать от страха. Более, чем уверен, что он не ждет от нас удара, особенно по его главной марионетке. Как показала практика, мы не можем сразиться с Эрликом в его мире. Но мы можем побороться за душу твоего отца здесь, в нашем.

Поднявшись с места, верховный вождь посмотрел на старейшин.

— Нужно будет провести ритуал «Призыва Души». Попытаемся дотянуться до разума степного хана, пробиться сквозь Тьму, что окутала его, и поговорить с ним. Показать ему, во что он ввязал свой народ и наш мир в целом.

— Но для этого… — подал голос Эрдэни, задумчиво перебирая в руках какой-то талисман. — Нужен будет проводник. Тот, чья кровь и чей голос знакомы хану, кого его душа сможет услышать.

— Это так, — кивнул Алтан, и все взгляды обратились к Инсину.

— Что вы имеете в виду? — юноша с непониманием смотрел на окружающих. — Я должен буду войти в разум отца?

— Это наиболее эффективный вариант из возможных, — ответил Алтан. — Ты его сын, твоя кровь — его кровь. Его душе будет проще всего впустить именно тебя.

Сама идея звучала основательно, вот только потенциальному участнику не говорили о рисках. Разум, отравленный Эрликом, был опаснее любого поля битвы. Инсин мог заблудиться в нем, сойти с ума, или же сам Владыка Нижнего мира, почувствовав вторжение, мог просто захватить и его душу.

— А что, если не получится? — задал вслух возникший у большинства присутствующих вопрос Каскил. — Если хан не придет в себя?

— Тогда у нас останется лишь один путь, — спокойно ответил Алтан, усаживаясь обратно на свое место. — Если не удастся разорвать договор изнутри, нам придется разрушить его снаружи. А для этого потребуется уничтожить мир, который питает договор, построенный на вражде наших народов.

— Что это значит, отец? — нахмурившись, спросила Кейта. Формулировка «уничтожить мир» никак не укладывалась в ее голове.

— «Старый мир должен переродиться, чтобы оба могли жить», — словно вдохновленно цитируя что-то, едва слышно произнес Эрдени, посмотрев на Алтана.

— Мы расшифровали истинный посыл пророчества, — благодарно кивнув старейшине, обратился вождь к дочери. — То послание, о котором знаем мы все, было искажено Эрликом. На камне Первоздания в чертогах Айыы было написано иное. Там не говорилось о физической смерти, но говорилось о перерождении мира. Если мы хотим одержать победу, то должны не просто изгнать с наших земель Тьму, а выступить против самой идеи вражды. Создать мир, в котором Эрлику попросту не останется места. Но сначала мы должны попробовать спасти одного человека, от этого зависит многое.

Мысль о том, что пророчество было умышленно искажено Эрликом, закрадывалась в голову Кейты и раньше. Но сейчас, услышав об этом от своего отца, девушка почувствовала, как тяжелый груз свалился с ее плеч. Это знание вовсе не сделало их положение проще, но тихая надежда на то, что ни ей, ни Инсину не придется погибнуть, чтобы снять нависший надо всеми рок, зародилась в девичьем сердце. Именно поэтому, несмотря на необходимость оговариваемых действий, следующие слова отца прогремели для удаганки громом.

— Ты готов, Сын Степи? Войти в разум своего отца и сразиться за его душу.

Несмотря на то, что вопрос ему задал вождь племени, Инсин посмотрел не на него, а на Кейту, глаза которой были полны ужаса и страха.

— Готов, — твердо ответил он, не сводя глаз с девушки. Словно пытался донести ее одним этим взглядом, что он не проиграет. Он сделает все, что в его силах. Но это все равно не убедило юную шаманку.

— Нет.

Слово, произнесенное Кейтой, было тихим, хотя внутри девушке хотелось кричать во весь голос. Все взгляды тут же обратились к ней. Удаганка медленно, с достоинством, поднялась на ноги, ее лицо было абсолютно спокойным, но в синих глазах горел расчетливый огонь.

— Вы с ума сошли? — спросила Кейта, обращаясь не к кому-то конкретно, а ко всем присутствующим сразу. — Вы хоть понимаете, что предлагаете?

— Дитя, мы все понимаем риски, но ты же видишь… — начал было Ойгон.

— Нет, почтенный, не понимаете, — вежливо, но твердо прервала его удаганка. — Конечно, легко говорить тем, чьи души тренированы годами, десятилетиями. Вы знаете тропы духов, знаете, как защищаться от морока, как отличить правду от иллюзии. А он, — Кейта кивнула на Инсина, — простой степной воин. Вы хоть представляете, что такое разум, отравленный Эрликом? Это не просто кошмары, а живая тьма, которая выворачивает душу наизнанку. Она берет твои самые светлые воспоминания и превращает их в орудия пытки. Говорит голосами тех, кого ты любишь, и заставляет тебя ненавидеть их. Она питается твоей волей и надеждой, самим твоим «я».

Удаганка шумно выдохнула, вспомнив все свои испытания в Нижнем мире. Кто знает, быть может разум степного хана представляет сейчас нечто чего похуже. Все, чего касается Эрлик, явно не выглядит садами с певчими птицами, как в Верхнем мире. И Кейта готова была продолжать свою речь до упора, пока все не согласятся с ее мыслями. Она не отпустит Инсина в эти кошмарные миры, чего бы ей это ни стоило. Девушка подняла глаза на степного воина, в ее глазах промелькнула глубокая, мучительная нежность.

— Душа Инсина сильна и полна чести и света. Именно поэтому она может стать идеальной пищей для такой тьмы. Отправлять его туда одного, неподготовленного, это все равно что отправить ягненка в логово голодного волка. Я понимаю твой план, отец. Он хорош и хитер, но цена за него слишком высока. Если ты считаешься с весом моего голоса, то я выступаю против этой абсурдной идеи. И призываю всех от нее отказаться. Немедленно.

В балагане повисла тишина, старейшины лишь безмолвно переглядывались друг с другом. Холодная ярость их медведицы и ее неоспоримая правота произвели гораздо большее впечатление, чем любой эмоциональный всплеск. Кейта рассуждала не как импульсивная влюбленная девушка, желающая оградить ото всех опасностей своего близкого человека, а как предводитель, оберегающий своего ценного воина. Инсин ничего не говорил, да и добавить было нечего — свою позицию он уже высказал. Степной воин не боялся в очередной раз окунуться во тьму, если это будет во благо их миру. Но то, как Кейта защищала его, с какой силой и мудростью она это делала, наполняло сердце юноши не только благодарностью, но и безграничной гордостью. Он опустил голову, в попытках спрятать незваную и не совсем уместную в нынешней обстановке улыбку. Алтан долго молчал, обдумывая сказанное дочерью. Но вовсе не потому, что оценивал, стоит ли соглашаться с позицией Кейты, а потому что был поражен до глубины души. Его маленькая кыыс, упрямый и капризный медвежонок, выросла в такую мудрую и статную предводительницу, буквально равную ему самому. На самом деле, Алтан даже не планировал отправлять на такой рискованный шаг сына степного хана. В этом вопросе ему хотелось именно лицезреть реакцию Кейты, и он был вполне доволен увиденным и услышанным.

— Ты права, кыыс, — произнес наконец верховный вождь. — Хоть и этот вариант выглядит наиболее оптимальным, он же принесет с собой и больше проблем. В качестве души, которую хан непременно узнает, можно использовать не только его сына.

— У тебя есть другая идея, тойон? — заинтересовано вытянулся Содор, в ответ на что Алтан с уверенностью кивнул.

— Конечно. За душу Хулан-хана буду бороться я.

Старейшины практически одномоментно ахнули.

— Тойон, но ты еще не восстановил силы! — воскликнул Ойгон, всплеснув руками. — Великая Мать, одна идея абсурднее другой…

— Моих сил хватит с головой, — строго отрезал Алтан. — Я единственный из всех здесь присутствующих знаю разум Эрлика и его уловки. И у меня единственного есть хоть какой-то шанс противостоять ему на его поле. Так что я сам проведу ритуал. А ваша задача — готовиться ко второму варианту, если у меня ничего не выйдет.

Затем вождь посмотрел на Кейту и Инсина.

— Этому миру, как никогда раньше, сейчас требуется единство. Ваша задача, дети, самая сложная. Пока я буду пытаться спасти прошлое, вы должны позаботиться о будущем нашего мира. Нам нужно убедить все народы в необходимости единства. Потому что, если я не смогу уничтожить связь Эрлика со Средним миром, единственное, что сможет остановить армию тьмы, это объединенная армия света.

Юноша и девушка переглянулись. Это было практически то же, что им перед отъездом на юг сообщил Торвальд «Вам нужны союзники, все, кого вы только сможете найти. Наступает время, когда стоит объединиться даже с былыми врагами». Похоже, великие умы мыслили одинаково. Хоть и сама эта идея в нынешние времена для всех уже казалась единственно верной.

— Если ни у кого нет вопросов, предложений или возражений, то сегодняшний Совет объявляю закрытым. — после непродолжительного молчания, добавил Алтан. Старейшины и охотники лишь покорно кивнули, хотя неозвученных вопросов оставалось немало, после чего поочередно покинули балаган, чтобы наедине переварить всю полученную за сегодня информацию. Когда Алтан, Кейта и Инсин остались одни, вождь подошел к степному воину, молча положил свою руку ему на плечо и крепко, по-отцовски, сжал. В этом простом жесте было все: и извинение за рискованный план, и благодарность за его смелость, и принятие. Инсин больше не был для него просто Сыном Степи. Он был воином, которому Алтан всецело мог доверить жизнь своей дочери. Юноша с уважением склонил голову, после чего верховный шаман повернулся к Кейте.

— Ты стала настоящей предводительницей, медвежонок, я горжусь тобой. Помни, что путь, который вам обоим предстоит, будет долог и опасен.

— Мы справимся, отец, — уверенно кивнув, ответила удаганка.

— Я знаю, — он тепло улыбнулся. — Но все же, будьте осторожны. И да хранят вас духи.

Алтан оставил их двоих и ушел в свой балаган готовиться ко сну. Кейта и Инсин тоже не стали долго здесь задерживаться, и, погасив очаг, вышли на улицу.

— Спасибо, — остановившись, произнес юноша, обратившись к шаманке. — За то, что заступилась за меня. Ты же знаешь, я обычно делаю, а только потом думаю. А вот ты устроена ровно наоборот.

Кейта сдержанно рассмеялась.

— Вот и хорошо, что мы уравновешиваем друг друга. — девушка протянула руку и осторожно коснулась щеки Инсина, убирая выбившуюся прядь темных волос. Ее прикосновение было легким, как крыло бабочки, но от него по всей его коже юноши пробежали мурашки. Улыбка неспешно сошла с лица Кейты, опустив глаза, она чуть тише добавила: — Я просто… не могу потерять тебя снова. Не теперь.

— Ты и не потеряешь, — Инсин накрыл руку девушку своей и прижался к ней щекой. — Никогда, клянусь воинской честью.

Дочь Леса и Сын Степи стояли так, в тишине засыпающего айыла, наслаждаясь этим редким моментом покоя. Им предстояла дипломатическая миссия, нужно будет вести переговоры и объединять народы. Но сейчас, в эту минуту, хотелось абстрагироваться ото всех обязанностей. В этот самый момент, краем глаза, Инсин заметил движение. Быстрая, едва уловимая тень, метнулась от входа в балаган Алтана, стоявшего чуть поодаль, и юркнула за угол соседнего жилища. Движение было таким спешным и бесшумным, что обычный человек его бы даже не заметил. Но не мэргэн. Не тот, чье зрение было натренировано выслеживать даже самого осторожного зверя. Брови Инсина мгновенно нахмурились. Вся его нежность и расслабленность улетучились в миг, сменившись инстинктивной настороженностью воина.

— Что такое? — спросила Кейта, почувствовав, как напрягся юноша.

— Ничего, — успокаивающе выдохнул он, не отрывая взгляда от того места, где исчезла тень. Не стоило сейчас без явного повода тревожить и без того уставшую от бесконечной череды переживаний девушку. — Показалось.

Но Инсин был абсолютно уверен, что ему не показалось. Кто-то явно шпионил у балагана верховного шамана, пока тот был на Совете. Кто это мог быть? Кто-то из своих? Но зачем? Быть может, найти ответ было бы проще, если бы Кейта и Инсин знали, что их общий враг, а для одного из них и старший брат по крови, был сейчас прямо здесь, в лечебнице шаманского айыла. И уж тем более никто из них не догадывался, что у этого раненого и притворяющегося абсолютно беспомощным зверя появилась верная и преданная помощница, готовая выполнить любую его просьбу. Даже если эта предательская задача заключалась в краже чего-то очень ценного у верховного шамана племени.

Новости в степном улусе распространялись со скоростью пожара, но были такими противоречивыми и страшными, что никто не знал, чему верить. Одни дозорные, вернувшиеся с северных границ, рассказывали о позорном поражении Бату и о ведьме, повелевавшей лесом. Другие шептались, что Инсин, младший сын хана, не предатель, а герой, и что именно он теперь единственная надежда орды. В улусе царило полнейшее непонимание и страх. А самое главное — у них не было вождя.

Хан Хулан был жив, но это существование сложно было назвать жизнью. После той ночи, когда он бросил вызов Эрлику, повелитель степной орды впал в состояние, близкое к коме. Он лежал в своем гэре, его глаза были открыты, но не видели ничего. Хулан не говорил, не ел, не реагировал ни на какие прикосновения или звуки. Лишь размеренное, едва заметное поднятие и опускание груди говорило о том, что это все еще живой человек. Эрлик сдержал свое слово. Он не убил хана, но поступил хуже. Владыка Тьмы забрал его кут, и теперь держал душу «на привязи». Это была наглядная и жестокая демонстрация его власти, цена отказа от исполнения условий договора. В этом вакууме власти двое его оставшихся в лагере сыновей, Мунко и Арслан, начали брать ситуацию в собственные руки. Они сидели в гэре младшего брата, и напряжение между сыновьями хана можно было резать ножом.

— Надо что-то делать! — говорил Арслан, младший из них. Он был горяч, порывист и всегда старался следовать идеям Бату, которого он считал самым примерным нойоном. Хоть и многое из того, что совершал старший брат, шло в абсолютном диссонансе с жизнеутверждениями Арслана. Он расхаживал по тесному пространству гэра, рука юноши то и дело ложилась на рукоять меча. — Отец не с нами, Бату и Инсин пропали, орда в смятении. Если и мы сейчас будем сидеть сложа руки, все развалится к абаасы болотным! Люди разбегутся, другие кланы разорвут нас на куски, как пить дать!

Мунко, старший, более грузный и инертный, сидел на шкурах, лениво ковыряя в зубах щепкой. Он был воином, а не политиком, любил простые и понятные приказы. А думать совсем не любил.

— Ну и что предлагаешь? — пробасил степняк. — Собрать воинов и поскакать на север? Искать Бату, который, если верить слухам, сбежал, поджав хвост? Или Инсина, который якшается с лесной ведьмой? По-моему, любая из затей так себе. В нынешних обстоятельствах лучше всего, это сидеть тихо и ждать.

— Ждать⁈ — взорвался Арслан, сердито топнув ногой. — Ждать чего? Пока армия того же клана Белого Сокола придет сюда и поимеет нас всех⁈ Мы сыновья хана, етить твою за ногу! Последняя надежда улуса! Нельзя же просто бросать все наобум!

Навернув несколько кругов по гэру и ругаясь под нос, юноша остановился перед братом.

— Мы должны ехать и узнать всю правду, что случилось с отцом и как решить эту проблему. Улус больше не может оставаться без предводителя. Что мы как девки какие-то, которые мужей своих с полей битв ждут! Настоящий воин никогда не сидит на месте.

— Ну так и езжай, я тебя держу что ли, великий воин, — усмехнулся Мунко, выплевывая щепку. — Бату всегда презирал что тебя, что меня, мы для него были лишь тенью его славы. А Инсин… пф, думаешь, он примет нас с распростертыми объятиями? После того, как мы молчали, когда Бату оставил его умирать в том болоте?

Арслан поджал губы. Это воспоминание было болезненным, так как тогда ни он, ни Мунко вовсе не думали, чем обернется сложившаяся в Черных Топях ситуация. Но перечить Бату никто из них не смел.

— Мы струсили, сам знаешь, — пристыженно пробормотал степной воин. — И не знали, что делать…

— Вот и сейчас не знаем, — с назиданием мудреца, отрезал Мунко. — Так что я никуда не поеду. Это самоубийство.

— А сидеть здесь и ждать, пока нас всех убьют, намного лучше, да? — с презрением спросил Арслан.

— Почему бы и нет? — грузный парень пожал своими могучими плечами. — Здесь тепло, есть еда и айраг. А там, на севере, сплошь ведьмы да болотные абаасы. Еще и комары размером с кулак. Выбор, по-моему, очевиден.

Арслан смотрел на брата, и в его глазах боролись ярость и отчаяние. Он понимал, что один, без поддержки старшего и его воинов, он ничего не сможет.

— Ты трус, Мунко.

— А ты дурак, Арслан.

На этом разговор был временно окончен. Раскол, произошедший в орде, теперь прошел и через их семью, разделив последних оставшихся здесь братьев. Один выбрал путь бездействия, а второй, полный юношеского максимализма и желания доказать свою значимость, остался один на один со своей тревогой и с решением, которое ему теперь предстояло принять в одиночку. Арслан сжал кулаки, глядя на своего равнодушного, жующего вяленое мясо брата. Трус. Безвольная амеба. На языке вертелись одни ругательства. Но в этот же момент Арслан вспомнил, что Мунко был не только ленивым и трусливым, но еще и не в меру жадным. А эта была та струна, на которую сейчас можно было надавить.

— Хорошо, — сказал Арслан, заводя руки за спину и важно выхаживая по гэру. — Можешь сидеть здесь, сколько вздумается. Только подумай вот о чем, брат. Какие по-твоему варианты развития нашей ситуации?

— Какие варианты… — равнодушно прожевал Мунко. — Само все рассосется как-нибудь.

— Не рассосется, — отрезал Арслан, едва ли сдерживаясь, чтобы не плюнуть на идею донести свои мысли до брата. Вздохнув, он продолжил: — Вариант первый. Бату возвращается в улус и самопровозглашает себя предводителем в сложившейся ситуации. Как думаешь, что он сделает с тобой? С братом, который в трудный час отсиживался в тылу и ждал, сложив лапки? Да он либо убьет тебя как потенциального конкурента, либо сделает своим самым презренным слугой.

Мунко перестал жевать, исподлобья взглянув на младшего брата. Эта мысль ему явно пришлась не по душе.

— Вариант второй, — продолжал Арслан. — Если пальма первенства перепадет Инсину. Что этот папенькин сынок сотворит с нашим великим племенем? Отменит наши законы, запретит набеги… заставит нас разводить овец и сажать репу! И все это, конечно, под досмотром шаманских прихвостней. Тебе понравится такая жизнь, брат? Жизнь тщедушного пастуха, а? Ну и третий вариант, самый реалистичный — все другие кланы, не будь дураками, объединяются против нас и сравнивают улус с землей, за все былое «добро», что мы им причинили. А там, кто знает, может на пиршество по этому поводу придет и Хозяин Нижнего мира, о котором нынче только немой не говорит. Готов отдать им всем наше законное право на эти земли? Готов потерять статус нойона, и стать свиньей на вертеле на этом празднике смерти?

— Харош нагнетать, — сердито отреагировал на услышанное Мунко. — Как будто мы можем повлиять хоть на один из этих твоих убогих вариантов.

— Можем, еще как! — младший брат спешно подошел и схватил того руками за плечи. — Мы единственные, у кого еще репутация чиста, как пух. И если мы выйдем из этой ситуации героями, спасем и отца, и братьев, и весь наш улус, кого народ сочтет назвать следующим ханом?

— А если… — Мунко посмотрел на Арслана, хитро сузив глаза. — Если обоих наших братьев уже забрало Небо?

— Тогда звезда удачи точно на нашей стороне! Только представь, Мунко — ты станешь ханом, я твоей правой рукой. Все достанется только нам! Все богатства, вся слава, все женщины орды будут наши!

Эти аргументы стали решающими. Мунко отбросил в сторону недоеденный кусок мяса, его апатичное лицо исказила жадная, предвкушающая ухмылка. Сын хана медленно поднялся на ноги.

— Что-то засиделись мы, брат, — пробасил он. — Я собираю людей. Через час выступаем на север.

Арслан внутренне улыбнулся, проводив взглядом покидающего гэр брата. Рыбка проглотила наживку, и их собственная игра в этой войне только что началась.

После Совета Старейшин Кейта и Инсин попрощались у большого сэргэ и нехотя разошлись по разным балаганам — удаганка вернулась в свой, а степной воин, как и положено гостю, направился в тот, что ему выделили. Не стоило сейчас давать лишних поводов для сплетен в племени, чье доверие было таким хрупким и с трудом завоеванным. Но Инсин не пошел в гостевой балаган. Та тень, что он заметил ранее у жилища Алтана, не давала юноше покоя, зудела под кожей, как заноза. Инстинкт мэргэна, отточенный годами охоты и битв, кричал ему, что в тихом мирном айыле притаилась змея. Он не стал поднимать тревогу и делиться своими смутными подозрениями, которые могли счесть паранойей. Вместо этого Инсин сам превратился в тень, бесшумно растворившись в густых вечерних сумерках, сливаясь с корявыми стволами вековых деревьев. Он вернулся к балагану верховного шамана и затаился за грудой сложенных поленьев, выжидая с терпением хищника, выслеживающего свою добычу.

Через некоторое время, когда последние отголоски вечерней суеты стихли, из-за угла соседнего жилища снова выскользнула та самая фигура. Она была закутана в неприметный меховой плащ с глубоким капюшоном, полностью скрывавшим лицо. Тень двигалась быстро, шла витиеватыми, запутанными дорожками, постоянно оглядываясь, прижимаясь к стенам балаганов, петляя между спящими собаками, словно отчаянно пытаясь замести следы. Инсин, как призрак, следовал за ней на расстоянии, зоркие глаза не упускали ее из виду ни на секунду. Юноша ожидал, что она направится к выходу из айыла, чтобы передать весть кому-то снаружи, или в какой-нибудь укромный уголок для тайной встречи. Но конечная точка ее маршрута заставила его замереть в недоумении. Фигура, в последний раз убедившись, что за ней никто не следит, шмыгнула в балаган целительницы.

Это было крайне подозрительно. Что за тайны могли быть у кого-то с доброй старой Илин, которая была душой и совестью их племени? Ведомый нарастающим подозрением, Инсин обошел жилище с другой стороны. Он тихо подкрался к небольшому оконцу, затянутому бычьим пузырем, который от света очага внутри отбрасывал на землю размытые тени. Степной воин осторожно, миллиметр за миллиметром, приоткрыл небольшой деревянный клапан, предназначенный для проветривания, и заглянул внутрь. То, что он увидел, заставило его брови изумленно вскинуться вверх. На лежанке, приподнявшись на локте и внимательно слушая своего собеседника, сидел Бату. Его старший брат, здесь, в самом сердце шаманского айыла! А перед ним, спиной к окну, стояла та самая тень, но теперь капюшон был откинут. Это была молодая девушка-шаманка, которую однажды уже видел Инсин, она передавала старшему сыну хана небольшой, сверкнувший в свете огня предмет. Бату что-то тихо, убеждающе говорил, и хотя слов было не разобрать, его интонация была мягкой, почти соблазняющей. А девушка то и дело кивала, глядя на него с тем благоговением и слепым обожанием, какие бывают лишь у самых преданных последователей, полностью попавших под чужое влияние. Инсин наблюдал за этой сценой, и в его голове все разрозненные и тревожные кусочки головоломки начали с пугающей скоростью складываться в единую картину. Похоже, после сражения отца Кейты с Эрликом, Алтан решил позаботиться о тяжелораненом Бату, несмотря на все то зло, что он причинил его племени и, в особенности, его дочери. А тот времени зря не терял, и нашел здесь, как минимум, одного союзника, что немудрено. Бату, по мнению Инсина, всегда умело навешивал лапши на уши. Юноша не знал, что именно девушка передала его брату, но увидел он достаточно. Инсин бесшумно закрыл клапан и так же тихо, как и пришел, отступил в тень. Он не планировал врываться и поднимать шум. Сейчас следовало действовать так же, как и его брат, хитро и безжалостно. Он должен немедля предупредить обо всем Алтана!

Инсин, крадучись, как ночной хищник, добрался до балагана верховного шамана. Времени на вежливость не было, поэтому он, даже не постучав, откинул тяжелый полог и скользнул внутрь. Алтан, на его удивление, не спал. Верховный шаман сидел в центре своего жилища, скрестив ноги, перед низким столиком, на котором горела масляная лампа. Ее ровный свет освещал его лицо, на котором не было и тени сна. Услышав шаги, Алтан поднял свои мудрые всевидящие глаза на Инсина и, казалось, ничуть не удивился появлению ночного гостя. Словно он его ждал.

— Тоже беспокоит бессонница? — с заботливой улыбкой произнес шаман, его голос был спокоен, как тихая заводь. — Или нечто иное привело тебя ко мне в такой час, Сын Степи?

Инсин, тяжело дыша из-за тревожного сердцебиения, подошел ближе.

— Предательство, — выдохнул он. — Ваши люди попали под влияние моего брата! Его вообще не должно быть здесь, Алтан-тойон, при всем уважении к вашему большому и доброму сердцу.

Инсин спешно рассказал о тени, которая выскользнула из балагана вождя и направилась прямиком в лечебницу, о том, как это оказалась юная девушка, которая передала нечто, возможно очень ценное, Бату. Он ожидал увидеть на лице Алтана удивление, гнев, тревогу… но вместо этого верховный шаман лишь улыбнулся с какой-то горькой, всезнающей мудростью.

— Я знаю, — просто ответил тот, от чего Инсин едва ли не поперхнулся.

— Вы… что?

— Догадывался, — поправил себя Алтан. — С того самого момента, как Илин рассказала мне о странной привязанности своей ученицы к нашему «больному».

— Но эта девушка что-то ему передала! Какой-то предмет, который, вероятно, украла у вас! — настойчиво твердил Инсин. — Мы должны немедленно…

— Успокойся, дитя, — мягко прервал его шаман. Он жестом указал на шкуры напротив себя. — Сядь.

Степной воин, хоть и неохотно, подчинился.

— Не переживай, мой юный друг, я прекрасно знал, за чем будет охотиться твой брат, ведомый шепотом Эрлика, — продолжил Алтан, в его голосе прозвучали нотки усталого наставника, объясняющего очевидные вещи нетерпеливому ученику. — И я знал, через кого он попытается это сделать.

— Так зачем же вы позволили? — не выдержав, прервал его Инсин.

— Потому что иногда, чтобы поймать лису, нужно дать ей возможность поверить, что она уже схватила курицу.

Алтан протянул руку и взял со столика, стоящего рядом, предмет. Вождь положил его между ними, в свете лампы тот блеснул матовой белизной. Это было ожерелье, сделанное из огромных, пожелтевших от времени клыков животного, нанизанных на толстый кожаный шнур.

— Талисман из зубов белого медведя, — ответил на немой вопрос своего собеседника Алтан. — Древний артефакт нашего клана. Легенды гласят, что он позволяет говорить с духами Верхнего мира. Тот, кто носит его, может достучаться до самой Тэнгри.

— Но… как! — тут же подскочил Инсин. — Это именно тот предмет, что я видел в руках у девушки. Она передала его Бату!

— Сядь, — ровно произнес верховный шаман. Степной воин опустил голову, пристыженный своим нетерпеливым поведением, и послушно сел. — То, что Ирена ему передала, это красивая, искусно сделанная, но абсолютно бесполезная подделка, которую я изготовил сегодня днем. И которую «случайно» оставил на довольно видном месте в своем балагане.

Инсин приоткрыл рот, словно собрался что-то ответить, но передумал. До него постепенно начал доходить весь масштаб этой многоходовой игры.

— Настоящий талисман, — Алтан преспокойно надел на себя талисман, пряча его под плотной рубахой, — здесь, со мной. Сын Степи, твой брат, окрыленный мнимым триумфом, теперь думает, что у него в руках ключ к вызову богини. Он будет ждать знака от Эрлика. А Владыка Нижнего мира будет уверен, что его план работает. Они оба думают, что контролируют ситуацию. И оба ошибаются.

— Но зачем все это? — в непонимании сводя брови к переносице, спросил Инсин. — Весь этот спектакль.

— Ты плохо знаешь Эрлика, дитя, — слабо улыбнувшись, ответил вождь племени. — С ним иначе и нельзя. Теперь, когда они будут пытаться «вызвать» Великую Мать, используя фальшивый ключ, мы будем готовы нанести Эрлику, уже в его ослабленной, бестелесной форме, очередной удар.

Алтан взял со стола две чаши и неспешно налил в них отвар.

— А теперь, — сказал он, протягивая одну из чаш Инсину, — давай выпьем. Иногда, самая важная часть битвы, это терпение и умение позволить своему врагу самому зайти в ловушку, которую он так старательно строил для тебя.

Пока верховный шаман и степной воин вели свою ночную беседу, продвигая фигуры на воображаемой шахматной доске, Кейта в своем балагане вела отчаянную битву с самой собой. Девушка лежала, укрывшись теплыми шкурами, и отчаянно пыталась уснуть. Усталость, накопившаяся за эти безумные дни, свинцом давила на тело, но стоило удаганке только закрыть глаза, как перед внутренним взором тут же вспыхивали кошмары. Кейта снова видела, как Дерево Скорби рассыпается в прах, унося с собой в небытие тысячи душ, слышала их безмолвный крик, видела уродливо пульсирующие сердца в основании трона Эрлика. Она чувствовала ледяное прикосновение его пальцев и слышала его ядовитый голос, нашептывающий о ее бессилии.

Кейта резко распахнула глаза, ее сердце бешено колотилось, а лоб покрывала холодная испарина. Она боялась снова уснуть и вернуться в этот ад. Девушке абсолютно не хотелось сейчас оставаться одной, в этой тишине тени казались гуще, а страхи обретали форму. Ее мысли, словно ища спасения, сами собой вернулись к тому единственному, украденному у судьбы, идеальному утру. Кейта вспомнила это чувство абсолютной безопасности в чужих объятиях, сонное, безмятежное лицо Инсина, его тихий смех. И тот поцелуй, который, казалось, смог излечить все ее раны, как физические, так и душевные. «Как бы я хотела… — пронеслось в голове девушки. — Остаться в том моменте навсегда. Где не было ни прошлого, ни будущего. Только мы». Отчаянное желание тепла и близости оказалось сильнее и страха, и гордости, и всех правил приличия. Наплевав на все, Кейта подскочила со своей постели. Спешно нацепив подвернувшуюся под руки меховую накидку, удаганка выскользнула из своего балагана.

Она пойдет к нему. А что дальше? Об этом Кейта сейчас особо не думала. Возможно, просто постоит у его двери его балагана, чтобы знать, что Инсин рядом, что она не одна. Но, сделав всего несколько шагов по спящему айылу, взгляд девушки зацепился за одинокую фигуру у центрального, уже почти догоревшего костра. Человек сидел на бревне, спиной к ней, и мерными движениями точил нож-батас о брусок. Саян? Кейта замерла в тени. Что он здесь делает в такой час? Охраняет айыл? Или его тоже мучают кошмары? Широкая спина юноши излучала такое спокойствие и уверенность, что ее безумный порыв показался вдруг Кейте детским и глупым. Не может же такая важная особа, как предводительница племени, бежать к мужчине посреди ночи только потому, что ей внезапно стало страшно! Удаганка уже хотела было так же тихо вернуться обратно в свой балаган, но в этот момент Саян, словно почувствовав ее присутствие, перестал точить нож и, не оборачиваясь, бросил в темноту:

— Не спится, балым?

— Тот же вопрос к тебе, — ответила Кейта, расслаблено опуская плечи. Девушка вышла из тени и присела на бревно рядом с ним, протягивая озябшие руки к теплу последних углей. Саян сделал еще несколько медленных, выверенных движений бруском по лезвию, словно завершая какой-то известный лишь ему ритуал. Затем он отложил нож и брусок и посмотрел на подругу.

— Сны дурные мучают? — спросил шаман просто, без лишних расспросов, и Кейта молча кивнула. Что-то неуловимо изменилось в Саяне за время их короткого, но такого насыщенного путешествия. Вроде и никуда не подевалась его мальчишеская бесшабашность, вечная готовность пошутить и посмеяться. Но он словно стал намного спокойнее. Взрослее. Во взгляде шамана теперь была не только дружеская преданность, но и глубокая, какая-то не по годам мудрая печаль. Сердце Кейты сжалось от внезапного приступа заботы и сострадания к нему. И зачем на их плечи, которые еще совсем недавно должны были носить лишь корзины с ягодами да грибами, упала вся эта тяжесть?

— И меня вот, — после непродолжительного молчания, продолжил Саян. — Снится северный холод и завывание ветра. И то, как я держу нить, она то и дело вибрирует и мерцает, а я боюсь, что она вот-вот оборвется.

Юноша горько усмехнулся, поджав одну ногу под себя.

— Все-таки, жизнь интересная штука. Раньше я больше всего боялся, что пропущу ужин и все сожрут без меня. А теперь боюсь, что из-за меня могут погибнуть мои друзья. Уровень ответственности, скажем так… вырос.

— И все же, тогда ты справился, Саян, — тихо сказала Кейта. — И был в этом великолепен.

— Да ладно, я тогда просто лишь сидел и трясся от страха, как заяц в припадке, — негромко рассмеялся шаман. — И рассказывал северянке истории про наших горе-грибников, чтобы не заснуть. Так себе подвиг.

— Ну, знаешь ли. Иногда, не дать себе расслабиться и заснуть в важный момент, это тоже немалый подвиг, — возразила девушка. Они некоторое время помолчали, глядя, как последние угольки превращаются в седой пепел.

— А он… — спросил Саян, не называя имени, но оба поняли, о ком речь. — Как вообще?

— Держится, — выдохнула Кейта. — Инсин очень сильный. Хоть и раньше я была о нем другого мнения.

— Тут сложно поспорить, — кивнул шаман. — Он словно стал… как бы так объяснить, не грубее, а тверже. Как будто степной песок в его душе спрессовался в камень.

Юноша покосился на удаганку. Его глаза тревожно забегали, словно он тщательно подбирал слова, или вообще не до конца был уверен, нужно ли задавать вопрос, который так и вертелся на языке. Но в итоге Саян сдался.

— А ты… как с ним?

Кейта нахмурилась. Даже не глядя в сторону шамана, она понимала, что он спрашивает не о планах и не о стратегии. Но разве у нее есть секреты от лучшего друга?

— Я не знаю, Саян, — девушка вздохнула, нервно заправив прядь волос за ухо. — Все так запутано. Когда мы вместе, все кажется таким простым и правильным. Как будто так и должно быть. А потом в мою голову начинают лезть все эти дурацкие мысли о ситуации, в которой сейчас наш мир, и становится… страшно.

— Страшно, что это неправильно?

— Нет, не так, — Кейта отрицательно помахала головой. — Наоборот, что это правильно, что это — настоящее. А в нашем мире все настоящее становится таким хрупким. Таким обреченным… Я постоянно прокручиваю в голове мысль, которой вовсе не должно быть в ней места. Что если это все часть чьего-то плана, чьей-то игры? И мы, будучи частью этой игры, подтолкнем наш мир к гибели…

Саян долго молчал, разглядывая свой наточенный батас.

— Знаешь, — сказал юноша наконец, — мой дед, когда учил меня точить ножи, говорил одну вещь. Неважно, кто выковал клинок, добрый кузнец или злой. Важно лишь то, в чьих он руках, и на что ты его направишь. На то, чтобы защитить или на то, чтобы убить. Я, конечно, далеко не спец, но, может, с чувствами так же? Какая разница, кто их «запустил», пророчество, духи или сам Эрлик? Важно лишь то, что вы с ними сделаете. Превратите их в слабость, которая вас погубит, или в силу, которая поможет победить?

Заметив, как Кейта погрузилась в какие-то глубокие размышления, Саян продолжил, повертев батас между пальцев:

— Знаешь, на что похожи люди, которых еще называют «родственные души»?

— И на что же? — девушка заинтересованно подняла на него глаза.

— На двух кузнецов у одного горна. Один бьет молотом сверху, другой снизу, и из куска бесформенного железа рождается клинок. Красивый и смертельно опасный. Вот и вы так же, ваши души словно бьют в одну точку, и рождают нечто новое. Что-то, чего Эрлик боится до седины в висках. Если этот засранец вообще, конечно, может поседеть… — Саян помолчал, подбирая слова. — Я думаю, Эрлик умышленно заставляет тебя сомневаться. Точнее, я в этом уверен. Потому что он знает: пока вы с Инсином просто два сильных воина, то вы просто опасны. Но если вы станете одним целым, одним «клинком», вы будете для него непобедимы. Он пытается заставить тебя саму бросить свой молот. Чего ты, конечно, не сделаешь. Я-то тебя как облупленную знаю.

Кейта уже не могла сдерживать смех. Несмотря на всю серьезность разговора, Саян умудрялся поддерживать оптимистический настрой и веселить ее. Этого у парня было не отнять. А вот все ярче проявляющиеся мудрые нотки в его изречениях продолжали поражать девушку.

— Ты какой-то не в меру умный стал, Саян, — честно транслировала свои мысли удаганка, с саркастичной улыбкой, но юноше было чем «отбиваться» от очевидного подкола.

— Ага, — зевнул лесной шаман. — Это все от недосыпа. Мозг начинает работать в аварийном режиме, все дела.

Хлопнув себя по коленям, Саян подскочил с места, потянувшись.

— Ладно, хорош штаны просиживать. Раз уж мы оба не спим, может, хоть делом займемся? Пойдем, проверим дозоры. А то наши охотники, как я заметил, чаще клюют носом в такое время, чем смотрят по сторонам.

— Пойдем, — одобрительно кивнув, Кейта встала рядом с ним. И они пошли вместе, плечом к плечу, по тропе, которая вела к восточному дозорному посту. Рядом с ними летали светлячки — крошечные духи, которые всегда сопровождали шаманов в ночном дозоре, освещая им путь. Лес вокруг крепко спал. В сумраке не слышались привычные голоса птиц, а воздух был наполнен свежим запахом хвои и оттаявшей за день земли. Тишину нарушал лишь хруст веток под ногами. Внезапно, прямо над их головами, пролетела и скрылась в густых кронах большая лесная сова, издав на прощание свое низкое гулкое «ух-ху». Саян остановился и, запрокинув голову, долго смотрел ей вслед. А потом, к удивлению Кейты, насмешливо фыркнул.

— Я уж думал, опять она! Тот северный дух. Знатно я тогда прифигел, когда она в наш лагерь влетела на всех парах.

— Не придумывай, Алани мне рассказывала, что был тогда серьезен, как никогда, — скромно улыбнувшись, ответила Кейта. — Даже раздумывать особо не стал, сразу рванул на север.

— Я переживал, вообще-то, — с некоторой толикой обиды в голосе, пробубнел шаман. Вслушиваясь в отдаленное уханье совы, Саян продолжил: — Но вообще, я сразу понял, что это не наши духи-иччи. Те — чересчур уж важные, с ними нужно договариваться, чтобы вообще заслужить право на диалог. А эта была совсем иная, словно сотканная из лунного света, и была стремительной, как мысль. Передала сообщение от Лины, и словно растворилась в воздухе.

— Удобно, наверное, когда такой гонец есть под рукой, — ответила Кейта, но юноша ее как-будто не слышал, продолжая свой монолог.

— Она потом рассказала, что это была Укко, ее дух-наставник. И что она может видеть этим духом, как своими глазами, за десятки лиг. Представляешь? Сидит себе в своей яранге, уплетает уху, а сама где-нибудь над нашей тайгой летает, шпионит поди.

— Ага, заняться ей вот больше нечем, — вновь попыталась вписаться в диалог удаганка, но это было гиблое дело. Уж слишком Саян погрузился в свои мысли.

— Эта Лина… конечно, колючая, как репей. И язвительная, как оса. А спорить с ней, все равно что пытаться переупрямить барана! Но есть вот в ней какой-то стержень. И сила. Эта северянка как айсберг, который лишь частично на поверхности, а вся его основная часть, скрытая от глаз, находится под толщей воды.

Кейта была и не против продолжать слушать не в меру вдохновленного Саяна, но внезапно она положила руку ему на плечо, заставив того остановиться, выпадая из своей собственной реальности, и перевести на девушку удивленный взгляд. И вовсе не потому, что ей надоели эти хвалебные монологи, а потому, что впереди удаганка увидела нечто, заставившее ее серьезно насторожиться.

Когда Кейта и Саян уже подходили к окраине айыла, где тропа уходила в более густую часть леса, они увидели идущий им навстречу отряд. Впереди шагал хмурый, как грозовая туча, Каскил. А за ним, словно под конвоем, понуро плелись четверо незнакомых, потрепанного вида людей.

— Каскил? Что случилось? — спросила Кейта, опуская руку с плеча Саяна. — Кто эти люди и почему они здесь?

— Вот и я пытаюсь понять, балым, — прорычал охотник, его рука не отпускала рукоять батаса, висевшего на поясе. — Нашел их в полулиге отсюда, на границе нашей территории. Устроили себе лагерь, костер возле густой травы разожгли. Чуть весь лес не спалили, дикари!

Кейта перевела взгляд с разъяренного Каскила на людей позади него, и присмотрелась к незваным гостям. Двоих из них она вскоре узнала — это были нукеры из отряда Бату. Те самые, что выжили после битвы у дозорного поста. Сейчас, без своих доспехов, в простой одежде, они выглядели жалко и потерянно. А двое других были вовсе незнакомы девушке. Худые, изможденные, с выжженными солнцем и горем лицами, на которых запечатлелась застарелая усталость. Их одежда, хоть и была похожа на степную, но была сшита иначе, из другой ткани.

— Так, — Кейта сложила руки на груди, принимая вид предводительницы, готовой к серьезному допросу. — Для начала мне бы хотелось выслушать вас.

Удаганка обращалась к знакомым лицам, которые, судя по всему, ее тоже довольно быстро узнали. Один из нукеров Бату, тот, что был постарше, шагнул вперед, низко склоняя голову.

— Мы больше не воины Бату-нойона, госпожа, — проговорил он хриплым и надломленным голосом. — После той битвы, и после того, что случилось в нашем улусе… Мы отказались от нашей тамги.

— Наш хан почти мертв, а наш улус захватила нечисть, — продолжил мысль первого второй «бывший нукер». — Мы не хотим служить Тьме и не хотим умирать за безумца. В степи нам больше нет места. Поэтому мы приняли решение уйти и жить под нейтральной тамгой, пока все не уляжется.

Кейта нахмурилась. Степной улус рассыпается на глазах? Люди сбегают и отказываются от своей тамги?

— А вы? — удаганка повернулась к двум другим. Нужна была более полная картина происходящего. Заговорил старший из них, пожилой, седобородый мужчина.

— А у нас нет дома уже много зим, — произнес он устало. — Наш небольшой улус на востоке был уничтожен Хулан-ханом еще в самом начале его завоеваний. С тех пор мы скитаемся нашей небольшой группой, ищем место, где можно просто жить, а не воевать. Мы слышали, что здесь, в лесу, живут мудрые правители, стремящиеся к мирной жизни. И наш лагерь хотел бы просить у вас укрытия…

— Лагерь? То есть, вас там еще больше⁈ — хлопнув себя по лбу, и что-то причитая себе под нос, воскликнул Каскил. Бездомный старец посмотрел на Кейту с такой мольбой и надеждой, что у девушки сжалось сердце. Она молчала, пытаясь осознать всю абсурдность ситуации. Два дезертира из армии ее врага. И двое беженцев, пострадавших от этого же врага много лет назад. Все они, такие разные, встретились и…

— Прямо под нашим айылом, — Кейта медленно переводила взгляд с одного на другого, — вы организовали лагерь беженцев?

Удаганка была в полном смятении. Ее простой и понятный мир, где прежде были «свои» и «чужие», рушился на глазах. Каскил, стоявший рядом, был в ярости.

— Гнать в шею всех надо! — прорычал охотник. — Одни из них наши враги, другие вообще непонятно кто! Это может быть очередная уловка!

А Саян вообще ничего не понимал. Шаман смотрел то на степняков, то на Кейту, и на его лице была написана крайняя степень недоумения.

— То есть… — начал он медленно, пытаясь ухватить суть. — У нас тут под лагерем образовался небольшой смешанный улус? С представителями разных племен? Это что-то вроде… очень странного праздника урожая?

Ситуация была патовой. Прогнать людей значило обречь на верную смерть от голода и холода. Оставить их, значит впустить в свой дом потенциальных шпионов и предателей, подвергнув свой и без того ослабленный народ смертельной опасности. Кейта посмотрела на этих четверых, на их испуганные, измученные, но полные надежды лица, и поняла, что у нее, как у предводительницы, снова нет простого и правильного решения.

— Ведите, — сказала Кейта после затяжной паузы, от чего Каскил тут же встрепенулся.

— Куда⁈ Предводительница, ты же не…

— Я сказала, ведите, — повторила девушка, глядя не на него, а на старшего из нукеров. — Я хочу видеть этот лагерь своими глазами.

Степняк, удивленный, но обрадованный тем, что их не собираются линчевать на месте, поспешно кивнул.

— Да, госпожа, конечно. Он совсем рядом, в низине у старого ручья.

— Саян, — Кейта повернулась к другу. — Возвращайся в айыл, приведи с собой Алани и еще пару охотников. Только не шумите особо, не нужно среди ночи поднимать весь лагерь на уши. Возьмите с собой еду, воду и лечебные травы, думаю, им это понадобится. И приходите в место, о котором сказал этот воин.

— А ты? — с тревогой спросил шаман.

— А я пойду с ними. И Каскил тоже.

Последний одним выражением лица показал, насколько он не в восторге от этой идеи. Но спорить с дочерью верховного шамана сейчас он вообще смысла не видел. Путники направились по заданному маршруту, двое бывших воинов орды шли впереди, указывая дорогу. За незваными гостями, держа руку на рукояти батаса, шел мрачный Каскил, а замыкала эту странную процессию Кейта. Они шли недолго, всего около пятнадцати минут, но для Кейты это время было наполнено напряженным анализом. Она наблюдала за каждой мелочью: за тем, как степняки ориентируются в ее лесу, неуверенно, постоянно оглядываясь, боясь каждого шороха. И за тем, как беженцы с востока, наоборот, двигались легко, словно давно привыкли к жизни вдали от родных равнин. Наконец, все вышли на небольшую укромную поляну, спрятанную в низине у высохшего русла ручья. И здесь, в укромном уголке леса, раскинулся упомянутый этими людьми лагерь.

Зрелище было весьма жалкое. Никаких гэр или даже чумов, только лишь несколько наскоро сооруженных шалашей из веток и лапника, которые едва ли могли защитить от ночного холода. В центре дымил один-единственный, чадящий костер, вокруг которого, сбившись в кучу, сидели люди. Их было сравнительно не много, около двух десятков. В основном — женщины, старики и несколько совсем маленьких детей, закутанных в рваные и грязные одеяла. Мужчин боеспособного возраста, кроме этих четверых, которых удалось словить Каскилу, толком и не было. Все жители лагеря выглядели изможденными, их лица были серыми от усталости и голода, а в глазах застыл один и тот же затравленный взгляд. При виде Кейты, Каскила и вооруженных степных дезертиров, хоть и идущих рядом с их людьми, женщины вскочили, прижимая к себе детей, готовые в любой момент бежать.

— Всем сохранять спокойствие! — громко заявил старший нукер. — С нами предводительница лесного народа. Она пришла поговорить.

Никто даже и не думал расслабляться. Беженцы смотрели на Кейту, на ее одежду и ее уверенную осанку, как на существо из другого мира. Удаганка медленно пошла по лагерю, сердце ее сжималось от увиденного. Она видела голодных детей, которые с жадностью грызли какие-то коренья. Видела старую женщину, которая, кашляя, пыталась перевязать рану на ноге юного паренька грязной тряпкой. Видела пустые котлы и полное отсутствие каких-либо припасов, кроме горстки собранных по лесу ягод. Это были не шпионы, не вражеский авангард, это были самые обычные люди. Сломленные, потерянные и отчаявшиеся, оказавшиеся между молотом войны и наковальней голода.

— И давно вы здесь? — спросила она, присаживаясь на камень рядом с пожилым восточником, который, казалось, был у них за главного.

— Третий день, госпожа. Мы встретили этих, — мужчина кивнул на нукеров, — около двух дней назад. Они шли из-за гор, сказали, что бросили свой дом. У них было немного еды, которой они поделились с нами. И помогли построить вот это.

Пожилой восточник обвел рукой их жалкое пристанище.

— Мы не хотели вторгаться в ваши земли, нам лишь требовалось место, где можно переждать. И где есть вода и хоть какая-то дичь.

— Дичи здесь почти и нет, — вмешавшись, фыркнул Каскил, складывая руки на груди. — Вы распугали всех зверей своим костром и шумом.

— И за это тоже просим у вас прощения, — вздохнул старик. — Мы не умеем охотиться в лесу.

Кейта заприметила недалеко от себя женщину, которая лежала на каких-то ветхих тряпках, буквально на холодной земле, и мучительно стонала. Маленький мальчик прикладывал к ее лбу смоченную в воде тряпку, и что-то обеспокоенно спрашивал, хоть и та ничего внятного не отвечала. Удаганка практически нутром ощущала ее кут, бьющийся в агонии, словно птица в клетке.

— Она больна, — одними губами проговорила девушка. Тень состояния незнакомки упала на нее, отчего Кейта тут же почувствовала сильную жажду и озноб.

— Да, госпожа. Лихорадка, уже второй день, — опустив глаза, ответил старик. В этот момент Кейта всецело прочувствовала смысл слов, сказанных ее отцом. «Старый мир должен умереть». Действительно, мир, где люди делились на друзей и врагов, стремительно отходил на второй план, уступая новому миру, рождение которого начиналось не с великих битв и подвигов, а с простого человеческого сострадания. Кейта просто никогда бы не простила себя, если бы бросила этих несчастных в таком состоянии.

Пока удаганка и охотник ходили по лагерю беженцев, и справлялись о состоянии людей, к ним из леса уже вышли Саян с подмогой — за юношей шла Алани и еще двое охотников с небольшими мешками, но доверху заполненными едой. Увидев лагерь, все замерли в изумлении.

— Великая Мать… — прошептал Саян, подходя к Кейте. — Да тут все хуже, чем я представлял. Что от нас требуется?

— Развести костер побольше, вон там, на участке со смятой травой. И накормить всех нуждающихся, — ответила удаганка, после чего повернулась к невысокой девушке. — Алани, а ты займись больной. Вы ведь взяли лечебные травы, надеюсь? Та женщина… ее состояние совсем дурное.

Каскил стоял, прислонившись к дереву на краю поляны, и с хмурым недоумением смотрел на разворачивающуюся перед ним картину. Его воинский инстинкт кричал, что это безумие. Пускать дезертиров к себе в тыл, кормить их, лечить… это было нарушением всех правил войны и безопасности! Но, глядя на Кейту, и на то, с какой спокойной уверенностью она руководит всем, охотник не мог ей перечить. Оставалось лишь доверить ее чутью и необъятному, как сама тайга, сердцу, в котором было место для всех страждущих.

Уже совсем скоро лагерь, еще час назад бывший тихим и убогим, преобразился. Дозорные, пришедшие с Саяном, разожгли большой жаркий костер, который не чадил, а горел ровным пламенем, разгоняя не только мрак, но и сырость. Его теплый свет выхватывал из темноты отдельные сцены, похожие на ожившие картины. Вот сосредоточенная Алани опустилась на колени рядом с больной женщиной. Она не выглядела испуганной или растерянной, одно время девушка и вовсе хотела стать ученицей Илин и быть целительницей, но умение говорить с духами и эффективно использовать шаманские заклинания определили ее судьбу. Алани осторожно промывала воспаленную загноившуюся рану, которая явно была причиной сильной лихорадки, каким-то пахучим отваром, что-то тихо и успокаивающе шептала, и женщина, до этого стонавшая от боли, начала понемногу расслабляться. В другой стороне лагеря можно было увидеть Саяна, который сейчас превратился в главного распорядителя пира. С преувеличенно важным видом он раздавал голодным беженцам еду — свежеприготовленную горячую похлебку, лепешки, вяленое мясо. Шаман громко шутил, жестикулировал, и его неуемная энергия заполняла все пространство, разгоняя страх и недоверие. Саян умудрился заставить улыбнуться даже самого угрюмого из бывших нукеров Бату, поспорив с ним, кто быстрее съест миску похлебки.

Еще недавно смотревшие на прибывших среди ночи лесных людей с ужасом, теперь жители лагеря с благодарностью принимали из их рук пищу, силы их стремительно восстанавливались. Двое восточников, оказавшихся умелыми плотниками, уже показывали молодым охотникам, как правильно нужно связывать ветки, чтобы их шалаши не пропускали ветер. А бывшие воины орды, отложив оружие, помогали женщинам рубить дрова для костра. Вражда, недоверие, страх — все это медленно таяло в теплом свете костра, растворяясь в общем для всех желании. Жить. Часть людей, особенно дети, наевшись и согревшись, уже спали, свернувшись калачиком прямо на расстеленных у огня шкурах. Их лица во сне были безмятежны, и, глядя на них, Кейта чувствовала, что сделала свой самый правильный выбор. Когда первичный шок от ситуации отступил, и девушка ощутила сильную сонливость, она подошла к бревну, которое подтащили ближе к костру, усевшись на край. Но не успела она и выдохнуть с облегчением, как позади послышался голос.

— Спасибо, госпожа, — это был старший из бывших нукеров Бату. Вместе со своим младшим напарником, мужчина обошел бревно и умостился, с уважением и благодарностью взглянув на Кейту. — За то, что не прогнали с ваших земель, еще и накормили. Мы этого не заслужили.

— Заслуживает ли человек еды, решаю не я, а его голод, — спокойно ответила девушка. — Хотя, понимаю, после жизни под крылом Хулан-хана вообще можно позабыть и о таком понятии, как человечность.

При упоминании хана степняки понуро опустили плечи, что не скрылось от глаз Кейты.

— С ним… совсем все плохо?

— Он уже давно не приходил в себя, — ответил тот, что помоложе. — Практически с тех самых пор, как Бату-нойон напал на ваш айыл.

— Вы не подумайте, мы еще тогда поняли весь ужас этого мероприятия, и не принимали участие в схватке! — спохватился другой степняк, побоявшись ярости лесной шаманки, в чьей памяти разбудили не самые приятные воспоминания. — Бату-нойон… он всегда был похож на своего отца, но все же, настолько кровожадным я его раньше не видел. Похоже, он тоже попал в лапы Тьмы…

— Так и есть, — вздохнув, подтвердила его опасения Кейта. — Бату тоже стал марионеткой Эрлика. Люди, ослепленные жаждой власти и наживы, всегда становятся его легкой жертвой.

— Страшно представить, что сам Владыка Нижнего мира сейчас где-то здесь, ходит по нашим землям, — встревоженно обхватив себя руками, произнес юный степняк.

— Не ходит, — покачала головой удаганка, в моменте испытав едва ощутимое спокойствие от этого осознания. — Он утратил возможность существовать в физической оболочке. Но это не повод расслабляться, этот мерзавец все еще может воздействовать на людей на ментальном уровне.

— Да куда уж нам тут расслабляться, — тяжело выдохнул старший, печально опуская глаза в отблики от костра на земле. Внезапно он встрепенулся, словно вспомнил о чем-то важном. — Ох, за этим всем мы ведь даже не представились! Прошу извинить нас, госпожа. Меня зовут Хасар, а это — Джамуха.

— Очень приятно, — вежливо улыбнулась в ответ девушка. — Ну, обо мне вы, наверное, и так знаете. Я Кейта, дочь Алтана.

— О вас нынче только немой не говорит, Кейта-хотун, — неуверенное ответил Джамуха. — В наше время, когда вокруг творится такое безумие, вы одна из немногих, кто кажется настоящей. Единственный оплот адекватности во всей этой буре.

Удаганке было странно слышать такие слова от людей, которые еще совсем недавно готовы были сражаться с ней. Еще тогда, на границе, когда Бату взял в плен ее людей, отправившихся в степной улус в статусе гонцов с вестью. Но она видела, что Хасар и Джамуха искренни. Они были не просто дезертирами, а разочарованными воинами, потерявшими веру в своих командиров.

— Согласен, не то что наш былой горе-командир. До сих пор не могу поверить, что Бату-нойон это сделал, — сказал Хасар, качая головой. — Напасть на вас так, в открытую, еще и зная, что вы под защитой…

— Под защитой? — Кейта непонимающе вскинула бровь.

— Ну да, — пожав плечами, спокойно продолжил степняк. — Под защитой вашего отца, Алтана. И верховного шамана по совместительству. Мы ведь тогда, когда нойон повел нас на шаманский айыл, сбежали и спрятались. Не знаю, что там происходило вне нашего поля зрения, но когда мы уже приняли решение не возвращаться в улус и отказаться от своей тамги, и искали в лесу место на ночлег, увидели, как Алтан-тойон несет на плече бесчувственного Бату-нойона.

— Ага, вы разве не взяли его в плен после его разгромного проигрыша? Мы порешали, что все произошло именно так, — изумленно хлопая глазами, поддакивал Джамуха. А Кейта ощущала, как что-то до боли омерзительное змеиным клубком сворачивается у нее под ребрами. Чувство тревоги. Весь мир, который только-только начал обретать хоть какую-то стабильность, снова накренился и поехал прямиком в пропасть. Бату в их айыле. Она-то думала, что этот степняк сбежал, что он сейчас где-то в улусе, собирает новую армию, а он все это время был здесь? Рядом? Под боком⁈ И отец ничего ей не сказал. Позволил Кейте думать, что враг далеко, в то время как он был прямо в их доме! Лицо удаганки сейчас выражало такую гамму эмоций, от шока и неверия до ледяной ярости, что Хасар и Джамуха испуганно сдвинулись в сторону.

