В первом томе представлены рассказы Д. Нацагдоржа. С. Буяннэмэха, Ц. Дамдинсурэна, Б. Баста, С. Дашдэндэва, Ч. Лодойдамбы и др.
Время неизменным не остается,
Ирис-трава неизменной не остается.
…Далекая и загадочная Монголия, край прозрачных озер, бурных горных рек, безбрежных гобийских степей, вершин большого Хингана, подернутых туманной дымкой облаков, и привычное, ставшее традиционным для европейца, представление о кочевнике, человеке-всаднике, воспринимающимся как часть кентавра.
«Когда я вижу монгольское лицо, — сказал как-то Сергей Эйзенштейн, — мне кажется, что оно повернуто к солнцу, невидимому нам, но всегда присутствующему, вечному». За этим таинственным прищуром степняка-кочевника, в котором словно бы замерли слепящие лучи остановившегося в зените солнечного диска, таился необычный мир понятий и представлений древней и богатой культуры. И недаром будто бы в шутку, за которой скрывалась столь присущая Эйзенштейну пронзительная и неожиданная острота мысли, он назвал встречу с этим народом — «шифрованной встречей».
Ключом к этому «шифру» служит история, познав которую можно открыть для себя душу незнакомого народа, столь ярко выразившуюся в его фольклоре и письменной литературе.
На рубеже XX столетия быт и культура монгольских кочевников даже для самых просвещенных и наблюдательных европейцев, к числу которых относился и наш неутомимый ученый-землепроходец Н. М. Пржевальский, напоминали потухший очаг юрты. Однако это было глубоко ошибочное представление — отсутствие видимого пламени отнюдь не означало, что «огонь жизни» потух. «Некая мудрая монгольская женщина, имя которой «Революция», должна была разрыть золу и пепел, покрывавшие «огонь жизни» монгольского народа, как это делают монгольские женщины, извлекая каждое утро из очага тлеющие угли и раздувая их и яркое пламя», — писал блестящий знаток Монголии, русский ученый А. В. Бурдуков, искренно полюбивший эту страну и ее народ.
Первая русская буржуазная революция 1905 года и связанные с нею революционные события в Забайкалье оказали непосредственное влияние на освободительное движение в Монголии. Пламя народного гнева охватило как Внутреннюю, так и Внешнюю Монголию: недовольство аратов вылилось в открытые массовые выступления против гнета маньчжурской знати и местных властителей. «Мировой капитализм и русское движение 1905 года окончательно разбудили Азию, — писал В. И. Ленин. — Сотни миллионов забитого, одичавшего в средневековом застое, населения проснулись к новой жизни и к борьбе за азбучные права человека, за демократию»[1].
«Разбуженные» араты Монголии под влиянием революционных событий в России и революции 1911 года в Китае смогли свергнуть маньчжурское господство и образовать автономию Внешней Монголии. Но до победы подлинного народовластия было еще далеко — целое десятилетие. Лишь в год Курицы (то есть в 1921 году по монгольскому летосчислению) «огонь жизни», тлевший, по образному выражению А. В. Бурдукова, «под золой китайского деспотизма и под мусором желтой веры», был раздут буйными ветрами истории, пронесшимися над всей планетой после победы Великого Октября. И тогда впервые на древнем монгольском языке зазвучали незнакомые доныне слова, которые родились в это бурное время и означали рождение нового миропонимания, далекого от буддийского пассивно-созерцательного взгляда на жизнь: «хувьсгал» — революция, «нийгэм журам» — социализм, «эвхамтын ёс» — коммунизм.
В жизни аратов наступила новая эра, ознаменованная небывалым в их истории подъемом самосознания народа, выразившимся прежде всего в рождении новой культуры и нового искусства. «Пробуждение Азии и начало борьбы за власть передовым пролетариатом Европы знаменует открывшуюся в начале XX века новую полосу всемирной истории»[2], — отмечал В. И. Ленин.
Эта «новая полоса» открывала перед монгольским народом огромные возможности во всех сферах его новой исторической жизни. На смену вынужденной национальной «замкнутости», ведущей, как правило, к общественному застою и упадку, пришла национальная «открытость», потребность творческого использования богатейшего опыта мировой культуры и всего того лучшего, что было в собственном культурном наследии.
В Монголии литературу принято сравнивать с цветущим деревом, имеющим крепкие корни и пышную крону, а также с большой рекой, которая принимает в себя многочисленные притоки и ручьи. Такое образное представление вполне соответствует действительной картине национального литературного развития монголов, письменная традиция которых насчитывает вот уже более шести веков и ведет свое начало от знаменитого памятника XIII века «Сокровенного сказания», — памятника скорее художественного, нежели исторического. Будучи традиционно синкретическим произведением, вобравшим в себя многие жанры древнемонгольской литературы, «Сокровенное сказание» оказало огромное влияние на дальнейшее развитие национальной письменности, возродившейся в XVII веке, когда были созданы «Драгоценное сказание» Саган Сэцэна, «Золотое сказание» Лубсан Данзана, анонимное «Желтое повествование», и продолженной в XVIII веке произведениями Гомоджава, Мэргэн-гэгэна, Рашпунцага, а в XIX — «Драгоценными четками» Галдана и «Синей книгой» Инжинаша.
Основная особенность старомонгольской литературы — ее явное тяготение к летописному жанру, в котором скрупулезно фиксировались исторические события и изображались реально существовавшие лица из числа представителей феодальной знати. Широкое проникновение ламаизма несколько потеснило героизацию прошлого, предложив в качестве нового нравственно-этического эталона выхолощенный стереотип — образ религиозного деятеля, по преимуществу аскета и фанатика.
Наступление ламаизма — «желтой веры» — на эстетические традиции народа сказалось не только на памятниках письменности, но и на произведениях устного творчества, которые ламаизм пытался использовать, включая в свою религиозную систему и тем самым тормозя развитие фольклорно-мифологического сознания с его ярко выраженной демократической настроенностью. «Многие художественные традиции монгольского народа, начиная с XIV в., и особенно в XVIII—XIX вв. усиленно канонизируются деятелями буддийской религии, — отмечает известный монгольский ученый и писатель Лодонгийн Тудэв. — В период интенсивного распространения в Монголии буддизма самобытные образы монгольского искусства и литературы, воплощавшие фольклорно-мифологические представления кочевников-скотоводов, подвергаются тенденциозной канонизации. Это был длительный процесс, в ходе которого происходило не разрушение старых канонов в монгольском народном искусстве, а искусственное насаждение, пересадка на монгольскую почву нового из другой, во многом чуждой среды. Поэтому народное искусство, несмотря на сильное противодействие, стремилось идти в обход».
Фольклор шел «в обход», сохраняя свою национальную самобытность. В этом была сила и непреходящая ценность устного творчества, явившегося благодатной почвой для расцвета новой монгольской литературы, родившейся в горниле революционных боев в начале двадцатых годов XX века.
Рождение монгольской литературы нового времени, вызванное к жизни революционной сменой социально-экономических формаций, являет собой сложный историко-литературный и эстетический феномен, не имеющий аналогов в прошлой практике всемирной истории. И это явление в историко-культурной жизни общества является прямым следствием закономерностей общественного развития, открытых и научно сформулированных В. И. Лениным: «…с помощью пролетариата передовых стран отсталые страны могут перейти к советскому строю и через определенные ступени развития — к коммунизму, минуя капиталистическую стадию развития»[3].
Именно по этому пути, предуказанному Лениным, и развивалось монгольское государство, с успехом перешагнувшее стадию капитализма и создавшее все необходимые предпосылки для победы нового общественного строя.
Новые социально-общественные условия и предопределили рождение новой литературы, опиравшейся на демократические традиции отечественной культуры, устное народное творчество и многовековое наследие всемирной литературы, в первую очередь многонациональной советской литературы.
Однако развитие новой монгольской литературы шло своим, исторически обусловленным путем, для которого характерно не
Своеобразный путь постижения и усвоения реалистического метода определялся прежде всего творческим воплощением в жизнь марксистского учения о двух культурах в каждой национальной культуре. В «Критических заметках по национальному вопросу» В. И. Ленин отмечал: «Ставя лозунг «интернациональной культуры демократизма и всемирного рабочего движения», мы из
Этот марксистско-ленинский принцип и обусловил строгую избирательность по отношению к отечественному и иноязычному наследию, ибо «хранить наследство — вовсе не значит еще ограничиваться наследством…»[5]
Поэтому совершенно естественно, что первыми произведениями эпохи революционного подъема масс в начале двадцатых годов XX века у
Разумеется, для того, чтобы
Именно в творчестве этих писателей начинается становление жанра повести и рассказа, развивающихся в рамках нового художественного метода, названного на Первом съезде монгольских писателей «революционным реализмом». Этот метод, «во-первых, настойчиво обращает внимание писателя на современную жизнь, злободневные задачи, требует, чтобы писатели правдиво изображали передового человека, строящего новую жизнь, отражая его идейную и нравственную красоту. Писатель, стоящий на позициях революционного реализма, должен быть самым активным участником борьбы трудящихся МНР.
Революционный реализм, во-вторых, требует от писателя глубокого, всестороннего отражения действительности, охвата явлений в их сложной взаимосвязи, умения видеть в них главное и прогрессивное, требует показа жизни в ее основных свершениях, в революционном развитии, в борьбе рождающегося нового со старым, с силами реакции.
Революционный реализм, в-третьих, всемерно утверждает партийность литературы. Наша литература является важным средством идеологического воспитания трудящихся. Поэтому она должна быть партийной, отвечающей интересам партии, народа и страны.
Революционный реализм, в-четвертых, не должен оставлять без внимания отрицательные явления нашей действительности. Писатели обязаны подвергать беспощадной критике пережитки прошлого, бюрократизм, все, что препятствует нашему движению вперед».
Эта идейно-художественная программа имела в виду главным образом не только перспективу дальнейшего художественного развития, но и четкое определение предшествующей, переходной стадии, определяющейся спецификой общедемократического этапа в истории монгольской революции, стадии непосредственно подготавливающей становление и утверждение метода социалистического реализма. Именно эти переходные черты, характерные для просветительства и широкого использования принципа типизации, основанной главным образом на традициях фольклорной поэтики, стали определяющими для творчества Д. Нацагдоржа и Ц. Дамдинсурэна. С другой стороны, литературная практика этих писателей свидетельствовала и о частичном преодолении диктата традиционной поэтики с ее отказом от индивидуализации и психологизма.
Первые произведения монгольской прозы построены на резко контрастном противопоставлении добра и зла, что вполне соответствовало их критическому пафосу и стремлению разоблачить и заклеймить все то дурное, что было в историческом прошлом народа. В основу ставилась критическая направленность, которая определяла силу художественного отрицания уродливых сторон прошлого; но она же приводила и к слабости в обрисовке положительных героев, что весьма характерно для некоторых рассказов Д. Нацагдоржа, в которых проявилась типичная для монгольской литературы «болезнь роста».
Один из лучших своих рассказов Д. Нацагдорж назвал «Сын старого мира», тем самым подчеркнув обобщенный характер главного героя, героя без имени, чья жизнь протекает на стыке двух миров.
Главный мотив рассказа — однообразие жизни, монотонность и повторяемость малозначащих событий. «Замкнутость» жизни Сына старого мира, ограниченная пределами трех-четырех уртонов, и «замкнутость» пространственная определяют его представления об окружающей реальной действительности.
Так же, как и жизнь, однообразен и пейзаж — бескрайние пески да навевающая тоску белая дымка над степью. Нет и портрета героя, он как бы обезличен, лишь точные детали одежды подчеркивают беспросветную нужду и убожество быта — белый бязевый платок, которым повязана голова, и рваный изношенный рукав халата.
Круг его интересов ограничен событиями сугубо «местного значения»: «…у Балдана валяют войлок, у Цэнды пасут овец на солончаке. Дамба уехал разыскивать своих коней, а Гомбо съездил на Хангай и теперь вернулся».
Все действующие лица словно бы вращаются вокруг юрты, их перемещения в пространстве строго подчинены законам степного уклада. При этом окружающий мир как бы и вовсе не существует: «День за днем однообразно тянулась темная степная жизнь без света, как под перевернутым котлом, и видел он вокруг себя не больше, чем сурок, который с осени залегает в спячку, а выползает только весной… Какая обидная, дикая жизнь! Как жаль молодые годы! Почему же он не стремился видеть новый мир?»
Этот риторический вопрос принадлежит автору и обращен не столько к герою рассказа, сколько к «целому народу в большинстве своем». Личностная и социальная пассивность, «степной равнодушный нейтралитет» — это не только частные индивидуальные качества героя произведения, но типичные черты, характерные для большинства аратов старой Монголии.
Концовка рассказа — нравственное и социальное пробуждение героя — непосредственно связывается автором с победой социалистической революции в России. «Но с того дня, как великий человек, о котором много слышал Сын старого мира, совершил на Севере революцию, под перевернутый котел проник свет. Очнулся весь монгольский народ… Синие монголы стали красными монголами[6]. Сын старого мира стал Сыном нового мира! Какое счастье! Какая радость!»
Дашдоржийн Нацагдорж не ставил перед собой цели показать сложный процесс внутреннего прозрения арата, он его как бы вывел за рамки повествования; и потому в его рассказе полностью отсутствует психологический анализ, уступающий место простой констатации самого факта перемены исторической жизни народа, крушения устоявшегося быта. Рассказ носит характер дидактической притчи с ярко выраженной просветительной тенденцией. Но было бы ошибочным считать, что писатель не искал путей для раскрытия внутреннего мира персонажей. Свидетельством этому является простой по сюжету, но достаточно сложный по своему скрытому, внутреннему смыслу рассказ «Слезы ламы».
История совращения и одурачивания ламы Лодона «разбитной и ловкой девицей» Цэрэнлхамой, являющаяся сюжетной канвой этого произведения, до сих пор служит в Монголии предметом оживленной литературной полемики. Некоторые исследователи видит в этом рассказе однозначное сатирическое разоблачение ламаизма; другие, к числу которых принадлежит известный прозаик Ч. Лодойдамба, считают, что Д. Нацагдоржа больше занимала проблема изображения сложного внутреннего мира служителя ламаистского культа, который во имя любви смог забыть бога.
Действительно, образ ламы неоднозначен, и было бы серьезным упрощением толковать его как отрицательный персонаж, безоговорочно осуждаемый писателем. Симпатии автора явно на стороне обманутого ламы, которому остается лишь проливать горькие слезы после измены возлюбленной. В этом сказалась не только гуманистическая направленность творчества Д. Нацагдоржа, стремившегося раскрыть сложный внутренний мир человека, но и его чуткое отношение к изображению служителя ламаистского культа, что обусловливалось своеобразной исторической обстановкой, когда «позиции ламаизма были столь сильны, что в начале революции МНРП одним из своих лозунгов провозглашала защиту религии».
В стране, где «лам было больше, чем деревьев в лесу, а монастырского скота больше, чем волос на голове», прямое и открытое разоблачение священнослужителей, которые в течение трехсот лет одурманивали сознание простых аратов, было делом далеко не простым, учитывая сложный и болезненный процесс преодоления буддийской идеологии в сознании трудящихся масс.
Видимо, поэтому Д. Нацагдорж стремился в своем рассказе не только заклеймить отрицательные черты в образе Цэрэнлхамы, но и, как справедливо отмечают писательница С. Удвал и известный прозаик С. Эрдэнэ, показать земное, человеческое начало в поступках и поведении ламы Лодона, то, что как бы отрывало его от большинства ламаистского духовенства, с его лживой проповедью отказа от мирской жизни, отрицанием неповторимости человеческого бытия и призывом следовать высшей мудрости Будды, сказавшего: «Имени я не имею, радости я не желаю…» Все это и предопределяло неоднозначность в решении сложных нравственно-этических проблем, которые стояли перед одним из родоначальников новой монгольской литературы.
В творчестве Нацагдоржа-прозаика как бы намечались пути, по которым должна была пойти и развиваться новая монгольская проза, преодолевающая «тиранию» фольклорной поэтики и овладевающая реалистическим методом показа объективной действительности. Именно в этом плане следует рассматривать небольшие зарисовки-миниатюры писателя, в которых он широко раздвигал рамки традиционного женского портрета с его обязательным перечислением восемнадцати канонических признаков красоты («Красавица степей») или давал детально разработанный пейзаж, но знакомый и даже чуждый фольклору («Мрачные скалы»). В этом и состоял писательский поиск — в своеобразном сочетании традиционной, по преимуществу устно-поэтической образности, с художественными достижениями современности.
Вряд ли есть смысл говорить о непосредственном влиянии творчества одного из основоположников новой монгольской литературы на творческую практику его преемников, тем более что в это же время успешно работали такие писатели, как Ц. Дамдинсурэн, С. Буяннэмэх, Б. Ринчен, Д. Цэвэгмид и другие. Важно лишь отметить, что в этот период новая монгольская литература начинает осваивать различные прозаические жанры, без которых немыслима зрелая реалистическая литература, обращенная к современности; и в этом смысле заслуга Д. Нацагдоржа как одного из первопроходцев очевидна.
Для молодой монгольской прозы были характерны в первую очередь произведения, построенные на сопоставлении или противопоставлении вчерашней безысходной и тяжелой жизни народа с расцветом возрожденной Монголии. Среди произведений подобного типа значительный интерес представляет рассказ Бямбына Ринчена «Последний сон Доога».
Это незамысловатая история бывшего писаря, который долгие годы скрывался от заслуженной кары. Он «хотел забыть прошлое, но не мог. Многое, что совершалось когда-то за тюремной оградой, лежало на его совести. Теперь он жил незаметно». Люди не знали, кто он такой, сам он боялся всего, даже себя. Ему казалось, что можно уйти от возмездия, что никому и никогда не станет известно о его былых злодеяниях. В тягостном сне проходят перед ним тени замученных аратов, старух и детей. И в этом страшном видении он даже присутствует на собственных похоронах. Бывший палач так и умирает во сне, не раскаявшись и не осознав своих злодеяний, а его животный страх и сама смерть символизируют историческую гибель режима насилия, который умирает дважды, как существующая реальность и как память о ней. Этим страшным образом Ринчен не только выносит приговор прошлому, полному мучений и страданий ни в чем не повинных людей, но и создает обобщенный образ зла, с которым навсегда покончила монгольская революция.
Несмотря на монологичность рассказа, он не статичен, его динамика основана на напряженном внутреннем монологе. Отживающему свой век старику Доогу противопоставлена до неузнаваемости изменившаяся жизнь города Урги, с ее устремленностью в будущее.
Отрицание темного прошлого во имя светлого настоящего предполагало не только художественное исследование феодально-религиозных пережитков в сознании людей, но и изображение нового человека, одержавшего победу в революции и успешно строящего счастливую жизнь.
Ярким примером служения искусства бессмертному делу революции и строительства социализма явился для монгольских писателей творческий опыт советской многонациональной литературы, и в первую очередь опыт ее основоположника Максима Горького.
В 1925 году министр просвещения Монгольской Народной Республики Э. Батухан от имени интеллигенции страны обратился с письмом к М. Горькому с просьбой дать совет, какие книги следовало бы перевести на монгольский язык. В своем ответном письме Горький отметил: «Насколько я могу судить о душе монгола по книгам, прочитанным мною о Монголии, я думаю, что наиболее полезна была бы Вашему народу проповедь принципа активности».
Именно «проповедь активности» стала едва ли не главной задачей для новой монгольской литературы во всем ее жанровом многообразии. Это предполагало прежде всего утверждение революционного начала в миропонимании и поступках людей, строящих новую жизнь на прочных основах народовластия, а следовательно, и нового принципа художественной типизации, отбора героев, событий и их художественно-философского осмысления.
Художественная специфика рассказа с его лаконичностью, односюжетностью, ограниченностью изобразительного плацдарма как раз и создавала предпосылки для того, чтобы приблизить и высветить отдельные стороны объективной реальности, и сделать это не путем многомерного изображения, но главным образом путем его дробления. В этом случае частная подробность, единичное явление, отдельно вычлененный из потока жизненного бытия образ становился как бы застывшим кадром общей панорамы быстротекущего времени. Поэтому взятые в целом монгольские рассказы и представляют собой движущуюся панораму исторической жизни народа на новом, революционном этапе ее развития. Отсюда и широта тематического охвата явлений действительности, и острая злободневность, и попытка в рамках ограниченного повествовательного плацдарма философски осмыслить самые сложные проблемы, связанные как с прошлым, так и с настоящим.
В последние десятилетия монгольский рассказ отличает широта творческих исканий. Трудно найти какое-либо событие, происшедшее в стране, на которое бы не откликнулись писатели-рассказчики. Используя оперативные возможности жанра, они уделяли и уделяют особое внимание широкому освещению темы дружбы народов-соседей — Советского Союза и Монголии.
Узловыми моментами в рассказах на эту тему являются два знаменательных факта, имевших огромное значение в жизни наших двух стран: бои на Халхин-Голе и Великая Отечественная война. Интересно отметить, что в рассказах, посвященных халхингольским событиям, когда японские милитаристы вероломно нарушили суверенитет народной Монголии, центр авторского внимания в основном сосредоточен на тяжелых последствиях войны, а не на собственно батальных сценах.
Особенно показателен в этом смысле рассказ Донровына Намдага «Мой сын обязательно вернется», в котором повествуется о старике Няме, так и не дождавшемся сына, сложившего голову в боях на Халхин-Голе. «Неумолим бег времени, и неотвратима череда дней, сменяющих друг друга. Они проносятся, как облака по осеннему небу, и люди в суете будничных забот своих не успевают вести им счет. Лишь один старый Няма не забывал вести им счет». Отец терпеливо ждал сына, не зная, что тот давно погиб… И все-таки они встретились, но, к сожалению, не наяву — «прекрасному видению не суждено рассеяться: старый Няма умер…»
Тема Великой Отечественной войны занимает в монгольском рассказе достаточно большое место, ибо события, происходившие на далеком фронте боев с гитлеровскими полчищами, воспринимались как очень близкие сердцу каждого гражданина Монголии. Поэтому братская помощь монгольского народа советским людям нашла свое отражение во многих рассказах.
Казалось бы, что может быть необычного в поступке арата Жиргала — героя рассказа Дондогийна Цэвэгмида «Рыжий Ветер», — вырастившего коня темно-рыжей масти, названного Рыжим Ветром и подаренного им в 1942 году сражающейся Советской Армии[7]. Однако нельзя забывать, что для степняка конь являлся самым дорогим сокровищем, и отдать его, да еще в чужедальнюю сторону, было делом далеко не легким — тем значительнее и весомее дар Жиргала, свидетельствующий о его высокой сознательности, глубоком чувстве интернационализма, верности дружбе и братству.
Тема коня традиционна для монгольской литературы и восходит к устному народному творчеству. Отталкиваясь от канонического описания, требующего скрупулезного перечисления всех его достоинств, убранства и повадок, она трансформируется в современном рассказе и вбирает в себя зримые черты новой жизни («Красавец саврасый» Д. Гарамжава, «Тележник» Алагсая, «Баллада о корноухой кобылице гнедой масти» Ч. Алгаа, «Казенный гнедой» Ж. Бямбы).
В рассказе Х. Зандрабайдия «Быстрый гнедой», в котором отчетливо проглядывается влияние «Холстомера» Л. Толстого, автор стремится построить свое повествование как бы с двух точек зрения — коня и человека. Старый гнедой, который давно уже на «пенсии», не может привыкнуть к мысли, что ему уже больше не надо трудиться. Но давняя привычка заставляет его каждый день приходить к воротам родного завода, где он и умирает, так и не дождавшись своего хозяина Гэлэгравдана. Драма коня, лишенного возможности работать, и непонимание этой драмы людьми, которых удивляет появление животного у проходной, приоткрывает внутренний смысл повествования — проблему непреходящей ценности полезной деятельности на благо других.
Тема созидательного труда, непосредственно связанная с проблемой становления нового человека, также достаточно широко представлена в современном монгольском рассказе. И это совершенно естественно — ведь активное отношение к труду свидетельствует о духовной зрелости человека, о его способности быть подлинным хозяином жизни.
Старик Сэрэтэр и его жена Дулам-гуай из рассказа Ц. Доржготова «Важное дело», несмотря на свой весьма преклонный возраст, не хотят отказаться от работы: «…где это видано, чтобы шестидесятилетний монгол бросал своих овец и уходил на покой!» — говорит председателю объединения не желающий уходить на заслуженный отдых арат. Не может примириться с вынужденным бездельем и старый Ульдзий. Переехав на центральную усадьбу, он вскоре решает вернуться в родные места: «…ни за что не променяет он гору Цахир и поросшие степной травой просторы на тесную юрту» («Укрюк» Д. Цэдэва).
Образы тружеников, людей, влюбленных в свою работу, гордящихся своей профессией, все больше и больше привлекают внимание монгольских прозаиков. Если раньше, в двадцатые — тридцатые годы, эта проблема решалась в плане прямого противопоставления уходящего прошлого и зарождения нового уклада и нового быта, то ныне главное — в показе нравственных исканий героев и их стремления найти свое место в жизни.
В этом смысле традиционной для монгольской литературы становится «чабанская тематика». Объясняется это в первую очередь своеобразием жизненного уклада. Ведь и до сих пор чабан — это самая популярная и почетная профессия в народном хозяйстве Монголии, постичь которую совсем не легко: здесь важен и природный талант, и время (ученик пастуха затрачивает не менее двух лет, чтобы освоить эту специальность). За кажущейся для неискушенного человека простотой навыка чабана скрывается вековая мудрость предков, прекрасно отразившаяся в афористическом пастушеском завете: «Помни: земля земледельца — лежит, а земля овцевода — ходит. Не гоняй овцу через траву, гони траву через овцу. У овцы пять ртов: одним ест, четырьмя топчет». Это профессия подлинных энтузиастов, для которых смыслом всей жизни становится постижение «науки держать» и «науки кормить».
Недаром чабан Улэм-гуай из рассказа Бухийна Баста «Степные рябчики», проживший сложную жизнь, участвовавший в боях на Халхин-Голе, с гордостью говорит: «Привычку постоянно наблюдать за всем окружающим, за солнцем и луной, за малейшими изменениями в природе скотовод получает с молоком матери. Без этого чутья какой же ты скотовод». Такова и юная Гулсин, которая после окончания десятилетки становится чабаном и со своей отарой откочевывает в труднодоступную местность на горе Асметау. Девушка не только не тяготится своей профессией, но, напротив, гордится ею и начинает понимать «истинную прелесть сельской местности»; а труд для нее становится средством не только личного, но и социального самоутверждения.
Люди, увлеченные своим делом, способны на многое. Юноша Мэргэн, освоивший совершенно незнакомую его недавним предкам профессию геолога, предсказывает, где находятся залежи нефти («Бесспорное решение» Ж. Гала), а «камнелов» Дугор познает «язык камней» и считает величайшим счастьем коснуться собственными руками лунного грунта на Выставке достижений науки и техники («Лунный грунт» Ж. Лхагва).
Монгольский рассказ очень демократичен — его главные герои, как правило, занимают весьма скромные должности и делают свою незаметную, но очень полезную работу. Это и старый Жадамба из рассказа О. Цэнсурэна «Источник», возящий воду для интернатских детей и не помышляющий ни о каких наградах и громких почестях; и дедушка Дэндэв, помогающий оставшемуся без отца юноше косить траву за перевалом Чачартын («Осень без отца» Урианхая), и многие другие герои.
Бескорыстие и душевная открытость, стремление помочь ближнему и верность в любви — эти качества положительных героев в современных рассказах противостоят резко негативным свойствам, которыми наделены отрицательные персонажи. Однако в последние годы одним из главных критериев в оценке нравственного и общественного лица героя становится также его отношение к животным (особенно к коню и верблюду) и окружающей природе. В этом сказалось традиционное для монголов ощущение своей неразрывной связи с окружающим живым миром, частью которого воспринимал себя издавна степняк-кочевник.
Поэтому тема ухода из родных мест звучит в современном монгольском рассказе как трагедия отчуждения, забвения и даже предательства по отношению к земле предков, которая «встречает человека при первом же его вздохе, кормит и поит его. Но ведь несметные ее богатства даны не ему одному, а всем людям. Только тот, кто поймет это, может любить ее так, как она того заслуживает. Природа — мать всех людей, а если уж дитя не любит своей матери, кто же полюбит ее?» («Голубой архар» Ж. Гала).
Особенно сильно тема любви к родной земле звучит в рассказе Д. Цэдэва «Лесничий», в котором повествуется о старике Сандаге, бывшем партизане, получившем тяжелое ранение в одном из боев и вернувшемся на родину. Он мог уже не работать, но, когда ему предложили место лесничего, с радостью согласился. И там, в «целебном море» Великой тайги, он ощутил свою причастность «к родной земле, ко всем этим соснам, березам, кедрам и кленам, к кустам бузины, черемухи и черной смородины, раскинувшимся на все четыре стороны».
Это один из путей возвращения; но бывает и другой — когда в родные края приезжает выходец из этих мест, ощущающий себя туристом или «дачником». Экономист Сугар, его жена Туменделгер, ревизор по профессии, и их дочка Туя приезжают к родителям жены в отпуск в Бага-Цохнот. Нерадивый гость устраивает лесной пожар и убивает косулю, у которой остаются, обреченные на смерть, козлята. В результате разгневанный отец жены отправляет все семейство обратно в город.
Конечно же, в этом рассказе речь идет не о противопоставлении города и сельской местности, как это может показаться на первый взгляд. Дело в том, что обращение к актуальной сейчас теме браконьерства и безжалостного отношения к природе и животному миру дает возможность монгольским прозаикам проследить, как уход от земли, забвение отчего дома и отрыв от природы приводят к духовному оскудению человека и делают его способным на дурные поступки не только по отношению к окружающей «неживой» природе, но и к людям. Ярким примером здесь может служить и рассказ Шагжийна Ванчара «Лебедь родного края», повествующий о бессмысленном убийстве лебедя.
Нравственные искания монгольской прозы привели ее к широкой разработке морально-этических проблем. Видимо, поэтому, столь большое место в рассказах самых разных авторов занимает образ женщины — женщины-матери («Мама» Л. Дашняма) и женщины-любимой («Керуленская ива» М. Гурсэда), «Синие горы счастья» и «Край мой родной, где живет Гандийма» (С. Пурэва,) «Орхонская баллада» (Ж. Пурэва).
Стремление отразить личную жизнь, попытка раскрыть сложные душевные переживания и рождение сильного чувства особенно характерны для рассказа П. Лувсанцэрэна «Солнце еще не зашло», в котором замужняя женщина, по прозванию Ак-токмак, влюбляется в женатого юношу Найдана, отвечающему ей взаимностью. Повествование заканчивается разлукой влюбленных — сюжетная ситуация формально завершена, но остается светлое воспоминание и надежда: «…может, еще и не зашло солнце…» Многозначительное многоточие, «открытость» концовки рассказа не случайна — она дает основание для домысливания, оставляет надежду и у читателя, что героиня, возможно, обретет свое счастье.
Духовная раскрепощенность, сознание своей независимости, нетерпимость к мещанской замкнутости в четырех стенах и право на свободное чувство — эти качества многих молодых героев современных рассказов являются прямым свидетельством нового этапа в развитии монгольской прозы, которая стремится отразить образ современника во всей его неповторимой полноте и многообразии.
Особое место в монгольской литературе занимает медитативная проза, продолжающая традиции народной песни с ее характерной для кочевника созерцательной задумчивостью. Она представлена произведениями Д. Батбаяра, С. Эрдэнэ и Л. Тудэва. Это своеобразные прозаические миниатюры, в которых аллегорические зарисовки имеют глубокий философский смысл. Как правило, каждая миниатюра построена по принципу раскрытия образа-метафоры: перевала, как символа середины жизни, достигнув которой человека ожидает долгий и нелегкий спуск, требующий ума и осторожности (С. Эрдэнэ); красной смородины, олицетворяющей собой красоту родной природы (С. Эрдэнэ); грифа — птицы-символа, которая в старые времена питалась падалью, достававшейся ей в результате войн, голода и различных эпидемий, и умирающей, как прошлое и весь мир, к которому нет возврата (Л. Тудэв).
Монгольская письменность насчитывает уже семь веков. Новой монгольской литературе не многим более половины столетия — срок едва ли заметный в истории древнего народа, но крайне значительный по своим творческим свершениям.
В старину говорили: «Придет срок — и чаша наполнится». Эта мудрая пословица как нельзя лучше передает многотрудный путь развития литературы далекой и близкой нам Монголии.
Д. Нацагдорж (1906—1937) — один из основоположников современной монгольской литературы, поэт, драматург, прозаик. Родился в Центральном аймаке, детство провел в Урге (Улан-Баторе).
Первые стихи опубликовал в 1923 году. Впоследствии написал много рассказов, лирических миниатюр, музыкальную драму «Три печальных холма»; перевел на монгольский язык произведения А. С. Пушкина «Узник», «Анчар», «Выстрел», «Пиковая дама», отдельные произведения Мопассана, Эдгара По.
На русском языке вышло «Избранное» писателя (М., Гослитиздат, 1956), а также стихи.
Жизнь в степи однообразна, дни тянутся похожие один на другой. В кочковатой болотистой степи вблизи колодца, в песках, порою виден дымок из побуревшей юрты. Кругом беспредельная, навевающая тоску белая дымка. Летний удушливый зной печет войлочную юрту, притупляя мысли скотовода. Земля вокруг стойбища усеяна лепешками коровьего помета. Там и сям резвятся телята.
С самого детства и до седых волос жили люди возле одной речки, перекочевывая вдоль берега с места на место. Всю жизнь кружили они вокруг одного и того же колодца. Гавжи Жамбал вечно сидел в переднем углу, болтая о боге да о священных книгах. Приезжал зайсан Намжил и толковал всякую всячину о законах. Слушали их монголы и думали, что за дальними горами и селений-то нет, а за горизонтом — конец земли. Они не знали о том, что происходит в мире. Живя в глуши, изо дня в день, утром монголы молились богу, вечером поклонялись небу и так жили до самой смерти.
Сын старого мира рысью подъехал к юрте. Голова его была повязана белым бязевым платком, несколько волосков, отделившись от свалявшейся черной косы, висели вдоль щеки. Рваный, изношенный рукав обнажал заскорузлый серый локоть, от грязи покрывшийся струпьями.
Проворно спрыгнув с коня, всадник крепко привязал его, полой запыленного халата вытер пот с загоревшего на солнце лица и вошел в юрту. Еще у входа он принялся рассказывать, что у Балдана валяют войлок, у Цэнды пасут овец на солончаке, Дамба уехал разыскивать своих коней, а Гомбо съездил на Хангай и теперь вернулся. Затем, рассказав новости о других близких и знакомых, приезжий прошел к очагу, смиренно потупил глаза и с почтительной робостью поклонился вначале гавжи, затем зайсану. Получив от хозяйки чашку кислого молока и кусок хусама, он опустился возле очага и принялся есть.
Покончив с едой, он вышел из юрты и направился к дому богача Балжира подержать жеребят во время дойки кобылиц. За это ему дали кумыса, и он тут же выпил его. Так прошло полдня. Потом он занялся стрижкой овец и тайди, и его накормили требухой. Так прошла вторая половина дня.
Сын старого мира от природы был человеком неглупым, но жизнь его протекала в пределах лишь трех-четырех уртонов. Не приходилось ему бывать ни у границ восточного хошуна, ни на противоположном берегу западной реки. Так много ли мог он повидать, что мог послушать?
Он был молодым и сильным, но, оставшись с детства бедным сиротой, вынужден был наниматься в работники к своим соседям и уже успел потерять дорогу к настоящей жизни.