— Госпожа? С вами все в порядке?

Кейта ничего не ответила, подскакивая на ноги. В голове у нее билась лишь одна мысль. Это какая-то очередная ловушка!

— Каскил! — крикнула шаманка, голос ее прозвучал, как удар хлыста. — Немедленно возвращаемся в айыл!

Нужно было спешить. Кейта не знала, что задумал ее отец, но знала одно. Держать в своем доме такого врага, как Бату, за ниточки которого дергает сам Эрлик, было все равно что спать в обнимку с шакалом. Рано или поздно он проснется и будет очень голоден.

— Саян, Алани! — Кейта резко повернулась к друзьям, которые с удивлением наблюдали за разворачивающейся сценой. — Вы пока остаетесь здесь, с беженцами. Но держите ухо востро, никому полностью не доверяйте. Я хочу, чтобы вы были моими глазами и ушами, пока меня нет. Поняли?

— А что случилось-то? — Саян сделал шаг к ней, его лицо было полно непонимания и тревоги. — Кейта, ты ведешь себя так, будто…

— Случилось то, что я слепая и доверчивая дура, — разочарованно отрезала девушка, всплеснув руками. — Я потом все объясню, поверьте мне. А сейчас, просто делайте, что я говорю.

Вывалив всю эту тираду, удаганка повернулась к молчаливо наблюдающему за ней Каскилу, бросила ему «идем», и направилась в лесную чащу. Охотник, хоть и не понимал причины такой отчаянной спешки, безмолвно последовал за предводительницей. Ярость, смешанная со страхом, придавала Кейте сил. Холодные ветки хлестали ее по лицу, но она не замечала боли. В ее голове билась лишь одна, пульсирующая мысль: «Как он мог?». Как ее собственный отец, ее опора, ее учитель, мог скрыть от нее такое? Держать Бату, их злейшего и опасного врага, в нескольких шагах от их домов, от женщин и маленьких детей, и ничего ей не сказать! Позволить ей строить планы, рисковать собой, в то время как главная змея была прямо у них в айыле! Какие у Алтана могли быть на то причины? Доверие, которое она считала нерушимым, было готово рассыпаться в прах.

Они пробежали уже почти половину пути, когда на тропе, прямо перед ними, из-за поворота, вышла темная высокая фигура. Кейта и Каскил инстинктивно замерли, как два волка, учуявшие чужака. Сердце девушки ухнуло вниз. Неужели люди Бату? Засада?

— Кейта?

Этот голос, глубокий и встревоженный, она бы узнала из тысячи. Это был Инсин. Он, очевидно, тоже бежал, его дыхание было сбитым, а лицо в тусклом лунном свете, пробивавшемся сквозь кроны, было полно тревоги.

— Великое Небо, не пугай меня так больше, — выдохнул степной воин, останавливаясь перед ними.

— Что ты здесь делаешь? — спросила Кейта, ее голос был резким от шока и остатков ярости, которые постепенно отходили на второй план.

— То же, что и ты, полагаю? Спешу на выручку, — ответил Инсин. — Я хотел проведать тебя, но твой балаган был пуст. Позже узнал от Ойгона, что ваши люди недавно собрали пищу и лекарства и отправились в некий «лагерь беженцев». Я испугался, что это какая-то ловушка.

«У Ойгона как обычно язык за зубами не держится» — сперва подумала Кейта, но намного сильнее ее зацепило последнее произнесенное юношей слово.

— Ловушка, — она горько, почти истерично рассмеялась. — Конечно! Только она оказалась совсем не там, где ее ожидали!

Удаганка подбежала к Инсину, ее глаза горели лихорадочным огнем.

— Он здесь, Инсиним! — с жаром выпалила она. — Твой брат, Бату! Он все это время был в нашем айыле! А мой отец… мой мудрый, честный отец знал и скрыл это от меня! Скрыл ото всех!

Кейта ожидала увидеть на лице степного воина такой же шок, такое же негодование, какое бурлило в ней самой. Но Инсин абсолютно не удивился услышанному. Он лишь тяжело вздохнул, а затем шагнул вперед, игнорируя гнев девушки и ошарашенно смотрящего на них Каскила, и крепко, успокаивающе обнял Кейту, прижимая к своей груди. Она на мгновение замерла, ошеломленная этим внезапным жестом, а затем ее тело, до этого напряженное, как натянутая тетива, бессильно обмякло. Удаганка уронила голову на плечо Инсина, и вся ее ярость и страх нашли выход, превратившись в один-единственный судорожный вздох.

— Я знаю, — сказал он тихо ей на ухо, приглаживая рукой темные волосы девушки, его голос и его тепло окутывали Кейту, как самый надежный щит.

— Что? — прошептала она, от растерянности не совсем понимая смысл услышанных слов.

— Алтан рассказал мне все, сегодня ночью. Практически сразу после Совета. — Инсин чуть отстранился, но не отпустил Кейту, бережно держа за плечи и заглядывая ей в глаза. — Не переживай. Я понимаю, почему ты злишься. Я бы и вовсе был в жуткой ярости на твоем месте. Но твой отец все держит под контролем, поверь мне. У тойона есть план. Хитрый, рискованный, но очень хороший план. И мой брат в нем — лишь приманка в ловушке, расставленной для Эрлика. А тебе он этого не рассказывает лишь потому, что лишний раз тревожить не хочет. Ты ведь и так столько всего пережила, Кейтам…

Степной воин мягко, большим пальцем, вытер с щеки удаганки грязный след, оставленный то ли слезой, то ли лесной веткой.

— Так что дыши давай. Вдох-выдох, — сказал он с легкой улыбкой. — Все хорошо, мы не в опасности. По крайней мере, не в той, о которой ты думаешь.

Кейта смотрела в глаза Инсина, на его мягкую улыбку, и чувствовала, как напряжение, сковывающее ее, словно панцирь, медленно отпускает. Он был спокоен, а значит, ей тоже можно было успокоиться на этот счет. Девушка даже не успела заметить, как стала целиком и полностью доверять степному воину. И она, несмотря на свою обиду, продолжала доверять своему отцу.

— Расскажи лучше мне, что там за лагерь, — произнес Инсин мягко, позволяя Кейте снова упасть в его объятия. Успокаивающий низкий голос юноши был как бальзам на ее истерзанную душу. — Кто эти люди? Они не причинили тебе вреда?

Кейта открыла было рот, чтобы вывалить на него все разом: и про дезертиров, и про беженцев с востока, и про их жалкий быт, и про свое спонтанное решение им помочь. Но она осеклась. Девушка посмотрела на Инсина, на его встревоженное лицо, освещенное луной, на то, как он крепко, почти собственнически, держит ее, и в ее голове, уставшей от стратегий и планов, созрел совсем другой план. Кейта вдруг почувствовала себя невероятно, до дрожи в коленках, уставшей. И эта усталость была не наигранной. Долгий путь с севера, проведение Совета, бессонная ночь, шок от новостей о внезапно разросшемся под их айылом лагере и о старшем сыне хана — все это навалилось на нее разом. Кейта тяжело вздохнула и уронила голову на грудь Инсину.

— Расскажу, — пробормотала она сонным и слабым голоском. — Обязательно, когда мы вернемся в айыл. Я очень устала, Инсиним. Едва на ногах стою.

Девушка чуть пошатнулась, и степной воин тут же подхватил ее крепче, не давая упасть.

— Конечно, прости, — тут же откликнулся Инсин, в его голосе прозвучали нотки вины. — Тебе нужно отдохнуть.

Уткнувшись носом в широкую грудь юноши, Кейта улыбнулась уголками рта. Это была идеальная возможность не расставаться, остаться с ним до самого утра. Вместе, в безопасности. В его тепле.

— Каскил, — позвал Инсин охотника, который все это время тактично стоял поодаль, делая вид, что скрупулезно изучает кору дерева. — Возвращайся в тот лагерь, передай всем вашим, что у нас все в порядке. Предводительница со мной, и мы возвращаемся в айыл, про Бату пока никому ни слова. Оставайтесь там до утра, а там уже мы с Кейтой и Алтан-тойоном решим, что делать дальше.

— Я вам сегодня что, мальчик на побегушках?.. Ладно уж, — всплеснул руками Каскил, и, бросив на них быстрый, понимающий взгляд, бесшумно растворился в ночном лесу. Юноша и девушка остались одни.

— Пойдем, — сказал Инсин, заботливо поправив запутавшуюся прядку волос шаманки. Юноша осторожно, поддерживая Кейту за талию, повел ее обратно по тропе в айыл. Удаганка шла, опираясь на него, и делала вид, что ей тяжело идти, хотя на самом деле ее сердце пело. Она не знала, сработает ли ее план, может, Инсин просто проводит ее до ее балагана и уйдет. Но ей было все равно. Сейчас, в эту минуту, она была рядом с ним, чувствовала его сильное плечо, его руку на своей талии, и этого было достаточно. Все остальное могло подождать до утра.

Хотя бы до утра.

Луна, выглянув сквозь редкие облака, залила поляну шаманского айыла серебристым светом. Инсин привел Кейту домой, но отвел девушку не к ее балагану, а к гостевому жилищу на краю поселения, которое теперь было его временным домом. Откинув тяжелый полог, юноша пропустил ее внутрь. Внутри было тепло. Угли в очаге еще тлели, а воздух был наполнен легким запахом дыма и незнакомым, едва уловимым ароматом степных трав, который исходил от его одежды.

— Садись, — сказал Инсин тихо. — Я сейчас разожгу огонь посильнее.

Степной воин предложил Кейте выпить воды из своего бурдюка, который лежал у входа. Девушка, сделав несколько глотков прохладной, чуть отдающей кожей воды, почти по-хозяйски опустилась на его лежанку, на ворох мягких и теплых шкур. Она вытянула уставшие ноги и откинулась на подушку, закрыв глаза. «Вот бы сейчас никаких разговоров…» — пронеслось в голове удаганки. Ни о лагерях с голодными беженцами, ни о его брате-предателе, ни о ее отце и его не в меру хитроумных планах. Просто лежать вот так, в тишине, в тепле. Рядом с ним. Чувствовать присутствие Инсина, его спокойствие. Как тогда, далеко на севере…

Из этих мечтательных размышлений ее вывел голос юноши.

— Тебе лучше?

Кейта открыла глаза. Инсин уже раздул угли, и оранжевые язычки пламени плясали в очаге, отбрасывая на стены и на его лицо подвижные тени. Он даже не сел рядом с ней, а взял небольшой, грубо вырезанный из пня табурет и поставил его в нескольких шагах от лежанки. Юноша смотрел на нее терпеливо, выжидающе. Он ждал обещанного рассказа. Кейта мысленно вздохнула. Кажется, отдохнуть ей пока не удастся. Но Инсин спас ее от мнимой опасности в лесу, привел сюда, проявил заботу, и теперь он имел полное право знать, что заставило девушку так сорваться с места и броситься на помощь абсолютно незнакомым людям.

— Я встретила их, когда мы с Саяном пошли проверить дозоры, — начала Кейта, садясь и поджимая под себя ноги. Девушка закуталась в шкуру, словно в защитный кокон. — Каскил привел четверых людей. Слово за слово, мы оказались в их лагере, который даже таким словом назвать сложно. Это было просто место, где люди без тамги и без родного дома отчаянно боролись за выживание.

Кейта начала описывать ветхий, убогий лагерь, голодных детей, больных женщин. Она рассказала о двух бывших нукерах Бату, которые, по их словам, отказались от своей тамги и сбежали из степного улуса, а также о двух беженцах с востока, чей дом много лет назад сжег хан Хулан. Инсин в это же время внимательно слушал, не перебивая. Его лицо было непроницаемым, лишь иногда в глубине глаз вспыхивали и гасли какие-то темные огоньки. Особенно, когда Кейта говорила о былых деяниях его отца.

— И ты решила помочь им всем? — сказал Инсин, когда девушка закончила свой рассказ.

— А у меня был выбор? — строго взглянув на юношу, Кейта пожала плечами. — Оставить их умирать в моем лесу? Мой народ так не поступает, даже с чужаками.

— Даже с теми, кто еще совсем недавно держал в руках меч, направленный против тебя?

— Особенно с ними, — твердо ответила удаганка. — Эти люди сделали свой выбор, они отказались от тьмы в своей душе. Разве не это — то, на что мы надеемся? Что и в вашем народе найдутся те, кто стремится к мирной жизни, а не бездумным кровопролитиям?

Инсин долго молчал, глядя в огонь.

— Ты поступила правильно, Кейтам, — сказал он наконец. — И очень смело. Как настоящая, мудрая предводительница.

— Я знаю, — кивнула девушка, довольная признанием ее правоты. — Ну, и вот я, наконец, узнаю от Хасара, что Бату в нашем айыле, что его после битвы с Эрликом забрал мой отец. В этот момент я не знала, что и думать! Мне казалось, что все вокруг сошли с ума, даже мой отец. Тогда я и побежала обратно в айыл, за ответами…

Настала очередь Инсина рассказывать. О ночном визите к Алтану, после того, как юноша стал свидетелем предательства в айыле, об украденном поддельном талисмане, о сложной и рискованной партии, которую решил разыграть отец Кейты. Девушка слушала его приоткрыв рот.

— Абаасы сиэтин… — тихо выругалась Кейта, у которой в голове не укладывалось услышанное. — Наша Ирена? И помогает этому Бату? Знаешь, мне все еще близка мысль, что все вокруг умом тронулись.

— Ты плохо знаешь моего брата, — тяжело выдохнул Инсин, подвигаясь на табурете. — Ради собственной выгоды он может так на уши присесть кому-либо, такие приторные речи задвигать, что тот человек за считанные минуты может попасть под его влияние. Особенно, если это такая юная, несмышленая девушка.

— Не надо называть Ирену несмышленой, — сдвинув брови к переносице, пробурчала Кейта. — Она очень талантливая целительница, сам ведь говоришь, любой мог бы стать жертвой обстоятельств. Я с ней поговорю обязательно.

— Нет, — строго ответил Инсин, наклонившись в сторону девушки. — Не сейчас. Иначе все планы Алтан-тойона пойдут прахом. Нам всем сейчас важно делать вид, что мы даже не догадываемся о планах этих двоих.

— Но почему? — непонимающе возмутилась удаганка, хлопнув ладонью по лежанке. — Разве не логично было бы предупредить ситуацию до ее возникновения? Почему мы должны ждать, пока твой братец и наша ученица доведут ее до апогея!

— Не забывай, что самым важным звеном в этом плане является Эрлик, — шумно выдохнул Инсин, упершись локтями в колени. — Любое вмешательство в его собственный план спугнет злого духа, и твой отец не сможет расставить ловушку на него.

— Это ужасный план. Словно большая медвежья ловушка, только вместо куска мяса в ней — Бату и Ирена! И если насчет первого я не так уж и против, то…

— Кейтам, — низким голосом произнес Инсин, придвинувшись еще ближе к девушке, и положив руку на ее ладонь. — Я понимаю, что ты чувствуешь. Но нам ли не знать, с кем мы имеем дело, и на какие тропы приходится вступать, чтобы иметь хотя бы ничтожную возможность обмануть само божество обмана. Сейчас нам остается лишь довериться твоему отцу. А он, я уверен, никогда не действует наобум и все продумывает на несколько ходов вперед. Иначе смог бы он несколько раз оказывать отпор Владыке Тьмы?

Кейта опустила голову, как провинившийся ребенок. Да понимала она все. Прекрасно понимала! Но внезапно разгоревшееся в ее душе желание помочь всем людям в ее хрупком мире не давало девушке покоя и требовало решений с минимальным риском для окружающих. Какое-то время юноша и девушка молчали. В этой тишине, укатанная теплой меховой шкурой и под уютные звуки потрескивающего огня, Кейта, даже незаметно для самой себя, засыпала прямо сидя на лежанке. В сознание она резко пришла, когда почувствовала руки на своих предплечьях, бережно укладывающие ее на лежанку.

— Ложись спать, Кейтам, — с улыбкой встретил Инсин встревоженный, хоть и сонный взгляд девушки. — Утро вечера мудренее.

— Ты уходишь? — удаганка неосознанно схватилась пальцами за рукав юноши, от чего тот удивленно вскинул брови. Ей не хотелось, чтобы Инсин уходил. Небось решил оставить ее здесь, а сам пойдет спать куда-нибудь в другое место. Юноша утробно рассмеялся, бережно убирая руку девушки и целуя костяшки ее пальцев.

— Я рядом, не переживай, — с этими словами он достал свернутую в углу балагана большую и широкую шкуру, и расстелил ее на полу рядом с лежанкой. — Буду на страже твоего крепкого сна.

И Инсин устроился на мягкой шкуре, отвернувшись к входной двери, словно действительно собирался не спать, а караулить, чтобы ни одна живая и не живая душа не потревожила покой девушки. Кейта подползла к краю кровати, опустив глаза вниз. Чем больше она смотрела на его широкую спину, на темные волосы, разметавшиеся по шкуре, тем больше понимала, что такой расклад ее не устраивает. Девушка лежала в тепле, укутанная в меха, а он практически лежал на жестком земляном полу, отделенным от него лишь одной шкурой. Это было благородно, но абсолютно не справедливо. Кейта то и дело каталась по лежанке, то отворачиваясь к стене, то снова перекатываясь к краю и наблюдая за юношей, который только делал вид, что спал. Удаганка была в этом абсолютно уверена. Когда ее терпение окончательно лопнуло, она уселась на постели.

— Инсин, — с едва уловимыми нотками обиды в голосе, отчеканила Кейта. Даже вопросительная интонация в этом обращении отсутствовала. Впрочем, этого и не требовалось — степной воин, действительно, не спал.

— М-м? — донеслось снизу. Кейта покосилась на юношу — он лежал на спине, заложив руки за голову, а глаза его были закрыты. В тусклом свете углей это лицо казалось высеченным из камня.

— Нет, ну я так не могу, — пробурчала девушка с напускным возмущением. — Почему я должна спать в уюте и тепле, а ты — вот так вот, на полу, как провинившийся слуга?

— Я не слуга, а твой страж, — не открывая глаз, тихо ответил Инсин.

— Мне не нужен страж у моих ног! — фыркнула Кейта. — Толку-то, если мне все так же холодно и тревожно.

Шаманка ждала какого-то ответа от Инсина, но его не последовало, словно он вовсе проигнорировал сказанное ею. Лишь брови на его лице немного сдвинулись к переносице.

— Иди сюда, — сказала Кейта уже тверже, отбрасывая в сторону край мехового одеяла. — Места здесь хватит на двоих.

Девушка снова легла, отворачиваясь к стене и оставляя за своей спиной нагретое пустое пространство.

— Обещаю, — добавила она тише, глядя на стену и чувствуя, как горят ее уши, — приставать не буду.

Кейта услышала, как ее «страж» усмехнулся. Тихо, едва слышно, но это не скрылось от острого слуха удаганки. Некоторое время ничего не происходило. Девушка уже начала думать, что Инсин решил сделать вид, что не услышал ее предложение, и от этого стало еще более обидно и неловко. Но потом она услышала тихий шорох. Инсин сел на своем самодельном ночном пристанище. Степной воин посмотрел на спину Кейты, на приглашающе откинутый край одеяла. А потом медленно, как хищник, подкрадывающийся к добыче, поднялся и подошел к ее лежанке. Инсин опустился на колени рядом с ней, Кейта почувствовала тепло, его дыхание у себя за спиной и сама практически перестала дышать. Юноша медленно потянулся к ней через постель, его лицо оказалось прямо над ее, едва ли не сталкиваясь с ней.

— А кто сказал, — прошептал Инсин девушке на ухо, от его горячего шепота у Кейты по спине пробежала армия мурашек, — что я не буду?

Шаманка лежала, не смея пошевелиться, чувствуя его так близко, что могла сосчитать удары сердца. Каждый вдох, который делал степной воин, волной тепла прокатывался по ее затылку, заставляя волоски на коже вставать дыбом. Инсин с хитрым прищуром посмотрел на девушку — он лишь хотел ее немного подразнить. Насладиться этой маленькой сладкой победой, этой властью, которую Кейта сама, в своей наивной прямоте, дала ему в руки. Юноша оперся одной рукой на шкуры по ту сторону от нее, нависая над девушкой, заключая ее в кольцо своих рук, создавая маленький укромный мир, в котором не было ничего, кроме них двоих и пляшущих теней от догорающего очага. Лицо Инсина было так близко, что Кейта могла различить в полумраке золотистые искорки в его темных, медовых глазах, которые сейчас смотрели на нее с нежностью и едва скрываемым торжеством. Он медленно наклонился, и шаманка затаила дыхание, прикрывая глаза и ожидая поцелуя, но его губы коснулись виска девушки. Легко, почти невесомо, как крыло бабочки. А затем — мочки уха, посылая по ее телу волну сладкого, обжигающего огня.

— Ты пахнешь лесом, — прошептал Инсин, его голос был тихим шелестом, который проникал под кожу. — Дождем. И еще чем-то сладким, как дикий мед.

Он вел кончиком носа по линии шеи Кейты, вдыхая ее аромат, и девушка чувствовала, как все ее тело напрягается, превращаясь в одну натянутую струну. Она сходила с ума, это было хуже любой пытки. Нежная, медленная, мучительная пытка, от которой хотелось и плакать, и смеяться одновременно. Ее рука инстинктивно легла на плечо Инсина, пальцы сжались, впиваясь в жесткую ткань его рубахи. Кейта хотела оттолкнуть его. И хотела притянуть еще ближе. Юноша утробно рассмеялся, почувствовав эту нерешимость, и удаганка ощутила вибрацию его смеха своей кожей.

— Что такое? — прошептал Инсин, снова непростительно близко придвинувшись к лицу девушки. — Пожалела о своем приглашении?

Кейта лишь яростно замотала головой. Степной воин медленно, сантиметр за сантиметром, отстранился, заглядывая ей в глаза и ожидая более внятного ответа.

— Я ведь обещала не приставать, — сказала девушка еле слышно. Прозвучало это одновременно как упрек, и как мольба.

— Ну а я ничего не обещал, — ответил Инсин с той же ленивой, сводящей с ума улыбкой, от которой Кейта ощущала сильную слабость в коленях, даже несмотря на то, что она лежала. Его взгляд скользнул от глаз девушки к губам и обратно. — К тому же, я ведь ничего и не делаю. Просто проверяю, вдруг тебе стало холоднее?

Это было откровенным издевательством. Кейте сейчас было так жарко, что, казалось, шкуры под ней вот-вот начнут дымиться. Рука степного воина, до этого покоившаяся на лежанке, медленно скользнула к ней. Его пальцы лишь запутались в волосах шаманки, разметавшихся по подушке. Инсин начал задумчиво накручивать на палец одну из ее темных шелковистых прядей, и это простое, почти невинное движение было интимнее и волнительнее любого поцелуя.

— Какие же у тебя красивые волосы, — сказал юноша тихо, его голос потерял свою дразнящую нотку, став глубоким и серьезным. — Как ночь в самом густом лесу. Я всегда боялся такой темноты, думал, в ней можно заблудиться и никогда не найти дорогу назад.

Инсин поднес прядь волос к своему лицу, вдыхая их аромат.

— А теперь… — прошептал он, — я понимаю, что в такой темноте хочется заблудиться. Навсегда.

— Навсегда? — так же тихо повторила последнее слово Кейта, из-под ресниц глядя на юношу. Вся эта его речь, такая поэтичная и такая откровенная, окончательно разрушила ее защиту. Шаманка больше не могла выносить сладкого и мучительного ожидания. Собрав волю в кулак, девушка сама подалась ему навстречу. Кейта обвила шею Инсина руками и, преодолев последний, самый мучительный дюйм, сама поцеловала его. Поцелуй был отчаянным, требовательным, полным всей той бури, что бушевала в ее душе. Она целовала его не как робкая девушка, а как предводительница, которая точно знает, чего хочет. Как богиня, которая берет то, что принадлежит ей по праву. Инсин на мгновение опешил от ее внезапной смелости, а затем ответил ей с такой же силой, с такой же страстью. Его игра пошла не по плану. Юноша прижал Кейту к себе, углубляя поцелуй, и мир вокруг них, казалось, перестал существовать, растворившись в этом огне. Но в момент, когда, казалось, уже не было пути назад, Инсин сам, сделав над собой невероятное усилие, отстранился.

Он тяжело дышал, его лоб прижимался к ее лбу, а глаза были закрыты.

— Кейта… — выдохнул он. Девушка, ничего не понимая, хотела снова прильнуть к его губам, но Инсин мягко удержал ее, а затем нежно, почти по-братски, поцеловал в висок. — Ну-ну, — его голос был хриплым, но в нем снова появились насмешливые, дразнящие нотки. — А кто говорил, что приставать не будет?

Кейта сердито распахнула глаза. И как это понимать? Ее тело все еще горело, а он отстранялся.

— Я не… — девушка не знала, что сказать. Стыд и обида начали подниматься в ее душе. Инсин, увидев смену ее настроения, тут же стал серьезнее. Он взял ее лицо в свои ладони.

— Эй, — сказал он мягко, заглядывая Кейте в глаза. — Посмотри на меня.

Степной воин завел отвлекающий, успокаивающий диалог, чтобы немного остудить ее пыл и объяснить свой поступок.

— Тебе нужно спать, Кейтам, — произнес он так, что у шаманки замерло сердце, после чего расслабленно выдохнул и нежно провел большим пальцем по щеке девушки. — Моя Кейта. Ты очень устала за этот день, твое тело и твой кут на пределе.

Инсин снова легко, почти невесомо, коснулся ее губ.

— Сейчас не то время, чтобы идти на поводу у эмоций. Поверь, мне самому стоило огромных усилий отстраниться от тебя, такой любимой, такой желанной… Но если мы оба не восстановим силы к утру, я не смогу тебя защитить.

— Не уходи, — только и смогла ответить Кейта, опуская глаза. Она была уверена, что Инсин сейчас, как минимум, снова вернется на свою «собачью лежанку». Как максимум, вовсе уйдет из балагана куда подальше от нее. Но тот лишь послушно улегся на постель, строго посмотрев на Кейту. Словно в этом взгляде она должна была прочитать ультиматум — «я остаюсь здесь, а ты тут же засыпаешь». Девушка послушно уронила голову ему на грудь, крепко зажмурив глаза. — Все-все, я сплю. Просплю до самого утра! Даже не думай меня будить.

«Только будь рядом» — хотела добавить Кейта, но решила, что это понятно без слов. Инсин перекинул руку и положил ладонь на ее плечо, шумно выдохнув. Девушка очень хотела хотя бы еще разок посмотреть на него, но боялась даже открыть глаза. Поэтому решила погрузиться в свои мысли, чтобы отвлечься, хоть и все мысли сейчас приводили к Инсину. Кейта тепло улыбнулась, осознавая, на чем основывался такой, сперва показавшимся ей грубым, поступок юноши. Она была для него не просто женщиной, которую он желал, а была чем-то большим, чем он дорожил, и ставил ее нужды на первое место. На больший анализ ситуации Кейты не хватило — в таком тепле, уюте и под размеренное дыхание Инсина она, действительно, очень быстро уснула. Накопившаяся усталость все же взяла верх, поэтому девушка, сама того не ведая, сдержала свое слово и крепко проспала до самого утра.

Проснулась Кейта медленно и неохотно, словно выныривая из глубокого озера. Яркий, почти полуденный солнечный свет пыльными столпами пробивался сквозь бычий пузырь на окне. Он заливал все пространство, заставляя плясать мириады пылинок и высвечивая каждую деталь — от узоров на бревенчатых стенах до ворсинок на медвежьей шкуре. Осознав, что такое освещение выглядит совсем не как привычным ранним утром, Кейта, сонно пробурчав что-то себе под нос, уселась на шкурах. Она проспала. Бессовестно, непростительно и роскошно. Она, предводительница, на чьих плечах лежала судьба мира, на которую смотрели с надеждой ее народ, отец и союзники, проспала, как ленивый барсук в самой глубокой зимней спячке. Шкуры, которыми Кейта была укутана, соскользнули, и прохладный, но уже не морозный, а скорее бодрящий воздух коснулся ее кожи, окончательно прогоняя остатки дремы.

Первым делом удаганка, с замиранием сердца, посмотрела на пустое место рядом с собой, а затем и на пол. Инсина здесь не было. Шкура, на которой он лежал ночью, до того как перебрался на лежанку, была аккуратно свернута и убрана в угол. На мгновение сердце Кейты тревожно сжалось от чувства иррациональной обиды. Он ушел не сказав ни слова. Хотя, справедливости ради, она ведь сама просила не будить ее… Подняв глаза, Кейта увидела на маленьком табурете деревянную плошку, заботливо накрытую чистым льняным лоскутом. А рядом — ее собственный, кем-то доверху наполненный бурдюк со свежей водой. Девушка протянула руку и заинтересованно приподняла ткань. Под ней, на простом деревянном блюде, лежала еще теплая, румяная лепешка и большой кусок жареной рыбы, оставшейся, видимо, со вчерашнего ужина у костра. Инсин позаботился, оставил ей завтрак, прежде чем уйти по своим делам. От этого простого, но такого красноречивого жеста на душе Кейты стало так тепло, что она невольно улыбнулась.

В балагане было тихо и на удивление прибрано. В очаг были подброшены свежие дрова, и теперь он не дымил, а горел ровным пламенем. Снаружи доносились приглушенные, но оживленные звуки жизни лагеря: отдаленные голоса, размеренный стук топора, заливистый лай собаки. Кейта встала, и ее тело, еще вчера бывшее тяжелым и измученным, теперь было легким, послушным и полным сил. Глубокий исцеляющий сон сделал свое дело. Даже рана на плече, оставленная Бату, уже не болела, а лишь слегка ныла, напоминая о себе. Кейта быстро умылась оставленной водой, оделась в свою походную одежду, которая за ночь полностью высохла у огня, и, взяв лепешку, вышла из балагана, щурясь от яркого солнца и глубоко вдыхая воздух.

День был в самом разгаре и айыл жил своей размеренной жизнью: женщины развешивали у своих жилищ шкуры для просушки, дети, смеясь, катались с небольшой горки, а мужчины у костра чинили охотничье снаряжение. Все было до обманчивости мирно и спокойно. А Кейте столько всего нужно было сделать! Найти Инсина, поговорить с отцом, отправиться в лагерь беженцев и узнать об их состоянии, решить, что вообще дальше с ними делать… Но из всех логичных и правильных вариантов, она выбрала, на первый взгляд, самый бесперспективный. Непосредственно в тот момент, как ее взгляд зацепился за лечебницу. Приговорив лепешку, Кейта твердым и решительным шагом направилась к ней.

Нужно было поговорить с «пленником» с глазу на глаз. Эта мысль родилась в голове удаганки еще ночью, во время разговора с Инсином. Ее отец видел в Бату лишь приманку, пешку в своей сложной игре против Эрлика. Он ждал, когда тот совершит ошибку, когда Тьма снова проявит себя через него, играл в долгую и выжидательную партию. Но Кейта была не такой. Она была дочерью Тэнгри, дитя природы, а природа не всегда ждет. Иногда она действует быстро и решительно, подобно грозе. Шаманка не хотела дожидаться, пока змея, которую они пригрели, наберется сил и нанесет удар, а хотела сама заглянуть этой змее в глаза. Понять, что осталось от человека в этом сосуде, наполненном Тьмой, есть ли там хоть что-то, кроме ненависти и ярости Эрлика, или он уже окончательно потерян? Это был ее собственный, рискованный ход, о котором она решила никого не предупреждать.

Кейта подошла к балагану целительницы и, не колеблясь, откинула тяжелый полог. Внутри было тепло и пахло травами, Илин сидела у стола и перетирала в ступке какие-то коренья. Увидев девушку, она удивленно подняла брови, ее взгляд тревожно забегал по сторонам.

— Дитя, уже на ногах? Тебе ведь нужен был покой.

— Куда уж еще больше покоя, и так до полуденного солнца провалялась, — с улыбкой ответила Кейта. Ее взгляд тут же метнулся в дальний угол, где на лежанке, укрытый шкурами, лежал Бату. На первый взгляд, юноша мирно спал. Неподалеку, у стола на маленькой скамеечке, сидела Ирена и дремала, подперев голову рукой, ее коса почти касалась пола. Увидев старшего сына хана, выражение лица Кейты в миг изменилось. — Не переживай, я уже знаю, что Бату у нас в айыле. Ну и, как его самочувствие?

— Тело идет на поправку, — проворчала Илин, не отрываясь от своей ступки, после чего добавила вполголоса: — Раны затягиваются, а вот душа у него черная, гнилая. Сколько ни очищай, а смрад остается.

Кейта подошла ближе к степному воину, сложив руки на груди. Его ресницы подрагивали, дыхание было равномерным.

— Илин, — наконец тихо произнесла Кейта. — Оставь нас. И Ирену возьми с собой.

Старая целительница подняла на девушку свой проницательный взгляд.

— Чего задумала, дитя? Ох и не нравится мне твой тон.

— Я просто хочу поговорить, — спокойно ответила удаганка, взглянув на Илин. Женщина долго, испытывающе смотрела на нее, а затем молча кивнула. Она подошла к своей дремлющей ученице и осторожно растормошила ее.

— Ирена, пойдем. Нужна твоя помощь, перебрать запасы в амбаре.

Ученица целительницы, сонная и недовольная, поднялась и, бросив на своего «пациента» быстрый взгляд, поплелась за наставницей. Дверь за ними закрылась. Кейта осталась в балагане один на один со старшим сыном степного хана. Девушка смотрела на его лицо — во сне оно было почти безмятежным, если не считать глубоких складок у рта. Она видела в Бату черты его отца, и, как ни странно, едва уловимое сходство с Инсином. Кейта протянула руку и резко тряхнула степняка за плечо.

— Просыпайся, сын хана. Разговор есть.

Бату вздрогнул и распахнул глаза. Сонный, дезориентированный взгляд мгновенно сфокусировался на девушке, и в нем тут же вспыхнула знакомая животная ненависть. Но степной воин довольно быстро взял себя в руки.

— Предводительница, — прохрипел Бату, пытаясь изобразить слабую, раскаявшуюся улыбку. — Ты вернулась… Я…

— Не утруждайся, — равнодушно прервала его Кейта. — Я здесь не для того, чтобы слушать твою лживую благодарность, а чтобы задать один-единственный вопрос.

Удаганка наклонилась к юноше так близко, что их лица оказались в нескольких дюймах друг от друга.

— Скажи мне, Шу Бату, сын Хулан-хана. Там, в твоей душе, хоть что-нибудь от тебя самого еще осталось? Или мне стоит разговаривать сразу с твоим новым хозяином?

Услышав ее вопрос, Бату на мгновение замер. Маска раскаяния, казалось, дала трещину, и из-под нее блеснул хищный взгляд. Но лишь на долю секунды. Степной воин тут же взял себя в руки.

— О чем ты говоришь, Кейта-хотун? — его голос был полон такого искреннего, обиженного недоумения, что любой другой бы поверил Бату. — Какой… хозяин?

Не получив ответа, старший сын хана попытался сесть, продолжая филигранно изображать слабость и болезненность.

— Понимаю твое недоверие, я заслужил его, ведь я пришел на вашу землю с мечом. Но я… был ослеплен яростью, гневом, ложью, которую мне нашептывали. Но клянусь честью воина… — Бату посмотрел в глаза Кейты, в этом взгляде была мольба кающегося грешника. — Та Тьма, что владела мной, она ушла. Твой свет изгнал ее. Можешь не сомневаться, что перед тобой сейчас Бату. Раненый, сломленный, но… свободный. И безмерно благодарный.

Кейта с презрительным прищуром посмотрела на юношу. Каждое его слово было тщательно выверенной ложью. Бату играл роль побитой, провинившейся собаки, которая, осознав свои прегрешения, теперь готова лизать руки новому хозяину. Он пытался вызвать в ней жалость, сострадание, чувство превосходства, давил на те самые струны, которые так успешно сработали с Иреной. Но у Кейты был глаз-алмаз на такое, она провела слишком много времени в Нижнем мире, разговаривала с мастером лжи, с самим Эрликом. И теперь девушка видела фальшь так же ясно, как деревья за окном лечебницы. Кейта не стала с ним спорить, лишь с легкой, почти незаметной усмешкой, позволила Бату выговориться, доиграть свою роль до конца.

— … я готов искупить свою вину, — закончил он свою патетическую речь. — Чем угодно. Я буду служить вам, расскажу все, что знаю о планах орды. Я… стану вашим самым верным союзником. Только не прогоняй меня, хотун. Я боюсь, что если я останусь один, Тьма вернется.

Бату замолчал, опуская голову и ожидая ее реакции. Он был почти уверен в своем успехе. Перед ним женщина, а значит, она должна быть подвержена состраданию. Кейта же молчала. Она медленно обошла его лежанку, а затем, вместо того, чтобы ответить, подошла к столу, взяла ступку, в которой Илин толкла травы, и с грохотом опрокинула ее на пол. Бату инстинктивно вздрогнул от резкого звука, его тело мгновенно напряглось.

— Странно, — протянула Кейта, поворачиваясь к нему. — У нас говорят, что если кут человека изранен, он медленно реагирует на внешний мир. Его пугают не резкие звуки, а тихие шорохи. А вот если человек — воин, который лишь притворяется слабым… он всегда готов к бою. Его тело безусловно реагирует на угрозу быстрее, чем разум успевает придумать ложь.

Девушка подошла к Бату снова, и улыбка исчезла с ее лица.

— Хватит разыгрывать меня, степняк. Знаю я, с кем ты якшаешься. И я знаю, что он не из тех, кто так просто отпускает своих… любимых марионеток. Так что давай еще раз. Я задам вопрос, а ты на него ответишь. Эрлик все еще говорит с тобой? Какой приказ он тебе отдал?

Ее голос был тихим, почти интимным, но в нем звенела такая ледяная угроза, что у Бату по спине пробежал холодок. Он понял, эта девчонка была не такой, как та, другая. Эта видела его насквозь. Ухмылка раскаяния на лице Бату медленно сползла, сменившись другой, полной откровенной насмешки. Он перестал изображать слабость. Юноша сел на лежанке, опираясь спиной на стену, и скрестил на груди свои могучие руки. Его глаза, в которых еще минуту назад была мольба, теперь смотрели на нее с надменно-оценивающим прищуром.

— Ну и ну, Дочь Леса, — протянул он, и само использование такого обращения в нынешних обстоятельствах было издевкой. — Да ты прям один в один мой братец.

Кейта нахмурилась, ее сердце пропустило удар.

— О чем ты?

— Не о чем, а о ком. О нем, родимом, — беззлобно оскалился Бату, с наслаждением наблюдая за сменой ее настроения. — Нашем общем герое, Инсине. Он решил посетить меня незадолго до тебя. Видимо, тоже пришел проверить, не съел ли такой страшный «монстр» за ночь кого-нибудь из вашего айыла. Братец стоял ровно на том же месте, такой же серьезный и проницательный. И задавал те же глупые вопросы. «Что ты задумал?», «Какие приказы он тебе отдал?».

Степной воин склонил голову набок.

— Да и яд в вашей речи удивительно похож на его. Вы будто из одного котла похлебки испробовали. Или, стало быть, не только похлебки?

Его выпад был грубым, пошлым, рассчитанным на то, чтобы вывести Кейту из себя, но она сдержалась.

— И что же ты ему ответил? — холодно спросила девушка.

— Да ровно то же, что и тебе скажу, — Бату скучающе пожал плечами. — Ничего. Потому что говорить не о чем. Хозяин Нижнего мира оставил меня. А мой дорогой братец слишком благороден, чтобы добить раненого врага. Ну а ты… слишком милосердна. Так что, как видишь, я в полной безопасности. Зализываю раны и упиваюсь вашим гостеприимством.

Кейта стиснула зубы. Этот змееныш сидит и бахвалится своей безнаказанностью. Будь она на месте отца, уже бы давно пинком погнала его, и плевать на Эрлика, нашли бы другие способы выйти на него! Откинувшись на подушки, Бату с интересом наблюдал за эмоциями, бурей грохочущими на лице удаганки.

— Вот смотрю я на вас, и думаю… — подперев подбородок рукой, практически нараспев произнес степной воин. — А стоит ли игра свеч? Что вы оба пытаетесь построить, если прекрасно знаете о пророчестве?

— Не перенапрягитесь от размышлений, больной, а то швы разойдутся, — фыркнула Кейта, но тем самым лишь раззадорила Бату.

— Ну что же ты, хотун! Я ведь искренне переживаю. Мой брат так трясется за тебя, будто ты его последняя кобыла в стойле. Мне и особо напрягаться не стоило, чтобы это понять. Но не в том ли пророчестве говорится, что одного из вас ждет верная смерть? — Бату ухмыльнулся, опуская глаза на опрокинутую на пол ступку целительницы. — И что-то мне подсказывает, что если выбирать, кто из вас двоих отправится в Нижний мир навсегда, мой братец, со всей своей честью, с радостью отдаст свою жизнь. А ты останешься одна. Абсолютно одна…

Проникшие ядом в кровь слова ударили по самому больному. Кейта хотела возмутиться, хотела рассердиться, сказать, что эти строки пророчества были искажены. Но Бату всего парой фраз сковырнул едва засыхающую рану, умудрился снова посеять в ней страхи и сомнения. Губы девушки дрогнули, и, чтобы не демонстрировать свои эмоции этому, как он сам себя назвал, монстру, Кейта спешно выбежала из лечебницы, оставляя Бату наедине со своим победным смехом.

Первым во временном лагере беженцев проснулся Саян. Вернее, он почти и не спал. Юноша задремал всего на пару часов, сидя у костра, который он поддерживал всю ночь. Его тело ныло от усталости, а глаза слипались, но лесной шаман упрямо заставлял себя бодрствовать. Кейта оставила его здесь за главного, и он относился к этому поручению с той отчаянной серьезностью, на которую только был способен.

Саян обошел спящий лагерь, подбросил дров в костер, проверил, не замерзли ли дети, укрытые общими шкурами. Алани еще спала, она просидела почти до самого рассвета у постели больной женщины, меняя ей компрессы и вливая в пересохшие губы целебные отвары. Лихорадка была сильной, и девушка, используя все свои скудные знания, отчаянно боролась за жизнь незнакомки. Сейчас она, абсолютно измотанная, спала прямо там, в их шалаше, свернувшись калачиком на полу у импровизированной постели больной.

Не выспавшийся, но по-своему довольный, Саян вернулся к костру. Рядом с ним уже сидел один из охотников, пришедших с ними ночью, Эрэл. Он молча чистил свой лук, лицо его было хмурым и недовольным.

— Доброе утро! — бодро произнес Саян, пытаясь звучать веселее, чем чувствовал себя на самом деле. — Ну, или какое оно там у нас нынче… Все спокойно? Эти ребята не пытались ночью разбежаться?

Эрэл лишь мрачно хмыкнул, не отрываясь от своего занятия.

— А куда им бежать? Дальше в лес, где их сожрут волки? Или в степь, где их на копье насадят? Сидят себе тихо, как мыши под веником.

Охотник с силой провел промасленной тряпкой по древку.

— Я вообще не понимаю, зачем мы с ними возимся. Предводительница сошла с ума, честное слово. Кормить врагов. Лечить их! Да их всех нужно было связать и бросить в яму до конца войны.

— Эй, они нам не враги, — вздохнул Саян. Он уже устал от этого спора, который они вели всю ночь.

— Неужели? — Эрэл поднял на него свои глаза. — А кто они? Тот, что постарше, Хасар, три года назад в набеге убил моего двоюродного брата! А мы теперь делим с ним одну лепешку! Это неправильно, Саян, это предательство по отношению к мертвым!

Шаман смотрел на него, и ему было нечего возразить. Юноша понимал его гнев, он и сам сначала чувствовал то же самое. Но потом увидел их. Не воинов, а всего лишь напуганных, голодных людей.

— Кейта сказала помочь, — просто ответил Саян. — Значит, так правильно.

— Кейта, Кейта… — проворчал Эрэл. — С тех пор, как предводительница вернулась с севера, она стала странной. Слишком уж мягкой. Вождь должен быть твердым, как кремень, а не как весенняя грязь! Мы не можем себе позволить такую роскошь, как жалость. По крайне мере, не сейчас, не в такие времена.

Охотник замолчал, и они снова погрузились в тишину, каждый думая о своем. Но эта тишина была недолгой — из одного из шалашей, потирая заспанные глаза, вышел Хасар. Он тоже подошел к костру.

— Доброго утра, — сказал он хриплым голосом, кивнув поочередно Саяну и Эрэлу. Последний демонстративно отвернулся, сплюнув в огонь. Но Хасар, казалось, не заметил или не захотел замечать его враждебности. Степняк протянул замерзшие руки к огню.

— Ночь была тихой, — сказал он, обращаясь к Саяну. — Впервые за много недель. Без криков и без страха… Спасибо вам.

После небольшой паузы, он добавил:

— У вас всегда так, в лесу? Так спокойно?

— О-о, далеко не всегда, — усмехнулся Саян. — Иногда у нас бывает весело! Праздники, Большая охота, иногда медведи-шатуны забредают и требуют к себе внимания. А в последнее время еще и степные воины, которые пытаются нас сжечь… Скучать не приходится!

Хасар криво улыбнулся.

— Хах… Да уж.

Он помолчал, глядя, как просыпается лагерь. Женщины начали раздувать угли, дети возились под шкурами.

— Я смотрю на это все, — сказал степняк вполголоса, — и не понимаю. Зачем все это было? Эта война, эта кровь… Мы ведь почти одинаковые. Мы так же растим детей, так же боимся холода и голода. Так же смотрим на звезды над головой.

Эрэл фыркнул, но ничего не сказал.

— Наш хан… — Хасар покачал головой. — Он всегда говорил нам, что вы другие. Что вы дикари, колдуны, что вы не почитаете Вечное Небо. А я смотрю и вижу, что вы почитаете его даже больше. Вы живете с ним, а мы лишь топчем землю под ним.

Степняк посмотрел на Саяна, в его усталых и выцветших глазах было горькое недоумение.

— За что мы сражались, шаман? Скажи мне. За что я убил твоего соплеменника? За что мои братья погибли от вашей магии? За клочок земли, который все равно принадлежит не нам, а духам?

Саян не знал, что ответить. Он никогда не думал об этом, он просто защищал свой дом. Но, глядя на сломленного степного воина, который задавал такие простые, но страшные вопросы, шаман задумался о том, о чем уже знала Кейта. Мир, в котором люди убивали друг друга, даже не понимая, за что, не может оставаться прежним.

— Знаешь, — продолжил Хасар, его голос стал тише и мечтательнее, словно он говорил сам с собой, глядя в самое сердце разгорающегося пламени. — Я вспоминаю, как иногда лежал ночью в степи, смотрел на звезды и думал. А каким бы он мог быть — мир, если бы не было войны…

Эрэл рядом с ним раздраженно передернул плечами, но Хасар, погруженный в свои мысли, этого даже не заметил. Саян слушал, и если сначала ему это все казалось лишь старческими размышлениями о мире во всем мире, то постепенно слова степняка начинали подкупать своей наивной искренностью.

— Я представлял себе, — говорил Хасар, — что все народы, как одна большая семья. Братья под одним Вечным Небом! Мы бы не пытались доказать, кто сильнее, кто правильнее. Мы бы просто жили. Сохранилась бы только культура каждого народа, как разные узоры на одном богатом ковре. Мы бы не подавляли друг друга, а делились всем, что имеем.

Он посмотрел на Саяна, и в его глазах зажегся огонек.

— Ты только представь! Осенью, когда вы собираете свой урожай, мы бы приезжали к вам в гости. На ваш Праздник Осени. Мы бы привозили лучший кумыс и вяленое мясо, а вы бы угощали нас своими грибами и ягодами. Наши дети играли бы вместе, не зная, что когда-то их отцы смотрели друг на друга через прицел лука. А весной, когда в степи начинается большая охота на сайгаков, вы бы приезжали к нам. Мы бы научили ваших охотников скакать на коне так, чтобы сливаться с ним в одно целое! Показали бы вам, что такое настоящий простор и чувство полета. А после охоты мы бы все вместе сидели у одного огромного костра, ваши шаманы пели бы свои лесные песни, а наши сказители — свои степные эпосы.

Степняк замолчал, и его взгляд устремился куда-то на север.

— А потом мы бы все вместе, одной большой дружной ордой, поехали бы еще дальше, на север. Северяне суровые люди, но очень заботливые и честные. Я вот слышал, у них скоро будут какие-то гонки, на санях, запряженных оленями.

Услышав о гонках, Саян, который уже был готов мысленно абстрагироваться от этого долгого монолога, внезапно встрепенулся. Гонки на нартах, а ведь точно… Лина. Она же приглашала его. Воспоминание было таким ярким и живым, что на мгновение Саян снова оказался там, в холодной, но такой уютной яранге, слушая ее задорный голос.

— Ты представляешь? — продолжал мечтать Хасар. — Мы бы все вместе участвовали в этих гонках! Степняки, лесные шаманы, северяне! Вот это было бы зрелище!

Но Саян его уже почти не слушал. Он смотрел на огонь, и на лице юноши отражалась внезапно нахлынувшая тоска. Почему все то, о чем сейчас говорил этот степняк, о чем он сам думал всего пару дней назад, теперь кажется лишь каким-то нереалистичным сном? Тогда, на севере, это все казалось таким простым и достижимым. Вернуться, победить, а потом… просто жить! Как и сказал Хасар. Ездить в гости, участвовать в гонках, смеяться… Теперь реальность снова обрушилась на Саяна всей своей тяжестью. Сон растаял, осталась лишь суровая действительность. И мечта простого степного воина о мире, в котором все народы — братья, показалась лесному шаману самой горькой и самой несбыточной сказкой на свете.

— А ты сам, — голос Саяна вырвал Хасара из его мечтаний. Юный шаман посмотрел на степняка с неподдельным интересом. — Когда-нибудь бывал на севере? Так говоришь о северянах, будто близко с ними знаком.

Хасар на мгновение замолчал. Он медленно поворошил угли в костре старой веткой, и его лицо смягчилось. На нем проступила тень давних, почти забытых воспоминаний.

— Бывал, — ответил он тихо, в голосе прозвучала неожиданная ностальгия. — Давно, очень давно. Когда я был еще не воином хана, а молодым, глупым парнем, едва оперившимся юнцом. Примерно твоего возраста. Тогда жизнь и занесла меня в те края.

Степняк отложил ветку и посмотрел на Саяна, в его глазах, выцветших от степного солнца, отразился блеск далеких, холодных звезд.

— Это был мой первый набег, — начал Хасар свой рассказ. — Мы были молоды, горячи, жаждали славы и добычи. Наш нойон повел нас на северные караванные пути. Мы думали, это будет легкая добыча. Торговцы, а не воины. Мы напали на один из таких караванов, принадлежавший клану Синего Нарвала. О, как же мы ошибались! Эти «торговцы» встретили нас такой яростью, какой я не видел и у самых свирепых врагов. Они сражались не как воины, а как медведи, защищающие свою берлогу. Нас было вдвое больше, но они были на своей земле. Северяне использовали в своих целях все: и лед, и ветер, и знание местности.

Он замолчал, и Саян видел, как старый воин заново переживает ту давнюю битву.

— Наш отряд разбили в пух и прах. Я был ранен, упал с коня и потерял сознание. Очнулся уже в их лагере, в яранге. Думал, что все, конец мне. Сейчас будут изощренно пытать, а потом принесут в жертву своим ледяным духам.

— И что было дальше? — не смог сдержать свой интерес Саян.

— А ничего, — Хасар пожал плечами. — Ко мне подошла старая женщина, их целительница. Она молча обработала мои раны, наложила какие-то пахучие припарки. А потом… принесла мне миску горячей ухи. Я лежал там, их враг, убийца их соплеменников, а они меня лечили и кормили, представляешь?

Он посмотрел на свои мозолистые, покрытые шрамами руки.

— Так и провел я у них всю зиму. Не как пленник, а скорее как странный гость. Они не доверяли мне, нет, но и зла не причиняли. Я видел жизнь северян изнутри, видел, как они выживают, их праздники, их ритуалы. Видел их вождя, который был суров, как полярная ночь, но справедлив, их детей, которые с малых лет умели управлять нартами и не боялись холода. Они другие, Саян, — сказал Хасар с глубоким уважением. — Не похожи ни на вас, ни на нас. Северяне… как лед. Твердые и холодные снаружи, но если присмотреться, в их глубине, в самой их сути, горит огонь жизни и чести.

Степняк вздохнул.

— Весной, когда сошел снег, их вождь пришел ко мне. Он вернул мне мою саблю, дал в дорогу еды, и просто сказал: «Иди. И больше не приходи на нашу землю с мечом». — Хасар замолчал, глядя на огонь. — С тех пор я никогда не ходил в набеги на север. И всегда говорил молодым, что там живут люди, с которыми лучше дружить, чем воевать. Но кто же слушает старого воина, когда молодой нойон обещает славу и золото? Вот почему, лесной человек, я и мечтаю о мире. Потому что я видел, что он возможен. Что даже самые разные люди могут найти общий язык, если перестанут видеть друг в друге врагов.

Утренний разговор с Бату вымотал Кейту, высосал из нее все силы. Он был как ядовитый паук, который, хоть и не смог ее укусить, все же оставил после себя мерзкую паутину лжи и сомнений. За всеми последними событиями так хотелось хотя бы забыть о пророчестве. Особенно о его последней, самой страшной и искаженной фразе. А этот змееныш, Бату… он знал, куда надавить! Вытащил ее самый главный страх наружу и помахал им перед ее лицом, как красной тряпкой. «Мой братец, со всей своей честью, с радостью отдаст свою жизнь. А вы останетесь одна. Абсолютно одна…». Эти слова, как застрявшая в ране заноза, продолжали болеть, отравляя мысли девушки.

Кейта шла, не разбирая дороги, и сама не заметила, как оказалась у большого сэргэ. Удаганка прислонилась к его теплому, шершавому стволу, ища в его древнем спокойствии хоть каплю утешения.

— Тяжела твоя ноша, дитя?

Голос Ойгона, тихий и сочувствующий, вывел ее из оцепенения. Старейшина стоял неподалеку, опираясь на свой посох, и смотрел на нее с отеческим беспокойством. Он, видимо, уже слышал и о лагере беженцев, и о ее визите к пленнику.

— Не тяжелее, чем у любого из нас, почтенный, — ответила Кейта, пытаясь улыбнуться, но улыбка получилась вымученной. Ойгон подошел и встал рядом. Старейшина не стал задавать прямых вопросов, он был слишком мудр для этого.

— Я видел, как ты вышла оттуда, — кивнул он в сторону лечебницы. — Словно на тебе живого места нет. Он что, пытался тебе угрожать?

— Хуже, — девушка покачала головой. — Делился своими переживаниями.

— Переживаниями?

— Ага, — Кейта горько усмехнулась. — Решил напомнить мне о том, какой благородный его брат, и как легко он пожертвует собой ради меня. И как я останусь совсем одна…

Старейшина сразу все понял. Он видел эту тень сомнений, эту неуверенность на ее лице. Ойгон понимал, какой яд влил в ее уши этот коварный степняк.

— И ты ему веришь? — мягко спросил он.

— Разумом — нет, — призналась девушка. — Я знаю, что он лжет, что он играет со мной. Но какая-то часть меня боится, что в словах Бату есть доля правды.

Она посмотрела на старейшину, в глазах удаганки была мольба.

— Ойгон… а что, если это все правда? Что, если цена победы — это жизнь Инсина? Что, если я, сама того не понимая, веду его к гибели, предначертанной пророчеством?

Старейшина положил свою сухую руку ей на плечо.

— Пророчества, дитя, это не высеченные на камне законы. То все лишь дорожные знаки, указывающие возможное направление. А куда свернуть на развилке, всегда решаешь ты сама. Или тот, кто идет рядом с тобой.

Ойгон посмотрел в глаза Кейты, его взгляд был полон той простой, но несокрушимой мудрости, какая бывает лишь у пожилых людей, повидавших жизнь.

— Твой отец, когда был молодым, тоже стоял перед выбором. Эрлик тогда тоже нашептывал ему пророчества. О том, что, если он не пожертвует кем-то из нас, весь наш улус погибнет. Но, как ты знаешь, он плюнул на эти пророчества. Сказал: «Я не буду выбирать, кого спасти. Я буду защищать всех. До последнего!» И Алтан-тойон победил. Не потому, что исполнил пророчество, а потому, что пошел против него.

Старейшина сжал плечо удаганки.

— Не позволяй яду чьих-то речей отравить твое сердце, дитя. Не позволяй Эрлику заставить тебя становиться перед выбором. Вы не жертвы на его алтаре, вы воины. И вы сами напишете конец вашего олонхо. Не так, как предсказано, а так, как решите сами.

Его простые и уверенные слова были как глоток свежей воды. Они не развеяли страхи Кейты полностью, но дали опору.

— Почтенный, думаете, у нас есть шанс?

— Я в этом уверен, — кивнул Ойгон. — До тех пор, пока вы верите друг в друга, а не в страшные сказки, которые вам нашептывает тьма.

— Но как идти против того, что, кажется, предначертано самими звездами? Искаженное пророчество или нет, но оно сбывается! Наша первая встреча была битвой. Он предал свой род, пойдя против отца. И… — Кейта не смогла закончить, но старейшина и так все понял.

— … и теперь остается лишь последнее, самое страшное? Смерть одного из вас?

Удаганка молча кивнула. Ойгон вздохнул и присел на то же бревно, где она сидела ночью с Саяном. Старейшина постучал своим посохом по земле.

— Знаешь, почему Эрлик так силен в Среднем мире? Не из-за своей магии, а из-за того, что он заставляет нас верить в неизбежность. В судьбу. В то, что все уже решено за нас, и это его главное оружие. Он говорит воину: «Ты умрешь в этой битве», и воин, поверив, опускает руки и умирает. Он говорит народу: «Вы обречены на голод», и народ, поверив, перестает сеять зерно и погибает. И сейчас он говорит тебе: «Один из вас должен умереть». И ты, дитя, начинаешь в это верить. Начинаешь искать какие-то знаки, подтверждения. Ты уже готова примерить на себя или на него этот погребальный саван. И тем самым сама помогаешь Эрлику ткать его проклятое полотно.

— Но что же мне делать? — прошептала девушка. — Просто не верить?

— Не просто не верить, — ответил Ойгон, покачав головой. — А действовать вопреки.

Он подался вперед, его голос стал почти заговорщицким.

— Если пророчество говорит, что один из вас должен умереть, чтобы другой жил… что это на самом деле значит?

— Я вижу в этом жертвенность, — честно ответила Кейта, пожав плечами.

— А может, это значит, что вы должны беречь друг друга так сильно, чтобы сама мысль о смерти стала невозможной? Если пророчество говорит, что он предаст свой род… может, это значит, что он должен создать новый? Свой? Вместе с тобой? Пророчество — это загадка, Кейта, а не инструкция. И Эрлик хочет, чтобы вы решали ее самым простым, кровавым и очевидным способом. А вы попробуйте найти другой ответ. Неожиданный, тот, которого он от вас не ждет.

— Например?

— Например, не умирать. Жить и вместе строить новый мир. Что может быть большим оскорблением для Владыки Тьмы, чем счастливая и упрямая жизнь тех, кого он уже приговорил?

Ойгон поднялся с места, в его глазах, обычно таких спокойных, плясали озорные огоньки.

— Так что перестань думать о жертвенности, и начни думать о том, как нагло и упрямо выжить. Думаю, твоему степному принцу такой план придется по духу гораздо больше.

Старейшина медленно побрел прочь, оставляя Кейту одну наедине со своими мыслями. Слова Ойгона были как глоток ледяной родниковой воды в знойный день. Они не утолили жажду полностью, не разрешили всех ее проблем, но они прогнали лихорадочный дурман отчаяния, принесли ясность и вдохновили на дерзость. Кейта больше не чувствовала себя пешкой в чужой, непонятной игре, чей каждый шаг был предписан древними рунами. Она снова была игроком, который собирается не просто следовать правилам, а перевернуть всю шахматную доску. Воодушевленная этой пьянящей решимостью, Кейта пружинящей походкой направилась в свой балаган. Ей нужно было смыть с себя остатки уныния, переодеться в одежду предводительницы, готовой к действию. Время для скорби и сомнений кончилось. Пришло время для борьбы!

Кейта почти бегом подлетела к своему жилищу, привычным движением откинула тяжелый полог из шкуры, шагнула внутрь и… замерла на пороге, опешив так, словно увидела перед собой лесного духа. А потом ее губы, сами собой, без ее воли, растянулись в широкой, глупой и до слез счастливой улыбке. В центре ее балагана, на утоптанном земляном полу, там, где обычно лежала лишь медвежья шкура, красовалось огромное, идеальной формы сердце. Оно было выложено из каких-то пахучих трав и стеблей, часть из которых девушка даже не узнавала. Кейта задорно хихикнула, прислонившись плечом к шершавому дверному косяку и скрестив руки на груди.

— Надеюсь, он это не у Илин из запасов свистнул! — прошептала девушка в пустоту. — А то будет нам обоим… очень романтичное наказание в виде прополки грядок до конца наших дней.

Удаганка медленно, словно боясь спугнуть это волшебное видение, вошла внутрь. Она присела на корточки и с по-детски восторженным любопытством начала изучать этот такой неуклюжий и такой трогательный «презент». Контур сердца был выложен из длинных серебристых стеблей полыни. Ее терпкий горьковатый аромат, запах степи, запах его дома, наполнял весь балаган, вытесняя привычные запахи смолы и сушеных трав. Инсин подарил ей частичку своего мира, своей души. А внутри этого контура, словно драгоценные камни в оправе, были рассыпаны другие травы и цветы, которых в их тенистом лесу просто не было. Синие, как глаза девушки, головки степного василька. Пушистые, серебристые метелочки ковыля, которые, как слышала Кейта, на ветру танцуют, словно волны в море, и которые были похожи на пряди ее собственных волос, когда она их распускала. И довершали композицию несколько веточек дикого тимьяна, чей пряный запах, казалось, все еще хранил тепло его пальцев.

Кейте казалось, что ее лицо буквально скоро треснет от улыбки. Сын Степи не срывал бездумно что-то, что росло под ногами, он ходил и искал, собирал все это где-то в окрестных полях, на солнечных опушках, выбирая то, что, как ему казалось, могло понравиться лесной шаманке. Она живо, до боли в сердце, представила себе эту картину. Высокого, серьезного воина, наследного принца орды, бродящего по поляне и сосредоточенно, почти с благоговением, срывающего скромные степные цветочки. И от этой картины у Кейты снова защемило в груди, но уже не от боли или страха, а от всепоглощающей, обрушившейся на нее лавиной нежности. Только сейчас она заметила, что в самом центре этого травяного сердца, на небольшом плоском камушке, словно на алтаре, лежал один-единственный, идеально ровный речной голыш. Кейта сразу его узнала. Точно такие же камушки лежали у того ручья, где Инсин ловил для нее рыбу, где они впервые по-настоящему поговорили. Он пронес его с собой. Через все эти дни, через все эти испытания. Сохранил его, этот маленький, безмолвный сувенир из их короткого, украденного у мира путешествия. Как символ их начала.

Удаганка осторожно, двумя пальцами, взяла этот камень. Он был гладким, прохладным и, казалось, все еще хранил в себе тихую музыку ручья и тепло того костра. Кейта сжала его в ладони, легкая прохлада приятно контрастировала с жаром, который охватил ее. И в этот момент она поняла, окончательно и бесповоротно. Это был его ответ. Безмолвный, но такой красноречивый ответ на все ее страхи и сомнения. Ответ на ядовитые, лживые слова Бату. Инсин не собирался умирать за нее, исполняя искаженное пророчество. Он собирался жить. И разделить эту жизнь вместе с ней. Кейта сидела на полу своего балагана, посреди этого огромного, пахнущего степью и любовью сердца, и смеялась. Тихо, счастливо, сквозь навернувшиеся на глаза слезы, которые капали на ее руки и на белый камень. Да, тьма сильна. Да, пророчество жестоко. Да, мир вокруг них рушился. Но сейчас, в эту минуту, ей было все равно. Потому что у них было нечто сильнее — они сами. Их упрямство, вера и их любовь, которая только что расцвела посреди войны, как самый редкий и прекрасный степной цветок. И Кейта теперь была уверена — этого было более чем достаточно, чтобы победить.

Смех сквозь слезы постепенно утих, сменившись ощущением тихой светлой радости. Кейта еще несколько мгновений посидела посреди этого ароматного чуда, а затем решительно поднялась. Время для сантиментов кончилось, пришло время действовать. Она быстро умылась холодной водой из кадки, затем подошла к своему ларцу. Сегодня Кейта выбрала не простое походное платье, а свой лучший наряд, который обычно надевала на праздники — длинное платье из тонкой, мягкой замши цвета весеннего мха, расшитое по вороту и рукавам серебряной нитью. Она заплела волосы в тугую, боевую косу, но вплела в нее не кожаный шнурок, а веточку синего степного василька.

Прежде чем выйти из балагана, Кейта вернулась к сердцу на полу. Девушка осторожно, чтобы не разрушить его, взяла небольшой пучок самых ароматных трав, полыни и тимьяна, и белый речной голыш. Все это она положила в нагрудный кожаный мешочек, рядом со своими амулетами. Теперь частичка его признания всегда будет с Кейтой, у самого сердца. Девушка в последний раз окинула взглядом свой балаган, который теперь был похож на храм, посвященный их чувствам. Она с улыбкой провела рукой по волосам. Жизнь, которая еще час назад казалась ей серой и безнадежной, вдруг заиграла новыми, яркими красками.

Когда Кейта уже собиралась откинуть полог и выйти навстречу новому дню, земля под ногами пошла ходуном. Сначала это был легкий, едва заметный толчок, словно где-то далеко упало огромное дерево, но затем пол под ее ногами буквально вздыбился. Удаганку швырнуло в сторону, и она едва успела ухватиться за бревенчатую стену, чтобы не завалиться на землю. Все в ее балагане затряслось: плошки попадали с полок, связки трав раскачивались, как маятники, а из очага посыпались горячие угли. Но самым страшным было то, что произошло у нее в голове. Казалось, что череп раскалывался от невыносимой, острой боли, словно в него вонзили раскаленный добела гвоздь. И вместе с болью пришел громкий, оглушительный голос, звучавший не в ушах, а прямо в мозгу, вытесняя все остальные мысли. Это был торжествующий, безумный хохот Эрлика, он гремел в ее сознании, как набат.

«Думала, спрячешься от меня, маленькая богиня?» — громыхал голос, от его ментальной силы у Кейты из носа снова пошла кровь. — «Думала, я не найду тебя? Глупышка! Я чувствую твой свет, чувствую твою радость! И она мне отвратительна».

Землетрясение прекратилось так же внезапно, как и началось. Но боль и голос в голове Кейты не утихали. Удаганка сползла по стене на пол, зажимая уши руками, хотя понимала, что это бессмысленно.

«Дочь Леса! Ты даже не представляешь, как близок твой финал! И насколько он будет прекрасен… Ведь я все подготовил, с заботой о тебе. Скоро, очень скоро… Весь мир увидит мой триумф!»

После этого голос исчез. Боль тоже ушла, оставив после себя лишь звенящую пустоту. Кейта сидела на полу своего балагана, тяжело дыша. Ее праздничное настроение, ее радость и надежда, все это было растоптано всего за несколько секунд. Эрлик нашел ее. Он мог дотянуться до нее даже сюда, и он явно что-то задумал. Похоже, в этой войне не бывает передышек. И Кейта только что получила прямое объявление ее следующего раунда.

Далеко на севере, в лагере клана Синего Нарвала, тоже наступил новый день. И по всем законам и традициям, этот день должен был быть праздничным. Сегодня, в первый день, когда солнце начало свой долгий путь к весеннему равноденствию, должна была состояться Великая Гонка на оленьих упряжках — самое веселое и самое ожидаемое событие в суровом календаре северян. И подготовка, пусть и вяло, но шла. На краю лагеря, у начала широкой укатанной трассы, уходившей вглубь тундры, уже собирались участники. Молодые охотники проверяли свои нарты, смазывали полозья тюленьим жиром, распутывали постромки и успокаивали нетерпеливых, бьющих копытами оленей. Женщины и дети повысыпались из яранг, одетые в свои лучшие, расшитые бисером малицы, чтобы поболеть за своих.

Но праздничного настроения не было. Воздух был пропитан не азартом и весельем, а сдержанной тишиной. Смех, если и раздавался, то тут же обрывался, словно был чем-то неуместным. Все ощущали на себе тень, что легла на клан после ухода южных гостей. Вождь Торвальд, который по традиции должен был руководить мероприятием, давать старт гонке и награждать победителя, стоял в стороне. Огромный, как скала, он смотрел на суету невидящим взглядом. Торвальд был здесь телом, но его душа и мысли были далеко. Там, в Нижнем мире, рядом с другом, чья душа растворилась в небытии, спасая чужих детей. На его лице, высеченном из гранита и горя, застыла маска глубокого, несокрушимого, как ледник, траура. И эта его скорбь невидимым саваном накрывала все вокруг.

Даже Лина, которая всегда была душой и сердцем любого праздника, которая носилась бы сейчас от одних нарт к другим, подтрунивая над соперниками, делая ставки и заражая всех своим неуемным смехом, сегодня была другой. Она стояла рядом с упряжкой со своим верным Снежком, так же, как и все, проверяла снаряжение, гладила оленя по широкому лбу. Девушка даже пыталась улыбаться, отвечать на вопросы и поддерживать видимость праздника, но это была лишь маска. Лина тосковала, она смотрела на юг, на бесконечную белую пустошь, и видела не снег, а темный густой лес и залитую солнцем степь. Она вспоминала своих странных, нелепых, но таких живых южных друзей. Серьезного принца, который не умел шутить, но в чьих глазах было больше чести, чем во всех их северных воинах вместе взятых. Самоотверженную предводительницу шаманского племени, в большом сердце которой находилось место для медвежьей отваги и лебединой верности. И лесного увальня Саяна, его глупые шутки, вечный голод, детскую обидчивость и его безграничную преданность. Лина вспоминала их ночной разговор в яранге, его теплое плечо, ворчливый, но такой родной голос. Девушка старалась не выдавать этого никак внешне. Она была ведающей, была силой своего клана, и она не имела права на слабость. Но внутри, в ее сердце, было пусто и холодно. Как будто из него унесли самый яркий и теплый огонек, и теперь там гулял леденящий душу сквозняк.

— Готова уступить мне победу в этом году? — раздался за ее спиной голос, от чего Лина вздрогнула. Это был Йорви, уже вернувшийся в лагерь. Он подошел со своей упряжкой, его добродушное лицо сегодня тоже было серьезным. Северянин хитро улыбнулся, решив подбодрить Лину: — Сегодня я тебя обгоню.

— Угу, мечтай, бородач! — ответила Лина, голос девушки прозвучал почти как обычно, задорно и язвительно. — Мой Снежок сегодня в такой форме, что твои ленивые клячи будут только пыль из-под его копыт глотать!

Они перекинулись еще парой шуток, но оба знали, что это всего лишь игра. Настоящего праздника не будет, потому что те, ради кого, как оказалось, хотелось шутить, соревноваться и побеждать, были сейчас далеко. И, возможно, сражались в куда более страшной гонке. Гонке со смертью.

Йорви постоял рядом, чувствуя непривычную тихость Лины. Он был простым охотником, но за годы жизни на севере научился читать настроения людей так же хорошо, как следы зверя на снегу. Северянин видел, что его подруга явно не в своей тарелке.

— Ты все думаешь о них? — спросил он тихо, кивая на юг. Лина не стала отпираться, лишь пожала плечами.

— Да просто… тихо как-то у нас стало. Слишком тихо.

Она пнула носком унта небольшой комок снега.

— А я так и не спросила у этого лесного болтуна, как у них там все устроено. Ну… в их лесу.

Лина повернулась к Йорви. Ее любопытство, казалось, было неподдельным, но за ним скрывалось нечто большее. Желание поговорить о них, продлить их присутствие хотя бы в разговорах.

— Ты же с ними ехал, Йорви! И все видел. Ну и как там у шаманов? Расскажи мне все, что видел!

Северянин на мгновение задумался. Его путешествие на юг, хоть и было коротким, оставило в памяти неизгладимый след.

— Странное место, — наконец сказал Йорви, погрузившись в воспоминания. — Очень странное. Представляешь, там… тепло. Не жарко, как в степи, а именно тепло. Воздух густой, влажный, пахнет тысячей разных запахов сразу — смолой, мокрой землей, грибами, цветами. У нас пахнет только солью и холодом. А там пахнет жизнью. И деревья… Великий Нарвал, какие там деревья! Они не такие, как наши, скрюченные, борющиеся за жизнь. А настоящие гиганты! Стоят, как зеленые горы, подпирая небо своими кронами. Идешь между ними, и чувствуешь себя маленьким муравьем. И тишина у них, знаешь, живая такая. Слышно, как дятел стучит, как белка цокает, как ручей где-то под корнями журчит. Кажется, будто сам лес с тобой разговаривает!

Лина слушала, затаив дыхание. Ведающая чувствовала миры духов, но никогда не задумывалась о том, как чувствуют мир обычные люди.

— А их дома, — продолжал Йорви, — будто из земли вырастают. Крепкие такие, бревенчатые. Внутри темно, дымно, но уютно. Везде висят пучки трав, шкуры лежат, а в центре очаг. И он, кажется, никогда не гаснет. Он для лесных людей как сердце их дома.

— А сами люди? — спросила Лина. — Какие они? Такие же как хотун и ее прожорливый дружок?

— Люди… — охотник почесал в затылке. — Снаружи шаманы кажутся крепкими, молчаливыми, немного угрюмыми. Особенно их охотники. А внутри они такие же, как и мы. Чужаков встретили так, будто мы их дальние родственники. Накормили, обогрели. Но в чем-то мы с ними сильно различаемся. Шаманы не сражаются с природой, как мы, они с ней договариваются. Прежде чем срубить дерево, просят у него прощения. Прежде чем убить зверя, благодарят его духа. Все у них наполнено смыслом. Ритуалом даже.

Йорви скосил взгляд на Лину, усмехнувшись.

— Этот твой Саян — живое воплощение их леса. Шумный, неуклюжий, но такой… настоящий. Добрый. Нет в нем нашей северной хитрости, и нет степной ярости. В нем просто течет жизнь, как и в их лесу. Я, когда был у шаманов, сначала чувствовал себя не в своей тарелке. Слишком тесно, слишком много зелени, слишком тихо. А когда мы уезжали… было даже немного жаль. Словно покидаешь теплый, уютный дом, чтобы снова выйти в бурю.

Северянин замолчал, похлопав своего оленя по шее.

— Вот так вот оно, у шаманов! Странное место, но знаешь… я бы туда, наверное, еще раз съездил. Просто так, в гости.

Лина слушала мужчину, и ее сердце наполнялось тихой светлой грустью. Девушка представляла себе этот зеленый, живой, дышащий мир. И представляла своего лесного друга. Сейчас ей, как никогда раньше, захотелось увидеть все это своими глазами.

— Ладно, достаточно воспоминаний, бородач! — Лина хлопнула Йорви по плечу, вырывая его из задумчивости. — Слюни пускать по чужой похлебке будем после гонки. А сейчас пора показать этим молокососам, как выглядит хвост настоящей чемпионской упряжки!

Лина снова нацепила на себя маску задора и азарта. Торвальд, видя, что откладывать неизбежное больше нельзя, вышел в центр и дал старт. Скоро должен был начаться первый, тестовый круг. Заезд, который не шел в зачет, но позволял и людям, и животным размяться и почувствовать трассу. Участники, десяток самых смелых и молодых охотников, выстроили свои нарты в одну линию на старте.

Лина заняла свое место и потрепала Снежка по мощной шее.

— Ну что, дружище, покажем им всем? — прошептала ведающая, и олень, словно поняв ее, нетерпеливо ударил копытом по снегу.

Несмотря на всю ее браваду, на сердце у Лины была непонятная, скребущая тревога. Она гнала от себя дурные мысли, списывая все на бессонную ночь и волнение перед стартом. Но что-то было не так. Воздух, казалось, стал плотнее. Торвальд поднял руку, ненадолго замер, а затем опустил ее, после чего раздался оглушительный удар в сигнальный бубен.

Гонка началась. Олени, рванувшие с места, подняли в воздух тучи снежной пыли. Нарты, скрипя и подпрыгивая на неровностях, понеслись вперед. Это был настоящий танец людей и животных, отточенный поколениями. Охотники, стоя на одной ноге на полозьях, умело управляли своими упряжками, покрикивая, направляя оленей не столько вожжами, сколько голосом и весом собственного тела. Лина тут же вырвалась в лидеры. Она знала эту трассу как свои пять пальцев, знала каждый изгиб, каждый опасный сугроб. И отлично чувствовала своего Снежка, который, казалось, был продолжением ее воли. Ветер бил Лине в лицо, снег летел из-под оленьих копыт, и первобытный, пьянящий азарт скорости на мгновение вытеснил из ее головы все тревоги. Девушка неслась по бесконечной белоснежной равнине, и ее сердце билось в такт бешеному стуку копыт. Вот она ловко входит в крутой поворот, оставляя за спиной своего главного соперника, Йорви. Вот перелетает через небольшой ледяной трамплин, и нарты на мгновение отрываются от земли. Лина звонко смеялась, это была ее стихия. Ее свобода.

Но когда ведающая вышла на самый длинный, прямой участок трассы, ведущий к дальнему торосу, где нужно было развернуться, ее тревога вернулась. И на этот раз с новой, осязаемой силой. Лина подняла глаза к небу и увидела, как высоко-высоко, почти в самом зените, кружила большая полярная сова. Это была Укко, ее дух-наставник. Но что она здесь делала? Лина не звала ее, а сама Укко никогда не являлась без причины. Сова не спускалась, она просто тревожно, почти панически, наматывала круги высоко в небе, словно пытаясь привлечь внимание. Сердце Лины ухнуло вниз. Она посмотрела по сторонам, вокруг была лишь бескрайняя пустошь. Никаких признаков опасности. Другие гонщики были далеко позади, поглощенные борьбой.

И тут она почувствовала болезненный духовный удар, пришедший откуда-то с юга. Словно там, за десятки лиг, лопнула какая-то невидимая, туго натянутая струна. Лина в ужасе обернулась в сторону лагеря, хотя и знала, что ничего не увидит. Что-то случилось. Или должно случиться! Что-то очень, очень плохое. Лина резко натянула вожжи, разворачивая свою упряжку прямо посреди трассы, игнорируя удивленные крики соперников.

— Назад! — крикнула она своему оленю. — Снежок, домой! Быстро!

Ее неожиданный маневр произвел на трассе настоящий переполох. Йорви, шедший вторым, едва успел отвернуть, чтобы не врезаться в нее. Остальные гонщики проносились мимо, осыпая ее возмущенными криками.

— Лина! Ты что, с ума сошла⁈

— Трасса свободна! Уступи дорогу!

Но ей было все равно. Девушка развернула свою упряжку и, не обращая внимания на правила, на гонку, на свой неминуемый позор, понеслась обратно к лагерю. Дисквалификация? Ну и пусть, сейчас были вещи поважнее. Лина ворвалась в лагерь так же стремительно, как и покинула его. Охотники и женщины, наблюдавшие за гонкой издалека, с удивлением смотрели на нее. Почему она вернулась? Одна, и так быстро? Лина не остановилась, пока не подлетела к тому месту, где стоял Торвальд. Ведающая спрыгнула с нарт еще до того, как Снежок окончательно остановился.

— Наставник!

Торвальд повернулся к девушке, его лицо сейчас было суровым, как полярная ночь.

— Что происходит, Лина? — спросил он своим ледяным голосом. — Ты опозорила себя, покинув Великую Гонку. Какая причина может быть важнее чести?

— Беда! — выдохнула она, пытаясь перевести дыхание. Ее глаза горели тревогой. — Я видела Укко! Она кружила надо мной! Она кричала!

— Твой дух-наставник пришел без твоего зова? — Торвальд нахмурился.

— Да! И я почувствовала… — Лина прижала руку к груди. — Удар. С юга, очень сильный. У меня словно внутри что-то оборвалось.

Ведающая посмотрела на вождя, в ее глазах была мольба.

— Это они, я знаю! Шаманы! Над ними нависла большая опасность!

Торвальд молчал, но его лицо стало еще мрачнее. Он знал, что Лина не из тех, кто поддается панике. Если ее дар буквально кричит об опасности, значит, эта опасность реальна.

— Что ты предлагаешь? — спокойно спросил он.

— Мне нужно к ним! — выпалила Лина. — Сейчас же! Я должна узнать, что случилось! Я… должна помочь.

— Одна? — Торвальд вскинул свои седые брови. — Ты хочешь в одиночку пересечь всю тундру и ввязаться в войну с целой ордой? Это не смелость, Лина, а глупость.

— Тогда пошли со мной, наставник! — взмолилась девушка. — Собери воинов, мы должны помочь нашим союзникам!

— У нас нет союзников. У нас есть только наш клан, и мой долг — защищать его, а не ввязываться в чужие распри из-за дурных предчувствий моей импульсивной ученицы.

— Но это не просто предчувствие! — Лина уже была практически в отчаянии. — Я знаю, нет, я ощущаю всем своим существом! Торвальд, пожалуйста! Твой друг отдал свою жизнь, чтобы спасти их! Неужели мы просто будем сидеть здесь и ждать, пока его жертва окажется напрасной⁈

Ее последние слова попали в цель. При упоминании имени Идана лицо вождя дрогнуло. Он долго и тяжело смотрел на Лину, на ее горящие, полные отчаяния и решимости глаза. Он видел в ней не только свою ученицу, а тот же огонь, ту же безрассудную, но благородную преданность, которая когда-то горела в его собственном сердце.

— Хорошо, — сказал он наконец, хоть и это слово сейчас было тяжелым, как ледник. — Ты не пойдешь одна.

Лина с надеждой посмотрела на него.

— Ты соберешь отряд?

— Нет, — покачал он головой. — Я не могу рисковать нашими воинами, их и так немного. Но я пойду с тобой.

— Что? — теперь настала ее очередь удивляться.

— Да, мы отправимся вдвоем. Так мы будем передвигаться быстро и незаметно. Как два духа. Ты будешь моими глазами. А я…

Торвальд посмотрел на юг, и в глазах вспыхнул холодный, мстительный огонь.

— … а я, кажется, так и не отдал свой последний долг Идану. И его убийце.

Лагерь клана Белого Сокола жил своей обычной, погруженной в траур жизнью. Воины тренировались с удвоенной яростью, женщины молча выполняли свою работу, а дети тихо играли в свои игры. Над всем лагерем, как невидимый саван, висела воля их вождя. Но утром этого дня произошло нечто, что нарушило гнетущее однообразие последних дней.

Лучистый Сокол вышел из своего чума. Но это был не тот суровый вождь, которого все привыкли видеть в последние дни. Он выглядел потрясенным. Седые волосы Лучистого Сокола были растрепаны, а в глазах, обычно холодных, как сталь, горел лихорадочный огонь. Вождь приказал собрать весь клан, от седых стариков до младенцев на руках у матерей. Когда все собрались на центральной поляне, встревоженные и недоумевающие, он взошел на невысокий холм и заговорил.

— Я видел сон.

Его голос был хриплым, но звучал так громко и властно, как не звучал со дня гибели Темуджина.

— Это было видение. Ко мне явился сам Белый Сокол. Наш Первый, наш Отец.

По толпе пронесся благоговейный шепот. Явление духа-основателя было величайшим из знамений!

— Он не говорил, но показывал, — продолжал Лучистый Сокол. — Он поднял меня высоко над нашей землей. И я увидел все, как оно есть. Наша степь была больна, покрыта не травой, а черными, гноящимися язвами. А из этих язв, как черви, выползала нечисть. Мертвецы с зелеными глазами! Они пожирали все живое. Я увидел улус хана Хулана, он был похож на растревоженный муравейник, залитый кровью. Я видел и самого хана степняков, но человека, а пустую куклу, дергающуюся на ниточках. А рядом с ним стояла тень, которая заливалась смехом. Я увидел темный, непроходимый лес, который я всегда презирал. И увидел, как он отчаянно сражается, как деревья встают, словно живые, а земля разверзается под ногами мертвецов. А потом… я увидел в центре этого леса огонек. Маленький, но упрямый. Огонек надежды.

Вождь сделал паузу, его голос дрогнул.

— А потом Белый Сокол показал мне нашего Темуджина. Он не был в полях Вечной Охоты, он был там, в этой тьме. Но он не был мертвецом, он был… светом. Он, вместе с душой прекрасной степной девушки, той, что убили вместе с ним, они были как два прекрасных сокола, которые кружили над этой тьмой и указывали путь заблудшим душам воинов. Они не упокоились, они продолжали сражаться. Даже после смерти!

Слезы текли по его морщинистым, покрытым шрамами щекам, но Лучистый Сокол не замечал их.

— И тогда я спросил у Первого: «Отец, что это? Что же нам делать? Как нам отомстить за нашего мальчика?». Он посмотрел на меня, и я впервые увидел его лицо. Оно было полно не ярости, а скорби. Белый Сокол сказал мне, но не голосом, а мыслью: «Ты смотришь не туда, сын мой. Твой враг не тот, кто держит в руках меч. Твой враг тот, кто вложил этот меч ему в руку. Вы все, дети Среднего мира, и соколы, и волки, и медведи, вы грызете друг другу глотки, пока одна, общая на всех вас, гиена готовится сожрать то, что от вас останется».

Вождь выпрямился, в его голосе зазвенела сталь.

— Я был слеп! Мое горе, моя жажда мести были туманом, что застил мне глаза! Я думал только о своей ране, и не видел, что весь наш мир смертельно болен. Белый Сокол сказал мне: «Хватит копить силы для мести, время пришло. Но не время мстить, а время спасать. Объединяться, иначе спасать уже будет некого».

Мнение Лучистого Сокола насчет войны, мести и союзов с другими кланами кардинально изменилось. Он вскинул руку.

— Арбан! Улан! Ко мне!

Двое дозорных, ошеломленные его речью, вышли вперед.

— Вы говорили, что предводительница лесных людей — отважный воин. Вы говорили, что они сражаются с той же тьмой. Я не поверил вам, был не только слеп, но и глух.

Он посмотрел воинам прямо в глаза.

— Я хочу, чтобы вы немедленно отправились в их айыл, как послы. Передайте их вождям, Алтану и его дочери, что Лучистый Сокол из рода Белого Сокола просит у них прощения за свою слепоту и просит о встрече. Не для того, чтобы просить о союзе, а для того, чтобы его предложить.

Решение было принято. Гордый, замкнутый в своем горе клан Белого Сокола наконец-то прозрел. И это видение, пришедшее к их вождю во сне, могло стать тем самым порывом ветра, который был так нужен, чтобы раздуть маленький огонек надежды во всепоглощающий пожар.

— Но прежде… — добавил Лучистый Сокол, и суровые складки у его рта разгладились, уступив место слабой, виноватой улыбке. Он посмотрел прямо на Арбана и Улана, которые стояли перед ним, вытянувшись в струнку. — Я отменяю свой приказ. Вы можете сытно пообедать. И я снимаю с вас наказание в виде ночных дозоров. Ваша честь оказалась зорче глаз вашего вождя. И за это я прошу у вас прощения.

Арбан и Улан, потрясенные до глубины души таким публичным признанием, лишь молча, с глубоким уважением склонили головы. Для воина их клана не было большей чести, чем услышать такое от своего предводителя.

— А теперь, готовьтесь в путь! — снова загремел властный голос вождя. — Возьмите лучших коней! И скачите так, как никогда не скакали в своей жизни! От вашей скорости теперь зависит не только наша судьба, но и судьба всего нашего мира!

И пока Арбан и Улан, окрыленные и прощенные, спешили к своим коням, в толпе воинов, до этого стоявших в подавленном молчании, началось движение. Они снова обрели своего вождя, настоящего Лучистого Сокола — мудрое и справедливое солнце, ведущее не к самоотверженной смерти, а к осмысленной битве. Старый воин, стоя на холме и глядя на свой оживший, воспрянувший духом народ, знал, что путь им предстоит тяжелый. Но он также знал, что в это утро они сделали важный шаг из тьмы скорби навстречу свету надежды.

Подготовка к посольству шла с невероятной скоростью. Весь лагерь, только что пребывавший в апатии, теперь гудел, как растревоженный улей. Женщины спешно собирали в дорогу лучшие припасы, оруженосцы седлали самых быстрых и выносливых коней. Арбан стоял у коновязи, похлопывая по шее незнакомого, но сильного гнедого жеребца, которого ему выделили из табуна вождя. Его собственный верный конь, тот, на котором он ехал с Кейтой, остался там, в лесном айыле, и это вызывало у него одновременно и досаду, и странную гордость. Он стал частью той истории, маленьким залогом будущего союза. Рядом, так же готовясь к скачке, стоял Улан. Он, как и Арбан, жадно, большими кусками, уплетал горячую лепешку с вяленым мясом, которую им принесла одна из женщин. Есть на ходу, быстро, пока есть возможность — привычка любого дозорного.

— Ну, что скажешь? — спросил Арбан с набитым ртом, глядя на своего молодого напарника. — Не ожидал такого поворота событий?

Улан, прожевав, покачал головой. Его лицо было задумчивым.

— Я никогда не видел вождя таким, — признался он. — Он говорил как настоящий сказитель. Будто дух самого Первого Сокола говорил его устами! Я ему верю, каждому его слову.

— Конечно, я тоже, — кивнул Арбан, отпивая из бурдюка горячий отвар. — Но одно дело верить, и совсем другое — делать.

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду шаманов, — ответил дозорный, вытирая губы. — Мы скачем к ним с предложением о союзе. А что, если они нам не поверят?

— Но почему они должны не поверить? — искренне удивился Улан. — Мы же им помогли! И их предводительница видела, что мы на ее стороне!

— Она-то, может, и видела, — согласился старший воин. — Кейта понимает язык чести. Но она там не одна, у них есть старейшины, советники. А старики, знаешь ли, бывают упрямее любого ишака. Они помнят старые обиды, помнят набеги еще наших дедов. Они могут решить, что это все ловушка.

Арбан закрепил свой колчан со стрелами на седле.

— К тому же… — он понизил голос, — ты же видел, какой пугающей может быть их магия. Я до сих пор не могу забыть тот рев из леса и то, как земля ходила ходуном. Наши старики тоже боятся колдовства. Боюсь, договориться будет не так-то просто.

— Но мы должны! — горячо возразил Улан. — После того, что рассказал вождь… Мы не можем снова прятаться по углам!

— Да знаю я, — Арбан положил руку ему на плечо. — И мы сделаем все, что сможем. Расскажем им о видении и поклянемся честью нашего павшего Темуджина, что наши намерения чисты.

Он посмотрел на юг, в сторону темнеющей полосы леса.

— А дальше все будет зависеть от них и их мудрости. А еще от того, окажется ли их предводительница, эта отважная синеглазая девочка, достаточно сильной, чтобы убедить свой народ.

Арбан вскочил в седло.

— Хватит болтать, мы теряем время.

Улан тоже запрыгнул на своего коня.

— Как думаешь, Арбан… — спросил он, когда они уже выезжали из лагеря. — У нас получится… победить эту тьму? Имею в виду, у нас всех.

Арбан на мгновение задумался. А потом посмотрел на своего юного, полного надежд, друга и усмехнулся.

— Без понятия, — честно ответил он. — Но, клянусь духом Белого Сокола, это будет славная попытка!

И два всадника, два посла мира, понеслись по степи, навстречу неизвестности и новой, неожиданной миссии, которая была куда сложнее любой битвы. Миссии по объединению расколотого и враждующего мира.

Выровняв дыхание и надев на себя непроницаемую маску уверенности, чтобы не выдать свой страх, Кейта вышла из балагана. Айыл жил своей жизнью, но в этой жизни теперь чувствовалась совсем другая энергия. Охотники чистили оружие, женщины перебирали запасы, даже дети, казалось, играли тише. Все ждали вестей и приказов, ждали войны. В голове Кейты все еще, как назойливые мухи, жужжали отголоски речей Эрлика, его ядовитые слова о ее чувствах, насмешки и угрозы. Девушка гнала их, но они возвращались снова и снова, заставляя сердце сжиматься от холода. Ей нужно было найти Инсина, найти отца, обсудить с ними произошедшее. Но, проходя мимо большого общинного балагана, взгляд Кейты зацепился за маленькую сгорбленную фигурку. На резной скамье, под лучами теплого солнца, сидел Тэмир. Мальчик был так увлечен своим занятием, что даже не заметил ее. Склонив свою лохматую голову набок и сосредоточенно высунув кончик языка, он что-то старательно строгал небольшим, но острым ножом. Кейта подошла и тихонько села рядом, стараясь не спугнуть его.

— Что ваяешь, великий мастер? — мягко спросила она. Тэмир вздрогнул от неожиданности так, что едва не отхватил себе ножом палец, и тут же спрятал свою работу за спину. Мальчик поднял на нее свои большие серьезные глаза.

— Ой, Кейта-эдьиий! Я тебя не заметил.

— Я вижу, — девушка тепло улыбнулась. — Так что там у тебя? Новая хитроумная ловушка на белок? Или самый острый в мире колышек для сушки грибов?

Смутившись, Тэмир неохотно показал ей. Это была гибкая, гладкая ветка орешника, которую он уже почти идеально очистил от коры и сучков.

— Это лук, — ответил он с почти взрослой, несвойственной ему серьезностью. — Только он… какой-то кривой получается. И тетива из оленьих сухожилий, что дал мне Каскил, никак не хочет натягиваться. Я тяну, а она не тянется.

Кейта взяла заготовку в руки.

— Хорошая база, — одобрила она, проверяя гибкость ветки. — Легкая, но прочная. У тебя хорошо получается, Тэмир! Ты выбрал правильное дерево.

Но удаганка понимала, что дело не в луке и не в тетиве. Она видела, как подрагивают его руки, когда он не пытается их контролировать, и видела тень, что залегла в обычно таких ясных и восторженных глазах.

— Тэмир, — Кейта понизила голос, откладывая заготовку в сторону. — Что-то случилось? Расскажи мне.

Мальчик долго молчал, ковыряя носком своего торбаза землю. Он боролся с собой, с тем стыдом, который испытывает любой маленький мужчина, когда ему хочется плакать.

— Мне страшно, — наконец прошептал Тэмир, так и не поднимая головы. Простое детское признание ударило Кейте в самое сердце своей беззащитной честностью. Она и сама боялась. Но взрослые умели прятать свой страх за масками долга и ярости, а вот дети еще нет.

— Мне тоже, — так же тихо ответила удаганка. — Очень страшно.

— Нет, — Тэмир поднял на нее свои глаза, в них стояли блестящие, но упрямые слезы. — Тебе не так, ты сильная. Ты — Дочь Леса. Можешь сражаться с демонами и командовать ветром. А я вот просто… боюсь.

Мальчик говорил быстро, сбивчиво, выплескивая все то, что тяжелым камнем лежало на его маленькой отважной душе.

— Я боюсь за тебя, эдьиий. Когда ты тогда ушла на поединок с этим… степняком волосатым… мы все думали, что больше тебя не увидим. Я каждую ночь просыпаюсь и бегу к твоему балагану, посмотреть, не исчезла ли ты снова. Я боюсь за Алани, за Саяна, за дядю Алтана… Он вернулся к нам, но выглядит таким уставшим, как старое дерево после бури. За всех в нашем айыле боюсь! Я ночью лежу в своем балагане и слушаю каждый шорох, каждый треск ветки. Мне кажется, что вот-вот… придет что-то страшное. И все закончится.

Тэмир замолчал, шмыгнув носом и сердито вытерев глаза рукавом.

— Никогда еще не было так страшно. Даже тогда, когда я в лесу заблудился и думал, что меня съест медведь.

Кейта молчала, давая ему выговориться и выплеснуться этому детскому горю. А потом она просто притянула его к себе и крепко-крепко, как когда-то обнимал ее отец, обняла. Тэмир уткнулся лицом в ее плечо, в мягкую замшу ее платья, и его маленькое, напряженное тело наконец-то затряслось от сдерживаемых рыданий.

— Ты самый храбрый мальчик, которого я знаю, Тэмир, — прошептала она, гладя его по лохматым волосам. — Слышишь? Самый храбрый. Потому что бояться не стыдно. Стыдно — это сдаваться своему страху, а ты не сдаешься. Не прячешься под шкурами, а сидишь здесь, на солнце, и делаешь оружие. Готовишься защищать нас. Это и есть настоящая храбрость.

Она отстранилась и, взяв его лицо в свои ладони, заглянула в заплаканные глаза.

— Ты прав. Сейчас тяжелые, темные времена. И да, смерть нам всем в затылок нынче дышит. Но пока мы вместе, пока держимся друг за друга, пока ты строгаешь этот лук, а я сижу рядом… мы живы. И мы будем бороться, все вместе! Понял меня?

Тэмир медленно кивнул, вытирая слезы уже обеими рукавами.

— А я… — сказал мальчик, в его голосе, хоть он и дрожал, снова появилась былая твердость. — Я хочу стать сильнее. Гораздо сильнее! Чтобы я тоже мог защищать! Тебя, Алани, да всех! Чтобы не просто… прятаться за вашими спинами.

Кейта грустно, но с переполнявшей ее гордостью, улыбнулась. Этот юный шаман, ее маленький друг, был живым воплощением духа их народа. Несокрушимого, упрямого и живого. Даже перед лицом самой страшной тьмы, он думал не о том, как спастись самому, а о том, как защитить других. Кейта снова взяла в руки его заготовку.

— А почему именно лук? — решила уточнить удаганка, чтобы окончательно отвлечь Тэмира от мрачных мыслей. — Я думала, тебе больше по душе копья. С ними ты управляешься неплохо.

— Копья — это хорошо, — согласился он. — Для близкого боя. Но тот степняк… он обещал научить меня.

— Какой степняк? — в ее голове промелькнуло сразу несколько вариантов, на злобу дня.

— Ну тот, — мальчик смутился и опустив глаза. — Инсин. Когда он был здесь еще до того, как отправился на север. Он видел, как я тренируюсь с луком деда, и сказал, что у меня зоркий глаз, но совершенно неправильная стойка, и что я держу стрелу, как курица лапой. Инсин сказал, что, когда все закончится, он покажет мне, как стреляют настоящие мэргэны. Так, чтобы попадать белке в глаз со ста шагов, даже если она в это время будет перескакивать с ветки на ветку!

Тэмир снова взял свой нож и принял заготовку из рук Кейты.

— Вот я и готовлюсь, к его уроку. Чтобы не опозориться, когда степняк начнет меня учить.

Сердце Кейты наполнилось таким сложным, горько-сладким чувством. Тэмир, как и Инсин, так просто и безоговорочно верил в будущее. В то, что «все закончится», что война — это лишь временное недоразумение. Юный шаман был уверен, что степной принц, их вчерашний враг, будет в мирное время учить его своему искусству. Глядя на эту упрямую веру в лучшее, Кейта поняла, что не имеет никакого права сдаваться и даже думать о жертвах. Она должна была сделать все, что в ее силах и даже больше, чтобы это прекрасное будущее стало реальностью. Ради Тэмира, ради всего ее племени. И ради того степняка, который так легко давал обещания, которые теперь, по вине судьбы, был просто обязан сдержать.

Кейта тепло улыбнулась и придвинулась ближе, легко приобняв мальчика за его худенькие, напряженные плечи.

— И, кстати, ты никогда не прятался за спинами других, Тэмир, — сказала она тихо. — Никогда. Когда отряд Бату напал на наше племя и все взрослые мужчины схватились за оружие, я видела тебя. Ты не побежал прятаться с остальными детьми, а стоял рядом с Каскилом и молча сжимал в руках копье. Ты уже настоящий защитник. И я тобой очень-очень горжусь!

Она почувствовала, как Тэмир, смущенный, но довольный, расправляет плечи от ее похвалы.

— Но пообещай мне одно, — удаганка отстранилась и, взяв его за плечи, серьезно посмотрела в глаза, заставляя встретиться с ней взглядом.

— Что? — с готовностью спросил юный шаман, в его голосе уже заранее слышалась детская клятва верности.

— Если вдруг однажды, в грядущей битве или просто в лесу, ты столкнешься с чем-то… ну, или с кем-то… что будет ощутимо, очевидно превосходить тебя по силе — не геройствуй и не вступай в битву.

Тэмир нахмурился, не совсем понимая Кейту. Его лицо выразило явное разочарование.

— Но… воины же не отступают! Олонхо учат нас, что герой всегда бросается в бой! Даже если врагов целая орда!

— Олонхо учат нас храбрости, Тэмир. Но не глупости, — мягко поправила девушка. — Воины, может быть. Их путь — это путь стали, путь прямого удара. Но ты не просто воин, ты будущий шаман. Сын леса.

Кейта коснулась пальцем его лба, прямо между бровей.

— А сила шамана не в слепой отваге и не в мышцах. А здесь. Истинный шаман должен не бросаться на рожон, как раненый вепрь, который видит только красную тряпку. Он должен быть умнее и хитрее. Как вода, что обтекает камень, а не как молот, что пытается его расколоть.

В голосе предводительницы сейчас звучали интонации ее отца. Кейта передавала Тэмиру ту мудрость, которую сама впитывала годами.

— Он должен тщательно обдумывать все риски, должен уметь видеть не только то, что перед глазами, но и то, что скрыто в тенях. Видеть планы своего врага на несколько шагов вперед. Иногда, отступить, спрятаться, затаиться и обмануть врага, заставив его думать, что ты слаб, это не трусость, Тэмир. Это тактика и это мудрость. Самая большая победа — та, которая одержана без боя, где твой враг победил сам себя, запутавшись в собственных ловушках. Все понял?

Мальчик серьезно, совсем по-взрослому, обдумывал ее слова. А затем медленно, но твердо кивнул.

— Хорошо, — Кейта тепло улыбнулась и взъерошила его непослушные волосы. — А теперь давай-ка посмотрим на твой лук еще раз. Кажется, я знаю, в чем твоя ошибка.

Удаганка взяла заготовку.

— Видишь? Ты строгаешь дерево против волокон, поэтому оно и получается неровным. А нужно идти по ним, чувствовать, как нож сам скользит по дереву, а не борется с ним. Как и со всем в этом мире. Не нужно бороться, нужно… договариваться. С деревом, со зверем, с духом. И даже с врагом.

Сидя рядом под теплым полуденным солнцем, дети леса снова склонились над куском дерева. Со стороны это была мирная, почти идиллическая картина: старшая сестра, которая терпеливо учит своего младшего брата простому ремеслу. Никто бы и не подумал, что всего несколько минут назад они говорили о войне, страхе и смерти. И что на плечах этой юной девушки в простом платье лежал весь расколотый, истекающий кровью мир. А на плечах этого маленького мальчика рождалась его будущая, такая же тяжелая, но такая же необходимая, смена.

Солнце поднялось выше, его лучи, пробиваясь сквозь густую листву, начали приятно припекать. Тэмир, полностью поглощенный процессом, сосредоточенно строгал свой лук, уже следуя советам Кейты. А девушка сидела рядом, молча наблюдая за ним, на ее душе было на удивление спокойно. Этот момент, наполненный запахом свежей стружки и детским усердием, был как целительный бальзам на ее раненную столкновением с Эрликом душу.

— Похоже, я скоро совсем останусь без работы.

Знакомый голос заставил Кейту поднять голову. К ним, неспешно, чуть прихрамывая, подошел Алтан. Он выглядел отдохнувшим, глубокие морщины на его лице немного разгладились, а в глазах снова появился тот спокойный, мудрый свет, который так любила Кейта. Она тут же вскочила, ее лицо озарила широкая искренняя улыбка. Как бы она ни злилась на него за все его тайны, как бы ни спорила, одно было неизменно: стоило ей только увидеть своего отца, как на душе сразу становилось спокойнее. Он был ее скалой, ее корнем, нерушимой опорой в этом бушующем мире.

— Отец!

— Не отвлекайся, Тэмир, — сказал Алтан, по-отечески взъерошив волосы мальчика, когда тот тоже обернулся. — Клинок шамана должен быть тверд, а рука уверенна. Даже если рядом стоит сам верховный тойон.

Тэмир покраснел, но продолжил свою работу с удвоенным усердием. Алтан сел на скамью рядом с дочерью.

— Я вижу, ты нашла себе занятие по душе, — сказал он, глядя на ее умиротворенное лицо.

— Иногда, чтобы понять, как спасти мир, нужно просто научить ребенка правильно строгать палку, — философски ответила она. Они помолчали, глядя на работу Тэмира.

— Я говорил со старейшинами, — начал Алтан, и его голос снова стал серьезным. — Они уже готовят все необходимое.

— Для чего? — спросила Кейта, хотя уже догадывалась.

— Для моего путешествия. Я планирую ближе к вечеру провести ритуал. Установить ментальную связь со степным ханом.

Удаганка нахмурилась, отвлекаясь от идиллии.

— Ты думаешь, это сработает? Эрлик… он же не позволит тебе так просто войти в разум своей марионетки.

— Он не сможет мне помешать, — уверенно сказал Алтан. — Не напрямую. Его сущность изгнана отсюда, к тому же, я пойду не как захватчик. Я не буду врываться в его сознание, а воззову к его кут, к его душе. Той части хана, что еще не отравлена тьмой. Я надеюсь встретиться с ней на тропах снов, в Междумирье.

— И что ты будешь делать, когда встретишь ее?

— Говорить, — просто ответил верховный шаман. — Пытаться достучаться. Напомнить ему, кем он был, о его чести, его жене и детях. И… я попытаюсь выведать все о договоре, что связывает его с Эрликом. Любой, даже самый хитрый договор, всегда имеет слабое место. Остается лишь найти его.

— А если… — Кейта с тревогой посмотрела на отца, — ты не найдешь там его душу? Если там осталась только тьма?

— Тогда я буду знать, что мы потеряли его окончательно, — мрачно ответил Алтан. — И что наш единственный путь, это война. И надежда только на вас.

Он положил свою большую теплую руку на ее.

— Но я должен хотя бы попытаться. Ради него, и ради Инсина. Ни один сын не должен идти войной на своего отца, даже если тот стал таким чудовищем. Если есть хоть малейший шанс спасти его душу, мы должны им воспользоваться.

Кейта молча кивнула, она понимала его. Это был путь шамана, путь истинного целителя. Пытаться спасти даже самую заблудшую душу до самого конца.

— Я буду рядом, — сказала Кейта. — И буду страховать тебя.

— Нет, — вождь покачал головой. — У тебя другая задача, гораздо важнее моей.

Алтан посмотрел ей в глаза, его взгляд был полон той же мудрости, с какой он смотрел на нее во время их тренировок.

— Пока я буду там, ты остаешься здесь за главную. Будь щитом нашего айыла. Ты и… — он бросил взгляд в ту сторону, где находился гостевой балаган, — и твой Сын Степи. Держитесь вместе, будьте силой друг для друга. Потому что я не знаю, что я там встречу. И не знаю, сколько это займет времени.

Он вздохнул и неспешно поднялся.

— А сейчас… мне нужно подготовиться. Пойду, проведаю нашего пленника, посмотрю ему в глаза. Иногда, чтобы понять змея, нужно сначала изучить его сброшенную кожу.

И Алтан медленно, опираясь на свой посох, пошел в сторону лечебницы, Кейта же осталась сидеть на скамье с учеником бубна, ее сердце было полно и тревоги за него, и гордости. И еще она ощущала ответственность за то, что должна делать, пока отец будет в своем очередном опасном путешествии в мире духов. Предводительница должна защищать их дом. И оповестить об этих планах того, кто был ее второй половиной в этой битве.

Оставив Тэмира корпеть над его будущим оружием, Кейта решила, что хватит откладывать неизбежное. Ей не терпелось поделиться с Инсином новостью о плане отца, но еще больше ей просто хотелось его увидеть. После бессонной ночи, полной сомнений, и утра, начавшегося с его трогательного подарка, она чувствовала почти физическую потребность просто убедиться, что он здесь, рядом. Впрочем, искать степного принца долго не пришлось. Как только Кейта подошла к центральной поляне, она увидела его. Юноша как раз входил в ворота частокола, которые открыл дозорный. Инсин о чем-то оживленно беседовал с вернувшимся в айыл Каскилом, и, судя по тому, как широка была улыбка на лице степного воина, разговор был явно веселым. В какой-то момент Каскил что-то сказал, хлопнув его по плечу, и Инсин запрокинул голову и рассмеялся. Громко, открыто, от души. Таким она его еще никогда не видела. Таким… счастливым. «И когда они только успели так сдружиться?» — с удивлением и легким, совершенно иррациональным уколом ревности подумала про себя Кейта. Суровый, немногословный и недоверчивый Каскил, который еще совсем недавно готов был нашпиговать этого степняка своими стрелами, теперь стоял и травил ему байки, как старому доброму другу.

В этот момент Инсин, все еще улыбаясь, заметил ее. Его смех тут же стих, а улыбка стала мягче, теплее, предназначенной только для нее. Он быстро сказал что-то Каскилу, тот кивнул, и степной воин тут же откланялся и быстрым шагом поспешил к Кейте.

— Доброго дня, предводительница, — сказал он, когда подошел. Его глаза сияли, и в них все еще плясали смешинки. — Надеюсь, ты хорошо отдохнула.

— Неплохо, — немного сухо ответила она, все еще находясь под впечатлением от увиденной сцены. — А ты, я смотрю, времени зря не терял. Нашел себе нового друга?

Инсин удивленно вскинул брови, уловив в ее голосе едва заметные нотки… обиды?

— Ты о Каскиле? Да вот, встретил его, когда возвращался с утренней охоты.

— Охоты? — Кейта опешила. — Ты опять ходил на охоту?

— Ну да, — степной воин немного смутился. — Не могу же я просто сидеть в вашем айыле и есть ваш хлеб. Я воин и охотник, значит, должен быть более полезен, чем просто гость. Мы с Каскилом принесли пару неплохих косуль, всем на ужин хватит.

Удаганка молчала, не зная, что на это ответить.

— А что такого смешного он тебе рассказал? — спросила Кейта, сама удивляясь своему вопросу. — Ты так искренне смеялся.

Теперь настала очередь Инсина удивляться. Она ревнует? Эта мысль была такой неожиданной и такой приятной, что он едва сдержал улыбку. Юноша решил немного подыграть ей.

— О, это такая долгая история, — с загадочным видом протянул он. — Очень личная. Боюсь, она не для ушей строгой предводительницы шаманского племени.

— Ах, вот как? — щеки Кейты чуть покраснели от досады.

— Ну… — Инсин сделал вид, что раздумывает. — Ладно, так и быть.

Он подался чуть ближе, его голос стал почти заговорщицким шепотом.

— Каскил рассказывал, как в молодости пытался приручить росомаху.

— Чего? — Кейта невольно прыснула смехом. — Росомаху? Каскил?

— Он самый, — с серьезным видом кивнул Инсин. — Он был уверен, что если проявить к ней достаточно уважения, она станет его духом-помощником. Носил ей еду и пел ей песни. Даже пытался построить для нее маленький балаган!

— И что было дальше?

— А то, — Инсин не выдержал и рассмеялся в голос, — что росомаха в одну прекрасную ночь съела всю его еду, разнесла в щепки этот балаган, а потом пришла к нему в его собственный и пометила все его охотничьи сапоги. Каскил говорит, он потом еще месяц не мог избавиться от запаха, и все звери в лесу чуяли его за версту.

Кейта сдержанно рассмеялась. Этот странный «мужской», как она его окрестила, юмор был ей не особо понятен, но она попыталась хотя бы сделать вид, что поддерживает это веселье. Осознав, как глупо себя повела, приревновав Инсина к собственному товарищу, Кейта смущенно опустила глаза.

— Прости. Я, наверное, вела себя глупо.

— Нет, — он покачал головой, его взгляд снова стал серьезным и нежным. — Ты вела себя мило. Мне понравилось. А, кстати…

Теперь очередь смущаться перешла к Инсину.

— Ты… уже заходила к себе?

Лицо девушки тут же вспыхнуло краской. Великая Мать. За всеми этими обсуждаемыми глупостями она совсем забыла о главном! Рука девушки тут же легла на мешочек, где лежал речной голыш.

— Когда ты успел стать таким романтиком? — мягко улыбнувшись, сказала Кейта. — Знаешь, сначала я даже испугалась, думала, ты ограбил запасы трав нашей целительницы…

— Ну что ты, я еще пожить хочу, — бережно поправив прядь волос девушки, усмехнулся Инсин. — Даже боюсь представить, что бы со мной случилось в таком случае. Вашей Илин дорогу лучше не переходить.

— Это ты верно усвоил, — перед глазами Кейты пробежала знакомая картина, все это прекрасное сердце из редких трав… но всецело погрузиться в нежные воспоминания ей помешало то, с чем теперь они оказались смешаны. Нужно ли сейчас говорить об этой ментальной атаке Эрлика? Или же не стоит портить Инсину такое прекрасное настроение… Но степной принц не был слепым, он сразу увидел, как изменилось выражение лица у Кейты.

— Что-то случилось? — встревоженно спросил он, бережно положив ей руку на плечо. Удаганка тяжело вздохнула.

— Отец скоро приступает к ритуалу Призыва Души, — решив сместить внимание в другую сторону, не менее важную, ответила Кейта. — Я переживаю.

— Быть может, лучше будет все же отправиться мне? Все-таки, я буду не один, ты будешь рядом, верно? Будешь держать оборону здесь, в этом мире…

— Нет, Инсиним! — замотала головой девушка. — Вопрос закрыт. Ты в этом никакого участия не будешь принимать. Хватит уже с тебя этих прогулок по мирам духов. И так уже рискуешь войти в историю, как первый степной воин с заявкой на шамана.

— А что плохого в том, чтобы стать частью истории? — юноша продолжал поддерживать свой задорный настрой, но вот Кейта его не особо разделяла. Она хотела что-то еще сказать в адрес его попыток пойти против ее же воли, но девушку опередил другой, более спокойный и мудрый голос.

— Твое участие, Сын Степи, не понадобится.

Кейта и Инсин обернулись. К ним, опираясь на свой посох, медленно подходил Алтан. Очевидно, вождь слышал их разговор.

— Твоя смелость делает тебе честь, юноша. Но подвергать тебя такому риску, когда есть другой, более безопасный путь, слишком глупо. Как и было оговорено ранее, я проведу ритуал самостоятельно.

— Но вы ведь не его кровный родственник, — вежливо опустив голову перед верховным шаманом, ответил Инсин. — Это будет слишком тяжело для вас.

— Не будет, — спокойно отмахнулся Алтан. — Я тот, кто победил темного хозяина хана Хулана. Моя энергия и мой дух теперь для его разума как заноза, как инородное тело. Эрлик, покинув его, оставил за собой «рану», прореху в духовной защите. И через эту рану я смогу войти. Не как очередной незваный гость, а как целитель, который ищет источник болезни.

Вождь шаманского племени говорил спокойно и уверенно, его план, как всегда, был безупречно логичен. И все же Кейта не чувствовала облегчения. Она посмотрела на балаган целительницы, который виднелся в другом конце поляны, и тревога снова зашевелилась в ее душе.