В зимнюю стужу по ночам он сторожил коней, в летний зной пас овец. День за днем однообразно тянулась темная степная жизнь без света, как под перевернутым котлом, и видел он вокруг себя не больше, чем сурок, который с осени залегает в спячку, а выползает только весной. Он думал, что нет в мире путей, кроме кочевья на летники да зимники. Не было для него другой правды, кроме слова предков и старцев. Какая обидная, дикая жизнь! Как жаль молодые годы! Почему же он не стремился видеть новый мир?
Но где же было Сыну старого мира самому понять печальные условия своего существования, как мог он разобраться в чинимых феодалами и ламами беззакониях? Живя по древним обычаям, принимая страдание за счастье, а темноту и невежество за благополучие, целый народ в большинстве своем, подобно и этому Сыну старого мира, закрыв глаза, заткнув уши, не зная, что такое вселенная, едва не остался одиноким в безлюдной степи.
Но с того дня, как великий человек, о котором много слышал Сын старого мира, совершил на Севере революцию, под перевернутый котел проник свет. Очнулся весь монгольский народ. Все узнали, что за горизонтом есть земля, пять океанов и пять частей света. Народ открыл себе путь в новый мир, путь всеобщего развития. Синие монголы стали красными монголами. Сын старого мира стал Сыном нового мира! Какое счастье! Какая радость!
Под яркими лучами весеннего солнца таял серый осевший снег. Влажная почва уже давала соки молодым побегам трав. Все было хорошо, жаль только, что промокли насквозь старые сапоги возчика Лубсана. Много пота пролил он знойным летом, не раз отмораживал пальцы студеной зимой, чтобы приобрести эти сапоги.
Скрипели колеса старой деревянной телеги, и на душе Лубсана становилось все мрачней и мрачней. Его сердило каждое неповоротливое движение быка, идущего впереди всей вереницы.
Давно, еще с детства, подружился Лубсан с быком, запряженным в телегу, а безлюдная степь стала ему родным домом. Но почему же этот несчастный человек не мечтал о сытой и спокойной жизни?
С тринадцатилетнего возраста до пятидесяти шести лет возил он с реки Шар в Улан-Батор сено для Дагвы и дрова для Балдана. Так проходила его жизнь. Он хорошо знал не только все горы и холмы, бугры и кочки, но мог даже узнать, как старых знакомых, сурка, вылезшего из норы, птицу, летящую мимо. Бывалым человеком был поседевший Лубсан, много пережил он за долгие десятилетия своей жизни, немало слышал от стариков.
Переночевав у реки Хара, он ехал, собираясь передохнуть в полдень на реке Боро. Было еще около одиннадцати часов утра. Лубсан встал рано и теперь громко зевал. Торопливо шагая по степи, он утомился. Ему было приятно, что навстречу ласково веет теплый ветерок, а полдневное солнце припекает спину. Он шел, погоняя переднего быка, покрикивая и похлопывая его рукой по бедру.
Внезапно сзади послышался шум. Лубсан вздрогнул и обернулся. Быки, как и прежде, брели вереницей. Успокоенный, Лубсан зашагал дальше. Однако шум послышался снова и сильнее, чем раньше. В ясном небе раздавался непонятный гул, и сердце Лубсана застучало. Широко раскрыв глаза и настороженно прислушиваясь, он думал: «Пожалуй, еще и не время для весенних гроз. Откуда бы взяться грому в такую пору?» Но в природе все было спокойно — не было ни туч, ни дождя. Стояла полная тишина. Кругом — ни человека, ни зверя. Даже пыль не клубилась. Но шум все приближался — и вдруг загремело над самой головой. Летело что-то вроде большой птицы. Больше пятидесяти лет прожил возчик Лубсан на свете, но такой огромной птицы не видывал. Когда-то он слышал, что есть птица-великан Хан-гаруда, но говорили, что в их стороне она не водится, к тому же эта птица была совсем не похожа на ту, которую он себе представлял. Только что собрался Лубсан рассмотреть птицу получше, а она уже скрылась из глаз, улетела за дальние горы. Изумленный Лубсан не мог понять, приснилось ли это ему, или он и вправду что-то видел. «Может быть, это колдовское наваждение, все это мне только привиделось», — подумал суеверный Лубсан. «Приеду в Улан-Батор, — сказал он сам себе, — будет о чем рассказать дома за чашкой чая жене и старикам». И, прикрикнув на быков, он зашагал дальше.
Приехал он в Улан-Батор и только собрался рассказать жене и детям о том, что видел в пути, как дети налетели на него, крича наперебой:
— К нам в город прилетела диковинная летающая телега! — И они выкрикивали «хур-хур!», подражая гулу самолета. Старики ахали и причитали:
— О, как страшно! Ну и чудеса! — Лубсан же, как человек бывалый, зря не болтал, а сразу пошел к своему знакомому, который где-то служил, и расспросил обо всем. Когда Лубсан узнал, что это людская наука создала самолет, удивлению его не было конца; и он понял, что не следует напрасно терять время, по старинке прозябая в степи. Лучше идти в школу, находящуюся поблизости. Ведь там можно узнать обо всех неизвестных ему замечательных вещах, которые все вместе называют наукой и культурой. Но сам Лубсан был уже стар и в народную школу послал своего двенадцатилетнего сына, который с будущего года уже должен был помогать отцу.
Лама Лодон, одетый в ярко-желтый халат с красной орхимжи через плечо, подъехал к ограде Гандана и спешился. Лодон соблюдал монашеские обеты и глубоко верил в суетность бренного мира. В это время навстречу ему, справа, с улицы Дамнурчинов, сияя черными глазами, вышла разбитная и ловкая девица Цэрэнлхама.
У Цэрэнлхамы кончились деньги, и она шла, чтобы выручить несколько янычанов за свое золотое кольцо. Неожиданно столкнувшись с ламой, о котором она слыхала, что человек он добродушный и легкомысленный и что у него много добра и денег, Цэрэнлхама не оплошала. С быстротой молнии возникло у нее решение. Остановившись перед ним и изобразив на лице печаль и страдание, она сказала:
— Почтенный лама, не откажите в благодеянии. Моя старая матушка тяжело больна и ждет смерти. Сделайте милость, навестите нас и помолитесь за ее здоровье!
— Я иду на богослужение в Зуун Хурээ и посетить вас не успею. Пригласите кого-нибудь из лам, живущих поблизости, — ответил Лодон.
Цэрэнлхама прикинулась огорченной и снова начала твердить горестные слова и всячески его упрашивать.
Лама колебался. Уловив в голосе девицы растерянность, он подумал, что получит, вероятно, богатое приношение, и отправился вслед за ней прочесть молитву над ее матерью.
Вскоре, войдя в побелевшие от времени старенькие ворота и проскользнув между двумя глинобитными домишками, они вошли в похожий на нору домик, который стоял в углу двора.
Усадив ламу на стул, Цэрэнлхама сказала:
— Пойду принесу чай! — и вышла.
Оставшись один, лама огляделся. Прямо против входа стояла большая кровать. Постель была аккуратно убрана и прикрыта пестрой тканью. К стене придвинут маленький квадратный столик, покрытый белым. На нем стояли большие часы и были расставлены фотографии. Потолок был такой низкий, что, казалось, стоит только ламе встать, и он коснется его головой. Единственное маленькое окошко было заклеено двумя слоями толстой бумаги и украшено красными бумажными узорами. Хотя на дворе был день, в комнате царил полумрак. В уголке окна было проделано маленькое отверстие. Можно было подумать, что оно сделано, чтобы подсматривать за тем, кто входит или выходит во двор.
Вскоре Цэрэнлхама вернулась, подала ламе чашку чая и попросила:
— Благодетельный лама! Окажите милость, исцелите мою матушку!
Лама заметил, что на улице при солнечном свете лицо девицы казалось бледным и бесцветным, а здесь, в помещении, щеки ее порозовели, и она сияла красотой, как изображение Белой Тары, которой он молился каждое утро. И заклубился тут в голове ламы туман мирских греховных мыслей, и он очень ласково промолвил:
— Ну так! Где же твоя матушка?
Девица уже успела уложить свою мать в постель и велела ей притвориться больной.
— Матушка здесь, — произнесла она и повела ламу в другую комнату, где лежала укрытая одеялом старуха. В переднем углу этой комнаты стояла покрывшаяся пылью божница с бурханами. Перед нею на китайский манер стояли две красные свечи.
Когда лама закончил наконец молебствие, был уже вечер. Старуха сделала вид, что почувствовала большое облегчение, и принялась молиться и бормотать: «Лама исцелил!»
Девица тоже притворилась, что прониклась благоговением к ламе. Вместе с тем она очень мило разговаривала, смеялась и кокетничала. Каждый раз, как она поводила своими черными глазами, искорка в сердце Лодона разгоралась все ярче и ярче. Угадав его состояние, Цэрэнлхама предложила:
— Почтенный лама! На дворе уже вечер. Может быть, перед уходом вы не откажетесь поесть у нас?
Приглашение лама принял сразу же. Во-первых, читая молитвы, он немного утомился, а кроме того, у всех лам давно уже вошло в привычку возвращаться, плотно поевши после молебствия у кого-нибудь на дому. Вслед за девицей лама перешел в соседний глинобитный домишко, мимо которого проходил днем.
Там она позвала своего повара и велела накрыть стол. Потом принялась потчевать ламу. Тут она совсем осмелела и стала все чаще и чаще говорить двусмысленности.
Болтая о том и о сем, лама все больше и больше приходил в восторг от мысли о мирском. За один вечор позабыл он свой монастырь и своих бурханов в божнице.
— У нас нет коня, чтобы доставить вас домой, да к тому же идет дождь. Не лучше ли вам будет переночевать сегодня здесь, а завтра вернуться к себе? — предложила ему Цэрэнлхама. Лама и сам уже подумывал об этом. Действительно, было уже поздно, шел дождь, а с девушкой было весело, и лама охотно согласился заночевать. Она обрадовалась и приготовила ему постель.
Когда они улеглись каждый в свою постель, девица, известное дело, начала изредка тихонько покашливать. Ламе не спалось. Его давно уже тянуло к девушке, но возможность приволокнуться за женщиной выпадала ему не часто, поэтому он немного робел. Наконец лама решил: «Встану, будто бы иду проветриться, а вернувшись, заберусь к ней». Он поднялся и вышел.
Возвратившись и стоя за дверью, он прислушался. Тихо. Потянул дверь.
— Почтенный лама, обождите немного! — донесся до него голос Цэрэнлхамы. Тогда, сгорая от нетерпения, лама послюнил указательный палец, проткнул в окне бумагу и прильнул к отверстию. Сидя на постели, откинув одеяло, Цэрэнлхама снимала с себя белье. В тусклом свете ночника она показалась ему еще обольстительней. Волнение, охватившее ламу, окончательно вытеснило все его божественные помыслы, заменив их совершенно мирскими, монашеские обеты тут же позабылись, страсть затуманила голову. Лама торопливо открыл дверь, вошел в дом и провел с девицей всю ночь.
С этого дня лама полностью отдался мирским утехам. По утрам он уходил домой, стараясь не думать о прошедшей ночи, но уже днем вспоминал все и возвращался к Цэрэнлхаме.
Так прошли месяцы. Между улицей Дамнурчинов и бугром, на котором стоял Гандан, образовалась новая тропка. Благодаря добродетельному ламе для Цэрэнлхамы наступила блаженная пора.
Лама продал все: и дом свой в Гандане, и все, что он припас, готовясь принять сан гавжи, — и выстроил Цэрэнлхаме просторный, обнесенный забором дом.
Однажды Лодон пришел к Цэрэнлхаме и хотел отворить дверь, но она оказалась закрытой изнутри. Тогда лама заглянул в отверстие в окне и увидел Цэрэнлхаму в объятиях молодого парня. Тут только лама понял, чего на самом деле стоит ее любовь к нему. Он обозлился и, решив поколотить изменницу, выломал дверь и ворвался в комнату. Лама ругался и скандалил. Однако Цэрэнлхама ничуть не смутилась и не испугалась. Напротив, она заявила, что не любит его, принялась поносить, проклинать и в конце концов выгнала ламу из дома.
Что было делать ламе? Судиться нельзя, так как он нарушил бы монашеские обеты. Оказавшись в безвыходном положении, он припал к порогу ее дома и воскликнул:
А из глаз его, как капли дождя, лились горькие мирские слезы.
Летом ночи короткие и в восемь часов утра солнце стоит уже высоко.
Едва очнувшись от сна, я закурил папироску. Устроившись поудобнее, я полежал еще немного, обдумывая предстоящие на день дела. Потом вытащил из-под подушки свою старенькую записную книжку и начал ее перелистывать. Внезапно мое внимание привлекли несколько полустершихся слов, написанных химическим карандашом. Я смочил палец слюной, провел им по буквам; они стали отчетливее, и мне удалось разобрать: «Тридцатое августа. Суббота. Мрачные скалы. Нина». Однако эта краткая запись ничего мне не говорила. Я совершенно позабыл, когда и зачем ее сделал. Поэтому я вновь, не торопясь, перечитал эти несколько слов. Неожиданно при слове «Нина» в моем сознании, как молния, сверкнуло воспоминание о девушке, которую я когда-то любил, вспомнилось, как мы с нею сидели в тени вяза… Перед моими опущенными ресницами возник ее облик, меня сразу же охватило волнение, и, как во сне, поплыли, сменяясь и исчезая, воспоминания о прошлом, думы о настоящем. Пепел с дымившейся папиросы упал мне на грудь. Вздрогнув и очнувшись, я стал припоминать, что бы могла значить эта запись в книжке. Я начал с имени. Нина была молодая красивая девушка. Семь лет тому назад мы с нею дружили и любили друг друга. Потом нас разделили моря и горы, и сердца наши отдалились друг от друга. Куда потом делась милая Нина — не знаю. Я наводил справки, разыскивал ее, но так и не нашел.
А сегодня, увидев под непонятной записью ее имя, я почувствовал, что в сердце моем вновь вспыхнул огонек. Поразмыслив, я решил, что это, конечно, напоминание, вписанное в мою книжку самой Ниной, когда мы расставались. Но значение записи по-прежнему оставалось для меня тайной. Мне почему-то пришло в голову, что Нина сделала ее неспроста, девушка она умная и серьезная, и тут таится какой-то глубокий смысл. И если я его разгадаю, думалось мне, то, быть может, найду и Нину.
Я тут же велел подать мне чашку чаю. Напившись, я продолжал лежать в постели. Через некоторое время вошел наш повар и встревоженно спросил:
— Хозяин, что с вами?
— Ничего, я просто задумался…
— А я беспокоюсь. Выглядите вы неважно.
— Нет, я здоров. Устал вот только…
Отвернувшись к стене, я натянул на голову одеяло.
— Ох-ох! — вздохнул, уходя, повар.
Около часа провел я в размышлении и наконец догадался, как объяснить эту запись. Тридцатое августа. Суббота. Это день, в который назначено свидание. Мрачные скалы непременно должны обозначать место. И мне пришло в голову, что Нина хотела увидеться со мной именно в этом месте. Прикинув так и этак, я еще больше уверился в своем толковании. Но каково было мое удивление, когда, взглянув на календарь, я прочел: «Тридцатое августа, суббота».
Я сразу же вскочил и велел повару-слуге поскорее оседлать мне коня. Повар, вытаращив на меня глаза, пробормотал:
— Что с вами, хозяин? — и вышел.
Вскоре он крикнул мне со двора: «Уже заседлан!» Я схватил плеть, выбежал во двор и быстро вскочил на коня. Однако я совершенно не представлял себе, куда мне следует ехать, в какой стороне находятся Мрачные скалы. И я довольно долго не мог решиться тронуться в путь и только задумчиво глядел на уши своего коня.
— Почему вы не едете? Что-нибудь позабыли? — удивленно спросил стоящий возле меня слуга.
От долгого стояния у коня немели ноги. Он был горяч, и я с трудом удерживал его на месте. Наконец я ослабил поводья, и он понес меня на юго-запад. И вот я решил ехать туда, куда везет конь.
Разглядывая попадавшиеся по пути предметы, я незаметно проехал много верст и очутился в безлюдной степи. Меня начала мучить жажда, на душе было грустно. Конь мой покрылся пеной, но еще не устал и продолжал скакать навстречу ветру. Перевалив несколько холмов, я оказался в местности, покрытой солончаком. Тут и там виднелись поросли солянки. Кругом было пусто, только вдали на небе скоплялись темные тучи, собирался пролиться дождь. В безлюдной степи, где я неожиданно оказался, было не очень-то уютно. Поднялся сильный ветер, и на душе у меня стало совсем мрачно. Я подумал, что хотел отыскать Нину, а вместо этого сам заблудился в бескрайней степи.
Вдруг конь начал всхрапывать, прядая ушами. Вздрогнув от неожиданности и оглянувшись, я увидел, что вдали бежит какое-то животное. «Настигну его», — решил я и, подскакав ближе, разглядел, что от меня удирает не то волк, не то лиса. Подстегнув коня, я все же нагнал животное. Оказалось, что это собака. Она озиралась по сторонам и, помахивая хвостом, бежала на восток.
Собака по виду была охотничья, и я подумал, что она непременно должна привести меня к человеческому жилью. Изнемогая от жажды, я поехал следом за ней. Мы перевалили через увал и оказались в горной местности, поросшей тучными травами. Далеко впереди на юго-востоке громоздились высокие горы, ближе виднелась широкая река. Собака побежала медленнее. Вскоре за бугром, который мы обогнули, показалась почерневшая от времени лачуга.
Домашних животных возле жилища не было. Все кругом заросло ковылем. Из лачуги вышел мужчина. Он стал манить и зазывать собаку. А я чувствовал себя таким разбитым и усталым, словно проехал по степи не полдня, а мчался по ней целый месяц. Немудрено, что при виде жилья я так обрадовался, будто встретился с Ниной.
Поручив коня хозяину, я вошел в жилище. Следом за мной вошел и он, владелец крошечной лачуги. Он опустился на колено по левую сторону очага, а я уселся на служившую ковром шкуру антилопы и завел с ним освященный обычаем разговор, интересуясь его здоровьем и благополучием.
Хозяин, мужчина лет тридцати, был одет в замшевый халат, подпоясанный сыромятным ремнем. Когда он заговорил, выговор его показался мне необычным.
Слева, ближе к двери, кто-то лежал, укрывшись меховой шубой. Из-под шубы торчала лишь седая голова. Хозяин подал чай в домбо, стоявшем в горячей золе, и придвинул ко мне небольшое корытце с мясом сурка. Чай был мутный, как вода в луже, а от мяса шел отвратительный запах. Однако я был голоден и, не раздумывая, принялся за еду и питье. Нина не выходила у меня из головы, и я спросил у хозяина, не знает ли он, где находятся Мрачные скалы.
— Я провел здесь всю свою жизнь. Я ведь охотник и хорошо знаю окрестность, — начал хозяин. На мгновение душу мою озарила радость. — Однако такого названия я не слыхивал, — закончил он. Теперь радость моя сменилась растерянностью и огорчением. Я положительно не представлял себе, в какую же сторону следует мне теперь ехать.
Мир велик. Кто может знать, где именно находятся эти Мрачные скалы? Можно объехать весь свет, искать и сто, и тысячу лет, и все же не найти их. Думы о Нине мучили меня, тревожили сердце. Я нахмурился и не знал, что делать. Вдруг лежавшая под шубой у противоположной стенки старая седая женщина с трудом подняла голову и что-то забормотала, обращаясь к изображению какого-то божества, стоящего на почетном месте. Хозяин удивленно смотрел на нее, повторяя: «Бабушка, бабушка!» Я тоже удивился и подумал, что бедняжка, видно, совершает свое вечернее моленье, и тут же вспомнил, что мне надо поскорее отправляться в путь. Но в это время старушка взяла что-то с божницы и, подавая охотнику, сказала:
— Сын мой! Эта вещь принадлежит нашим предкам. Может быть, она имеет отношение к тому самому месту, о котором спрашивает наш гость.
Тут я весь обратился в слух и, затаив дыхание, уставился на нее. Старушка продолжала:
— Говорили, что вещь эта редкая и найдена в местности, которая зовется Мрачные скалы.
Хозяин взял у нее какой-то предмет, повертел в руках и сказал мне:
— Бабушка у нас совсем одряхлела, болтает что-то несуразное, только сбивает с толку, — и положил предмет на стол.
Я быстро схватил его и увидел, что это кусок очень тяжелого камня. Он выскользнул у меня из рук и, упав, раскололся пополам. Я поднял обломки. Передо мной лежал простой камень, покрытый толстым слоем грязи. Я еще раз повертел его в руках и, решив, что все это пустяки, положил камень на стол. В это время сквозь нижний край стенки, справа, проникли лучи вечернего солнца и осветили блестящий край излома камня. Это показалось мне занятным, и я снова принялся разглядывать его. Камень оказался не совсем обычным и чем-то неуловимо отличался от простых камней. Тогда я подумал, что это для меня уже второй после записи в книжке факт. Я выпросил у старушки обломок камня, положил его за пазуху и, радостный, отправился в путь.
Я всегда интересовался природой и довольно хорошо разбираюсь в камнях. От самого жилища охотника я стал внимательно приглядываться к попадающимся в пути камням, стараясь по ним найти то самое место, где был найден камень старушки. Несколько часов спустя я подъехал к той самой высокой горе, которую видел издалека. Кое-как переправившись через широкую реку, протекавшую у подножия горы, я направился вверх по ущелью. Меня обступила густая поросль леса, почва была глинистая и топкая, не было ни одной тропинки. Вокруг ни души, лишь изредка каркали в ветвях вороны.
Солнце село. Смеркалось, и различать камни было уже невозможно, а я все еще продолжал подниматься вверх по ущелью. Вскоре я оказался в сплошном лесу. Как назло, в это время полил дождь, подул сильный ветер, зашумели, раскачиваясь, деревья. Загремели раскаты грома. На каждом шагу грязь, топь и овраги. Вскоре я оказался у пересохшего русла реки. Кругом стоял сплошной треск и грохот. Где-то вблизи послышался волчий вой. Я задрожал, сердце бешено застучало, а волосы на голове встали дыбом. Если днем я не знал, в какую сторону мне ехать, то теперь окончательно сбился с пути и не мог определить, где юг, а где север.
О цели своей поездки я давно уже позабыл и только думал, как бы не провалиться куда-нибудь вместе с конем. Хоть я и получил европейское образование и во всем доверялся науке, но тут в голову полезла всякая чепуха вроде чертей и нечистой силы. Пришли на ум сказки об аде. Дождь все усиливался, беспрестанно гремел гром, и сверкали молнии. Местность казалась все опасней, сильней и сильней пронизывал меня страх. Дальше ехать я не мог — впереди были неприступные скалы.
Вернуться обратно было трудно, так как я сбился с пути. Повсюду, куда я ни обращал взор, теснились мрачные скалы да россыпи камней, заставлявшие меня дрожать от ужаса и браниться. Мне теперь казалось, что название Мрачные скалы очень подходит к этой местности. Но как можно было встретить здесь Нину?..
Натерпевшись страху, я слез с коня и, усевшись, решил дожидаться восхода солнца. Вдруг конь мой шарахнулся и громко заржал. В горах раздалось эхо, и снова ужас пронизал меня до костей. В это мгновение передо мной промелькнула какая-то тень и тут же скрылась во мраке. Я кинулся вслед за нею, но так никого и не нашел.
Должно быть, точно так же никогда не увижусь я и с дорогой моей Ниной, с девушкой, которая оставила след в моем сердце, а потом затерялась среди множества людей, населяющих мир.
Что это виднеется вдали, едва возвышаясь над горизонтом, в колеблющейся дымке широкой степи? Сколько ни всматривается путник, человек из чужих мест, — долгое время ничего не разберет.
Быстро едет автомобиль. Встречный осенний ветер режет людям глаза. Из глаз текут слезы, и вдали уже ничего не видно.
Старый шофер прибавил газу, колеса завертелись быстрей. Маячившая вдали точка то исчезает, то появляется вновь. Вскоре в лучах утреннего солнца ярко заблестели высокие золотые купола. Донеслось мелодичное позвякиванье колокольчиков и подвесок, прикрепленных к выступам субургана. А вот слились в сплошное гудение звуки монастырских труб и флейт. Подъехав ближе, мы увидели толпы степняков. В ярких одеждах сновали они взад и вперед. Они собрались сюда на праздник Цам-жихар.
Меня радовало праздничное возбуждение и суета жителей степи, а красота коней из Сан-бейсе восхищала и влекла к себе. Эх, и просторна же моя Монголия! Как много у нас прекрасных скакунов! Мчишься верхом на коне и чувствуешь, как волна счастья приливает к сердцу.
В молчаливом изумлении бродил я, оглядываясь по сторонам. Вдруг взгляд мой привлек появившийся среди множества всадников буланый конь, который открыл рот и прядал ушами. Удила натягивала молодая девушка. Сияющая счастьем, красивая, как дикая лань, она не только взволновала бы сердце множества храбрых юношей, но, пожалуй, привлекла бы к себе взоры ученого горожанина. Богатое седло с зеленым подстремянником подчеркивало красоту ее стройного скакуна из далеких степей. Девушка сидела на нем грациозно, аккуратно подвернув полы халата. На вид красавице было лет восемнадцать, она сияла, как молодая луна. По спине ее спускалась длинная черная коса, заплетенная в три пряди. Голова была повязана оранжевым платком, кончики которого свисали над одним глазом. Такова была мода у молодых девиц. Нежное лицо ее загорело на летнем солнце, щек коснулись его яркие лучи. Я невольно ловил каждое движение ласковых черных глаз девушки, обращенных ко мне.
Она была в светлом чесучовом халате, отороченном по вороту и обшлагам черным шелком. Из левого рукава виднелись тонкие пальцы, которыми она придерживала повод, а правый рукав с большим отворотом прикрывал кисть положенной на бедро руки. Как восхитительна была эта современная модница! Пуговка на воротнике ее халата была не застегнута, виднелся воротник желтой шелковой рубашки, также отороченной черным шелком. Под ним белела нежная шейка — так бы и поцеловал! Плотно повязанный желтый шелковый кушак и расшитые узорами сапожки, вдетые в стремена, восхищали степных молодцов. Они преграждали ей путь и затевали разговор. Девушка-степнячка натягивала поводья и охотно, но скромно отвечала и сама расспрашивала о чем-то окруживших ее парней.
Буланый конь ее не мог стоять на месте. Он бил копытами стройных ног о землю, вздымал бока с выступающими ребрами, крутил точеной головой, вытягивал вверх шею, словно пытаясь дотянуться до самых облаков. Прекрасная всадница не обращала на это внимания и продолжала беседовать. Разговаривала она по-детски почтительно и вежливо. Смеясь или улыбаясь, она обнажала свои белые зубы, и в этот момент мне снова хотелось расцеловать ее. Да и как можно было оставаться спокойным, встретив такую красивую девушку, изумлявшую всех тем, как скакала она по широкой привольной степи? Она живо интересовалась всем. Сказав, что живет на южном склоне Ундур-хана, она показала на что-то смутно вырисовывающееся в глубине южного ущелья, затем хлестнула коня, свистнула и поскакала вдаль. О, если бы у меня были конь и время!
Вершины северных гор окутаны темной массой тумана.
Бушует метель. Из-за кружащихся в воздухе крупных хлопьев снега в двух шагах ничего не видно. Занесенная снегом степь превратилась в бескрайнее море, откуда не только людям или домашним животным, но даже хищникам впору было бежать прочь.
На вершине горного перевала, как кучи аргала, смутно вырисовываются две старые юрты. Сзади их давно уже занесло снегом. Обращенные к югу двери кажутся в метель черными ямами.
Приблизившись, можно разглядеть несколько отощавших коров, лежащих около юрт. Все, как одна, уткнулись мордами в занесенную снегом землю. Тут же стоит собака и, повернувшись к северо-западу, то отрывисто лает, то издает протяжный вой.
Вот из левой юрты в клубах пара появилась женщина; волосы ее растрепаны, на плечи накинут рваный синий далембовый халат. Женщина откинула войлок с дымника юрты, набрала в подол аргала, взвалила на спину корзинку со снегом и вернулась в юрту. Вскоре послышались удары песта о ступу. В дымовое отверстие и сквозь щели дырявых стенок юрты потянулся дым. Справа в юрте лежали сваленные в кучу шкуры павшего от бескормицы скота. Их было так много, что и сесть было некуда. Впереди на шкафике стояли покрытые пылью бурханы в божнице. Перед ними горели лампадки. Справа на дощатой кровати из-под одеяла торчала седая голова женщины. Женщина сильно кашляла. Судя по ее коротким, стриженым волосам, оставленным на голове на два пальца, это была чавганца.
Ханда — так звали женщину в рваном халате — никак не могла разжечь промерзший аргал. Дым наполнял юрту, ел глаза. Ханда дула на огонь так сильно, что казалось, глаза ее вот-вот вылезут из орбит. Одетая в тонкий халат, она дрожала от холода и суетливо металась по юрте. В это время из-под дохи, лежавшей на желтой кошме, которая служила Ханде подстилкой, раздался громкий крик, и грудной ребенок залился плачем. Ханда бросилась к ребенку. Одной рукой она принялась его качать, а другой продолжала толочь в ступе чай. С самого детства эта женщина не видела ничего, кроме безысходной бедности. Из последних сил работала она и в холод, и в зной. Немудрено, что у бедняжки было хмурое и преждевременно постаревшее, подурневшее лицо.
Наконец чай вскипел. Когда ребенок успокоился, Ханда поднялась, подпоясалась и, подойдя к кровати чавганцы, наполнила чаем грязную чашку, в которой еще оставалась вчерашняя болтушка. Однако сама Ханда пить не стала, а налила чай в домбо и, поскрипывая сапогами по снегу, подошла к дверям правой юрты. Приоткрыв дымник, она вошла в юрту, развела в очаге огонь и только тогда разбудила спавших здесь старика и старуху. Старики сразу же поднялись и стали пить горячий чай. Они радовались и благодарили Ханду. Тронутая до слез, старушка вынула из сундучка остатки сливочного масла, половину отдала Ханде, остальное опустила в чашки себе и старику.
Что же за люди жили в этих юртах, затерявшихся в бескрайней степи? В левой юрте ютилась семья Халтар Дамдина. Сам Дамдин уже умер. Жена его, старая Думхуу, жила вместе со своей единственной дочерью Хандой. Зять старушки Балдан батрачил у Намжила, бывшего начальника сумуна. Поэтому ему пришлось откочевать с семьей и скотом своего хозяина в далекий хошун.
В правой юрте жил Солгой Даржа. У него был единственный сын, но еще в детстве старик отдал его в ученики к ламе-астрологу. Сын жил в монастыре, домой приезжал редко, и старик со старухой остались совсем одни. Летом старик охотился на тарбаганов, а в зимнее время они со старухой занимались выделкой ремней.
Зима в этом году выдалась тяжелая. Скот погибал от бескормицы. Поэтому жившие по соседству зажиточные семьи в поисках хорошего корма для своего скота раскочевались в разные стороны на расстояние нескольких уртонов. А эти две семьи, не имея ни родных, ни скота, ни телег, вынуждены были остаться здесь. Потеряв в бескормицу свой последний скот, они неизбежно должны были стать добычей собак и волков.
Приблизительно на расстоянии одного уртона от них, на пахотной земле Хентег, обычно проживало несколько семей. Но добраться до них было невозможно, и здесь так и не знали, живет ли там в этом году кто-нибудь, или нет.
Бушевала суровые зимние метели, но солнце день ото дня поднималось все выше над землей. В десятых числах первого месяца по старому монгольскому календарю, в ясный солнечный день, старики уже грели на полуденном солнце свои спины. Они сидели все вместе и разговаривали, дожидаясь, когда Ханда подогреет чай и приготовит болтушку. За разговорами Даржа свежевал тушу последнего, совсем отощавшего козла.
Вокруг до самого гребня южного перевала простиралась сияющая в лучах полуденного солнца, покрытая снегом равнина. Яркое сияние снега слепило старикам глаза и мешало смотреть. Но Ханда все же заметила вдалеке, на гребне перевала, два едва различимых силуэта.
— Кто это? — воскликнула с недоумением Ханда.
Но сколько ни всматривались старики, — не могли ничего разглядеть. Уже полгода ни один путник не показывался вблизи их юрт. К тому же они помнили о разорении, которое причинил им Унгерн[8]. Поэтому, волнуясь, они с замиранием сердца спрашивали друг друга:
— Кто бы это мог быть?
Когда путники приблизились, навстречу им кинулась с лаем собака. Старики издали старались рассмотреть нежданных гостей. Подъехали двое верховых. У одного в тороках был привязан тулуп, у второго — переметная сума. От потных коней валил пар. Видно было, что всадники приехали издалека и преодолели много гор и перевалов. Их утомленные кони, завидя юрты, спешили к жилью.
Верховые подъехали к одной из юрт, спешились и привязали коней. Это были молодые парни с энергичными лицами и быстрыми глазами. Оба были в валенках и одинаковых шубах, покрытых синей далембой. Поздоровавшись со стариками на степной манер, они вошли в юрту. Ханда вошла последней и развела огонь в очаге.
Увидев, что приезжие ведут себя степенно, Солгой Даржа перестал бояться. Он взял из сундука свою стеклянную табакерку и отправился в соседнюю юрту, где сидели гости. Там, приветствуя их, он протянул им табакерку, угощая табаком, и осведомился, как их звать, куда и зачем они направляются. Парни отвечали старикам вежливо и обстоятельно. Они рассказали, что едут из поселка Хентег. Затем один из них вынул из-за пазухи папиросы, другой достал из кожаного мешка мясо и хлеб. Поделившись с хозяевами, гости принялись за еду. За чаем, который сварила Ханда, они рассказали о своих делах и намерениях.
— Мы ревсомольцы и командированы из Улан-Батора в ваш аймак по делам, связанным с проведением новой политики. Из города мы выехали давно и побывали с тех пор во многих местах. Только что мы посетили более двадцати семейств, кочующих поблизости от поселка Хентег. Узнав, что вы — несколько неимущих семей — остались здесь, мы решили побывать и у вас.
Ревсомольцы попросили стариков рассказать о том, как им живется, в чем терпят нужду, внимательно выслушивали их жалобы на бескормицу, на плохую упитанность и падеж скота. Они вежливо издали, пока старики выскажутся, а потом вместе с ними долго обсуждали, как одолеть беду. Толковали они до вечера и только тогда кое-как разъяснили старикам, как им следует поступить.
Прошло немного времени, и ревсомольцы, достав в соседних аилах несколько подвод, перевезли на них изголодавшихся и ослабевших в степи стариков. На новом месте старики встретились с людьми, теперь у них была и горячая пища, и теплая одежда. Зять чавганцы Думхуу вернулся домой. Он больше уже не работал на Намжила, а завел себе коня и телегу и стал заниматься извозом. Глядя на него, одумался и Солгой Даржа. Он нанял подводу и поехал за сыном. Крепкий старик проехал за день больше уртона. Через двое суток он добрался до монастыря. Там он отправился к ламе-астрологу и долго уговаривал его отпустить сына, которому было уже семнадцать лет. Лама противился изо всех сил. Но старик крепко стоял на своем, даже поругался, а сына все же сумел забрать. Вернувшись домой, старик познакомил сына с ревсомольцами. Они открыли юноше глаза на мир. Прошло время, и сын старика был принят в ревсомол.
Было девятое число последнего весеннего месяца. Воскресное утро. Настала самая восхитительная пора: природа расцветала. Это ясное утро и взволновало сердца всех людей.
Поднявшись спозаранку, Журмэд и его возлюбленная Дума, жившая в соседнем аиле, отправились верхом на прогулку. Когда они отъехали от старенькой, закопченной юрты, буланый конь Журмэда, покачивая головой, пошел в ногу с соловым конем Думы. Небо было ясное, воздух прозрачен. Они ехали и, глядя друг другу в лицо, оживленно болтали, направляясь к видневшимся вдали горам.