— Но, отец, — сказала удаганка, переводя на него глаза. — ты уверен, что сейчас подходящее время?

Алтан проследил за ее взглядом, его лицо стало суровым.

— Тебя беспокоит Бату.

Это был не вопрос.

— Да, — честно призналась Кейта. — Я бы даже сказала, меня очень беспокоит его присутствие здесь. Ты уверен, что ловушка сработает? Что он не представляет угрозы? Отец, ты должен учитывать, что Бату не просто воин. Он хитер и опасен, он ненавидит нас всех. Особенно… Инсина.

Алтан не дал ей прямого ответа. Вождь посмотрел на них обоих, в его глазах зажегся стратегический огонь, который Кейта уже видела на Совете.

— Послушайте меня внимательно, дети. Пока я буду в ритуале, мое тело будет здесь, в моем балагане, под защитой Эрдэни и Ойгона. Айыл будет на страже, но настоящая битва, возможно, развернется не на стенах, а прямо здесь, в самом его сердце.

Он посмотрел на Инсина.

— Эрлик знает, что я вернулся. Он знает, что я попытаюсь разрушить его связь с ханом, и он попытается мне помешать. Но он не сможет сделать это сам. Он пошлет своего верного пса. Твоего брата.

Алтан снова перевел взгляд на Кейту.

— Бату попытается прорваться ко мне. Попытается прервать ритуал, убить мое беззащитное тело. Он будет использовать все, что сможет. Хитрость, силу… и даже наивную девочку, что попала под его чары.

— Ирена… — прошептала Кейта, опустив глаза.

— Твоя задача, дочь моя, предвидеть его ход, быть его тенью. Не спускать глаз ни с него, ни с Ирены. Будь стражем.

— А моя? — спросил Инсин.

— А твоя задача, Сын Степи, самая сложная. Когда он начнет действовать, Кейта его остановит, но она не сможет его обезвредить. Моя дочь никому не вредит, она не сможет поднять руку даже на того, кто посмел ранить ее саму. В какой-то момент может настать выбор… И сделать его сможешь только ты. Остановить своего брата любой ценой. Даже если это будет означать…

Алтан не договорил, но все было ясно без слов. Повисло напряженное молчание, которое первой решила нарушить Кейта.

— Эрлик, — удаганка сглотнула, ее взгляд метнулся по сторонам, словно она боялась, что Владыка Тьмы может слушать их прямо сейчас. — Он был здесь. Сегодня утром.

— Здесь? В айыле⁈ — Инсин инстинктивно положил руку на рукоять своего отсутствующего меча.

— Он… говорил в моей голове.

Кейта рассказала им о том, как ее охватило чувство счастья и надежды, когда она увидела в своем балагане подарок Инсина. И о том, как в самый пик этого чувства земля ушла у нее из-под ног, а в сознании прогремел торжествующий безумный хохот.

— Эрлик говорил со мной, — продолжала девушка, ее голос дрожал от этого воспоминания. — Он смеялся, говорил, что мой финал близок, что он все подготовил. Он… упивался моим страхом. Почувствовал мою радость и пришел, чтобы ее отравить.

Лицо Алтана становилось все более мрачным. Вождь не удивился, он, как никто другой, знал коварство их врага.

— Это было послание. И предупреждение. Эрлик показал, что может дотянуться до тебя в любой момент. Что никакие стены и никакие расстояния для него не преграда.

— Но зачем? — спросил Инсин. — Зачем ему раскрывать свои карты? Пугать ее?

— Чтобы посеять сомнение, — ответил Алтан, глядя на свою дочь. — Чтобы моя дочь боялась не только его, но и саму себя, своих собственных чувств. Эрлик знает, что ее радость, ее счастье и ее любовь делают Кейту сильнее. И он пытается убедить ее, что именно эти чувства и делают ее уязвимой. Что именно они и являются тем маяком, который привлекает его к ней.

Он был прав, и Кейта поняла это с ужасающей ясностью. Именно в тот момент, когда она была наиболее счастлива, Владыка Нижнего мира и нанес свой удар. Он хотел, чтобы она боялась быть счастливой, боялась любить. Потому что ее любовь, это то, чего он боялся больше всего.

— Значит, тем более мы не можем медлить, — сказал Инсин, в его голосе звенела холодная ярость. — Он не оставит ее в покое. Мы должны действовать!

— Да, — кивнул Алтан. — Но теперь мы должны быть еще осторожнее.

Верховный шаман посмотрел на Кейту, в его глазах, помимо тревоги, была и гордость.

— Он пытался тебя напугать, дочь моя. Но он добился обратного. Он лишь показал нам, насколько сильно он тебя боится.

Алтан положил свои руки им на плечи, глубоко вздохнув. Судя по выражению его лица, планы верховного шамана снова менялись на ходу. Но он не спешил посвящать в них Кейту и Инсина. Немного поразмыслив, тойон шаманского племени добавил:

— Теперь вы знаете, он будет следить и будет слушать. Эрлик будет пытаться вас разлучить, посеять между вами яд недоверия и страха. Не поддавайтесь, ни за что на свете. Что бы вы ни увидели, что бы вы ни услышали, что бы он ни нашептывал вам, играя на ваших самых потаенных страхах, верьте не своим ушам и не своим глазам. А только тому, что говорит вам ваше сердце. И тому, что говорит вам сердце друг друга. Это единственное оружие, против которого у Эрлика нет абсолютно никакой защиты.

Временный лагерь под шаманским айылом, бывший поначалу лишь жалким сборищем шалашей, начал преображаться. Охотники из племени, сменяя друг друга, приносили еду. Алани, с помощью нескольких сердобольных женщин, организовала что-то вроде лечебницы, где ухаживала за больными и ранеными, а Саян, как это ни странно, стал душой и сердцем этого места. Его неуемная энергия, незатейливые шутки и искренняя забота о каждом, будь то ворчливый старик-степняк или ребенок женщины с востока, делали то, чего не могла сделать никакая магия — они разрушали стены.

Убедившись, что непосредственной опасности нет, и что люди здесь действительно лишь жертвы, а не шпионы, Саян и Алани решили, что им пора возвращаться в айыл. Алтан и Кейта нуждались в их помощи.

— Ты как, справишься тут? — спросил Саян у Эрэла, который еще вчера был ярым противником всей этой затеи, а сейчас лишь криво усмехнулся.

— Куда денусь. Эти степняки, оказывается, не такие уж и бестолковые. Хасар научил меня ставить какие-то хитрые силки на мелкую дичь, которые я никогда не видел. А я научил его, что нельзя разводить костер прямо под сухими ветками. Так что, думаю, не пропадем.

Саян похлопал того по плечу, и они с Алани отправились обратно в шаманский айыл, оставив за спиной этот странный, но уже почти родной, смешанный улус. Эрэл, проводив их взглядом, вернулся к костру. Его враждебность по отношению к чужакам никуда не делась, но она сменилась сдержанным любопытством. Охотник сел на бревно и начал чистить свой нож, искоса наблюдая за жизнью лагеря. Его взгляд то и дело возвращался к одной и той же фигуре. Это была молодая девушка из восточного клана. Ее звали Земфира. Она была тихой, почти незаметной, с большими и темными, как два глубоких озера, глазами, в которых застыла вся скорбь ее уничтоженного народа. Она редко говорила, но каждое ее движение было наполнено достоинством.

Эрэл сам не понимал, почему она так его притягивала. Может, потому, что она была так непохожа на их, шаманских, бойких и громких, девушек. А может, потому, что в ее молчаливом горе он видел отражение своей собственной затаенной боли. Он заметил, что у девушки порвался ремешок на старых потрепанных сапогах. Не говоря ни слова, охотник встал, подошел к своим вещам, достал моток крепких оленьих сухожилий и острый нож.

— Давай сюда, — пробормотал Эрэл, подходя к ней, но не глядя в глаза.

Земфира вздрогнула и испуганно посмотрела на него.

— Что?

— Сапог, говорю, дай, — повторил он более мягко. — Расползется скоро. Упадешь еще.

Девушка, колеблясь, сняла свой залатанный сапог и протянула ему. Эрэл сел на землю прямо у ее ног и принялся за работу. Его сильные, привыкшие к грубой работе пальцы, на удивление ловко и умело вырезали новый, крепкий ремешок, продевали его в старые дыры, затягивали надежным, охотничьим узлом.

— Спасибо, — прошептала Земфира, когда он закончил.

— Да пустяки, — буркнул охотник, все так же не поднимая головы. Он уже собирался уйти, но Земфира его остановила.

— У тебя… — сказала она тихо, — шрам на руке?

Эрэл посмотрел на свою левую руку. Длинный, уродливый, уже побелевший шрам, который тянулся почти от самого запястья до локтя.

— А, это медведь, — коротко ответил он. — В прошлом году дело было. Думал, вообще руку оторвет, но духи леса оказались милостивы.

— У моего брата был такой же. Только на щеке.

Эрэл поднял на Земфиру глаза.

— Был?

Восточница кивнула, ее темные глаза на мгновение затуманились.

— Его убили… тогда. Когда хан Хулан сжег наш улус. Брат пытался защитить меня.

Земфира говорила об этом спокойно, без слез. С той глухой и застарелой болью, которая уже стала частью ее самой. И Эрэл, суровый и немногословный лесной охотник, впервые в жизни не знал, что ответить. Все его враждебное отношение к чужакам, его убежденность в том, что «они другие», все это рассыпалось в прах перед лицом общей на всех беды. Юноша просто сидел на земле у ног Земфиры и молчал, но в этом молчании, в этом невысказанном горе, было больше понимания и близости, чем в тысячах слов.

— Он был старше? — наконец нарушил тишину Эрэл, сам не зная, почему задал такой вопрос. Ему просто захотелось, чтобы Земфира продолжала говорить. Чтобы эта хрупкая ниточка разговора не оборвалась. Восточница слабо улыбнулась.

— На два года. Всегда говорил, что он мой защитник, мой личный сокол. Он научил меня ездить на коне, научил стрелять из лука. Говорил, что девушка из племени Стремительного Джейрана должна уметь постоять за себя, а не ждать, пока ее спасет какой-нибудь заезжий богатырь.

Земфира посмотрела на свои тонкие изящные руки.

— Я была лучшей лучницей среди девушек в нашем племени. А брат смеялся и говорил, что все равно стреляет лучше. Мы все время спорили, кто из нас попадет в летящую птицу.

— И кто побеждал?

— Никто, — девушка вздохнула. — Мы ни разу не выстрелили в них. Мне было жалко птиц. Мы просто… целились, а потом опускали луки и смеялись.

Эрэл слушал ее, и перед его глазами вставала картина: залитая солнцем степь, двое смеющихся подростков с луками в руках… Картина из потерянного, невозможного мира.

— Он был бы хорошим воином, — сказал охотник, пожимая плечами.

— Он и был, самым лучшим. Поэтому и погиб первым. А ты… всегда был охотником?

Вопрос застал Эрэла врасплох.

— А кем же еще мне быть? — юноша пожал плечами. — В лесу либо ты охотник, либо ты добыча. Мой отец был охотником, мой дед, прадед… У нас это в крови.

— И тебе это нравится?

— Нравится? — Эрэл задумался. Он никогда не думал о своем ремесле в таких категориях. Это была просто жизнь, работа, долг. — Я не знаю, просто хорошо это умею. Читать следы, подкрадываться так, что даже сова не услышит. Умею ждать часами, даже не двигаясь.

— Ого. Я бы так не смогла, — призналась Земфира. — Я вот люблю движение. Ветер, просторы… Когда я долгое время сижу на одном месте, мне кажется, что я умираю.

— А мне вот наоборот, когда я выхожу из леса в открытое поле, становится не по себе. Слишком много неба, слишком пусто кажется. Ощущение, что ты у всех на виду, и негде спрятаться.

С каждым словом, с каждым признанием, они, сами того не ведая, открывали друг для друга свои миры. Эрэл рассказывал Земфире о тайнах леса: как по полету бабочки определить, где находится вода, как по запаху хвои узнать о приближении дождя, как отличить рев медведя-хозяина от рева шатуна. А девушка рассказывала охотнику о жизни в степи, о том, как трава может быть и домом, и едой, и лекарством, о том, как важно знать повадки ветра, чтобы не заблудиться в бесконечной равнине, и о том, как по цвету заката можно предсказать погоду на завтрашний день. Они были такими разными — сын тенистого замкнутого леса и дочь бескрайней свободной степи, но чем больше они говорили, тем больше понимали, что, по сути, они одинаковые. Оба любили свой дом, оба уважали природу, хоть и каждый по-своему. И оба были бесконечно, до боли одиноки в этом новом, расколотом мире.

Спустя время, одна из женщин, которая сидела на бревне около шалаша и баюкала своего ребенка, подозвала Земфиру. Девушка вежливо поклонилась Эрэлу и оставила его наедине со своими мыслями. Охотник снова взял в руки свой нож, чтобы продолжить чистку, но теперь это движение было уже не от скуки или враждебности. Просто его руки должны были быть чем-то заняты, пока его сердце пыталось осознать это странное, но теплое чувство, что зарождалось в его душе. Юноша сидел, делая вид, что полностью поглощен чисткой своего батаса, а сам искоса наблюдал за Земфирой, за тем, как она помогает другим женщинам, и впервые за долгое время на его суровом лице играла почти незаметная, но искренняя улыбка.

Но Эрэл был охотником. А хороший охотник слышит и чувствует то, чего не замечают другие. Еще когда это был лишь едва уловимый гул, вибрация, шедшая по земле, он напрягся. Юноша замер, подняв голову и прислушиваясь, как зверь, почуявший опасность. Женщины у шалашей продолжали болтать, дети шумно возились, никто ничего не слышал. Но Эрэл слышал топот копыт. Множества копыт. И этот топот неумолимо приближался.

Охотник без лишних слов и паники спрятал свой нож. Одним плавным, отточенным движением он снял с плеча свой тисовый лук и наложил на тетиву стрелу.

— В шалаши все! Быстро! — понимая, что опасность уже буквально на пороге, крикнул Эрэл. Но было уже поздно. Из-за лесного массива на юге, с той стороны, где лежали степи, вылетела первая стрела. Она просвистела над костром и с глухим звуком вонзилась в плечо Джамухе, который как раз нес охапку дров. Молодой нукер вскрикнул от боли и удивления и рухнул на землю. В следующую секунду лагерь взорвался паникой. Женщины с криками хватали детей, пытаясь укрыться в хлипких шалашах. Мужчины, кто был, бросились к самодельной стойке с оружием. Хасар, увидев раненого товарища, выхватил меч и встал над ним, готовый к бою.

Из-за деревьев, с воинственными кличами, выскочил конный отряд. Их было не меньше двух десятков. В полном боевом облачении, с тамгой Снежного Барса на знаменах. А во главе их, на мускулистых вороных конях, неслись двое в дорогих доспехах, с яростью на лицах. Это были сыновья хана, Мунко и Арслан. Именно Арслан, более молодой и порывистый, был впереди. Увидев лагерь, он резко натянул поводья, а затем его взгляд упал на Хасара и раненого Джамуху. Он узнал их, воинов своего брата, Бату. Ярость исказила лицо юноши. Арслан решил, что они уже прибыли на территорию шаманского айыла, и что эти двое, воины их орды, трусливо поджав хвосты, переметнулись на сторону врага.

— Ах вот вы где, шакалы позорные! — взревел Арслан, его голос был полон юношеской, непримиримой злобы. — Предатели своего рода! Решили примкнуть к лесным колдунам⁈

Эрэл, стоявший в тени, натянул тетиву. Охотник целился прямо в грудь молодому нойону. Он мог бы спустить ее в любой момент, но он медлил. Степняков было слишком много. Завязать бой сейчас означало обречь на верную смерть всех тех, кто был в лагере.

— Я Арслан, сын Хулан-хана! — кричал всадник, обращаясь к перепуганным беженцам. — Мы пришли не за вами, а за предателями! Отдайте нам их, и мы оставим вас в покое!

Хасар, стоявший над своим раненым другом, выпрямился.

— Мы никому не присягали, нойон, — сказал он громко и твердо, хотя его сердце колотилось от страха. — Мы все здесь вольные люди, которые ищут свой дом.

— Вольные? — рассмеялся Арслан. — Воин орды не может быть вольным, он может быть либо верным, либо мертвым!

Сын хана повернулся к своим воинам.

— Взять их! И сжечь это змеиное гнездо дотла.

Надежды на мирный исход не было. Битва, которую они так старались избежать, сама нашла их, и Эрэл это понял. Его палец, лежавший на тетиве, напрягся. Он не сможет спасти всех, но он, по крайней мере, дорого продаст свою жизнь. И жизнь той девушки с темными глазами, которая сейчас с ужасом смотрела на него из-за хлипкой стены шалаша. Эрэл не стал стрелять в Арслана, вместо этого он плавно перевел прицел и выпустил стрелу. Она с режущим уши свистом пролетела в нескольких дюймах от уха нойона и с глухим стуком вонзилась в ствол дерева прямо за его головой. Все замерли. Это был не промах, а идеально выверенный, оскорбительный выстрел, который мог совершить только очень умелый лучник.

— Следующая будет в глотке, — раздался спокойный голос из тени. — Твоей.

Арслан медленно повернул голову и только теперь он разглядел одинокого лесного охотника, стоявшего у кромки леса. Эрэл стоял неподвижно, на его тетиве уже дрожала вторая стрела.

— Хм? Лесной дикарь смеет угрожать мне? — рассмеялся Арслан, после чего его лицо побагровело от ярости. — Мне, сыну степного хана⁈ Убить его!

Несколько воинов тут же направили свои луки в сторону Эрэла, но тот даже не шелохнулся.

— Вперед, — так же спокойно произнес охотник. — Возможно, вы меня убьете, но пока ваша стрела будет лететь ко мне, моя уже пронзит горло вашего предводителя. И тогда, безголовые, вы станете легкой добычей для Хозяев этого леса. А они, уж поверьте, очень не любят, когда на их земле проливают кровь невинных.

Арслан колебался. Он не был таким кровожадным, как Бату, но и отступать, показав свою слабость, юноша не хотел. Ему нужно было сохранить лицо, ощущая свою власть над этими людьми.

— Ты блефуешь, — сказал нойон, хотя в его голосе уже не было прежней уверенности.

— Проверишь? — криво ухмыльнувшись, спросил Эрэл. Арслан понимал, что лучник не врет. Попасть с такого расстояния в него, окруженного своими людьми, было почти невозможно, если только стрелок не был настоящим мастером. А этот выстрел в дерево доказывал, что он не лыком шит.

— Хорошо, — наконец процедил Арслан, находя, как ему казалось, выход. Он не отступит, а подчинит. Степной воин спешился и, бросив поводья одному из своих, медленно и демонстративно пошел к центру лагеря. Он прошел мимо Хасара, презрительно взглянув на него, и остановился перед стариком-восточником. — Значит, вы люди без тамги?

— Д-да, нойон, — пролепетал старик.

— И вы ищете новый дом?

— Мы…

— Что ж, — Арслан не дал ему договорить и улыбнулся своей хищной, властной улыбкой. — Считайте, что вы его нашли.

Он обернулся к Эрэлу.

— Я не буду их убивать, лесной стрелок, проявлю милосердие. Я забираю их всех, эти люди пойдут со мной и станут частью моей орды. Рабами или верными слугами, это я решу позже.

Беженцы в ужасе замерли, Хасар и Джамуха сжали кулаки. Это было хуже смерти! Эрэл тоже напрягся.

— Ты не имеешь права! — крикнул он.

— Имею, по праву сильного! — отрезал Арслан. — Я дарую им жизнь, а взамен они будут мне служить. Справедливая сделка.

Он снова повернулся к беженцам.

— Собирайте свои жалкие пожитки, выступаем немедленно.

Нойон торжествующе посмотрел на Эрэла. Он не отступил, показал, кто здесь хозяин. И забрал власть над жизнями этих несчастных. Эрэл стоял, и его сердце разрывалось от ярости и бессилия. Он мог выстрелить в Арслана, но это бы означало неминуемую смерть для всех. Охотник не мог их спасти. И он медленно, с болью в глазах, опустил свой лук. Арслан, увидев это, победно усмехнулся. Но в этот самый момент, когда он уже готов был отдать приказ своим воинам сгонять беженцев в одну кучу, из леса, с другой стороны поляны, раздался спокойный, но властный женский голос, который заставил всех, включая Арслана, замереть на месте.

— Боюсь, что у этих людей уже есть защитник. И это не ты.

Это была Кейта. Она вышла из-за деревьев, и вид у нее был сейчас, как у хозяйки этого леса. Рядом с девушкой, плечом к плечу, шел Инсин. Они как раз направлялись в лагерь беженцев по указу Алтана, когда наткнулись на возвращающихся домой Саяна и Алани. Пост сдал, пост принял. Арслан, ошеломленный ее внезапным появлением, сначала не мог вымолвить ни слова. Он смотрел на эту синеглазую ведьму, о которой ходили уже легенды. А затем его взгляд сместился на фигуру, стоявшую рядом с ней, и знакомую до боли.

— Инсин⁈

Крик был полон неверия, шока и… облегчения. Мунко, до этого сидевший на коне чуть поодаль, тоже подался вперед, не веря своим глазам.

— Братишка? Живой!

Реакция братьев была совершенно не той, какой можно было ожидать. В ней не было враждебности, только лишь неподдельное изумление.

— Что ты здесь делаешь? — воскликнул Арслан, делая шаг к нему, забыв и про беженцев, и про лесную ведьму. — Мы думали, ты погиб! Гонцы сказали, что Бату…

— Бату погряз во лжи, — спокойно прервал его Инсин. — Впрочем, ничего нового.

Три брата, три осколка одной расколотой семьи, встретились посреди этого лесного лагеря. Инсин, которого степной народ считал предателем, Арслан, который жаждал власти, и Мунко, который от этой жизни хотел лишь покоя и умиротворения. Арслан смотрел на своего младшего брата, и в его душе бушевал ураган. Он был рад, что тот жив. Но он был и в ярости от того, что Инсин снова оказался в центре событий, рядом с этой колдуньей, снова путая все его планы.

— Так значит, слухи правдивы, братец? — напряженно спросил он. — Ты теперь с шаманами? Пошел против нас, против своего рода?

— Я не против своего рода, — ответил Инсин. — Я против тьмы, что его пожирает.

Мунко спешился и подошел к ним. Он посмотрел сначала на Инсина, потом на Кейту, а затем на испуганных беженцев.

— Мы должны возвращаться, — сказал он своим басовитым голосом. — Все вместе.

— Что? — Арслан удивленно посмотрел на него.

— Я не для того проделал весь этот путь, чтобы вернуться с пустыми руками, — упрямо сказал Мунко. Он посмотрел на Инсина. — Отец не в себе. Бату, кажется, тоже. Ты единственный, кто у нас остался. Единственный, за кем пойдет орда, которая еще не потеряла голову окончательно.

— Я никуда не пойду, пока… — начал было Инсин, глядя на Кейту.

— Мы не собираемся возвращаться домой без своих братьев! — перебил его Арслан, в его голосе уже не было прежней агрессии, в нем звучала упрямая, почти детская решимость. Он почти потерял отца и не хотел терять еще и братьев. Даже тех, с кем он враждовал. Арслан посмотрел на Инсина, затем на Хасара и Джамухе. — И без своих воинов, пусть даже они предали нашу тамгу.

Кейта стояла и молча наблюдала за этой сценой. За тремя братьями, такими разными, но связанными одной кровью. Она видела, что ни Арслан, ни Мунко, в отличие от Бату, не были чистым злом, они были просто потеряны, как и весь их народ. И она поняла, что вот он, ее шанс. Пора снова пойти по третьему пути. Не сражаться, а договариваться и объединять.

— Никто никуда не уйдет, — сказала Кейта, и все взгляды обратились к ней. Девушка посмотрела на Арслана. — Инсин останется здесь, с нами. Пока мы не решим, как нам всем вместе победить тьму. А ты, нойон… ты и твои люди пусть тоже остаются здесь.

— Что⁈ — едва ли не подавился своим возмущением Арслан.

— В качестве гостей и союзников, — спокойно кивнула она. — Если, конечно, вы готовы сражаться с настоящим врагом, а не с беззащитными стариками, женщинами и детьми.

Арслан смотрел на удаганку, на ее спокойное и уверенное лицо, а затем перевел взгляд на своего младшего брата, который стоял рядом с ней, как ее тень и самый верный защитник. Стиснув зубы, юноша понял, что у него нет выбора. Возвращаться в улус, захваченный тьмой, было безумием. А оставлять здесь Инсина, свою единственную надежду на восстановление порядка — глупостью.

— Хорошо, — после долгой паузы процедил он. — Мы пока останемся здесь, но даже не думай, что я тебе доверюсь, лесная ведьма.

— Мне и не нужно твое доверие, нойон, — пожав плечами, ответила Кейта. — Мне нужна твоя сабля, направленная в правильную сторону.

Тем временем вечерело. Солнце уже опустилось за верхушки деревьев, окрасив небо в пастельные тона, когда два всадника выехали из лесной чащи и остановились перед частоколом шаманского айыла. На их потрепанных в боях доспехах угадывался символ пикирующего сокола. Это были Арбан и Улан.

Дозорные на вышках, узнав их, не стали бить тревогу, но и ворот не открыли. Лишь спустили вниз одного из охотников, чтобы узнать, с чем пожаловали недавние знакомые. В это самое время, измотанные суетой в лагере беженцев, в айыл возвращались Саян и Алани. Они успешно передали разросшийся лагерь под опеку Кейты и Инсина, и теперь спешили домой, чтобы наконец отдохнуть от круглосуточного надзора. Но, подойдя к частоколу, они замерли в удивлении. У ворот, в свете зажигающихся факелов, они увидели уже знакомые для них лица.

— Арбан? Улан? — с недоумением произнес Саян. — А вы что здесь делаете?

Два воина из клана Белого Сокола, услышав обращение в свой адрес, обернулись. Их лица были полны серьезной, почти торжественной решимости.

— Наш вождь послал нас к вам, — подходя к ним, с улыбкой ответил Арбан.

— Ваш вождь? Лучистый Сокол? — спросила Алани, скептически вскинув бровь. — Но зачем?

— Нужно передать вашему тойону его слово. Напрямую, — сказал Улан с подчеркнутым глубоким уважением. Саян и Алани переглянулись.

— Наш вождь сейчас очень занят, — осторожно сказала девушка. — Но вы можете передать послание нам или старейшинам. Мы его ближайшие ученики.

— Нет, — твердо покачал головой Арбан. — Лучистый Сокол был предельно ясен. Говорить только с вашим вождем, самим Алтаном. Это дело чести.

Он посмотрел на них, и в его глазах виднелась тень почтительной, почти отчаянной просьбы.

— Послушайте, мы знаем, что отношения между шаманским айылом и нашим племенем последние годы были весьма натянутыми. К тому же, наш вождь был ослеплен горем после гибели Темуджина, но… Все изменилось буквально за одно утро. Ему было видение, пришел дух нашего Первого, Белого Сокола, и говорил с ним. Лучистый Сокол теперь знает, кто наш истинный враг. Тьма, что идет с юга. Вождь сказал, что хватит нам прятаться в своей скорби и точить мечи для мести. Он хочет предложить вам… союз.

— Союз? — в голосе Саяна смешались шок и хрупкая надежда.

— Полноценный, боевой союз. Против нашего общего врага, против самого Эрлик-хана. Лучистый Сокол готов отбросить все старые обиды и встать с вами плечом к плечу.

Это была просто ошеломляющая новость. Еще один осколок этого расколотого мира сам, по собственной воле, хотел присоединиться к ним!

— Пойдемте, — сказала Алани после недолгой паузы, принимая решение. — Наш вождь действительно занят, он готовится к важному ритуалу, от которого зависит жизнь одного человека. И, возможно, всех нас. Но… я думаю, для такого разговора он найдет время.

Юная шаманка отдала приказ дозорным открыть ворота.

— Проходите, послы клана Белого Сокола. Вы долгожданные гости в нашем доме.

Алани повела их внутрь, в самое сердце айыла, прямиком к балагану верховного шамана. А Саян шел рядом, и в его голове билась одна-единственная, радостная мысль. Это происходило на их глазах. То, о чем говорила Кейта, о чем шептало пророчество. Старый мир, мир вражды и недоверия, умирал, а на его месте, прямо сейчас, рождался новый. Хрупкий, нескладный, но общий, а не разрозненный. И они были его первыми, главными свидетелями.

Арбана и Улана привели прямо к балагану верховного шамана. У входа стоял на страже Эрдэни, его лицо было, как обычно, непроницаемо.

— Тойон готовится к ритуалу, — спокойно сказал он, преграждая им путь своим посохом. — Его нельзя беспокоить.

— Я знаю, почтенный, — ответила Алани. — Но эти воины пришли из клана Белого Сокола с вестью, которую тойон должен услышать. Немедленно. Это может изменить все!

Эрдэни смерил Арбана и Улана своим долгим, пронзительным взглядом, словно пытаясь заглянуть им в душу и взвесить правдивость их намерений. Затем, видимо, не найдя там лжи, он кивнул и отступил в сторону.

— Входите, но не задерживайте вождя надолго. Его силы не безграничны.

Внутри балагана было сумрачно и жарко. Воздух был густым, тяжелым, пропитанным запахом множества трав, дыма и привкуса концентрированной воли. Алтан сидел один, в центре начертанного на полу круга из пепла. Перед ним, на столике, стояли ритуальные предметы: чаша с водой, дымящиеся благовония и талисман из зубов белого медведя, который тускло поблескивал в свете очага. Он не был в трансе, но было видно, что он глубоко сосредоточен, собирая свои духовные силы перед предстоящим путешествием.

Увидев гостей, тойон поднял на них свой усталый, но ясный взгляд.

— Я слушаю, воины Белого Сокола.

Арбан, преодолев благоговейный трепет перед легендарным шаманом, шагнул вперед.

— Алтан-тойон, — его голос, обычно такой громкий, сейчас звучал приглушенно. — Мы пришли по приказу нашего вождя, Лучистого Сокола.

Слова Арбана были простыми, рублеными, как удары топора. Он рассказал о видении их вождя, о духе Первого Сокола, о его приказе. О том, как горечь мести сменилась осознанием общей беды.

— Наш вождь был ослеплен горем. Он думал только о своей потере, но дух нашего предка открыл ему глаза. Наш истинный враг — не вы, и не орда, с которой мы жаждали свести счеты. Наш враг един, и это тьма, что стоит за всеми происходящими событиями.

Арбан выпрямился, в его глазах горела решимость.

— Лучистый Сокол, предводитель клана Белого Сокола, передает вам свое уважение. Он признает свои ошибки, и предлагает вам союз.

Алтан молча слушал, его лицо оставалось непроницаемым, как камень.

— Мы не просим вас простить нас за наше молчание, — продолжал Арбан. — Знаю, что мы должны будем заслужить ваше доверие в бою, но наш вождь клянется честью всех Соколов, что были до него: с этого дня и до самого конца войны, наши мечи — это ваши мечи. Наши воины — это ваши воины. Мы готовы биться рядом с вами!

Воин клана Белого Сокола закончил свою речь, и в балагане повисла напряженная тишина, нарушаемая лишь треском огня. Алтан долго, тяжело смотрел на них. Он видел их искренность, но также видел и их отчаяние.

— Союз, — наконец произнес вождь, слово прозвучало не как вопрос, а как констатация факта. — Когда-то наши народы уже были союзниками. Во времена моего учителя, Великого шамана Идана. Но та дружба была забыта, смыта кровью и мелкими обидами.

Верховный шаман поднял на Арбана и Улана свой пронзительный взгляд.

— Вы уверены, что ваш клан готов? Сражаться не просто за месть, а за мир, в котором придется жить бок о бок с вашими вчерашними врагами? Даже с остатками той самой орды, которую вы так ненавидите?

— Наш вождь сказал: «Хватит смотреть в прошлое, пришло время спасать будущее», — твердо ответил Улан.

Алтан медленно, почти незаметно, кивнул.

— Хорошо. Тогда этому союзу быть, так и передайте своему вождю. Когда я закончу со своими делами, пошлю к вам гонца. Мы соберем Совет Трех Народов.

Арбан и Улан, чувствуя, что их присутствие здесь больше неуместно, молча поклонились и, пятясь, вышли из балагана. Они сделали это, они заключили такой важный для них союз! Алтан остался в своем балагане один. Новость была хорошей, с одной стороны, но радости он не чувствовал. Лишь ощущал, как на его плечи ложится все больший груз ответственности. Верховный шаман был центром, вокруг которого собирались разрозненные силы, и он не имел права даже на малейшую ошибку. Ни в этой битве, ни в той, другой, которая уже поджидала его в глубинах отравленного разума степного хана.

Когда Арбан и Улан, полные новой надежды, вышли из балагана верховного шамана, их встретили Саян и Алани. Они с нетерпением, смешанным с тревогой, ожидали снаружи, пытаясь угадать исход переговоров по обрывкам теней и звуков.

— Ну что? — тут же спросил шаман, не в силах больше сдерживать свое любопытство. Его взгляд метался от одного серьезного лица к другому. — Что сказал дядя Алтан? Неужели прогнал вас?

— Он согласился, — ответил Арбан, в его голосе все еще звучало благоговейное удивление. — Ваш вождь принял предложение. Так что, с этого дня мы практически союзники! Осталось дождаться Совета.

На лице Саяна расцвела широкая, почти детская улыбка. Он издал радостный клич и, подбежав, хлопнул Арбана по плечу с такой силой, что тот, не ожидавший такого проявления чувств, едва устоял на ногах.

— Я же говорил! Говорил же, что все будет хорошо! Я знал! Ну, раз уж мы теперь официально братья по оружию, — он по-хозяйски обнял закованных в доспехи воинов за плечи, — то негоже таким важным послам ночевать под открытым небом!

Шаман посмотрел на Алани, которая тоже улыбалась, хоть и более сдержанно.

— Сестренка, гостевой балаган ведь сегодня свободен, верно?

— Да, Инсин сейчас вместе с Кейтой в лагере беженцев.

— Вот и отлично! — обрадовался Саян, увлекая за собой новых друзей. — Пойдемте, воины Белого Сокола! Сейчас я покажу вам ваши временные хоромы. Там шкуры мягкие, как живот сытого барсука, и ветер не задувает, даже когда духи леса решают поиграть в догонялки. Отдохнете, как следует. А то вы, я смотрю, с ног валитесь.

Воины Западного племени, и правда, выглядели очень уставшими. Внеплановые патрули, долгая дорога и нервное ожидание переговоров отняли у них всех силы, поэтому Арбан и Улан с благодарностью приняли предложение. Когда Саян с гордым видом распахнул дверь гостевого балагана, первое, что бросилось им в глаза, это большая, просторная лежанка, устроенная в углу. Она была застелена несколькими слоями толстых медвежьих шкур, а в изголовье лежали подушки, набитые сухим, пахучим мхом.

— О-о-о, — с благоговением выдохнул Улан, чья спина гудела после долгих часов беспрерывной скачки. — Вот это я понимаю, гостеприимство! После наших жестких походных ковриков, это просто ложе для самого хана! Чур, она моя!

Юноша, с шумом сбрасывая с себя тяжелый плащ, бросился к лежанке.

— Эй, с чего это вдруг⁈ — возмутился Арбан, в шутку преграждая ему путь своей мощной рукой. — Я так-то старше по званию, мне и спать на почетном месте!

— А я главный посол клана, который ранее вел все переговоры! — не уступал Улан, пытаясь проскользнуть у него под рукой. — Моя спина устала от тяжести дипломатии больше, чем твоя.

Они шутливо, по-дружески, начали бороться, толкая друг друга, пытаясь первыми добраться до заветного спального места. Их громкий смех, такой редкий в последние дни, наполнил балаган, и даже Саян с Алани, смотревшие на них с порога, невольно рассмеялись. Но, ввалившись в балаган, Арбан вдруг замер, прервав их возню.

— Постой, — сказал Арбан, внезапно прервав их возню и посмотрев на пол. — А это что такое?

Юноша наклонился и поднял пестрое совиное перо, которое лежало возле лежанки, с любопытством его разглядывая.

— О, это же почти как украшение для волос у Кейты-хотун! — разглядывая находку, воодушевился Улан. — Оно из таких же вроде перьев было, да?

— У хотун? — Арбан заинтересованно вскинул бровь. — Да, действительно… Интересно, и часто предводительница шаманского племени наведывается к гостям айыла?

Саян театрально закатил глаза.

— Великая Мать, ну вы и сплетники! Вообще-то, в нашем племени много кто носит украшения из совиных перьев, у некоторых и талисманы из них изготовлены. Вон, например, у Алани тоже похожее украшение на юбке.

Внимание воинов клана Белого Сокола тут же переметнулось к упомянутой шаманке, а та, в свою очередь, округлила глаза и посмотрела на Саяна.

— Ты что несешь? — тихо прошипела Алани, не особо довольная таким вниманием к собственной персоне. Да и украшение у нее было не из совиных, а из вороньих перьев.

— И вообще, это, скорее всего, из меня повыпадало, — вальяжно прогулявшись по балагану, продолжил Саян. — Я заходил проведать Инсина вчера вечером, мы немного поговорили, вон, в углу даже осталась шкура, которую я принес с собой. А у меня тогда как раз на шее висел амулет с совиными перьями. Сам его делал, так что качестве не ахти…

— А зачем ты принес с собой шкуру? — поверив в басни лесного шамана, с интересом спросил Улан.

— Как зачем? После плотного ужина я уже не могу долго удерживать вертикальное положение. Поэтому расстелил шкуру на пол и прилег, да пока говорил, возможно и отрубился…

— И долго ты тут спал, друг мой? — со скептической улыбкой, произнес Арбан. — Что-то я не припомню, чтобы ты рассказывал о том, как у вас в племени принято спать на полу у гостевой постели. Или это какой-то особый шаманский ритуал по обмену снами и защите от ночных кошмаров?

— А вы, воины Сокола, я гляжу, не в меру любопытные, — вмешалась Алани, спасая своего друга от дальнейшего допроса. — Может, вас интересует, какого цвета у нас посуда и сколько трещин на потолке в балагане верховного шамана?

— Прошу извинить, госпожа, — тут же смутился Арбан, склоняя голову. — Я не хотел показаться невежливым. Просто как-то странно это все.

— Ничего странного, — отрезала девушка, бросив на Саяна строгий взгляд. — У нас было много дел, и мало времени на сон. Ровно как и сейчас. Так что, располагайтесь и отдыхайте, утро вечера мудренее.

Алани потянула Саяна за рукав, уводя его из балагана.

— Идем уже, болтун. Им нужно отдыхать, а ты на уши присел.

Когда они вышли, Арбан и Улан многозначно переглянулись.

— Ты что-нибудь понял из этого? — спросил Улан.

— Понял одно, — усмехнулся Арбан. — Что у этой лесной предводительницы и ее степного принца, кажется, все гораздо интереснее и запутаннее, чем мы думали. И что их друзья готовы пойти на любую ложь, чтобы прикрыть их.

Он с улыбкой посмотрел на манящую теплую лежанку.

— Ладно, — сказал воин, уступая младшему. — Спи здесь, ты заслужил.

— А ты?

— А я, — Арбан достал ту самую шкуру, свернутую в углу, и, расстелив ее на полу, улегся, подложив руки за голову, — кажется, нашел себе вполне удобное место. Хочу, так сказать, почувствовать себя ближе к местным тайнам. Быть может, мне приснится что-нибудь интересное.

Хитро подмигнув своему озадаченному другу, он закрыл глаза, чувствуя, что этот странный, но такой живой и гостеприимный лесной айыл нравится ему все больше и больше. Когда глубокая беззвездная ночь окончательно окутала айыл, погрузив его в тишину и сон, почти все его обитатели наконец-то нашли покой. Уставшие от переживаний дня, согретые едой и надеждой на новый союз, жители лесного племени спали. Спали и их гости, измотанные долгой дорогой воины Белого Сокола, которым снились то бескрайние степи, то таинственные лесные духи. Но был один, кому не спалось.

В темном, пахнущем травами балагане целительницы, с полуприкрытыми глазами лежал Бату, глядя в почерневший от копоти потолок. Он изображал сон, дыхание его было ровным и глубоким, но вот его разум кипел. Это ожидание уже накаляло, оно было хуже любой пытки! Оставаться пленником этих жалких лесных шаманов, лежать здесь, беспомощным, как подстреленный зверь, в то время как где-то там решалась его судьба, было невыносимо. Бату уже почти полностью оправился от ран, силы вернулись к нему. Но он был заперт в этом айыле, в роли кающегося грешника. Бату уже начал думать, что Владыка Тьмы позабыл про него. Что его «великая миссия» была лишь пустым звуком, а он стал лишь отыгранной, выброшенной фигурой.

Но лишь только старший сын хана позволил себе эту горькую мысль, знакомый, ледяной шепот снова прокрался в его голову, заставив вздрогнуть.

«Нетерпение, Бату… — прошипел голос Эрлика, похожий на шелест сухих листьев. — Это порок слабых. А ты ведь не слабак, верно?»

— Я ждал, Повелитель, — мысленно ответил юноша. — Ждал твоего знака.

«И ты его дождался. Время пришло!»

Бату почувствовал, как по его венам разливается пьянящий восторг. Ну наконец-то!

«Все фигуры на доске заняли свои места, — продолжал Эрлик, его ментальный голос был полон предвкушения. — Дочь Леса и твой никчемный братец, снова покинули айыл. Отправились спасать чужаков. Глупые дети, играющие в милосердие. Их стражи расслабились и спят мирным сном, видя сны о вечной дружбе. А самое главное, их великий вождь только что порешал отправиться в очередное путешествие. Он ушел в камлание. Так что до самого утра он точно не вернется в свое беспомощное тело. Айыл беззащитен, как никогда!»

— Что я должен делать? — спросил Бату, его сердце забилось чаще.

«То, для чего ты здесь, мой дорогой друг, — ответил Эрлик. — Пришло время для нашего маленького представления».

И Властелин Нижнего мира начал подробно, шаг за шагом, излагать свой план.

«Тебе нужно выйти из лечебницы. Маленькая пташка, что помогала тебе, крепко спит в соседней комнатушке. Ты возьмешь талисман Алтана, который она для тебя украла».

— Да, Повелитель, он у меня.

«Отлично! С этим талисманом ты пойдешь к их главному идолу, к этому раскрашенному столбу в центре айыла, который они называют сэргэ. Ты должен будешь провести ритуал».

— Ритуал? — Бату нахмурился. — Но я не шаман, я не знаю заклинаний.

«Тебе и не нужно, просто делай, что я говорю. Ты наденешь на себя талисман, он даст связь с Верхним миром. Затем, ты возьмешь кинжал. Тот самый, омытый ее кровью».

Бату почувствовал, как черный клинок, спрятанный у него под лежанкой, словно стал холоднее.

«Ты должен будешь окропить этим кинжалом землю у подножия сэргэ. Кровь Дитя Тэнгри, смешанная с силой этого места, откроет канал к богине».

— В Верхний мир?

«Да! Это будет как крик о помощи от ее собственной дочери, она не сможет его проигнорировать. Тэнгри откликнется, явится в этот мир, чтобы спасти свое дитя, как любая глупая мать. Может, не во плоти, но ее дух, ее сущность, будет здесь».

— И тогда…

«И тогда ты нанесешь удар. Вонзишь этот кинжал, омытый кровью дитя Тэнгри, прямо в призрачное сердце. И все будет кончено. Ты, Бату, убьешь божество».

План был чудовищен в своей гениальности. Исполнить его мог только тот, кто был одновременно и воином, и предателем, втершимся в доверие.

— Я понял, Повелитель.

«Тогда действуй, — приказал голос. — И не подведи меня на этот раз. Второго шанса не будет…»

Голос постепенно стих. Бату медленно, без единого звука, поднялся со своей лежанки. Он был готов исполнить свою великую, темную миссию. И стать легендой или проклятием. Исход был уже не так важен. Старший сын степного хана нашел свою одежду, аккуратно сложенную Иреной, и быстро переоделся. Затем он нагнулся, сунул руку под свою лежанку и извлек оттуда два предмета: черный обсидиановый кинжал, который холодил ладонь даже сквозь ткань, и талисман из зубов белого медведя. Бату бросил быстрый взгляд на маленькую комнатку, где спала Ирена. Он не собирался причинять ей вреда, ученица целительницы была полезным, но уже отыгравшим свою роль инструментом.

Степной воин выскользнул из лечебницы, словно тень. Ночь была его союзницей. Луна скрылась за облаками, и айыл погрузился в почти кромешную тьму, нарушаемую лишь тусклым светом догорающих костров. Бату двигался, прижимаясь к стенам жилищ, его шаги были неслышны на мягком мху. Он был воином, мастером засад и ночных вылазок, прокрасться через спящее поселение для него не составляло труда. Бату благополучно добрался до центральной поляны. Вот он, их главный идол. Большой, испещренный рунами сэргэ, возвышавшийся над землей, как костлявый палец, указывающий в темное небо. Вокруг было пустынно, даже дозорные, расслабленные после возвращения вождя, кажется, дремали на своих постах. Идеально.

Бату подошел к священному столбу. Следуя инструкциям своего темного хозяина, он надел на себя тяжелый талисман из медвежьих клыков. На мгновение юноша ожидал почувствовать всплеск силы, какой-то приток энергии. Но… ничего не произошло. Талисман просто висел на его шее, холодный и мертвый, как обычные кости. «Наверное, активируется позже» — подумал Бату, отгоняя все сомнения. Он достал черный кинжал. Лезвие, даже в такой темноте, казалось, впитывало в себя мрак, а засохшие на нем капли крови выглядели, как темные родинки. Бату опустился на одно колено у подножия сэргэ и занес кинжал. Но в тот самый момент, когда его острие должно было коснуться земли, тишину ночи нарушил испуганный, дрожащий шепот.

— Бату?..

Степной воин замер, как хищник, чью охоту спугнули. Он резко обернулся. В нескольких шагах от Бату, кутаясь в наспех накинутую накидку, стояла Ирена. Ее лицо в слабом свете тлеющих углей было бледным, как у призрака.

— Что ты здесь делаешь? — едва слышно прошептала девушка.

— Я? Это ты что здесь делаешь⁈ — прорычал степняк, вскакивая на ноги. Ярость от того, что его прервали в такой важный момент, захлестнула его. — Я ведь говорил…

— Я проснулась, а тебя в лечебнице не было, — перебила его Ирена, ее губы дрожали. — Вот и испугалась… подумала, что Тьма снова пришла за тобой, что она утащила тебя! Я пошла искать тебя.

Эрлик не предусмотрел этой глупой, собачьей преданности. Ученица целительницы, ведомая своим испуганным сердцем, просто последовала за ним. План Бату, такой идеальный и безупречный, был на грани срыва!

— Убирайся отсюда! — прошипел он, пряча кинжал за спину. — Немедленно! Возвращайся в лечебницу!

— Но почему? Ты… — Ирена сделала шаг к нему, ее глаза были полны непонимания. — С этим… амулетом верховного шамана! Ты ведь говорил, что он нужен тебе, чтобы…

Ярость в душе Бату боролась с холодным расчетом. Убить эту девчонку прямо здесь? Нет, это поднимет шум, разбудит весь лагерь.

— Это не твое дело! — рыкнул он. — Я же сказал, убирайся!

Но Ирена не уходила. Она смотрела на Бату, и в ее наивных глазах зародилось страшное подозрение.

— Степной воин, ты обманул меня? — прошептала Ирена, брови девушки неуверенно сдвинулись к переносице.

Бату понял, что времени у него больше нет. К черту тишину! Он разберется с этой помехой, быстро проведет ритуал и скроется, прежде чем кто-то успеет понять, что произошло. Старший сын степного хана шагнул к Ирене, на его лице нельзя было прочитать ни тени слабости или раскаяния. И в этот момент, талисман у него на груди, который до этого просто висел мертвым грузом, внезапно ослепительно вспыхнул чистой, защитной энергией. Бату закричал от неожиданности и боли, талисман раскалился, обжигая его грудь сквозь одежду, он буквально выжигал из него силу. Одновременно с этим, земля у его ног, там, где Бату собирался окропить ее кровью Кейты, тоже вспыхнула. Из-под земли вырвались невидимые, но прочные, как канаты, путы энергии. Они обвились вокруг лодыжек степного воина, и тот с криком рухнул на землю. Западня! Верховный шаман, как и всегда, все умудрился предусмотреть. Бату был буквально привязан к земле, беспомощный, как зверь, попавший в капкан.

— Бату! — Ирена, позабыв про свой страх, бросилась к нему. — Не дергайся, так только хуже сделаешь! Я тебе помогу.

Ученица целительницы пыталась ему помочь, оттащить от этого проклятого места, но ее сил было недостаточно. Путы держали своего пленника намертво.

— Да не трогай ты меня, дура! — рычал Бату, пытаясь сорвать с себя раскаленный талисман. — Беги!

Но Ирена лишь продолжала суетиться вокруг него и молча плакать, не понимая, что происходит, и пытаясь хоть как-то помочь. Бату, корчась от боли и ярости, смотрел на девушку и искренне не понимал. Неужели она настолько глупа и слепа? Очевидно же, что он пытался сделать что-то ужасное! Что обманул ее! Пытался навредить ее родному айылу, ее народу, да даже ее саму только что планировал убить на месте! Почему она так слепо продолжает пытаться ему помочь⁈

В айыле тем временем началось движение. Крики Бату разбудили всех. Люди, вооруженные кто чем, начали выбегать из своих балаганов, окружая поляну. Они увидели своего пленника, бьющегося на земле в сетях белого огня, и плачущую над ним целительницу. Впереди всех, расталкивая толпу, шел Алтан. Он все это время стоял в тени большого кедра и молча наблюдал за происходящим. На лице вождя не было ни удивления, ни триумфа. Он все это подстроил, специально сделал вид, что готовится к камланию. Специально отправил Кейту и Инсина в лагерь беженцев, под благовидным предлогом, чтобы они не мешали, не спугнули его добычу. Алтан специально позволил Ирене украсть фальшивый талисман. Никто не знал, насколько хитроумной будет его ловушка. И, возможно, его план не смог разгадать даже Эрлик.

Или… Эта мысль, холодная и неприятная, пронзила Алтана, когда он смотрел на своего пойманного врага. Или же смог, но ему было все равно? Может, Эрлик прекрасно видел и фальшивый талисман, и заготовленную ловушку, но он все равно послал Бату на верную гибель? Просто, чтобы потешиться? Посмотреть, как его верная, но уже бесполезная игрушка попадет в капкан? Бросил его, как кусок мяса, собакам на растерзание, просто ради развлечения. Алтан смотрел на бьющегося в агонии Бату, на плачущую над ним Ирену, на свой испуганный, но готовый к бою народ. И он понял, что поймал лишь пешку, а вот король, стоявший за ее спиной, был еще более жесток, циничен и непредсказуем, чем думал верховный шаман. И эта маленькая локальная победа пахла горечью осознания, что настоящий враг так и не вступил в игру по-настоящему. А значит, у него зреет очередной план.

Алтан медленно подошел к тому месту, где отчаянно сражался с магическими путами Бату. Толпа расступилась перед ним, образовав круг. Все молчали, ожидая слова вождя, его приговора. Талисман на груди степняка уже не горел, а лишь тускло светился, но путы, исходящие из земли, держали крепко. Бату совсем выбился из сил, и теперь лежал на земле, тяжело дыша и глядя в упор на подошедшего шамана снизу вверх. В этом взгляде читалось глухое отчаяние загнанного в угол зверя.

— Итак, Бату, сын Хулан-хана, — голос Алтана был спокоен, но в нем слышался холод вековых льдов. — Игра окончена. Твой хозяин бросил тебя, а ты попался в самую простую из ловушек.

— Ну так убей меня, — прохрипел Бату, отворачивая лицо. — Убей и покончим уже с этим.

— О, смерть — это слишком легкий выход, — так же спокойно ответил Алтан. — По закону нашего племени, любого, кто посягнет на священный сэргэ, на символ Великой Матери, ждет казнь, медленная и мучительная. Чтобы духи леса видели, что справедливость восторжествовала.

Впервые за все это время Бату почувствовал настоящий, животный страх. Он не боялся умереть в бою, но умереть вот так вот, в руках колдунов… Воин не стал молить о пощаде, они лишь еще сильнее стиснул зубы.

— Он не виноват!

Тонкий заплаканный голос заставил всех вздрогнуть. Вперед, расталкивая людей, выбежала Ирена. Она бросилась на колени перед Алтаном, цепляясь за полы его одежды.

— Не убивайте его, тойон, пожалуйста! Это я во всем виновата!

Алтан и все остальные в изумлении уставились на нее. Бату тоже приподнял голову, не веря своим ушам.

— О чем ты говоришь, дитя? — мягко, но строго спросил Алтан.

— Амулет! — рыдала девушка, ее хрупкое тело сотрясалось от всхлипов. — Это я его украла, для него! Но он не заставлял меня, Бату сказал, что тьма возвращается к нему, что ему снятся кошмары… Сказал, что только амулет, принадлежавший великому шаману, может защитить его дух, отогнать тени! Я просто хотела ему помочь! Думала, что спасаю его… как и должна делать любая целительница!

Слова Ирены, полные наивной, отчаянной искренности, звучали в ночной тишине, как приговор. Не ему, а ей. Бату смотрел на эту до невозможного глупую девчонку, которая сейчас, в этот последний момент, пыталась взвалить всю вину на себя, чтобы спасти его, своего мучителя и обманщика. И он не знал даже, что чувствовать. Презрение? Восхищение? Бату был в полном замешательстве.

Алтан на мгновение замер. Этого он не предвидел. Он думал, что Ирена, поняв, что ее обманули, будет первой, кто потребует крови степняка. А она его защищала. Верховный шаман был растерян, хоть и не выдавал этого внешне. Что же ему теперь делать? Казнить Бату означало бы наказать и ее, разбить ее юное доброе сердце. Отпустить же его означало бы проявить слабость, нарушить законы предков. Великий и мудрый вождь оказался в ловушке, не менее сложной, чем та, что он расставил для Бату. Он долго молчал, а затем медленно наклонился и поднял плачущую Ирену с колен.

— Твое сердце, дитя, чистое, как вода в горном роднике, — тихо произнес Алтан, чтобы слышала только она, — Но ты видишь добро там, где его нет, и это могло погубить нас всех.

Вождь отпустил ученицу целительницы и выпрямился, снова обращаясь ко всем. Его решение созрело, и оно было не таким, какого ждали.

— Казнить сына степного хана мы не можем, — громко объявил он. — Не теперь. Ирена, своей добротой, пусть и слепой, связала его судьбу с нашей.

По толпе пронесся недовольный гул.

— Но и простить его мы не можем! — продолжал Алтан, его голос снова стал жестким. — Он принес в наш дом зло и он должен искупить свою вину.

Верховный шаман посмотрел на Бату, который с недоумением и затаенной надеждой смотрел на него.

— Ты хотел стать воином Эрлика, хотел славы, добытой кровью. Что ж, я дам тебе шанс проявить свою доблесть.

Он повернулся к охотникам.

— Развяжите его.

Все ахнули.

— Тойон, вы…

— Развяжите, — спокойно приказал Алтан. — И отведите его обратно в лечебницу. Но поставьте у входа двух воинов, он все еще пленник.

Магические путы, подчиняясь воле, истаяли. Бату, потирая обожженные лодыжки, медленно поднялся на ноги, поддерживаемый двумя охотниками, с недоверием поглядывая на верховного шамана. Он не понимал, что происходит. Где казнь? Где пытки? Степной воин остановился и посмотрел на Алтана.

— Но почему? — прохрипел он. — Почему ты не убьешь меня?

Алтан подошел к нему.

— Потому что убить тебя сейчас, сын Хулан-хана, было бы слишком просто. Это было бы решением Эрлика, а не моим. Я не отвечаю на ненависть ненавистью, я отвечаю выбором.

— И каким таким выбором?

— Я дам тебе время подумать, — сказал Алтан, глядя ему прямо в глаза. — О том, кому ты на самом деле служишь. Тому, кто бросил тебя умирать в ловушке, как сломанную игрушку? Или тем, кто, несмотря на все зло, что ты им причинил, сохранил тебе жизнь?

Верховный шаман отступил на шаг.

— Война грядет, Бату, и война настоящая. Не война степи против леса, а война всех живых против самой тьмы. И в ней каждому придется выбрать свою сторону.

Его голос стал серьезнее.

— Когда наступит решающий момент, я приду к тебе и предложу встать в один ряд с нами. Сражаться на стороне шаманов. Не против твоего народа, а против Эрлика. Того, кто обманул нас всех.

Мир Бату переворачивался на глазах. Он ничего не понимал. Как этот старый колдун может ему доверять? После всего того, что он сотворил? Он же буквально только что покушался на их священный символ, пытался призвать их богиню, чтобы убить ее! Он едва не убил ранее его единственную любимую дочь! А теперь, вместо того чтобы просто, по справедливости, отсечь ему голову, он предлагает сотрудничество? Предлагает сражаться рядом с ними, с шаманами, его заклятыми и ненавистными врагами?

— Ты безумец, — только и смог вымолвить Бату, но произнес он это даже без насмешки.

— Не спорю, — спокойно согласился Алтан. — Но в этом мире, возможно, только безумцы и могут победить.

Вождь подал знак охотникам.

— Уведите его.

Бату, ошеломленный и обескураженный, позволил увести себя. Его физическая ловушка сменилась другой, ментальной. Алтан не стал его казнить, он не стал его пытать, но сделал нечто гораздо худшее. Он… дал ему шанс и дал выбор. И от этого выбора, от этой неожиданной и незаслуженной милости, его жестокая, привыкшая к ненависти душа, болела сейчас гораздо сильнее, чем от любых ожогов и ран. Старый шаман снова всех переиграл. Он слишком хорошо подготовился к своей главной битве.