В городе не нашлось ни одного жителя, ни старого, ни молодого, кто не захотел бы в это погожее утро выйти из дома и погулять на солнышке. Люди шли по дороге, ехали на конях, в тележках, на велосипедах. Часто попадались и автомобили. Журмэда и Думу все время обгоняли, но неторопливая поступь коней молодым людям была приятнее.
Они переправились вброд через речку и достигли склона поднимавшейся перед ними горы, которая, как бархатом, была покрыта только что пробившейся травой. На вершине горы зеленел лес. Красота картины радовала глаз, воздух благоухал.
Влюбленные поднялись на гору и, связав возле опушки леса своих коней вместе, пустили их пастись, а сами сели на камни плечом к плечу. Глядя на вершину далекой горы и степное марево, они говорили о том, как любят друг друга, а вокруг было тихо-тихо, и даже ветерок утих. Только пестревшие вокруг цветы приветливо улыбались им.
За любовными признаниями они не заметили, как прошел день и вечерние лучи солнца коснулись горы, высившейся перед их глазами. Стало прохладно и тихо. Гуляющие уже давно вернулись домой, и только Журмэд и Дума безмятежно сидели в тишине темной чащи. Было слышно, как вода журчала в соседнем роднике да мелодично щебетали степные птицы.
Интересно издали смотреть, как струится и рябит степной мираж, но трудно сразу же определить едва заметные маленькие точки в мареве степи. Только приблизившись, можно увидеть юношей, весело мчащихся по широким степным просторам. Скачки — любимое развлечение степняков. Бег резвого скакуна вызывает трепет и восхищение в сердце каждого монгола.
С трудом натянув удила, Сурэнху спешился у финиша, смахнул с взмыленного коня пену и закурил. Стройный буланый конь с вздымающимися боками горячился, бил стройными ногами о землю, качал красивой головой. Время от времени он вскидывал ее кверху, и тогда казалось, что он вот-вот взлетит в облака. Конь прядал ушами, и хозяин испытывал чувство гордости за своего любимца.
В это время один за другим подъехали еще несколько человек. Они любовались конем, расхваливали и называли его Шувун Сарал — Быстроногий буланый скакун. Товарища выпрашивали коня у Сурэнху и наперебой предлагали ему стоимость нескольких молодых упитанных коней. Поглаживая голову своего коня, Сурэнху отвечал:
— Не продаю.
Все дружно обсуждали достоинства коня, и только на закате, в лучах багрового солнца, стали группами, по два-три человека, разъезжаться в разные стороны по домам. Останавливаясь в пути, наездники продолжали оживленно переговариваться.
Первые блики утренней зари осветили небосклон, и месяц, изогнутый, как бровь, скрылся вдали. Вокруг блестел осенний иней. Далеко-далеко громоздились вершины гор. Сурэнху вышел из юрты, оседлал коня и поскакал на запад.
С восхода солнца Сурэнху уже успел проехать несколько гор и речек. Небрежно сидя в седле, Сурэнху спешил, стремясь за день покрыть расстояние двухдневного пути. В этот вечер ему нужно было попасть в далекий аймак. Шувун Сарал, позвякивая удилами, шел ходкой рысью.
Шувун Сарал несся по безбрежной степи. Стояла ясная солнечная погода, под ветром колыхалась придорожная трава. Впереди промелькнули, как волны, пересекая дорогу, степные антилопы.
Потянулись кочевья соседнего аймака. Все казалось интересным: невиданные еще горы и реки. Повсюду паслись кони, рогатый скот. То и дело попадались юрты, возле которых ржали дойные кобылицы. Наступала пора кумыса и пиров, но где же взять время, чтобы заехать и повеселиться?
Впрочем, Сурэнху это мало интересовало. Он очень спешил и поэтому скакал мимо, не останавливаясь. А Шувун Сарал — Быстроногий буланый скакун — мчался так же резво, как утром. Его стройные ноги вздымали клубы пыли. Жители ближних кочевий, старые и молодые, — все изумленно глядели вслед всаднику, летевшему куда-то на прекрасном скакуне.
А Сурэнху, мчавшийся во весь опор, уже исчез из глаз. Чем ближе подъезжал он к желанному аймаку, тем восторженней было у него на душе. Он радовался скорой встрече с Сунжидмой. Однако луна в последние дни месяца восходит поздно, и трудно угадать верный путь.
Впотьмах, когда дневной свет уже померк, а ночь еще не стала настоящей ночью, оставалось только положиться на быстроногого скакуна. Сколько ни вглядывался Сурэнху в маячившие вдалеке горы, ничего нельзя было разобрать, и ориентиром ему служили только тускло сиявшие на небе звезды. Пока Сурэнху, остановившись, прикидывал, где находится цель его поездки, впереди, почти рядом, блеснул огонек.
Заметив его, Сурэнху обрадовался и вновь устремился вперед. Ничто не мешало на пути, и только изредка взлетали искры из-под копыт скакуна. Вскоре подъехал он к двум-трем юртам, притаившимся у подножия горы. Сунжидма вышла из первой юрты унять собак, и ее милое лицо просияло во мраке ночи.
С. Буяннэмэх (1902—1937) — поэт, создатель популярных в Монголии революционных песен, прозаик, драматург, критик. Родился в сомоне Дэлгэрхангай Среднегобийского аймака.
Огромное скопление людей. Бесчисленное множество машин. Повсюду реют флаги в честь одержанных революцией побед. Высокие, красивые, сверкающие разноцветными огнями дворцы и здания вдоль улиц тянутся вверх, подобно стройным деревьям. Вокруг несмолкаемый шум и непрестанное движение рабочих и крестьян — новых хозяев страны. Их лица сияют радостью, сердца полны решимости восстановить разоренные и разрушенные войной города и поселки, начать созидание новой жизни.
Над куполом Дома Советов в Москве легкий ветерок колышет кумачовое полотнище. В нарядном подъезде, украшенном резными колоннами цвета бирюзы и лазури, то и дело появляются все новые и новые люди. Все они прибыли сюда с далекого Востока. Звучит многоязычная речь.
Когда видишь, как они, не понимая языка друг друга, машут в знак приветствия руками и кивают головой, начинаешь невольно улыбаться. Такими, вероятно, выглядели и несколько рослых парней, в светлых дэлах, огромных лисьих малахаях, при маузерах и с огромными пятиконечными звездами на груди. Москвичи, встречая их и не зная, кто они и откуда, улыбаются: «Китайцы!» Но они вовсе не китайцы, а представители новой Монголии, делегаты Революционного союза молодежи, приехавшие на собравшийся в Москве съезд[9].
Зима в Москве — обычно время сильных морозов, но в эти дни в воздухе потеплело, снег растаял, на улицах слякоть.
Вот уже несколько дней, как они в Москве. Все интересует и все поражает их на ее улицах. Низкое небо затянуто тучами, солнца не видно, и с непривычки не сразу определишь, где север, а где юг. Однако чувствуют они себя, как дома, и с утра до вечера шутят, смеются, обмениваются впечатлениями. Одним из них был и автор этих строк.
Вечером, скинув с себя верхние дэлы, мы сидели в номере гостиницы и, попивая чай, советовались, о чем нам следует рассказать съезду. Вдруг раздался стук в дверь. Разговоры смолкли. Человек, вошедший в комнату, показался нам знакомым. Так и есть, это Борис Шумяцкий, которого мы знали еще по Иркутску как представителя Коминтерна в Дальневосточной республике. Все быстро поднялись ему навстречу. Шумяцкий в присущей ему манере быстро говорит, что время не терпит и что он заехал за руководителями партийной и ревсомольской делегаций, которых должен куда-то отвезти. Наспех одевшись, мы вышли вместе с Шумяцким. Мы — это Данзон, представлявший тогда нашу партийную делегацию, Ишдорж, наш переводчик, и я.
Внизу нас уже ждал автобус. Не успели мы рассмотреть его изнутри, как мотор уже заглох, открылась дверца и нам сказали, что можно выходить.
Вместе с нами вышли представители и других делегаций — китайцы, японцы, корейцы, яванцы… Никто не знал, куда мы приехали и как называется место, где мы находимся. Перед нами, словно огромный субурган, возвышалось высокое светлое здание — вероятней всего, официальное учреждение. Но какое? Сопровождаемые Шумяцким, мы направились к нему. У входа двое часовых, Шумяцкий показал им пропуск, и нам разрешили войти…
Мы поднялись на последний этаж и оказались в прямом длинном коридоре. По правую и левую руку шли многочисленные двери, возле каждой из них стояли столы и стулья для посетителей. У одной из дверей мы остановились. Помнится, Шумяцкий вошел в комнату справа и через несколько минут пригласил всех зайти. Мы поднялись с мест. Я шел последним.
В комнате, куда мы вошли, не такой уж просторной, нас встретил невысокого роста человек, скорее всего русский, с большой лысиной и русой бородкой. Он поздоровался со всеми за руку и предложил усаживаться на стульях, расставленных вдоль стены. Когда очередь дошла до меня, он пожал мне руку и, очень мягко и тепло улыбнувшись, жестом пригласил сесть.
Свободных стульев рядом не оказалось, и, оглядевшись, я увидел рядом со столом плетеное кресло, сидя в котором, судя по всему, работал гостеприимный хозяин. Тем не менее он подвел меня к этому креслу и усадил. «Что вы, что вы!» — пытался возражать я. Но он сказал, что не годится стоять у двери, и потребовал, чтобы я сел. Я тогда подумал, что это обмен дружескими любезностями, и, еще не зная, с кем беседовал, занял его кресло. Таким образом, хозяин остался без места. Шумяцкий сразу приметил это, быстро вышел из комнаты и принес стул.
Наш хозяин как ни в чем не бывало устроился на стуле и завел разговор с сидевшими вокруг делегатами. Говорил он то на русском, то на немецком, то на английском или французском языке. Я ничего не понимал, поэтому сидел молча и рассматривал кабинет. Ничего такого, что могло бы привлечь внимание, в нем не было. Справа и слева вдоль стен стояли шкафы с книгами, на шкафу слева — гипсовый бюст Карла Маркса; и — никаких украшений. Письменный стол, за которым я оказался, весь был завален книгами, газетами, журналами. В это время наш хозяин беседовал с японским делегатом. Вдруг делегат вскочил с места и начал что-то убежденно доказывать. Когда я тихонько спросил сидевшего позади меня товарища Ишдоржа, почему японец так волнуется, он шепнул мне, что японец — убежденный анархист, но вот сейчас решил отказаться от своих взглядов и стать коммунистом.
Видя, что от нашего хозяина ни на минуту не отходит такой большой человек, как Шумяцкий, я вдруг встревожился: «Кто бы это мог быть?» и спросил об этом Ишдоржа. «Ты что, не узнаешь? — удивился Ишдорж. — Неужели правда не узнаешь? Ведь это же Ленин! Понимаешь, Ленин?» Внутри у меня будто что-то оборвалось. Какое-то мгновение я не знал, что со мной происходит. В голове гудело. Тут наконец я сообразил, что сижу в кресле, сидеть в котором не имею никакого права. Чувствуя глубочайшее уважение и преклонение перед этим человеком, я быстро и незаметно приподнялся и, осторожно подталкивая Ишдоржа локтем, присел к нему на кончик стула. Сердце мое стучало так, что мне казалось — все вокруг должны слышать его удары. Что я наделал! Ведь я благоговел перед этим человеком, знал его как замечательного учителя, великого вождя пролетариев всего мира, премьера Российской Советской республики, руководителя Коммунистической партии большевиков, самого уважаемого из всех уважаемых людей! Надо же так опростоволоситься: встретиться наконец с ним и не только не узнать, но еще и преспокойно усесться в его кресло! А Ленину и в голову не приходило, что я сижу как на иголках.
Раньше я не раз видел Ленина на фотографиях. Он всегда казался мне брюнетом, высоким и даже моложавым. Но вот я увидел его, и он оказался вовсе не черноволосым, а скорее рыжеватым, небольшого роста, с обыкновенными глазами, крупным, открытым лбом и мягкими, чуточку припухлыми ладонями. Когда я рассказал о своем впечатлении Ишдоржу, то он мне тоже признался, что лоб Ленина напоминал ему древних мудрецов из монгольских сказаний, какими они нам представлялись. Пока мы обменивались с ним впечатлениями, Ленин продолжал беседовать с другими делегациями, коротко, но очень конкретно отвечая им на интересующие их вопросы. Меня привлек его разговор с делегатами острова Явы. Они сидели рядом с нами. Когда яванец сказал, что среди присутствующих здесь делегатов самый маленький народ наверняка представляют они, Ленин с любопытством спросил: «А большое население на Яве?» Тот ответил, что около 30 миллионов. Тридцать миллионов? Вот те на! Стало быть, самая малая страна по численности населения — это наша Монголия!
От яванцев Ленин перешел к нашей делегации. Он подробно расспрашивал нас о политическом положении в стране, о жизни народа. Мы отвечали на его вопросы, говорили, что с помощью великой Советской страны монгольский народ освободился от иностранных захватчиков и создает самостоятельное государство. Сказали мы и то, что, учитывая внутреннюю обстановку в стране, мы были вынуждены пойти на временный союз с феодалами и даже временно сохранить ограниченную монархию, чтобы единым фронтом выступить против внешних врагов.
Рассказывая об этом, мы попросили Владимира Ильича ответить нам, правильную ли мы проводим линию. Да, правильную, согласился Ленин; и хотя в борьбе против империалистов и помещиков-феодалов можно в какой-то мере использовать и феодалов, все же доверять им, подчеркнул он, нельзя. Тогда наши представители сообщили, что сейчас у нас в Монголии образованы две крупные политические организации — Народная партия и Революционный союз молодежи. Страна еще отсталая, преимущественно с пастбищным, кочевым хозяйственным укладом, нет ни рабочего класса, ни крестьянства, нет и коммунистической партии. Как он, Ленин, оценивает такое положение и может ли дать нам какой-нибудь совет?
На это Владимир Ильич ответил, что наличие Народно-революционной партии и Союза молодежи вполне соответствует нынешнему положению народных масс, и создание коммунистической партии было бы для нас делом преждевременным.
Вообще Ленин давал делегатам очень лаконичные и вместе с тем глубоко содержательные ответы и советы. Поражало то, что каждый ответ заключал в себе совершенно конкретное предложение, и хоть казался кратким, но ни разу не был неполным.
И потому неудивительно, что слова, сказанные нам более десяти лет назад Лениным, великим вождем и учителем, который принес свободу и счастье и нашему народу, не только реально и верно связаны со всей историей нашего государства, но особенно наглядно встают во всей полноте перед каждым тружеником нашей страны сегодня!
Учение и идеи Ленина, его книги и сочинения должны стать предметом глубокого изучения для всей преданной революции молодежи, чей долг — беззаветная и последовательная борьба за великое дело народа, дело народной революции.
Этот маленький рассказ я написал по просьбе редакционной коллегии журнала ЦК ревсомола. В нем мне хотелось еще и еще раз напомнить всем о немеркнущем наследии, которое оставил нам великий Ленин.
Ц. Дамдинсурэн — один из основоположников современной монгольской литературы, поэт и прозаик. Родился в 1908 году в Восточном аймаке в семье скотовода. Высшее образование получил в Советском Союзе. Автор повести «Отвергнутая девушка» (1929), первого крупного произведения новой монгольской прозы.
Ц. Дамдинсурэн — действительный член АН МНР. Перевел на монгольский язык ряд произведений А. С. Пушкина и М. Ю. Лермонтова. Трижды лауреат Государственной премии МНР (1946, 1948, 1951 гг.). На русском языке вышло «Избранное» писателя (М., Гослитиздат, 1958), неоднократно издавались его стихи, поэмы, рассказы.
До сих пор в Монголии рассказывают уйму всяких небылиц о злых и добрых духах, о нечистой силе. Говорят даже, что кое-кто из стариков видел черта собственными глазами. Я знаю, что все это выдумки, порожденные суеверием или страхом перед непонятными явлениями природы, и все же мне было любопытно послушать рассказы о чертях.
Совершенно случайно я оказался в одной юрте, где шел разговор о нечистой силе. Это было воскресным утром. Я отправился на окраину Улан-Батора и возле юрты одного знакомого старика увидел чалого коня Мандах-гуая. Он был весь в мыле. «Ведь старик Мандах вчера уехал в Гацуртай. Чего это он вдруг вернулся?» — удивился я.
Мандах-гуай сидел в юрте, осунувшийся, с выражением недоумения и испуга на лице.
— Вы вернулись? — спросил я.
— …Да так получилось… — ответил он, силясь улыбнуться и в то же время молитвенно складывая руки.
«Что-то, видимо, случилось у старика», — подумал я и попытался было расспросить о случившемся, но меня никто не слушал, и я замолчал.
Мандах-гуай был сильно взволнован, и мы, не желая тревожить его, не разговаривали. Наконец хозяин юрты наклонился ко мне и доверительно прошептал:
— Странное дело нынче стряслось с Мандахом. Чего-то он испугался ночью и прискакал обратно.
— Может, лихие люди на него напали? — спросил я.
— Я никого не боюсь, — проговорил Мандах-гуай и, как бы в подтверждение своих слов, погладил большой охотничий нож, висевший у него на поясе.
Видя, что я сочувственно смотрю на него, старик продолжал:
— Вот послушай, что со мной приключилось этой ночью… Ох, и натерпелся я страху!.. Знаешь две пади, Улиастай и Гацуртай, и перевал между ними? Выехал я, значит, вчера, и пока лошаденка моя трусила рысцой, завечерело. А там и ночь наступила, тусклый месяц взошел. Поднялся я на перевал и очутился возле обона. А там, говорят, черти водятся. Я, конечно, этому не верил, думал, врут люди, но решил все же ехать поосторожней и лошаденку свою малость попридержал. Всяко, думаю, может случиться, вдруг сыч гукнет, и она шарахнется в сторону. Только хотел я спрыгнуть на землю, чтобы покурить да коню дать передохнуть, смотрю, из-за перевала человек показался. И тоже, как я, верхом. Интересно, кто бы это мог быть, да еще в такую пору? Из наших он мест или еще откуда? «Здравствуйте!» — говорю. И вдруг слышу в ответ: «Здравствуйте!» — будто эхо по горам прокатилось, а голос — ну точь-в-точь мой… Похолодел я весь, мурашки по спине побежали. Кашлянул, а он… тоже кашлянул, будто передразнивает меня. Взмахнул я кнутом — он тоже взмахнул. «Кто ты?» — кричу, а он в ответ: «Кто ты?» Присмотрелся я, вижу, будто это я сам стою на том месте, и конь под ним — точь-в-точь мой чалый. Словно в зеркале себя увидел! «Господи, что же за наваждение такое? Утомился я, видно», — мелькнуло у меня в голове, и я протер глаза. Смотрю, и он глаза протирает. Я поправил шапку на голове, и он — поправил. Ну, думаю, тут что-то неладно. «Эй!» — крикнул я. И он крикнул: «Эй!» — Тут я вконец перетрусил и, что было духу, поскакал обратно. Лишь у пади Улиастай немного пришел в себя. А под утро вернулся домой. — Мандах-гуай умолк и снова погрузился в раздумье.
Рассказу его я подивился, но не поверил.
В юрте наступила тишина, каждый думал о своем. Затянувшееся молчание прервал шофер Ойдов.
— Да-да, это правда. На Гацуртайском перевале водятся черти, — сказал он. — Однажды ночью довелось и мне побывать там. Поднялся я на гору, остановил машину и решил покурить на свежем воздухе, под прикрытием обона, чтобы не дуло. Ветер был сильный, — того и гляди, шапку сорвет с головы. Подошел я к обону. Смотрю, к столбу привязаны пустая водочная бутылка и банка из-под консервов. От ветра они ударяются друг о друга, и неприятный такой звук раздается в ночи. Вдруг словно кто-то мне на ухо насвистывать стал. Прислушался я и различаю такие слова:
Провалиться мне на этом месте, если это был не черт! Ведь в самом деле Отгон моя померла, а сестра все уговаривала меня жениться на другой… Вскочил я в машину, повернул обратно и нажал на газ, а вдогонку мне несется эта чертова песня. Еду и вижу впереди фары какой-то машины. Слава богу, думаю, не один я здесь. И только хотел поближе подъехать, как свет исчез, а машина моя очутилась в канаве…
«Странные дела творятся на этом перевале. Интересно бы проверить», — подумал я.
Через несколько дней после этого разговора вышел я вечером погулять. Час был поздний. Неожиданно фонари погасли, и на улице стало темно, хоть глаз выколи. Вдруг впереди мелькнул красный огонек… Человека видно не было, а огонек постепенно приближался ко мне. «Уж не черт ли?» — подумал я и на всякий случай посторонился. Но тут на меня упал свет ручного фонарика.
— А-а, это вы? — раздался знакомый голос, и я увидел Дормэда с зажженной папиросой, ярко вспыхивавшей во тьме. — Куда это вы собрались? — спросил он.
— Да так, вышел подышать свежим воздухом.
— Для этого надо выезжать за город. Людям, занятым умственным трудом, это просто необходимо, — сказал Дормэд наставительно, а потом любезно предложил: — Если вы не против, я с удовольствием отвезу вас на мотоцикле за город.
— Куда же мы поедем?
— Все равно, куда хотите.
— А вы можете уехать со мной на сутки?
— Конечно, на мотоцикле можно отправиться куда угодно.
«Молодой человек хочет доставить мне удовольствие, чего же лучше?» — подумал я.
— А ваша жена не рассердится, если вы уедете на целые сутки?
— Нет, нет, что вы! Тем более, что я не женат.
— Неужели? Помнится, весной вы приходили к Гунжидам с какой-то женщиной. Я подумал тогда, что это ваша жена.
— Верно. С этой женщиной мы прожили два года. Затем я уехал в Гоби-Алтай. Пока меня не было, она изменила мне. Я не захотел быть отцом чужого ребенка и мужем распутной женщины, и мы расстались.
— А-а… значит, вы в самом деле собираетесь поехать со мной за город?
— Ну да! Когда и куда мы поедем?
— Поедемте завтра в Гацуртай.
Дормэд согласился провести ночь за городом под открытым небом, и я решил сказать ему всю правду.
— Завтра непременно заночуем на Гацуртайском перевале, возле обона. Говорят, там черти водятся. Проверим, так это или нет.
— Я-то думаю, почему люди перестали ходить через Гацуртайский перевал! Наверно, чертей боятся.
Я рассказал Дормэду о приключениях старого Мандаха и шофера Ойдова, и мой рассказ явно заинтересовал его.
Мы договорились о месте и часе встречи и о том, что возьмем с собой.
Я приготовил немного еды, бутылку водки и термос с горячим чаем, сложил все припасы в рюкзак, на всякий случай прихватил ружье и охотничий нож и на следующий день в назначенный час отправился к Дормэду.
Когда я вошел, Дормэд курил, сидя за столом. При виде меня он вскочил, потушил недокуренную папиросу и, как подобает хозяину, стал уговаривать меня присесть и отведать вкусной монгольской лапши, которую он только что приготовил.
Его уютная квартира была обставлена заграничной полированной мебелью. Я успел заметить дорогой ковер, несколько книжных шкафов с русскими и монгольскими книгами. На столе стояла стеклянная пепельница с многочисленными окурками, на некоторых были следы губной помады.
Прежде чем отправиться в путь, Дормэд показал мне свою рукопись, — он, оказывается, писал книгу о коммунистическом воспитании молодежи. Я понял, что Дормэд заключил договор с каким-то издательством, получил аванс и теперь, когда срок сдачи приближался, сильно беспокоился за судьбу книги.
Я листал рукопись, а Дормэд мне объяснял:
— Основные тезисы я взял из русской книги, а фактический материал — из монгольской жизни…
Мне бросилось в глаза название одной из глав: «Новые семейные отношения», а ниже я прочел: «Семья, основанная на взаимной любви и уважения, будет прочной», — и дальше: «Воспитание ребенка зависит от семьи и школы…»
В общем, красивых и правильных слов было много, а фактов, как я заметил, маловато. Дормэд все рассказывал мне о своей работе и несколько раз даже намекнул, что было бы неплохо, если бы я взялся исправить и дополнить его книгу. Я поспешил отказаться.
— Ну как, поедем? — спросил я.
— Посидим немного, рано еще. Мой мотоцикл как рванет — сразу в Улиастае будем, а со второго рывка — в Гацуртае. Днем там делать нечего. Черти только ночью появляются. — И Дормэд улыбнулся с видом человека сведущего…
Наш разговор начался с новых семейных отношений и перешел на свободную любовь. Дормэд вдруг задумался, словно припоминая что-то.
— По данным переписи населения различных стран, женщин гораздо больше, чем мужчин. Интересно, почему это? Вы не знаете? — неожиданно спросил он.
— Не знаю, но это действительно так.
— А как же быть?
Я с недоумением поглядел на него.
— Выходит, у каждого мужчины должно быть несколько женщин. Сама природа этого требует. Конечно! Иначе многие женщины останутся одинокими…
Дормэд прижал подбородок к груди и, словно гусь, задвигал головой из стороны в сторону.
— Уж не собираетесь ли вы рассказать об этом открытии в своей книге? — пошутил я.
— Думать — одно дело, а писать — другое, — ответил Дормэд, прищурившись.
Я возразил:
— Можно написать тысячу замечательных книг. Но что за книга получится, если пишешь совсем не то, что думаешь?
— Да, вы правы. Я пошутил, — ответил Дормэд.
Он сменил свой нарядный дэл на дорожный костюм. В шкафу я заметил два красивых женских дэла и множество детских игрушек.
— Зачем вам женские наряды и детские игрушки? — удивился я.
— Вы не знаете жизни, — усмехнулся Дормэд.
Когда мы вышли из дому и сели на мотоцикл, он негромко сказал:
— Моя бывшая жена оставила все свои вещи.
Помолчав немного, он вдруг громко крикнул:
— Бригада охотников за чертями, вперед!..
— Тише! Нас засмеют, если узнают, что мы едем чертей инспектировать. Да и черти разбегутся, нас не дождавшись…
По дороге мы подъехали к бензоколонке. Навстречу нам вышел высокий мужчина, поздоровался и обратился к моему спутнику:
— Послушай, Дормэд, ты бы хоть в больницу сходил. Мальчонка там полгода лежит, а ты ни разу его не проведал. Как можно бросить свое дитя? Сходи к малышу, погладь его по головке, пожелай скорейшего выздоровления. Тебя от этого не убудет, а сынишка обрадуется. Его мать ты загнал…
— Мне сейчас некогда, Банзар-гуай, мы торопимся, — прервал его на полуслове Дормэд. — Вечером обо всем поговорим. — И он начал заводить мотор.
Банзар с надеждой посмотрел на меня, ища поддержки. Видя, что я никак не выражаю своего нетерпения, он снова принялся стыдить Дормэда:
— Погоди, выслушай меня. Понятно, вины твоей нет в том, что моя младшая сестра умерла во время родов. Впрочем, забеременела-то она от тебя… Растет теперь сиротка, а ты даже не придешь взглянуть на него. А какие красивые слова говорил в день похорон… За все это время ты ему и на три тугрика конфет не купил. Пусть я простой сторож, на твою помощь не рассчитываю, — как-нибудь сам воспитаю мальчонку. Но он знает, что у него есть отец, — до сих пор хранит рваный галстук, который ты однажды забыл у нас. А ты даже не навестишь его…
Банзар махнул рукой и вытер набежавшую слезу. Он хотел еще что-то прибавить, но Дормэд взял его под руку и отвел в сторону. Наверное, уговаривал его замолчать, потом достал из-за пазухи деньги и сунул их сторожу.
Когда Дормэд возвращался к мотоциклу, я смотрел на него и думал: «Недобрый он человек…» Он подошел ко мне, на лице его застыла кривая улыбка, глаза были прищурены. В этот момент он очень походил на лису, вырвавшуюся из капкана…
Мы тронулись в путь.
— Вы знаете Банзара? — обратился Дормэд ко мне. — Трудный он человек…
— Видимо, грешки ваши всплыли наружу, — заметил я.
— Нет, вы поймите: тут серьезные причины… Несчастный я человек, влип, как говорится, ни за что, ни про что. Был у меня друг… и сейчас он есть… Раньше мы работали вместе… Так вот: натворил он дел, а расплачиваться приходится мне…
— Почему же тогда Банзар во всем обвиняет вас?
— Никто всей правды не знает, а рассказать есть о чем… Но, во-первых, эта женщина умерла, во-вторых, я не могу порочить имя друга, а в-третьих, и на мне есть вина. Если не поймаем черта, я подробно обо всем расскажу. — И он тихонько засмеялся.
Как раз в это время мы подъехали к устью Улиастая. Мотор у мотоцикла заглох, и мы долго возились с ним, пока не выбились из сил. Ничего другого не оставалось, как вернуться пешком. Мы медленно шли, толкая перед собой мотоцикл. У ворот большого хашана, мимо которого мы шли, я увидел своего старого знакомого, механика Дугара, и попросил его осмотреть мотор. Он согласился.
Пока они с Дормэдом возились с мотором, я сидел в юрте Дугара и пил чай. Вскоре пришел Дугар за инструментом.
— И чего вам вздумалось ездить в Гацуртай с этим типом? — спросил он. — Ничего человеческого в нем нет.
Я не знал, что ему ответить.
— Если вам так уж хочется побывать в Гацуртае, поедемте в воскресенье со мной.
— Я хотел бы провести там ночь.
— Что ж, и так можно.
Я поблагодарил Дугара, и мы договорились насчет поездки. Тут появился Дормэд.
— Я должен идти. Мотор починят завтра, и я заеду за вами. А сейчас вам придется возвращаться автобусом, — сказал он, прощаясь со мной.
Когда он ушел, я спросил Дугара:
— Что это случилось с Дормэдом, даже мотор не стал чинить?
— Дариму увидел, вот и сбежал.
— Это еще кто? — удивился я.
— Несчастная, больная женщина, была когда-то женой Дормэда…
Я глаза раскрыл от удивления и замер на месте. Чего только мне не пришлось услышать о Дормэде всего лишь за один день?
— Сколько жен он успел сменить? — спросил я наконец.
Дугар подумал, посчитал, загибая пальцы.
— Да более пяти, наверное. А если вспомнить всех, кого он обманул, то и двадцать пять наберется. Наивным девчонкам, не знающим жизни, вечно голову кружит. Раньше Дормэд в школе преподавал, но оттуда его выгнали, а из учителей разжаловали.
Дугар предложил посидеть на скамейке и неторопливо продолжил свой рассказ:
— Хорошей была девочкой Дарима, отлично училась. А какая красавица — настоящий цветок! Дормэд преподавал у них в классе. Он всегда хвалил девочку, был к ней внимателен. Мне случалось приходить в школу ремонтировать автомашину, — своими глазами видел, как учитель сажал девочку к себе на колени, гладил по голове. А потом тоненькая, хрупкая Дарима вдруг сразу повзрослела, налилась, стала полнеть… Дормэд поспешил устроить ее в техникум. Вскоре у нее родился ребенок. Первое время все у них вроде бы шло хорошо. Но когда появился второй ребенок, Дормэд перестал появляться… Говорят, женщин, которым за двадцать, он бросает, считая их старыми. Судя по всему, так оно и есть. Первый их ребенок, мальчик, с пути сбился, сейчас в исправительной колонии, а девочку взяла на воспитание старшая сестра Даримы. Детей своих Дормэд не признает, просто забыл о них. А бедной женщине не везет в семейной жизни, — после Дормэда она дважды успела побывать замужем, только нет ей счастья. Искалечил ей жизнь Дормэд… Вот вам история Даримы…
Дугар умолк. Мы сидели, не нарушая молчания, и каждый думал о чем-то своем. Потом Дугар предложил пойти к Дариме.
В маленькой четырехстенной юрте сидела, сгорбившись, седая женщина. Ее морщинистое лицо выражало усталость и безразличие. «Наверно, у нее нет мужа», — невольно думал я.
Дугар познакомил нас, не назвав, однако, ее по имени. Женщина предложила нам чай и печенье. Она молчала, без конца вздыхала, лишь изредка задавала вопросы, и тогда были видны ее испорченные зубы.
Дугар рассказал этой женщине обо мне, о том, куда я со своим спутником ездил и почему вернулся назад.
— Товарищ ваш уже уехал? — поинтересовалась женщина.
— Это был Дормэд, — пояснил Дугар.
Лицо женщины залила краска, и тут я понял, что передо мной Дарима.
Несчастная, ей не было еще и тридцати, а выглядела она старухой. Мне стало искренне жаль Дариму. Вот до чего довел ее этот человек.
В надежде хоть на минуту отвлечь женщину от горестных дум, я достал из рюкзака все свои припасы — бутылку водки, банку консервов, хлеб — и положил их на низенький столик. Дарима приготовила жаркое. Жена Дугара принесла ведро кумыса. Мы выпили, закусили и развеселились.
Однако разговор наш то и дело возвращался к житейским невзгодам и горестям.
— Расскажи товарищу о себе. Он писатель. Он хорошо знает жизнь, ему понятны будут твои беды, — уговаривал Дариму Дугар.
Было заметно, что Дарима выпила: угрюмую молчаливость сменили слезы. Женщина рассказывала о себе сбивчиво, всхлипывая и размазывая по щекам слезы.
— Моя покойная мать была портнихой, работала в швейной мастерской. А я училась в школе. Училась хорошо, старалась. Лучше всего мне давалась химия. Много добрых, замечательных учителей было у нас. Только ведь говорят: где бог, там и черт. Среди наших учителей тоже завелся черт. Он постоянно хвалил меня. Давал нам дополнительные уроки. В конце концов он соблазнил меня… Так я и сбилась с пути…
Дарима заплакала навзрыд. Когда она немного успокоилась, я осторожно сказал ей:
— Конечно, он — негодяй, но разве потом вы не встречали хороших, настоящих людей?
— Плохих людей мало, хороших — больше. После Дормэда у меня было два мужа, и оба были хорошие. Один из них и сейчас навещает моего непутевого сына…
Дарима тяжко вздохнула, потом взяла пиалу и отхлебнула чаю.
— Сама говоришь, что хорошие были люди, почему же они тебя бросили? — опять спросил я и внимательно посмотрел на женщину.
— Я сама была во всем виновата…
Бедняжка снова заплакала. Жена Дугара старалась ее успокоить. Она вытирала ей слезы, а мне делала знаки, чтобы я не задавал никаких вопросов.
— Почему бросили да почему разошлись, — что теперь об этом говорить. Другое важно: если случилось несчастье — надо как-то с ним справиться, заболел человек — надо лечиться. Есть хорошие врачи и заботливые друзья, — сказал Дугар.
Но Дарима его перебила:
— Я человек конченый…
— Почему? Тебе еще и тридцати нет! — удивился я.
— Я больна. Мою жизнь растоптал Дормэд…
— Не говори так, — попытался успокоить ее Дугар. — Нельзя отчаиваться. Ты еще молода.
— Хоть я и родилась в счастливое время, да не для меня, видать, это счастье, — проговорила Дарима.
— В жизни много бывает встреч и разлук, — продолжал Дугар. — Возьми себя в руки. У тебя все впереди!..
— Нет, нет! Я неизлечимо больна. Я никогда не смогу быть хорошей женой…
Мы с Дугаром, как могли, утешали ее, уговаривали лечиться. Я написал письмо знакомому врачу и отдал его Дариме. Она с благодарностью взяла письмо, и в ее взгляде я прочел надежду.
Был уже вечер, когда я вышел от Даримы. Я сел в автобус и поехал домой. Из головы у меня не шли слова Даримы о черте, который завелся среди учителей.
«Дормэд отравил жизнь многим людям. Он и дальше будет творить зло… Я искал выдуманных чертей, а рядом со мной оказался настоящий черт», — с горечью думал я.
Все это стариковские бредни, будто по ночам черти огни зажигают, бубенцами звенят, людей пугают. Таких чертей нет. Черти — это скверные, злые люди, которые еще живут среди нас и калечат другим жизнь. Чертов огонь, мерцающий в ночи, — это огонь от папиросы Дормэда. А слова Дормэда — это чертова речь, его смех — хохот сатаны. Да, я видел черта, я знаю, что такое нечистая сила, и мне незачем теперь ехать в Гацуртай…
Раньше наши края не знали других звуков, кроме посвиста ветра, а теперь вся округа огласилась ревом моторов. Здесь построили сенокосную станцию. На центральной усадьбе — аккуратные светлые домики, вокруг десятка два-три юрт, а в сторонке просторный гараж, где стоят тракторы и другие машины.
Как-то вечером в одной из юрт собралась большая шумная компания. Это механик Санжил устроил свадебный пир — его единственная дочь выходила замуж. Всю середину юрты от хоймора до очага занимал низенький стол, уставленный угощением. Здесь были отваренная целиком баранья туша, горы пельменей, вазы с печеньем и конфетами, огромные кувшины с кумысом и тарагом, тарелки с молочными пенками и арулом. За столом расположились гости.
Во главе стола — худенькая смуглая девушка в коричневом шелковом дэле. Это и есть невеста — единственная дочь Санжила — Олзвой. Окончив среднюю школу, она поступила на учительские курсы и теперь преподает в здешней начальной школе. Рядом с ней — высокий, смуглый парень в щегольском европейском костюме. Как вы уже догадались, это жених. Зовут его Яндак. Недавно он отслужил действительную, а теперь работает на станции шофером.
С каким удовольствием молодые скрылись бы сейчас где-нибудь в укромном уголке — за юртой или за одним из домиков поселка, вместо того чтобы служить мишенью для пристальных взглядов и шуток гостей, собравшихся за столом.
Прошло всего несколько месяцев, как молодые познакомились. Было это весной, когда они вместе ездили в сельскохозяйственное объединение помогать аратам во время массового окота. Позднее, на сенокосе, они тоже работали вместе. И вот сегодня свадьба.
Слева от невесты сидит ее отец — механик Санжил, широкоплечий, крепкий мужчина лет пятидесяти. Санжил — вдовец, долгие годы он прожил вдвоем с дочерью. По правую руку от жениха мы видим усталую худенькую седую старушку. Это тетушка Должин, мать Яндака. Она не здешняя. Узнав, что сын женится, она приехала на свадьбу из гобийского сомона, преодолев путь в десяток уртонов. Место рядом с тетушкой Должин занимает шофер-передовик Того, тихий, незаметный человек средних лет. За ним сидят директор школы и учителя — друзья невесты. А по другую сторону стола, рядом с Санжилом, расположились партийный секретарь станции Гэндэн, шоферы и механики — друзья жениха.
Гости негромко переговариваются в ожидании, когда хозяин юрты Санжил скажет тост, что послужит сигналом к началу празднества. Секретарь Гэндэн тронул хозяина за локоть.
— Давай говори тост, да приступим, пожалуй.
— Пусть первой скажет самая старшая из нас. Вам слово, уважаемая Должин!
И Санжил повернулся к старушке. Та смутилась.
— Что я могу сказать? Ведь я темная старая женщина из степи. Конечно, я рада, что мой сын — а он у меня единственный — нашел свое счастье, выбрал жену по сердцу. Я рада, что у меня будет теперь хорошая невестка. Желаю вам, дети мои, жить в счастье. А еще не знаю, что и сказать.
Санжил подхватил тост:
— Вы, дорогая Должин, очень хорошо сказали. И я счастлив, видя, что любимая дочь моя выбрала себе достойного мужа, а мне хорошего зятя. Мы, родители, только одного желаем — чтобы вы прожили долгую и счастливую жизнь!
Закончив тост, Санжил поднял серебряную пиалу, наполненную молоком, поставил ее на голубой хадак и поднес молодым. Приняв дар, жених и невеста по очереди отпили из чаши.
Снова заговорила старая Должин:
— Дорогая невестка, возьми от меня на счастье серебряное колечко.
И она на ладони протянула подарок.
Гости дружно выпили за счастье жениха и невесты. Потом выпили за здоровье родителей — тетушки Должин и дяди Санжила. Один тост сменялся другим. Каждый говоривший преподносил молодым подарки.
Потом пошли песни, музыка. Исполнялись юролы, — благопожелания молодой чете. Жених с невестой, сидевшие вначале смущенные и скованные, оживились, стали наперебой угощать гостей, пели вместе со всеми. А Яндак даже спел соло, у него оказался приятный голос. Веселье разгоралось. Настроение у всех было приподнятое. И не только свадьба была тому причиной. В этот год сенокосная станция перевыполнила план и заняла первое место в аймаке. Коллективу была присуждена премия, а кроме того станции выделили две путевки для поездки в Советский Союз, и все дружно решили, что поедут механик Санжил и шофер Того. День их отъезда был уже близок.
Среди общего веселья одна тетушка Должин сидела молча и с задумчивым видом пила кумыс из пиалы. Заметив это, к ней подошли женщины.
— Что же вы, тетушка Должин, все молчите? Рассказали бы нам что-нибудь.
— О чем рассказывать-то? Всю жизнь, дети мои, ходила я за скотом, собирала аргал в степи. А больше ничего и не знаю, рассказывать мне вам нечего.
Но Дэжидма, жена шофера Того, не отступалась:
— Ну что ж, расскажите, что знаете, нам все равно интересно. Вы ведь среди нас самая старшая, большую жизнь прожили и немало повидали на своем веку. Да и нам интересно послушать человека издалека, из других мест.
— Предлагаю тост за здоровье уважаемой Должин, самой почетной гостьи! — провозгласила бойкая молодка. Она выпила и обратилась к старушке: — Мы все-таки очень хотим, чтобы вы рассказали нам о своей жизни.
Та задумалась, не зная, с чего начать. Сын подбодрил ее:
— Мама, расскажи им ну хотя бы о том случае. И не стесняйся. Это ведь все наши близкие друзья.
Наконец тетушка Должин решилась:
— Ну ладно, расскажу.
Шум стих. А тех, кто не сразу сообразил в чем дело и все еще продолжал разговаривать, соседи толкнули в бок. Старая Должин обвела взглядом притихших гостей и начала:
— Ну что ж, дети мои. Не очень-то я речиста, да уж попробую. Вы все знаете моего сына Яндака. Отец его умер давно, и остался Яндак единственным утешением в моей жизни. Это сейчас он вырос, стал взрослым, работает. Вот и жену себе нашел… Мне радостно, конечно, что у него такая милая жена будет.
Старушка немного помедлила, затем продолжала:
— Я сказала вам, что он у меня единственный сын. Но была у Яндака младшая сестренка. Жива ли она, нет ли — мы даже не знаем… Да что это я! Об этом не в такой день вспоминать, — спохватилась Должин и в смущении снова умолкла.
— Ничего, тетушка Должин, вы не смущайтесь, рассказывайте дальше. — Это Дэжидма поспешила подбодрить старушку. — Сегодня такой день, что не грех говорить и о радостном, и о горестном. В жизни и того, и другого хватает!
— Правильно, — поддержала ее одна из женщин. — Ваша младшая учиться, наверное, уехала? Или работает где-нибудь и писем не пишет? У нынешних это бывает — уедут и забудут родные места, даже мать не вспомнят.
— Да нет, она не учиться уехала. Просто пропала, ни слуху ни духу.
Должин горестно вздохнула. Гости в растерянности переглянулись. А Должин продолжала:
— Не с того я начала. Расскажу уж все по порядку. Много лет прошло с той поры. Еще жив был отец моих ребятишек. Яндаку тогда лет восемь было, а младшей — два годочка всего. Отправился как-то Яндак телят с пастбища пригнать и меньшую с собой взял. Телята, как вы знаете, всегда увязываются за матками, и Яндак никак не мог их отогнать. Тогда усадил он сестренку в тени за грудой заготовленного на зиму аргала и стал гоняться за телятами. А когда он собрал телят и вернулся за сестренкой, ее на месте не оказалось. Исчезла девочка. Уж как мы ее тогда искали! Пропала, да и все тут.
Какой-то человек проезжал мимо нашего кочевья на пегой кобыле. Свою-то кобылу он убил да забросал аргалом, а сам поймал нашего гнедого, который пасся, стреноженный, неподалеку, сел на него и уехал. Так мы подумали, когда нашли в аргале ту пегую кобылу. Наверное, и дочку нашу этот человек с собой увез.
— Ну, а что же дальше? — спросил один из шоферов. — Расскажите, мамаша.
— Да. Да, расскажите, просим вас, — зашумели гости.
— Ну, а дальше рассказывать, почитай, нечего. Из аймачного центра приезжали к нам милиционеры, искали бежавшего из тюрьмы преступника. Видно, этот, на пегой кобыле-то, и был беглец. Отчаянный, говорят, был бандит. Милиционеры рассказывали, что по пути встретили человека на гнедом коне. Одной рукой он прижимал к себе маленькую девочку, другой прикрывал лицо, будто утирал слезы. «У меня, — сказал он милиционерам, — жена умерла. Дочь вот осталась сиротой». Они поверили ему, не узнали преступника. Выходит, он-то и украл нашу девочку, чтобы легче было скрыться. Меня не оставляет надежда, что не сделал тот бандит нашей малышке ничего дурного, не бросил ее где-нибудь в степи, а оставил и каком-нибудь аиле по пути. И все-таки сомнение гложет — всего ведь можно ожидать от человека, убившего коня, на котором он ехал. Решили мы тогда поехать тем же путем, где проезжал преступник, порасспросить в аилах, может, кто знает что о девочке. Да тут муж мой заболел и не смог поехать. Потом он умер, а нам — где уж тут заниматься поисками.
Старушка снова вздохнула:
— Теперь мой Яндак ехал взрослым. И если жива дочка, то кому как не брату разыскивать ее. Теперь только на него и надежда вся. А мне уж годов немало. Правда, я еще работаю, дою коров, помогаю, как могу, — все людям польза. Ко мне в нашем объединении относятся хорошо, уважают, заботятся. Вот и теперь уехала я сюда, хозяйство свое на соседей оставила. Правда, скота своего у меня немного — людям не в тягость. Вот и вся история.
Должин отерла проступившие слезы.
Чтоб ее подбодрить, еще раз предложили выпить за здоровье тетушки Должин. А шофер Того сказал:
— Не печальтесь, отыщется ваша дочка. Теперь не то что человека, ягненка — и того в два счета разыщут. Надо напечатать объявление в газете, заявить в милицию, в суд. Непременно найдут.
— Что-то мы приуныли, — сказал кто-то. И пир снова пошел своим чередом. Гости затянули песню, чокались, пили, кто водку, а кто кумыс.
Вдруг в юрту вбежал взволнованный мальчик.
— Там, у коновязи, дядюшка Санжил без памяти лежит.
Все высыпали на улицу, подняли Санжила, внесли в юрту, уложили. Вскоре Санжил ожил, пошевелился — он приходил в сознание. Лицо у него было пепельно-серое, в глазах стояли слезы. Волосы растрепались, лоб и щеки в царапинах. Дышал Санжил тяжело, прерывисто, его била дрожь. Того и гляди, опять сознание потеряет.
— Ой, худо мне, — с трудом выговорил он.
— Ничего, пройдет. Это, наверное, от вина.
Санжил глубоко вздохнул, отпил немного холодного чаю и, запинаясь, сказал:
— Вот поеду в Улан-Батор — надо будет показаться хорошим врачам. Завтра же и поедем вместе с Олзвой. А вернемся, тогда и решим, как со свадьбой.
— То есть как это решим? Ведь свадьбу-то уже играем, — прошептал кто-то Санжилу на ухо. Тут вперед решительно выступил Яндак.
— Мы с Олзвой вдвоем проводим вас в город.
Санжил, ни слова не говоря, пристально смотрел на Яндака. Одна из женщин воскликнула:
— Да он рехнулся, наш дядюшка Санжил.
Тот рассеянно взял рюмку, выпил.
— Ну-ка, доченька, помоги мне.
Опираясь на руку Олзвой, он вышел из юрты. Все смотрели, как они стоят в отдалении, опершись о столб коновязи. Вдруг все услышали, как вскрикнула Олзвой. Яндак бросился узнать, в чем дело. Олзвой лежала без чувств. Возле нее суетился Санжил, его опять била дрожь. Теперь в юрту внесли и уложили Олзвой. Отца тоже пытались уложить, но он решительно отстранял всех. Гости волновались.
— Вот что наделало вино, отрава-то какая!
— Надо бы позвать врача.
Один из гостей уже побежал за доктором. Другие осторожно растирали грудь Санжила. Женщины хлопотали вокруг невесты.
— Ему надо горячего чаю, — сказал кто-то.
Женщины торопливо разогрели чай, дали Санжилу. Но он не стал пить и все так же стоял, схватившись за сердце. Когда боль немного отпустила, он сказал:
— Друзья мои, вы все очень хорошие, добрые люди. Но один среди вас — волк в человеческом образе. И этот волк — я.
Пораженные, все зашумели. Но Санжил твердо сказал:
— Я не пьян и не сошел с ума. Я — подлец. Когда-то в юности я нищенствовал, потом принялся за воровство. Многим добрым людям принес я зло. Все это я долгие годы хранил в тайне. Вот и вы все тоже не знали, что я за человек. А теперь решил я рассказать о всех своих недобрых делах. Однажды угнал я десятка два коней из табуна писаря Дандара, продал их да и засыпался. Меня арестовали и посадили в тюрьму. Мне удалось бежать, прихватив коня. И чтобы меня не узнали по краденому коню, прирезал я в одном месте ту пегую кобылку, а себе взял гнедого, что пасся возле кучи аргала. Заодно прихватил и девочку, сидевшую рядом, она была вся в слезах. Мне повезло в тот раз, я скрылся от милиции. А вы даже и не подозревали, какой перед вами подлый человек!
В этот момент из рук старой Должин выскользнула пиала с кумысом и разбилась. А Санжил продолжал:
— Девочка, которую я увез тогда, вот она — Олзвой. Я и не подозревал, что выдаю замуж сестру за брата. Но этого допустить нельзя. Поэтому я и открылся перед вами. Какой же я подлец! Что я наделал! Ведь тебе, Яндак, никак нельзя взять в жены Олзвой, раз она твоя сестра!
Все застыли в изумлении, никто не мог вымолвить ни слова. Раньше всех очнулся Яндак. Схватив со стола нож, он бросился на Санжила.
— Убью грязного вора!
Но Того удержал его:
— Опомнись! Возьми себя в руки! Колдобины бывают не только на дорогах, они и в жизни встречаются.
Старая Должин сидела молча, с неподвижно застывшим взглядом. Потом встала, подошла к лежавшей без сознания Олзвой, приподняла ее голову. Гости заспорили: одни обвиняли Санжила, другие оправдывали его. Спорщиков остановил сам виновник всей этой кутерьмы:
— Вот Яндак говорит, что убьет меня, и он прав. Я не хочу мозолить глаза людям, я сам себя убью. Наконец-то мать нашла свою пропавшую дочь, а брат встретился с сестрой. Пусть сопутствует им в жизни счастье. А я — человек конченый. Мне остается лишь умереть. Как говорится, «в золотом дворце паршивому псу не место». Я словно заноза на теле или бельмо на глазу. И уж я сделаю, как задумал.
С этими словами Санжил выскочил из юрты, парни бросились было за ним, но удержать не смогли.
Ночь была безлунная, кругом — хоть глаз выколи. Санжил шел сам не зная куда. Вскоре он очутился у старого колодца. «Здесь», — решил он. Но тут же вспомнил, что люди берут из колодца воду. «Не хочу, чтобы и смерть моя для людей была злом, не буду осквернять колодец». Плутая в потемках, Санжил набрел на кучу камней. «Сейчас разбегусь, да головой — о камни». И опять подумал: «Здесь, на камнях, часто играют дети. Как же опоганить место детских игр!» Потом он наткнулся на глинобитный домишко и хотел было уже разбежаться и удариться головой о стену, но вдруг узнал домик хромой Жавсан, безобидной и тихой женщины. Все знали, что Жавсан до смерти боится привидений и всякой чертовщины. «Если я здесь покончу с собой, она не сможет жить в этом доме. Из-за меня старушка останется без крова». И Санжил побежал дальше. Наконец он увидел железный столб — опору телефонной линии. Санжил разбежался и ударился головой о железо. Все вокруг исчезло.
Но он не разбился насмерть. Усталые ноги подвели его, и удар потерял силу. Санжила нашли всего окровавленного. Наскоро перевязав голову, его принесли в юрту. Придя в сознание, он продолжал твердить:
— Не хочу жить!
И все пытался найти нож. Люди, как могли, успокаивали старика. А секретарь партячейки Гэндэн сказал:
— Ты должен жить, дядюшка Санжил. Раньше ты действительно был волк среди людей. Но это дело прошлое. Теперь ты стал всеми уважаемым рабочим человеком. Товарищи, я думаю, мы должны учесть это и простить Санжила. Правильно я говорю?
— Правильно, — дружно откликнулись гости.
— Н-не знаю, — процедил Яндак. — Я еще не видел, чтобы волк превратился в овечку.
Но Гэндэн возразил ему:
— Это верно, волк овцой никогда не станет. Но разве плохой человек не может исправиться? Если он давно покончил со своим прошлым, если он живет и работает честно, разве мы вправе считать его плохим? Нет! Наоборот, мы должны помочь, чтобы добро взяло верх, а дурное прошлое никогда не возвращалось.
— Верно! Правильно! — согласились все.
— Я думаю, что и решение о поездке Санжила в Советский Союз мы оставим в силе. Он поедет туда, как было намечено.
Но старик, покачав головой, возразил:
— Куда мне, шкодливой собаке! В Советский Союз должны ехать лучшие из лучших. А чем отличился я? Разлучил Олзвой с матерью и отцом. Правда, я любил ее, заботливо растил и воспитывал, как свою собственную дочь. Ради нее я бросил прежнее проклятое ремесло. А люди помогли мне встать на честный трудовой путь.
Он нежно поцеловал Олзвой, наконец открывшую глаза.
— Отец! — воскликнула она. — Забудь обо всем. Я все равно люблю тебя. — Она обняла Санжила, который плакал, сжимая руку дочери.
— Мы будем по-прежнему считать Санжила своим товарищем, — сказал Того, — ибо он честно, без утайки рассказал нам о своем проступке. А это уже ценно.
— Вот именно, — добавил другой шофер. — Ведь он мог сказать, что подобрал брошенную девочку и воспитал ее как свою дочь. Но он выложил всю правду.
Санжил горестно покачал головой.
— Не знаете вы, люди добрые, как трудно дурные дела прикрывать хорошими словами! Не мог я больше жить во лжи, вот что понять надо!
Тут снова вперед выступил Гэндэн. Он поднял рюмку и сказал:
— Друзья мои! Продолжим наше веселье. Только вместо свадьбы пусть будет у нас просто праздничный пир. Вы спросите, по какому случаю праздник? Да в честь того, что Санжил встал на честный путь. Это во-первых. Во-вторых, мы должны отметить встречу матери и дочери, а в-третьих, брата — с сестрой. Разве этого мало?
Все зашумели. Старая Должин счастливо улыбалась. Одной рукой она обнимала вновь обретенную дочь, а другой крепко сжимала руку Санжила.
Есть такая пословица: «То, что увидел глазами, — правда, что услышал ушами, — ложь». И все-таки я хочу рассказать вам одну вполне достоверную историю, хотя сам и не был ее свидетелем.
Однажды к нам пришел мой старый приятель Энэбиш. Познакомились мы в Архангае, тогда я и пригласил Энэбиша в гости, если случится ему бывать в Улан-Баторе. Старик приехал навестить дочь с зятем и заодно зашел повидаться со мной. Мы курили, пили чай, потом я спросил:
— Ну как, удалось разыскать книгу, которую я просил?
— Совсем было нашел, в руках держал, да не дали… — ответил старик, поглаживая голову.
Речь шла об историческом тибетском сочинении «Светлое зерцало». По слухам, существовал один редкий перевод этой книги на монгольский язык, однако обнаружить его до сих пор не удалось. Когда я рассказывал об этом Энэбишу, он подтвердил:
— Эта книга совершенно точно есть у нашего земляка Шарава. Я ее сам читал. Очень большая книга. Несколько лет тому назад Шарав обещал мне ее отдать, но Норов, его жена, не разрешила. Она сказала, что книга дорога ей как память о родителях. Только что перед отъездом я опять ходил к ним, просил для тебя, убеждал, что книга очень важная и нужная. Тогда Норов, та самая Норов, которая раньше и слушать ни о чем не хотела, согласилась расстаться со своим сокровищем. Но теперь уперся Шарав: «Я сам буду читать. Зачем добром кидаться». Он в жизни старых книг не читал, интересуется только газетами и журналами… Не знаю, может, деньги за нее хочет. В общем не привез я книги.
— Тогда надо предложить ему деньги.
— Все равно не отдаст. Раз жена сказала «да», он скажет «нет», — они вечно спорят, иногда дело до партийной ячейки доходит. Я испугался, как бы и сейчас до этого не дошло, и поскорее ушел.
— И часто партячейка разбирает их споры?
— Бывает. Вообще-то они люди хорошие, живут дружно, заботятся друг о друге, двое детей у них. А вот нет-нет да поссорятся.
— Из-за чего же? Расскажите, пожалуйста.
— Такой чепухой занимать время? Мало ли почему муж с женой ругаются, — отнекивался старик.
— Пожалуйста, расскажите. Нам, горожанам, интересно хоть послушать, как у вас там люди живут, — настаивал я.
— Лучше книгу почитать, чем мою болтовню слушать. Вон у вас их сколько в шкафу, — продолжал возражать мой гость.
— И что же, будет партячейка их разбирать? — снова спросил я.
Энэбиш улыбнулся, явно сдаваясь на мои просьбы. Для того, чтобы подзадорить его, я начал сам:
— Коллективизация преобразила всю жизнь в худоне: изменились обычаи, быт, мировоззрение аратов. Мы стараемся понять закономерности этого процесса, в наших интересах развить лучшие человеческие черты и подавить худшие. Даже в самом маленьком недоразумении есть какая-то причина, она имеет не только семейное, но и общественное значение.
— Может, это и так. Только Шарав и Норов ругаются по пустякам. Я расскажу, если уж вам так хочется. Тогда и увидите, что все это ерунда, — сказал старик и начал рассказ:
— Шарав — серьезный и добрый человек. Норов — серьезная и работящая женщина. Оба вполне хорошие люди. До вступления в объединение жили в среднем достатке: было у них около сотни овец, пара десятков коров, несколько табунов. Сейчас у них тоже есть личный скот, и в объединении оба хорошо работают. Только между собой немного не ладят. Вот и доходят об этом слухи до партийной ячейки.
Первый раз они поспорили, когда организовывалось объединение. Шарав говорил: «Будем вступать», Норов сказала: «Не будем». Такие споры тогда почти в каждой семье были. Шарав убеждал жену: «Все идут в объединение. Я — член партии, пропагандист, должен бы вступить самым первым и показать пример, как работать с землей. Работа эта только кажется легкой. И вообще без коллективизации дальше жить нельзя». Его слова были бесспорной правдой. Но Норов стояла на своем: «Я в объединение не вступлю. Еще заберут всех коров — дети без молока останутся». Тоже возразить трудно — она говорила то, что думала. Когда они потом вступали в объединение, Норов половину скота не отдала — тогда впервые их и разбирали на партячейке. Шараву поручили в трехмесячный срок перевоспитать жену. Перевоспитать Норов он не сумел, бросил ее и нанялся на лето сторожить картофельное поле. Целое лето он, конечно, не выдержал, с трудом дотянул месяц, бросил все и начал шататься без дела. Норов испугалась, что муж попадет в тюрьму, и сама выходила тот картофель. Осенью она собрала замечательный урожай. Я одним из первых ел эту картошку. В конце концов Норов прославилась как отличный овощевод, и ее фотографию поместили в нашей стенной газете.
На следующий год руководство объединения решило организовать сенозаготовки. Никто из молодежи заниматься этим не захотел. У нас ведь там трудно — места кумысные. По обычаю, в летние месяцы хозяйством занимаются женщины. А мужчины этого и не касаются, пьют кумыс и ходят хмельные. Так уж у нас издавна повелось. Шарав был особенный любитель кумыса. Придет домой, переоденется, смешает водку с кумысом, возьмет хорошего коня и поехал по аилам. На сенокос и не заглядывает.
Когда муж приходил домой, Норов начинала ругать его: «Что ты за человек? Сам требовал вступать в объединение, а теперь работать не хочешь, косить не идешь». — «Я боролся за объединение, когда его еще и в помине не было. Ты его ненавидела, я заставил тебя полюбить его», — насмехался Шарав. «От твоих шуточек да прибауточек прибыли не будет. Давай я пойду косить, а ты сиди дома, нянчи ребят». — «Съезжу, пожалуй, в магазин. Нет ли там детских сапожек», — говорил Шарав, выпивал несколько чашек кумыса, садился на коня и исчезал.
В то время партийным секретарем был Цодол. Он и заставлял, и убеждал идти на покос — все без толку. Если и набиралось несколько человек, они только делали вид, что работают, и, едва на небе появлялось облачко, разбегались кто куда.
Цодол был человек неглупый и со смекалкой. Он собрал женщин и разъяснил им: «Сейчас не заготовим сена — зимой весь скот передохнет. Нужно косить до глубокой осени. Давайте подумаем, как заставить работать всех любителей кумыса и водки? Объединение и партийная ячейка просят вас помочь».
Женщины согласились с Цодолом, причем Норов принимала в этом собрании самое активное участие. Они постановили: «До окончания сенокоса не давать ни одному мужику даже нюхнуть кумыса или водки». Надеялись так заставить мужчин отказаться от ежедневных гулянок. Конечно, они не собирались совсем запретить своим мужьям пить кумыс.
Вскоре после этого Шарав явился домой с десятком приятелей, похваляясь кумысом, который готовит его жена. Мой младший брат, Пунцаг, тоже был там, он-то мне и рассказал. Норов дала им по чашке кумыса и сказала, что больше нет. Гости удивились, почему это она наготовила так мало?
«Не успеваю одна выдоить как следует кобылиц. Может, вы мне поможете?» — предложила она.
Конечно, никто не захотел возиться с дойкой, а потом пить еще не закисшее молоко.
«Ну ладно, вари мясо, Норов», — приказал Шарав. «Хорошо», — ответила жена.
Вскоре в большом котле что-то забулькало — у мужчин аж слюнки потекли. Норов поставила перед ними миску картофеля, полила сверху сливками и сказала: «Угощайтесь!» Еда была вкусная, но гости настроились на мясо, поэтому их лица разочарованно вытянулись.
«Мы не овцы и траву не едим», — рассердился Шарав. «Ты же овощевод. И не любишь картошки?» — «Мы не свиньи и не курицы, чтобы питаться травой. От этой пищи и жиринки не прибавится», — поддержали приятели Шарава.
И все-таки попробовать новой еды им хотелось… Вскоре миска была чистая… Наш Пунцаг очень смеялся: «Ворчали, ворчали, да и прикончили…»
«Давай водки!» — потребовал Шарав. «Водки нет», — ответила жена. «В коричневом сундуке есть несколько бутылок. Давай ключ». — «Потеряла его».
Мужчины разозлились, сели на коней и поехали пить кумыс к Доржу. Норов вышла их проводить и сказала: «И у Доржа вы ничего не получите». «Это еще почему?» — взвился Шарав. «Как почему? Мы, женщины, постановили до окончания сенокоса не давать вам ни водки, ни кумыса. Кончайте покос — будет вам и то, и другое». — «Ах так, они, видите ли, постановили не давать нам кумыса. Ну а мы постановляем, что будем пить его! Поехали к Доржу!» — крикнул Шарав.
О том, что это решение не самих женщин, а партийной ячейки, они как-то недослышали. Приехали к Доржу. Его жена не только кумыса, но и картошки не поставила. Так же безуспешно ездили они и по другим аилам. Все женщины твердо стояли на своем: никакого кумыса, пока не будет сена. Компании не оставалось ничего другого, как разойтись по домам.
Шарав пошел косить — сверху на него жал Цодол, сбоку — жена. Впрочем, и другие мужчины не отставали, до поздней осени ходили на покос. А все женщины получили от руководства почетные грамоты… Так наши женщины одержали верх над мужчинами. Шарав — добрый, незлопамятный человек, а под влиянием жены и работать стал хорошо. От природы он прекрасный табунщик, любо посмотреть, как он заарканивает необъезженных коней.
Было время, когда никто не хотел косить, ну и не косили. Даже скошенное сено бросали на волю ветра, так оно и валялось на земле. Совсем недавно научились ценить его. Теперь-то мы понимаем: есть сено — значит, будет и мясо — и зимой, и весной.
Рассказчик закурил, помолчал и добавил:
— Хочу познакомить вас с Шаравом. Думаю, вы договоритесь.
Я поблагодарил Энэбиша за интересный рассказ. Вскоре он уехал домой.
Как-то весной у нас появился высокий красивый мужчина. Это был Шарав.
— Старик Энэбиш из нашего кочевья дал мне ваш адрес, — сказал он и протянул мне «Светлое зерцало».
В благодарность за ценную книгу я подарил ему несколько современных изданий.
— Жена наказала спросить, нет ли у вас руководства, как вязать из шерсти рукавицы, носки и рубашки?
Я не пожалел и отдал ему прекрасную русскую книгу с иллюстрациями. Перелистав ее, он удовлетворенно сказал:
— Ну теперь наши научатся хорошо вязать.
Потом Шарав рассказал, что летом он работает на покосе или развозит корма, а зимой уходит с табунами на отгонное пастбище. Норов в овощеводческой бригаде, она настоящий специалист по картофелю.
— Будете в наших местах — обязательно приходите в гости. Если вас интересуют старые книги, так у нас кое-что есть, а захотите посмотреть новую жизнь — покажу вам наше объединение. Увидите, как мы там копошимся, как косим, как выращиваем картошку. Это интересно. Запишите адрес: аймак, сомон, река Шавартай, табунщику Шараву или овощеводу Норов — обязательно дойдет, — сказал Шарав, нажимая на слова «табунщик» и «овощевод».
Мне было очень приятно лично познакомиться со скотоводом Шаравом. Его жены Норов я не видел, но мне казалось, что я знаю ее давно и близко. Я был уверен, что, если приеду в гости, она поставит на стол отварную картошку со сливками и с гордостью покажет вещи, связанные своими руками.
Как-то в детстве я был вместе с матерью в гостях у дяди, кочевье которого находилось в окрестностях священной горы Ульдзит. Солнце клонилось к закату, дневная жара немного спала. Трое взрослых — дядя с женой и моя мать — сидели в холодке позади юрты, пили чай и тихо беседовали о чем-то. А мы, ребятишки, играли неподалеку, строили из камней маленькую юрту. Вокруг царили тишина и спокойствие. Приближался вечер.
Внезапно дядина жена вскочила, бросилась в юрту и вынесла оттуда полный кувшин чая с молоком и тарелку арула. «Что это она собирается делать?» — подумал я и вдруг вижу — к юрте подходит гнедой конь, гладкий и упитанный. Ни уздечки на нем, ни пут, и направляется конь прямо к тетке. Та дала гнедому попить из кувшина, потом поднесла тарелку с угощением. На брюхе у коня виднелся старый след от подпруги. На вытертой ремнем полоске уже отросла седоватая шерсть. Видно, когда-то коню пришлось немало поработать, а в последние годы его, наверное, не трогали, вот он и отъелся, аж лоснится весь. В гриву коня вплетено множество пестрых лоскутков — верный признак, что конь посвящен святым небесным духам.
Когда гнедой пошел прочь от юрты, дядина жена торжественно произнесла ему вслед: «О конь со Священной горы, береги своего святого хозяина!» Сказав так, она покрошила арул в ту сторону, где была гора Ульдзит. Конь, пощипывая травку, медленно брел к Священной горе.
Я спросил тетю, что это за конь, и она рассказала легенду о нем. Попробую теперь пересказать ее так, как она запомнилась мне со слов тетки.
— Коня этого у нас называют Гнедой со Священной горы, — рассказывала тетя. — Он очень смирный, но никто во всей округе не осмелится поймать и оседлать его. Потому что на этом самом коне ездит дух — хозяин Священной горы Ульдзит. Никто, правда, не видел духа верхом на коне, но все верят в эту легенду.
Когда-то в наших краях жил человек по имени Очир Белолицый. Вообще-то его звали просто Очир. Но лицом он был такой смуглый, почти черный, что люди в насмешку прозвали его — Белолицый. У Очира Белолицего было много коней, но самым любимым был Гнедой, тот самый, которого вы видели.
Так вот, было у Очира Белолицего много коней. Потому и подрядили его обслуживать уртонную станцию, что возле Ульдзит-горы. Гнедой очень привык к тем местам. А привычка, как говорится, узды не знает. Люди говорят, что многие животные, привыкнув к какому-нибудь месту, всегда туда возвращаются. Вот так и наш Гнедой. Когда травостой на пастбищах хороший, он всегда пасется в окрестностях Священной горы, и всегда один, вдали от табуна. А если трава оскудеет и случится бескормица, Гнедой возвращается в табун и вместе со всеми уходит на дальние пастбища. И там, вдали от родного кочевья, заберется на какую-нибудь сопку, откуда видна Ульдзит-гора, стоит и смотрит в ту сторону, а слезы, говорят, так и капают из глаз. Ульдзит-гора не очень высокая, но в наших степных краях ее видно издалека. А как к весне потеплеет, кончится дзуд, Гнедой раньше всех возвращается к своей Священной горе.
Куда бы ни приходилось скакать Гнедому, стоит только его отпустить — он непременно вернется домой. Так вот, служил, значит, Очир Белолицый на уртонной станции. Как только приедет на станцию какой-нибудь гонец налегке, без багажа, Белолицый обязательно даст ему на смену своего Гнедого. И отправит без провожатого. Только всегда предупреждал, чтобы проезжий отпустил коня на следующей станции. И конь неизменно возвращался. Это было очень удобно Очиру.
Однажды пронесся сильный буран. Всех коней Очира разогнал он по степи. Пришлось Очиру снаряжать людей на поиски. Несколько суток табунщики носились по степи, собирая коней, но пригнали лишь половину. Не нашли и Гнедого. А на другой день Гнедой сам вернулся, да еще одного жеребца с собой привел. Это пришлось очень кстати, ведь уртон продолжал работать, принимая и без задержки отправляя дальше проезжающих.
Так продолжалось несколько лет. Но вот Очир Белолицый решил бросить уртонную службу и собрался откочевать в другие места.
Гнедой ни за что не хотел уходить с табуном Очира, так привязан он был к Ульдзит-горе. Ну, а Очир не собирался отказываться от своего намерения из-за одного коня. К тому же новые уртонщики настаивали, чтобы он уехал. Скота у Очира было много, и пастбищ едва хватало для уртонных коней. Так вот и случилось: как ни любил Очир своего Гнедого, решил все же продать его. А покупатели, пользуясь случаем, давали мало, и сделка не состоялась. В наших краях все знали повадки Гнедого, и никто из местных не решился бы купить его. Как раз в это время подошел надом Священной горы. Из далекого хошуна на праздник приехал один борец. В дороге у него что-то случилось, и конь захромал. Вот он и начал расспрашивать здешних людей, нет ли у кого коня на продажу. Тут-то и подвернулся ему Очир, который уступил ему своего Гнедого. О цене договорились. Конь был справен и резв, а борец, не зная повадок коня, дал за него хорошую цену.