Когда Бату скрылся в сопровождении стражи, на поляне остались лишь Алтан, старейшины и маленькая дрожащая фигурка Ирены. Все взгляды были устремлены на девушку. Она стояла, опустив голову, ее плечи сотрясались от беззвучных рыданий. Ирена была невольной, но все же соучастницей преступления. Она предала доверие своего вождя, своей наставницы, всего своего народа. Ученица целительницы знала, что по законам клана, помощь человеку, посягнувшему на святыню, каралась изгнанием. Девушка медленно опустила голову, после чего снова, смиренно встала на колени.

— Я… готова, — произнесла Ирена, ее голос был едва слышен.

— Готова к чему, дитя? — мягко спросил Алтан.

— К наказанию. Я виновата, я предала вас всех. Приму любое наказание, которое вы назначите. Изгнание. Позор. Да что угодно, я это заслужила.

Ирена ждала его сурового приговора. Ждала, что вождь племени сейчас отвернется от нее, и ее жизнь в этом айыле будет окончена. Но Алтан молчал. Он долго смотрел на ее сгорбленную, дрожащую спину. А затем вздохнул.

— Встань, Ирена.

Девушка даже не двинулась.

— Встань, я сказал, — повторил верховный шаман, в его голосе прозвучали властные нотки. Она, пошатываясь, поднялась на ноги, так и не решаясь посмотреть ему в глаза. — Наказание, говоришь? Хорошо, будет тебе наказание.

Алтан обвел взглядом присутствующих.

— С этого дня, — громко объявил вождь, — и до тех пор, пока эта война не закончится, ты, Ирена, назначаешься… главной целительницей лагеря беженцев, что образовался под нашим айылом.

Ирена в шоке подняла голову.

— Что?..

— Ты слышала, — кивнул Алтан. — Илин уже стара, ей тяжело разрываться между айылом и лагерем. А там больные, раненые и дети, им нужен постоянный уход. Нужен тот, кто будет следить за их здоровьем, собирать для них травы и варить отвары. Твое сердце полно сострадания, дитя. Иногда даже слишком, оно чуть не погубило нас. Так направь же это сострадание туда, где оно нужнее всего. На тех, кто страдает, на чужаков. На тех, кого другие презирают и боятся.

Это было не наказание, а скорее… испытание. И прощение.

— Ты будешь жить там, в их лагере, — продолжал верховный шаман. — Будешь делить с ними их еду и их беды, будешь лечить их. И, может быть, ухаживая за ними, ты научишься отличать истинное страдание от лживого, научишься видеть не только то, что на поверхности, но и то, что скрыто в душе. Это будет твой урок и твое искупление.

Слезы снова хлынули из глаз ученицы целительницы. Но на этот раз это были слезы не стыда, а благодарности.

— Я… я… спасибо, тойон, — пролепетала Ирена, низко кланяясь. — Я не подведу.

— Я знаю, — ответил Алтан. Он положил ей руку на голову, как отец, благословляющий свою дочь. — А теперь иди. Собирай свои вещи, твои новые пациенты уже ждут.

Ирена, плача и улыбаясь одновременно, развернулась и побежала в сторону лечебницы, чтобы собрать свои травы и мешочки. Старейшины, наблюдавшие за этой сценой, молча переглянулись. В их глазах было безграничное уважение к мудрости своего вождя. Он не просто разрешил кризис, а превратил слабость в силу, предательство в служение, а наказание в исцеление. И для Ирены, и, возможно, для них всех.

Когда Ирена, все еще всхлипывая от пережитых эмоций, вбежала в лечебницу, чтобы собрать свои вещи, она застала там Илин. Старая целительница уже знала обо всем — новости в айыле до нее долетали быстрее ветра. Она стояла у стола, скрестив руки на груди, ее лицо было похоже на грозовую тучу. Илин была абсолютно не рада ни одной из новостей.

— Собираешься, значит? — проскрипела она, когда Ирена начала спешно складывать в свою походную сумку мешочки с травами и чистые повязки.

— Да, Илин, — тихо ответила девушка, не смея поднять на нее глаза. — Тойон приказал.

— А своей головой думать тойон не приказывал? Бежать посреди ночи к врагу, воровать амулеты, подвергать весь айыл опасности! Этому я тебя учила⁈

— Я виновата. Прости меня, наставница…

Илин сердито махнула рукой.

— Что мне теперь с твоим «прости» делать? Мало того, что моя лечебница, место чистоты и покоя, теперь превращается в тюрьму, с этим змеенышем и двумя стражниками у двери! Так еще и моя единственная, бестолковая, но любимая ученица собирает свои вещи и уходит жить к каким-то оборванцам.

В ее голосе, помимо гнева, звучала неподдельная обида и боль. Она любила Ирену, как собственную дочь, которой у нее никогда не было. И мысль о том, что эта чистая, наивная девочка будет жить одна, вдали от дома, среди чужаков и врагов, разрывала ей сердце.

— Я буду приходить, — пообещала Ирена, и ее глаза снова наполнились слезами.

— Приходить она будет, — проворчала Илин, отворачиваясь, чтобы скрыть свои эмоции. — Иди уже, раз решила. Только смотри у меня, если хоть кто-то из них тебя там обидит, хоть слово кривое скажет, возвращайся немедленно! Я сама пойду и отравлю им весь ручей!

Это была ее особая, сварливая форма проявления любви. Ирена подошла и крепко обняла свою наставницу.

— Я люблю тебя, Илин. Спасибо тебе за все.

— Иди уже, говорю, бестолочь, — пробурчала старуха, но все же неуклюже похлопала ее по спине. Когда Ирена, собрав свою сумку, уже собиралась уходить, из-за ширмы, где его переодевали стражники, вышел Бату. Он был в простой, чистой одежде, а на руках его были надеты тяжелые кожаные браслеты без каких-либо украшений — знак пленника. Его сопровождали два суровых охотника. Бату остановился, увидев Ирену с походной сумкой.

— Ты уходишь? — произнес он, оглядев девушку. Она лишь молча кивнула, не зная, что сказать. — Из-за меня?

В голосе Бату сейчас звучала глухая, растерянная пустота.

— Это… мое наказание, — ответила Ирена. — И мое искупление.

Они стояли друг напротив друга. Обманщик и обманутая. Но сейчас все роли, казалось, стерлись. Остались лишь двое, чьи судьбы переплелись столь уродливым образом.

— Прости меня, — сказал Бату. И, к своему собственному удивлению, он понял, что впервые за всю свою жизнь говорит это искренне. Не как стратег, а как человек. Он видел, во что втянул эту девушку, видел, как разрушил ее простую жизнь.

— Я желаю тебе добра, — ровно ответила Ирена. В ее сердце осталась лишь тихая, светлая печаль. Девушка сделала шаг к выходу, а Бату застыл в замешательстве. Несколько поколебавшись, он окликнул ее.

— Ирена!

Степной воин спешно сделал несколько шагов следом за ней, и его охранники тут же напряглись, готовые в любой момент напасть на него. Но тот не собирался делать ничего дурного — в порыве эмоций, он лишь крепко обнял девушку, когда она обернулась. Поняв, что опасности никакой нет, охотники закатили глаза и отвернулись. В этот же момент Ирена почувствовала, как Бату что-то передает ей за спиной, какой-то сверток. Она не раздумывая положила его в свою сумку.

— Береги себя, там снаружи опасный мир. Не все такие, как твои соплеменники и не всем можно верить, — негромко произнес степной воин, после чего добавил ей на ухо, едва слышно. — Передай это ей, как встретишь. Надеюсь… она найдет этому применение.

Так же быстро, как заключил девушку в свои объятия, Бату отстранился, кивая своим конвоирам, мол, можете дальше вести меня куда планировали. Ирена поджала губы. Это было единственное, что он мог ей дать. Предупреждение, горький урок, который он сам выучил ценой собственной души. Девушка молча кивнула, а затем, не оглядываясь, вышла из лечебницы, навстречу своей новой жизни. Бату смотрел ей вслед, а затем, без всякого сопротивления, позволил стражникам увести себя. Он проиграл по всем фронтам. Но, может быть, именно в этом сокрушительном и унизительном поражении и был его единственный шанс. Шанс когда-нибудь снова стать не зверем, не чьей-то марионеткой, а просто человеком.

Едва ли в шаманском айыле воцарилось хрупкое спокойствие, в степном улусе, расколотом и обезглавленном, произошло то, чего никто уже особо и не ждал. Хан Хулан пришел в себя. Это случилось внезапно, без всяких предвестий. Служанка, зашедшая в его гэр, чтобы сменить масло в лампе, в ужасе выронила плошку. Хан, который уже много дней лежал, как каменное изваяние, с открытыми невидящими глазами, спокойно сидел на своей лежанке, с той царственной осанкой, которую, казалось, все уже успели позабыть.

— Чего стоишь, глупая? — произнес он, голос хана был полон властной, привычной хрипотцы. — Разве так встречают своего владыку, вернувшегося с порога смерти?

Новость о его пробуждении разнеслась по лагерю, как молния. Реакция была неоднозначной. Одни, в основном старые воины, верные памяти его былого величия, радовались. Они повыбегали из своих гэр, кричали здравицы, благодарили Вечное Небо. Их вождь вернулся! Порядок будет восстановлен! Другие же, те, кто помнил его безумие последних дней, кто слышал страшные рассказы о мертвецах, покинувших лагерь, относились к происходящему с затаенным недоверием. Они стояли поодаль, в тени своих жилищ, и с тревогой смотрели на то, что происходит у ханского гэра.

Но это, конечно, был уже не Хулан. Вернее, оболочка была его, но внутри, за его глазами, теперь горел холодный расчетливый огонь. Эрлик решил перейти к решительным действиям. Раз уж его первая марионетка осмелилась взбунтоваться, он сделает это сам. Одержимое тело хана вышло из своего гэра, он обвел взглядом своих людей, собравшихся на площади. На лице играла слабая отеческая улыбка.

— Я был далеко, дети мои, — сказал «Хулан», его голос был полон притворного надлома. — Духи тьмы схватили мой кут и утащили его в свои владения. Я блуждал во мраке. Но боги Верхнего мира, само Небо, сжалилось надо мной! Они указали мне путь назад! Позволили мне вновь ступить на эту священную землю.

Толпа взорвалась восторженными криками. Эрлик играл свою роль безупречно. Вот только, он даже не поинтересовался, куда делись все его сыновья. Ему было все равно. Эти пешки Эрлику были больше не нужны, а люди даже не обращали внимание на это упущение.

— Сегодня будет праздник! — провозгласил хан. — Праздник моего возвращения! Праздник нашей будущей победы!

Он радушно всех поприветствовал, прошелся по рядам, похлопывая по плечам старых воинов, взъерошивая волосы детям. Хан был отцом, вернувшимся к своей любимой семье.

— Принесите лучший айраг! — приказал он. — Самый крепкий, самый выдержанный! Мы будем пить за мою жизнь и за смерть наших врагов!

Слуги тут же засуетились и выкатили в центр площади огромный, окованный железом чан, доверху наполненный густым хмельным напитком. Эрлик-Хулан подошел к нему.

— Я, ваш хан, благословляю этот напиток! Пусть каждый, кто выпьет его, обретет силу ста воинов и храбрость самого барса!

И он, прежде чем кто-либо успел набрать себе, опустил свою руку в чан, словно размешивая его. Было достаточно всего одного касания. Никто не заметил, как с его пальцев в молочную жидкость соскользнула едва заметная маслянистая капля. Капля, принесенная из самого сердца Нижнего мира, растворилась без следа.

— Пейте, дети мои, — сказал хан, на его губах играла улыбка, полная предвкушения. — Пейте и веселитесь!

И они пили, счастливые и ничего не подозревающие. Пили за здоровье своего хана, за свое будущее, за своих детей. Они не знали, что пьют свою собственную смерть. Все, кто выпьет этот отравленный напиток, этой ночью уснут. Но утром они уже не проснутся… Вернее, проснутся, но будучи другими. Их души будут стерты, а их пустые, безвольные тела, их сосуды, наполнит новая «жизнь». Эрлик, используя ту невероятную силу, что он получил, забрав с собой книги из Библиотеки Неспетых Песен, начнет свой главный ритуал. Он создаст идеальных, послушных солдат. Вложит в эти пустые тела потенциал тех великих несостоявшихся героев, чьи судьбы он хранил веками. Тем самым, Эрлик собирался создать свою армию, идеальных воинов, с телами степняков и душами, сотканными из чистой тьмы и украденного света. И эта армия, как предсказывал Идан, должна была стать его главным, несокрушимым оружием в последней битве за этот мир.

Ночь в степном улусе была на удивление тихой. После громких празднований, устроенных в честь возвращения хана, лагерь быстро погрузился в глубокий хмельной сон. Костры погасли один за другим, даже собаки, обычно брехавшие на каждую тень, молчали, свернувшись в клубки. Лишь в ханском гэре не спали. Эрлик, в теле Хулана, сидел на своем троне и ждал, он слушал, как затихает жизнь. Как биение сотен сердец, поддавшихся его яду, становится все медленнее, слабее, пока не замолкает совсем. Одно за другим.

С первыми, робкими лучами рассвета, окрасившими улус в кроваво-красный, Эрлик вышел из шатра. И с упоением, как художник, любующийся своим законченным шедевром, начал обходить свои новые владения. Картина была ужасающей. Все население улуса было мертво! Но они не лежали в предсмертных конвульсиях и не были убиты. Они просто… застыли. Словно время для них остановилось в ту самую секунду, когда яд достиг их сердец. Эрлик шел по тихим мертвым улицам своего нового царства, и на его лице играла торжествующая, почти благоговейная улыбка.

Вот старый конюх. Он так и замер у загона, с молотком в одной руке и деревянным колышком в другой. Он, как и каждое утро в течение последних пятидесяти лет, чинил забор. Его голова была склонена, глаза были открыты и смотрели на недобитый колышек. Он умер, так и не завершив свое ежедневное, бессмысленное дело. Вот двое молодых воинов, сидевших у потухшего костра. Один затачивал свою саблю, и его пальцы так и застыли на лезвии. Второй с азартом рассказывал ему какую-то историю, его рот был приоткрыт, а рука застыла в экспрессивном жесте. Они умерли посреди своего мужского, незатейливого разговора о битвах и славе. А вот старая сказительница, сидевшая в своем шатре в окружении своих учеников. Ее рука застыла над струнами домбры, а на лице было выражение вдохновения. Ученики, сидевшие вокруг, смотрели на нее с открытыми ртами, ожидая продолжения истории, которую они уже никогда не услышат.

Каждая сцена была произведением искусства. Каждая фигура — идеальной, застывшей скульптурой, запечатлевшей последний, ничего не значащий миг их жизни. Это было уничтожение не только жизней, но и всех их маленьких незавершенных историй. Эрлик подошел к центральной площади, где все еще стоял недопитый чан с айрагом. Он зачерпнул пригоршню и поднес к лицу, вдыхая сладковатый запах.

— Прекрасно, — прошептал он. Теперь пришло время наполнить опустевшие сосуды. Владыка Тьмы встал в самый центр мертвого улуса, закрыл глаза и раскинул руки. — Просыпайтесь, мои герои. Ваша песня только начинается!

По всему лагерю, от одного гэра к другому, прокатилась волна, словно одна сплошная судорога. Застывшие тела дрогнули, а затем, начали медленно, механически подниматься. Их глаза, до этого пустые и стеклянные, загорелись неестественным зеленым огнем. Армия была готова.

Пока Эрлик в теле степного хана, упиваясь своим могуществом, приступал к созданию идеальной армии, три пары глаз с ужасом наблюдали за этой кошмарной сценой из-за угла одного из самых дальних, неприметных гэр.

— Духи степей… — сдавленно выругался под нос один из них. Выживших было трое. Двое молодых воинов, братья-близнецы Кенже и Бекет, и девушка-охотница по имени Айгерим. Они были единственными, кто в ту ночь не стал пить отравленный айраг. Не из-за недоверия к хану, а по чистой случайности. Их отправили в ночной дозор на самый дальний рубеж, откуда они вернулись лишь под самое утро, когда празднование уже закончилось, а лагерь погрузился в смертельный сон. Они вернулись уставшие, и первое, что их насторожило, это неестественная, мертвая тишина. А потом они увидели, как их товарищи, их семьи и близкие, застыли, словно восковые фигуры. И, наконец, они увидели, как их хан, стоя в центре, произносит свое страшное заклинание, и как все эти люди начинают подниматься.

Кровь стыла в их жилах. Это было кощунство, осквернение всего, что они знали и любили. Степняки с ужасом, не дыша, наблюдали, как их братья и друзья, с которыми они еще вчера смеялись у костра, превращаются в безвольных, зеленоглазых марионеток. Как их собственные матери, с теми же родными чертами лица, теперь смотрели в пустоту пустыми глазами.

— Мы должны что-то сделать, — прошептала Айгерим, ее голос дрожал так, что она едва могла выговорить слова.

— Сделать что? — так же шепотом ответил Кенже, старший из братьев, хватая ее за руку. — Напасть на них? На весь улус? На наших людей⁈

Он посмотрел в сторону центральной площади, где его собственный отец, старый, уважаемый воин, теперь стоял в рядах мертвецов, и его лицо исказилось от боли.

— Они уже не наши, — мрачно сказал Бекет. — Погляди.

Юноша указал на одного из только что «проснувшихся» воинов. Тот двигался не как человек. Его движения были слишком точными, быстрыми, неестественно идеальными. Он взял в руки саблю и начал выполнять сложнейшие боевые приемы с такой грацией и скоростью, на которую не был способен при жизни. Это был не оживший мертвец из баек, что они когда-то рассказывали вечерами у костра, а совершенное оружие.

— Мы не сможем с ними сражаться, — констатировал Бекет. — Они убьют нас за мгновение.

Паника и отчаяние охватили степных воинов. Их мир рухнул, а их дом превратился в ад.

— Что же нам делать? — простонала Айгерим, закрывая лицо руками.

— Бежать, — твердо сказал Кенже. — Бежать отсюда, что есть сил!

— И куда? — спросил Бекет. — Вокруг на десяток лиг лишь пустая степь! Этот монстр найдет нас!

Кенже лихорадочно соображал.

— Нужно место, где его сила не так велика. Где есть… другая сила.

И тут их всех осенила одна и та же, безумная, отчаянная мысль.

— К шаманам! — выдохнула Айгерим. Это было немыслимо. Бежать к своим вековым врагам, к лесным колдунам. Но сейчас это было их единственным шансом.

— Ты права, — поддержал ее Кенже. — Если слухи не врут, то все дети хана, и Инсин, и Бату, и даже Арслан с Мунко, все сейчас где-то там, на севере. Если и есть в этом мире хоть кто-то, кто может противостоять этой тьме, то это они.

Решение было принято. Они были последними живыми в этом мертвом улусе, и их долг был не в том, чтобы умереть здесь в бессмысленной бойне, а в том, чтобы донести весть.

— За конями, — прошептал Кенже. — Только тихо, как тени.

Трое последних воинов орды, маленькие и испуганные, но полные решимости искорки жизни, начали свой отчаянный побег из самого сердца царства мертвых. Их единственной надеждой был враг, которого их учили ненавидеть с самого рождения. Эрлик, стоявший в центре мертвого воинства, прекрасно видел, как они крадутся между шатрами, как, затаив дыхание, пробираются к загону, где стояли лучшие скакуны. Он мог бы остановить этих детишек одним движением мысли, одним приказом, отданным ближайшему мертвецу. Но он даже не пытался. На лице хана Хулана играла снисходительная улыбка. Ведь это было так трогательно! Наблюдать за этими отчаянными, бессмысленными попытками людей противостоять его безупречной и безоговорочной победе. Пусть бегут, пусть несут свою весть о ужасе и сеют панику. Это было даже забавно, добавляло в его идеальную партию элемент случайности и хаоса. Который, впрочем, он полностью контролировал. Побег этих выживших воинов орды был не более чем трепыханием мухи, уже попавшей в паутину. Сейчас у Владыки Нижнего мира были дела поважнее.

Он с царственной грацией, прошелся вдоль рядов своей армии. Те стояли неподвижно, как изваяния, их пустые, горящие зеленым огнем глаза были устремлены на своего хозяина, ожидая приказа. Эрлик размышлял над тем, что расширить армию было бы неплохо. Эта горстка была хороша для начала, но для настоящей, тотальной войны этого было мало. Нужен был еще материал. Свежий, сильный и яростный! И он знал, где его взять. Поэтому следующим шагом было повести эту новоявленную армию по уже готовому и продуманному маршруту. Начертанному не на картах, а на полотне самой судьбы.

Эрлик поднял руку вверх и произнес всего одно слово:

— Время, — голос, усиленный магией, прозвучал в голове у каждого мертвеца. И армия, без единого звука, как хорошо отлаженный механизм, пришла в движение. Они разворачивались, строились в ровные колонны. Все слаженно, без суеты и эмоций. Эрлик сел на ханского вороного коня, который тоже был теперь лишь послушной оболочкой, по одному лишь велению злого духа. И первый пункт назначения был выбран с изощренной жестокостью. Целью был не шаманский айыл, защищенный лесом и магией, Эрлик повел свою армию на запад. Туда, где в небольшой долине, зализывая раны и оплакивая своего главнокомандующего, стоял лагерь клана Белого Сокола. Практически полностью разгромленный, ослабленный и абсолютно не готовый к такому внезапному сражению. Это будет настоящая жатва, богатый урожай сильных, яростных воинов, чьи души были полны жажды мести, которую Эрлик с удовольствием утолит, а затем обратит в свою пользу. Владыка Тьмы ехал во главе своей безмолвной зеленоглазой армии, и легкий степной ветер трепал тронутые сединой волосы хана Хулана. Эрлик наслаждался, он был не просто завоевателем, а художником. И он собирался нарисовать на этой серой скучной земле свою самую идеальную и самую кровавую картину.

Кейта вздрогнула так, словно ее ударило молнией, и резко подскочила, издав короткий, сдавленный вскрик. Дезориентированная, с бешено колотящимся сердцем, она чуть не завалилась прямо в тлеющие угли костра, но сильная рука тут же подхватила ее под локоть, не дав упасть.

Девушка не сразу поняла, где находится. В глазах еще стояла кошмарная, до тошноты реальная картина: мертвый застывший улус, пустые глаза сказительницы, замершей перед своими учениками, и хан Хулан с торжествующей, но такой чужой улыбкой на лице… Кейта моргнула раз, другой, отчаянно пытаясь стряхнуть с себя удушающее видение. Вокруг уже был не ад, удаганка находилась в тихом временном лагере, погруженном в предрассветную тишину. Ровно и спокойно горел костер, потрескивая сухими поленьями. Ночь была прохладной, но безветренной, и в чернильно-черном небе висели яркие звезды. Кейта сидела на толстом бревне у огня, а рядом, так близко, что она уснула, невольно прислонившись к нему, сидел Инсин. И рука степного воина сейчас крепко, почти болезненно, держала ее плечо, возвращая в реальность.

Увидев его лицо, эти встревоженные, родные глаза, освещенные мягким светом пламени, Кейта наконец-то выдохнула. Это уже не сон, она была здесь, в безопасности. Рядом с ним.

— Кошмары? — тихо спросил Инсин, его голос был полон заботы. Юноша не отпускал ее, чувствуя, как шаманка едва заметно дрожит. Похоже, она и правда заснула прямо на его плече, пока они вдвоем несли ночной дозор, тихо переговариваясь и глядя на огонь. Кейта медленно покачала головой, все еще пытаясь отдышаться, пытаясь заставить свое сердце биться ровнее.

— Нет, — прошептала девушка, ее собственный голос показался ей чужим. — Не кошмары, хуже.

Удаганка посмотрела на Инсина, в ее глазах, отражавших пляшущее пламя, стоял такой неподдельный первобытный ужас, что он тут же подвинулся ближе, инстинктивно обнимая Кейту за плечи, пытаясь согреть и защитить.

— Эй, что такое? Что ты видела, Кейтам? Ты вся дрожишь.

Это было не похоже на ее обычные пророческие сны, полные символов и метафор. Образы были слишком яркими, слишком… детальными. Выглядело все настолько правдоподобно, что было похоже на вещий сон. На видение. Словно это было то, что происходит прямо сейчас. Кейта прижалась к любимому, к его теплу и его размеренному сердцебиению, пытаясь унять свою собственную дрожь.

— Я… была там, — произнесла девушка дрожащим голосом. — В степи, в вашем улусе.

Удаганка закрыла глаза, но жуткие картины продолжали стоять перед ее внутренним взором. Она начала рассказывать Инсину все, что только что видела, с той кристально-ужасающей ясностью, с какой только может говорить провидец, ставший свидетелем конца света.

— Хан… твой отец, он проснулся. Он вышел из своего гэра, и все радовались. Они думали, их хан исцелился, но это явно был не он. Я видела его глаза, в них не было ничего человеческого, ничего от твоего отца. Это был Эрлик! Я чувствовала его холод даже отсюда.

Голос Кейты становился все тише, превращаясь в лихорадочный, прерывистый шепот.

— Он отравил их всех… Улыбался, называл их своими детьми, а затем предложил им выпить айраг за его возвращение, за победу. И они пили, и были так счастливы… Женщины, старики, воины… они просто… застыли. Умерли прямо там, где стояли. С улыбками на лицах и с чашами в руках.

Девушка содрогнулась от этого воспоминания и вцепилась в рубаху степного воина. Ее видение оборвалось на этом месте. На этой безмолвной картине застывшего праздника. Что было дальше, Кейта не видела, и это было еще страшнее. Удаганка отстранилась и посмотрела на Инсина, ее глаза были полны не только ужаса, но и лихорадочной, аналитической мысли.

— Зачем Эрлику это? — прошептала она, обращаясь к нему. — Просто убить всех степняков? Это не в его стиле, он не убийца. Он коллекционер, собиратель душ…

Инсин, преодолевая свой собственный шок, заставил себя думать.

— Он хочет собрать армию, — сказал он глухо. — Может, это… заготовка?

Кейта посмотрела на него, и в ее глазах зарождалась страшная догадка.

— Идан говорил… что Эрлик забрал книги из Библиотеки Неспетых Песен, чтобы создать армию не просто из мертвецов, а из… героев. Вложив в пустые тела их потенциал. Но для этого ему нужны не просто тела. Ему нужны крепкие, сильные сосуды, то есть…

— … тела степных воинов, — закончил за нее Инсин, от осознания этого мороз прошелся по его коже. Он не хотел верить в то, что видение Кейты было пророческим… но и не доверять ей юноша не мог.

— Он не просто убил их, — прошептала Кейта. — Это был сбор урожая. Идеальные, сильные, выносливые тела… и теперь Эрлик будет их наполнять, создавать свою несокрушимую армию.

Вопрос теперь был не в том, что он сделал, а в том, что Владыка Тьмы собирается делать дальше. Этот страшный и безответный вопрос повис в предрассветной тишине, заставляя осознавать, что они раскрыли лишь незначительную часть того чудовищного плана, что созрел в голове у Эрлика.

— Что за ересь ты несешь, лесная ведьма⁈

Грубый голос заставил Кейту и Инсина вздрогнуть и обернуться. Из тени ближайшего шалаша, закутываясь в свой плащ, вышел Арслан. Он проснулся от их голосов или просто нес ночной дозор, и услышал последнюю часть их разговора. Лицо сына степного хана было заспанным, но глаза смотрели на Кейту с нескрываемым скепсисом.

— Какие еще «мертвые улусы»? Какие «армии из героев»? Тебе приснились твои дурацкие колдовские кошмары, и ты теперь всех запугивать ими решила⁈

Арслан подошел к костру и протянул руки к огню. Он не особо верил во все эти шаманские способности. Для него, степного воина, мир был прост и понятен: есть сила, есть сталь и есть враги, которых нужно убить. А все эти разговоры о душах и видениях были для него лишь женскими сказками. Арслан усмехнулся, опершись ногой на бревно.

— Ты что, хочешь сказать, что пока мы здесь мирно спали, наш улус, который с момента своего основания стоял нетронутым, просто взял и… вымер? Весь? От отравленного айрага? Ха-ха-ха, это самая нелепая история, которую я когда-либо слышал!

Но Арслан тщательно скрывал в своих насмешках зарождающийся страх. Если эта девчонка действительно владеет какой-то силой и эта новость была правдой, то это означало, что все, за что юноша боролся, все, ради чего он сюда пришел, рухнуло. Его дом, его народ, его прошлое и будущее…

— Это был не сон, Арслан, — тихо, но твердо ответила Кейта. Девушка уже оправилась от первого шока, заручившись незримой поддержкой Инсина, и теперь была полна холодной решимости.

— А что же тогда? — съязвил нойон. — Послание от ваших белок?

— Видение, — вмешался Инсин, косо глядя на своего брата. — Я верю Кейте, каждому ее слову.

— Ха, ну конечно, ты ей веришь! — Арслан смерил его презрительным взглядом. — Ведьмочка тебя, кажется, напрочь приворожила. Уже забыл, чья кровь в тебе течет? А, Сын Степи?

— Я помню, чья кровь, Арслан, — ответил младший сын степного хана, его голос был спокоен, но в нем слышалась угроза. — Именно поэтому и верю. Потому что знаю, на что способна Тьма, которой служит наш отец.

Между братьями повисло напряжение.

— Послушай, — выдохнула Кейта, пытаясь разрядить обстановку. Она обращалась к Арслану не как к врагу, а как к союзнику. — Я понимаю, что в это трудно поверить. Но я видела это так же ясно, как я сейчас вижу тебя. Степной улус в смертельной опасности. Если уже не…

— Хватит! — оборвал девушку Арслан, он не хотел этого даже слышать. — Это все ваши шаманские штучки! Морок, иллюзии! Вы просто хотите втянуть нас всех в свою войну!

— Нас хотят предупредить! — воскликнул Инсин, его терпение было на исходе. — Не время сейчас упираться рогами, как упрямый баран! Сейчас мы все в одной лодке, и эта лодка тонет, как ты не понимаешь.

— Да что ты понимаешь⁈ — взорвался Арслан, вскакивая на ноги. — Предатель, который сбежал к врагам? И ты, ведьма, которая чуть не убила моего старшего брата? Вы будете учить меня, что мне делать⁈

Юноша был напуган, и его страх, как это часто бывает, выливался в гнев.

— Угрожать Тьмой удумали, да вы поглядите! Не боюсь я вашей Тьмы, иначе бы меня здесь и не было. Даже если этот ваш Эрлик удумает сейчас напасть на нас, мои воины…

— Твои воины⁈ — прервала его Кейта, ее голос теперь тоже был полон ярости. — Посмотри вокруг, нойон! Посмотри внимательно!

Удаганка обвела рукой их жалкий лагерь, который только-только начал просыпаться.

— Здесь два десятка твоих воинов, уставших и деморализованных! А вон там горстка беженцев, женщин и стариков! Этот импровизированный лагерь и вовсе не способен сражаться! Да, мы можем отбить атаку небольшого дозора. Но если придет Эрлик и его новая армия…

Кейта отмахнулась, как от дурной мысли, после чего поднялась и подошла к Арслану вплотную, ее синие глаза горели так, что, казалось, могли прожечь его насквозь.

— Ты не понимаешь, Арслан. Речь уже идет не о битве с людьми, не о сражении кланов. А о сражении со страшной непостижимой силой, от которой можно ожидать чего угодно! Ты будешь рубить мечом того, кто соткан из твоего собственного кошмара? Будешь стрелять из лука в того, кто может просто исчезнуть и появиться у тебя за спиной? Твоя степная честь и воинская доблесть — все это превратится в пыль перед лицом такой угрозы!

Слова Кейты, полные страсти и ужасающей правды, наконец-то начали пробивать его броню.

— Мы не просим верить нам на слово, брат, — сказал Инсин, становясь рядом с удаганкой. — Мы просим тебя… подумать, как воин. Как стратег. Что, если Кейта права? Если прямо сейчас армия, которой не страшно ни железо, ни боль, идет, чтобы стереть с лица земли все, что осталось от нашего мира? Будешь ли ты и дальше сидеть, упиваясь своей гордыней? Или, наконец, откроешь глаза и встанешь с нами в один ряд?

Арслан молчал и смотрел на их серьезные встревоженные лица. На своего брата, на эту странную, пугающую, но такую сильную лесную ведьму. Юноша не просто понимал, он чувствовал, что ему не лгали. Мир рушился на глазах, и Арслану было страшно, очень страшно. Но он был сыном хана и не имел права показывать свой страх. Арслан стоял, переводя смятенный взгляд с Инсина на Кейту. Степной воин слышал их слова, и его разум, привыкший к четким приказам и понятным целям, отчаянно сопротивлялся. Армия мертвецов? Сражение с собственными кошмарами? Это звучало как бред сумасшедшего, как сказки, которыми пугают маленьких детей у костра! Но Арслан не был слепым, он видел, что творилось с отцом в последние недели его правления. Видел его пустые, лишенные света глаза. Ощущал ту странную, давящую ауру, что исходила от него, заставляя даже самых смелых воинов опускать глаза. Они с Мунко не просто так покинули улус, отправившись в этот долгий, бессмысленный, как казалось, поход. Они бежали от безумия, которое, как заразная болезнь, расползалось из ханского гэра, отравляя все вокруг. Родной дом бросать не хотелось, но и тонуть в одном болоте с жертвой непонятной сделки с темной силой было не лучшим решением. А теперь эта ведьма, эта Дочь Леса, дала этому безумию имя — Эрлик. И все встало на свои места.

— Абаасы вас всех побери… — Арслан провел рукой по лицу, стирая остатки сна и упрямого недоверия. Он посмотрел на эту невозможную парочку, на своего брата-предателя и колдунью, и горько усмехнулся. — Не думал, что докачусь до такого.

Юноша со всей силы хлопнул себя ладонью по лбу.

— Сотрудничать с братом, который бросил нас всех и якшается с врагами. И с ведьмой из шаманского клана, который нас с самого детства учили ненавидеть и презирать. Великое Небо! Если мой дед видит это с небес, он, наверное, умер во второй раз. От стыда.

Несмотря на всю сюрреалистичность и унизительность этой ситуации, Арслан понимал, что иного выхода у них не оставалось. Он был воином, а воин, когда видит, что враг сильнее, ищет союзников. Даже если эти союзники ему отвратительны.

— Хорошо, — сказал юноша, хоть и это слово далось ему с огромным трудом. Он просто проглотил свою гордость, спесь и ненависть. — Допустим, я вам верю.

Арслан скрестил руки на груди.

— Но что дальше? Какой у вас план, великие спасители мира? Побежим все вместе прятаться в вашем лесу? Или будем сидеть здесь и ждать, пока эта ваша армия восставших придет и сожрет нас на завтрак?

Его тон все еще был язвительным, но в нем уже не было прежней агрессии.

— Мы не будем ни бежать, ни ждать, — ответил Инсин, принимая его смену тона. — А будем действовать.

— И как же? — спросил Арслан.

— Сначала мы должны объединить всех, кто еще не потерял разум, — сказала Кейта, беря инициативу в свои руки, — Твоих воинов, остатки клана Белого Сокола, и тех в орде, кто еще верен памяти вашего отца, а не тени, что носит его имя.

— Объединить? — усмехнулся нойон. — Легко сказать. Соколы ненавидят нас после смерти Темуджина. А верные отцу воины считают Инсина предателем. Как ты себе это представляешь, ведьмочка? Сядем все у костра и споем все песню о дружбе?

— Почти, — спокойно ответила удаганка. — Мы созовем Великий Совет, прямо здесь, на нейтральной земле. И мы расскажем всю правду. О вашем отце, об Эрлике, о его армии. И о пророчестве.

Арслан недоверчиво покачал головой.

— Они не поверят. Решат, что это уловка, чтобы захватить власть.

— А вот для этого, — вмешался Инсин, — и нужны мы с тобой. Я расскажу всем о Тьме, которую видел. А ты подтвердишь мои слова, расскажешь, почему вы с Мунко на самом деле покинули улус. Сыновья хана, которых разделили мировоззрения, скажут одно и то же. Нам просто не смогут не поверить.

Арслан уперся руками в бока и молчал. План звучал дерзко и отчасти глупо, но, возможно, это был единственный шанс.

— А пока, нам нужно готовиться, — закончила мысль Кейта. — Укреплять этот лагерь, отправлять гонцов. И молиться всем богам, чтобы армия Эрлика дала нам хотя бы несколько дней форы. Если все то, что я видела… правда.

Девушка протянула колеблющемуся сыну степного хана руку.

— Так что, нойон Арслан? Ты с нами? Или продолжишь в одиночку сражаться со всеми бедами этого мира?

Арслан долго и тяжело смотрел на ее протянутую руку. А затем, с тяжелым вздохом, который, казалось, вырвался из самой глубины его души, он ответил на ее рукопожатие. Крепко, по-мужски.

— Похоже, — проворчал он с кривой ухмылкой, — у меня просто не остается выбора.

Солнце, осмелевшее после долгой зимы, щедро заливало поляну шаманского айыла светом, заставляя таять последние клочки серого снега и блестеть капли росы на молодых листочках. Но эта умиротворенная картина не могла скрыть того напряжения, той деловитой суеты, что царила у главных ворот. Айыл провожал послов. Арбан и Улан, отдохнувшие и сытые, уже сидели на своих конях. Их лица снова были сосредоточены, как и подобает воинам, отправляющимся с важной миссией. Но в их взглядах, которыми они обменивались с окружившими их шаманами, уже не было прежней настороженности. Было уважение, и начало хрупкого доверия, что рождается между теми, кто осмелился посмотреть в глаза общему врагу.

Вместе с ними в путь собиралась и Ирена. Девушка стояла чуть поодаль, ее маленькая фигурка, казалось, совсем потерялась рядом с рослыми воинами и их могучими конями. На ученице целительницы была простая походная одежда, а за плечами болталась большая сумка, набитая травами, кореньями и повязками. Ирена больше не плакала, на ее лице была тень грусти, но глаза смотрели вперед с тихой, но твердой решимостью. Наказание, обернувшееся милостью и доверием, не сломило ее, лишь сделало сильнее.

Проводить их вышли все, кто был свободен от дел.

— Дорога будет долгой, — говорил Алтан, обращаясь к Арбану. — И опасной, так что будьте осторожны.

— Благодарю, тойон, — кивнул Арбан. — Соколы умеют летать высоко и видеть далеко. Нас не так-то просто поймать!

Он похлопал по шее своего коня, верного скакуна, которого он когда-то одолжил Кейте у скал, и который вновь вернулся к своему хозяину.

— Благодарю за то, что сберегли его.

— Это меньшее, что мы могли сделать, — ответил верховный шаман. — Он служил моей дочери, а значит, служил всем нам.

Воины клана Белого Сокола сами предложили сопроводить Ирену. Узнав, что молодая целительница в одиночку отправляется в лагерь беженцев, расположенный как раз на пути к их собственным землям, Арбан, не раздумывая, заявил, что это их долг. Долг чести — защитить беззащитную женщину, тем более ту, что принадлежит их новым союзникам. Алтан не стал спорить, он понимал, что это был не просто жест вежливости. Это был их первый совместный шаг, первый камень, заложенный в фундамент будущего союза. Ирена прощалась со своей наставницей. Илин долго поправляла на ней ее накидку, одергивала ремешок на сумке, делая вид, что проверяет, все ли та взяла.

— Смотри у меня, — проворчала она, чтобы скрыть дрожь в голосе. — Чтобы отвары у тебя были всегда горячими, а руки чистыми. И не жалей на них хороших трав! Если что, пришлешь гонца, я передам еще.

— Хорошо, наставница, — тихо ответила Ирена.

— И… — старуха замялась, — если тот змееныш, Бату, вдруг окажется на свободе и будет тебя обижать…

— Никто ее не тронет, — раздался за их спиной суровый голос Арбана. — Пока мы рядом, будем защищать эту девушку. Даю слово воина клана Белого Сокола.

Илин смерила его долгим, оценивающим взглядом. А затем, впервые, кажется, за всю свою жизнь, она почтительно склонила перед чужаком голову. Наконец, пришло время уходить. Ирена в последний раз обняла свою наставницу, поклонилась Алтану и старейшинам. Затем она, с помощью Улана, неуклюже взобралась на маленькую, выносливую лошадку, которую ей выделили.

— В путь! — скомандовал Арбан, и трое всадников, двое могучих воинов Запада и одна маленькая, но отважная целительница из лесного клана, выехали за ворота. Издалека, стоя у массивных деревянных дверей общей трапезной, откуда уже доносился сводящий с ума аромат свежеиспеченных на углях лепешек и наваристой грибной похлебки, за отъезжающей троицей наблюдал Саян. Он прислонился к теплому, нагретому утренним солнцем дверному косяку и, скрестив руки на груди, молча смотрел, как фигуры всадников становятся все меньше и меньше, пока совсем не растворились в дымке леса.

Из-за его широкого плеча, держа в руках две дымящиеся, полные до краев деревянные миски, выглянула Алани.

— Ты чего здесь застыл, как старое сэргэ? — с искренним удивлением спросила она, вдыхая свежий утренний воздух. — Я уж думала, ты первый сметешь весь завтрак со столов, растолкав локтями всех детей и стариков. Смотри, а то все съедят без тебя. Саян, ты, часом, не заболел?

Ее беспокойство было неподдельным, почти материнским. Саян, добровольно пропускающий прием пищи, особенно такой ароматный, это было явление такое же редкое и тревожное, как река, потекшая вспять, или как медведь, отказавшийся от меда. Юноша медленно обернулся. На его лице, обычно таком открытом и выражающем лишь две эмоции, голод или веселье, сейчас была какая-то несвойственная ему задумчивость.

— Здоров, как бык, — он отшутился в своей привычной манере, но глаза шамана, смотревшие куда-то поверх головы Алани, оставались серьезными. — Просто… аппетита что-то нет. Наверное, все эти переживания о судьбах мира отбивают чувство голода. Нужно будет сказать об этом Илин, может, это новое революционное средство для похудения!

Саян посмотрел на миски в руках подруги, и его нос дернулся, уловив запах еды, но он упрямо проигнорировал протестующий гул в своем желудке.

— Отдай мою часть Тэмиру, — сказал он. — Пусть поест за двоих. Растущему организму, который мечтает стать великим лучником и героем всех олонхо, нужно больше питательной пищи. И сил.

Алани с подозрением, почти как целительница, изучающая симптомы, посмотрела на него.

— Саян, да что с тобой? Ты сам не свой. Говоришь, как старик Эрдэни.

— Все со мной отлично, — он ободряюще, но немного рассеянно улыбнулся девушке. Эта улыбка не коснулась его глаз. — Просто дел много, а времени мало, как ты говоришь.

Саян выпрямился, с хрустом разминая затекшие плечи.

— Смотри сама: Кейта и Инсин сейчас где-то там, в импровизированном лагере отщепенцев, пытаются построить мир из палок и доброго слова. Наш тойон готовится нырять в разум безумца, что само по себе звучит, как начало очень плохого олонхо. Эти, — он кивнул в сторону, куда уехали послы, — поскакали домой с вестями о долгожданном союзе. А я что? Главный специалист по уплетанию похлебки? Нет, так не пойдет. У настоящего героя всегда должны быть великие дела!

И, что-то весело насвистывая себе под нос, какую-то незатейливую простую мелодию, которую он, кажется, услышал на севере у костра, Саян решительно зашагал прочь от соблазнительно пахнущей трапезной.

— Ты куда, герой! — крикнула ему вслед Алани, ничего не понимая. — А завтрак?

— Долг зовет, — не оборачиваясь, решительно ответил он. — Подвиги не ждут!

Саян направился прямиком к оружейной, где его уже поджидал хмурый Каскил. Охотник, прислонившись к стене, методично, одну за другой, проверял свои стрелы.

— Готов, сказочник? — спросил он, не поднимая головы, когда Саян подошел.

— Как никогда! — бодро ответил тот, закидывая за плечо свой видавший виды лук. — Веди, о великий и мудрый следопыт! Покажи мне, где прячутся самые жирные и самые глупые лоси, которые только и ждут, чтобы стать частью нашего победного пира!

Он пообещал Каскилу пойти вместе с ним в патруль. Раз уж Эрэл, чья сегодня была смена, остался в лагере беженцев, кто-то должен был прикрыть северную границу. И Саян, к всеобщему удивлению, вызвался добровольцем. Алани смотрела ему вслед, и на ее лице была смесь удивления, беспокойства и какой-то новой, теплой нежности. Этот несносный, ленивый и вечно голодный парень менялся на глазах. Война, потери и ответственность — все это, как молот кузнеца, выковывало из него, простого ученика бубна, нечто большее. Настоящего мужчину и защитника. Саян все еще прятался за своими шутками, но за ними теперь стояла не беззаботность, а осознанный выбор. Выбор быть полезным и нужным. Глядя на его удаляющуюся, на удивление уверенную и твердую спину, Алани подумала, что, возможно, главный герой олонхо их шаманского племени, которое когда-то еще споют, вовсе не отважная Дочь Леса и ее благородный Сын Степи. А этот неуклюжий, добродушный парень, который просто, без громких слов, без великих подвигов и пророчеств, упрямо делал все, чтобы его друзьям и его дому было хорошо.

Саян и Каскил шли на север, углубляясь в лес. Утренняя прохлада еще держалась под густыми кронами вековых сосен, а воздух был наполнен свежестью и терпким ароматом влажной хвои. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь листву, ложились на тропу золотыми пятнами. Лес жил своей обычной неспешной жизнью: где-то высоко в ветвях переругивались сойки, по стволу старого дуба деловито сновал дятел, а под ногами, в мягком ковре из мха, шуршала какая-то мелкая живность. Какое-то время они шли молча. Каскил, как и подобает опытному охотнику, двигался бесшумно, его взгляд внимательно сканировал все вокруг — сломанную ветку, примятую траву, едва заметный след на влажной земле. Саян старался не отставать и не шуметь, хотя это у него получалось гораздо хуже. Наконец, когда они отошли достаточно далеко от айыла, Каскил, не выдержав, нарушил молчание.

— Хватит пыхтеть, как еж в тумане, — проворчал он, не оборачиваясь. — Рассказывай давай.

— О чем? — не понял Саян, который как раз пытался бесшумно перелезть через поваленное дерево.

— Обо всем, — ответил охотник. — Что за спектакль разыгрался у нас в айыле? Я со всеми этими перебежками то в айыл, то в лагерь беженцев, совсем потерял нить происходящего.

Каскил остановился и повернулся к Саяну.

— Я привожу к предводительнице двух дезертиров. Она, вместо того чтобы допросить их как следует, устраивает им пир и мир. Потом внезапно бежит в айыл, как ужаленная шершнем. Потом я возвращаюсь и вижу, как Бату, этот бешеный пес, наводит шороху в нашем племени. А потом узнаю, что Алтан-тойон отпускает все его грехи, да еще и оставляет в айыле, как пленника! Зато нашу же девочку, нашу Ирену, выгоняют из племени туда, к этим беженцам. Ты мне можешь объяснить, что, во имя всех духов, происходит?

Саян вздохнул. Он присел на поваленное дерево, понимая, что двумя словами тут не отделаешься.

— Ох, Каскил… С чего бы начать…

Он был хорошим сказителем, и сейчас его талант пришелся как нельзя кстати. Саян рассказывал о плане Алтана, о фальшивом талисмане, о том, как верховный шаман решил использовать Бату в качестве приманки, чтобы понять, чего на самом деле хочет Эрлик.

— То есть… — Каскил хмурил свои густые брови, пытаясь уложить все в голове. — Наш тойон специально позволил Ирене украсть амулет? Зная, что это ловушка?

— Именно! — с гордостью кивнул Саян. — Хитро, да? Я сам сначала ничего не понял, когда Кейта мне рассказала. Это как в олонхо про хитрого лиса, который притворился мертвым, чтобы поймать глупого волка.

— А Бату? — спросил охотник. — Почему его не казнили? За такое по нашим законам…

— А вот это самая хитрая часть плана! — глаза Саяна загорелись. — Алтан-тойон дал ему выбор. Сказал, либо тот сгниет в яме, либо присоединится к нам и будет сражаться против Эрлика. Искупать свою вину, так сказать.

Каскил недоверчиво покачал головой.

— Доверять этому шакалу? После всего, что он сделал? Это безумие.

— Это не доверие, а стратегия, — с важным видом пояснил Саян. — Алтан-тойон сказал, что лучше держать змею в клетке на виду. Теперь Бату наш заложник и наше оружие. Он знает своего отца и знает Эрлика, так что он может быть полезен.

Они пошли дальше. Каскил молчал, обдумывая услышанное. План был рискованным, но, он должен был признать, гениальным в своей дерзости.

— Ладно, — сказал наконец охотник. — С этим понятно. А что дальше? Что мы теперь делаем? Ждем, пока этот Бату решит, на чьей он стороне?

— А вот и нет! — Саян явно наслаждался своей ролью посвященного в тайны. — Дальше будет Великий Совет! Мы будем заключать союз с кланом Белого Сокола. Будем создавать одну большую семью! А там, чем черт не шутит, может и те ребята из лагеря беженцев подтянутся.

— Союз с сокольниками? И со степняками? — Каскил остановился и посмотрел на Саяна так, будто тот окончательно рехнулся. — Ты это серьезно?

— Серьезнее некуда.

— Но мы же всю жизнь были, если не врагами, то соперниками!

— Ну а теперь у нас общий враг, — пожав плечами, ответил Саян. — И он гораздо страшнее, чем старые обиды.

Когда они вышли на небольшую поляну, Каскил остановился и присел на камень, доставая из мешка бурдюк с водой. Он был ошеломлен. Мир, который он знал, рушился на глазах.

— Шаманы, степняки, сокольники… все вместе. Против самой Тьмы. Знаешь, сказочник, — сказал он, сделав глоток и протягивая бурдюк Саяну. — кажется, я начинаю понимать, почему ты так хорошо ешь. Чтобы переварить все это, нужен очень крепкий желудок.

Саян рассмеялся, принимая бурдюк.

— Привыкай, — сказал он, делая большой глоток. — Что-то мне подсказывает, что самое интересное у нас еще впереди. Ну, а раз уж мы здесь, не будем терять времени даром.

Юноша спрыгнул с бревна и деловито огляделся по сторонам, как хозяин, проверяющий свои владения.

— Эта поляна славится своими белыми грибами. Особенно после дождей! А вчерашний инцидент с Бату, судя по всему, был той еще «грозой». Пойдем-ка глянем. А то Алани жаловалась, что запасы похлебки на исходе, а кормить и нас, и ораву беженцев чем-то надо.

Каскил, хоть и был ошеломлен новостями, был охотником до мозга костей. А охотник никогда не упустит возможности добыть пропитание. Он кивнул, и они, оставив тропу, углубились в лес, внимательно глядя под ноги.

— Так значит, Великий Совет, — продолжил Каскил разговор, срезая своим острым ножом крепкий, упругий боровик, шляпка которого пряталась под слоем прошлогодней хвои. — И что, ты думаешь, из этого выйдет толк? Думаешь, наш Алтан-тойон сможет так легко договориться с этим… Лучистым Соколом? Этот старик сам себе на уме.

— А почему нет? — Саян тоже нашел грибное место и с азартом складывал добычу в свой мешок. — Времена меняются, Каскил. Раньше и представить было нельзя, что я буду делить костер одновременно с воинами с Юга и Востока, а вспомни наши посиделки в том лагере.

— Это другое, — проворчал охотник. — Мы все простые воины, а я речь веду у вождях. У них гордости обычно больше, чем у старого лося рогов.

— Но еще у них есть общий страх, — возразил Саян. — А страх, знаешь ли, отлично сближает. Вот посмотри на наш айыл. Еще неделю-две назад все ходили, носы повесив, ждали конца света. А теперь? Алтан-тойон вернулся, Кейта здесь, враги все разбежались, новые союзники на пороге… Люди снова улыбаться начали! Тэмир вон свой лук дострогал, говорит, скоро будет белок для меха добывать, а не для пропитания.

Каскил вздохнул.

— Голова кругом идет. Но… это правильно, наверное. Мир оказался гораздо сложнее, чем я думал.

— Вот видишь! — обрадовался Саян. — Даже ты, старый ворчун, начал это понимать! Это и есть тот самый «новый мир», о котором говорит Алтан-тойон. Мир, где мы будем не просто соседями, а друзьями. Будем друг к другу в гости ходить. Ты к ним на охоту на сайгаков, а они к нам — за грибами.

— Сомневаюсь, что какой-либо степняк поймет толк в грибах, — усмехнулся Каскил, но в его голосе уже не было прежней враждебности.

— Ничего, научим! — с энтузиазмом заявил Саян. — Мы им такую похлебку сварим, что они за нее всех своих коней отдадут! И будем жить. Не воевать, а просто жить. Строить новые балаганы, растить детей, рассказывать у костра олонхо о наших великих подвигах…

Он замолчал, и его веселое лицо на мгновение омрачилось.

— Если, конечно, переживем эту войну…

— Переживем, — неожиданно твердо сказал Каскил. — Теперь-то точно переживем.

Они набрали полные мешки грибов и двинулись обратно к тропе.

— Как думаешь, — спросил Саян. — Каково это будет? Жить в таком мире? Где все друзья.

— Не знаю. Наверное шумно и тесно.

— И весело!

Глядя на этого неугомонного, полного жизни парня, Каскил впервые за долгие годы позволил себе не просто надеяться на лучшее, а поверить в него. Поверить в этот странный, невозможный, но такой желанный новый мир.

— А еще! — Саян, который шел впереди, подпрыгивая от переполнявших его идей, обернулся к Каскилу. — Мы могли бы устроить большие, общие состязания! Наши — по борьбе на поясах и лазанью по деревьям. Степняки — по стрельбе из лука на скаку. А северяне…

Он что-то еще хотел рассказать Каскилу, какую-то очередную свою гениальную идею о будущем мироустройстве, но охотник, шедший за ним, внезапно остановился и резким жестом, поднятой ладонью, приказал ему замолчать. Саян тут же затих. Он знал этот жест, так делали охотники, когда чуяли зверя. Каскил стоял, не шевелясь, прислушиваясь. Его ноздри чуть раздувались, ловя запахи, а глаза, сузившись, внимательно сканировали густые заросли орешника впереди. Затем, так же медленно и бесшумно, его рука потянулась за спину, к луку.

— Что там? — прошептал Саян.

— Не знаю, — так же шепотом ответил охотник. — Что-то движется. Большое и тяжелое. Не похоже на косулю, слишком… грузное.

Лес, еще минуту назад казавшийся таким мирным и дружелюбным, внезапно стал чужим и полным скрытой угрозы. И тут, сквозь густые ветви, они увидели источник переживаний Каскила. Впереди, недалеко от той самой границы, за которой высокий лес начинал редеть, уступая место лесотундре, тяжело ступая, передвигалось какое-то массивное животное. Оно было серовато-белого цвета, с широкой грудью и ветвистыми раскидистыми рогами.

— Лось-мутант? — предположил Саян шепотом. Каскил что-то пробубнел под нос, натягивая тетиву. Зверь был незнакомый, а значит опасный. Но, приглядевшись, Саян вдруг понял. Эти рога, эта стать и плавная, но мощная походка… Шаман тут же хлопнул Каскила по руке, не давая ему схватиться за стрелу. — Стой! Это же северный олень!

Охотник опустил лук и недоуменно посмотрел на Саяна, а затем снова на зверя. И правда. Северный олень.

— Ну и что он здесь забыл? — проворчал охотник, пряча стрелу обратно в колчан. — Да с каких пор они так далеко на юг заходят? Я оленей этих и на северной-то границе всего пару раз в жизни видел.

И действительно, это было странно. Северные олени были животными тундры, открытых и ветреных пространств, они не любили густой замкнутый лес. А этот был здесь. Один, так далеко от своего дома. Саян и Каскил осторожно, стараясь не шуметь, начали приближаться. И чем ближе они подходили, тем более странным все казалось. Олень их совсем не боялся. Он стоял у ручья и спокойно пил воду, лишь изредка поводя ушами. Немного приблизившись, Саян увидел то, что заставило его окончательно все понять. Олень был на привязи. Вернее, на нем была надета искусная, резная упряжь из кожи и кости. И на боку у него висела пустая, но явно сделанная человеком, переметная сума. Это было не дикое животное, а прирученное людьми!

Сердце Саяна пропустило удар, а потом забилось с бешеной, радостной силой. Он уже открыл было рот, чтобы что-то крикнуть, но его опередил такой знакомый, задорный и насмешливый голос, донесшийся откуда-то со стороны.

— Эй, лесной человек!

Из-за большого, поросшего мхом валуна, вытирая руки о штаны, вышла Лина. А за ней, с двумя охапками хвороста в руках, вождь клана Синего Нарвала, Торвальд.

— Лина⁈ — выкрикнул Саян, его голос был полон такой неподдельной, детской радости, что даже суровый Каскил невольно улыбнулся. Шаман, забыв и про грибы, и про патруль, бросился к ним. — Что вы здесь делаете? Как вы…

— Во-первых, — Лина сделала шаг ему навстречу, уперев руки в бока, — почему твой товарищ так смотрит на моего Снежка? Предупреждаю сразу, если он его хоть пальцем тронет, я этот палец отрублю, засушу и повешу в качестве оберега к остальным в своей яранге!

Несмотря на то, с какой напускной строгостью говорила ведающая, Саян смотрел на нее и не мог перестать улыбаться. На душе у него стало так тепло, так хорошо, как не было уже давно. Словно посреди хмурого и тревожного дня вдруг выглянуло солнце.

— А во-вторых, — продолжила Лина, и ее взгляд смягчился, когда она увидела его сияющее лицо, — не могли же мы просто сидеть и ждать. Торвальд-тойон в таких случаях говорит, что если гора не идет к северянину, то северянин седлает оленей и сам идет к горе. Вот мы и пришли. Узнать, как у вас тут дела, не съели ли вас еще эти степные волки. Ну и… ты не сдержал слово и не приехал на Великую Гонку!