Надом кончился, борец оседлал Гнедого и, ведя своего охромевшего коня в поводу, отправился домой. Прошло несколько дней. И вот однажды все увидели, что Гнедой снова пасется у подножия Ульдзит-горы. Борец жил далеко, за много уртонов, и в такую даль разыскивать коня не поехал. По обычаю, хозяином коня снова стал Очир Белолицый.
Вот тогда-то и пришла в голову Очиру мысль — зарабатывать деньги, продавая коня в дальние кочевья. То продаст Гнедого какому-нибудь проезжему, то караванщикам из дальних мест. Цену запрашивал умеренную для такого резвого и упитанного коня. А Гнедой каждый раз убегал от новых хозяев и возвращался домой. Очир Белолицый получал от этого хороший доход. О нечистых делах Очира люди рассказывали всякое. Говорили, например, будто однажды Гнедой, проданный какому-то проезжему, принес на спине отделанное серебром седло. После этого случая у Очира еще больше разгорелась жадность. Он приучил Гнедого брыкаться и сбрасывать седока, обрывать повод, привязанный к коновязи, и разным других хитростям. Доходы Очира росли.
Говорили еще, что как-то Гнедой вернулся даже из далекой Дариганги, принеся хозяину торок, полный всякого добра. В тот год жена и дочери Очира появились на надоме, одетые в дэлы из очень дорогого шелка — таких они прежде не нашивали. Люди говорили, будто в том тороке было приданое невесты.
Время шло. Случилось это в тот год, когда во Внутренней Монголии вспыхнула смута. В наши края стали проникать оттуда вооруженные бандиты. Местные жители начали покидать обжитые места — от греха подальше. В те времена скорострельные ружья были в наших краях большой редкостью, только у Очира было такое ружье. Из него-то он и подстрелил одного бандита. Остальные бросились в погоню, чтобы отомстить за товарища. Спасаясь от них, Очир оседлал Гнедого — самого быстрого из своих скакунов. Бандиты по пути несколько раз меняли коней, но так и не смогли догнать Очира. Вот какой быстроногий был этот конь! Только благодаря ему и ускользнул Очир от погони.
Но добром все же эта история не кончилась. В безводной пустыне, у подножия хребта Мэнэн, куда на своем Гнедом добрался Очир, он стал жертвой своей хитрости. Конь сбросил хозяина, как тог его научил, а сам с седлом на спине вернулся к горе Ульдзит. С тех пор об Очире не было ни слуху ни духу.
А через несколько лет, когда в наших краях выпал глубокий снег и скоту нечего стало есть, местные араты откочевали в степи близ хребта Мэнэн. Во время зимовки кто-то обнаружил человеческий скелет, а рядом заржавленное ружье Очира да побелевшую от дождя и солнца плеть. Неподалеку нашли яму-колодец. Предполагают, что Очир выкопал его ружьем и черенком своей плетки, но, так и не добравшись до воды, умер от жажды. Так окончил свои дни жадный Очир.
А коня этого с той поры все так и зовут — Гнедой со Священной горы. Давно уж он тут пасется. Хоть и жаль людям беднягу Очира, но обижать Гнедого у нас считается большим грехом. Все очень любят и берегут его, угощают всем, что сами едят и пьют.
А Очир, что ж, сам во всем виноват, раз хорошую привычку коня — любовь к родному кочевью — обратил во зло людям.
Б. Ринчен (1905—1977) — поэт, прозаик, ученый-филолог, фольклорист, этнограф, переводчик. Родился вблизи г. Кяхты.
В середине двадцатых годов слушал лекции советских востоковедов в Ленинграде. Автор первого в Монголии романа на историко-революционную тему «Заря над степью» (1951—1955, русский перевод — 1972), ряда новелл на сюжеты из прошлого Монголии (в русском переводе — «Принцесса» и другие новеллы, 1972). В 1946 году был удостоен Государственной премии МНР за сценарий фильма «Цогт-тайджи». Переводил на монгольский язык произведения А. М. Горького, В. В. Маяковского, И. Г. Эренбурга, Н. С. Тихонова, М. А. Шолохова. На русском языке, кроме указанных произведений прозы, опубликованы многочисленные статьи Ринчена, а также ряд его стихотворений.
До неузнаваемости изменился город, который в старых монгольских книгах носит название Их-хурэ, Богдын-хурэ, Нийслэл-хурэ, в тибетских сутрах — Хурэ-ченмо, в китайских рукописях — Да Кулунь, а на европейских картах значится как Урга. В монастыре Зун-хурэ сохранились давние записи, в них указано расположение районов этого города; иные из старожилов помнят, пожалуй, даже их названия, но найти человека, который и назвал бы эти районы, и указал, какой из них где находится, задача столь же сложная, как среди бела дня увидеть звезду на небе. Гуляя по красивым улицам Улан-Батора, сами старожилы гадают теперь, что было прежде на месте того или иного здания. «Уж не Желтый ли дворец располагался в этой низине?» — и удивляются, что не осталось никаких признаков, подтверждающих их предположение. В восточной части города, там, где находилась знаменитая в Монголии тюрьма, уродливое глинобитное строение, окруженное высоким частоколом, — ныне высятся многоэтажные дома. Даже старики уже позабыли былые невзгоды, и давно изгладились из их памяти сами воспоминания о тюрьме при ямыне китайского наместника или о Шар-хад — Желтой скале, место казни.
И все же был на свете человек, который хотел забыть прошлое, но не мог. Многое, что совершалось когда-то за тюремной оградой, лежало на его совести. Теперь он жил незаметно. Как говорится: «Змею узнают по коже, а человека — по нутру». А до нутра, как известно, не так просто докопаться. Служил этот человек по имени Доог сторожем при магазине в хороне Чингэлтэй. Через день усаживался он, как стемнеет, на крыльце магазина и, если дело было зимой, кутался в доху из козьего меха, а летом в старенький плащ-дождевик. Сторожа мало кто знал — к нему редко обращались с приветствием, да и сам он, видимо, старался не попадаться на глаза никому, иначе зачем ему было нахлобучивать на самые глаза свой лисий малахай или истрепанный и выцветший от времени русский картуз.
Поздно вечером, возвращаясь из театра, мимо магазина, минуя площадь Сухэ-Батора, проходили люди. Отбрасываемая им густая тень особенно привлекала влюбленных, которые шли не спеша, обнявшись и тихо разговаривая. Дойдя до магазина, молодые люди останавливались, прячась от света электрической лампочки над входом, и тогда до сторожа долетал приглушенный смех и шепот. Старик отлично знал, что это не грабители, и тем не менее тотчас раздавался его грозный окрик: «Эй, проходите, стрелять буду!»
Влюбленные, как правило, пугались и убегали, а вдогонку им летел холодный, неприязненный смех, похожий на карканье, от которого старик потом долго кашлял и утирал слезы. Затем он доставал из-за голенища трубку, с которой не расставался многие годы, набивал ее крепким табаком и раскуривал. За долгий век повидали эта трубка такое, что иному и во сне не приснится!.. Покурив, старик извлекал из-за пазухи плоский, похожий на табакерку пузырек, опорожнял его в несколько глотков и спал до зари, прижимая к груди берданку.
Вернувшись утром домой, он брал немного воды и без мыла умывался. Полотенцем ему служила тряпка, которая годилась разве для того, чтобы прихватывать ею кастрюли. Неудивительно поэтому, что руки у старика всегда были грязными, а лицо — все в черных угрях, словно иглой истыкано; морщины врезались в кожу так глубоко, что казались нарисованными. Что и говорить, лет старику было немало. Но не из-за дряхлости лицо его казалось таким неприятным: было что-то отталкивающее и в красном кончике его носа, и в плеши на темени, и в хищном взгляде. Кто бы узнал теперь в этом старце бывшего шаби по званию, писаря по профессии, прозванного когда-то мангой, чудовищем? Какой девушке могло прийти в голову, когда она шла мимо магазина, что этот безобидный сторож был когда-то жестоким чиновником, сластолюбцем, охочим до женщин! Сидит старичок и прижимает к себе такую же древнюю, как и сам он, старушку берданку, которая, почитай, лет тридцать уже не стреляла. И если изредка он встречал какую-нибудь ветхую чавганцу, в молодости побывавшую в его цепких объятиях, она не признавала его. А если бы и признала, все равно не вспомнила бы, кем он был, подумав при этом, что и сама она стала старой и беззубой, и уже никто ее не узнает.
На работу Доог приносил за пазухой водку в пузырьке из-под одеколона и, когда пустели ночные улицы, высасывал ее и погружался в сон.
Собираясь однажды на дежурство, старик заметил, что небо хмурится и ночь обещает быть ненастной, по этому случаю он еще дома изрядно выпил, и когда уселся на крыльце магазина в своей обычной позе, то ощутил вдруг тяжесть во всем теле. Руки и ноги стали непослушными, а берданка показалась тяжелой, словно пушка, когда он попытался сдвинуть ее с места. «Неужели смерть моя пришла?» — подумал старик, прислушиваясь к неровным ударам сердца, и тут же вспомнил про деньги — десять тысяч тугриков, зашитых в войлочный тюфяк в его драной юрте. Умрет он сейчас, и все его богатство достанется какому-нибудь мерзавцу. Ведь нет у старика ни жены, ни детей, ни друга. Его жизнь давно уже как бы поделилась на две части — ночь лежит он на тюфяке с тугриками, словно собака на сене, другую ночь сидит сторожевым псом на крыльце магазина, прижав к себе старую берданку. И вот пришла к нему смерть. Он с трудом приподнял отяжелевшие веки, — вокруг было пустынно и тихо, — дрожащей рукой достал из-за пазухи флакон, выпил водку, всю до последней капли. По желудку разлилось приятное тепло. Тогда старик припрятал порожний пузырек, закутался поплотнее в доху и, обняв берданку, застыл, не шевелясь. Доог уснул, и приснился ему страшный сон, будто приближается к нему процессия, слышен тяжелый топот множества ног и знакомый звон: так звенели только цепи и кандалы. «Что это еще за шествие среди ночи?» — удивился Доог и хотел протереть глаза, но вдруг почувствовал тревогу, а потом страх: в первой шеренге он узнал пятерых аратов, закованных в колодки, с железными наручниками. Косы у них были срезаны, головы кое-как перевязаны тряпками, на лицах виднелись кровоподтеки — следы побоев деревянными подошвами. Сквозь лохмотья просвечивали изможденные тела в ранах и ссадинах. «Как же так, — силился вспомнить Доог, — их ведь замучили насмерть, всех пятерых… Это было при богдо, я тогда еще получил низший чиновный титул… Вины за аратами, разумеется, не было, но в чем не признается человек под пытками!»
За аратами плелись оборванные старухи, в ветхих гутулах, со всклокоченными волосами; некоторые женщины вели за руку совсем голых ребятишек, одна несла на руках младенца, настоящего заморыша — кожа да кости. Напрасно тянулся ребенок к материнской груди — палачи отрезали ей грудь, и ребенок, не в силах кричать, беззвучно плакал. Когда женщина проходила мимо магазина, малыш обнял ее за шею, указал ручонкой на Доога и скривил губы. Следом за женщиной шла старуха, Доог сразу ее признал, и от страха лицо у него пошло пятнами. Он хотел было вскочить и бежать, но словно прилип к крыльцу, даже пальцем шевельнуть не мог.
В этой процессии все были ему знакомы… Пятерых убитых сбросили под мост Хеваджры, откуда же они взялись? Чтобы не видеть их, старик уставился в землю, однако кошмарное видение не исчезло. Сколько лет минуло с той поры? Много, несколько десятков. Он тогда всеми силами старался выслужиться, прослыть ревнителем законов. Рук, бывало, не жалел, выколачивая из арестованного признания, да еще приговаривал: «Твое упорство крепче железа, но закон и железо расплавит. Все одно — признаешься». И радовался, когда удавалось вырвать признание у ни в чем не повинного человека, вконец измученного пытками. Князья ценили усердие Доога. Потом власть Цинской империи пала, но и в годы правления Многими Возведенного все шло по-старому: Доог участвовал в подавлении мятежа пятнадцати охранников, вел дознание, сам вершил суд и расправу… И только народная революция положила конец его карьере. Спасаясь от народного правосудия, Доог бежал на далекую границу, а позднее, когда не стало феодалов, которым он служил верой и правдой, вернулся в город, нанялся сторожем в магазин и, выдавая себя за инвалида, жил тихо, неприметно. И вот среди ночи все его прошлое предстало перед ним, будто озаренное блеском молнии.
…Нескончаемой чередой тянулись мимо Доога его жертвы — забитые насмерть, умерщвленные в ямах, расстрелянные у Желтой скалы, умершие в сырой и вонючей темнице «Прочного подземелья». Вдруг он увидел свою мать, услышал, как постукивает о мостовую ее палка. Она явно стыдилась сына и посматривала на него косо, с упреком. Вот старуха подняла палку и погрозила Доогу. «Признаешь нас, чудовище Доог? — задыхаясь от кашля, спросил какой-то старец, — это ты убийца наш…»
«Правда ваша», — прошептал помертвевшими губами пригвожденный к месту сторож. «Это ты пытал нас всеми десятью пытками!» — услышал Доог голос молодого арата. Его красивое тело было обезображено язвами и ранами. Обливаясь холодным потом, сторож стал звать заведующего магазином: «Эй, дарга, дарга-а! Прогони их!» Но никто не откликнулся. Доог кричал до хрипоты и так обессилел, что не мог поднять руку и вытереть лицо; пот заливал ему глаза, но процессию он почему-то хорошо видел. Вот появились замученные им во времена гаминов. Одни шли молча, обратив к палачу посиневшие лица, другие так и сверлили его обезумевшим взглядом. «Взгляни на нас, чудовище! Ты при бароне обрек нас, невинных, на нечеловеческие муки», — кричали третьи с простреленными головами и заломленными за спину руками. Совсем еще юный парнишка показывал сторожу то одну, то другую ногу с обожженными подошвами. На обнаженной спине — синяки от ударов прикладом, зубы — все выбиты. Доог вспомнил, что это он выбил пареньку зубы, и фальшивая косичка на его макушке затряслась. Дослужившись до тайджи, он пытал этих несчастных по приказанию барона. А вот баронский прихвостень Сипайло. У него узкий череп с седлообразной впадиной. Он, словно дьявол, вырос из-под земли, распространяя запах самогона. «Ты что здесь торчишь? — прохрипел Сипайло. — Вместе дела творили, вместе и отвечать должны. Ха-ха-ха! Чего нам раньше не хватало? Деньги, водка, бабы — все было! А теперь собирайся, пойдем! Не хочешь? Ведь все равно не отвертишься!»
С холодным смехом Сипайло отошел от крыльца. Доогу показалось, что пот прошиб его до самых костей. И вдруг он услышал заунывную музыку. Послышались удары в барабан, в который бьют при заупокойных службах. Доогу показалось, что это бьется его собственное сердце. Появился катафалк, обтянутый черно-красной тканью. На катафалке гроб, а в гробу Доог увидел… самого себя. Он лежал при всех регалиях, полученных во времена Цинов, Многими Возведенного, гаминов и барона. Было очень страшно присутствовать на собственных похоронах. А вот и могила. Ее обступили люди, среди них служащие магазина. Один из них произнес надгробную речь. «Мы, рабочие и служащие, все, кому довелось работать вместе с покойным, глубоко скорбим о кончине честного, добросовестного работника, товарища Доога, много лет прослужившего в нашем магазине».
«Ха-ха-ха! — раздался вдруг леденящий душу смех Сипайло, — мы вместе служили и должны лежать в одной могиле!»
«Я вовсе не добросовестный и не честный, я убийца, чиновник, по прозванию Чудовище, — завопил сторож. Из глаз его катились слезы, лицо пылало, как раскаленная печь. — Я не честный. Я…» Тут голос его оборвался, голова запрокинулась.
— Старик, а, старик, что с тобой? — услышал Доог словно издалека. Он почувствовал, как кто-то осторожно усадил его на крыльцо. Потом сознание его угасло, и он перестал дышать.
— Джальви-и-ин дамба-а римбу-у-чеэ, даршин джеэвар джуржеаг! Да живет во веки веков бесценная вера Всепобеждающего!.. — призыв на вечернюю молитву звучал в застывшей тишине, как всегда, спокойно, величаво, и переливы серебряных труб придавали ему неизъяснимое очарование.
Обычно торжественную мелодию труб мастер слушал с наслаждением, полузакрыв глаза, словно околдованный ею. Сегодня ему было не до того. Охваченный страстью отлить в бронзе свою давнишнюю мечту, он вовсе не думал о молитве. Работа близилась к завершению, еще немного усилий, и можно будет приступить к отливке. Но ученик, раздувавший мехи, совсем выбился из сил, и мастер, позабыв о еде и отдыхе, сам принялся поддерживать бушующий в плавильной печи огонь.
Перед входом в гэр, огромную двадцатистворную юрту, служившую ему мастерской, он давно выложил знак запрета: Ундур-гэгэну не хотелось, чтобы кто-то заглянул сюда ненароком. И вот форма, труд бессчетных дней и ночей, плод напряженных поисков, готова. Осталось последнее — слить в нее сплав, состав которого известен ему одному.
Уф, уфф!.. Мерно, словно дыхание какого-то допотопного зверя, вырывается из сопел мехов воздух, и блики пламени отбрасывают на стены гэра тень мастера — черное привидение с причудливо изогнутыми исполинскими лапами.
Высок Ундур-гэгэн, могуч, а в отсвете пламени выглядит еще внушительней. Его бронзовое лицо осунулось, глаза и щеки ввалились, широкий лоб мыслителя проревели морщины — бессонные ночи дают о себе знать.
Ученик не сводит с него глаз. Бусинки пота покрыли его лицо, но он не замечает этого. С любовью и почтением он смотрит на учителя и видит в его утомленных глазах, умных и доброжелательных, внутренний свет непоколебимой воли воплотить в явь задуманное, изваять образ той, еще недоступной взору других, что стоит сейчас перед ним как живая.
Все в просторном гэре напоминает о ней мастеру. Тускло поблескивающая сталью тренога у очага, как бы сохранившая тепло ее смуглых пальцев. Серебряный чайник, орнаментированный знаками счастья и испускающий аромат умело приготовленного напитка, снимающего усталость. Инкрустированный перламутром столик из благоуханного сандалового дерева на резных ножках, похожих на головы и лапы сидящих львов. Пиала с чеканным узором — символами четырех сторон света, и крышкой из драгоценного металла с темно-красным коралловым наростом, изображающим воспетую в древних сказаниях вершину священной горы Сумбэр. Все, все здесь сделало ее руками, руками любимой, которая никогда уже не вернется к нему.
А плавильная печь! Сколько раз они вместе плавили в ней драгоценную бронзу, примешивая к сплаву серебро и сменяя у мехов друг друга!
Почему-то ей показалось однажды, что металл плавится слишком медленно, и, чтобы ускорить плавку, она оставила мехи и принялась перемешивать литье. Подмастерья, помогавшие ей у горна, решили, что она колдует. Простодушные степняки! Они еще многого не знали, эти вчерашние пастухи, недавно обретшие религию Дзонкапы Всепобеждающего. Это произошло с ними при могущественном хане Абатае, Великом Ловчем. Хан родился с окровавленным указательным пальцем — знак того, гласила молва, что младенцу предначертано мстить, когда он станет взрослым. Мстить за тридцать трех витязей, от которых ведут начало монгольские племена, — витязи носили на шлемах перья филина, мудрой птицы бесстрашных; мстить за сорока четырех вождей племен, чьи головные уборы украшали пышные султаны; мстить за шестьдесят одного полководца-жанжина, носивших развевающиеся за спиной штандарты. Ради большого дела принял хан Абатай желтую религию Дзонкапы. Но степняки все еще хранили в душе шаманские верования язычников-предков. Видя, как у плавильной печи колдует жена мастера, они сложили легенду, которую тут же стали передавать из уст в уста. «Духи предков, возмущенные тем, что женщина простого звания отливает изваяния богов и святых чуждой им новой веры, решили помешать ей. Собравшись толпой у печи, они стали дуть на огонь, чтобы своим холодным, мертвым дыханием потушить полыхающее в печи пламя. Ваятельница рассердилась и стала хватать щепотью мельтешивших перед ней духов, как хватают мелко накрошенный лук; она кидала их в кипящий металл, и духи с шипением и визгом погибали, распространяя в воздухе запах паленого. Зато сплав получился отменный. Бурханам, отлитым из него, мог бы позавидовать сам ваятель богов Бишугарма».
Ундур-гэгэн улыбнулся, вспомнив эту наивную легенду. Но сердце его тут же сжалось: никогда, никогда больше он не увидит той, что еще при жизни завоевала души и вошла в сказания своего народа. Воспоминания о невозвратной утрате нахлынули на него с новой силой, могучие руки ослабели, пальцы разжались, и в тишине гэра струя воздуха с шумом вышла из оставленных мехов, как вздох печали.
Ученик бесшумно поднялся, чтобы сменить мастера. Мехи ожили. Дрожащей рукой мастер поднял серебряную крышку с пиалы и налил себе чай, настоянный на мускатном орехе и других пряностях. Стерев с лица пот, он сделал глоток. И напиток, приготовленный учеником, снова напомнил ему об ушедшей.
— Я должна уйти от вас, любимый, — сказала она ему накануне его неожиданного отъезда на юг по делам службы. — Мне незачем жить осиротевшей и одинокой среди этих бритоголовых монахов. Ваши учителя и их послушники ненавидят меня, я не хочу испытывать мук ада, которые они так красочно описывают.
Он молчал, и тогда она высказала ему то, о чем не решалась сказать раньше.
— Поверьте мне, я говорю вам то, что думаю. Вероятно, ступени пути, завещанного его святейшеством Дзонкапой, действительно прекрасны. Своим умом, умом обыкновенной женщины, я воспринимаю его глубокие истины. Но их отвергает мое сердце. Следуя пути Всепобеждающего, я должна отказаться от вас, вырвать из сердца самого близкого мне в этом мире человека. Но как я могу отречься от вас, любимый? Пусть ко мне, ничтожному существу, снизойдут все гении-хранители Святого Закона, пусть они одарят меня своим неизреченным милосердием, быть без вас я не смогу. Больше мне ничего не нужно — ни пути к просветлению, ни Будд, ни Бодхисатв. Если они правда существуют, я искренне верю, что они поймут меня, снизойдут ко мне, простой женщине, в своем мудром всепрощении. Перед всеми чистыми и нечистыми духами моих предков я не скрываю своей любви к вам, не скрываю счастья оттого, что нахожусь рядом с вами. Тысячеокие, всевидящие, они давно заметили, что мои глаза обращены только к вам. Они не должны презирать меня, не должны ненавидеть за то, что я люблю вас. Ведь когда-то они сами были такими же живыми существами, как и я, в их жилах тоже текла теплая кровь, когда-то и они существовали во плоти и кости, значит, и чувствовали так, как чувствую я. Должны же они понять, что со мной происходит! Пусть они теперь бесплотны, пусть вкушают лишь запахи той пищи, что едим мы, но они поймут меня, должны понять!..
Сказанные ему при прощании, эти слова любимой всплыли в памяти Ундур-гэгэна. Неужели он снова слышит ее голос, милый и неповторимый, так радовавший всегда его слух? Ему вдруг показалось, что ее нежные руки коснулись его разгоряченного лба и обмахивают легким, как паутинка, шелковым платком.
Открыв глаза, он понял, что это задувает в тоно прохладный вечерний ветер. Ученик по-прежнему сидел в напряженной позе возле мехов, мерными движениями раздувая в печи огонь. Научившийся понимать каждый жест мастера, юноша насторожился. Едва заметным кивком головы мастер дал ему понять, что сплав готов. Прошло еще несколько томительных минут. И вот расплавленная струя металла потекла в форму. Ее звонкое журчание говорило обоим, что все идет хорошо. Их лица засветились радостью, напряжение и усталость сняло как рукой.
Вскоре в зазоре формы показался металл. Еще минута, и на поверхности бронзы появились едва заметные морщинки. Готово! Отливка закончена! Отойдя к столику, ученик достал из-за пазухи выточенную из черного эбенового дерева чашку, налил в нее чай и стал пить маленькими глотками, вытягивая губы, чтобы не обжечься.
Мастер тоже отпил несколько глотков. Затем потянулся рукой за колокольчиком, стоявшим на сундуке, и позвонил. Снаружи послышались шаги. Вошел джама, повар, неся умывальный таз и кувшин с водой. Опустив таз на землю, он встал у притолоки, держа кувшин наготове. Мастер снял фартук, вымыл руки, лицо и отошел в сторону, уступая место ученику. Пока он отдыхал после работы, джама молча вынес умывальный таз и вернулся с блюдом мяса и миской рисового супа. Подав ужин, он так же бесшумно исчез.
За ужином мастер ел мало. Пододвинув блюдо со снедью ученику, он поднялся было, но ученик его опередил и сам налил мастеру чай, в знак почтения держа чайник обеими руками.
— Вы сегодня мало ели, учитель.
— Я сыт. А тебе надо поесть, — ласково ответил мастер. Взглянув на юношу, он вспомнил, что за этот же столик они садились ужинать втроем. И снова гэр показался ему постылым, неуютным без той, что вносила в него радость и свет.
В памяти всплыло лицо вышедшего встретить его после возвращения из поездки храмового владыки главной ставки. Темное, словно сандаловое дерево, изрезанное морщинами, оно сияло. Владыка ликовал. Но что-то зловещее было во взгляде этого тибетца. Его тонкие, темно-лиловые губы разжались, обнажив желтые зубы, жабий рот осклабился до ушей. Никогда еще не кланялся ему владыка так подобострастно. Очевидное злорадство на лицах монахов, обступивших владыку толпой, лишь подчеркивало глубокую печаль ученика, стоявшего перед мастером в почтительном поклоне. Предчувствие непоправимого несчастья пронзило сердце Ундур-гэгэна. Он понял, что произошло самое страшное. Откинув ковровый занавес, он перешагнул порог своего гэра, и первое, что бросилось ему в глаза, была книга на осиротевшем ложе: древняя рукопись на пальмовых листьях, некогда принадлежавшая ученому-тибетцу из Страны Снегов Джанчубдземо, учителю Дзонкапы, доставшаяся после него любимому ученику Всепобеждающего, Хайдубу.
Этикет, строгий и незыблемый, требовал, чтобы в знак приветствия были произнесены положенные слова мира и подан чай. Это было сделано, и мастер спросил:
— Когда она скончалась? Где ее останки?
— Три дня тому назад, — невозмутимо ответил владыка.
— Где ее останки? — повторил вопрос Ундур-гэгэн.
— По обычаю нашего народа, их отнесли в горы и там оставили, — елейно прозвучал ответ тибетца, ненавидевшего покойную.
— Вы же знали, что я вот-вот должен вернуться! Почему не подождали меня?.. Коня! Вы покажете мне место, где она лежит?
Тибетские монахи из свиты владыки растерялись. Сановные, они привыкли ездить степенно, на смирных лошадях, поддерживаемые и оберегаемые в пути слугами. А тут им были поданы горячие степные скакуны! Не дожидаясь, пока они усядутся на коней, Ундур-гэгэн поскакал вперед, спеша к указанному месту.
Не смея отстать от него, монахи трусили позади, еле держась в седлах. Еще издали Ундур-гэгэн увидел, что птицы и звери растаскали по клочьям тело умершей. И только подъехав ближе, он заметил в траве ее правую руку. Не тронутая зверем, она выглядела в лучах солнца девически прекрасной, живой и словно еще теплой. Соскочив с коня, Ундур-гэгэн обернул руку голубым платком и подал подоспевшему ученику.
— Если северные монголы захотят сохранить обо мне память, пусть они сохранят и эту руку!
Ученик принял десницу. В это время подъехали монахи, с трудом переводя дыхание после бешеной скачки. Поддерживаемые расторопными слугами, они неуклюже слезли с лошадей и, шатаясь на дрожащих ногах, направились к Ундур-гэгэну. Но тот уже вскочил на коня и, не оглядываясь, ускакал вперед. Монахи, кляня этикет, требовавший от них уважения к старшему саном, снова взобрались в седла и помчались за ним, провожаемые злорадными усмешками монголов-коноводов. А ваятелю, который так и не обернулся к ним, все еще казалось, что он видит их искаженные страхом лица и судорожно вцепившиеся в луки седел руки. Вскоре после этого степь облетела молва: десница покойной, обернутая в шелковый хадак счастья, вернулась в ставку Ундур-гэгэна. «Счастливое предзнаменование!» — радовались любившие покойную степняки. Они верили: рука женщины одного с ними звания, искусная и не оскудевшая для простого люда, вернулась домой, чтобы в Северной Монголии не переводились умельцы и люди всегда были добрыми и щедрыми.
Молва и подсказала мастеру мысль отлить в память о любимой двадцать одно изваяние богини Тары. Целиком уйдя в работу, он отлил из сверкающей бронзы двадцать статуй благородной богини и каждой придал то кроткий, то смиренный, то разгневанный вид. А двадцать первому, последнему изваянию рука творца интуитивно придала черты той, в память о которой он ваял всех богинь. И когда ученик мастера увидел модель, готовую к снятию формы, на его лице отразились и радость и смущение: он узнал в ней свою добрую покровительницу и не мог оторвать взгляда от таинственной улыбки на ее устах. Так вот почему мастер выложил знак запрета перед входом в гэр, — он не хотел, чтобы ему мешали монахи!
Теперь статуя отлита. По всем признакам, она удалась и завтра предстанет его глазам. Как хотелось ему, преданному ученику мастера, чтобы этот миг наступил скорее!.. Отдавшись воспоминаниям, юноша ждал часа, когда бронза остынет и можно будет снять форму. Очнулся он от голоса мастера.
— Ты спишь? Пойди отдохни. Я проведу ночь здесь.
— Нет, учитель, лучше я останусь сторожить, а вы идите почивать. — И, словно желая предупредить отказ, ученик попросил: — Я буду стараться, учитель, поверьте, все будет хорошо. Пусть и крупица моей души присутствует при завершении вашего труда.
И столько мольбы было в его голосе, что мастер не смог ему отказать. Он еще раз взглянул на смиренные и разгневанные лица своих двадцати Тар: выставленные в ряд у стены, богини словно застыли в ожидании утра, когда им откроют двадцать первую, главную среди них. Кивнув, Ундур-гэгэн вышел из гора. Ученик освещал ему дорогу к дому фонарем.
В жилом гэре было тихо. В воздухе витал тонкий аромат индийских благовоний. Свеча в массивном серебряном шандале перед алтарем светила призрачно. В этом странном полумраке большой гэр казался хозяину как никогда печальным.
Он подошел к резному ложу на западной стороне гэра, опустился на подушки для сидения, прислушался к удалявшимся шагам ученика. Было слышно, как тот поставил фонарь на землю. Потом о купол рабочего гэра хлопнула волосяная веревка: ученик закрывал на ночь тоно. Мастер разделся, приготовил ложе, лог. Свеча, нагар у основания которой наплыл, подобно лепесткам лотоса, успела погаснуть. В полной темноте Ундур-гэгэн лежал на спине, пристально всматриваясь в жерди верхнего свода гэра. Каждую из них он видел совершенно отчетливо. Это было странно, — но он уже сталкивался с таким явлением, когда из-за чрезмерной усталости зрение у него обострялось. Закрыв глаза, он погрузился в размышления.
Что скажет простой люд, когда увидит его творение? Степняки верят ему, они убеждены в том, что он действительно перерожденец, земное воплощение буддийского святого Таранаты. Никто из них, этих простодушных, чистых сердцем людей не мыслит его таким же простым смертным во плоти и кости, как они. Лишь для нее, любимой, он был не божеством, а живым человеком, любимым, только она знала и понимала его и была ему опорой. За это ее и возненавидели тибетские монахи. Не они ли заставили ее уйти из жизни? Такую молодую!.. В памяти Ундур-гэгэна возникло лицо владыки — безбородое, с тонкими губами и широким жабьим ртом, страшное в своем злорадстве лицо бонзы, напомнившее ему евнуха, которого он видел недавно в свите маньчжурской императрицы. Отталкивающее лицо носителя тайных пороков, скрытых за ханжеской улыбкой. Он так явственно увидел это страшное лицо, что в испуге открыл глаза и стал всматриваться в темноту.
«Устал! — подумал он, стараясь отогнать видение. — Горечь утраты наводит меня на печальные мысли, рождает недобрые образы». Всю жизнь он изучает сочинения индийских и тибетских мудрецов. Из них он узнал, что, уйдя из семьи, человек должен забыть о ней навсегда. Этого он не смог. Мудрецы проповедовали, что в новом облике он должен смиренно любить все живое и сущее, но среди всего живого и сущего ближе всех ему был его народ, а в нем та, что оказалась всех ему дороже, всех милей. Разумом он постиг суть их возвышенного учения и всегда считал своим долгом утешать мудрым словом этого учения скорбь страждущих. Но теперь, когда он сам скорбит по невозвратимой утрате, даже мудрость величайших умов бессильна утишить боль его осиротевшей души. Один взгляд дорогих очей дал бы ему сейчас куда больше, чем все писания мудрецов. И он, скорее сердцем, чем умом, понял, что его мысли, охваченные скорбью утраты, выплескиваются человеческим горем из берегов учения мудрецов. В нем боролись философ и страдалец, он чувствовал это раздвоение, но ничего не мог поделать с собой. Наконец сон одолел его.
Привыкнув рано вставать, мастер, еще не очнувшись от сна, услышал за гэром шаги ученика. Кашлянув, он дал ему знать, что не спит, и стал одеваться. Тоно гэра открылось, ученик вошел с умывальным тазом и кувшином. Пожелав учителю доброго утра, он встал у двери. Джама подал завтрак. Но мастер едва прикоснулся к снеди. Пройдя в рабочий гэр, он тут же надел фартук и вместе с учеником стал разбирать форму. Статуя Тары, высотой в полторы руки, предстала их взору в сиянии красоты. Линии тела были безукоризненны, лицо светилось спокойствием, проникающим в сердце. В уголках рта богини пряталась нежная, таинственная улыбка. Лучи утреннего солнца словно оживили ее, сделали тоже земной.
С восторгом и изумлением смотрел ученик на творение своего учителя. В сияющем образе богини всепрощающего и всепокоряющего милосердия была воплощена дочь простолюдина, монголка незнатного происхождения, от которой в опустевшем гэре осталась лишь правая рука, обернутая шелковым платком, женщина, которую так ненавидели облеченные властью и высоким саном монахи. И ученик, вдруг осознав подвиг мастера, поклонился ему в ноги, не в силах сдержать волнение.
Глаза ваятеля сверкнули и погасли. Не отрывая взора от богини, он тихо, словно в раздумье, ответил на поклон ученика:
— Ты видишь мое последнее творение.
Рассказчик этой легенды хотел бы добавить несколько слов от себя. Жизнь и деяния того, кто был известен в нашей стране под именем Ундур-гэгэна, оценить с точки зрения политики и исторической науки смогут историки. Люди искусства отдадут ему должное как художнику и скульптору. И тогда они непременно должны будут вспомнить о той, кто сама была ваятельницей, вызвавшей лютую ненависть лам, окружавших Ундур-гэгэна стеной. Ученые монахи не упомянули ее имени в жизнеописании Ундур-гэгэна. Имя этой женщины преградило им путь к уму и сердцу художника, и сиятельные святоши хотели, чтобы монголы, не произносившие ее имени из уважения к ней, не оставили его и потомкам, ведь она имела на Ундур-гэгэна большее влияние, чем всемогущая и всевластная в ту пору Желтая церковь. Монахи добились своего, но и просчитались: память о ней живет в легендах, а образ — в творении художника. И если некогда великие итальянские мастера, создавшие шедевры красоты, увековечили в своих мадоннах идеальный образ итальянки, примерно то же веком позже сделал в Монголии Ундур-гэгэн, чья монголка по праву заслуживает высокого признания. Желтый Закон не смог подавить своей тяжестью творческое начало в душе Ундур-гэгэна, художник оставил нам свидетельство дерзаний, далеко опередивших его эпоху. Сколько ярких книг написано о мадоннах знаменитого Рафаэля, о таинственной улыбке Моны Лизы «Джоконды»! Рассказчик верит, что придет время, и загадочная улыбка той, чье имя было проклято буддийскими монахами, тоже привлечет к себе внимание пишущих. Об этом он думает всякий раз, когда стоит в музее в Улан-Баторе перед прекрасной статуей монголки, имя которой — увы! — осталось неизвестным. Глубокое чувство благодарности к ней и побудило рассказчика изложить на бумаге это старинное предание.