— Значит… — Саян прокашлялся, пытаясь придать голосу серьезность, и переводя тему, — Вы будете угощать нас своей мороженой рыбой? А то наша грибная похлебка, боюсь, не для ваших нежных северных желудков.

— Чего сказал, увалень? — фыркнула ведающая, всплеснув руками. — Да мой желудок переварит даже твои сапоги! Веди давай, показывай, где тут у вас кормят героев! А по дороге расскажешь, почему вы тут вдвоем по лесу гуляете, а не айыл охраняете. Надеюсь, вы его еще не потеряли?

Лина развернулась и, не дожидаясь ответа, пошла в сторону лесной чащи, уверенная, что он последует за ней. И Саян пошел. Шел рядом с ней, слушал ее бесконечную, язвительную болтовню и чувствовал себя самым счастливым человеком на свете. Он еще не знал, какая беда привела их с Торвальдом сюда, просто был рад, что его маленький и колючий, но такой важный друг, снова был рядом. Они шли по тропе к айылу, и рассказы Лины эхом разносилась по тихому, залитому солнцем лесу. Каскил шел позади, с интересом слушая их перепалку и качая головой — никогда бы он не подумал, что суровые и молчаливые северяне могут быть такими шумными. А Торвальд замыкал шествие, молчаливый и задумчивый, как скала, позволяя молодежи насладиться этим коротким, хрупким моментом мира.

— … и вот тогда я ему и говорю, — щебетала Лина, оживленно жестикулируя и едва не сбивая рукой с ветки зазевавшуюся сойку, — «Ты, конечно, большой и страшный белый медведь, но рыбу-то я поймала первая! Так что будь добр, отойди и жди своей очереди, как все цивилизованные звери!». И что ты думаешь? Он посмотрел на меня, вздохнул так горестно, а потом сел и стал ждать!

— Врешь! — со смехом отвечал Саян, уворачиваясь от ее размахивающих рук. — Ни один белый медведь не станет слушать девчонку! Он бы тебя саму съел вместе с твоей рыбой.

— Не вру! Он просто был очень воспитанный! Наверное, из знатного медвежьего рода.

Их смех был таким заразительным, полным беззаботной, юной жизни, что на мгновение можно было забыть о войне и о нависшей над всем их миром смертельной угрозе. Но это мгновение было недолгим.

— Лина.

Голос Торвальда, беззлобный, но не допускающий возражений, прозвучал, как удар далекого грома, мгновенно оборвав их веселье. Лина замолчала на полуслове и обернулась. Вождь смотрел на свою ученицу своим пронзительным взглядом, в нем не было ни капли веселья.

— Хватит, — сказал он, покачав головой. — Мы пришли сюда не сказки рассказывать.

Лина тут же потеряла лицо. Вся ее задорная маска слетела, как осенний лист, обнажив то, что она так старательно прятала за своей болтовней. Тревогу, усталость и глубоко запрятанный, грызущий ее страх.

— Прости, наставник, — пробормотала северянка, опуская глаза и теребя край своей меховой накидки. Торвальд подошел к ним, он остановился и посмотрел на Саяна и Каскила, его взгляд был серьезен, как у вождя, приносящего дурные вести.

— Мы пришли не просто так, не в гости, — сказал он. — А потому, что у нас не было выбора.

Вождь клана Синего Нарвала посмотрел на свою ученицу.

— Расскажи им, Лина.

— Я… — девушка замялась. Так не хотелось снова возвращаться в этот холод и ужас. Не хотелось снова видеть кошмарные, туманные картины, которые преследовали ее последние дни.

— Расскажи, — повторил он более мягким голосом.

Девушка глубоко вздохнула, собираясь с духом.

— Сначала я видела сон, — начала Лина, ее голос был уже не звонким и задорным, а тихим и глухим, как стук сердца. — Сразу после того, как ты, Кейта и Инсин ушли от нас. Той же ночью. Видела какие-то образы… сначала нить над шаманским племенем, она была яркой, теплой, как огонек костра. А потом я почувствовала удар. Резкий, сильный и болезненный, словно что-то огромное ударило по этой нити. Она не оборвалась, но задрожала, истончилась, стала слабой и холодной. Словно тот огонек, что был на ее конце, едва не погас.

Саян и Каскил замерли, слушая ведающую, веселье окончательно покинуло их.

— Я не знаю, что это было, — продолжила северянка. — Это был… символ, знак. Резкий всплеск отчаяния или поражения. Я… в какой-то момент подумала, что кто-то погиб. Что кого-то из шаманов одолел Эрлик. Проснулась после этого сна я в холодном поту.

Лина поежилась от воспоминания.

— Торвальд сказал, что это мог быть просто отголосок битвы Кейты и Инсина в том страшном мире. Что такое бывает. Но потом… потом было видение. Хуже, намного хуже этого сна. Его мне показала Укко во время Великой Гонки. Видение длилось не дольше секунды, но боль от него была сильнее в разы. Я словно стояла на поляне в центре айыла. Светило солнце, было тепло, но… было абсолютно тихо. Я видела дым, идущий из очагов. Видела еду, стоящую на столах в общей трапезной, детские игрушки, разбросанные у балаганов. Но я не видела ни одного человека. Ни одной собаки и ни одной птицы. Словно все просто исчезли. Испарились, оставив после себя лишь пустые декорации. И в этот момент я снова почувствовала тот же самый удар. Я думала, у меня остановится сердце…

— Что это значит? — строго спросил Каскил, так как Саян вовсе словно дара речи решился.

— Я не знаю, — честно ответила Лина, покачав головой. — Это было не предсказание, я не видела ни врагов, ни сражений. Это было… предупреждение. О том, что может произойти, если мы не будем готовы. О мире, в котором есть все, кроме жизни.

— И поэтому вы пришли, — глухо заключил Саян, поднимая глаза на вождя клана Синего Нарвала.

— Верно, — кивнул Торвальд, беря слово. — Я не верю в случайности. Два таких серьезных видения, еще и у моей способной ученицы… Тьма не дремлет. Она действует, плетет свою паутину. И, кажется, ее следующий удар будет направлен именно сюда, в самое сердце вашего леса. Мы пришли, чтобы убедиться, что вы еще здесь. Чтобы предупредить и чтобы встать рядом.

Радость от воссоединения вмиг сменилась тяжелым и гнетущим осознанием. Времени на смех, да и в целом на жизнь, у них, возможно, оставалось все меньше.

Когда временное затишье снова опустилось на лагерь беженцев, Кейта и Инсин сидели у костра, чуть поодаль от остальных. Вот только романтики в этом уединении не было — на повестке дня были более серьезные вещи, требующие обсуждения.

— Нам нельзя просто так сидеть и ждать, — напряженно заговорил Инсин. — Если твое видение было пророческим, то времени остается мало. Нужно немедленно отправить гонца в айыл, предупредить твоего отца!

— Я ему и так рассказала, что Эрлик выходил со мной на связь, так что отец в полной готовности, — не поднимая глаз, ответила Кейта. — Насколько это возможно, во всей этой ситуации… Сейчас важнее гарантировать безопасность этим людям. Не зря же мы сюда пришли.

— Мы должны превратить их всех в союзников. Но для этого они должны понять, за что сражаются. Должны поверить в тебя!

Инсин на мгновение о чем-то задумался, а потом резко посмотрел на удаганку, в его глазах загорелась идея.

— Ты должна рассказать им, Кейтам.

— Рассказать что?

— Всю правду! Кто ты… на самом деле.

Кейта замерла, холод медленно пополз по ее спине.

— Предлагаешь мне выйти и объявить всем, что я дитя Тэнгри?

— Да! — голос степного воина был полон уверенности. — Они должны знать, кто их ведет! Сейчас все напуганы и потеряны, им нужен символ, нужна надежда. Услышав твою историю, они поймут, что Боги на нашей стороне и пойдут за тобой куда угодно! Твое слово станет для них законом!

Логика Инсина была безупречна, с точки зрения воина, степного принца, привыкшего, что народ идет за силой, знаменем и за божественным правом. Но он не видел того, что видела она.

— Это… плохая идея, — голос Кейты был тихим, но в нем было столько твердости, что юноша удивленно замолчал.

— Но почему? Это же наш главный козырь!

— Нет, — девушка покачала головой, глядя в огонь. — Наша главная слабость.

Она подняла на Инсина свой серьезный, печальный взгляд.

— Ты не читал ту книгу, в библиотеке Идана. И ты не знаешь историю Айана.

И Кейта рассказала ему о своем великом, трагическом предшественнике. О том, как Айан, так же, как и она, пробудил свою силу, чтобы спасти свой народ. Как люди, сначала боготворившие его, начали его бояться, а потом требовать. И, в конце концов, ненавидеть.

— Они убили его, Инсиним, — сказала удаганка, ее голос дрожал от сдерживаемых эмоций. — Убили, потому что его божественность, его свет, оказались для них непосильной ношей. Они не хотели равняться на него, а хотели, чтобы он был их слугой. Когда Айан отказался, они его уничтожили.

Кейта отвернулась, глядя на суетящийся лагерь.

— Я не хочу, чтобы люди видели во мне божество, чтобы они шли за мной из-за страха или слепой веры. Потому что такая вера хрупка. Сегодня они молятся на тебя, а завтра, если ты не дашь им того, чего они хотят, бросают в тебя камни. Я хочу оставаться для них… человеком. Просто Кейтой из шаманского племени. Той, кто стоит с ними в одном ряду, а не парит над ними. Я хочу объединить эти народы не силой своего божественного происхождения, а силой идеи о том, что мы все можем жить вместе. Как равные.

Девушка взяла Инсина за руку.

— Понимаешь? Если я сейчас объявлю им, что я дочь богини, я навсегда стану для них чужой. Люди будут ждать от меня чудес, а не помощи, переложат на меня всю ответственность. А я… не хочу быть для них спасителем. Я хочу, чтобы мы спаслись все вместе.

Степной воин слушал удаганку, и его воинственная, прямолинейная уверенность медленно таяла под напором ее мудрости. Инсин думал о силе, а Кейта о последствиях. Он — о том, как выиграть битву, а она — о том, как построить мир после нее. Юноша посмотрел на их сцепленные руки, а затем на серьезное, прекрасное лицо девушки.

— Прости… Я не подумал об этом.

— Все в порядке, — Кейта мягко улыбнулась. — Ты Сын Степи и привык рубить сплеча. А я… Дочь Леса, я привыкла сначала смотреть, как растет дерево, прежде чем решать, годится ли оно на дрова.

— Но тогда что нам делать? — абсолютно растерянно спросил Инсин. — Просто ждать, пока твое видение сбудется?

Шаманка покачала головой, в ее глазах снова зажегся огонь стратега. Отказ от одного плана не означал отказа от действий.

— Нет, мы не будем ждать. Мы будем готовиться, но по-нашему. Первым делом мы должны увести этих людей.

— Куда? Обратно в степь? На восток?

— Нет, в наш айыл, — покачав головой, ответила Кейта. — Домой.

Инсин удивленно посмотрел на нее.

— Твой народ не особо лояльно относился к тому, что у ваших границ образовался лагерь беженцев. Если ты приведешь дезертиров из орды и чужаков с востока в айыл, это… как минимум, сочтут безумием.

— Это раньше можно было посчитать безумием, но не сейчас. Настало время, когда мы больше не можем делить мир на «своих» и «чужих». Мы все в одной лодке, как ты и сказал. И если мы не начнем грести вместе, то все пойдем на дно. Сейчас мы все должны стать одним единым организмом. Этот лагерь невозможно оборонять, он в низине, открыт со всех сторон. А наш айыл окружен лесом, который уже показал, что умеет за себя постоять. И главное, там мой отец. Он никого не даст в обиду.

Инсин обдумывал ее слова. Это было рискованно, но это был единственный реальный план.

— Хорошо, — кивнул он. — Допустим, они согласятся и мы приведем всех из лагеря в шаманский айыл. Что дальше? Нас все равно будет слишком мало, чтобы выдержать настоящую осаду.

— А вот это уже наш второй шаг, — Кейта подалась вперед, ее глаза горели азартом. — Мы не будем сидеть в осаде и тоже соберем армию. Настоящую! Нам нужно поговорить с остальными. С лидером клана Белого Сокола, Лучистым Соколом, с твоими людьми. С теми, кто остался верен твоему отцу в орде.

Они еще не знали, что Лучистый Сокол уже сам, по своей воле, отправил послов, что он уже готов к союзу. И все еще не хотели верить, что верных хану Хулану людей почти не осталось, что его улус практически уничтожен и превращен в армию марионеток. Кейта и Инсин строили планы, основываясь на той реальности, которую знали.

— Ты думаешь, Сокол станет нас слушать? — с сомнением спросил Инсин. — После гибели Темуджина он ненавидит нас всех.

— Он ненавидит твоего отца, — поправила удаганка — А ты не твой отец. И потом, вождь клана Белого Сокола воин чести. Если мы придем к нему не как просители, а как равные союзники, с уже готовым отрядом из трех народов, он, по крайней мере, нас выслушает. А вот твой народ…

— Мой народ… — Инсин с горечью покачал головой. — Они считают меня предателем и скорее убьют меня, чем станут слушать.

— Они считают тебя предателем, потому что так им сказал Бату, — возразила Кейта. — А что, если они увидят тебя? Живого, не прячущегося за чьими-то спинами, а ведущего за собой людей? Что, если ты явишься к ним вместе со мной, с предводительницей шаманов, и скажешь, что у нас есть общий враг?

Ее вера в него была такой сильной, такой абсолютной, что Инсин сам на мгновение в это поверил.

— Одна идея хлеще другой, — грустно ухмыльнулся юноша, поднимая глаза на Кейту.

— Ну, вся наша жизнь в последнее время сплошное безумие, так почему бы не попытаться обернуть его в свою пользу?

Сын Степи и Дочь Леса сидели у огня, и в их головах рождался Великого Союза. Грандиозный, почти невыполнимый, основанный на хрупкой надежде и еще более хрупком доверии. Они еще не знали, что судьба уже опередила их, смешав все карты. Но в этот момент они впервые почувствовали себя не жертвами, а архитекторами нового, невозможного будущего. План был составлен. Дерзкий и почти невыполнимый, но он был. И это давало хоть какую-то опору в бушующем океане хаоса, который стал их жизнью.

Некоторое время Кейта и Инсин сидели в молчании у догорающего костра, каждый обдумывая свой следующий шаг, свою роль в этой опасной игре. Девушка устало вздохнула и уронила голову на колени, обхватив их руками. Вся ее напускная уверенность, вся энергия предводительницы, которую она старательно демонстрировала, казалось, иссякли в один миг, оставив после себя лишь бесконечную усталость.

— Что с тобой? — тихо спросил Инсин, обеспокоенный ее внезапной сменой настроения. Юноша подвинулся ближе, и Кейта почувствовала тепло, исходившее от его плеча.

— Я просто… немного устала, — пробормотала юная шаманка, не поднимая головы, ее голос был глухим и подавленным. — Устала думать, решать, быть сильной. Устала от того, что каждое наше решение, каждый наш шаг, это выбор между плохим и очень плохим.

Кейта помолчала, а затем добавила, и в ее голосе прозвучала такая безнадежная, детская тоска, что у Инсина сжалось сердце.

— Как бы я хотела просто поговорить с ней. По-настоящему.

— С кем?

— С Великой Матерью. Она ведь… моя мать. По крайней мере, так говорят. Так почему она не может просто, хотя бы раз, сказать мне, что делать? Почему она все время молчит и заставляет меня саму идти по этому темному страшному лесу, лишь изредка подсвечивая тропинку своими загадками?

Инсин видел, как его любимая страдает от этого божественного одиночества. От бремени дара, который оказался еще и тяжелейшим проклятием.

— Она не молчит, — возразил степной воин, вспоминая их встречу в том сияющем, неземном мире, вспоминая ту всеобъемлющую любовь, что исходила от сияющего оленя. — Я чувствовал, она была там. Великая Мать говорила с тобой.

— Она лишь подает какие-то глупые знаки! — Кейта всплеснула руками с отчаянием ребенка, которого бросили одного в темноте. — Загадки, образы, видения… которые мне так сложно, так мучительно интерпретировать! Почему нельзя просто и ясно сказать: «Иди туда, дитя мое, и сделай то-то и то-то»? Почему я должна сама, вслепую, нащупывать этот путь, рискуя на каждом шагу совершить ужасную ошибку, которая будет стоить жизни всем тем, кого я люблю⁈ Это несправедливо!

Боль дитя Тэнгри была искренней и понятной, и Инсин, не зная, как утешить девушку, просто взял ее за руку. Ее пальцы были холодными.

— Может… — начал он осторожно. — В этом и есть смысл? Может, Великая Мать не дает тебе готовых ответов, потому что хочет, чтобы ты нашла их сама? Чтобы ты стала не просто исполнителем ее воли, а… самой собой? Сильной, мудрой, а главное, настоящей.

Кейта горько усмехнулась.

— Прекрасная философия. Только цена за мои «уроки», это жизни моих друзей. И твоя жизнь тоже, — шаманка вздохнула, немного успокаиваясь под действием его теплого, уверенного прикосновения. — Прости. Я не должна была срываться. Просто… я так боюсь ошибиться. Когда я попала в Озеро Снов, она показала мне видения. Часть из них ты уже знаешь.

Инсин слушал, затаив дыхание, всем своим существом превратившись в слух.

— Я видела своего отца. Что он не в плену, а ищет дорогу назад, и что моя сила поможет ему. Это уже сбылось. Я видела нас с тобой, как наша связь рождает какой-то новый, радужный свет, которого боится Эрлик. Это… отчасти тоже сбывается, думаю. Я видела Айана, и узнала, что его душа не была злой, как то было написано в книге Библиотеки Неспетых Песен, а была лишь плененной и искаженной Эрликом.

Удаганка замолчала, ее лицо снова помрачнело.

— Но было еще кое-что. Последнее, самое страшное.

— Что? — напряженно произнес Инсин, заглядывая в глаза девушки. Кейта долго не решалась сказать. Она отвела взгляд в сторону, на пляшущие языки костра.

— Я видела себя, стоящей на коленях, у тех самых Скал Плачущей Верблюдицы, где мы впервые сразились с тобой. С кинжалом… в собственном сердце. Из моей раны лилась не кровь, а ослепительный, золотой свет. А ты… стоял рядом и словно держал в своих руках вторую половину этого света, — наконец Кейта подняла на степного воина свой испуганный, вопрошающий взгляд. — Что это значит? Скажи мне, Инсиним, что это за знак? Это то самое искаженное пророчество? О том, что один из нас должен умереть, чтобы другой мог жить? Неужели это моя судьба? Раз сама Великая Мать показала мне такое видение…

Юноша смотрел на шаманку, на ее страх, и понимал, что яд Эрлика все-таки пустил глубокие корни в ее душе. И он знал, что должен их вырвать.

— Нет, — настолько уверенно и твердо ответил Инсин, что Кейта вздрогнула.

— Но я видела…

— Ты видела образ, Кейтам, — возразил он, придвигаясь еще ближе к девушке и заставляя ее посмотреть ему в глаза. — Символ, метафору, а не предначертанное будущее.

Степной воин взял ее вторую руку в свои горячие ладони.

— Может, кинжал в сердце, это не смерть? Быть может, это… любовь? Такая сильная и всепоглощающая, что она ранит, врываясь в твою душу, но и дает невиданный доселе свет? А то, что я держу вторую половину этого света, это значит, что я не забираю твою жизнь, а разделяю ее с тобой? Помогаю нести этот свет, чтобы он не сжег тебя одну.

Слова Инсина, его неожиданная, полная нежности и веры интерпретация, были такими красивыми и правильными, что Кейта слушала, затаив дыхание, боясь пропустить хоть слово.

— Мы не знаем, что на самом деле означают эти знаки. Никто не знает, и не должен знать. Но я твердо уверен в одном.

Юноша подался вперед, его лоб почти коснулся ее лба.

— Я не позволю тебе погибнуть, никогда. Слышишь? Даже если на то будет воля всех Богов и всех пророчеств в этом мире! Мы найдем другой путь, мы перепишем это олонхо. Вместе.

Инсин смотрел прямо в глаза Кейты, в его взгляде была такая несокрушимая и упрямая вера в них, такая яростная решимость бороться за нее, что собственные страхи удаганки начали казаться ей мелкими, незначительными и глупыми.

— Хорошо? — тихо добавил он, мягко улыбнувшись.

— Хорошо, — выдохнула она, и слово ее прозвучало как клятва. В голове Кейты в этот момент созрела новая мысль. Что Тэнгри не давала ей ответов не потому, что была жестока или безразлична, а потому, что хотела, чтобы ее дочь нашла их не одна. А вместе с ним, чтобы они научились быть светом и опорой друг для друга.

Их тихий, почти интимный разговор у костра был прерван резким свистом, похожим на крик ночной птицы, донесшимся с края поляны. Это был Эрэл, стоявший на страже, он подавал сигнал. Кейта и Инсин мгновенно вскочили на ноги, их расслабленность улетучилась, сменившись привычной боевой готовностью. Они подбежали к охотнику, который напряженно вглядывался в темную кромку леса.

— Что там такое, Эрэл? — спросила Кейта, обратившись к охотнику.

— Всадники, — ответил тот, не сводя глаз с темноты. — Трое, движутся быстро, по главной тропе.

— Кто-то из нашего клана? — спросил Инсин, становясь рядом и пытаясь различить хоть что-то в ночном мраке.

— Не похоже на то, — Эрэл покачал головой. — Скачут слишком открыто и уверенно. Словно знают, что их здесь ждут… Гонцы?

Люди в лагере начали выходить из своих хлипких шалашей, испуганно перешептываясь. Через несколько минут из-за деревьев действительно показались трое всадников. Они неслись во весь опор, и по их отчаянной скачке было видно — новости, которые они везли, были срочными и важными. Когда они подлетели ближе, вырвавшись из тени в круг света от костров, Кейта и Инсин с удивлением узнали их. Впереди, на своем могучем боевом коне, скакал Арбан. Рядом с ним — Улан. А на третьей, небольшой, но выносливой лошадке, неуверенно сидела ученица целительницы Ирена. Воины Западного племени резко осадили коней у самого лагеря, и их лошади, тяжело дыша и роняя с губ пену, опустили головы. Арбан и Улан спрыгнули на землю первыми, а затем осторожно помогли спуститься девушке. Ирена была бледной, как лунный свет, и выглядела очень уставшей, но в ее глазах, обычно таких робких, горел огонь.

— Ирена! — воскликнула Кейта, бросаясь к ней. — Что ты здесь делаешь? Что случилось в айыле? На нас напали⁈

На немой, полный тревоги вопрос, застывший и на лице Инсина, и на лицах высыпавших из шалашей беженцев, юная целительница ответила, едва переводя дыхание. Ирена говорила сбивчиво, торопясь выложить все, что накопилось за эти безумные часы.

— Мы приехали из айыла, сразу, как только они… — девушка кивнула на воинов Сокола, — прискакали с вестью о союзе.

— Союзе? — спросила Кейта, удивленно вскинув бровь. — Каком таком союзе? Отец решил предложить союз Соколам?

— Лучистый Сокол предложил, а Алтан-тойон принял его предложение! Сказал, что это знак от Великой Матери! И еще сказал, что скоро будет Великий Совет.

На мгновение Кейта потеряла дар речи. Эта новость была хорошей, даже очень хорошей. Она означала, что их безумный план начал работать даже без их с Инсином участия!

— Но… — Ирена сделала глубокий вдох, и ее лицо снова стало тревожным. — Это еще не все. Бату-нойон, он… пытался провести какой-то ритуал у священного сэргэ этой ночью.

Юная целительница рассказала им все, что знала. О фальшивом талисмане, который она сама, в своей слепоте, и украла, и том, как Бату был пойман магией верховного шамана.

— Но Алтан-тойон не стал его казнить, — продолжала девушка, в ее голосе звучало безграничное уважение к мудрости своего вождя. — Он сказал, что ненависть лишь порождает новую ненависть, и дал ему выбор. Сражаться на нашей стороне, против Эрлика, и искупить свою вину.

— Что⁈ — в один голос выдохнули Инсин и Арслан, который тоже подошел к ним, услышав, что речь идет об их старшем брате. Мысль о том, что Бату теперь будет союзником шаманов, не укладывалась ни у одного из них в голове.

— А я… — щеки Ирены залил густой, болезненный румянец стыда. — Помогала ему, невольно… Была слепа и глупа. И в наказание, или, вернее будет сказать, в искупление, Алтан-тойон приказал мне отправиться сюда. Быть целительницей этого лагеря, служить нуждающимся людям.

Арбан шагнул вперед, беря слово и давая девушке перевести дух.

— Ваш вождь, предводительница, — сказал он, обращаясь к Кейте, — Поступил мудро, как и подобает великому тойону. Я поддерживаю его решение, сейчас каждому из нас стоит думать, в первую очередь, о том, как мы можем помочь друг другу. Наш мир… меняется на глазах, и я безгранично рад этим переменам!

Все, о чем говорили и Арбан, и Ирена, звучало так грандиозно, словно разрозненные ручейки их судеб наконец-то сливались в одну полноводную реку. Но Кейта, стоявшая в самом центре этих событий, чувствовала не только радость. В ее душе поднималось и смутное, тревожное недоумение. Девушка тяжело вздохнула, отходя от шумной группы и подходя к костру, чтобы согреть озябшие руки. Ее отец, ее мудрый, проницательный, как лесной филин, отец, никогда, ни разу в ее жизни, не поступал необдуманно. Каждый его ход был выверен с точностью до миллиметра, как путь стрелы, пущенной рукой мэргэна. Алтан всегда видел на несколько шагов вперед. Но этот его ход она не до конца понимала. Почему он отправил Ирену сюда? С этим странным, почти театральным приказом — остаться здесь, стать целительницей этого «безымянного» лагеря. Зачем было устраивать весь этот спектакль с наказанием и искуплением, если он знал, что лагеря здесь скоро, быть может, уже не будет? Ведь сама удаганка видела будущее этих людей там, на севере, в их айыле, а не на этом ничем не защищенном огрызке земли. Или же… Алтан не думал об этом? Эта мысль была еще более тревожной. Кейта привыкла, что они с отцом всегда думают в одном направлении. А сейчас казалось, они играли в разные игры на одной доске. А еще это ее странное, жуткое сновидение. Образ мертвого улуса, застывшего в последнем мгновении жизни… Вещее ли оно? Было ли это предупреждением о том, что уже случилось, или о том, что еще может случиться? Или это был лишь образ, метафора, посланная ей духами, чтобы предупредить о коварстве Эрлика? А может, это была просто игра ее уставшего, измученного воображения?

Слишком много вопросов и слишком мало ответов. Кейте хотелось как можно скорее вернуться домой, в свой тихий, пахнущий смолой балаган, сесть у очага напротив отца, налить ему и себе травяного отвара и просто поговорить с ним. Увидеть в его мудрых, спокойных глазах подтверждение, что они движутся в правильном направлении, услышать его совет. Но она была здесь, в нескольких лигах от дома. И она была предводительницей, а значит, должна была действовать сама, не дожидаясь указаний, если видела необходимость в этом.

— Хорошо, — сказала Кейта, обращаясь к Арбану и всем, кто ее слышал. — Нам нужно готовиться к Великому Совету. Но оставлять всех этих людей здесь слишком опасно, они пойдут вместе с нами. Ирена, твоя задача — позаботиться о раненых и больных. Подготовить их к дороге. Эрэл, ты отвечаешь за провизию, собери все, что у нас есть и раздели поровну. Никто не должен остаться голодным.

Затем она посмотрела на Инсина и Арслана.

— А вы поговорите со своими людьми. Объясните им ситуацию, они должны понимать, куда мы идем. И зачем. А я… — сказала Кейта, когда все уже были готовы разойтись, выполнять ее приказы, — пока побуду одна. Мне нужно немного подумать.

Не дожидаясь ответов, шаманка развернулась и пошла прочь от шумного лагеря, вглубь леса. Ей действительно нужно было подумать, но еще больше ей нужно было просто несколько минут тишины. Чтобы снова услышать свой собственный голос. И голос своей матери, Великой Тэнгри, который, как она знала, всегда шептал ей в шелесте листьев и пении птиц.

Кейта шла, сама не зная куда, просто углубляясь в лес, подальше от шума и чужих взглядов. Ноги сами привели ее на небольшую, залитую солнцем поляну, которую она знала с самого детства. Это было ее тайное место. Небольшая, круглая поляна, со всех сторон окруженная старыми, плакучими ивами, чьи ветви, как зеленый шатер, склонялись до самой земли, создавая ощущение уединенности и покоя. В центре поляны бил маленький, чистый родник, вода из которого растекалась по мху серебристыми ручейками. Когда-то, маленькой девочкой, она прибегала сюда, чтобы спрятаться от уроков старой Илин или от насмешек Саяна. Сидела здесь часами, предаваясь детским мечтам: о том, как она станет великой охотницей, как найдет затерянный в лесу волшебный цветок, исполняющий желания, как однажды увидит мир за пределами тайги. Тогда, на ее плечах лежала лишь беззаботная легкость…

Теперь все было иначе. Кейта пришла сюда, и поляна была все такой же, тихой, солнечной и умиротворенной. Но вот она сама изменилась. Девушка села на землю у родника, провела рукой по молодой, ярко-зеленой травке, которая только-только пробилась к свету. На ее плечах теперь лежала вся тяжесть этого мира. Ответственность за десятки, сотни жизней. Знание о войне, о демонах, о пророчествах. И боль от потерь и от той любви, которая была одновременно и ее величайшим даром, и самым страшным проклятием. Кейта закрыла глаза, пытаясь найти в себе то самое, детское, давно забытое чувство покоя, но его не было. И долго побыть в одиночестве ей не удалось.

Едва удаганка закрыла глаза и сделала глубокий вдох, пытаясь раствориться в звуках леса, как тихий хруст ветки заставил ее напрячься. Кейта распахнула глаза. Из-за густых ветвей ив, с опаской, с невероятной осторожностью, выглянули трое. Их одежда была грязной, рваной, а лица были исхудавшими и покрытыми пылью долгой дороги. Но это были безошибочно они. Степняки!

Впереди, с луком в руках, шел молодой воин, его глаза, как у затравленного зверя, осматривали поляну. За ним шел еще один, похожий на него, как две капли воды. А замыкала эту троицу девушка-охотница, чья рука не отпускала рукояти ножа, висевшего на поясе. Они увидели Кейту и замерли, как олени, застигнутые врасплох охотником. Степняки не ожидали встретить здесь кого-то. Тем более ее. Предводительницу шаманского народа, которую они знали лишь по жутким рассказам. Лесную ведьму. Кейта тоже была удивлена. Как чужаки смогли пробраться так далеко, практически на их территорию?

— Кто вы? — настороженно спросила удаганка. Трое переглянулись. Они были в ловушке. Уставшие, голодные, на враждебной территории, они наткнулись на ту, кого боялись больше всего. Старший из братьев, Кенже, сделал шаг вперед, медленно поднимая пустые ладони в знак мира.

— Мы не враги, госпожа, — сказал он хриплым от жажды голосом. — Мы… бежали из орды.

— Бежали? — Кейта скептически прищурилась. — От кого? От своего хана?

— От того, во что он превратился, — ответила девушка-охотница, Айгерим. И тут Кейта присмотрелась к ним внимательнее. К этому дикому, первобытному ужасу в их глазах, к тому, как они вздрагивают от каждого шороха. Они были не просто уставшими, эти степняки были напуганы до смерти. И ледяное предчувствие, которое Кейта так старательно пыталась запереть в глубине души, снова подняло свою уродливую голову.

— Что… — начала девушка, ее голос дрогнул. — Что случилось в вашем улусе? Великая Мать, неужели…

Удаганка до последнего, до самой этой секунды, надеялась, что это был лишь намек, только лишь предупреждение. Что ее видение было метафорой, а не страшной буквальной правдой. Но перепуганные, сломленные степные люди, стоявшие перед ней, одним своим видом разрушили все надежды. И они рассказали все Кейте, задыхаясь, перебивая друг друга, словно пытаясь избавиться от этих страшных картин, выжегших их память. Рассказали о возвращении хана, о его странной, жуткой улыбке, об отравленном айраге. О том, как их друзья, их семьи и их близкие застыли, как восковые куклы, в последних мгновениях своей жизни.

— А потом… — Айгерим зарыдала, закрывая лицо руками. — Наш отец… наши братья… они встали, и их глаза… о, Великое Небо, их глаза! Они горели зеленым мертвым огнем. Наши соплеменники смотрели сквозь друг друга и никого не узнавали.

Кейта слушала степных воинов, и ее мир рушился, окончательно и бесповоротно. Она прислонилась спиной к стволу ивы, чувствуя, как у нее подгибаются ноги. Девушка не сошла с ума, ей действительно было видение. И она ничего не смогла сделать. Кейта посмотрела на этих троих, на последних, возможно, выживших из целого улуса, и тяжело выдохнула, положив ладонь на лицо. Ее бремя только что стало еще тяжелее.

Возвращение в лагерь было похоже на пробуждение от кошмара в еще более страшный кошмар. Кейта почти бежала, едва успевая переводить дыхание, а трое степных воинов, несмотря на свою усталость, не отставали от нее ни на шаг. Их молчание было красноречивее любых слов. Они видели, как изменилась эта лесная предводительница, как из ее глаз исчезла последняя капля сомнения, сменившись холодной яростью и тяжестью принятого решения. Когда они ворвались обратно в лагерь беженцев, солнце уже стояло высоко. Кейта, не теряя ни секунды, направилась прямиком к тому месту, где сидели Инсин и его брат Арслан, окруженные своими немногочисленными воинами. Рядом с ними, как верные тени, стояли воины Сокола, Арбан и Улан. Все они, собравшись на импровизированный военный совет, обсуждали маршрут предстоящего похода.

Инсин и Арслан вскочили на ноги, увидев изможденных, но живых воинов из своего улуса.

— Кенже? Бекет? Айгерим? — Инсин не мог поверить своим глазам. — Как вы здесь оказались?

И они рассказали свою леденящую кровь историю снова. О мертвой тишине, окутавшей улус, о застывших фигурах и о зеленом огне в их глазах.

— Хулан-хан… — голос Айгерим дрожал, но она заставила себя говорить. — Он собрал их, всех наших людей, и указал им путь. Похоже, он решил повести их на запад.

Все взгляды мгновенно обратились к Арбану и Улану. На запад. Туда, где стоял ослабленный, скорбящий лагерь клана Белого Сокола. А там не так далеко останется добраться и до этого импровизированного лагеря. Счет шел на секунды. Кейта больше не колебалась, в сложившейся ситуации кто-то должен был взять на себя командование.

— Эрэл! Ирена! — голос девушки прозвучал властно, как удар меча о щит. Представители ее народа тут же подбежали к ней. — Вы слышали, опасность близко. Нужно уводить людей, не готовых к битве. Эрэл, ты поведешь их в наш айыл, там вы будете в безопасности, под защитой моего отца и под сенью самого леса. А ты, сестренка, следи за ранеными и за детьми. Не давай им падать духом.

Кейта повернулась к Хасару и остальным степнякам, которые стояли, сбившись в растерянную кучу.

— Вы воины! И вы знаете тактику орды, ее сильные и слабые стороны. Все, кто в силах сражаться, пойдут с нами. Докажите свою верность не словами, а делом.

Чистый и сильный голос Кейты разносился над поляной, внося порядок в хаос, превращая панику в действие. План был вплетен в саму ткань реальности ее несокрушимой волей. Нужно было немедленно отправить всех женщин, закутавших в платки плачущих детей и стариков с глазами, полными усталости, как можно дальше, в самое защищенное место. А всех, кто мог держать в руках оружие, от юных мальчишек до седых ветеранов с востока, призвать отправиться с ней в самое пекло. Эрлику нужно было дать отпор, но для этого нужно было учесть каждую, даже самую мельчайшую деталь. Кейта подозвала к себе Инсина, Арслана и Арбана с Уланом.

— Просто предупредить их и разбежаться по разным углам недостаточно, — сказала девушка, ее голос стал тише и напряженнее. — Это будет не битва, а настоящая бойня. Мы не знаем, на что способна эта армия Эрлика. Мы не знаем их истинную силу и не знаем их слабости.

— Если все они уже мертвецы, то в чем проблема? — пожав плечами, высказал свою привычную воинскую прямоту Арслан. — Руби головы, отсекай конечности, и дело с концом.

— Нет, — вмешался Инсин, который все это время молчал, напряженно анализируя все, что они услышали. — Это не просто мертвецы, не те безмозглые твари, что поднимаются из могил, по байкам нашего улуса. Кейта все видела, а Айгерим подтвердила. Они двигаются, как идеальные, совершенные солдаты. В них вложен чужой воинский опыт. И наш отец… Точнее, Эрлик создал армию не из трупов, а из легенд. Наполнил пустые сосуды потенциалом величайших воинов, чьи «неспетые песни» он хранил в своей библиотеке.

— Значит, простая атака в лоб будет самоубийством, — мрачно заключил Арбан. — Они будут сражаться с опытом и силой тысячи багатуров, но не будут чувствовать ни боли, ни страха.

— Все верно, — кивнула Кейта. — Поэтому мы не будем их встречать в лоб. Нам нужен план, продуманный до мелочей. Потому что от Хозяина Нижнего мира можно ожидать любых, даже самых невообразимых, сюрпризов и ловушек.

Девушка взяла длинную палку и, присев на корточки, быстро начертила на влажной земле грубую, но понятную символично карту местности.

— Они идут на запад, чтобы собрать кровавый урожай душ и тел. Но Эрлик не знает, что нам уже известны его планы. В этом наше единственное, но главное преимущество. Элемент неожиданности. Мы не будем встречать их у лагеря Соколов, это ловушка, в которую Владыка Тьмы и хочет нас затащить. Нам нужно нанести удар раньше.

Кейта ткнула палкой в точку на своей карте.

— Вот здесь, у Черного Перевала, есть узкое, извилистое ущелье. Через него лежит единственный быстрый путь на запад. Любая армия, даже армия мертвых, не сможет пройти там широким фронтом. Они неизбежно вытянутся в длинную, уязвимую колонну.

— Засада, — прорычал Арслан, в его глазах зажегся голодный огонь воина.

— Именно, — подтвердила Кейта. — Но не простая. Это будет лишь наш первый удар.

Она посмотрела на воинов Сокола.

— Вы лучше всех знаете эти каменистые тропы. Ваша задача, добраться туда первыми и устроить на вершинах ущелья завалы. Запереть их авангард в этой каменной мышеловке!

Затем Кейта повернулась к Арслану и остальным степнякам, включая Хасара и новобранцев-беглецов.

— А вы ударите им в хвост, в арьергард. Никто не знает слабости орды, их построения и сигналов, лучше, чем вы. Вы внесете хаос, отрежете им путь к отступлению.

И, наконец, удаганка посмотрела на Инсина.

— Ты вместе с Арсланом поведешь отряд, вы будете возглавлять командование. А я буду сердцем всей этой бури. Пока вы будете рвать этих оживших мертвецов на части сталью, я ударю по ним силой этого леса. Превращу это ущелье в зеленый ад.

Немного помолчав, девушка поднялась, оценивая взглядом свою карту.

— Мы, возможно, не сможем победить их всех… Их слишком много, и они бессмертны в привычном понимании. Но мы можем их задержать, выиграть время для того, чтобы новости дошли до отца, и он подготовил свой ритуал. Время для того, чтобы наши народы собрались в единый, несокрушимый кулак! — Кейта обвела всех своим властным взглядом. — Вопросы есть?

Вопросов не было, лишь молчаливая, почти молитвенная решимость. Как только приказ был отдан, лагерь, до этого застывший в тревожном ожидании, взорвался лихорадочной, но на удивление организованной деятельностью. Арслан, на мгновение забыв о своей вражде с братом, превратился в того, кем и должен был быть — в нойона, в командира. Его громкий, властный голос разносился по всей поляне, строя и организуя их разношерстное войско. И люди, словно истосковавшиеся по твердой руке, подчинялись ему беспрекословно. Даже Мунко, постоянно причитающий и надеющийся на долгожданный отдых, а не бесконечные сражения. Воины Белого Сокола, суровые и немногословные, встали в один ряд со степняками. Старая вражда и обиды были не забыты, но отложены. Убраны в дальний угол души, как ненужный хлам перед лицом общей угрозы. Они делились оружием, проверяли доспехи друг у друга, и степняк, привыкший к легкому кожаному доспеху, с удивлением и уважением разглядывал прочные стальные пластины сокольников. Все, кто мог сражаться, за исключением совсем уж дряхлых стариков, женщин и детей, готовились идти. Их было немного, всего около полусотни бойцов — капля в море против армии Эрлика. Но в их глазах горела уверенность.

Арбан и Улан, получив самую важную и срочную задачу, не медлили ни секунды. Они не стали брать с собой много припасов, лишь воду и несколько полосок вяленого мяса. Скорость была их главным оружием. Соколы подошли к Кейте, и Арбан, склонив голову, коротко сказал:

— Мы сделаем все, что нужно, предводительница. Камнепад будет таким, что его услышат даже абаасы в Нижнем мире.

И, вскочив на своих коней, они, как две тени, сорвались с места и понеслись на запад, к Скалам Плачущей Верблюдицы, чтобы подготовить первую, самую смертоносную ловушку.

В другой части лагеря разворачивалась иная сцена. Эрэл и Ирена собирали свой караван, всех беспомощных людей, которых нужно было отвести на север, в шаманский айыл. Испуганных, но послушных женщин, которые кутали в тряпье своих плачущих детей. Седых стариков, которые с тяжелым вздохом брали в руки посохи, чтобы в последний раз покинуть насиженное место. Раненого Джамуху, которого уложили на самодельные носилки. Ирена, с ее вновь обретенной уверенностью, была их сердцем. Целительница успокаивала людей, перевязывала раны, раздавала последние целебные травы. А Эрэл был их щитом. Он, вместе с парой бывших нукеров, которым доверили оружие, создавал живой коридор, охраняя их, пока люди собирали свои скудные пожитки.

Инсин готовился к войне по-своему. Он не точил меч и не проверял стрелы, а стоял на коленях перед своими бывшими соплеменниками. Он говорил с ними тихо, но так, чтобы слышал каждый.

— Я знаю, вы считаете меня предателем. И, возможно, так оно и есть. Я предал приказ своего хана, своего отца, но я не предал свой народ. Тот ужас, что идет на нас, он несет гибель не только шаманам, но и всему этому миру. Сегодня мы сражаемся не за лес и не за степь, мы сражаемся за людей. За то, чтобы у каждого было завтра. Я не прошу вас идти в бой за меня или за нее. Я прошу вас идти в бой за самих себя. За свое будущее!

Степные воины, слушая его, смотрели на своего молодого опального принца, и видели в нем не предателя, а единственного, кто осмелился сказать им правду. Единственного, кто остался верен не приказу, а чести. Подготовка была почти завершена. Эта разношерстная армия, собранная из врагов, беженцев и предателей, была готова к своей первой, и, возможно, последней, общей битве.

Тем временем, в тихом, погруженном в напряженное ожидание шаманском айыле, ритуал Алтана подошел к концу, но не к тому, на который он так рассчитывал. Верховный шаман медленно, с тяжелым, прерывистым вздохом, вышел из транса. Его тело, сидевшее неподвижно в центре рунического круга, было слабым, как у старика, а на лбу выступила холодная испарина. Он сидел в центре своего балагана, и тишина вокруг, нарушаемая лишь треском догорающих углей, казалось, давила на него, оглушала своей пустотой.

Ничего. Абсолютно ничего. Алтан потратил несколько долгих изнурительных часов, пытаясь достучаться. Он взывал к душе хана Хулана, к его кут, используя всю свою мощь, все свои знания, всю свою волю как таран, как отчаянную мольбу. Но каждый раз он натыкался на стену, но состоящую не из тьмы или яростного сопротивления, к чему он был готов. А на стену из пустоты. Это было странное, жуткое, незнакомое ему ощущение. Словно Алтан пытался наладить связь не с живым человеком, пусть и одержимым, а с пустой, брошенной оболочкой. Как будто он стучался в дверь дома, в котором уже давно никто не живет. Душа хана была не просто пленена или отравлена. Она полностью отсутствовала, словно ее вырвали из ткани бытия, оставив после себя лишь послушное, дышащее тело.

Заподозрив нечто ужасное, нечто, что выходило за рамки даже его обширных знаний о кознях Эрлика, Алтан, пошатываясь, поднялся на ноги. Он чувствовал себя выжатым и опустошенным. Тяжелой, усталой поступью шаман вышел из своего балагана, щурясь от яркого полуденного солнца, которое казалось ему неуместным, почти кощунственным.

— Эрлик… — прошептал вождь шаманского племени, глядя в синее, безразличное небо. — Что же ты сотворил на этот раз?..

Он, конечно же, сразу направился к старейшинам, чтобы поделиться своими мыслями и наблюдениями. Эрдэни, Содор и Ойгон как раз пытались переварить эту информацию, когда на их головы свалились новые гости. Со стороны северного дозора в лагерь входил неожиданный отряд: впереди, с глазами, горящими от любопытства и облегчения, шел Саян. Рядом с ним — светловолосая девушка в чужих, северных мехах. А замыкали шествие охотник Каскил и огромный, седобородый воин, от которого исходила аура могучей силы.

— Алтан! — вождь северян, Торвальд, увидел его, и на суровом обветренном лице на мгновение промелькнула тень улыбки, почти что трещина в леднике.

— Торвальд? — верховный шаман не мог поверить своим глазам. — Старый друг… Какими ветрами и бурями тебя занесло в наши теплые леса? Я не видел тебя лет двадцать, не меньше. С тех самых пор, как…

Он замолчал, не договорив. С тех самых пор, как они вместе потеряли своего друга и наставника, Идана. Два старых вождя, могущественных мага из двух разных миров, встретились посреди поляны айыла и крепко схватили друг друга за предплечья. В этом своеобразном рукопожатии были и радость встречи, и горечь потерь, и тяжесть прожитых лет.

— Ветрами беды, мой друг, — ответил Торвальд, голос его был глухим. — Тьма, что пришла на твои земли, дотянула свои ледяные пальцы и до наших снегов.

Радость их неожиданной встречи была тут же омрачена суровой необходимостью. Они отошли в сторону, и их ученики, Саян и Лина, быстро, горячо, перебивая друг друга, начали вводить Алтана в курс дела. Верховный шаман слушал, и его лицо каменело. Он смотрел то на Саяна, то на Лину, то на своего старого друга, и понимал, что все гораздо хуже, чем он думал.

— Эти видения я бы трактовал немного по-своему, — взглянув на ведающую с севера, произнес Алтан. — Особенно, после того, как я увидел свои… Значит, разум Хулана пуст не потому, что Эрлик его защищает. А потому, что там… уже некого защищать. Владыка Тьмы полностью поглотил его, превратив в свою марионетку, в свое физическое тело.

— Что ты хочешь сказать, Алтан? — нахмурился Торвальд. — Мы пришли, чтобы предупредить вас. Мы чувствовали, что тьма не побеждена, что она готовит новый удар.

— Она его уже нанесла, — вздохнув, ответил Алтан. Не одной лишь Кейте были видения о происходящем на юге. А сопоставив картину с тем, что он почувствовал после ритуала, и о чем ему рассказали видения ученицы Торвальда… — Полагаю, нас всех в скором времени ждет битва. Но уже не с армией живых, а… с армией мертвых.

Тяжелое молчание, повисшее после рассказа Алтана, давило, как ледниковая толща. Два великих вождя стояли, погруженные в свои мрачные мысли, и сама атмосфера в айыле, казалось, потемнела. Страх, до этого бывший лишь смутным предчувствием, обрел плоть и имя. Армия идеальных, послушных воинов, ведомых самим Богом тьмы. И в этот момент гнетущее напряжение было разрушено звонким, почти веселым голосом.

— Ну-у, — протянула Лина, демонстративно потягиваясь, как сытая рысь. — Если посмотреть с другой стороны, это даже немного упрощает задачу.

Алтан и Торвальд с недоумением посмотрели на нее. Даже Саян, обычно поддерживавший любой оптимизм, удивленно вскинул брови.

— Что ты имеешь в виду, дитя? — сурово спросил вождь клана Синего Нарвала.

— Так, смотрите, — она с самым невозмутимым видом начала загибать пальцы. — Во-первых, теперь нам не нужно ломать голову, кто враг, а кто нет. Никакой сложной дипломатии и переговоров. Во-вторых, теперь у того степного принца точно не будет никаких сомнений, на чьей он стороне. Одно дело воевать против отца, и совсем другое — против ходячего трупа, который носит его лицо. Согласитесь, выбор становится очевиднее.

Девушка смотрела на их каменные серьезные лица и не сдавалась.

— И в-третьих! Раз уж армия этого вашего Эрлика — мертвецы, значит, они, скорее всего, не едят. А это огромный плюс для нас! В таком сражении не придется беспокоиться об их обозах с провизией, можно сосредоточиться на главном.

— Лина! — не выдержал Торвальд. — Сейчас не время для шуток!

— А я и не шучу, наставник, — возразила Лина. — Я смотрю на вещи стратегически. Подумайте сами, что самое страшное в любой войне? Страх. Неуверенность. А еще, ожидание удара. А мы уже знаем самое худшее, что может случиться. Наш враг — сам Владыка Тьмы и его армия ходячих трупов, если верить видениям тойона. Брр, хуже уже просто некуда! Ну и раз так, то чего нам теперь бояться?

Саян, слушавший ее, начал понимать. Он всегда использовал юмор, чтобы прогнать свой собственный страх. А северянка использовала его, как оружие, чтобы прогнать страх других. И он решил ей помочь в этом деле.

— Она права, — неожиданно для всех заявил он. — Абсолютно!

Шаман подошел и встал рядом с Линой, они сейчас были похожи на двух неугомонных и неунывающих духов-проказников.

— К тому же, если они мертвые, значит, они, наверное, очень медленные. Ну, как в страшных олонхо, что рассказывают у костра. Ходят такие вперевалочку, и стонут: «Мо-о-озги…». Пока они до нас дойдут, мы успеем и Великий Совет провести, и урожай собрать, и еще пару праздников отгулять! А может, они по дороге вообще развалятся? Все-таки, у любого мертвого тела есть свой срок годности…

— А если не развалятся, — подхватила Лина. — То мы расскажем им очень-очень скучное олонхо. Они уснут прямо на ходу! А так как они уже мертвые, то больше никогда не проснутся. Логично ведь?

Саян и гостья с севера стояли посреди напуганного, подавленного айыла и несли несусветную чушь. Но их голоса и неиссякаемый, упрямый оптимизм действовали, как заклинание. Алтан и Торвальд переглянулись. Эти дети были безумны, но, возможно, именно такое безумие и было нужно этому миру, чтобы не сойти с ума от ужаса. Даже если впереди их ждала битва не на жизнь, а на смерть, сейчас, в эту минуту, они должны были жить. Не просто выживать, а жить, и верить в лучшее.

Веселая перепалка, полная абсурдных планов и шуток, была прервана новым шумом, донесшимся от главных ворот. Это были удивленные возгласы, топот множества ног и… плач ребенка. Все обернулись. В айыл, медленно, устало, но с той решимостью, какая бывает лишь у тех, кто прошел через ад и выжил, входил разношерстный караван. Женщины в рваных, пыльных платьях, крепко прижимавшие к себе чумазых детей. Старики, опиравшиеся на посохи, чьи лица были похожи на потрескавшуюся землю. И несколько хмурых, изможденных мужчин, чья одежда говорила о том, что еще вчера они были воинами орды.

— Великая Мать… — выдохнула вышедшая из балагана Алани, прижимая руку ко рту.

Во главе этой трагической процессии шел Эрэл, его лицо было покрыто пылью и потом, а в глазах горел огонь исполненного долга. Рядом с ним, поддерживая под руку старую, кашляющую женщину-восточницу, шла Ирена. Целительница выглядела смертельно уставшей, но в ее взгляде больше не было ни тени прежней наивности. Беженцы вошли в айыл и замерли, с благоговением и страхом глядя на его жителей, на крепкие, надежные балаганы, на могучих светловолосых северян, стоявших рядом с шаманами. Они, наконец, добрались до безопасной гавани.

— Мы привели людей, — сказал Эрэл, подходя к Алтану и почтительно склоняя голову. — Как велела предводительница.

Их сбивчивый и прерывистый рассказ стал недостающим элементом в почти готовой апокалиптической картине. Своими словами они лишь подтвердили все догадки Алтана. Новость, пришедшая не из туманных видений, а из уст живых свидетелей, произвела эффект разорвавшейся бомбы.

— А Кейта? — спросил Алтан, его голос, до этого спокойный, в мгновение ока стал напряженным. — Где моя дочь?

Вздохнув, Эрэл рассказал о том безумном, самоубийственном плане, что родился во временном лагере. О том, что Инсин и Арслан со своим войском и вместе с воинами Белого Сокола уже помчались на запад, наперегонки со смертью, чтобы устроить засаду у Черного Перевала. И о том, что сама Кейта отправилась следом, чтобы ударить по тьме со спины всеми силами, что у нее были.

— Они пошли на верную смерть, — глухо сказал Содор, покачав головой. — Кучка не в меру храбрых детишек против целого легиона тьмы…

— Нет, — возразил Торвальд, его голос прогремел над поляной, заставив всех замолчать и вздрогнуть. Вождь клана Синего Нарвала шагнул вперед. — Они пошли выигрывать для нас время. И мы не будем сидеть здесь, как испуганные овцы в загоне, ожидая, пока волк придет и перережет нам глотки. Мы используем это время!

Он повернулся к Алтану, в их взглядах встретились две бури.

— Дочь Леса и Сын Степи делают свою работу там. Пришло время и нам сделать нашу здесь. Нужно собрать всех шаманов, кто может сражаться. Пусть готовят свои мечи и свои души. А старейшины пусть готовят свои самые сильные ритуалы. Просят помощи у всех духов, у самой земли!

Затем взгляд Торвальда остановился на Лине и на потрясенном Саяне.

— А вы двое, послушайте сюда. У меня есть одна идея, сумасшедшая и опасная. Все, как вы любите. Но, возможно, это наш единственный шанс помочь им сейчас.

Ветер у Черного Перевала был злым и резким, он с воем проносился по узкому ущелью, бросая в лицо пригоршни пыли и песка. Арбан и Улан лежали на плоском камне на вершине северного склона, их сердца стучали в такт этому яростному ветру. Соколы гнали своих коней без отдыха, и прибыли сюда, как и планировалось, первыми и с большим запасом времени… По крайней мере, так они думали. Их план по подготовке камнепада и завалу прохода разбился о суровую реальность. Внизу, в самом ущелье, уже кишела жизнь. Вернее, не-жизнь. Войско Эрлика к этому времени уже прибыло.

Спрятавшись за каменным гребнем, два воина клана Белого Сокола с ужасом смотрели вниз, не веря своим глазам. Они опоздали. Армия мертвецов двигалась с нечеловеческой, противоестественной скоростью, она уже вошла в ущелье, заполнив его, как черная смола. Это было зрелище из самого страшного кошмара. Сотни темных фигур медленно, в гробовой тишине, двигались по дну ущелья. И над всей этой текучей массой витал едва заметный туман, а в воздухе стоял тошнотворный запах тлена.

— Духи степей… — прошептал Улан, его лицо сейчас было белым, как снег. — Да сколько же их здесь?

Арбан не ответил, он лихорадочно соображал. Их план, гениальный в своей простоте, провалился, так и не начавшись. Они не могли устроить камнепад, это было бы бессмысленно. Под камнями можно было бы похоронить авангард, сотню-другую мертвецов, но основная часть армии уже была в ущелье, и камнепад лишь завалил бы вход и выход, заперев их самих наедине с этим легионом тьмы. А главное, их собственные союзники, которые должны были вот-вот подойти, тоже оказались бы отрезаны от поля боя. Эрлик, этот дьявольский стратег, все предвидел. Он превратил их засаду в свое собственное поле для кровавой жатвы.

— Что будем делать, Арбан? — голос Улана дрожал. — Нам нужно уходить! Предупредить остальных, что…

— Да поздно уже, — прервал его старший воин. Ярость и отчаяние боролись в душе Арбана. Он был воином, его учили сражаться и умирать, но умирать вот так, бесполезно, наблюдая с высоты, как его новоиспеченные союзники погибнут в ловушке, он не хотел. Нужно было что-то делать и быстро. Арбан всмотрелся в реку мертвецов внизу. Они шли к одной, определенной точке, к выходу из ущелья. И тут воин клана Белого Сокола кое-что заметил. — Погляди, Улан!

Юноша указал своему напарнику куда-то в сторону, чуть пониже от их точки обзора. По обеим сторонам ущелья, высоко на склонах, были естественные скальные выступы. А на них, как стервятники, сидели какие-то жуткие существа. Не мертвецы, а тощие, крылатые твари с коричневой кожей и витиеватыми рогами, похожие на гаргулий. Они даже не двигались, просто сидели и наблюдали.

— Командиры, — прошептал Арбан в ответ на изумленный взгляд Улана. — Или пастухи. Они не сражаются, а направляют. Эти абаасы выполняют роль глаз Эрлика. Если мы их уберем, армия внизу потеряет управление. Они превратятся просто в безмозглую толпу!

— Их там с десяток, Арбан, — сглотнув, прошептал Улан, оценивая расстояние. — А нас двое.

— Значит, у каждого из нас по пять целей, — спокойно ответил воин, доставая из-за спины свой лук. Он посмотрел на своего юного друга. — Послушай меня, Улан. Это, возможно, наш последний бой. Шансов, что мы выберемся отсюда, почти нет.

— Спасибо, что озвучил очевидное, — хмуро ответил Улан, тоже берясь за оружие.

— Но мы можем дать шанс отряду Инсина и Арслана, — продолжал Арбан. — Наша задача — не победить, а посеять хаос. Сбить этих уродцев с толку и дать нашим время перегруппироваться. Быть может, нам даже удастся отступить.

Он наложил на тетиву свою лучшую стрелу с наконечником из обсидиана.

— Мы не будем стрелять во всех подряд, а будем бить по ним, — Арбан кивнул на крылатых тварей. — По очереди, с двух сторон. Они не ожидают удара сверху. Пока они поймут, что происходит, мы успеем снять нескольких абаасы. Ты как, готов?

— Это риторический вопрос, — ответил Улан, но в его глазах теперь была ярость воина, идущего защищать свой дом и своих друзей.

— Тогда… — Арбан натянул тетиву, целясь в ближайшую тварь, которая сидела, свесив свои жилистые когтистые лапы со скалы. — Помолимся духу Белого Сокола, чтобы наши стрелы летели прямо. И устроим этим исчадиям Тьмы такой сюрприз, о котором в Нижнем мире будут слагать легенды!

И два Сокола на вершине скалы приготовились к своему последнему, самому отчаянному полету. Они теперь готовили другой камнепад — из стрел и мертвых демонов. Улан молча кивнул, его юное лицо было сосредоточенным и серьезным, как у ветерана, идущего в свою сотую битву. Страх, ледяными иглами коловший его сердце еще минуту назад, исчез, вытесненный яростью и пониманием своей задачи.

— Я беру левую сторону, тех, что у поворота, — прошептал Арбан, не отрывая взгляда от своей цели. — Ты правую. Начинаем с самого дальнего и движемся к центру. Не торопись, один выстрел — один труп, мы не можем себе позволить холостые выстрелы. Главное, это синхронность, чтобы они не поняли, откуда прилетела смерть.

— Понял, — так же шепотом ответил Улан, занимая позицию и выбирая свою первую цель. Это была уродливая, горбатая тварь, сидевшая на остром утесе, похожем на клык.

— По моему знаку. Три… два… один…

В тот же миг две стрелы, как две черные молнии, сорвались с тетив, издав лишь тихий, змеиный свист. Пока они летели, для двух лучников мир замедлился. Они видели, как их стрелы, ведомые твердой рукой и многолетним опытом, находят свои цели. Стрела Арбана вошла дальней гаргулье точно в то место, где у человека находилось бы сердце. Тварь даже не вскрикнула, она просто качнулась, взмахнула своими перепончатыми крыльями и камнем рухнула вниз, в кишащую массу мертвецов. Стрела Улана попала его цели в основание черепа. Абаасы дернулся, издал короткий, булькающий клекот и так и остался сидеть, пригвожденный скале.

Успех! Остальные «пастухи», сидевшие на своих насестах, встрепенулись. Они завертели своими уродливыми головами, пытаясь понять, что произошло. Но они смотрели вниз, на битву, и не ожидали удара сверху.

— Продолжаем! — прошептал Арбан, две стрелы снова сорвались с тетив, и снова результатом были две мертвые твари. Одна, пронзенная в горло, захрипела и свалилась в пропасть. Другая, с пробитым крылом, попыталась взлететь, но лишь неловко закружилась в воздухе и рухнула на головы своих подопечных. Теперь абаасы все поняли. Они подняли свои головы к небу, из их безносых морд вырвался оглушительный, яростный визг. Они увидели эти две маленькие, почти незаметные фигурки на вершине скалы.

— Плохо дело, — прорычал Арбан, укладывая на тетиву новую стрелу. — Теперь надо менять тактику.

Три гаргульи с его стороны и три со стороны Улана, расправив свои кожистые крылья, с визгом сорвались со своих мест и ринулись вверх, на них. Шесть летящих кошмаров, стремительно приближающихся к своей цели.

— Не дай им подойти близко! — крикнул старший воин. — Стреляй, Улан! Стреляй, пока есть стрелы!

Первую тварь, летевшую на Арбана, он снял точным выстрелом в грудь. Она камнем рухнула вниз. Вторую он лишь ранил в крыло, и она, кувыркаясь, врезалась в скалу далеко от него. Улан тоже отчаянно сражался, его стрелы без труда находили свои цели. Одна из гаргулий, пронзенная, рухнула, не долетев и половины пути. Вторую он ранил, и она, оставив в воздухе черный дымный след, ушла в сторону. Но последние две, по одной с каждой стороны, были уже совсем близко. У воинов Сокола не оставалось времени на перезарядку.

— Ножи! — крикнул Арбан, отбрасывая лук и выхватывая свой длинный боевой кинжал. Тварь, летевшая на него, была уже в нескольких метрах. Она разинула свою зубастую пасть, готовясь вцепиться ему в горло. Арбан, дождавшись последнего момента, резко присел, и гаргулья, пролетев над его головой, врезалась в камни за его спиной. Прежде чем она успела опомниться, он развернулся и вонзил свой кинжал ей в спину, в самое основание черепа.

Но Улану повезло меньше. Его противник, оказавшись проворнее, успел затормозить и приземлился на площадку перед ним. Тварь была выше его на целую голову, ее когти скребли по камню. Улан выставил перед собой свой короткий меч, но силы были неравны. Гаргулья взмахнула своей когтистой лапой, и меч с звоном отлетел в сторону. Молодой воин остался безоружен. Арбан, только что расправившийся со своим врагом, видел это. Он бросился было на помощь, но расстояние было слишком большим. Тварь замахнулась для смертельного удара, и Улан зажмурился, ожидая конца. Но удар так и не последовал. Вместо этого он услышал знакомый, яростный свист, за которым последовал глухой удар.

Улан открыл глаза. Гаргулья стояла перед ним, но ее голова была неестественно склонена в сторону, а из ее глаза, пробив череп насквозь, торчала стрела. Длинная, черная, с орлиным оперением. Тварь качнулась и рухнула замертво к ногам воина. Улан и Арбан в изумлении посмотрели туда, откуда прилетела стрела. На противоположном склоне ущелья, на таком же скальном выступе, стояли Инсин, с дымящимся от выстрела луком в руках, и его брат Арслан, с мечом наголо. Их появление было спасением, но оно же и внесло в их отчаянный план окончательный хаос. Стало совершенно ясно: раз и Инсин, и Арслан тоже оказались наверху, а не внизу, в гуще битвы, то никакого первоначального плана больше нет. Все пошло не так, оставалась лишь одна импровизация. И думать нужно было быстрее, чем летит стрела. Каждая секунда теперь стоила не просто жизни одного воина, а, возможно, исхода всей битвы.

Войско мертвецов внизу, лишившись своих «пастухов», начало проявлять первые признаки беспокойства. Их строй дрогнул, они останавливались, поворачивали свои пустые, зеленоглазые головы, пытаясь понять, откуда пришла угроза. Хаос, который так хотели посеять Арбан и Улан, начал давать свои плоды. Но среди всего этого замешательства была одна-единственная фигура, которая сохраняла абсолютное спокойствие. Далеко впереди, во главе всей этой чудовищной колонны, гордо, не сбавляя шага, шел Эрлик в обличье хана Хулана. Он шел не оборачиваясь, к выходу из ущелья, который вел прямиком к землям Белого Сокола. Владыка Тьмы, казалось, совершенно игнорировал происходящее у него за спиной. Смерть абаасы и замешательство в рядах его армии его вовсе не волновало. Словно все это лишь мелкая, досадная возня, прелюдия перед главным представлением.

— Что он делает? — спросил Арслан Инсина, указывая на фигуру отца. — Почему этот паршивец никак не реагирует?

— Потому что мы Эрлику не интересны, — ответил степной воин, уже накладывая на тетиву новую стрелу. — Его цель — там.

Он кивнул на запад, в сторону лагеря Соколов.

— Он идет за свежим урожаем, а мы лишь мухи, жужжащие у него над ухом.

В этот момент, сквозь вой ветра, с запада донесся едва слышный, но отчетливый звук. Рев боевого рога клана Белого Сокола. Их дозорные заметили подозрительную армию, выходящую из ущелья. Инсин, глядя на то, как авангард Тьмы уже выходит на равнину, стиснул зубы, напряженно соображая над новым планом.

— Мы не сможем их остановить, — глухо сказал Арбан, который тоже понял масштаб ситуации. — Их слишком много.

— Значит, — Инсин перевел взгляд с запада на север, в сторону лесного айыла, — мы должны спасти тех, кого еще можем. Арслан, бери всех наших людей и отступай к границам, к шаманскому айылу.

— Ты совсем сдурел, братец? — скептически взвесив его взглядом, произнес юноша. — Тут не одноногие калеки собрались, а настоящие воины! С какого перепугу мы должны отступать⁈

— Противоречишь сам себе, не находишь? — с печальной ухмылкой произнес Инсин. — Сам ведь понимаешь, что мы лишь приумножим жертвы, если пойдем в атаку в лоб. Лес под защитой Кейты… я ей доверяю, она никому не позволит пасть на ее землях. А здесь мы все как на минном поле, с едва ли не нулевым шансом на выживание.

— А сам-то ты что планируешь, в таком случае?

— Я присоединюсь к воинам Белого Сокола. Их войска уже переходят в нападение, но они даже не знают, с кем собираются сражаться. Я постараюсь оказать посильную помощь, и, при возможности, также увести их на север. К тому же, — младший сын хана посмотрел на фигуру, которую когда-то он называл своим отцом. — У меня старые счеты с Эрликом.

— Брат, Инсин дело говорит, — раздался голос со спины. К двум спорящим братьям подошел Мунко. — Отсюда валить нужно, и как можно скорее. Это место — паршивый плацдарм для сражений.

— Да тебе лишь бы свой зад в тепле и уюте держать, что ты понимаешь! — отмахнулся Арслан, снова сверля глазами Инсина. — Послушай сюда, да если…

Но прежде чем Арслан смог высказать свой протест, рев боевого рога раздался снова. А затем к нему присоединились другие звуки — крики и звон стали. Битва за лагерь Белого Сокола уже началась. Арбан, стоявший на вершине утеса, инстинктивно подался вперед, вглядываясь вдаль. Отсюда, с высоты, ему было видно больше, чем остальным. Черная, кишащая масса армии Эрлика, вырвавшись из ущелья, неотвратимой волной накатывала на маленький, почти беззащитный лагерь его соплеменников. Арбан видел, как его братья, воины Сокола, выстраиваются в тонкую, обреченную линию, пытаясь сдержать этот натиск. И он увидел своего вождя. Лучистый Сокол был не в центре, не в безопасности, а впереди. На своем боевом коне, с большим двуручным мечом в руках. Он, старый и израненный горем, выехал навстречу цунами из мертвой плоти, пытаясь дать своим людям хоть несколько лишних мгновений для отступления. Вождь рубил направо и налево, и мертвые тела падали под копыта его коня. Он был настоящим Лучистым Соколом, но одержимых мертвецов было слишком много.

Арбан и Улан с ужасом смотрели, как мертвецы, не обращая внимания на потери, со всех сторон облепляют вождя, как муравьи. Они стаскивали его с коня, хватали его за руки и ноги. Лучистый Сокол все еще отбивался, уже стоя на земле, окруженный плотным кольцом врагов. Но это была агония.

— Вождь… — прошептал Улан, по его щеке скатилась слеза. В этот момент в душе Арбана что-то оборвалось. Они ведь почти заключили такой хрупкий и долгожданный союз. В их мир совсем скоро должны были прийти прекрасные перемены, но все эти мечты грозились рухнуть всего в одно мгновение. Юноша стиснул руку в кулак, подавшись вперед:

— Нет, — прорычал Арбан. — Все должно быть не так!

Не сказав больше ни слова, он отбросил лук и выхватил свою саблю и, издав отчаянный, полный боли боевой клич клана Белого Сокола, бросился вниз по крутому каменистому склону, прямо на армию мертвецов.

— Арбан, стой! Идиот! — крикнул ему вслед Улан, но было поздно. Молодой воин выхватил свою саблю и тоже бросился вслед за своим командиром.

Сыновья степного хана на противоположном утесе ошеломленно смотрели на это. Два одиноких воина, две искорки света, бросившиеся в самую пасть Тьмы. Это было настоящее самоубийство!

— Абаасы их побери! — прорычал Арслан, после чего гневно посмотрел на Инсина, хватая того за ворот. Он ненавидел сокольников, они были его врагами. Но он был степным воином и не мог просто стоять и смотреть, как кто-то так отчаянно и так безнадежно бьется насмерть. — Отец учил нас никогда не оставлять храбрецов умирать в одиночестве. Ты можешь говорить, что хочешь, но ни я, ни мое войско, не отступим, пока не даруем свободу всем нашим былым соклановцам и не отсечем головы с их обреченных плеч! Тьма будет повержена сегодня, даю слово воина клана Снежного Барса!

Издав боевой клич орды, Арслан тоже начал спускаться вниз, увлекая за собой ошеломленных, но верных воинов. Инсин остался на вершине наедине с Мунко, пока и тот, нехотя, но последовал за братом. Он в последний раз посмотрел на далекую фигуру «отца», который с интересом наблюдал за этой незапланированной вспышкой героизма. А затем, со вздохом, он тоже выхватил свой меч и бросился вниз, в самое пекло. «Я верю в тебя… Кейтам».

В тихой и древней части леса, у самой кромки Черных Топей, царила совсем другая атмосфера. Кейта сидела под сенью гигантского старого дуба, который, по легендам, помнил еще первых людей, пришедших в этот лес. Ее путь лежал не на поле боя, ее битва была иной. Вокруг удаганки, нарушая все законы природы, собрался необычный совет, состоящий из духов-иччи. Они были повсюду. Из ствола дуба, как из тумана, проступал облик огромного бородатого лешего. На ветвях, покачивая хвостами, сидели быстрые и ловкие духи-куницы. У ног Кейты, свернувшись клубком и положив светящиеся головы ей на колени, лежали духи-волки. Даже из ближайшего болотца, недовольно отдуваясь, высунулись усатые морды водяных — самых вредных и нелюдимых из всех духов. Все они вышли, чтобы посмотреть, что задумала Дочь Леса, их юная и отчаянная хозяйка.

Сама же Кейта была абсолютно спокойна. Она сидела с закрытыми глазами, скрестив ноги, и на коленях у нее, на куске чистой ткани, лежал уже знакомый ей предмет. Черный обсидиановый кинжал, тот что Бату в битве омыл ее кровью, тот, что он хотел использовать в своем ритуале. Когда Ирена прибыла в лагерь беженцев, она, отведя Кейту в сторону, тайно передала ей сверток с этим клинком. «Бату просил передать, — прошептала целительница, в ее глазах мелькнул страх, перемешанный с надеждой. — Он сказал, что ты… найдешь ему применение». Этот неожиданный и рискованный дар от ее врага до сих пор не укладывался у девушки в голове. Но, держа сейчас в руках холодный, вибрирующий темной силой артефакт, Кейта понимала — это не было случайностью. Это была еще одна ниточка в запутанном клубке судьбы. Обсидиановый кинжал был очень важен для Эрлика, он был ключом к убийству Великой Тэнгри. Оружием, способным уничтожить саму Жизнь. Но все в природе и в мире в целом взаимосвязано. Свет и тьма, жизнь и смерть, яд и противоядие… И если этот кинжал был так сильно связан с ее божественной сутью, если он был способен причинить вред самой Тэнгри… значит, он хранил в себе и ее частицу. А значит он мог не только ранить, но и… исцелять?

Кейта открыла глаза. Удаганка медленно, почти с благоговением, провела пальцами по рукояти кинжала. Она чувствовала его холод и тьму, но под этой тьмой, глубоко внутри, она чувствовала и что-то другое. Слабое, едва уловимое, но живое биение, словно стук сердца. Эхо ее собственной крови, запечатанное в этом черном кристалле. Кейта до конца не понимала, что делает. Но ее новый план выглядел как единственный шанс не просто выиграть битву, а закончить войну. Девушка поднесла острие кинжала к своей ладони. «Кровь к крови, — пронеслось в ее голове. — Свет к свету». Кейта собиралась провести самый древний, самый опасный и самый запретный ритуал. Ритуал Обращения. Удаганка не собиралась уничтожать артефакт тьмы, она собиралась перековать его, превратить оружие смерти в оружие жизни. И если у нее получится, то слабое место Эрлика не просто «подсветится», оно превратится в зияющую смертельную рану. Кейта сделала глубокий вдох, духи-иччи вокруг нее замерли в ожидании. И лезвие, острое, как осколок ночи, коснулось ее кожи.

Шаманка не давила, она лишь позволила кинжалу прикоснуться. В тот же миг, словно почувствовав родство, клинок сам, с хищной жадностью, впился в ее ладонь. Боль была острой, но не физической. Это была волна могильного холода, которая хлынула из кинжала в руку Кейты, пытаясь заморозить кровь, остановить сердце. Тьма, заключенная в артефакте, узнала своего врага, и бросилась в атаку, пытаясь поглотить ее, осквернить ее жизненную суть.

Алая кровь выступила на лезвии, кровь Дитя Тэнгри. И когда первая капля добровольно пролитой божественной крови коснулась черного обсидиана, клинок отреагировал. Это был не звук, а безмолвный ментальный вопль, полный такой агонии, что все духи-иччи, собравшиеся вокруг, испуганно отшатнулись. Кинжал задрожал в руке Кейты, завибрировал, как струна хомуса, натянутая до предела. Тьма, веками копившаяся в этом артефакте, тьма самой Первой Тени, столкнулась с чистым, концентрированным светом самой Жизни. И этот свет стал для клинка одновременно и ядом, и лекарством. Гладкая поверхность обсидиана пошла трещинами, из них, словно из проталин в весеннем снегу, начал пробиваться свет. Сначала тонкий, едва заметный, как волосок. А затем все ярче, ярче и ярче! Кинжал в руке удаганки нагревался, становился буквально раскаленным, словно его только что достали из горна. Но Кейта не отпускала его, девушка стиснула зубы, терпя боль, и продолжала вливать в него свою волю, свою суть и жизненную силу через текущую из раны кровь.

Кейта показывала этому оружию, что, кроме холода и пустоты, есть еще тепло. Кроме смерти есть жизнь, а кроме ненависти есть любовь. И кинжал в ее руках начал меняться. Черный цвет лезвия начал бледнеть, отступать, словно ночная мгла перед рассветом. Из самого его сердца, из глубины кристалла, росло сияние, сначала белое и чистое, а затем оно начало окрашиваться поочередно во все цвета радуги. Оружие перековывалось, перерождалось, прямо у Дочери Леса в руке. В какой-то момент борьба достигла своего пика, и кинжал завибрировал с такой силой, что, казалось, вот-вот взлетит в небеса, унося с собой и Кейту, и половину этого леса. Из него вырвался столб смешанной энергии, который ударил в небо, заставив содрогнуться сами облака. А потом все стихло. Кейта, измотанная и почти обессиленная, разжала пальцы. Кинжал повис в воздухе перед ней, медленно вращаясь. И он больше не был черным, он был соткан из чистого, прозрачного, как слеза, кристалла. Но внутри, в самой его сердцевине, теперь горел маленький, но яркий огонек, в котором сплелась радуга.

Удаганка медленно протянула руку, и кинжал плавно опустился ей в ладонь. Теперь он был не холодным, а теплым, живым, Кейта чувствовала его. Он стал частью ее. Оружие, созданное, чтобы убить Великую Мать, чтобы уничтожить Жизнь, теперь стало оружием Исцеления, которое могло не только ранить тьму, но и… спасти ее. Обратить ее в свет. То, как Кейта держала кинжал в руке, было похоже на то, как держат новорожденного птенца — хрупкого, теплого и полного невероятного потенциала. Но что теперь? В голове юной шаманки, ясной и холодной после ритуала, начала выстраиваться цепочка. Страшная, даже безумная, но безупречно логичная.

Это оружие было создано, чтобы убить Тэнгри, оно было настроено на ее кровь, на ее божественную суть. И, несмотря на то, что Кейта очистила его, его первоначальное предназначение никуда не делось. Теперь это было настоящее орудие исполнения договора, усиленное ее собственным светом. И если им воспользуется Эрлик… Мысль была настолько чудовищной, что девушка на мгновение испугалась ее сама. Позволить Владыке Тьмы завладеть им снова? Отдать ему в руки то, что может уничтожить ее Мать? Да, именно так. Это была лишь теория, отчаянная догадка, основанная на словах Идана и на том, что Кейта сама чувствовала. Но чем больше она думала, тем яснее понимала — другого пути нет.

Все в этом мире взаимосвязано. Если этот кинжал был идеальный ключом к ее миру, к Сердцу Тэнгри, то он же должен быть идеальным ключом и к его миру. К тому договору, что лежал на его троне, скрепленный кровью. Два полюса, одно оружие. Нужно было сделать так, чтобы Эрлик им воспользовался! Нужно было поставить все на этот один-единственный, последний, самый рискованный шаг. Все или ничего.

Кейта поднялась с колен. Духи, до этого наблюдавшие за ней издалека, приблизились, и девушка видела в их светящихся глазах и восхищение, и тревогу.

— Мне очень нужна ваша помощь. Я иду на битву, но мне нужно, чтобы вы кое-кого задержали.

Удаганка знала, что армия мертвых уже у Черного Перевала, и что Инсин и остальные уже там, сражаются с исчадиями Тьмы. Очень скоро Эрлик, почувствовав, что его план срывается, явится сюда сам.

— Вы должны создать иллюзию, — продолжала Кейта, обращаясь к духам. — Спрячьте этот лес, спрячьте наш айыл. Сотките вокруг него полотно морока, такое плотное, чтобы даже он не смог сразу разглядеть, что происходит внутри. Сделайте вид, что битва проиграна, что все погибают.

Девушка посмотрела на духа-медведя, на лешего, на самых древних и могущественных из иччи.

— Эрлик должен поверить, что побеждает, что его армия сметает все на своем пути. Он должен быть уверен в своем триумфе, и он… должен прийти за мной. Хозяин Нижнего мира будет искать меня, чтобы закончить начатое.

Это был ее план. Не сражаться с армией пешек, а выманить короля с шахматной доски. Кейта спрятала сияющий кинжал за пояс, под накидку. Сейчас она ставила на кон не только свою жизнь, но и жизнь своей матери, в надежде на то, что ее догадка окажется верна. Что оружие, созданное для убийства бога, сможет и разорвать сделку с дьяволом. И Кейта пошла навстречу своему врагу, которому она собиралась подарить его самое желанное и самое смертоносное оружие.

Десятки воинов клана Белого Сокола во главе с Лучистым Соколом создали живую стену в самом узком месте ущелья. Они были наковальней, о которую разбивался яростный напор бездушной армии Эрлика. Меч старого Сокола, тяжелый и широкий, пел свою последнюю яростную песнь, рубил направо и налево, и каждый его удар отправлял в пыль за раз сразу несколько мертвецов. Рядом с вождем, спина к спине, сражались его лучшие воины, создавая несокрушимую «черепаху» из щитов. Воины клана Белого Сокола не пытались победить, они пытались хотя бы выжить и выиграть время.

На южном склоне, прямо над ними, вел свою войну Арслан. Он и его два десятка степняков превратили весь склон в смертельную ловушку. По команде своего командира, они сбрасывали вниз отдельные, но огромные валуны, целясь по краям, вызывая небольшие, но частые осыпи, которые сужали проход и вносили суматоху в идеальные ряды мертвецов. Их главной задачей был обстрел.

— По флангам! — ревел Арслан, его голос едва пробивался сквозь вой ветра. — Бейте по тем, кто пытается обойти их! Не дайте им окружить этих самоубийц!

Стрелы дождем сыпались вниз, но их было слишком мало, колчаны пустели с ужасающей скоростью. А мертвецы все шли и шли, их поток словно и не иссякал. Битва длилась, как казалось, целую вечность, усталость свинцом наливала мышцы. Руки, державшие мечи, онемели, пальцы, натягивавшие тетиву, стерлись в кровь. Внизу, в ущелье, стена щитов дрогнула. Один из воинов Сокола, споткнувшись, упал, и в эту брешь тут же хлынули мертвецы.

— Прорвались! — крикнул Улан, безнадежно посмотрев на сражавшегося рядом Арбана. Наблюдавший за этим всем Арслан сердито махнул рукой в сторону:

— Бросайте свои бесполезные луки! — прорычал он. — Готовьтесь к ближнему бою!

Тем временем, Инсин натянул свою последнюю стрелу. Он сделал все, что мог. Точнее, они все сделали все, что могли, но этого было недостаточно. Степной воин смотрел на весь этого кишащий ад, на горстку отчаянно сражающихся воинов Сокола, которых неумолимо поглощала черная волна, на своего брата на склоне, который уже выхватил саблю, готовясь к схватке. Это был конец.

И в этот самый момент, когда он уже готов был проститься с жизнью, он услышал странный гул со стороны леса. Это был вибрирующий, сотрясающий саму землю и проникающий в самые кости звук, словно проснулся сам мир, и это был его недовольный рокот. Первыми, с треском и грохотом, рухнули гигантские сосны, стоявшие у самого края ущелья. Они падали, как подкошенные, создавая непроходимый завал, который отрезал основную армию от ее «хвоста». А затем из-под земли, с той же неумолимой силой, с какой они атаковали у айыла, вырвались гигантские, похожие на щупальца древнего чудовища, корни. Они оплетали ноги мертвецов, дробили их кости, утаскивали их под землю, в свои темные объятия. Из самой лесной чащи вышли звери. Десятки волков, чьи глаза горели огнем, но не мертвым огнем Эрлика, а яростным и живым огнем самой природы. Огромные медведи, которые шли на задних лапах, и их рев смешивался с общим гулом. Стаи кабанов, которые, как живые тараны, врезались в ряды мертвецов. Все они сражались, яростно и слаженно, как единая армия, ведомая невидимым полководцем.

В небе творилось нечто еще более невероятное. Из-за туч, одна за другой, начали пикировать хищные птицы, соколы, орлы и ястребы. Их были сотни, и они с яростными пронзительными криками бросались не на мертвецов, а на тех крылатых тварей, что все еще оставались в ущелье, на абаасы-пастухов. Началась воздушная битва, полная свиста крыльев и предсмертных визгов. Но выделялся среди этой стаи один огромный белый сокол, такой же, как на знаменах одноименного клана. Он не дрался, лишь парил высоко в небе, и его пронзительный командный крик словно руководил всей этой воздушной армадой.

И тут Инсин увидел, как внизу, в самой гуще битвы, там, где корни и звери рвали на части армию Тьмы, появилась изящная белоснежная лань. Передвигалась она с неземной грацией. Словно танцуя, лань скользила между мертвецами, и те, казалось, не замечали ее. Она была как луч света в самой гуще мрака, указывающий путь. Куда-то подпрыгнет, и в то место тут же бросается стая волков. Изящно мотнет головой в сторону, и корни, послушные ее немому приказу, вырывались из-под земли.

Белый сокол в небе и белая лань на земле. Они действовали в паре, идеально и слаженно. Он руководил небом, а она землей. И тут по спине Инсина побежали мурашки. На мгновение ему показалось, что в этих грациозных, плавных движениях лани, в том, как она гордо, но печально держит свою голову, он видит свою погибшую сестру, Аяну. Юноша сразу вспомнил слова шаманов, о том, что души великих воинов и их чистых сердцем возлюбленных не всегда уходят в Верхний мир. Иногда духи самой природы, в знак уважения, даруют им новую жизнь в новом теле. Это не были просто духи. Инсин был уверен, что это определенно были Темуджин и Аяна, вернувшиеся, как часть этого мира. Чтобы сразиться в последний раз и защитить тех, кого они любили.

— Вперед! — крик Инсина сейчас звучал не в ушах, а практически в головах у всех живых. — Лес дал нам шанс! Добейте их!

Помощь леса вдохнула в них всех новые силы. Лучистый Сокол, чей меч уже, казалось, прилип к уставшей руке, издал яростный рев и с новой силой врубился в ряды ошеломленных мертвецов. Арслан, крича своим воинам ободряющие проклятия, повел их в атаку с фланга. Инсин снова натянул свою последнюю стрелу, и в этот момент увидел Эрлика, который стоял на выходе из ущелья и с меланхоличным неодобрением наблюдал, как его идеальная армия, этот непобедимый легион, стремительно терпит поражение. Не от людей, а от самой Жизни. Глядя в далекую, полную тьмы фигуру, Инсин до предела натянул тетиву и прошептал:

— За Аяну.

Стрела надежды и отмщения со свистом полетела к своей цели. Неся в себе всю боль и ярость Инсина, она была пущена с невероятной силой и точностью мэргэна, и она просто не могла сейчас не поразить свою цель. Но Эрлик, стоявший во главе своей рассыпающейся армии, даже не шелохнулся. Он лишь лениво, почти с пренебрежением, поднял руку, и стрела, не долетев до него нескольких шагов, просто остановилась в воздухе, словно наткнувшись на невидимую стену. Стрела задрожала от бессильной ярости, а затем, потеряв свою энергию, просто упала на землю, как мертвая птица. Эрлик с насмешливым интересом повернул голову и посмотрел на небольшой утес, откуда прилетела эта дерзкая атака. Увидев там Сына Степи, он растянулся в улыбке.

— Ну надо же… — голос Хозяина Нижнего мира прозвучал как доверительный шепот в голове у Инсина. — Сын Степи, собственной персоной!

Эрлик совершенно не обращал внимания на хаос, творившийся вокруг. На то, как лес и звери рвут на части его армию. Для него это все было лишь фоном, неинтересным представлением, а вот появление Инсина… это было событие другого масштаба.

— Я уж было подумал, ты решил спрятаться у шаманов, за спиной у своей ненаглядной подружки, — продолжал он своим медовым, ядовитым голосом, глядя на Инсина. — А ты, оказывается, здесь. Пришел на представление, и даже решил поучаствовать. Как это трогательно.

Эрлик оглядел поле битвы.

— Впечатляет, не правда ли? Дитя Тэнгри очень талантлива. Призвать на помощь столько лесных тварей, это надо было потрудиться. Но ты ведь понимаешь, мой мальчик, что это все лишь агония? Предсмертные конвульсии этого мира. Можно убить тысячу моих солдат, десяток тысяч, но я создам новых. А вот вы… живые люди, вы так хрупки и так конечны. Ты мог выбрать мою сторону и обрести небывалую мощь, но ты выбрал смертную девчонку, возомнившую себя богиней, и это обреченную землю.

Владыка Тьмы вздохнул, словно разочарованный отец, что было еще более злой иронией, учитывая, в чьем обличье он сейчас находился.

— Жаль-жаль, у тебя был такой потенциал… Впрочем, представление еще не окончено. Самое интересное еще впереди.

Не обращая больше внимания ни на битву, ни на Инсина, Эрлик, в сопровождении нескольких своих элитных, закованных в черную броню мертвецов, продолжил свой путь на запад. Инсин стоял на утесе, и его руки, сжимавшие бесполезный теперь лук, дрожали от бессильной ярости. Он был так близко и бесконечно далеко. Для Эрлика эта битва не имела значения, он, как искусный игрок, просто пожертвовал пешками, чтобы отвлечь их. Пока его главная фигура продолжает свой путь к настоящей цели. И Инсин, глядя на его удаляющуюся спину, не знал, что делать. Продолжать этот бессмысленный бой здесь? Или бросить все и бежать за ним, пытаясь в одиночку остановить само божество?

Ответ пришел внезапно. И не из его собственного, мечущегося и полного сомнений разума, а с северной стороны, откуда раздался совершенно неожиданный звук. Не рев лесных зверей и не шелест пробудившихся деревьев, а яростный, полный жизни, человеческий боевой клич. Арбан и Арслан, сражавшиеся почти плечом к плечу в самой гуще схватки, одновременно повернули головы. Из-за кромки леса, на поляну перед самым входом в ущелье, высыпал небольшой, но стремительный отряд. Впереди, с горящими от азарта и ярости глазами, размахивая своим тяжелым батасом так, словно это была легкая ивовая ветка, бежал Саян. Рядом с ним, легкая и быстрая, как рысь, с уже натянутой тетивой лука, находилась Лина, чьи светлые косы развевались на ветру. Чуть позади, двигаясь слаженно и прикрывая друг друга, шли сосредоточенная Алани с колчаном, полным ритуальных стрел, и Тэмир, который сжимал свое длинное копье с таким видом, будто он — величайший герой из всех олонхо. А замыкал их отряд хмурый, но решительный Каскил, который и провел их сюда самыми быстрыми, известными лишь ему, тропами.

Они прибыли, самые быстрые и отчаянные. Подмога, которую Инсин уже не ожидал снова встретить.

— Саян! — крикнул степной воин, в его голосе, помимо изумления, была такая неподдельная детская радость и облегчение, что его услышали даже сквозь лязг стали и крики.

— Ага, мы тут! — прокричал в ответ шаман, на бегу посылая приветственный взмах своим мечом. — Немного задержались, грибы по дороге собирали! Извиняйте, работа такая!

Новоприбывшие с ходу, как горный поток, влились в сражение, ударив по флангу армии мертвецов, которая как раз пыталась окружить и дожать отчаянно сражавшуюся группу Лучистого Сокола. Саян и Каскил, как два разъяренных медведя, с ревом врезались в плотные ряды нежити, и их тяжелые клинки начали свою кровавую работу. Лина, забравшись на высокий валун, превратилась в их смертоносного ангела-хранителя, каждая ее стрела, пущенная с невероятной скоростью и точностью, находила свою цель, снимая мертвецов, которые подбирались к сражающимся со спины. Алани своими стрелами, наконечники которых были обмотаны тканью, пропитанной едкой дымящейся жидкостью, создавала плотные дымовые завесы. Этот дым, безвредный для живых, разъедал саму суть не-живых, заставляя их отступать и терять ориентацию в пространстве. А Тэмир, храбрый, как маленький медвежонок, проскальзывал между сражающимися и, рискуя собой, вытаскивал раненых, ослабевших воинов Сокола из самой гущи боя, оттаскивая их в безопасное укрытие скал.

Эта подмога была сейчас как глоток свежего воздуха для задыхающихся, измученных бойцов. Она принесла не столько физическую, сколько моральную и духовную поддержку. Надежду. Инсин, увидев это, окончательно понял, что он должен делать.

— Арслан! — крикнул он брату, перерубая ноги внезапно напавшему на него мертвецу. — Прикрывай Соколов! И не позволяй мертвецам прорваться к вождю!

Степной воин больше не смотрел на удаляющуюся фигуру Эрлика. Сейчас его место было здесь, со всеми ними, в этой битве. Он больше не был одиноким героем, пытающимся в одиночку убить бога, Инсин был частью своей, настоящей, живой армии. Он встал плечом к плечу с подбежавшим к нему Саяном, отбивающимся от одного из мертвецов.

— Рад снова тебя видеть, — крикнул юноша, отражая удар.

— Я тоже рад, что ты еще не стал закуской для этих красавцев, — прорычал в ответ Саян. — Ну что, степной принц, поможем соколятам показать, что такое настоящее гостеприимство?

До этого момента битва была похожа на отчаянную попытку удержать рушащуюся плотину голыми руками. Теперь же плотину прорвало в обратную сторону. Лина, со своей снайперской позиции на валуне, стала одновременно их глазами и дирижером этой битвы.

— Эй, степняк с зычным голосом! — крикнула она, обращаясь, судя по всему, к Арслану. — Справа обходят трое с топорами!

Арслан, уже даже не обращая внимание на подобное обращение, и доверяя внезапной подмоге, как самому себе, развернулся и встретил угрозу. Недалеко от него Лучистый Сокол сделал слепой выпад назад, и его меч тут же нашел свою цель. Саян, со своим тяжелым батасом, рубил наотмашь, его движения были неуклюжими, но полными такой первобытной лесной ярости, что мертвецы отлетали от него, как щепки. Инсин, с его степной скоростью и гибкостью, уклонялся, проскальзывал, отвлекая на себя удары, а на помощь ему тут же приходил Арбан, с его соколиной точностью и мощью, нанося сокрушительные, завершающие выпады. Они прикрывали друг другу спины, и ни один мертвец не мог подойти к ним близко.

Они побеждали. Впервые за эту битву они чувствовали это! Сплоченный отряд теснил мертвецов, отвоевывал у них метр за метром земли. Их ярость, отчаяние и единство оказались сильнее бездушной, идеальной тактики Эрлика. Казалось, еще немного, еще всего один рывок, и они очистят Черный Перевал от скверны.

Но тьма всегда наносит свой удар в момент самого яркого света. Лучистый Сокол сражался в самом центре, в самом пекле, он был сердцем их обороны. И именно по нему Эрлик решил нанести свой самый коварный удар. Один из мертвецов, ничем не примечательный, одетый в лохмотья простого пехотинца, упал прямо у ног вождя. Он не был разрублен, упал сам. И когда Сокол, отбивая атаку другого врага, шагнул назад, мертвец, лежавший на земле, изловчился и вонзил свой короткий, ржавый кинжал ему в ногу, чуть выше сапога, в незащищенное доспехом место. Лучистый Сокол взревел от ярости. Он одним ударом своего тяжелого меча превратил голову нападавшего в кровавое месиво. Но было поздно.

— Вождь! — крикнул Арбан, увидев это. Лучистый Сокол попытался сделать еще шаг, но нога его не послушалась. Старый воин посмотрел вниз. Рана была небольшой, можно сказать, вообще незначительной. Но из нее текла не алая, а черная, густая, как деготь, кровь, а кожа вокруг раны на глазах начала чернеть, покрываясь сетью фиолетовых пульсирующих вен. Это был яд Нижнего мира, концентрированная Тьма, которая пожирала не плоть, а саму душу. Вождь клана Белого Сокола замер. Он посмотрел на своих воинов, которые, увидев, что случилось, на мгновение остановились. Он посмотрел на Арбана и Улана, посмотрел на небо… А затем он улыбнулся усталой, но гордой улыбкой воина, который достойно закончил свою последнюю битву.

— За Сокола… — прохрипел Лучистый Сокол и рухнул на землю, как срубленный вековой дуб. Тьма, казалось, была почти побеждена, но она успела забрать свою ценную жертву. Падение вождя было подобно удару молнии, поразившему самое сердце их маленькой армии. На одно, бесконечное, как полярная ночь, мгновение, битва замерла. И степняки, и шаманы, и воины Сокола, все застыли, глядя на неподвижное тело сильного и несокрушимого воина, лежащее на земле.

А затем тишину разорвал крик. Дикий, первобытный, полный такой ярости и такой боли, что от него, казалось, задрожали сами скалы. Арбан увидел, как пал вождь. Его наставник, его второй отец. И в этот момент вся его выдержка, тактическое хладнокровие и сдержанность сгорели в один миг, уступив место всепоглощающему берсеркерскому гневу.

— За Сокола! — взревел воин, и, не обращая внимания ни на строй, ни на опасность, он один, как вихрь, бросился в самую гущу мертвецов.

— Арбан, постой! — крикнул ему вслед Инсин, пытаясь хоть как-то остановить обезумевшего воина Белого Сокола, но тот его даже не слышал. Арбан врезался в ряды мертвецов, и его сабля, до этого разившая точно и экономно, превратилась в смертоносную мельницу. Он рубил, кромсал, сносил головы и отсекал конечности. Он стал настоящим воплощением мести, и остальные воины клана, увидев это, как один, последовали за Арбаном. Их скорбь и отчаяние тоже превратились в ярость. Издав пронзительный боевой клич, воины ринулись в свою самую отчаянную атаку.

В своей слепой ярости, рубя наотмашь, Арбан случайно нанес удар не по телу или голове мертвеца. Его сабля, соскользнув, ударила точно в грудь, в то место, где у живого человека находилось бы сердце. И мертвец… вспыхнул. Взорвался изнутри облаком едкого пламени, которое перекинулось на двух стоявших рядом, после чего те тоже вспыхнули. Воин клана Белого Сокола на мгновение замер, сам удивленный произошедшим.

— Сердце… — выдохнул он. Хаотичная атака позволила найти слабое место армии Тьмы. Не голова, не позвоночник, а именно сердце. То самое место, куда Эрлик, создавая свое войско, вложил осколок украденного, оскверненного света, ту «неспетую песню», что и даровала погибшим эту противоестественную жизнь. Именно там находился их источник питания. — В грудь, бейте их прямо в сердце!

Крик Арбана разнесся по всему ущелью, и тактика боя мгновенно изменилась. Воины больше не тратили силы на отсечение конечностей мертвецов, они работали в парах. Один, как Инсин, принимал удар на себя, блокировал и отвлекал. А второй, как Арбан, наносил один-единственный, точный удар в грудь. И воины Эрлика начали лопаться, как перезревшие плоды, один за другим, осыпая все вокруг зелеными, гаснущими искрами. Даже Лина, стрелявшая с валуна, изменила тактику, ее стрелы теперь летели не в головы, а чуть ниже.

Битва переломилась, ужас сменился азартом, а отчаяние — яростью победы. Все они сражались, как единый организм. Армия Жизни, которая давала отпор армии Смерти. Они теснили мертвецов, шаг за шагом, удар за ударом. Зеленые вспышки то и дело озаряли ущелье, воздух наполнился запахом горелого мяса. Ряды мертвецов, еще недавно казавшиеся бесконечными, начали редеть. Они побеждали, но победа эта была горькой. Потому что у их ног, на холодной каменистой земле, лежал тот, кто своим последним подвигом и своей смертью, указал им путь к этой победе. Великий и гордый вождь.

Степная скорость и лесная хитрость, которой Инсин научился у Кейты, превратили его в смертоносного, неуловимого танцора. Воин скользил между неуклюжими, прямолинейными атаками мертвецов, и его меч, как жало скорпиона, находил одну цель за другой. Но даже в этом всепоглощающем хаосе битвы, он ни на секунду не забывал о главном. Краем глаза он постоянно следил за темным силуэтом на выходе из ущелья. И Инсин заметил перемену. Эрлик теперь окончательно потерял всякий интерес к этой битве. Он стоял, не шевелясь, и с полным безразличием смотрел на то, как его «непобедимая» армия превращается в кучу дымящегося пепла. Хозяин Нижнего мира, очевидно, не одерживал здесь победу. Но, судя по его виду, его это ничуть не заботило. Поражение в маленькой локальной стычке не имело для Эрлика никакого значения.

Вдруг он поднял голову и посмотрел куда-то в сторону, не на поле боя. Он смотрел вдаль, на север, в сторону густых и непроходимых лесов, и на лице хана Хулана медленно расцвела предвкушающая, полная триумфа ухмылка. Эрлик что-то увидел или почувствовал, что-то, чего не видели другие. И, не обращая больше внимания на свою гибнущую армию, он развернулся и спешно направился в выбранном направлении, вглубь леса. Сердце Инсина пропустило удар. Вся эти битва была лишь отвлекающим маневром. Пока они здесь вязнут в этой бойне, Эрлик идет к своей настоящей цели. К шаманскому айылу.

Отпускать его просто так было нельзя! Но и бросить битву Инсин не мог. Его товарищи сражались на пределе своих сил, уйти сейчас означало предать их… Вот только на кону стояло нечто большее, чем все возложенные на него надежды.

— Арслан! — крикнул Инсин, пробившись сквозь толпу мертвецов к своему брату, и перекрывая шум. — Мне нужно идти! Доверяю это сражение тебе.

— Что? Куда⁈ — Арслан, с ног до головы покрытый черной кровью нежити, ошарашенно уставился на него.

— Эрлик ушел! — Инсин указал мечом в ту сторону, где исчез их отец. — В сторону шаманского племени! Этой битвой он лишь пытается нас отвлечь!

— И ты…

— Я пойду за ним! — крикнул степной воин. — Нельзя позволить ему добраться до Кейты и остальных!

Инсин повернулся и нашел взглядом шамана, который проламывал оборону мертвецов.

— Саян! Скооперируйтесь с войском Арслана! Как только завершите здесь, возвращайтесь все в айыл!

— Эй, а ты куда? — проревел тот в ответ, отбрасывая ногой очередного врага, но Инсин не успел ничего ответить. Не теряя больше ни секунды, он развернулся и, как тень, бросился вдогонку за Эрликом. Юноша оставлял за спиной своих друзей и свою армию. Он снова становился одиноким охотником, который преследует самого опасного зверя во всех трех мирах. Инсин не знал, сможет ли он его остановить, но он знал, что должен хотя бы попытаться. Даже если это будет стоить ему жизни.

Кейта бежала что есть сил, весь мир для нее сейчас сузился до одной-единственной цели — не останавливаться. Ветви хлестали по лицу, оставляя кровоточащие царапины, острые камни рвали сапоги, а легкие горели от ледяного воздуха. Но девушка не обращала на это внимания, она знала, что Эрлик идет за ней. Кейта сразу его почувствовала, этот ни с чем не сравнимый, давящий взгляд в спину. Как только основные силы отвлекли на себя внимание армии, Владыка Тьмы тут же переключился на свою главную цель.

Изначально Кейта направлялась к Скалам Плачущей Верблюдицы, думала, что встретит Эрлика именно там, но теперь она понимала, что это было опасно. Скалы были местом силы, местом, где границы между мирами истончались. Если удаганка даст ему бой там, злой дух, в случае поражения, в случае, если что-то пойдет не так, сможет легко ускользнуть. Открыть портал и сбежать в свой Нижний мир, чтобы зализать раны и вернуться снова. Кейта не могла этого допустить, нужно было увести его дальше. Глубже, в самое сердце ее леса, в места силы, известные только шаманам. Туда, где сама земля будет ее союзницей, и где не будет ни одной лазейки в другие миры.

Кейта бежала, петляя, путая следы, пытаясь оторваться, но все время чувствовала его. Эрлик не гнался за ней в открытую, он был как опытный охотник, который не спеша идет по следу раненого зверя, наслаждаясь его агонией, зная, что добыча никуда не денется. Юной шаманке было страшно, как никогда в жизни. Она несла на своих хрупких плечах не просто свою жизнь, а судьбу всего этого мира. Одна ошибка, всего одно неверное решение, и все будет кончено. Кейта могла своими действиями погубить и себя, и Инсина, и своего отца, и всех остальных, кто так отчаянно верил в нее. «Я справлюсь. Я должна. Отец… он верит в меня. Он уже должен был подготовить все». Эта мысль придавала ей сил, удаганка знала, что Алтан не сидит сложа руки. Что он, чувствуя, как разворачиваются события, уже готовит ритуал, который должен был дать им хоть какую-то, пусть и призрачную, надежду в решающей схватке с самим Хозяином Нижнего мира.

Но силы Кейты были не бесконечны. Она бежала уже, казалось, целую вечность. Ноги стали ватными, дыхание было прерывистым и хриплым. Лес вокруг, до этого бывший ее союзником, теперь, в сгущающихся сумерках, казался враждебным, полным теней и ловушек. В какой-то момент ее тело просто отказалось ей подчиняться. Кейта споткнулась о предательски вылезший из-под земли корень и с глухим стоном рухнула на пахнущий прелой листвой мох. Девушка лежала, тяжело дыша, пытаясь заставить себя встать. «Давай же, косолапая ты медведица, поднимайся!» Но тело не слушалось. Кейта перевернулась на спину, глядя на темнеющее небо, видневшееся сквозь черные силуэты ветвей. И тут, прямо над ней, заслонив собой первые звезды, возникло лицо.

— Что такое? Устала, дитя Тэнгри?

Кейта на мгновение затаила дыхание. Эрлик словно возник из ниоткуда и сейчас стоял буквально в шаге от нее, без единой пылинки, без единой царапины. Словно он не преследовал ее по лесу, а просто вышел на вечернюю прогулку. Опираясь на руки, шаманка медленно села. Ее сердце бешено колотилось, но она заставила себя посмотреть в бездонные глаза «степного хана» без страха.

— Давно ждешь? — спросила Кейта, и сама поразилась тому, насколько дерзко прозвучало сказанное ею.

— Всю твою короткую и интересную жизнь, — ответил Эрлик с мягкой улыбкой. — И, должен признать, финал этой погони меня немного разочаровал. Я ожидал большего. Больше огня и сопротивления, а ты просто… упала. Как подстреленная птица.

Хозяин Нижнего мира присел на корточки, его лицо оказалось на одном уровне с ее.

— Ну что ж, игра окончена. Твои друзья проигрывают битву, твой отец бессилен. А твой Сын Степи, я так полагаю, уже стал неплохим удобрением для этих земель. Ты осталась одна, маленькая Богиня. И ты проиграла.

Эрлик протянул руку, чтобы коснуться ее.

— Пора домой, дитя Тэнгри. В мою коллекцию.

— Убери свои грязные руки!

Слова, полные концентрированной ненависти, прозвучали, как змеиное шипение. Кейта, превозмогая слабость, резко отползла назад, упираясь спиной в ствол старого дерева, и ее рука молниеносно нырнула за пазуху, под теплую волчью шкуру. Эрлик, чья рука застыла в воздухе, удивленно вскинул брови. Он ожидал слез, мольбы, отчаяния, но не этой колючей ярости. В руке Кейты, тускло поблескивая в лунном свете, лежал кинжал. Владыка Тьмы ухмыльнулся краем рта. Это знакомое до боли черное лезвие он узнал бы из тысячи.

— О-о-о, — протянул Эрлик, и на его лице появилось выражение искреннего, почти детского восторга. Он поднялся на ноги отступил на шаг, с неподдельным интересом разглядывая свою бывшую игрушку. — Так вот, значит, куда он пропал! Мой маленький ключик.

Положив ладонь на лицо, злой дух расхохотался. Громко, искренне, с неподдельным весельем, он буквально потешался над Кейтой.

— Какая восхитительная, божественная ирония! Я ищу тебя по всему Среднему миру, трачу свою драгоценную энергию. А ты не просто приходишь ко мне сама… а приносишь себя на блюдечке, так еще и с приборами!

Эрлик снова рассмеялся, качая головой.

— В твоих руках единственное во всех трех мирах оружие, которым можно обезвредить и тебя, и твою дорогую матушку. И ты сама принесла мне его, прямо в руки! Ну какая же ты умная девочка, какая предусмотрительная. Я, признаться, немного волновался. Думал, придется снова посылать за ним кого-то, рисковать… А ты все сделала сама, сэкономила мне столько времени и сил.

Он подошел к шаманке совсем близко, но не пытался напасть. Просто любовался своей загнанной в угол жертвой.

— Скажи мне, ты что, правда думала, что сможешь это использовать против меня? Ты, дитя света, думала, что сможешь управлять оружием, рожденным из самой тьмы? — Эрлик протянул руку ладонью вверх, в приглашающем жесте, и произнес как отец, просящий у ребенка опасную игрушку. — Отдай его мне, маленькая богиня. Ты наигралась, пора вернуть его законному владельцу. И мы, наконец, закончим эту утомительную и затянувшуюся игру. Не заставляй меня отбирать. Это будет… не так красиво.

Хозяин Нижнего мира ждал, уверенный в полной и безоговорочной капитуляции Дочери Леса. Он видел отчаяние в ее глазах, видел, как дрожит в ее руке перекованный кинжал. Эрлик уже почти ощущал вкус своей победы… но в тот самый момент, когда он уже готов был протянуть руку и забрать свой трофей, произошло то, чего он, впрочем, вполне ожидал.

Прогремел беззвучный, но ощутимый всем существом удар ментальной, духовной силы. Воздух вокруг них сгустился, завибрировал, словно струна. Листья с ближайших деревьев посыпались вниз, иссохшие, почерневшие, словно их в один миг коснулось дыхание зимы. Эрлик предусмотрительно, почти лениво, отскочил от Кейты на пару шагов назад, позволяя этому удару пройти. Волна чистой, но слабой, на его взгляд, энергии ударила в то место, где он только что стоял, и бесследно рассеялась.

На лице Хозяина Нижнего мира, вместо раздражения, появилось выражение театральной скуки.

— Ах, да… — процедил он, смахнув с плеча невидимую пылинку. — Старики. Я уж было подумал, что они придумают что-нибудь новенькое.

Злой дух демонстративно зевнул, прикрывая рот рукой.

— Ну что такое, Алтан? Это все, на что ты способен? И где же ты прячешься, старый лис? Вон за тем кустом, или на той ветке, притворившись совой?

Эрлик снова повернулся к Кейте, в его глазах была откровенная насмешка.

— Твой отец такой предсказуемый. Он всегда делает одно и то же. Бьет издалека, пытается напугать, разыгрывает из себя великого стратега. А на самом деле он просто тянет время, — он картинно приложил руку к уху. — Слышишь? Тишина. Это он собирается с силами для следующего, такого же «сокрушительного» удара. Как же это утомительно… Право слово, одно и то же, из века в век! Шаманы действительно думают, что могут навредить мне? Мне, который старше самих этих деревьев?

Второй удар, чуть более мощный, снова ударил по нему. Эрлик даже не пошевелился. Он лишь поморщился, как от слишком кислого вина.

— О-о-о, а вот это уже было посерьезнее. Кажется, этот старик Эрдэни тоже решил присоединиться к веселью. Очень мило с его стороны.

Хозяин Тьмы посмотрел на Кейту, его глаза были полны снисходительной насмешки.

— Понимаешь, дитя, в этом вся ваша проблема. Вы такие… одинаковые. Думаете, что, собравшись в кучку, станете сильнее. А на самом деле, лишь становитесь более удобной мишенью.

Эрлик проигнорировал очередной, почти незаметный ментальный «укол», отмахнувшись от него, словно от назойливого комара.

— Я ждал, что Алтан придумает что-нибудь новое, оригинальное. А он просто повторяет ошибки своего же учителя. Ваш великий шаман Идан когда-то тоже пытался победить меня таким же образом. И где он теперь? А, ну да, ха-ха-ха… Ты же знаешь, где, — он самодовольно ухмыльнулся, наслаждаясь своей игрой и своим превосходством. — Так что, пока твои старики там пыхтят, пытаясь пробить мой щит своими зубочистками, давай вернемся к нашему делу. Кинжал. Я не буду повторять в третий раз. Твои защитники уже показали свою бесполезность, игра окончена.

Этого времени хватило сполна, чтобы перевести дыхание. Не теряя ни секунды, пока Эрлик был дезориентирован, Кейта, стиснув зубы от резкой боли в руке, подскочила на ноги и снова бросилась бежать. Но на этот раз не от него, а навстречу своим. Удаганка выскочила на опушку, где ее уже ждали. Навстречу ей, из-за деревьев, выходил их маленький авангард. Впереди шли Хасар, уже подлечивший свои раны Джамуха, и несколько стариков-восточников, вооружившиеся чем попало. Чуть позади, в тени старых сосен, стояли старейшины, Эрдэни, Содор и Ойгон. И рядом с ними — две несокрушимые, как скалы, фигуры. Ее отец и вождь клана Синего Нарвала.

Кейта на мгновение бросила взгляд на Алтана, их глаза встретились. Верховный шаман видел в руке дочери сияющий кинжал, видел ее решимость. И в его взгляде удаганка прочла и ужас, и гордость, и… понимание. «Поймешь ли ты меня, папа? Поймешь ли ты мой отчаянный план?» — мысленно спросила она. Главное было сделано, удочка была закинута. Эрлик видел, что кинжал у нее в руках, он, в своем тщеславии и в своей жажде власти, непременно захочет им воспользоваться. Заполучить его любой ценой.

Добежав до своих, Кейта встала в один ряд с отцом, который тут же, с тревогой, схватил ее за раненую руку.

— Ты ранена.

— Это часть плана, — шепотом ответила девушка. Из тени медленно, пошатываясь, вышел Эрлик. Лицо хана Хулана было искажено от ярости. Он увидел Алтана и Торвальда, увидел всех, кто собрался здесь. Встретившись взглядом со своим «давним другом», он тяжело, почти с театральной скорбью, вздохнул.

— Как предсказуемо! Вся семья в сборе. Ну что ж, делать нечего. Раз уж вы все так хотите представления… пора приступать к его основной части.

Земля под всеми присутствующими содрогнулась. Твердая, лесная почва, начала буквально расходиться у них на глазах. По поляне, между деревьями, побежали глубокие, черные трещины, из которых пахнуло могильным холодом, и они расширялись, превращаясь в огромные бездонные рвы. А затем из этих рвов, из самой глубины Нижнего мира, полезли настоящие первозданные абаасы. Они лезли целым стрекочущим роем. Уродливые твари, похожие на гигантских насекомых. Склизкие, червеобразные создания с множеством ртов. Маленькие, быстрые, похожие на скорпионов демоны. Они с визгом и клекотом выползали на свет, и их было сотни, если не тысячи. Это была чума, которую Эрлик выпустил из недр, чтобы поглотить их всех.

— Ну же, сражайтесь, герои! — рассмеялся Эрлик, разводя руки в стороны. — Посмотрим, как долго ваш свет продержится против моей голодной ночи!

Из расколотой земли, словно гной из открытой раны, продолжали выползать все новые и новые волны отвратительных тварей. Они с визгом и стрекотом расползались по поляне, и их было так много, что они казались живым ковром. Паника уже готова была охватить маленький отряд защитников.

— Спокойно! — голос Алтана, громкий и властный, прогремел над поляной, как удар грома, заставив всех на мгновение очнуться от ужаса. — Эту детвору оставьте нам.

Верховный шаман шагнул вперед, в его руках уже был его боевой бубен. Он кивнул в сторону полчища абаасы, его лицо было спокойно, как у скалы перед штормом. Рядом с ним, хрустнув костяшками пальцев, встал Торвальд. Северный вождь был без оружия, но от него исходила такая аура ледяной мощи, что земля вокруг него, казалось, покрылась инеем. Два величайших мага Среднего мира, два старых друга были готовы принять этот бой.

— Мы их задержим, — пророкотал Торвальд. — А вы делайте, что должны.