Сам не оплошаешь, так и случай тебе поможет.
В том году, когда в Советском Союзе все — от мала до велика — поднялись на священную войну с лютым врагом, лето в Монголии выдалось на редкость жаркое. Пастухи шали по степным трактам отары овец и табуны лошадей в дар советским братьям. Везде вдоль дорог поставили зооветеринарные пункты, а в сомонных поселках открыли торговлю специально для пастухов-перегонщиков, чтобы обеспечить их всем необходимым в пути. Старый опытный погонщик Данигай, взяв себе в помощники внука Сухэ, гнал на заготовительный пункт скот, отданный аратами Среднегобийского аймака. В то утро, о котором пойдет речь, старик прикинул, что до места назначения осталось совсем немного. Час был ранний, знойный день только начинался. Легкий ветерок приносил пряные запахи степных трав и цветов. Маленький Сухэ покачивался в седле и следил за огромным стадом, невольно прислушиваясь к тому, как удары копыт о землю сливаются в сплошной мерный гул. В воздухе носились мотыльки, стрекозы, сновали быстрые ласточки.
— А знаешь, дедушка, ласточки похожи на советских истребителей. Я их недавно в кино видел. Вот вырасту, пойду в советское летное училище и непременно стану летчиком.
— Ты бы хоть сейчас получше учился, и то ладно, — улыбнулся старик. — А уж если в летчики метишь, так я тебе скажу: большие для этого нужны знания и много упорства.
Пастух спешился, поправил поклажу на коне и, ведя свою лошадь в поводу, поднялся на невысокий холм. Сухэ последовал за дедом. Они сели рядом, и Данигай принялся раскуривать трубку. Несколько раз он глубоко затянулся, выпустил дым через нос и пожаловался, что со вчерашнего дня табак в трубке почему-то плохо горит.
— Да и ласточки вон как стригут воздух — видно, быть дождю. Может быть, к ночи и соберется, — добавил он. Но Сухэ думал совсем о другом.
— Послушай, дедушка, прошлой осенью к нам в школу пришел новый учитель русского языка — в Советском Союзе учился и столько интересного знает из греческой и римской истории. Он рассказал нам легенду о Прометее. Был такой герой в древности. Он похитил огонь с неба, и за это его приковали железными цепями к скале. Каждый день прилетал орел и клевал ему печень. Эту легенду еще древние греки сочинили, а помнят ее до сих пор.
— Что же еще говорил вам новый ваш учитель?
— Велел порасспросить старых людей, нет ли у вас, монголов, преданий об огне.
— Есть. А то как же. Только героиня там — ласточка.
— Расскажи, дедушка, — попросил Сухэ, — а я перескажу учителю, то-то он обрадуется!
— Ну, коли так, слушай. В очень давние времена не было в среднем мире, то есть на земле, огня. Зато в верхнем мире, на небе, по ночам зажигались тысячи огоньков. И стали жители нашего мира думать, кого бы послать на небо, чтобы достал огонь. Человека не пошлешь — у него нет крыльев. Можно беркута, но он чересчур велик — заметят и убьют. А что обитатели верхнего мира не отдадут огонь добровольно, в этом все были уверены. Судили да рядили и решили наконец послать ласточку. Она и шустрая, и маленькая, и ничего не боится. Ласточка не противилась и тут же отправилась в путь. Прилетела она в верхний мир и в первом же аиле приметила: разложен в юрте огонь, на огне ужин варится. Ласточка залетела через тоно в юрте, схватила клювом горящий уголек, хотела полететь назад, да не тут-то было! Старуха, которая готовила еду, взяла щипцы и с криком: «Ах ты, тварь, я тебе покажу, как огонь воровать!» — бросилась к ласточке. Но успела лишь несколько перышек вырвать у нее из хвоста. Ласточка же благополучно спустилась на землю и принесла огонь людям. Вот почему у ласточек теперь хвосты раздвоенные… Но это еще не конец, внучек. Жители нижнего мира, что под нами, увидели: люди на земле греются у огня. Решили они захватить огонь и послали за ним к нам, в средний мир, ночную бабочку, но та принесла только едва тлеющие голубые угольки. С тех пор огонь у них холодный: голубоватый…
Данигай помолчал, выбил трубку, сунул ее за голенище и поднялся.
— Однако заболтались мы с тобой, Сухэ. Пора и в путь.
В полдень они остановились на берегу прохладной реки, напоили скот и стали ждать, когда спадет зной. Затем снова тронулись в путь. Данигай то и дело тревожно поглядывал на небо и наконец сказал:
— Я так понимаю, что всякое дело с душой надо делать. Возьми, к примеру, твоего отца. О том, как он работает на комбинате, даже в газетах пишут, норму он всегда перевыполняет. Да каждый монгол сейчас помогает русским братьям, чем только может. И мы с тобой помогаем. И должны перегнать весь скот без урона, сдать его первым сортом. А, видать по всему, ночью гроза будет. Выходит, надо позаботиться о хорошей стоянке.
На стоянку стали рано. Место для нее старик выбрал подходящее — неглубокую сухую падь, где можно укрыть скот в ненастье.
Вот и солнце село за горизонт, но воздух оставался по-прежнему неподвижным и горячим, как в полдень. Небо потемнело и, казалось, нависло над землей. Испуганно блеяли овцы, жались к палатке. Дед и внук по очереди ходили успокаивать их. Среди ночи поднялся ветер, издалека докатились глухие раскаты грома.
— Примечай, внучек: перед грозой всегда ветер поднимается, — сказал Данигай, вытаскивая из вещевого мешка плащи. И верно: вскоре по крыше палатки забарабанили первые крупные капли дождя, а гром ухнул чуть не над головой. Сухэ оробел, но, видя, как спокоен дед, тоже расхрабрился, даже высунул голову из палатки. Вот вспыхнула молния, на миг озарив сбившихся в кучу овец; перепуганные громом, они бросились врассыпную. Данигай вышел из юрты и стал сзывать овец. Тогда и Сухэ выбрался из палатки, чтобы помочь деду. На несколько мгновений воцарились мрак и тишина. И вдруг ослепительная молния, словно кинжалом, прорезала небо. Стало так светло, что далекие горы на горизонте были видны отчетливее, чем днем. Раздался оглушительный треск, и на землю посыпались крупные градины, которые больно били Сухэ по лицу и рукам.
— Дедушка! Град! — не слыша собственного голоса из-за сплошного грохота, отчаянно закричал мальчик, словно Данигай мог этого не заметить.
От града земля сразу посветлела, а небо все посыпало и посыпало ее градинами вперемежку с каплями дождя. Тонкий плащ Сухэ пропитался водой и стал тяжелым, в сапогах хлюпало. Мальчику трудно было двигаться, но, не желая отставать от деда, он бегал, покрикивая на овец, и вдруг увидел, что деда нигде нет. Скользя по мокрой земле, Сухэ бросился его искать. Внезапно он крепко зажмурился от невыносимо яркого света и невольно подскочил — так бабахнуло совсем рядом. Открыв глаза, он увидел деда, энергично размахивавшего кнутом.
— Держись, внучек! — крикнул Данигай, — заходи отаре с тыла!
Спустя некоторое время град перестал, дождь тоже уже не лил так сильно. А покуда дед и внук сгоняли отару, гроза совсем стихла. Она принесла с собой прохладу, и теперь дышалось легко и привольно. Данигай еще перед грозой прорыл возле палатки канавку, и теперь туда стекала вода. Припасенный с вечера и сложенный под брезентом хворост был сухим и весело потрескивал на огне! Какое живительное тепло шло от костра! Переодевшись в сухое, мальчик сидел подле деда и прихлебывал горячий чай, казавшийся удивительно вкусным. Время от времени к костру подходили овцы, и глаза их при свете огня таинственно мерцали, словно драгоценные камни.
— Дедушка, — подал голос Сухэ, — отчего это, когда я бежал к тебе, град с земли начисто смело, а в воздухе будто грибная шляпка поднялась — белая-пребелая! Я зажмурился, а когда открыл глаза, гриб исчез. Знаешь, как я струхнул!
— И я тоже, внучек! Прямо возле тебя молния ударила в землю. Как увидел я это, внутри у меня все оборвалось. Потом гляжу — ты жив и невредим стоишь. Это не простая молния, а шаровая. Я такую на своем веку только два раза видел. Опасная штука! Ты теперь посиди в палатке, а я возьму коня да объеду окрестности; может, какая овца отбилась, так пригоню. Скоро светать будет.
— И я с тобой, — сказал Сухэ, поднимаясь с места. Старик вынес из палатки седло.
— Что ж, раз не спится, пойдем. Только вот костер без присмотра оставлять нельзя, погаси его. Я объеду окрестности с востока, а ты — с запада.
Но Сухэ, дожидаясь, когда погаснет огонь, так и уснул у костра. И приснилось ему, будто беседуют они с отцом — он рассказывает отцу, с какими хорошими отметками перешел в следующий класс, а отец обнимает его и целует. Сухэ приоткрыл глаза, но оказалось, что это дед поцеловал его в лоб. Затем Сухэ почувствовал, что с него стаскивают одежду и гутулы, улыбнулся сквозь дрему и снова уснул — молодые спят крепко.
Проснулся Сухэ оттого, что дед легонько его тряс.
— Вставай, внучек, завтракать. Солнышко уже взошло.
И в самом деле, Сухэ ощутил запах чая, приправленного молоком. Мальчик быстро поднялся и вышел. Солнце высоко стояло в ясном, безоблачном небе. Омытая дождем зелень, свежая, будто только что появившаяся, радовала глаз. Овцы, тоже вымытые ночным ливнем, сверкали белоснежной шерстью.
— Ну, внучек, умывайся и есть садись. Палатку высушим на солнце — и в дорогу. Овцы наши в полной сохранности. К вечеру будем на базе, и считай, что обязательство свое мы выполнили. А по пути домой заедем в Улан-Батор: с отцом твоим повидаемся. Вот обрадуется он, что сын его с хорошими отметками перешел в следующий класс да еще вдобавок благополучно пригнал отару, подарок советским людям!
Д. Цэвэгмид — поэт, прозаик, один из основоположников монгольской детской литературы. Родился в 1915 году в сомоне Матад Восточного аймака. В 1945 году окончил Московский государственный университет. Доктор биологических наук, член-корреспондент АН МНР. Заместитель Председателя Совета Министров МНР; министр культуры МНР. Д. Цэвэгмид — один из первых лауреатов премии ЦК Революционного союза молодежи, присуждаемой в области детской литературы.
Свой творческий путь Д. Цэвэгмид начал в 1930 году. Автор романа «Учитель», лирических повестей «Пастух Найдан», «Ученик Ганбат», «Болд и Самбу», сказки в стихах «Алагдай», книги путевых заметок «В Заалтайской Гоби».
У арата Жаргала пропала его саврасая кобылица. Больше месяца о ней не было ни слуху ни духу. Потом кто-то сказал Жаргалу, будто ее видели далеко на западе.
И вот ясным осенним утром Жаргал отправился разыскивать свою непутевую саврасую.
Он сидел в седле немного боком, щеголяя небрежной посадкой и держа в правой руке длинный аркан. В такт конскому топоту кончик аркана извивался и дрожал, как дрожат и колеблются в воздухе края миража.
Жаргал ехал на запад. Навстречу ему дул теплый осенний ветер, донося запах гобийской полыни. Во все стороны, словно море, волнами расходилась степь; на кочках росли терновники и усыпанные алыми ягодами кусты хармаг — это украшение песчаных пустынь. Там, где хармаг стала уже темно-красной, Жаргал придерживал повод, сходил с коня и лакомился сочными ягодами.
Жаргал переваливал через холм — а дальше уж вставал другой, точь-в-точь такой же; он проезжал мимо поросших кустами кочек, а дальше тянулись другие, точь-в-точь такие же, без конца, без счета. К полудню стало припекать солнце.
Далеко, далеко — но так, что еще можно было различить глазами, — маячило что-то высокое — деревья ли, юрты ли; что-то высилось среди песков, упираясь в небо; но видавший виды Жаргал не поддавался на обман — он знал, что это всего только мираж. Так он ехал весь день до захода солнца и нигде не встретил людского жилья. Но Жаргал с малых лет привык к этим пустынным просторам. Он знал, где находятся аилы, где пасутся табуны, где можно найти воду, — и безбоязненно углублялся все дальше в пустыню.
На третий день к вечеру он добрался до края Номинской пустыни, занимающей южную часть страны. Тут в лощинке увидел он небольшой табун: несколько кобылиц мирно щипали траву, с ними ходил жеребец — стройный, на редкость красивый конь рыжей масти, широкогрудый, с длинными тонкими ногами, с темной полосой вдоль спины. Завидев всадника, он выскользнул из табуна и пустился прочь ровной рысью, поднимая облако белой пыли; и не успел Жаргал оглянуться, как жеребец уже исчез, пропал из виду, словно растаял в мареве вечерней степи, словно его и не бывало. Только на западе, в той стороне, где он скрылся, над серой грядой холмов, тянувшейся по горизонту, белела, точно звезда в ночи, снеговая вершина — самая высокая точка монгольского Алтая.
«Что это было? — в изумлении подумал Жаргал. — Во сне это или наяву? Мираж это или я на самом деле только что видел чудесного коня, какого не написать самому искусному художнику?» Он стал спускаться в лощину к оставшимся кобылицам; и тут он вспомнил, как отец рассказывал ему, что из пустыни по ту сторону Алтая заходят иногда в нашу степь дикие жеребцы; они отбивают кобылиц от монгольских табунов и уводят далеко в глубь пустыни. Они быстры, как ветер, — их не догонит никакой конь. Они неукротимы: когда дикий жеребец начинает кусаться, монгольский трепещет перед ним; совладать с ним невозможно.
Среди этих кобылиц Жаргал и нашел свою саврасую. С облегченным сердцем он двинулся в обратный путь.
В тот год зима была теплая и бесснежная, и весна наступила рано. Жарко пригревало солнце, кусты покрылись листвой, зеленый ковер покрыл степи. С тех пор, как Жаргал обнаружил, что саврасая кобылица готовится дать приплод, он караулил ее, не спуская с нее глаз. Он только и думал что о будущем жеребенке, из которого — так ему мечталось — получится совсем особенный конь, неутомимый скакун, способный состязаться с ветром. Наконец саврасая ожеребилась. Когда Жаргал подбежал к ней, новорожденный лежал еще на земле, но он тотчас же поднялся на ноги и с любопытством уставился на своего хозяина. Этот жеребенок, и правда, был не такой, как все: тело у него было короткое, грудь широкая, ноги длинные и тонкие, грива густая, кончик длинной мордочки белый. А когда Жаргал, присмотревшись, увидел, что масть у него темно-рыжая, он окончательно уверился в том, что этот жеребенок не от монгольского, а от дикого жеребца.
Скоро слух о необыкновенном коне прошел по всем аилам, ближним и дальним. Старики, видя его, говорили: «Дикий жеребенок!» Проходили дни и месяцы, рыжий стригунок все рос да рос и стал наконец невиданной красоты конем. Когда ему минуло три года, Жаргал сам его объездил. Мечта старого арата исполнилась — у него был конь, какого больше ни у кого не было. Нрава конь был неукротимого, а по резвости ни один самый быстроногий скакун не мог с ним сравниться. На охоте, во время облавы, он несся впереди всех и мигом настигал лисицу или волка. Он без труда догонял степных антилоп, и местные араты прозвали его Рыжий Ветер.
Жаргал ездил на своем Рыжем Ветре только по праздникам и в особо торжественных случаях, а в остальное время Рыжий Ветер ходил на воле в табуне.
Летом 1942 года монгольский народ, в знак любви и благодарности к стране социализма, ставшей солнцем его свободы, подарил много коней героической Красной Армии.
В комиссию по приему коней, подаренных жителями Гоби-Алтайского аймака, пришел старик Жаргал. Он привел своего любимого коня, по прозвищу Рыжий Ветер. Высоко подняв повод, он сказал:
— Моя великая родина Монголия, мое великое свободное государство, мои дорогие братья! Я знаю, что счастье каждого из нас и процветание всей нашей страны стало возможным только благодаря дружественной помощи великого советского народа, народа — благодетеля, светлого, как солнце и луна. Я не могу жить спокойно, когда наши великодушные друзья напрягают все силы в борьбе с непримиримым врагом. Вот я привел своего любимого коня в подарок Красной Армии. Пусть будет жив мой конь, да не отступит он перед атакующим неприятелем, да не остановится перед летящими пулями. Да будет так во имя мирного процветания моей родины!
Так сказал арат Жаргал и передал в руки главы комиссии поводья своего Рыжего Ветра.
Южные склоны холмов уже покрылись полынью; еще немного и распустятся бутоны анемона. Всюду чувствуется мощный напор весны. Едва начало светать, как у дороги, белеющей в глубине долины, опустилась журавлиная пара. Птицы были похожи друг на друга как две капли воды. Их можно было принять за близнецов; но скорее всего это была любовная пара. Они очень спешили в родные края, где когда-то родились и вместе выросли…
Рассвет в степи наступает непривычно медленно, заливая белым светом сначала ее края. Где-то далеко-далеко обозначится горизонт, затем свет ползет в долину и высвечивает аилы. И только тогда замечаешь синие дымки, клубящиеся над каждой юртой.
Первыми журавлиную пару заметили пищухи и подняли невероятный шум: «Эй! Смотрите! Смешные-то какие! Вот так шея! А ноги!.. Смотрите!»
Вскоре нехотя взошло солнце, и вся долина Орхона преобразилась. Подул ветерок, и прошлогодняя змеевка, застрявшая у корней кустарников, покатилась по земле. «Что это такое?» — перепугались было журавли, но тут же успокоились. Такое им уже не раз приходилось видеть.
Появилась и отара, подгоняемая мальчиком. «Не старый ли это наш знакомый с оттопыренными ушами? Теперь-то тебе нас уже не поймать… Вон как высоко мы летаем!» — закурлыкали они, расправляя крылья.
Солнце уже изрядно припекало, когда мимо них проехали первые всадники. Журавли отнеслись к ним равнодушно и даже не взлетели, продолжая спокойно клевать семена близ дороги.
Прошло уже много дней, как журавлиная пара облюбовала эту придорожную поляну. За день кто только не проезжал мимо них: тянулись верблюжьи караваны, лениво тащились повозки, галопом проносились верховые. Журавли привыкли к ним и перестали обращать на них внимание. Правда, изредка здесь проезжали машины, которых они побаивались, но стоило им скрыться за бугром, как журавли снова как ни в чем не бывало начинали прохаживаться по поляне.
Журавли были неразлучны. «Курлы-курлы» звали они друг друга, если кто-то из них отставал хотя бы на шаг. Для них поляна стала родной. Никто их не тревожил, хотя каждый день вокруг них паслось много скота.
Незаметно наступило лето. Зацвела степь, и птицы стали устраивать себе гнезда: кто в кустарниках, кто прямо в траве. А журавлиная пара обосновалась на песчаной террасе. Вскоре один из журавлей перестал топтать свое гнездо…
Был удивительный день. Степь благоухала ароматами цветов и тонула в синей дымке. По дороге двигался верблюжий караван. Перед малым полдником запылила дорога, и у журавлиной террасы остановилась машина. Из нее вышел человек, сделал несколько шагов в сторону насиживающего яйца журавля и присел на корточки.
«Чего хотят эти люди? Может, надо поостеречься?» — подумал журавль и посмотрел на подругу. Но та не шелохнулась, всем видом показывая, что ничего страшного нет и не может быть.
Слышно было, как жаворонок откуда-то с неба поет:
И тут вдруг раздались странные звуки «чив», «фус» и отвратительно запахло порохом. Сидевшая на гнезде птица попыталась было взлететь, но правое крыло ее не послушалось, и она свалилась в траву.
Жаворонок продолжал звенеть, но пел уже совсем другую песню:
Люди, стоявшие у машины, увидели, как упал журавль, и закричали: «Какое меткое ружье! Какой отличный стрелок!» Вскоре загудел мотор, и машина скрылась за бугром.
Журавль взмыл в воздух, с опаской поглядывая по сторонам, сделал несколько кругов, затем спустился к подруге и попытался увести ее. «Вставай! Надо побыстрее уйти отсюда и скрыться», — курлыкал он, но та, хотя и приподнялась на ноги, не могла сделать и шагу: ее правое крыло безжизненно висело, на перьях запеклась кровь.
Теперь уже они боялись передвигаться по дороге и решили во что бы то ни стало удалиться от нее. Здоровый журавль больше уже не взлетал. Он делал несколько шагов и, оглядываясь, звал подругу, которая, превозмогая боль и отдыхая на каждом шагу, все же шла за ним.
Вскоре они довольно далеко ушли от дороги и скрылись в густом ковыле. Сила журавля в его крыльях. Любо-дорого смотреть, как они, резвясь, летят против ветра, поднимаясь выше облаков. Обычно журавли любят открытые пространства, но что делать журавлю с перебитым крылом, как ему спастись от своих врагов?.. Вот и подсказал им инстинкт спрятаться в ковыле.
С раннего утра и до поздней ночи кормил здоровый журавль свою подругу. Он старался найти что-нибудь повкуснее и очень надеялся, что она поправится. А вечером, с наступлением темноты, они продолжали куда-то идти. Видимо, искали более укромное место. Ах! Если бы не больное крыло — в один миг оказались бы они за перевалом, а сейчас даже маленький бугорок и тот тяжело преодолеть.
Настала ночь, и замерцали тысячи звезд. Их спокойный ровный свет внушает надежду, хотя сами они ничем не могут помочь беде.
Достигнув небольшого озера, журавли скрылись в камышах. Как хорошо, что они нашли воду: можно утолить жажду. Небесные звезды отражаются в воде, и озеро кажется бездонным.
Журавль накрыл раненую подругу крыльями, как бы защищая ее от ночной влаги. Если бы он мог плакать, он бы выплакал целое озеро. «Чем мне ей помочь, как спасти от неминуемой гибели, — думает он. — Я всегда полагал, что у человека душа щедрая, а ум глубокий, словно это озеро, вместившее все звезды… Что же с ним произошло? Что плохого мы ему сделали? Мы, уничтожающие вредителей на его пастбищах и украшающие степь… Мясо наше он не ест… Зачем же тогда он стрелял? Ради забавы? Неужели ему нас не жаль?»
В ту ночь он так и не сомкнул глаз. Летние ночи в Монголии коротки, но эта показалась журавлю самой длинной и мучительной в его жизни. Он думал, что с наступлением утра его подруга выздоровеет, и торопил его. За ночь он успел вспомнить всю свою прежнюю жизнь…
Было это прошлой осенью. В долине Орхона собралось, несколько тысяч журавлей. Хлеб в тот год уродился отменный, и поэтому журавли необычно долго жировали на полях, будто и не собирались улетать.
— Пора в дорогу! — звали бывалые журавли. — Упустим время и тогда все погибнем!
— А зачем еще куда-то летать… Разве можно найти место прекраснее этого… — упирались молодые.
Иногда за старыми журавлями поднимались и молодые, но, достигнув вершины хребта, возвращались обратно.
— Надо улетать, пока не поздно! — продолжали уговаривать их родители. И лишь с первым снегом вся стая наконец-то покинула долину Орхона.
Обо всем этом и вспомнил сейчас журавль, оберегающий раненую подругу.
Зимовка на чужбине оказалась на редкость тяжелой. Приходилось постоянно перелетать с места на место в поисках пищи и бороться за каждое зернышко. Вконец измученные, они уже не верили, что долетят до родины. И все же, когда впереди показалась необъятная Гоби, ослабевшим птицам пришлось собрать все свои силы, чтобы преодолеть ее.
Превозмогая усталость, они летели над Гоби и как-то, заметив сверкнувшую на солнце воду, опустились на бережок озерца. Немного отдохнув, они собрались было лететь дальше, но их ноги увязли в густой жиже, которая стала засасывать их. Стараясь выбраться из нее, они совсем обессилели. Тут-то и подъехали к ним два всадника. Им ничего не оставалось, как, беспомощно кивая головами, ждать, что же будет дальше.
Всадники спешились, помогли им выбраться из жижи и ускакали. И сейчас, вспоминая об этом, журавль думал, что таких душевных и добрых людей нигде не может быть, кроме как на его родине.
«В нашей Монголии вряд ли найдется хотя бы один человек, который бы поднял руку на нас, безвинных и безвредных птиц. А тот, что стрелял в мою подругу, видимо, принял ее за камень. Глаза-то у него плохие, не случайно у него на носу две круглые стекляшки. Не надо бы ему забывать об этом».
Утренняя заря в долине Орхона держится непривычке долго, будто солнце, боясь, что не сможет осветить всю ее разом, медлит перед тем, как взойти…
Наконец багровый шар выкатился из-за вершины хребта. Здоровый журавль несказанно обрадовался ему, словно только он мог спасти его подругу. И вновь наступил такой же ясный, как и вчера, день. Солнце поднялось уже высоко, когда рядом с ними послышались тяжелые шаги. Здоровый журавль даже не успел взлететь. Над ним стоял мальчик с оттопыренными ушами в старом синем тэрлике и больших гутулах. С виду он выглядел шалуном и озорником, но глаза у него блестели, выдавая ум и смекалку.
Здоровый журавль, заметив в его руках плетку, отбежал на несколько шагов и закивал головой, словно прося пощады.
Но мальчик вовсе не собирался обижать раненого журавля. Ведь он был сыном истинного арата, который привык подавать руку помощи всем, кто нуждается в ней.
Он сразу стал думать, как лечить больное крыло журавля, и решил сделать грязевой компресс, который помог ему в прошлом году вылечить сломанную ногу ягненка.
Колышется и переливается золотая пшеница: в долину Орхона пришла осень. Стоит ясный, солнечный день. На пожелтевшем пологом холме белеет отара. Мальчик, пасущий ее, всматривается из-под руки в синеющую даль. Его зоркие глаза замечают табун у горизонта, верблюдов, сгрудившихся у солончака, стадо коров у реки. На самый дальний от него перевал поднимаются всадники. «Неужели и за ним есть тоже перевал…» — думает он. Его чуткое ухо ловит едва слышимый шум машины, едущей где-то далеко за холмом, гудение трактора, доносящееся из степи Номгон.
Отара пасется спокойно, и мальчик, от нечего делать, начинает строить юрты из разноцветных камешков. Сначала он строит юрту себе, потом дедушке и в последнюю очередь старшему брату. Затем сооружает из зеленого кремня загон для овец.
Обставляя свою юрту, он бормочет: «Вот это сундук, а это радиоприемник… Кровать лучше поставить здесь… Надо же! Чуть не забыл про очаг… А этот камушек годится для котла…» Камней хватило и для остальных юрт. Мальчик не забыл установить и три коновязи.
Довольный своей работой, он то ходит вокруг юрт, то садится и оглядывается по сторонам. Взглянув на бездонно-синее небо, он думает: «Когда же я полечу к звездам, как Гагарин». Он вспоминает, что до школы остались считанные дни, и радуется.
Овцы по-прежнему спокойно пасутся, но погода начинает портиться. Поднимается жесткий ветер, и над горизонтом появляются облака. Возможно, скоро пойдет дождь, а то и снег. Вообще-то осень в этих краях благодатная и держится долго, но в иные годы выпадают ненастные дни, иногда и со снегом.
Вдруг где-то рядом послышалось курлыканье журавлей. «К ясной погоде они курлычут или к ненастью», — пытается вспомнить мальчик и, приподнявшись, застывает. Пара сизых журавлей, припадая на своих длинных ногах, бежит по земле, а за ними, поджав хвост, гонится страшный волк. Из его раскрытой пасти течет обильная слюна, а шерсть на нем свалялась и торчит клочьями.
Почуяв волка, овцы забеспокоились и сгрудились. Заметил их и волк, но журавли, взлетев, опустились прямо перед ним и стали уводить его в другую сторону. То взлетая, то садясь перед самым носом волка, они вскоре скрываются вместе с ним за холмом.
По белой отметине на правом крыле мальчик легко признает своего журавля.
Еще долго держится осень, но, как и положено, сдается и она. Потянулись на юг вереницы перелетных птиц, унося с собой тепло до будущей весны. Наша журавлиная пара еще долго не хотела расставаться с родными местами. Перед самым отлетом она долго кружилась над долиной Орхона…
«Наша родина здесь, и мы обязательно вернемся…» — слышалось в их пронзительном крике. Выходит, они поняли «ошибку», быть может, единственного в Монголии «охотника» и простили его «близорукость»…
Быстро бежит время… Вот и снова пришла весна. На южных склонах холмов расцвел золотистый термес и сразу же появились первые перелетные птицы; однако среди них не оказалось старых знакомых мальчика, хотя он и был уверен, что они появятся первыми…
Что же могло случиться с журавлиной парой? Кто знает?.. Путь их был и далек, и опасен… Они могли выбиться из сил и упасть на землю… Помог ли им кто-нибудь?
Впрочем, это зависит от того, где это произошло, и чья была под ними земля.
Вечерние сумерки сгустились, и в бездонной глубине на какой-то миг исчезнувшего неба замерцали первые, игольчатые звезды. Наступила тишина. Удивительная, неповторимая. От легкого ветерка едва заметно подрагивали бутоны тюльпанов и, касаясь друг друга, должно быть, шуршали, но это могло уловить разве что чуткое ухо степных антилоп.
Но вот ветерок совсем стих. На востоке стало светлеть, и из-за горы выплыла полная луна. Горизонт сразу же раздвинулся, обозначился Млечный Путь, а звезды померкли, лишь самые крупные ярко сверкали.
На землю спустилась тихая, ясная, теплая ночь ранней осени…
Луна оторвалась от вершины хребта, и горные тени укоротились, сжались, словно вспугнутые потоком серебристого света, озарившего всю долину, в эту пору пустынную и безлюдную.
На тропинке, петляющей по долине, появились два всадника. Они выехали из-за Ингэтэ, полукольцом огибающего долину, и пустили лошадей мелкой рысью, касаясь друг друга головами и тихо разговаривая. Нетрудно было догадаться, что это влюбленные.
Долина вздрогнула было, но тотчас успокоилась. Мягкий топот копыт едва слышался в тишине. Луна поднималась все выше и выше, как бы стремясь получше разглядеть ночных путников.
Изредка из-под ног лошадей взлетали жаворонки, хоронящиеся в придорожной траве, но влюбленные ничего не замечали, увлеченные своим разговором.
— Ты сказала отцу? — спросил юноша.
— Нет… А ты?
— И я не сказал, утром его обрадую…
— А ночевать где мы будем? К вам ехать как-то неловко…
— Именно к нам мы и едем, — сказал юноша.
«У них всего одна юрта… Так поздно и без предупреждения… Что подумают его родители? Неудобно глубокой ночью их беспокоить». От этих мыслей девушке стало не по себе, и она умолкла.
Стали подниматься на пологий бугор. Одуряюще пахло полынью и чебрецом.
— Улдзийсайхан! — взволнованно произнесла девушка. — Смотри, луна склоняется к горизонту… Может, но стоит так поздно беспокоить твоих родителей?
— А что делать?
— Решай сам, — ответила девушка, придержав коня.
— Жаргал! Нам надо поторопиться… Ну, а если родители спят, мы переночуем с тобой под телегой… Юрта у нас плохая, не лучше шалаша… За эти четыре стены мы отдали одному ламе кобылу и жеребенка… с ней еще надо возиться да возиться, чтобы привести в порядок… Руки все не доходят… Не привыкать нам с тобой ночевать под открытым небом… Мне с тобой везде хорошо и тепло, — сказал юноша и обнял девушку.
Они ехали, отпустив поводья и нежно глядя друг на друга. Улыбающаяся Жаргал была прекрасна: глаза черные и блестящие, словно ягоды черемухи, черные как смоль волосы, коса переброшена на грудь, белоснежное лицо так и светится любовью. Во взгляде решимость.
Кажется, даже луна, неповторимая и прекрасная, любуется девушкой и словно бы нашептывает Улдзийсайхану:
— Она ушла от родителей, братьев, сестер и едет к тебе… Она отказала богатому жениху Тавхайжамцу, сыну тайджи Эрэгзэна, хотя тот одевается всех лучше в хошуне, меняет в день несколько скакунов. В аиле одних овец больше тысячи голов, а юрта у жениха самая лучшая в округе: настоящий дворец… Но Жаргал ничего не захотела и пошла за тобой… А что есть у тебя? Никудышная юрта, да и то не твоя, а родительская, рваный дэл на все времена года и один-единственный скакун.
Жаргал не приняла шелковый платок от Тавхайжамца и носит платок из бязи, твой подарок… Ей всего восемнадцать лет… Она в самом расцвете… Чем же ты ответишь ей на любовь?.. Ты должен принести ей счастье!..
То ли луна и в самом деле это нашептывала, то ли Улдзийсайхану почудилось, но он подумал:
«Да… Так оно и есть… Мы оба ищем настоящее счастье… Мы будем надежной опорой друг другу», — и, повернувшись к девушке, он проговорил: — Жаргал! Я хочу тебе что-то сказать на ухо…
— А зачем на ухо? Никто не услышит нас в этой безлюдной долине.
— А вдруг услышит вон тот камень? А это важная тайна, — прошептал Улдзийсайхан.
— Но камень ведь не живой, — весело улыбнулась Жаргал.
Было по-прежнему тихо, только луна уже стала клониться к горизонту.
— Жаргал! Давай поедем быстрее, а то ведь еще далеко… Надо бы пораньше добраться домой, — заметил Улдзийсайхан и хлестнул коня.
Вскоре долина осталась позади, и впереди замаячил пологий холм. Спустившись с него, они еще некоторое время ехали рысью, пока не услышали едва различимый лай собак.
Их нескончаемо длинный, но счастливый путь завершался. В жизни встречается много разных путей и перекрестков, но этот был главным в жизни ночных путников: он вел их к новому очагу, к очагу их совместной жизни.
Лай собак слышался все громче и громче. Собаки бросились было на них, но, узнав хозяина, взвизгнули и тотчас же смолкли. Снова наступила тишина. Улдзийсайхан радовался, что наконец-то добрался до дому.
Они осторожно, стараясь не шуметь, расседлали коней, но у скотоводов слух чуткий, и родители давно услышали звон стремян. Мать Улдзийсайхана с каких пор уже не спала, ожидая сына, чтобы как обычно сказать ему: «Сынок! Поешь мяса, попей теплого чая…»
Но на этот раз Улдзийсайхан не вошел в юрту.
Все в жизни идет своим чередом. Вырастают птенцы, начинают вить гнезда, так и Улдзийсайхан твердо решил зажечь собственный очаг.
Богачи празднуют свадьбы шумно и долго, целых несколько дней. Молодоженам преподносят горы подарков, но у Улдзийсайхана и Жаргал, кроме любви, ничего не было. Самой большой драгоценностью для них была жизнь под одной крышей, пусть и дырявой. Ибо чем сильнее любовь, тем ярче и надежнее очаг, и загасить его невозможно.