Но остальные не решились и не собирались оставаться в стороне. Это была их общая битва. Алтан ударил в свой бубен, и от этого гулкого удара содрогнулся сам воздух. Он не стал призывать духов-зверей, против такой орды это было бессмысленно, сначала нужно было сократить их количество. Шаман ударил по самой земле, и она ему ответила. Гигантские, острые, как копья, шипы из камня и корней выстрелили из-под земли, пронзая насквозь десятки мелких тварей. Торвальд действовал иначе. Он медленно поднял руки, воздух вокруг него стал видимым, он начал замерзать, кристаллизоваться. Морозный вихрь, рожденный его волей, ударил по демонам. Абаасы, попавшие в него, на лету покрывались льдом, превращаясь в хрупкие, ледяные статуи, которые разбивались друг о друга. Но и остальные шаманы не стояли без дела. Эрдэни, Ойгон, и даже старые удаганки, которые вышли из айыла, все вступили в бой. Они не могли сражаться с такой мощью, как их вожди, но у них было свое оружие. Они начали призывать духов.

И из леса, со всех сторон, хлынул светящийся поток. Это были светлые лесные иччи, похожие на маленькие, юркие огоньки, они стаями набрасывались на абаасы, и их свет обжигал тьму. Похожие на полупрозрачных рысей, духи-стражи проносились сквозь ряды демонов, оставляя за собой светящиеся, исцеляющие землю следы. Беженцы тоже не стояли в стороне, они образовали живое кольцо вокруг шаманов, которые проводили свои ритуалы. Они рубили и кололи, отбивая тех тварей, что прорывались через магические барьеры.

Это была битва, не похожая ни на одну другую, и посреди всего этого кровавого, светоносного вихря, Кейта на мгновение замерла. Она увидела знакомый, массивный силуэт. В самой гуще боя, там, где абаасы прорвались особенно плотно, один из раненных степных воинов споткнулся и упал. На него тут же набросился огромный, похожий на рогатого скорпиона демон. Но, прежде чем его жало успело нанести удар, другая фигура, вылетевшая, казалось, из ниоткуда, сбила тварь с ног и одним яростным ударом меча разрубила ее пополам. Воин поднял голову и, сердито выругавшись, протянул руку упавшему, помогая ему встать. Девушка узнала его, это был Бату. «Неужели и его выпустили?» — с изумлением подумала Кейта. Старший сын степного хана был без доспехов, в простой одежде, но дрался он, как берсерк. В его движениях не было прежней одержимости, лишь эффективная ярость воина, защищающего свою жизнь и жизнь того, кто оказался рядом. Он сражался на их стороне. Кейта смотрела на Бату, на то, как он прикрывает спину своего соплеменника, и только сейчас поняла, почему отец решил сохранить ему жизнь. Он не просто дал степному воину выбор, он верил, что даже в самой черной душе может найтись искра света. И, кажется, он был прав.

Битва бушевала, превратившись в хаотичный водоворот света, тьмы, стали и магии. Кейта, стоя плечом к плечу со своим отцом, направляла потоки силы, взывая к лесу, и тот отвечал ей, обрушивая на полчища абаасы свою первобытную ярость. Но тварей было слишком много, они лезли и лезли из расколотой земли, нескончаемым, черным потоком, и казалось, этой битве не будет конца. И вот, в самый разгар этого отчаянного сражения, когда силы защитников были уже на исходе, Кейта услышала голос, который она узнала бы даже в аду. Голос, который звал ее.

— Кейта!

Шаманка тут же обернулась. Со стороны южной тропы, оттуда, где шел бой у Черного Перевала, в айыл, как стрела, врывался одинокий всадник. Инсин прорвался сквозь остатки армии мертвецов, оставив битву там, и примчался сюда. Юноша спрыгнул с коня на полном скаку, еще до того, как Арион остановился. Он бросился к Кейте, расталкивая и своих, и чужих, его лицо было искажено отчаянной тревогой. Инсин подбежал и, не говоря ни слова, крепко, почти до боли, обнял ее, утыкаясь лицом в волосы шаманки. Он просто держал ее, словно пытаясь убедиться, что она настоящая, что она здесь, и что с ней все в порядке.

— Жива… — тихо выдохнул он в ее волосы. Кейта на мгновение позволила себе эту слабость, она прижалась к степному воину, к его силе и его теплу. Ей так хотелось рассказать ему все о той страшной жертве, на которую она собиралась пойти. Но она не могла. Даже ему Кейта не могла доверить этот главный секрет. Она знала — Эрлик следит и внимательно слушает. Если он хоть на миг заподозрит ее истинный замысел, все будет кончено. Этого никто не должен знать, так будет безопаснее для всех. Кейта мягко отстранилась, хотя ей хотелось остаться в объятиях юноши навсегда.

— Я в порядке, — сказала удаганка, в ее голосе снова звенела сталь. — Но вот мы — не особо.

Кейта кивнула на кишащее поле боя, Инсин проследил за ее взглядом, и его лицо тут же стало серьезным, превратившись в маску воина.

— Понял.

Не говоря больше ни слова, они оба вступили в битву, как единое целое. Это был страшный и прекрасный танец. Инсин достал свой большой композитный лук и двигался по периметру, быстрый и неуловимый. Его стрелы не летели градом, каждый выстрел был произведением искусства. Он выцеливал самых опасных тварей. Вот огромный, похожий на паука демон, готовится прыгнуть на спину Торвальду, и стрела Инсина, пролетев полсотни шагов, вонзается ему точно в единственный глаз. Вот крылатая тварь пикирует на группу старых удаганок, и стрела, пущенная с рикошетной траекторией от скалы, пробивает ей крыло, заставляя с визгом рухнуть на землю, прямо под ноги разъяренному духу-медведю. Его точность была нечеловеческой, буквально ювелирной. А Кейта была сердцем всей этой бури, она сражалась наравне со всеми. Девушка взмахивала рукой, и из-под земли вырывались целые плети из живых, колючих лиан, которые хватали абаасы, опутывали их, удушая и утаскивая под землю. Ударяла ладонью о землю, и из трещин, оставленных Эрликом, вырывались не демоны, а гейзеры чистой родниковой воды, которая для тварей Нижнего мира была губительнее любой кислоты. Кейта и Инсин работали в паре, как будто делали это всю свою жизнь. Он, с высоты, прикрывал ее, снимая самые дальние угрозы, а она, внизу, расчищала поле боя, создавая для него чистые сектора обстрела. Они не говорили друг с другом, им это было не нужно. Сын Степи и Дочь Леса чувствовали друг друга. Ветер и Корень наконец-то нашли свой ритм для танца войны, надежды и любви, которая в этот самый миг превращалась в самое смертоносное оружие, какое только видел этот мир.

Несмотря на их отчаянное сопротивление, абаасы, казалось, становились лишь злее. Они были как саранча, на место каждого убитого тут же выползали двое новых. Инсин, заняв выгодную позицию на небольшом холме, методично отстреливал самых крупных тварей. В какой-то момент он увидел, как огромный, похожий на бронированного носорога, абаасы прорвал оборону и понесся прямо на группу перепуганных беженцев, сбившихся в кучу у большого валуна. Не теряя ни секунды, Инсин бросил лук и, выхватив меч, бросился наперерез. Юноша подлетел к твари сбоку и, используя ее же инерцию, нанес мощный, скользящий удар по ногам. Абаасы споткнулся, проехал несколько метров на брюхе, поднимая тучи пыли и камней, и врезался в валун. Инсин, не давая ему опомниться, запрыгнул ему на спину и вонзил свой меч точно в сочленение между головой и туловищем. Тварь дернулась в последний раз и затихла.

— Вы в порядке? — степной воин повернулся к беженцам. Один из них, молодой парень с востока, сидел на земле, держась за раненую ногу, которую, видимо, задел монстр. Инсин подбежал и помог ему встать, уводя его подальше от поля боя.

— Спасибо, нойон, спасибо… — лепетал тот. И это была ошибка Инсина. Он отвлекся всего на пару секунд, и за это время абаасы, которого он считал убитым, с ревом поднялся. Его единственный, красный глаз с ненавистью уставился на спину степного воина. Демон занес свои когтистые лапы для смертельного удара… но удар так и не последовал. Инсин услышал за спиной яростный, почти звериный рев, но не демонический — какая-то массивная тень пронеслась мимо него, сбила с ног недобитого абаасы и, сцепившись с ним в один клубок, потащила его прямо к одной из зияющих, черных расщелин, что оставил после себя Эрлик. С глухим двойным криком они оба рухнули в бездну.

Инсин в шоке обернулся. Его спаситель не упал, он успел в последний момент зацепиться одной рукой за самый край расщелины и сейчас висел над бездонной пропастью. Юноша, не раздумывая, бросился к нему. Когда он подбежал к расщелине, его брови в невыразимом удивлении поползли вверх. «Бату⁈» Не раздумывая ни секунды, Инсин упал на землю и схватил брата за запястье, пытаясь вытащить. Но Бату был тяжелым, а у самого Инсина после битвы у Черного Перевала была ранена рука, и сейчас она, от напряжения, отозвалась острой пронзительной болью.

— Держись! — прошипел Инсин, вкладывая в эту попытку всю свою силу, все свое отчаяние. — Только посмей мне упасть!

Бату, висевший над пропастью, поднял на него голову. И впервые за много лет он смотрел на Инсина не с ненавистью и не с презрением. А как на брата, которым он в этот самый последний момент, искренне, по-настоящему гордился. Сколько бед он принес ему. Пытался убить, радовался его «смерти», унижал его, напал на его любимую и ее народ… А Инсин, не колеблясь ни секунды, сейчас пытался его спасти.

— Не нужно, братишка, — на губах Бату появилась кривая усмешка, но в ней не было привычной язвительности. — Оставь меня. Так… будет правильно.

— Заткнись, болван! — прорычал Инсин, пытаясь подтянуть его. — Я тебя не отпущу!

В какой-то момент Инсину показалось, что Бату снова решил его предать. На лице брата, висевшего над бездной, мелькнула какая-то странная, хищная эмоция. Решимость. Он резко дернул Инсина за руку, но не потащил за собой в пропасть, а отчаянным, невероятно сильным рывком отшвырнул его в сторону. Юноша, не ожидавший этого, отлетел на несколько футов. И в тот же самый миг, когда он катился по земле, он увидел, как один абаасы, которого никто не заметил, подкравшись, хотел нанести удар ему в спину. Но удар пришелся в пустоту. Спасительный жест Бату изменил все — демон, промахнувшись, по инерции пролетел вперед и, не сумев затормозить, с визгом рухнул в ту же самую расщелину. Но падая, он успел вцепиться в Бату. Абаасы, увлекая за собой свою последнюю жертву, полетел вместе с ним в чернеющую бездну. Инсин, вскочив, подбежал к краю пропасти. Ему оставалось только в ужасе, с застывшим на губах криком, смотреть на удаляющийся в небытие силуэт своего брата. Того, кто всю жизнь его ненавидел, и кто, в самый последний момент, отдал свою жизнь, чтобы его спасти.

Пока все были поглощены яростью битвы, Инсин переживал свою личную трагедию, а шаманы и воины сдерживали натиск преисподней, главная битва происходила почти в тишине, в стороне и без свидетелей. Кейта и Эрлик сцепились в смертельном поединке. Владыка Тьмы, оставив свою армию абаасы разбираться с «массовкой», сосредоточил все свое внимание на ней. Его движения были полны мощи и опыта старого воина, но в них была и демоническая, неестественная скорость. Кейта, в свою очередь, сражалась, используя всю свою мощь, но она понимала, что силы были абсолютно не равны. Эрлик был слишком силен и слишком быстр, он предугадывал каждое ее движение, словно читал мысли девушки.

В самый разгар их боя, в голове Кейты прозвучал голос отца, как тихая мысль. «Его больше нет, дитя. Я не чувствую его душу, нигде. Сосуд пуст» Удаганка на мгновение замерла. Алтан, ведя свою невидимую ментальную битву, подтвердил ее худшие опасения. Отца Инсина, хана Хулана больше не было. Не было его души, которую можно было бы спасти, осталась лишь оболочка. И эта страшная новость… придала ей сил. Кейта стала еще на шаг ближе к своему отчаянному плану. Раз душу уже не спасти, значит, девушке не нужно было больше колебаться. Нет смысла щадить тело, что когда-то было отцом ее возлюбленного. «Будь осторожна, — снова прозвучал голос Алтана. — Если душу забрал сам Эрлик, значит, их договор все еще не свершен до конца. Он привязан к своей жертве, и в этом его слабость».

Кейта все поняла. В ходе очередного яростного обмена ударами, она, намеренно, сделала неловкий финт и «случайно» выронила кинжал. Блеснув радужным светом, он упал на землю между ними, звеняще ударившись о камень. Эрлик тут же отскочил назад. Он посмотрел на клинок, потом на Кейту, и на лице Хулана появилась торжествующая улыбка.

— Глупая девочка, — прошипел он, метнувшись вперед. Эрлик схватил сияющий клинок с земли и снова отпрыгнул, держа его перед собой. — Думала, я не замечу? Думала, обманешь меня своей поддельной слабостью?

Юная шаманка не сводила глаз с оружия в руках Хозяина Нижнего мира. Осталось совсем немного, лишь заставить его подойти максимально близко. Чтобы он нанес тот самый удар, которого она так ждала. И для этого была лишь одна возможность. Кейта сделала вид, что полностью сломлена, она упала на колени, изображая отчаяние.

— Нет, нет, все не так, я… — испуганно прошептала она, склонив голову. А затем, с диким яростным криком, Кейта, безоружная, бросилась на злого духа. Девушка сделала вид, что хочет отобрать у него оружие, но Эрлик, как она и рассчитывала, лишь рассмеялся. Он играючи уклонялся от ее неуклюжих атак, парируя удары одной рукой, а в другой держа клинок.

— Борись, маленькая богиня! — хохотал он. — Борись! Это так красиво!

Эрлик позволил ей подойти совсем близко. И в какой-то момент, устав от игры, он с наигранной театральностью раскинул руки, объявив о своей неминуемой победе.

— Вот и все. Конец, — произнес Владыка Тьмы и молниеносным, нечеловечески быстрым рывком шагнул ей навстречу. Кейта не успела, да и не пыталась, увернуться. Шаманка лишь сделала рваный глубокий вдох, и почувствовала, как клинок, созданный, чтобы убить ее мать, Великую Тэнгри, ведомый рукой ее злейшего врага, с глухим и влажным свистом вошел ей в грудь. В самое сердце.

Последствия удара были не такими, как того ожидала Кейта. Не было ни взрыва света, ни ощущения божественной силы, лишь тупая пронзающая боль, вытеснившая из легких весь воздух. Кейта медленно посмотрела вниз. Сияющий кинжал, который еще мгновение назад был в руке Эрлика, теперь торчал из ее груди. Он сделал это! Владыка Тьмы нанес удар сам! Ее план… сработал?

Эрлик, тем временем, торжествовал. Он смотрел на девушку, на ее широко раскрытые от шока и боли глаза, и наслаждался моментом. Теперь он окончательно победил, он вонзил в дитя Тэнгри оружие, которая она своими же руками ему и отдала! Какая ирония, какая сладость… но что-то в этом всем было не так. Эрлик ожидал, что почувствует всплеск ее божественной сути, которую он должен был поглотить через клинок. Но ничего не происходило. Что-то пошло не так! Эрлик с удивлением посмотрел на свою руку, которой он держал клинок, пронзивший Дочь Леса. Его пальцы были в чем-то черном, похожем на сажу. Зрачки злого духа, его черные бездонные колодцы, сузились до точек. Этой сажи не было на рукояти, она просочилась изнутри кинжала, когда тот вошел в ее тело! Дитя Тэнгри обманула его! В тот миг, когда он коснулся клинка, Кейта тут же высвободила мощь перекованного клинка. Но эта сила не даровала Эрлику власть, наоборот, она его практически уничтожила. Владыка Тьмы самонадеянно попался в эту, такую простую и гениальную в своем безумии, ловушку.

Кейта рухнула на землю, как подкошенная ива, беспомощно хватаясь за рукоять кинжала, торчащего из ее груди. Это было совсем не так, как в том видении, что показала ей Великая Мать. Не было никакого золотого света или радужного сияния. Была лишь густая алая кровь, которая предательски быстро пропитывала ее одежду, покидала ее слабеющее тело, лишая последних сил. Мир вокруг девушки начал меркнуть, сужаясь до одной-единственной, пульсирующей точки боли.

Нечеловеческий, полный ярости и боли вопль Эрлика заставил всех на поле боя замереть. Битва остановилась. Все, и живые, и мертвые, обернулись. Алтан, стоявший в кругу своих шаманов, приоткрыл рот от удивления и ужаса. Он мог ожидать от своей дочери чего угодно — смелости, безрассудства, хитрости, но такого…

— Она… — прошептал Торвальд, стоявший рядом.

— Кыыс победила его, — дрожащими губами вынес свой вердикт Алтан. Он смотрел не на бьющегося в агонии Эрлика, а на свою дочь. На свою маленькую девочку, лежащую в луже собственной крови. К ней, обезумев от ужаса, уже бежал Инсин. Эрлик в теле Хулана сорвал с себя верхнюю одежду и с ужасом провел рукой по своей шее. Иглы! Мелкие, почти невидимые, те самые шаманские, бесполезные игрушки! Но они были не на нем, они словно были внутри него, и были сделаны из чистого обжигающего света, который сейчас, когда его защита была разрушена изнутри, впивались в его демоническую сущность, пригвождая ее к этой смертной, разрушающейся оболочке хана. Когда? И как⁈ Как только эта девчонка умудрилась всадить эти иглы? В момент удара или еще раньше? Боль была такой сильной и всепроникающей, что Эрлик понял — теперь все было серьезно. Он совершил глупейшую, роковую ошибку, воспользовался орудием света, думая, что это орудие тьмы. И он, в лице человека, который заключил с ним договор, хана Хулана, собственноручно завершил этот договор, пронзив сердце той, что была связана с ним кровью и пророчеством. Владыка Тьмы сам, своими руками, разрушил свой якорь, загнал себя в ловушку, из которой больше не мог выбраться. Его сущность была заперта в умирающем теле хана, пронзенная иглами света, а его сила и связь с Нижним миром, с каждой секундой слабела. Эрлик был богом, а теперь он был просто умирающим, запертым в клетке из плоти. И от этого он был в бессильной, поглощающей его ярости.

Но самой высшей и горькой иронией момента, последней насмешкой судьбы над поверженным божеством, было то, что на него никто даже не обращал внимания. На него, на Эрлика, Владыку Тьмы, повелителя миров, который корчился на земле в агонии, пытаясь вырвать из своей сущности жгучие иглы света, никто не смотрел! Вся эта армия, живых и мертвых, все эти герои и злодеи, они забыли о нем. Все собрались в другом месте, вокруг маленькой, неподвижной фигурки, лежащей на земле. Отчаяние этого мира сконцентрировалось в этой одной точке. Около девушки, жизнь в которой, как пламя догорающей свечи, едва ли уже теплилась.

Инсин стоял на коленях рядом с Кейтой, держа ее холодеющую руку в своих. Он смотрел на лицо девушки, на котором уже проступала восковая, смертельная бледность. На ее губы, с которых сорвался едва слышный вздох. На рваную рану, из которой уходила ее жизнь, окрашивая землю в цвет заката.

— Нет… — шептал он, качая головой. — Нет, нет, нет…

Холодные, уже почти безжизненные пальчики Кейты едва заметно сжались в его руке.

— Ин… синим…

Шепот стелет с ее губ, как последний, самый легкий осенний лист. «Мой Инсин». Юноша не верил своим глазам. Он уперся взглядом в кровоточащую рану, и его тело трясло от страха. Так, как не трясло ни в одной битве, ни перед лицом любого демона.

— Да сделайте же что-нибудь! — внезапно закричал Инсин, поднимая свое искаженное отчаянием лицо на Алтана, который стоял рядом, как каменное изваяние. — Вы… вы же великий вождь! Величайший шаман! Сделайте же что-нибудь! Исцелите свою дочь!

Степной воин снова склонился над девушкой, прижимая ее руку к своей щеке, пытаясь согреть ее своим теплом.

— Кейтам… — шептал юноша, скупые мужские слезы капали на бледное лицо шаманки. — Медвежонок мой… все будет хорошо, слышишь? Все хорошо, любимая… только держись, пожалуйста, держись… не оставляй меня…

К этому моменту к месту трагедии начали подтягиваться остальные. Те, кто сражался у Черного Перевала. Их битва была окончена, они победили армию оживших мертвецов, защитили лагерь клана Белого Сокола! Первым, размахивая своим окровавленным батасом, на поляну выбежал Саян. Шаман был весь в черной крови и какой-то мерзкой жиже, но на его лице была широкая торжествующая улыбка.

— Мы их сделали! — радостно заорал юноша, не сразу разобрав, что происходит. — Всех их завалили! Кейта, Инсин! Мы…

Саян замолчал на полуслове, улыбка спешно сползла с его лица. Его меч с глухим стуком выпал из ослабевшей руки. Юноша увидел толпу, молча стоящую кругом. Увидел Инсина, стоящего на коленях. И увидел то, на что тот смотрел… свою лучшую подругу, свою любимую сестру, лежащую на земле, с зияющей раной в груди. Саян замер в онемении. Мир, который еще секунду назад был полон радости победы, рухнул, разлетевшись на миллион режущих душу осколков. За ним на поляну выходили остальные — Арслан, воины Сокола. Лина, и каждый, увидев эту картину, застывал, как громом пораженный.

Кейта уже почти ничего не чувствовала. Боль уходила, сменяясь холодом и спокойствием. Она видела над собой лицо Инсина, прекрасное, любимое и заплаканное лицо. Ей хотелось улыбнуться ему, сказать, что все хорошо, что так и должно было быть. Что это и есть ее победа. Но у Кейты уже не было сил. Удаганка сделала последний, тихий, едва заметный вздох, и ее глаза, синие, как лесные озера, закрылись. В этот самый момент по всему лесу, по всей земле, до самых дальних ее уголков, пронесся беззвучный, исполненный материнской скорби, крик. Крик самой Великой Матери, который никто не услышал ушами, но почувствовал каждой клеточкой своего существа, прокатился по миру, и все замерло. Ветер, до этого качавший верхушки деревьев, стих. Птицы, кружившие в небе, застыли на месте, словно вплетенные в невидимую паутину. Даже абаасы, все еще копошившиеся на поле боя, испуганно замерли, а затем, как тараканы, бросились врассыпную, прячась в свои черные норы.

Все в один момент почувствовали присутствие. Нечто огромное, древнее и могущественное, обратило свой взор на эту маленькую, залитую кровью поляну. Отовсюду, из самой глухой лесной чащи, начали выходить звери, они шли беззвучно, как тени. Огромные медведи, стаи волков, осторожные рыси, пугливые олени. Они выходили на край поляны и останавливались, образуя живое кольцо. Они смотрели на свою угасающую искорку, на погибающее дитя Тэнгри. В небе, слетаясь со всех сторон, собрались птицы, они кружили над поляной, и их безмолвный хоровод был похож на погребальный ритуал. И наконец, из самой густой, самой древней части леса, вышел сияющий исполинский олень.

Сначала появился мягкий золотой свет, который словно исходил из самого сердца леса, разгоняя сумерки и тени. А затем из этого света, грациозно и величественно, шагнуло существо невозможной красоты. Шерсть оленя, сотканная из чистого лунного света, переливалась всеми цветами радуги. Рога, похожие на ветви мирового древа, были украшены живыми, светящимися цветами, а бездонные золотые глаза смотрели на мир с мудростью и скорбью всех матерей, когда-либо терявших своих детей. Великая Мать Тэнгри снизошла в Средний мир во плоти.

Для шаманов, тех, кто понимал законы мироздания, это был немыслимый катаклизм. Старые удаганки, стоявшие в толпе, ахнули, прижимая руки к губам и испуганно перешептываясь.

— Она здесь… Сама…

— Такого не было со времен Айана…

— Границы миров сейчас падут…

— Это конец… или начало?..

Несмотря на свой благоговейный ужас, никто не мог устоять. Все, от могучего вождя Алтана до закаленных в боях степняках, как один, медленно, почти инстинктивно, опустились на одно колено. Они склонили головы перед своей создательницей, перед воплощением самой Жизни. Лишь один остался стоять на коленях не по ее воле. Инсин не видел Великую Мать, не чувствовал ее величия. Он видел лишь свою Кейту, и юноша, рыдая, не отрывал взгляда от ее угасающего лица. А божество, в своем сияющем обличии, чинно и неспешно, как сама судьба, шествовало по поляне. Трава расцветала под ее копытами, раненые люди, стонавшие на земле, затихали, чувствуя, как боль отступает. Тэнгри шла прямиком к ним, к окровавленному телу своей дочери и к рыдающему над ней смертному юноше.

Подойдя совсем близко, олень остановился, и медленно, с бесконечной материнской нежностью, опустил свою сияющую голову. Он коснулся своим теплым носом сначала холодной щеки Кейты, а затем склоненной головы Инсина. Все увидели, как в ее огромных золотых глазах, отражавших всю боль и всю любовь этого мира, застыла и медленно, словно капля расплавленного золота, скатилась горячая слеза. Оставив свою сияющую слезу на холодной щеке дочери, Тэнгри медленно подняла голову. Ее взгляд, полный скорби, переместился. Она перевела его на другую фигуру, корчившуюся на земле в нескольких десятках шагов от них. Эрлик все еще был в теле хана Хулана, но теперь это тело было лишь искаженной, изуродованной оболочкой. Магия игл Алтана и обратный удар от сияющего кинжала сделали свое дело. Темная энергия стремительно покидала его, но бессмертный дух Владыки Тьмы был заперт внутри умирающей смертной плоти. Он не мог покинуть это тело, но и умереть, как простой смертный, тоже не мог. Он был пойман в ловушку из плоти и крови своего слуги.

Почувствовав на себе этот взгляд, тяжелый, как само мироздание, Эрлик прекратил свои бессмысленные конвульсии. Он с трудом поднял голову, и из его рта, вместе с черной кровью вырвался булькающий смех. Хозяин Нижнего мира поднял свои глаза, полные безумной ненависти, и посмотрел на Тэнгри.

— Что, пришла полюбоваться на свой триумф? Ненавидишь меня? Презираешь? Правильно, так и нужно! Ненавидь! — Эрлик попытался приподняться на локтях, его лицо исказила гримаса ярости. — Давай же! Чего ты ждешь⁈ Закончи это! Поглоти меня! Раз уж мне не удалось сделать это с тобой, так сделай это со мной, Тэнгри! Забери мою тьму! Докажи, что твой свет сильнее!

Он провоцировал ее, жаждал битвы, даже сейчас, побежденный и униженный, Эрлик хотел уйти в битве, а не гнить в этой смертной оболочке. Но в золотых бездонных глазах Великой Матери не было ненависти, гнева, презрения или триумфа. Божество, сотворенное из абсолютной любви и жизни, просто не было способно на такие эмоции. В ее глазах была лишь скорбь и жалость. А еще выбор. Тэнгри смотрела на него, на своего вечного антипода, на свою тень, и в ее божественном, непостижимом для смертных разуме, рождалось решение. Эрлик, который знал ее лучше, чем кто-либо другой, который был ее второй, темной половиной, почувствовал это. Увидел это решение в ее глазах. И Владыка Тьмы всполошился еще больше, чем от любой атаки. Настоящая паника, впервые за тысячи лет его существования, охватила его.

— Нет, — прошептал Эрлик голосом, полным ужаса. — Нет! Даже не думай!

Хозяин Нижнего мира попытался отползти, убраться подальше от ее всепрощающего и всепонимающего взгляда.

— Я запрещаю тебе! Даже не смей! Ты не можешь! Если ты исчезнешь… если ты нарушишь баланс… то исчезну и я! Мы связаны, без света не будет и тьмы! Безмозглое ты, наивное, глупое божество!

Вместо крика победителя раздавался испуганный вопль того, кто понял, что его враг собирается не просто выиграть партию, а сломать саму шахматную доску. Тэнгри же вообще не слушала его. Богиня снова опустила свою сияющую голову, но на этот раз — к груди своей дочери. К тому месту, где в ее сердце торчал радужный, перекованный клинок, соединивший в себе и свет, и тьму. Взгляд Тэнгри был глубже любого океана, в нем отражалась вековая усталость. Она видела все, каждый цикл, каждую войну. Каждого дитя Тэнгри, каждого героя и жертву, принесенную на алтарь света. И она устала. Пора было прекратить этот бесконечный кровавый круг страданий ее детей, этих глупых, героических и бессмысленных смертей во имя света. Тэнгри смотрела на бездыханное тело своей дочери, на ее чистое, прекрасное лицо, и понимала: пока существует она, Великая Мать, абсолютный Свет, всегда будет существовать и он, Эрлик, абсолютная Тьма. Их вечная борьба и противостояние — вот что было истинным проклятием этого мира. Они были двумя полюсами магнита, которые порождали все напряжение, всю боль, все войны. И если убрать один полюс… если не будет ни представителя абсолютного света, ни представителя абсолютной тьмы, то и вечная изматывающая борьба в Среднем мире просто схлопнется за ненадобностью.

Алтан, стоявший на коленях, смотрел на Великую Мать, и его сердце шамана, чувствующее потоки мироздания, похолодело от ужаса. Он поразился еще больше. Верховный шаман понял, что задумало божество. Тэнгри хотела исчезнуть, уйти из бытия. Это было немыслимо и нарушало все законы, но в этом была своя высшая логика. Она собиралась нарушить мировое равновесие, одна из чаш весов собиралась просто убрать себя. И тогда «весы» вселенной, стремясь к гармонии, немедленно примутся за уравновешение сил. А значит, если исчезнет абсолютный свет, то для равновесия должна будет исчезнуть и абсолютная тьма. Эрлик-хан будет не просто побежден, он будет уничтожен самим мирозданием, как аномалия, как ошибка в расчетах. И это могло спасти Кейту. Алтан смотрел на свою дочь, его мозг лихорадочно работал. Если Тэнгри исчезнет, то ее божественная искра, заключенная в теле Кейты, больше не будет связана с источником, она останется в ней. Но она изменится, перестанет быть божественной силой, станет просто… светом. Чистым, концентрированным светом самой жизни, без примеси божественности. Это могло сделать Кейту Хранителем, тем самым, о котором лишь шепотом слагали легенды в самых древних олонхо. Тем, кто приходит в мир в самом конце времен. Не богом, не человеком, а чем-то средним. Тем, кто не будет иметь божественной, меняющей мир силы, но будет обладать всем накопленным светом, всей мудростью и любовью Великой Матери. И станет не правителем, а духовным владыкой всего леса, и, возможно, всего мира.

Но цена за это была чудовищной. Если Тэнгри исчезнет, а Эрлик будет стерт, то мир лишится своей божественности. Пропадут не только они, пропадет и все, что было с ними связано. Пропадут духи-иччи, эти маленькие и добрые огоньки, что жили в каждом ручье и дереве, так как они были лишь отражением света Великой Матери. Пропадут и абаасы, мелкие демоны, так как они были лишь осколками тьмы Хозяина Нижнего мира. Они не исчезнут совсем, но вернутся туда, откуда пришли — в саму ткань мироздания, в первозданный хаос. Простые смертные лишатся возможности общаться с ними. Шаманы потеряют свою силу, ведающие перестанут видеть вещие сны. Мир станет… обычным, лишенным своей магии, волшебства и своей тайны. Это был конец целой эпохи, конец мира, каким они его знали. И рождение нового мира, в котором люди останутся один на один со своими собственными сердцами, в которых, как они теперь знали, могли жить и свет, и тьма.

Алтан продолжал смотреть на Тэнгри, и он, великий шаман, впервые в жизни не знал, молиться ему или проклинать. Потому что он понимал: это единственный выход. Жестокий, окончательный, но единственный. И вождь шаманского племени молча, со слезами на глазах, склонил свою седую голову, принимая великое и самое страшное решение Великой Тэнгри. Решение матери, которая, чтобы спасти своего ребенка, готова была сжечь всю вселенную и саму себя.

Клинок, торчавший из груди Кейты, внезапно завибрировал. По нему пробежала яркая вспышка света, а затем он с тихим хрустальным звоном треснул и рассыпался на мириады сияющих осколков, которые, словно светлячки, покружились в воздухе и растаяли, не коснувшись земли. Оружие, бывшее ключом ко всему, исполнило свое предназначение и исчезло. Великая Мать Тэнгри, медленно, с невыразимой, божественной грацией, опустилась на землю. Сияющий олень улегся рядом со своей мертвой дочерью, положив голову ей на грудь, прямо на рану, из которой уже перестала течь кровь, и прикрыл свои глаза, полные вселенской любви и скорби.

— Нет! Стой, глупая тварь! — крик Эрлика был полон первобытного ужаса. — Ты не посмеешь! Не смей, кому говорю!

Владыка Тьмы пытался подняться, чтобы хоть как-то остановить Тэнгри, прервать этот безмолвный ритуал самоуничтожения, но он был абсолютно бессилен. Иглы света в его сущности и умирающее тело хана держали злого духа крепче любых цепей. Ему оставалось лишь продолжать сыпать проклятиями.

— Я вернусь! — ревел Эрлик, его голос разносился над застывшим полем боя. — Слышишь⁈ Ты можешь исчезнуть, но я вечен! Пока в сердцах этих жалких людей живет хоть капля зависти, хоть искра жадности, хоть тень страха, я буду жить! Тьма в их сердцах все равно породит меня снова! Она никогда не сможет пропасть окончательно!

Инсин, все это время стоявший на коленях и не отпускавший руки Кейты, приподнял голову. Он увидел, как светоносная фигура Великой Матери начала растворяться. Ее свет, до этого яркий, но сконцентрированный, начал растекаться, превращаясь в золотистую теплую дымку, которая окутывала все и всех. Ее свет не гас, он высвобождался. И в тот же миг юноша ощутил такой невероятный, безусловный прилив любви, какого он не испытывал никогда в жизни. Это была не любовь к женщине, не любовь к семье, а вселенская любовь ко всему сущему. К каждому листочку, к каждому камню, каждому живому и даже мертвому существу на этой поляне. Она текла сквозь степного воина, наполняя каждую клеточку его тела, смывая всю боль, ненависть и страх. Это было прощание Великой Тэнгри, ее последний дар.

С каким-то новым, светлым спокойствием, Инсин прижал бездыханное, но уже не такое холодное, тело Кейты еще ближе к себе. Юноша уткнулся носом в ее темные, пахнущие лесом, волосы. В какой-то момент все исчезло. Золотое сияние, заполнившее все вокруг, на мгновение стало ослепительным, а затем резко втянулось в одну-единственную точку — в тело девушки, лежавшей у него на руках. И в наступившей оглушительной тишине пропало все: и сияющий олень, и огромные, черные рвы, из которых лезли абаасы, затянувшись, словно их никогда и не было. И едкая темная дымка, вившаяся над опустевшим телом Хулана с тихим шипением рассеялась, оставив после себя лишь мертвое тело.

Мир, казалось, замер. А затем, в этой абсолютной тишине, Инсин услышал тихий стук. Сначала он подумал, что это стук его собственного, обезумевшего сердца.

Тук… тук…

Степной воин затаил дыхание, прислушиваясь.

Тук-тук.

Хрупкое, едва ощутимое, но живое сердцебиение. Оно шло не от него, а оттуда, где только что на груди Кейты была смертельная рана. Сердце Тэнгри, отдавшее всю свою любовь, всю свою суть и свою жизнь, теперь билось в груди ее дочери. Тишина, повисшая над поляной, была первозданной. Такой тишины, наверное, не было со времен сотворения мира. И в какой-то момент ее нарушил старческий, полный благоговейного трепета, голос.

— Вот и сбылось пророчество.

Все обернулись. Старый Эрдэни медленно, опираясь на свой посох, поднимался с колен. Он смотрел не на тело мертвого степного хана, не на исцеленную, затянувшуюся землю, а на Инсина и на Кейту, лежавшую у него на руках. И ведь действительно, все произошло ровно так, как и предсказывалось. В искаженном, лживом варианте, что нашептывал им Эрлик: «Один из них должен умереть, чтобы другой мог жить». И Тэнгри, Великая Мать, умерла. Исчезла, чтобы ее дочь, Кейта, и все остальные ее дети, могли жить. И в истинном, древнем варианте, что прочел сам Эрдэни: «Старый мир должен умереть, чтобы они оба могли жить». Так и вышло, ведь старый мир богов и демонов, мир магии и духов, только что умер у них на глазах. Переродился, чтобы они все могли начать жить в новом, в своем собственном. Пророчество величественно исполнилось во всех своих смыслах.

Саян, который до этого стоял, как вкопанный, ошеломленный всем произошедшим, наконец, очнулся. Он, спотыкаясь, подбежал и рухнул на колени с другой стороны от Кейты. Юноша смотрел на ее бледное, умиротворенное лицо, на котором уже не было и тени боли. Кейта была похожа не на мертвую, а на уснувшую.

— Она… — начал шаман, и его голос сорвался из-за возникшего в горле кома. Саян протянул было руку, чтобы коснуться девушки, но не посмел. В этот момент его взгляд встретился со взглядом Инсина. В медовых глазах степного воина Саян увидел нечто, чего не видели остальные. Не горе, а изумление, и тихую, невозможную надежду. Инсин смотрел прямо на него, и чуть заметно, почти неощутимо, кивнул, после чего приложил палец к своим губам. А затем он бережно взял руку Саяна и приложил ее к груди Кейты. К тому самому месту, где только что зияла смертельная рана, а теперь была лишь гладкая, теплая кожа, под которой… Саян почувствовал это. Сначала он подумал, что это вибрация от руки Инсина. Но нет, это было оно!

Тук-тук.

Невероятно слабое, как трепет крыльев бабочки, но это было сердцебиение. Только он и степной воин сейчас могли слышать, вернее, чувствовать это. Словно жизнь, хрупкая и нежная, словно первый подснежник, пробивалась сквозь толщу смерти. Словно маленький упрямый цветок распускался там, где, по всем законам, жизни уже быть не должно было. Саян поднял на Инсина свой вопрошающий взгляд, и тот снова кивнул в ответ с мягкой улыбкой. Они не стали кричать о своем чуде, не стали нарушать эту священную тишину. Степной воин и лесной шаман просто сидели на коленях, по обе стороны от девушки, как два ее верных стража, и слушали эту тихую, самую прекрасную музыку во всей вселенной. Музыку ее возвращающейся жизни.

Их война, казавшаяся бесконечной, на этом была окончена. Но их настоящая история, история мира без богов и демонов, которую им предстояло написать самим, только начиналась.

Прошло несколько зим. Молодые деревца, выросшие на месте шрамов, оставленных битвой с великим злом, успели окрепнуть, а имена многих героев той войны превратиться в легенды. В айыле, который теперь разросся и стал домом не только для лесного народа, но и для степняков, и для потомков воинов Белого Сокола, у большого очага в общинном балагане сидел седой старик. Его лицо было испещрено морщинами, как карта старых дорог, а глаза, хоть и выцвели от времени, светились мудростью. Это был Ойгон. Возле него, поджав под себя ноги, сидел маленький мальчик с горящими любопытными глазами и растрепанными, как у барсучонка, волосами. Он был юным учеником Хранителей равновесия.

— Дедушка Ойгон! — звонко произнес он, усаживаясь поудобнее. — А расскажи еще, расскажи про них! Про наших Первых!

Ойгон улыбнулся своей беззубой, но теплой улыбкой. Старец положил свою сухую, морщинистую руку на голову мальчика.

— Хорошо, малыш. Слушай новое олонхо, которое еще поется.

Он закрыл глаза, и его тихий скрипучий голос унес их обоих в далекое прошлое.

«В те времена, когда мир был еще молод и полон магии, им правили два великих духа. Великая Мать Тэнгри, чей свет дарил жизнь, и вечный ее брат-соперник, Эрлик, чья тень несла смерть. Они вечно боролись друг с другом, а мир людей страдал от их великой вражды. И вот однажды, устав от бесконечного круга рождений и смертей, Великая Мать решилась на великую жертву. Она отдала всю себя, весь свой свет м всю свою любовь, чтобы исцелить рану в сердце мира. Уходя, она оставила после себя не пророчество и не закон. А Хранителей равновесия».

Мальчик слушал, затаив дыхание.

— Кто они такие на самом деле, дедушка? Хранители равновесия?

— Они не боги и не люди, они как мост между миром людей и миром духов, который теперь спит. В них вся мудрость и вся любовь Великой Матери. Хранители не могут повелевать стихиями или говорить со звездами, но они чувствуют биение сердца каждого живого существа, боль каждого сломанного дерева, тоску каждой улетающей на юг птицы.

«И было их двое. Первые Хранители. Она — Дочь Леса, в чьих жилах текла река, а в сердце сиял свет самой Великой Тэнгри. И он — Сын Степи, чья душа была ветром, а честь была острее любой сабли. Когда-то давно пророчество говорило, что они должны стать врагами. Но они, будучи упрямыми детьми, решили переписать свое олонхо, и стали единым целым».

— И что они теперь делают? — прошептал мальчик.

— Хранят, — ответил старик. — Они наше равновесие. Дочь Леса учит нас слушать землю, уважать корень и ценить то, что мы имеем. А Сын Степпи учит нас смотреть в небо, не бояться перемен и стремиться к горизонту. Она — наше сердце, а он — наша воля.

«Хранители не правят нами, они живут среди нас. Они так же, как и все, растят детей, строят дома, смеются у костра, но когда в мире назревает беда, когда человеческая жадность или глупость грозят нарушить равновесие, они приходят. Не с магией и не с войной, а со словом и мудростью, и напоминают нам о том, кем мы должны быть. Единым народом, детьми одной земли. Под одним, общим для всех, небом».

Олонхо, рассказанное Ойгоном, было не просто сказкой, оно было отражением той новой жизни, что расцвела на земле, умытой кровью и слезами. Айыл, бывший когда-то замкнутым лесным кланом, превратился в нечто большее. В плавильный котел, в первый город нового мира, где разные народы учились не просто терпеть, а жить вместе. И эта жизнь уже сейчас наглядно демонстрировала, как медленно, но верно рушатся вековые стереотипы.

На большой поляне, где раньше шаманы проводили свои тайные ритуалы, теперь можно было увидеть невероятную картину. Суровая светловолосая воительница из клана Белого Сокола, чьи пальцы привыкли лишь к рукояти меча, с хмурым, сосредоточенным видом пыталась повторить за маленькой смуглой женщиной-степнячкой движения ее рук.

— Да не так же, Хельга! — смеялась степнячка, наблюдая за отчаянными попытками той сплести из простого конского волоса тонкую, но прочную петлю для силка. — Ты слишком напряжена, твои пальцы как колья для привязи! Нужно мягче, легче.

— Так мы обычно не ловим зайцев, Бота, — ворчала в ответ воительница, — Мы их просто догоняем и бьем палкой.

— Пфф, пока ты будешь бегать за одним зайцем, я поставлю десять таких силков и наловлю на весь ужин!

А часом позже уже Хельга, с чувством превосходства, учила свою новую подругу, как правильно разжечь костер в сырую погоду, используя лишь один нож и кусок сухого мха, который она всегда носила с собой. «Вот видишь, пока ты будешь тереть свои палочки, я уже сварю похлебку!».

У самой кромки леса, где начиналась тропа, ведущая на север, сейчас стояли двое. Саян, который из неуклюжего ученика бубна превратился в главного лесничего и лучшего охотника нового айыла — сильный, возмужавший, но с той же мальчишеской искрой в глазах. И Лина, чьи светлые косы все так же развевались на ветру. Девушка периодически приезжала сюда с торговым караваном своего клана, чтобы обменять северные меха и бивни на травы и зерно. По крайней мере, такова была официальная причина.

— Ну что, лесной человек, опять весь день под ивой провалялся? — произнесла Лина, с привычной насмешкой в голосе. — Медведем, что ли, себя возомнил? В спячку впал?

— Я не валялся! — с напускным возмущением ответил Саян. — А занимался важным стратегическим планированием. Продумывал, как в следующий раз обогнать тебя на Великих гонках.

— Размечтался! — фыркнула девушка, сложив руки на груди. — Тебе, чтобы меня обогнать, нужно будет крылья отрастить. Справишься?

Они стояли, обмениваясь колкостями, как делали это всегда. Но за этой привычной словесной перепалкой скрывалось нечто большее. Неловкая нежность и привязанность, которая была глубже обычной дружбы.

— Ладно, — Саян вдруг стал серьезным и полез в свою сумку. — У меня тут это… для тебя, короче.

Шаман протянул ведающей небольшой, завернутый в лист лопуха сверток. Неловко, почти стесняясь. Лина с удивлением взяла его, а развернув его, она ахнула. Внутри, на мягкой подстилке из мха, лежала искусно вырезанная из цельного куска орешника фигурка. Нерпа, та самая, которая, по ее рассказам, украла брошь. Фигурка была вырезана с невероятным мастерством и любовью, у нерпы были хитрые, смеющиеся глазки-бусинки, а на груди виднелась крошечная, вырезанная отдельно и прикрепленная, брошь в виде полярной крачки.

— Ну это так, чтобы не забывала, — пробормотал Саян, глядя куда-то в сторону. — О том, как ты проиграла мне тот спор. И о том, кто лучше истории рассказывает.

Лина смотрела на эту маленькую, теплую, пахнущую деревом фигурку, и вся ее насмешливость улетучилась. Девушка осторожно, почти с благоговением, взяла ее в руки.

— Красиво-то как… — прошептала ведающая, — Она прекрасна! Спасибо, Саян!

На мгновение задумавшись, Лина тоже полезла в свой маленький поясной мешочек.

— А у меня… — девушка смутилась, ее щеки зарделись. — Тоже есть кое-что для тебя.

Ведающая достала и протянула Саяну на ладони гладкую, идеально отполированную бусину. Она была вырезана из бивня нарвала и светилась изнутри перламутром. А в ее центре было просверлено тонкое отверстие.

— Это… — сказал лесной шаман, беря бусину в руку.

— У нас такие вплетали в волосы воины, — быстро, почти торопливо, объяснила Лина. — Чтобы духи Севера защищали их в пути. И чтобы они всегда находили дорогу домой.

Девушка неуверенно сделала шаг к нему навстречу.

— Позволишь?

Саян молча, как зачарованный, кивнул, и Лина, встав на цыпочки, своими ловкими пальцами взяла прядь его темных густых волос у виска и аккуратно вплела в нее эту перламутровую бусину, после чего отступила. Бусина тускло поблескивала в волосах шамана, как маленькая, запутавшаяся в ночи звезда. Никто не знал, что ждет их в будущем. Может, однажды Лина останется здесь, в этом теплом зеленом лесу. А может, Саян отправится за ней, на край света, чтобы увидеть, наконец, настоящее северное сияние. А может, они так и будут видеться лишь время от времени, обмениваясь подарками и колкостями. Но, стоя здесь, на границе их миров, Саян и Лина знали одно. Куда бы ни занесла их судьба, эта маленькая деревянная нерпа всегда будет хранить тепло ее смеха. А эта перламутровая бусина — сияние его улыбки. И этого было более чем достаточно.

Впрочем, трогательное воссоединение, исполненное заботы и нежности, продлилось недолго. Уже через пару часов в другой части айыла, у ручья, между ними развернулась настоящая кулинарная драма.

— Да ешь ты, колючка северная! — уговаривал Саян, протягивая Лине на кончике ножа кусочек жареного белого гриба. — Это же вкуснотища! Дар леса! Амброзия!

Лина с ужасом смотрела на этот «земляной нарост», словно на ядовитую змею.

— Я не буду это есть! У нас говорят, что грибы — это уши злых духов, которые они высовывают из-под земли, чтобы подслушивать! Съешь такое, и сам станешь злым и глухим!

— Какая чушь! Да это же как мясо, только без костей! И растет само.

— Вот именно! Все, что растет само, без спроса, подозрительно! Вот рыба, другое дело. Ее нужно поймать, заслужить! А это…

— Хорошо, — вздохнул Саян. — А спорим, я съем десять таких, и со мной ничего не случится?

— Спорим! — азартно ответила Лина. — Но если у тебя к вечеру вырастут рога, как у лешего, я не виновата.

Рядом, у большого общего котла, Алтан, теперь уже не верховный тойон, а просто мудрый старейшина, с интересом наблюдал, как Арслан учит Тэмира и других мальчишек правильно натягивать тетиву на коротком степном луке.

— Тьфу ты, да не так же! — нетерпеливо объяснял он. — Ты должен чувствовать лук, как продолжение своей руки. Не ломай его, а договорись с ним.

Тэмир, впитывавший каждое слово, старался, как мог. А Алтан, глядя на это, улыбался. Он видел, как два мира, мир стали и мир дерева, мир силы и мир духа, находят общий язык в руках этих детей.

Даже бывшие враги находили точки соприкосновения. Каскил и Хасар, которые когда-то могли убить друг друга, теперь вместе ходили на охоту, и это был самый эффективный тандем, какой только видел лес. Каскил, со своим знанием троп, выводил их на зверя, а Хасар, с его степной меткостью, бил без промаха. Они все еще были разными. Говорили с разным акцентом, молились разным духам-покровителям, ели разную еду. Но они больше не были врагами, они были соседями. И они учились друг у друга самому главному. Искусству жить.

Каждый новый день в этом разношерстном айыле был маленькой историей, маленьким олонхо о том, как рушатся старые стены и строятся новые мосты. У центрального очага, где теперь всегда кипел котел с общей едой, часто можно было увидеть сварливую степную старуху по имени Алма. Ее семья погибла в самом начале войны, и она, казалось, ненавидела всех — и лес, и шаманов, и даже небо над головой. Но именно к ней, а не к старейшинам, теперь ходили за советом молодые матери, и лесные, и степные. Потому что только она знала тысячу и один способ, как успокоить плачущего младенца, используя лишь сушеную травинку и старинную, ворчливую колыбельную, в которой злой волк всегда оказывался глупее маленького зайца. Она ворчала, что «понарожали тут», но ни один ребенок не уходил от нее без утешения и тайком сунутого в ладошку кусочка вяленого абрикоса. Алма была их общей, сварливой, но такой любимой бабушкой.

А рядом с большим домом Хранителей, где Инсин теперь учил мальчишек плотницкому делу, всегда крутился маленький светловолосый соколенок по имени Эркэ. Его родители были воинами Лучистого Сокола и погибли в той последней битве у Черного Перевала. Инсин нашел его, плачущего, в опустевшем лагере, и привел сюда, и теперь мальчик ходил за ним, словно тень. Он не говорил ни слова, только смотрел на высокого степняка своими большими глазами, молча подавал Инсину инструменты, подметал стружку, а вечерами просто сидел у его ног, когда тот чинил оружие. А степной воин, который сам вырос без отцовской ласки, видел в этом молчаливом осиротевшем мальчишке отражение самого себя. Он не пытался его разговорить, старался просто быть рядом. Учил его строгать дерево, делился с ним едой, и иногда, когда никто не видел, взъерошивал его светлые волосы. В этой молчаливой дружбе было больше тепла и исцеления, чем в любых словах.

На берегу ручья, где шаманские ученики теперь учились не магии, а премудростям травничества, периодически разворачивалась другая история. Охотник Эрэл, который когда-то с презрением смотрел на всех чужаков, теперь «случайно» оказывался у воды именно в то время, когда туда приходили девушки с востока. Особенно та самая красавица с печальными темными глазами по имени Земфира. Юноша делал вид, что ищет редкие речные камни, а сам украдкой смотрел на нее. А она, делая вид, что полощет белье, украдкой смотрела на него. И однажды Эрэл набрался смелости и протянул ей не камень, а самый красивый цветок подснежника, который он нашел в лесу. Земфира взяла его, и ее щеки зарделись так же, как и его. Никто не знал, что выйдет из этой робкой симпатии между сыном леса и дочерью степи. Но все, кто это видел, невольно улыбались.

После Великого Исчезновения, как назвали сказители тот день, когда Тэнгри и Эрлик покинули Средний мир, все изменилось. Первые годы были самыми трудными — лес замолчал, и для шаманов, которые привыкли слышать его дыхание, его шепот в каждом листке, это было подобно тому, как если бы певец внезапно оглох. Духи-иччи, маленькие и капризные, но такие родные хранители ручьев и деревьев, не исчезли совсем, но они уснули. Их свет погас, они ушли вглубь, в самую суть вещей. Шаманы больше не могли просить их о помощи, не могли торговаться, не могли видеть их. Магия, что давалась легко, по праву рождения, ушла. И вместе с ней ушла и тьма. Абаасы больше не таились в самых темных чащах, кошмары перестали быть предвестниками настоящих бед, став лишь игрой уставшего разума. Мир стал проще, понятнее, и… беднее. Это было время растерянности, когда многие из учеников бубна, не чувствуя больше отклика, отложили свои инструменты, решив, что дар покинул их навсегда. Но Алтан и Эрдэни, старые мудрые шаманы, учили их другому.

— Великая Мать не покинула нас, — говорил Алтан, собирая вокруг себя молодежь. — Она лишь перестала делать работу за нас.

Они учились заново знакомиться со своим миром, понимать язык леса не через духов, а через знаки. Учились предсказывать погоду не по снам, а по поведению птиц и форме облаков, лечить не заклинаниями, а травами, чью силу они теперь открывали заново, через пробы и ошибки, как самые первые целители. Их дар изменился, он перестал быть даром богов, а стал даром мудрости, которая рождалась из глубочайшего уважения и понимания природы. Лес, почувствовав это новое, глубокое отношение, со временем начал отвечать. Не голосами, щедростью. Урожаи становились богаче, звери — менее пугливыми. Болезни, потеряв свою темную, демоническую подпитку, отступили. Мир стал менее волшебным, но он стал более гармоничным. Люди, лишившись божественной поддержки, поняли, что теперь они сами в ответе за свою землю и за самих себя. Именно в таком, повзрослевшем и осиротевшем, но упрямо живом мире и продолжалось новое олонхо.

Из самого большого балагана айыла вышла Кейта. Время, прошедшее со дня последней битвы, не стерло ее красоты, а лишь придало ей глубины, как реке, что после бурного течения находит свое спокойное русло. Исчезла угловатая, порывистая резкость юности, та вечная и тяжелая тревога, что лежала тенью в уголках ее губ. Теперь каждое движение девушки было плавным, спокойным, наполненным тихой и уверенной грацией хозяйки этого дома, леса и всего этого мира.

Кейта повзрослела. Тонкие морщинки-лучики, словно следы от сотен тысяч улыбок, разбегались от уголков ее глаз, когда она щурилась на солнце. Ее руки, хоть и остались тонкими и изящными, стали сильнее и увереннее от ежедневной работы — и с целебными травами, и с глиной для посуды, и с маленькими детскими ладошками, которые так любили за них цепляться. Но сияние в ее синих, как летние озера, глазах осталось прежним. Даже стало еще ярче, еще глубже. Это был согревающий свет той безграничной любви, что оставила ей в наследство ее мать, и той, что она сама вырастила в своем сердце.

Хранители жили, как обычные, простые люди. Они не требовали поклонения, не носили особых одежд. Кейта так же, как и все женщины, работала на огороде, собирала травы, воспитывала детей. Мало кто из нового поколения вообще знал о ее истинном «божественном» происхождении. Для всех она была просто Кейтой. Мудрой, справедливой, и невероятно доброй. Той, к кому шли за советом, когда случалась беда, или за помощью, когда заболевал ребенок. Той, чей тихий голос мог успокоить любой спор.

Следом за девушкой из балагана, не спеша, с ленивой грацией сытого хищника, вышел Инсин. Степной воин тоже изменился. Ушла тень вечного изгнанника, вечного борца, ищущего свое место под солнцем. Он нашел его здесь, рядом с ней. Инсин больше не был ни Сыном Степи, ни опальным принцем, он был просто мужчиной. Ее мужчиной. В его иссиня-черных волосах уже блестела первая, едва заметная, благородная седина, а на лице появились новые шрамы — следы не столько битв, сколько трудов по строительству их нового дома. Инсин стал непревзойденным мастером по дереву, и лучшие дома в айыле были построены его руками, а его смех, глубокий и бархатный, стал таким же неотъемлемым звуком этого места, как пение птиц.

Юноша подошел к Кейте со спины и, наклонившись, что-то шутливо, интимно прошептал ей на ухо, его теплое дыхание коснулось ее шеи, вызвав по коже знакомую, сладкую дрожь. Шаманка, притворно-сердито, но с задорным смехом, стукнула его локтем под ребро.

— Перестань, Инсиним! Дети увидят.

— А пусть видят, — так же тихо, в самое ухо, ответил он, обнимая девушку за талию и кладя подбородок ей на плечо. Его руки, сильные и надежные, сомкнулись у Кейты на животе. — Их Хранители равновесия — не каменные бездушные идолы, а живые люди. А еще они очень-очень сильно друг друга любят…

Они стояли так, обнявшись, в утреннем солнечном свете, и смотрели на свой мир. На то, как степные мальчишки с азартом учат лесных девочек играть в альчики, бросая кости. На то, как суровые воины Сокола помогают шаманам чинить крышу общей трапезной, и их громкие дружеские перепалки разносятся по всему айылу. Все было хорошо, все было на своих местах. Мир, который они выстрадали, который они построили и который они исцелили, жил и дышал. И любил. Кейта положила свою ладонь поверх ладони Инсина, лежавшей у нее на животе, и переплела их пальцы.

— Ты счастлив, ветер мой?

— Больше, чем мог себе когда-либо представить, — ответил юноша, целуя ее в макушку. — Я нашел свой дом, свое небо и свою землю. И все это — в тебе. А ты, мой корень, душа моя, ты счастлива?

Кейта не ответила, она просто закрыла глаза, прислонившись щекой к его щеке, и безмятежно улыбнулась. Да, она была счастлива. Бесконечно счастлива! Ветер и Корень не просто нашли друг друга, они проросли друг в друга так глубоко, что стали единым цветущим деревом, под сенью которого теперь мог укрыться и найти свой дом любой, кто искал мира и покоя. Их олонхо, подобное сказанию о рыбке и скворце, еще пелось, и у него, они теперь это точно знали, был самый счастливый конец. Потому что он не заканчивался, а продолжался: в смехе их детей, в тепле их очага и в каждом новом рассвете, который Дочь Леса и Сын Степи встречали вместе.