Местом очередной нашей стоянки мы выбрали дно глубокой теснины у подножия Сэгс Цаган Богдо и, засветло успев разбить палатку, принялись готовить ужин. Мясо двухгодовалого аргали, добытого нами совсем недавно, уже варилось в котле и аппетитно пахло. А от аромата дикого лука, которым мы приправили бульон, даже слюнки текли.
Нестерпимо хотелось есть, и я не сводил глаз с костра, но все же успел заметить улара, который пулей пролетел над ущельем.
Перелетая с утеса на утес, улары обычно не машут крыльями, а, сложив их, как бы стремительно падают по наклонной, разрезая воздух и издавая при этом свист, похожий на звук лимбы.
«Как же они кричат?» — подумал я, и тут на меня нахлынули воспоминания.
…Когда я был маленьким, случалось, что бешеные волки нападали на наши кочевья и тогда поднимался невообразимый шум, в котором сливались воедино крики людей, лай собак, мычанье коров, ржанье коней, блеянье овец.
И еще такое приходилось мне слышать… Словом, говорили, что, если собака, которую укусил бешеный волк, съест нарисованного на листке льва, она успокоится и выздоровеет. Для этого якобы надо посадить ее на цепь и вместе с куском мяса дать ей нарисованного льва. Я сам видел однажды, как пытались подобным образом вылечить пса.
Изредка мимо наших аилов, вопреки всем степным обычаям, не останавливаясь и ни с кем не вступая в разговор, проезжали на повозках какие-то странные люди.
Старики, провожая их печальным взглядом, перешептывались:
— К скалам везут человека, чтобы услышал крик улара.
— Бедняга! Наверное, волк его покусал.
Помню по сей день, как я, сгорая от любопытства, пытался выудить у наших стариков хотя бы самую малость о таинственном хойлоге, вернее об уларе.
Как-то весенней ночью тревожно залаяли соседские собаки и тотчас же заревели животные. Я крепко прижался к отцу и, нырнув под одеяло, притих.
— Что случилось? — послышался вскоре взволнованный голос матери.
— Наверняка волк… Погоди, дай послушаю. — Отец приподнялся на кровати, застыл.
Яростный лай собак переходил то в стон, то в визг, казалось, они за кем-то гонятся. Скотина неистово ревела. Слышно было, как волк носится вокруг загона. Помню, леденящий страх овладел мною… Мне казалось, будто юрта наша развалилась и я лежу, придавленный копытами животных.
— Что-то людей совсем не слышно… — зашептала мать. — Почему это? А может, наши овцы разбежались?
— Выйду посмотрю, — сказал отец и стал одеваться.
Лай и рев все усиливались. Пронзительно заблеяли ягнята. И тотчас же я услышал, как у дверей заскулил наш старый пес.
— Куда собрался? Темень такая, да и людей не слышно… Подождал бы немного.
Раньше отец хватал ружье и, выйдя во двор, стрелял, кричал, и, обойдя загон, возвращался и говорил:
— Голодный волк пытался пробраться к нашим овцам, но собаки отогнали…
На сей раз он был осторожен. Возможно, вспомнил, что жители соседних аилов говорили, будто сами видели бешеного волка.
Наверно, по той же причине мне не разрешили днем пасти наших овец и отец пас их сам.
Недаром скотоводы говорят, что собака боится больного волка. Наш пес никого не подпускал к своему аилу, отпугивал волков грозным рыком, а тут вдруг жалобно заскулил. Творилось что-то неладное.
Животные носились вокруг загона. Раздался треск, замычали телята. Видимо, коровы сломали загон и пробрались к ним.
Все тише, все слабее становился лай собак — они убегали, за собаками с ревом устремились быки. Тогда отец вышел из юрты и вскоре вернулся с нашим соседом.
— Скот наш, кажется, уцелел, но как быть с собаками? Они, видать, крепко сцепились с этим чертом, — послышался голос соседа.
— Как только рассветет, надо предупредить другие аилы… Как они там? — спросил отец и с шумом поставил лопату.
В ту ночь никто не сомкнул глаз. Едва забрезжил рассвет, отец с соседом приготовили ружья и отправились в соседние аилы. Уезжая, отец предупредил:
— Из юрты не выходите… Если ветер изменит направление, волк может вернуться.
В полдень отец возвратился и сказал, что волка прикончили у пади Харзат. Его преследовало множество всадников.
Говорят, что бешеные волки и собаки обычно держатся поближе к рекам и бегут против ветра, раскрыв рот и роняя слюну. Если попадется навстречу такое животное, надо остановиться и дать ему пробежать. Больного волка легко отличить от здорового, но как быть, если волк нападет на овец? Тут не успеешь понять: здоровый он или больной. Ведь если здоровый — надо кричать, если больной — остановиться и замереть на месте.
Хорошо помню наставления отца перед тем, как мне отправиться пасти отару…
В ту ночь наш сосед все же успел посадить своих собак на цепь и пошел искать человека, который умел рисовать львов.
Волк покусал нескольких животных, в том число не то двух, не то трех собак. Сначала говорили, что никто из аратов не пострадал, но радость оказалась преждевременной. Кого-то из соседнего кочевья он покусал.
И вскоре мимо нашего аила проехала повозка, но спасти больного не удалось: его даже не успели довезти до скал, где водились улары.
А если бы и успели, он все равно не выздоровел бы от крика улара.
— Да! Было же время, когда суеверия владели умами людей. Бедные старики! Как подумаешь об этом, жаль их становится… А ведь с тех пор прошло не так уж и много времени, — сказал я своим молодым коллегам. — Возможно, что таким образом они просто хотели вселить в больных надежду на выздоровление.
— В желудке улара, говорят, есть три белых камушка, редкая драгоценность… Постарайтесь убить хотя бы одного, — сказали они мне сквозь смех.
Кстати, мне и в самом деле надо было добыть улара. Легенд о нем ходило множество, а изучен он был мало, хотя с древнейших времен на него охотились, потому что у него было очень вкусное, белое мясо.
Улар относится к семейству фазанов и очень похож на рябчика, только гораздо крупнее: он почти такой, как петух, достигает шестидесяти сантиметров в длину. Сверху он пепельный, а грудка — светлая, в крапинку.
В Монголии он водится на Алтайских и Хангайских хребтах, а также в горах Заалтайской Гоби. Летом живет на горных плато, а в зимнюю стужу прячется от холода на склонах гор, в щелях и ямках.
Летает улар плохо, зато бегает по каменным осыпям так ловко и быстро, что его не догнать.
Различают несколько видов уларов. Тот, которого я добыл, оказался для нашей экспедиции настоящей драгоценностью. Это был алтайский улар. Дело в том, что гору Сэгс Цаган Богдо всегда относили к Тяньшаньской системе гор, а она относится к Алтайской системе, потому что именно на ней водится алтайский улар.
Близились холода, и улары уже собрались в стайки. Стаек было много, и все они состояли исключительно из алтайских уларов. Значит, вывод правилен. Тайна Сэгс Цаган Богдо раскрыта.
Солнце клонилось к закату, и я поспешил к палатке, но тут обнаружил, что заблудился. Мурашки побежали по спине при мысли, что придется ночевать среди этих зияющих ущелий.
Пройдя изрядное расстояние, я сел отдохнуть, но когда стал карабкаться на очередную вершину, невольно вздрогнул: мне почудился чей-то голос.
Вскинув карабин, я прижался к кусту караганы. И тут началось. В голову полезли истории одна страшнее другой, слышанные мною когда-то.
Я вспомнил, что на горе Сэгс Цаган Богдо прячутся разбойники, что здесь живет беглый лама, что ночью из ущелий доносится звон колокола и бой барабана.
Мне мерещились бешеные волки, повозки со странными седоками. Чудился спасительный крик улара.
Не только подняться на ноги — шевельнуться и то было боязно. Я надеялся только на ружье, которое изо всех сил прижимал к себе, будто его хотели у меня отнять.
— Придется ждать до утра, — с тоской подумал я и вдруг отчетливо услышал:
— Эх ты! На монгольскую волну не можешь настроить, а берешься… Ведь ни черта не смыслишь в этом ящике…
На душе у меня стало светло, будто в ней взошло солнце… Оказалось, что я нахожусь всего-то в двухстах метрах от нашей палатки.
Ночь выдалась ясная. Горный воздух был чистым, прозрачным, каждый звук раздавался с поразительной отчетливостью. Я был избавлен от ночевки в глухом ущелье и, приближаясь к палатке, все еще твердил:
— Крик улара… Крик улара… Уль-уль-улю-лю…
Да! Были же времена…
Могучая бурая птица с изогнутым клювом, распластав крылья, вонзает свои когти в манула…
У этого редкого экспоната, выставленного в центральном музее столицы, всегда толпится народ. Мне не раз приходилось слышать, как посетители, с нескрываемым восторгом рассматривая его, восклицали: «Вот это орел!»
На самом же деле это вовсе не орел, а ягнятник, обитающий на вершинах скал и утесов, в Заалтайской Гоби.
С первыми воздушными потоками он обычно уходит в небесную синь и парит там весь день. Только ранним утром или в вечернюю прохладу он бывает у гнезда. Редкому счастливцу удавалось видеть его с близкого расстояния. Решившему добыть его следует еще до восхода солнца выжидать его в скалах и очень осторожно приближаться к нему.
Ягнятник поражает своими размерами: его распростертые крылья достигают двух с половиной метров. Голова и брюхо у него палевого цвета, а спина с темноватым отливом. В любое время года он живет на вершинах скал и утесов и гнездится в недоступных пещерах.
В народе говорят, что ягнятник ест камни и его желудок якобы способен переварить что угодно. В ученых же трудах можно прочитать, что он является опасным хищником и охотится исключительно за копытными. На самом же деле он никогда не преследует живые существа, а питается падалью, вернее, костями павших животных. Выходит, что народные наблюдения ближе к истине, чем опусы ученых.
Что же касается музейного экспоната, то, очевидно, препаратчик хотел показать, как ягнятник подлетает к павшему манулу.
Таинственная жизнь могучей птицы нашла отражение во многих легендах. В одной из них говорится, что тот, кто съест желудок птицы, излечится от злокачественной опухоли.
Об этом-то и вспомнил я, находясь с научной экспедицией в Заалтайской Гоби. Очень уж мне хотелось помочь своему другу, заболевшему опасной болезнью. И потому я очень обрадовался, когда на отвесной стене глубокого ущелья заметил белую, похожую на разлитую известь, полоску: только от помета ягнятника мог остаться такой след.
Два дня убил я, чтобы подстеречь его, и теперь не жалею потраченного времени.
Поначалу казалось, что все складывается удачно: на высоте около ста метров, где отвесная стена кончалась, зиял вход в пещеру. Там, по моим догадкам, и находилось гнездо ягнятника.
Двое моих молодых коллег разулись и решили вскарабкаться туда, но с полпути вернулись, прихватив с собой куски войлока, материи и копыта кулана, валявшиеся на каменном пятачке: видимо, ягнятник сбросил их со своего гнезда.
Еще раз внимательно приглядевшись, я обнаружил каменную площадку, которая находилась метров на двадцать выше пещеры. Там, очевидно, располагалась «трапезная» ягнятника, так как ее края были окрашены в белый цвет. От площадки в разные стороны отходили пять-шесть известковых полосок.
Нам очень хотелось осмотреть его гнездо, тем более, что никто пока его не описывал, но добраться до него было невозможно.
Пока мы решали, как это сделать, наступил малый полдник и стало изрядно припекать. Тут-то мы и увидели птицу. Она вынырнула из щели, расположенной чуть выше пещеры, и стала стремительно снижаться, но потом взмыла вверх и, обогнув вершину утеса, потерялась из виду.
Гнездо и сам его обитатель были обнаружены, поэтому стоило попытать счастья. Возможно, самого ягнятника и не удастся перехитрить, но зато его гнездо украсит любую коллекцию. Решив рано утром вернуться сюда, мы отправились на свою стоянку.
У саксаулового костра было светло и тепло. Изредка из ущелий доносился глухой звук, но с какой стороны — определить было невозможно. Казалось, он наплывал на нас со всех сторон.
— Кто кричит? — слышу чей-то голос.
— Мазалай спешит на наш огонек, — отшучивается другой.
— Надо же! Чашка моя до краев наполнилась песком, — удивляется препаратчик.
— Вытри бумажкой, а то вода на исходе, — басит ему в ответ повар.
Все улеглись, но спать никто, кажется, не собирается. Слышу шепоток: «Ну, рассказывай, что ты интересного видел сегодня».
«Значит, опять будут бубнить до полуночи… Дневные скитания по скалам им нипочем», — успеваю подумать я и незаметно засыпаю.
В предрассветных сумерках я был уже в скалах и, схоронившись, ждал ягнятника. Едва первые утренние лучи коснулись вершины утеса, как я заметил его: он сидел у входа в пещеру. Попытался было подойти ближе, но он тут же взлетел. Удивительно чуткая птица. Сначала он полетел прямо на меня, но ружье мое заело, и я упустил счастливую возможность.
От нечего делать я стал осматривать вершину утеса и нашел еще одну пещеру. У ее входа что-то торчало. «Неужели гнездо?» — подумал я и, приблизившись, взялся за бинокль.
Это не было ни гнездо и ни кустарник, а нечто странное, похожее на мешок, «Что же это такое?» — заинтересовался я и стал пристально всматриваться в этот предмет, но так и не определил толком, что там было. От подошвы утеса он находился на высоте примерно двухсот метров. Человек туда никак не мог взобраться. «Может, обогнуть утес и попытаться подойти с другой стороны», — подумал я, но тут же решил, что сделать это будет очень нелегко.
Для этого надо было сначала спуститься с холма, где я находился, потом прошагать километров пять-шесть в западном направлении, чтобы достичь ущелья, от которого начиналась горная гряда, подняться на нее и пробираться по ней к утесу; однако никакой уверенности, что она соединяется с утесом, у меня не было.
Все говорило за то, что нога человека туда еще не ступала, но как же тогда мог попасть туда этот таинственный мешок?.. Я решил изучить все возможности и отправился в путь. Поднявшись на хребет, я обнаружил, что он не соединяется с утесом; но зато с его высоты я увидел другой хребет, по которому можно было дойти до вершины утеса, что, однако, потребовало бы не меньше полдня.
Время еще было раннее, и поэтому я решил штурмовать утес. Изрядно попотев, я поднялся на вершину хребта и с него попытался разглядеть таинственный предмет… Сейчас он походил на скульптуру с довольно толстым основанием; к голове она сужалась, а на шее различались какие-то кисточки.
С вершины утеса шла узкая полоска. Мне показалось, что если дойти до нее, то она может привести меня к цели.
Идти было невыносимо тяжело. Я и не шел, а карабкался по камням и поднялся на самую высокую вершину, когда тени стали удлиняться, напоминая мне о том, что солнце не стоит на месте.
С вершины предстала передо мной величественная картина. Здесь было еще много солнца. Из Гоби дул ласковый, но уже прохладный ветерок. Хотелось как можно дольше стоять здесь и любоваться красотой родного края, но времени у меня не было. Нужно было идти вперед, так как до захода солнца я должен был не только достигнуть таинственной пещеры, но и обернуться назад. Едва успев перевести дух, я поспешил вдоль хребта.
Вскоре я обнаружил едва заметную тропку, которая, видимо, и вела в пещеру. Идти по ней долго мне не пришлось: она исчезла, но, по-видимому, я был уже где-то у цели, так как валун, на котором я сидел утром, виднелся далеко внизу. Тут я увидел часть таинственного предмета, торчавшего из-за выступа стены.
Стоило сделать полшага вперед, как я мог бы увидеть его целиком, но мне нельзя было и шевельнуться, не рискуя свалиться на дно ущелья, где, кроме ягнятника, меня никто бы не обнаружил.
Мною овладел страх. Я осторожно лег, левой рукой схватился за камень, в правую взял бинокль и, высунув из-за выступа только голову, осмотрел выглядывавшую часть предмета. Так и есть: мешок.
Значит, ягнятник стащил его откуда-то. Есть у хищников такая слабость. Мне приходилось слышать, что в гнезде луня было обнаружено столько всяких предметов, что трудно было поверить, что он сам их все перетаскал. Нашли, говорят, даже прочищалку для курительных трубок.
«Напрасно убил время… Лучше бы закончил работу по подсчету копытных и тогда уже завтра можно было бы отправиться в Хатан-суудал, — с сожалением подумал я. — Неужели все-таки к нему нет пути?»
Возвращаясь назад, я заметил узкую, не более 50—60 сантиметров, полоску, которая вела к вершине утеса. Идти по ней было чрезвычайно опасно: с одной стороны шла гладкая стена, с другой — бездонная пропасть. Стоило оступиться или поскользнуться, как гибель была неминуема.
«Быть в пятидесяти — шестидесяти метрах от цели и уйти ни с чем… Потом ведь всю жизнь буду казнить себя», — подумал я и решил добираться босиком. Камни, накалившиеся за день и еще не успевшие остыть, нестерпимо жгли, но надо было терпеть. Не хотелось расставаться с ружьем, но и оно стало бы помехой: пришлось и его оставить. Перед тем, как двинуться вперед, я бросил камень в сторону пещеры: непонятный страх все еще сидел во мне.
Пробираясь с осторожностью ирбиса, я благополучно избежал падения и оказался у таинственного мешка, сшитого, как мне показалось, из телячьей шкуры. Он был чем-то туго набит и напомнил мне бодог из тарбагана, готовый вот-вот лопнуть. Видимо, оставлен он был здесь давно, так как полностью вылинял и имел ужасный зеленовато-землистый вид. Находился он на метровой от меня высоте, на которую еще нужно было взобраться, и рядом с ним был вход в пещеру. А что в ней? Не скрою, мне было страшно. Обернувшись, я посмотрел на свое ружье, и мне сразу стало легче, хотя оно уже ничем не могло мне помочь.
Держась за выступы камней, я вскарабкался туда и оказался на ровной каменной площадке. Прямо у порога пещеры и находился этот таинственный мешок. Тут из пещеры с шумом вылетела птичка, и я от неожиданности вздрогнул, но с места не сдвинулся: некуда было.
Вытащив нож, я наклонился и вгляделся в пещеру… И если бы мне было куда бежать, то я бросился бы со всех ног: прямо на меня указывала костяная рука. Я был зажат со всех сторон: за спиной — бездонная пропасть, а впереди…
Стиснув зубы и успокаивая себя — не живое же чудовище передо мной! — я сделал шаг вперед и снова стал всматриваться в пещеру… Прямо за ее порогом лежал скелет человека. Задняя часть его успела покрыться пылью, но вся грудная часть и руки виднелись отчетливо. Кости рук сохранились вполне и даже не разъединились в суставах. Вытянутая правая рука указывала на мешок и покоилась на камне. Видимо, человек испустил дух в тог момент, когда хотел дотянуться до мешка.
Я пытался успокоить себя — ведь это мертвец, чего его бояться? — но страх не проходил. Даже мешок казался мне живым существом. Ко всему прочему эта протянутая костяная рука… Да темный проем пещеры, словно раскрытая пасть чудовища, приготовившегося проглотить меня…
«Нет таких преград, которых бы не преодолел мужчина», — подбодрил я себя и, сделав еще шаг вперед, чиркнул спичкой. Пещера показалась неглубокой, и я успел заметить кое-какие вещи, похожие на домашнюю утварь, но тут спичка догорела, и слова все погрузилось в темноту.
«Похоже, что живых существ в пещере нет… Смелей!» — скомандовал я себе и стал искать в своих карманах какую-нибудь бумажку, чтобы поджечь ее, но тут вспомнил о карманном фонарике, который всегда был при мне.
Теперь все было видно, как на ладони… И я сразу же заметил медный чайник, деревянную чашку, небольшой деревянный ящик и маленький чугунный котел.
Осторожно открыв деревянный ящик, я увидел толстую тетрадь, сшитую из китайской писчей бумаги. Выйдя из пещеры, я тут же раскрыл ее, но за давностью лет страницы прилипли друг к другу и готовы были рассыпаться в руках. Текст был написан графитным карандашом ойратским «ясным» письмом, и его тяжело было читать.
Торопясь до ночи вернуться на свою стоянку, я успел прочитать первую и последнюю страницы…
Мне с большим трудом удалось разобраться в тексте. И вот что там было написано:
«Второй день новолуния первого месяца осени. Год желтого тигра, т. е. двадцать третий год правления благословенного небом императора.
…На родной земле снова льется кровь. Кровавое море готово залить всю землю. Родные и близкие разъединены. Дети осиротели. Зловещая тень смерти и опустошения нависла над родиной.
В эти печальные дни я решил во что бы то ни стало уйти от мира, чтобы принести моей родине хотя бы каплю пользы, когда на ее земле воцарится мир и спокойствие.
О, нет! Я не покинул родину, а пробрался в это безлюдное место и нашел здесь приют. Так слушайте же меня, таежника, и то, что я вам скажу».
Текст заканчивался словами:
«Жизнь понемногу покидает меня, но все, чему я посвятил свою жизнь, останется навечно в мечтах и чаяниях всех мучеников и обездоленных.
Чувствуя приближение смерти, я вытащил на открытое и видное место свою самую большую драгоценность, которую столь бережно хранил все эти годы. Хранил, ожидая светлых и радостных дней, дней мира и спокойствия.
Пусть же любой, кто найдет мой мешок, постарается понять все это и сделает его содержимое достоянием моего народа».
Я очень обрадовался находке. Еще бы! В мешке могло храниться такое, чего никто уже не знает. И я поспешил открыть его; но, решив, что сделать это нужно при свидетелях, отправился на свою стоянку.
— Вот и все мои новости дня, — заключил я. Легкий ночной ветерок теребил палатку. Наш саксауловый костер уже догорел, и только угольки, подернутые пеплом, еще тускло поблескивали в ночи.
— Должно быть, нас ожидает редчайшая находка… Как бы и мне пойти завтра с вами… Жаль только не все тушки птиц успел обработать… Как же быть? — услышал я. И тут же последовал ответ:
— Пора тебе зарубить на носу, что все надо делать вовремя! Если тебе так интересно, то зажги свечу и обработай сейчас…
Из-за утеса выглянула ущербная луна и осветила горные вершины. В палатке на какое-то время стало тихо, но, кажется, никто не спал: все были возбуждены в ожидании утра, чтобы поскорее отправиться к таинственной пещере.
Дневные скитания взяли свое. Засыпая, я еще какое-то мгновение слышал, как мои молодые друзья, будто из далекой дали, шептали: «Завтра надо рано встать», — но тут же все ушло в небытие.
…Проснулся я, когда едва брезжил рассвет.
Ч. Лодойдамба (1917—1969) — прозаик, драматург. Родился в сомоне Тумэн Гоби-Алтайского аймака в семье арата. В 1954 году окончил Монгольский государственный университет, а затем аспирантуру АОН при ЦК КПСС. Кандидат искусствоведения. Им написаны романы «На Алтае», «Прозрачный Тамир», три книги рассказов, пьесы «Пять пальцев на руке», «Своей дорогой», «Можно верить».
Ч. Лодойдамба — дважды лауреат Государственной премии МНР.
Романы «На Алтае», «Прозрачный Тамир» переведены на русский язык.
На край солончаковой долины, сплошь покрытой чием, подошла антилопа с белесым козленком. Его ножки все еще неуклюже расползались в стороны, но он уже пытался взбрыкнуть и помчаться в степь, будто вся она принадлежала ему одному и там его не подстерегала опасность. Сторожко ведя ушами, мать чутко прислушивалась и пугливо озиралась вокруг.
Весеннее солнце стояло высоко в небе и нещадно палило. Бескрайняя степь, словно шелком, окутанная маревом, была пустынна и безжизненна.
Козленок, едва достигнув высоких зарослей чия, потоптался на месте и лег. Может быть, он досыта насосался материнского молока или устал (родился он, пожалуй, только вчера), а, может, что вернее всего, инстинкт, выработанный на протяжении тысячелетий, подсказал ему, что именно здесь можно спокойно поспать.
В жару антилопы обычно прячут своих детенышей в зарослях кустарника или ковыля, а сами уходят подальше и пасутся. Почуяв опасность, они возвращаются по кружным путям, путая свои следы, и то лишь тогда, когда убедятся, что опасность миновала.
Матки, пока их детеныши спят, охотно резвятся, прыгая по степи. Вот и сейчас антилопа грациозными прыжками понеслась в степь, затем круто повернула обратно, прислушалась и начала щипать молодую травку.
Но тут, словно из-под земли, вздымая тучи пыли, появилась машина.
От пассажиров несло крутым перегаром архи, смешанным с запахом табачного дыма. Двое из них были до того пьяны, что головы их болтались из стороны в сторону.
Возможно, с антилопой и ее козленком ничего не случилось бы, если бы пассажир, сидящий рядом с водителем, не повернулся к нему, чтобы прикурить. Именно в этот момент он и заметил антилопу, испуганно застывшую на месте неподалеку от мчавшейся машины.
— Антилопа! — завопил он.
— Где? — сразу оживились дремавшие на заднем сиденье.
— Видно, козленок у нее здесь где-нибудь поблизости, — сказал один из них. — Сейчас их трогать нельзя.
— А нам-то что… Мы отдыхать приехали, — ответил тот, что за рулем, скомандовал: — Приготовиться! — и направил машину прямо на антилопу.
— А закон для чего существует? Нарушителей строго наказывают.
— Смотрите-ка! Какой блюститель порядка нашелся, — пробурчал тот, что сидел рядом с водителем, и приказал: — Гони!
Антилопа понеслась в открытую степь, уводя преследователей от козленка.
Машина погналась за ней на предельной скорости. Антилопа легко уходила от врагов. Должно быть, она надеялась на свои быстрые ноги…
Ей было невдомек, что за ней гонится страшное чудовище, не знающее усталости и вооруженное смертоносным оружием. Постепенно расстояние между ними стало сокращаться, и вскоре непрерывной очередью загремели выстрелы.
Антилопа выбивалась из сил, уши у нее поникли, глаза были широко открыты.
— Как несется, а-а?! Никак не попасть… Дай-ка патрон! Целься в голову… Фу! Все пальцы ободрал… Ну, погоди у меня!
Тот, кто говорил о законе, остолбенело глядел на озверевших стрелков и думал: «Несчастное животное… Вы еще ответите за свою забаву…»
Уговорить их он так и не смог. Хищники, жаждущие крови, войдя в раж, готовы были и его пристрелить.
Антилопа все еще надеялась выиграть это жестокое сражение за собственную жизнь и за жизнь козленка, который в это время безмятежно спал.
Если бы она сразу побежала в горы, то давно была бы вне опасности, а возможно, уже возвращалась бы к своему козленку. Но она продолжала уходить в глубину неоглядной степи, ища там спасения…
Трудно сказать, как долго длилась травля бедной антилопы и сколько было выпущено патронов, но один все же попал в нее. Однако, даже раненная, антилопа, обливаясь кровью, продолжала бежать, напрягая последние силы.
Антилопа вырастила не одного козленка. Не раз ей случалось уходить от врагов, но этот враг был неутомим и беспощаден: такого ей не приходилось встречать.
— Есть еще патроны?! — спросил кто-то. Патронов больше не было, и тут же все побросали ружья, растерянно спрашивая друг друга:
— Что же делать?
— Давай наезжай на нее!
Водитель прибавил скорости, а антилопе показалось, что она уже спасена и может вернуться к своему козленку. Ей даже представилось, как он жадно прильнет к вымени, виляя хвостом, а она будет вынюхивать его зад. Однако ноги ее онемели, она задыхалась и в конце концов, обессиленная, вздрагивая, растянулась на земле.
Машина остановилась, из нее вышли двое и стали приближаться к антилопе, радуясь, что удастся взять ее живой.
Если бы не козленок, антилопа, пожалуй, не поднялась бы с земли, но тут, собрав последние силы, вскочила и побежала дальше.
Преследователям не удалось ее догнать. Они пробовали добить животное камнями, но промахнулись. Тогда они возвратились к машине и продолжили погоню.
Антилопа, изнемогая, снова легла, и тут на нее наехала машина.
«Охотники» подошли к своей жертве.
В предсмертной агонии антилопа с трудом подняла голову и устремила угасающий взгляд в ту сторону, где спал ее козленок.
— И не догонишь тебя, и пуля тебя не берет! Откуда ты такая взялась!
Антилопа снова попыталась поднять голову, и тут жизнь ее покинула. Водитель ударил ее рукояткой по голове и, сказав: «Все!» — вытащил колбасу и принялся с аппетитом жевать.
Вымя антилопы набухло, и из него стало сочиться желтое от жира молоко, капая прямо на песок.
Тот, что сидел в машине рядом с водителем, перевернул ногой бездыханное тело животного и небрежно бросил:
— Поехали! Зачем нам эта худая матка. А так хотелось отведать жирненького мясца… Что-нибудь у нас еще осталось?
— Поллитровочка есть.
Они сели в машину и поехали дальше.
— Будет по крайней мере о чем рассказать друзьям, — сказал сосед водителя.
«Погодите, — думал тот, кто говорил о законе, — даром вам это не пройдет».
Вздымая пыль на дороге, машина вскоре исчезла из виду. Наступила напряженная тишина. Солнце по-прежнему нещадно палило. Тут на горизонте появилась едва заметная точка и, все увеличиваясь, превратилась в огромного черного грифа, который медленно, не шелохнув крыльями, стал приближаться к месту гибели антилопы и накрыл своей зловещей тенью ее бездыханное тело.
Прошлым летом я отдыхал у дяди. Его аил находится в Арахангайском аймаке и называется Юндэновским, потому что семья Юндэна присоединилась к моему дяде, чтобы вместе пасти тысячное стадо овец объединения.
Вообще-то Юндэн и вся их семья не из наших мест. Они странствовали и попали сюда уже после того, как я перестал ходить по школьной тропе. Вскоре дети Юндэна отделились от отца, и каждый стал жить своей семьей. А с Юндэном осталась только его мать, Ханда, старуха восьмидесяти лет.
Обычно старухи в таком преклонном возрасте словоохотливы и любят поговорить. Особенно если попросить их рассказать о молодости. Тут они сразу оживляются, и тогда рассказам нет конца. А вот Ханда-гуай не была похожа в этом на других.
Как-то во время отпуска я решил раздобыть материал для рассказа и несколько раз попытался заговорить со старушкой Хандой. Попытки мои оказались безуспешными, и я вынужден был с огорчением признаться в этом Юндэн-гуаю.
— Все верно: наша мама очень не любит вспоминать о былом. Даже я, родной ее сын, и то не знаю ни своей родни, ни места, где родился. Мне даже неизвестно, кто мой отец: я ведь зовусь по матери — Хандын Юндэн.
Услышав это, мне еще сильнее захотелось проникнуть в тайны старой Ханды. Ее смуглое, изборожденное множеством морщин лицо, почти безжизненное сейчас, ее стекленеющие потухшие глаза, казалось мне, таили что-то необычайное. Да, думал я, за этими наглухо запертыми вратами наверняка таится что-то значительное и интересное; но, боюсь, мне не подобрать к ним ключа.
Отпуск мой кончался, и я уже стал готовиться к отъезду, как вдруг к нам неожиданно пришла Ханда-гуай. Выпив чаю, предложенного ей женой, и немного помолчав, она обратилась ко мне:
— Ты, говорят, пишешь, сынок. Это правда?
— Да. Я писатель. А кроме того, работаю в газете.
Я вкратце рассказал о себе, и у меня на миг вспыхнула надежда, что вот сейчас старушка раскроется, но она молчала, опустив глаза, а потом стала разглядывать рисунок на пиале. Я не видел ее лица, но мог поклясться, что не роспись на пиале занимает ее. Бывает, захваченный глубокими думами, человек бесстрастно молчит, но его глаза, его дыхание красноречиво повествуют о внутренней работе. На виске у Ханды-гуай заметно пульсировала вена, и время от времени вырывался глубокий вздох.
— Сынок, пойдем к нам. — Ханда-гуай подняла наконец на меня свой ласковый взгляд. — Я чай приготовила.
Старушка поднялась. Я немедленно вскочил и последовал за ней в юрту. Старушка усадила меня, подала крепко посоленный, сдобренный маслом чай и поставила передо мной пышные молочные пенки и рассыпчатый белый арул. Пока я угощался, она внимательно разглядывала меня, а потом, глубоко вздохнув, проговорила:
— Если старая Ханда расскажет тебе, сынок, одну историю, сможешь ли ты сделать так, чтобы о ней узнало много людей? Сможешь написать все, как есть, и напечатать в своей газете?
— Конечно же смогу, бабушка! Ведь это моя работа.
— Ну, так слушай, сынок. Я прожила на свете много лет. Вот уж и подошло время покинуть этот мир и из старой войлочной юрты перейти в открытый дом[10]. Но прежде, чем уйти, я хотела бы кое о чем поведать молодым людям. В восемнадцать лет я получила тяжелую рану в сердце. Рана эта до сих пор не зажила. И никогда не заживет. — Голос ее пресекся, Ханда-гуай медленно подняла голову и посмотрела на меня. В глазах ее, наполненных слезами, стояла безысходная печаль, губы дрожали. Казалось, старушка не застала в живых близкого человека, не успела попрощаться с ним перед кончиной и теперь не может себе этого простить. Ханда-гуай стерла слезы тыльной стороной ладони, села поудобнее и, вздохнув, сказала:
— Смолоду я была хороша собой. Славилась красотой на всю округу. Теперь-то в это трудно поверить, однако это было так.
И она еще раз подняла на меня тусклые глаза, в которых уже давно угас огонь. Что и говорить, в старой женщине, сидящей передо мной, сейчас трудно было отыскать следы былой красоты. «Но ведь с той поры минуло шестьдесят лет», — убеждал я самого себя.
Неожиданно в ее глазах засветились искорки, как будто она прочла мои мысли, а уголки рта тронула улыбка.
— Наши всегда селились рядом с аилом Джамбала, — продолжила она свой рассказ. — Их единственный сын Юндэн был старше меня на три года. С детских лет мы вместе росли, вместе играли. А когда мне исполнилось шестнадцать лет, в наших отношениях наступила перемена: Юндэн перестал мне перечить, старался во всем угодить, стал как-то робок со мною. Когда я сейчас мысленно оглядываюсь на прошлое, то многие вещи, на которые прежде не обращала внимания, вдруг вижу по-новому, и мне открываются причины, казавшиеся тогда необъяснимыми. Так бывает, когда перебираешь то, что таилось глубоко на дне души. И тогда о многом приходится жалеть, а чему-то заново радоваться. Да, так вот Юндэн тогда очень изменился…
Каждый шаг, каждое движение Юндэна в ту пору было наполнено любовью ко мне. Я поняла это не сразу, потом. Правду говорят: положи несчастливцу к ногам слиток серебра, так он, слепец, и его переступит, не заметив… Вот и я не сумела разглядеть и оценить прекрасное сердце Юндэна. Он был для меня лишь другом, с которым я росла с детских лет, и мне и в голову не приходило, что он может полюбить меня. В то время я на него не смотрела, все больше на парней со стороны.
Надо сказать, что во внешности Юндэна не было ничего выдающегося. В нем вообще не было ничего такого, что могло бы привлечь к себе взор: роста небольшого, глаза неприметные, лицо продолговатое. Зато он был настоящим человеком. Только смолоду нам бывает очень трудно распознать истинно ценное в человеке: нужна большая жизнь, чтобы научиться отличать добро от зла…
Пословица гласит, что в аиле, где живет красавица, всегда толпятся юноши, а в аиле, где есть хурд, умножаются добродетели… Много парней приходило к нам в аил. Я вертелась перед ними, задирала их, заигрывала с ними, а Юндэн, видя все это, начинал сердиться и ревновать меня. Я не только не придавала этому значения, но даже посмеивалась над ним. — В горле старухи, казалось, застрял комок, и она замолчала. В наступившей тишине послышался вздох. Горестно покачав головой, она снова заговорила:
— Однажды, когда мы с Юндэном убирали стойбище, он неожиданно выпалил: «Ханда, выходи за меня замуж! Ты так дорога мне, что я и передать не могу!» — При этих словах старая женщина заулыбалась. — Надо сказать, что Юндэн, хоть и не выглядел богатырем, характером был прям и всегда говорил все в глаза, без обиняков. Как-то, помню, мать выговаривала мне за то, что я оставила на пастбище корову вместе с теленком. Юндэн услышал это и решил вступиться за меня: «Не сердитесь, Дулма-гуай! Теленок ведь к своей матери прибежал. А если у вас в доме недостает молока к чаю, возьмите у нас. Сколько бы вы ни корили Ханду, молоко, высосанное теленком, все равно уже не вернуть».
«Пожалуй, она и в самом деле была хороша в молодости!» — подумал я, глядя на просиявшее лицо старушки и ее заблестевшие глаза.
— Тогда я ни на секунду не задумывалась над словами Юндэна и постаралась обратить все в шутку. — Радость, засветившаяся было на лице Ханды-гуай, тут же погасла. Наступило молчание.
Мне не терпелось услышать продолжение, но я удержался от вопроса и стал ждать, когда Ханда-гуай вновь заговорит.
— В ту пору я была влюблена в одного местного парня. Звали его Гончик. Моим родителям он не нравился и потому мы встречались с ним тайком. И вот, помню, осенним вечером, когда мы с Юндэном загоняли овец, он снова повторил свое предложение, а я, чтобы как-то уйти от разговора, спросила: «А ты смог бы один с караваном верблюдов дойди до Хурдэ?» — «А если смогу, ты будешь рада?» — «Конечно, кому не приятно видеть смелого мужчину!» И вот через несколько дней после этого разговора Юндэн один с караваном в тридцать верблюдов отправился в Хурдэ. А я совершенно забыла про то, что сама толкнула его на это. Гончик посмеивался: «Ишь, храбрец выискался! В такой холод идет один с тридцатью верблюдами! Не иначе как свою погибель ищет…» Смеялась с Гончиком и я… — Старушка замолчала, осторожно потрогала скрюченным пальцем остывший пепел в очаге и, потупив взор, продолжала:
— В то время меня приезжали сватать парни из множества аилов, но родители всем отказывали. И лишь когда меня попросил в жены местный ноён, они были вне себя от радости и тут же дали согласие. Как я ни плакала, как ни отказывалась — ничего не помогало. Тогда я предложила Гончику вместе бежать. «Ну, сбежим мы, а потом куда денемся?» — «А если не убежим, конец нашей любви! Разве ты не понимаешь?» — «Бросить дом, имущество, скот, оказаться на чужой стороне. Как мы там будем жить?» — «Проживем! Ведь мы молоды и любим друг друга! Только бежим отсюда!» Но Гончик отказывался бежать. Я не находила себе места, плакала, сердилась и наконец сказала, что покончу с собой. Гончик испугался и неохотно согласился на побег. Но то ли он был неосторожен в разговоре, то ли нерешителен, но так или иначе об этом узнали, посадили его под стражу, а меня под строгий родительский присмотр. Между тем близился день свадьбы. А тут как раз вернулся с караваном Юндэн. Не заходя домой, он пришел прямо ко мне и, влюбленно глядя на меня, протянул гостинцы — завернутые в бумагу леденцы… Посмотрела я на него и ахнула: все лицо обморожено, в ранах… «Вот я и сходил один с караваном в тридцать верблюдов. Ну что, ты рада?» — весь сияя, спросил он. «Ах, Юндэн, на меня свалилось десять тысяч страданий!» — промолвила я и рассказала ему все, как есть. Только что светившееся радостью лицо Юндэна сразу померкло.
«Ханда… и ты действительно любишь Гончика?» — тихо спросил он.
«Да! И мне никто не нужен, кроме него! О, как я несчастна!.. Помоги мне!..» — плакала я.
Юндэн стоял потрясенный. «Ханда, не нужно плакать… я…» Он поднял на меня свои страдающие глаза и долго не отводил их. Лишь потом, вспоминая эти глаза, я поняла, как много они хотели сказать…
Старая женщина уже не вытирала слез.
— К нам подошла его мать. «Идем, сынок, попьешь горячего чаю, а потом договорите… Надо же, так обморозить лицо!» Несколько дней мы не виделись с Юндэном: он сторонился меня. Подошел он ко мне за день до того, как меня должны были везти к жениху. «Это правда, что ты умрешь без Гончика?» — спросил он шепотом. «Я без него жить не могу», — сказала я и заплакала. «А со мной ты не хочешь бежать? Я ведь тоже не могу жить без тебя». — «Без Гончика я никуда не поеду. Если меня силой повезут к жениху, я брошусь вниз с той горы!» — Юндэн крепко сжал мою руку, прерывисто вздохнул и сказал: «Жди меня завтра поздно вечером!..» Что это должно было означать, я не поняла. Вечером следующего дня я стала укладываться спать, как вдруг слышу за юртой какой-то шум. В душе затеплилась надежда. Наскоро собравшись, я подлетела к двери и выбежала наружу. Но, как видно, я это сделала с шумом, потому что в юрте начался переполох. Не теряя времени, я побежала за юрту и увидела там человека, державшего двух коней.
«Садись, да побыстрее! Если поймают, все пропало! За мной погоня!» — Я узнала голос Гончика и вскочила на коня.
Когда из юрты с криками выбежали люди, мы уже пришпоривали коней. Кони были резвые. Гончик летел впереди, я — за ним. Вскоре погоня отстала, а когда наступил рассвет, мы уже были далеко от родных мест. Наш путь продолжался больше десяти суток. Выехав за пределы хошуна, мы нанялись в чужом краю пасти у людей скот. Тем и жили. — Женщина не в силах была продолжать. Немного погодя я снова услышал ее тихий голос: — Освобождая Гончика из-под стражи, Юндэн был ранен — в него стреляли. Умирая, он сказал Гончику: «Я люблю Ханду и хочу, чтобы мои кони домчали вас к счастью». И он дал Гончику двух отличных коней, купленных им на вырученные деньги в Хурдэ…
Как видишь, сынок, я могла познать великую любовь, но не сумела разглядеть ее. Вот и прошла она стороной, оставив мне лишь бесконечную скорбь да имя Юндэна, которое я дала сыну. — По лицу старухи покатились крупные слезы, они стекали по бороздкам морщин и скапливались в уголках рта.
Мне хотелось подробнее расспросить ее о дальнейшей судьбе Гончика, но я не отважился.
Однако Ханда-гуай сумела справиться с волнением:
— Через год после этого я почувствовала, что во мне зарождается новая жизнь. Да только Гончик уже не любил меня: он влюбился в девушку из того аила, куда мы нанялись пасти скот, и вошел зятем в ее дом.
— Негодяй… — не сдержался я.
— Ты не прав, сынок… Это я виновата, что принесла ему в жертву любовь Юндэна. Весь свой век я раскаиваюсь в этом, все время думаю о Юндэне, вижу его, говорю с ним во сне… Как прекрасна любовь! И если ты нашел ее — храни! Помни, что внутренняя красота человека скрыта от глаз… Напиши, сынок, о том, что я тебе поведала. Может, пригодится молодым людям, вступающим в жизнь. Больше мне им нечего сказать… — С этими словами она встала и вышла из юрты.
Вечером старушке неожиданно стало плохо. Ее сын поехал за доктором, а мы все собрались в их юрте вокруг больной. По лицу Ханды-гуай блуждала нежная улыбка: казалось, она припоминает что-то бесконечно далекое и приятное сердцу. Она даже несколько раз приподнималась, силясь нам что-то сказать. «Юндэн! Мой Юндэн!» — услышали мы наконец. Это были ее последние слова.
Я ничего не добавил и не убавил в рассказе Ханды-гуай, как не исказил и последних слов ее, обращенных к вступающей в жизнь молодежи: «Как прекрасна любовь! И если ты нашел ее — храни!»
После полуночи неожиданно разразилась гроза, засверкали молнии, хлынул ливень. Небо содрогалось, разгневанная природа была величественна и грозна, словно беркут, пойманный и посаженный в клетку. Я никак не мог удержать на месте свой табун. Лошади то сбивались в кучу, то шарахались в сторону. В отчаянии я кричал, голос мой дрожал и срывался. Отцовский плащ промок насквозь и уже не защищал от яростно хлещущих потоков. Я шлепал по лужам, как мокрый суслик, а зубы мои сами собой выбивали дробь.
В эту ночь только благодаря ярким вспышкам молний я мог видеть табун и загонять отбившихся лошадей.
Дождь прекратился на рассвете так же внезапно, как и начался. Вскоре закрывавшие все небо плотные тучи рассеялись; утреннее солнце, приветствуя умытую землю, озарило вершины и словно надело на них золотые шапки — горы сразу стали похожи на благодушно улыбающихся рыжих великанов.
Солнце не успело еще подняться над вершинами, когда я пригнал свой табун домой. Возле юрты дяди Доржи паслись четыре чужие лошади, стреноженные попарно. Когда я, обогнав табун, остановился у коновязи, навстречу мне вышел отец с уздечкой в руках.
— Ну иди обогрейся, я сам поймаю жеребенка.
Мне казалось, что стеречь табун в такую ночь — небывалое геройство. Однако отец даже не похвалил меня. Впрочем, ему приходилось переживать куда более страшные ночи, каждый скотовод считал это обычным делом.
Когда я, привязав своего коня, побрел к дому, волоча тяжелый, как мокрая требуха, плащ, дядя Доржи вышел из своей юрты, снял путы с четырех коней и погнал их к табуну.
В юрте меня встретила мать. Приподнявшись на цыпочки, она поцеловала меня в лоб и с облегчением вздохнула.
— О, боже! Сын мой вернулся живым, — сказала она, обращая взор к бурхану, будто сообщая ему о моем возвращении. Светившиеся бесконечной любовью глаза матери, каждая морщинка на ее лице, на котором труд и годы оставили свои следы, свидетельствовали о том, что она провела тревожную, бессонную ночь. — Мой сын стал настоящим мужчиной, — улыбнулась она, подавая мне сухую одежду.
Если я помогал делать что-нибудь по хозяйству, мать, смеясь, говорила: «Ты у меня совсем еще ребенок». А если она беспокоилась за меня, когда я уезжал из дому, и радовалась, когда я возвращался, она обычно заявляла: «Мой сын стал уже взрослым».
Но разве способен сын до конца оценить безграничную любовь матери, отдающей своему ребенку всю себя и ничего не требующую взамен? Вот и я тогда только подумал про себя: «Вечно она называет меня то ребенком, те взрослым. Видно, старость приближается к ней».
Снимая с себя мокрую одежду, я спросил о чужих конях, что стояли у юрты дяди Доржи.
— Это отец тети Навчи приехал с младшей дочерью. Ну пей же, сынок, — сказала мать, наливая мне полную чашку чаю.
Мне не терпелось поскорее узнать о тех, кто приехал к дяде Доржи, мать же с беспокойством расспрашивала меня о прошедшей ночи, о которой я, переодевшись и напившись горячего чая, уже почти забыл.
Мысли мои были заняты другим — зачем приехали гости к дяде Доржи и что это за люди?
Мои размышления были прерваны возвращением с пастбища моего младшего братишки Сурэна. Как только этот пострел являлся домой, тишина покидала нашу юрту. Сурэн уже с порога начал рассказывать, что гости, приехавшие к дяде Доржи, привезли полную сумку печенья и конфет и что тетя Навчи дала ему две пригоршни сластей. Он вытащил из-за пазухи завязанные в платок гостинцы и протянул мне.
— Возьмите, старший брат, немного, а остальное — мне.
— Ладно, — ответил я, но сам, прищурив глаза и приговаривая: — Сорока дала, ворона дала, — подставил ему ладони.
«Ну иди же скорее к тете Навчи и ты тоже получишь гостинцы», — подумал я и тут же смутился. «Ведь ты же не ребенок, ты уже мужчина, скоро тебе на военную службу идти, стыдно бегать за гостинцами».
Надо вам рассказать немного о нашем соседе дяде Доржи. Это был мужчина лет тридцати, с лицом, бронзовым от загара. В тот год он пас табун на отгонных пастбищах, и из далекого кочевья привез себе жену Навчи. Так образовался аил Доржи. Навчи было лет двадцать пять — двадцать шесть. Я часто слышал, как ее называли самой красивой женщиной в нашем кочевье. И это, несомненно, было так. Всякий раз, встречаясь с Навчи, я думал: «Хорошо иметь такую жену». И при этой мысли невольно заливался краской.
Последние четыре года дядя Доржи кочевал вместе с нашей семьей. Вместе стерегли табун, заготавливали топливо, вместе искали отбившийся скот, объезжали коней, доили кобылиц и возили на завод молоко — иными словами, сообща выполняли все хозяйственные работы. Мне очень нравилось общество дяди Доржи. Работая рядом с ним, я чувствовал себя мужчиной, опорой семьи и очень гордился этим. Впрочем, частенько я забывался и позволял себе какую-нибудь мальчишескую выходку и к тому же забывал говорить басом и то и дело срывался на фальцет.
Напившись чаю, я вышел из дому. Все-таки желание получить сладости было очень велико! Я посмотрел в сторону юрты дяди Доржи и, постояв немного, быстро зашагал к коновязи. Все-таки я уже взрослый мужчина! Неожиданно за моей спиной раздался голос тети Навчи, я обрадованно обернулся и пошел ей навстречу.
В юрте дяди Доржи на почетном месте, поджав под себя ноги, сидел мужчина лет пятидесяти и пил чай, а у задней стены, наклонившись над сундуком, стояла какая-то девушка.
Я прошел вперед и как можно солиднее поздоровался с гостями.
Тетя Навчи достала из ящика пригоршню конфет и печенья и протянула мне. Я подставил обе ладони и, слегка согнув колени, поклонился. (Так учила меня в детстве мать: монгол, когда его угощают или вручают подарок, должен протянуть обе руки и поблагодарить, слегка согнув колени.) В это время девушка повернулась и взглянула на меня.
Я не мог оторваться от ее блестящих черных глаз, похожих на ласковые глаза верблюжонка, когда он смотрит на свою мать, и, совсем забыв о гостинцах, не заметил, что роняю их. Вид у меня был, безусловно, глупый, я не знал, как выйти из неловкого положения, и… еще раз поздоровался с ней. Не помню, что ответила она на мое приветствие. Торопливо спрятав за пазуху гостинцы, я повернулся и вышел из юрты.
Перед моими глазами стояло лицо девушки, на котором ни летнее солнце, ни дальний путь совершенно не оставили следов, ее блестящие черные глаза, ослепительно белые зубы и тяжелая коса, темнеющая на светло-голубом, выгоревшем на солнце дэле. Я невольно несколько раз оборачивался и смотрел в сторону юрты дяди Доржи, словно надеялся увидеть девушку еще раз. Непонятная радость охватила меня, в душе все будто пело.
Отец и дядя Доржи, привязав жеребенка и усевшись рядом, закурили. Я подсел к ним. Из их разговора я понял, что тесть дяди Доржи приехал, чтобы помочь им перекочевать на новое место, и через месяц они уедут. Задерживаются потому, что, во-первых, тетя Навчи еще не совсем поправилась после родов, и, во-вторых, тесть, страдающий ревматизмом, хотел съездить к горячему источнику, который находится в южной части нашего сомона. И пока тесть не вернется, младшая сестра тети Навчи будет помогать ей в хозяйстве. Меня очень опечалило, что дядя Доржи и тетя Навчи, к которым я искренне привязался, собираются уезжать. Но при мысли о девушке, которую я только что видел в юрте дяди Доржи, меня снова охватила ликующая радость.
Отец повез на завод молоко, дядя Доржи погнал табун кобылиц на пастбище, а я потерянно бродил взад и вперед, не зная, следует ли мне еще раз зайти в юрту дядя Доржи. Так ни на что и не решившись, я отправился домой.
— Сынок, не хочешь ли прилечь отдохнуть? — предложила мне мать.
Но усталости после тревожной ночи как не бывало, и я, присев на отцовскую кровать, отрицательно покачал головой. Ко мне тут же подскочил Сурэн и, протягивая ладошки, запел:
— Сорока дала, ворона дала.
Я отдал ему все сладости, которыми угостила меня тетя Навчи.
Душа моя не находила покоя, я не знал, чем заняться. Выпил две большие чашки кумыса, починил разорвавшиеся путы, но в голове стучала одна и та же мысль: «А может, все-таки пойти к дяде Доржи?»
Настало время доить кобылиц. Так как наши хозяйства объединились (всего у нас было двенадцать кобылиц), стало обычным — кто первый выйдет доить, тот забирает и подойники соседа.
Вошел дядя Доржи, взял подойники, как обычно стоящие рядом с бурдюком, и вышел. Я очнулся, вскочил и выбежал за ним. И тут взгляд мой наткнулся на толстую черную косу. Держа в руках ведра, девушка медленно шла к коновязи. Я растерялся и обрадовался.
— Дядя Доржи! — отчаянно крикнул я.
Идущий всего в двух шагах впереди дядя Доржи остановился и с удивлением посмотрел на меня. Я стоял, не в силах вымолвить ни слова, потом подошел и молча взял у него ведра.
— Дядя Доржи! Давай лучше я пойду… А вы отдохните… — забормотал я, не глядя на него.
На загорелом лице дяди Доржи мелькнула добродушная улыбка. Он похлопал меня по спине и, лукаво подмигнув, сказал:
— Ну иди, иди. А я вернусь.
Как глупо все получилось: дядя Доржи сразу разгадал мои мысли. Теперь, конечно, все расскажет тете Навчи. А та передаст матери, мать — отцу, я был в смятении.
Да, дядя Доржи сразу понял, что со мной творится, хотя сам я этого еще не осознал. Но как только мои глаза встретились с глазами девушки, которая, поставив у коновязи ведра, обернулась ко мне, я забыл обо всем и бросился к ней.
— Доить кобылиц вы будете?
Девушка лукаво улыбнулась, яркий румянец, как заря вспыхнувший на ее лице, сделал ее еще прекрасней.
— Да, я, — тихо ответила она.
Держа жеребенка, я лихорадочно думал, с чего начать разговор, о чем бы ее спросить… И вот тут-то прибежал Сурэн, он закричал, что хочет посмотреть, как доит кобылиц новая старшая сестра. Он без умолку трещал, как кузнечик.
— Братишка! Смотри, телята пошли к коровам. Возьми-ка моего коня и верни их, — приказал ему я. Сурэн поморщился, ему вовсе не хотелось уходить.
— Когда вы подоите двух кобылиц, тогда и пойду, — сказал он.
— Ну, раз так, я не возьму тебя за ягодами! — пустился я на последнюю хитрость, и мальчик нехотя побрел к коновязи. Девушка, не отрываясь от работы, сочувственно поглядела ему вслед.
— Бедный мальчик! Он ушел только потому, что очень хочет пойти с вами за ягодами. Насильно колодец рыть — воды не пить, — сказала она и рассмеялась.
Я тоже засмеялся.
Так благодаря Сурэну мы разговорились. Я спросил, как ее зовут. Она сказала — Солонго. Она рассказала, что они добирались сюда шесть суток. У нее на родине нет таких гор и рек, как здесь, там куда ни глянешь, везде широкая, бескрайняя степь…
В тот день под предлогом, что в такую жару жеребятам, наверно, очень хочется пить, я семь раз вместо обычных пяти выходил доить кобылиц вместе с Солонго.
Доить в жаркий день кобылиц, без конца отбивающихся от шмелей и слепней, не такое уж приятное занятие, но мне тогда казалось, что лучшей работы и быть не может.
Через три дня дядя Доржи поехал проводить тестя к горячему источнику. Мы с Солонго теперь уже были хорошо знакомы. По вечерам Солонго и я иногда играли в кости с тетей Навчи и Сурэном.
С того дня, как я встретил Солонго, душу мою переполняла радость. Работая, я все время что-то напевал и даже старался принарядиться.
Как-то раз мы с Солонго пошли за топливом. По дороге я показал ей домик, который построил из камней, и мы, решив поправить его, стали играть, как дети.
Между нами установилась чудесная дружба, и основой ее было светлое и чистое, почти детское чувство.
Однажды утром я задумал объездить четырехгодовалого жеребенка. Отец и дядя Доржи помогли мне оседлать его. Я натянул поводья, жеребчик стремительно рванулся, пытаясь меня сбросить, но это ему не удалось. Однако радоваться было еще рано, беда ждала меня впереди.
Кони сбрасывают седоков по-разному. Одни бешено кружат на месте, и на таких удержаться бывает очень трудно, другие же мчатся стрелой, и, хотя эта скачка кажется страшнее, усидеть на таком коне легче.
Этот жеребец стремился избавиться от меня вторым способом. Ветер свистел у меня в ушах, но я продолжал сохранять равновесие и был весел и горд собой.
«Солонго, наверно, сейчас смотрит на меня», — подумал я и обернулся. Но как только я увидел девушку, стоявшую рядом с тетей Навчи возле юрты, я на какой-то миг забылся, упустил стремена и упал, не выпуская из рук поводья. Конь протащил меня по земле прямо к юрте дяди Доржи. Солонго стремительно подбежала ко мне.
— Не очень ушибся? — дрожащим голосом спросила она, помогая мне подняться, щеки ее пылали от волнения. И вдруг она, быстро повернувшись, вошла в юрту.
— Как же так? Брат никогда еще не падал с лошади. Как мог сбросить его этот проклятый жеребец! — послышался крик Сурэна.
С помощью дяди Доржи я поймал коня и снова вскочил на него, хотя колени у меня дрожали. Жеребец низко опустил голову и помчался, вновь пытаясь сбросить меня.
«Ничего, ничего», — шептал я про себя. Мне казалось, будто Солонго поддерживает меня за плечо, повторяя взволнованным, дрожащим голосом: «Не упади».
Я часто собирал ягоды, когда пас лошадей и коров. Возвратившись домой, я обычно делился с Сурэном, потом шел к дяде Доржи, угощал тетю Навчи и большую часть отдавал Солонго. На родине Солонго в степных краях ягод не было, поэтому она с большим любопытством рассматривала их, расспрашивала, как они называются, где растут. А когда она с удовольствием съедала ягоды, я был на седьмом небе от счастья.
Как-то я принес еще неспелую черную смородину. Тетя Навчи отказалась от моего угощения, но Солонго попробовала и, хотя ягоды были кислыми, похвалила их.
«Вы, наверно, тоже съели бы ягоды, если бы их принес вам дядя Доржи», — чуть было не сказал я тете Навчи, но не посмел — во-первых, это была сестра Солонго, а во-вторых, для меня она была тетя Навчи, человек, который старше меня.
Солонго очень понравилось, как однажды мы втроем — она, Сурэн и я — собирали землянику. И потом мы еще не раз ходили за ягодами.
Вскоре наступил сомонный надом. Так как праздник в нашем сомоне продолжался два дня, мы решили поохать туда не все сразу. Вначале должны были отправиться Солонго, мой братишка и я, на следующий день — нее остальные. Ночью я стерег табун, вернулся домой рано утром, наскоро выпил чаю и принялся готовиться к надому.
С прадедовских времен монголы, собираясь на надом, надевают свои лучшие дэлы, берут лучших коней, стригут им гривы и стараются ехать не с пустым карманом.
Я подстриг гривы у трех наших коней. Дядя Доржи дал Солонго своего вороного, и, пока я подстригал вороному гриву, Солонго все время стояла около меня. Я подровнял ему челку, и конь сразу стал очень красивым. «Однако у этого красивого коня неважный ход. Он, наверно, не понравится Солонго. Надо бы лучше попросить у матери ее гнедого иноходца», — подумал я.
— Ты поедешь на гнедом иноходце моей матери, — сказал я Солонго. Но девушке это, как видно, не понравилось.
— Не болтай чепухи, — ответила она, и я больше не настаивал.
По правде говоря, хоть я и предложил ей поехать на иноходце матери, но я еще и сам не знал, позволят ли мне его взять.
Отец дал нам с Сурэном по тугрику. Все трое надели новые дэлы, оседлали коней и отправились на надом. Нам казалось, что мы сейчас способны ускакать на край света. На небе не было ни облачка, всюду, куда ни глянь, луга расстилались, как зеленый, расшитый серебром ковер, воздух был напоен ароматом трав и цветов. Мир радостно и счастливо улыбался нам — так молодая мать улыбается своему ребенку.
Вскоре мы въехали в заросли на берегу реки Харганатын-Гол. Над головой шелестели осины и черемухи, пение птиц сливалось с журчаньем реки; природа заворожила нас своей красотой. Мы с Сурэном наперебой восхваляли свой родной край.
— Природа в этих местах действительно красивая, однако не все здесь делается разумно, — сказала Солонго.
— Например? — перебил я.
— У вас постоянно стерегут коней, а вот в нашей местности этого не делают.
— А как же серые разбойники? — спросил Сурэн.
— У нас в степи скотоводы не почитают волков, как вы, хангайцы. Во время появления волчат тщательно обследуют все — и степь, и горы — и уничтожают хищников, — с задором ответила Солонго.
Спорить было бесполезно — Солонго была права. Мы, хангайцы, так набаловали волков, что в конце концов они стали буквально из-под носа у людей выхватывать добычу. Вот уж правду говорит пословица: «Маленькая лень приводит к большим хлопотам». Люди сами виноваты в том, что вынуждены ночи напролет стеречь лошадей и целый день пасти овец.
— Что ни говори, а у нас хорошо, — сказал Сурэн.
— На родной стороне и камни мягкие, — примирительно кивнув, улыбнулась Солонго.
Нам нужно было перейти через реку. Солонго, выросшая в степи и никогда не видевшая такой большой реки, боялась, и мы с Сурэном, пустив лошадей рядом с ее конем, въехали в воду. Вдруг конь Солонго подскользнулся на крупном валуне, девушка ухватилась за меня, и я крепко обнял ее. Это продолжалось всего мгновение, но мы оба очень смутились.
Миновав реку, поскакали дальше. Лошади поднимали клубы пыли с выжженной горячим солнцем земли, и они, будто сердясь, что мы оставляем их позади, вихрем неслись по дороге.
Вскоре мы добрались до места. Монголы любят яркие цвета, ведь в нашей стране сама природа богата красками и контрастами! Зима у нас обычно холодная, лето — жаркое, утро — ясное, вечера — темные, рядом с прозрачными, сверкающими, как зеркало, озерами, будто фарфор, белеют солончаки, высокие горы чередуются с широкими степями. Да разве все перечислишь?
Люди, одетые в яркие синие, зеленые, красные, желтые дэлы, скачущие на конях всех мастей, затмили собой степные цветы.
Вся площадь надома сверкала и переливалась красками.
На сомонном надоме каждый баг ставит большой майхан. Расстилают войлок, наполняют пиалы кумысом, все приходят сюда отдохнуть, побеседовать о житье-бытье.
Мы трое прежде всего зашли в большой пестрый майхан нашего бага и выпили кумысу. Затем я отправил Солонго и брата на празднество, а сам, сказав, что мне нужно встретиться со знакомым и поговорить о делах, пошел в столовую, заведующий которой был приятелем моего отца. Я пробыл там больше двух часов: помогал начинять кушуры. Пообещав зайти после обеда и съесть штук пятнадцать кушуров, я побежал искать своих.
Возле красного уголка собрался народ. В середине толпы я увидел Солонго, которая очень искусно исполняла на хугжиме мелодию дуэта Юндэна и Нансалмы из оперы «Три печальных холма»[11]. Все хвалили ее и с удивлением прищелкивали языками. Было там несколько парней и из нашего сомона. Не слезая с коней, они внимательно слушали игру девушки.
— Кто эта красавица? Откуда она? — спрашивали парни друг у друга, не в силах оторвать взгляда от Солонго, левая рука которой так и летала вверх и вниз. Я стоял завороженный, забыв обо всем на свете.
Солонго доиграла мелодию до конца, а потом улыбнулась и запела:
Все дружно подхватили:
Когда песня кончилась, несколько мгновений стояла тишина, а потом все зааплодировали и стали просить Солонго спеть еще. А народ все подходил и подходил. «Если так будет продолжаться, мы никогда отсюда не уйдем и не сможем посмотреть скачки и борьбу». Я стал пробиваться сквозь толпу.
— Пойдем посмотрим старых скаковых лошадей, — предложил я, протиснувшись к Солонго и брату.
Солонго прервала пение, отложила хугжим и встала. Все вокруг дружно зааплодировали. Когда мы втроем шли к своим коням, толпа расступилась перед нами. Парни смотрели на меня с завистью, и я не чувствовал под собой земли. Когда мы стали отвязывать коней, к нам подошел запыхавшийся заведующий клубом.
— Как тебя зовут? — спросил он у Солонго.
— Солонго, — ответила девушка.
— Ты член ревсомола?
— Да. — Солонго с удивлением смотрела на него.
— Ну так вот, я запишу тебя в кружок художественной самодеятельности при сомонном клубе. Только приходи без опоздания, точно в назначенное время, — быстро проговорил заведующий клубом, вытаскивая из-за пазухи записную книжку. — Так. Солонго. Играет на хугжиме. Из какого бага?
— А я вообще из дальних мест. Скоро уеду домой, — ответила Солонго.
Заведующий клубом был явно огорчен.
Мы снова ехали рядом, когда вдруг к нам подскакал Дамдин — парень из нашего бага — и, поравнявшись с Солонго, сказал:
— Вы поете как соловей. Давайте познакомимся. Меня зовут Дамдин, — И он протянул руку.
— Солонго. — Чуть заметно улыбнувшись, она подала ему свою.
— Какое прекрасное имя! Мне жаль, что вы исчезнете, подобно чудесному сну, и я, верно, не увижу вас больше, — продолжал он торопливо и, решив, что очень удачно начал, громко рассмеялся. Потом он принялся расспрашивать Солонго о ее родных местах и о том, что привело ее в наши края. Узнав, что Солонго приехала, чтобы перекочевать отсюда вместе с семьей дяди Доржи, Дамдин сказал: — Ты и в самом деле приносишь одни огорчения!
— Почему? — удивилась Солонго.
— Да уж так. Ты и впрямь похожа на радугу[12]: когда она появляется, сердца людей радуются, а потом вдруг возьмет да и исчезнет. Вот так же исчезнет и девушка, которой любуется все кочевье…
Посмотрев старых скаковых лошадей, мы немного постояли около площадки для борьбы.
— Солонго, видишь вон тот большой майхан? Сегодня вечером молодежь соберется там играть в кости. Приходи! — позвал Дамдин девушку. Я чуть было не бросился на него с кулаками.
— Я не смогу прийти, — ответила Солонго.
— Она не из тех, кто ходит по чужим аилам, — добавил Сурэн.
— Ты где это научился так дерзко разговаривать? — оборвал его Дамдин. — Дети не должны совать нос в дела взрослых.
— Дрянной мальчишка! — сердито сказал Дамдин и замолчал.
— Это ты-то взрослый? Взрослые люди ведут себя степенно, — не остался в долгу Сурэн. Мы с Солонго рассмеялись.
— Пойдемте пообедаем, — предложил я Солонго и Сурэну, но Дамдин, как назойливая муха, не отставал от нас. По дороге Солонго шепнула мне на ухо:
— У меня только два тугрика, хватит нам на троих?
— Ничего. Денег не нужно. Все уже заказано, — ответил я тоже шепотом.
Мы привязали коней, вошли в большой пестрый майхан, отведенный под столовую, и заняли удобные места.
— Подайте нам кушуров! — сказал я тоном человека, заказывающего самое дорогое блюдо. Вскоре перед нами появилась тарелка с большими жирными пирожками.
— Так много кушуров на один тугрик? — удивился Сурэн.
— Ешь, ешь, — покровительственно ответил я.
Солонго и Сурэн съели по три пирожка. А надо сказать, что это было не легкое дело!
Все шло очень хорошо. Но конец оказался совершенно неожиданным — вошел заведующий столовой и, увидев меня, сказал:
— Этот парень помог нам сегодня начинить более пятисот кушуров, заработал деньги и теперь угощает друзей! Молодец, настоящий мужчина!
Дамдин громко рассмеялся:
— Вот оно что! Выходит, он заработал угощение, стерев пальцы, а заказывал кушуры так, будто у него карман набит деньгами.
Я готов был провалиться сквозь землю.
— Ничего плохого в этом нет. Отец говорит, что сделанное своими руками всегда вкуснее, — выручил меня Сурэн.
— Правильно, — поддержала его Солонго. — Поработаешь — так будет что в рот положить. — И она взяла еще один пирожок…
Дамдин примолк. Теперь пришло время мне посмеяться над ним, но смеяться уже не хотелось.
На тарелке осталось еще три пирожка. Солонго завернула их в платок, сказав, что отвезет домой. Затем мы отправились к майхану нашего бага, выпили кумысу и сели отдохнуть. Все это время Дамдин без умолку болтал и приставал к Солонго. Он пытался то пощекотать ее, то дернуть за толстую черную косу. Моей ярости не было границ. Не будь с нами Солонго, я бы давно сцепился с Дамдином.
— Пойдемте на гулянье, — сказала девушка и встала. Мы тоже поднялись.
Дамдин вскочил и хотел было взять Солонго за руку, но тут мое терпение лопнуло, и я схватил его за плечо. Ничего не заметив, Солонго и Сурэн вышли из майхана.
— Ну и нахал же ты! — выпалил я.
— Уж не ревнуешь ли? — Дамдин рассмеялся.
Я не сознавал, была ли это ревность или обида, но я не мог позволить, чтобы какой-то шалопай оскорблял Солонго.
— Вот тебе, бесстыжий! — крикнул я и что есть силы дважды ударил его по лицу, замахнулся было и в третий раз, но тут в майхан вошел старик Чулун из нашего бага, и я выбежал вон. А следом за мной, прикрывая рукой глаз, выскочил Дамдин.
— Ты что, не знаешь, что поднять руку на человека — это преступление? — кричал он.
— Если опять начнешь привязываться, еще получишь, — ответил я и пошел к коновязи, где меня уже ждали Сурэн и Солонго.
— Из-за чего вы так рассердились, — спросил Сурэн.
— Да так, ничего. — Стараясь успокоиться, я погладил брата по голове и попытался улыбнуться, но улыбки не получилось.
Уже вечером, возвращаясь домой, мы зашли в кооператив. Мои друзья купили две деревянные куклы, а на остальные деньги — конфет, половину из которых съели, а половину оставили для родных.
«Птицы, что улетели, прилетают, гости, что приехали, уезжают», — говорит пословица. Возвратился отец Солонго, и семья дяди Доржи начала готовиться к перекочевке. «Вот и уедет моя Солонго», — думал я, и комок подступал к горлу. Прошедший месяц казался мне чудесным сном: иногда я и сердился на Солонго, но стоило мне увидеть ее, как я обо всем забывал.
Перед расставанием, согласно обычаю, наши семьи пригласили друг друга в гости, и мы, сидя за столом, вспоминали свою дружную совместную жизнь.
Рано утром семья дяди Доржи начала грузиться. Юрту собрали и поставили легкий шатер. В тот день у моего отца, прежде никогда ничем не болевшего, неожиданно поднялась температура. Он лежал, прерывисто дыша, и все время пил чай. Очевидно, ему было очень плохо. А вечером, когда пришла пора пасти табун и я, выпустив на волю кобылиц, взял плащ, чтобы идти, отец вдруг приподнялся на постели и остановил меня.
— Сегодня я сам буду пасти лошадей.
Он через силу поднялся, выпил горячего чаю и съел две чашки тарака.
Я хорошо знал: как отец скажет, так и будет, но не мог не возразить:
— Отец, вам ведь очень плохо.
— Дай-ка плащ, — ответил он и вышел из юрты. В дверях он столкнулся с матерью, которая входила в юрту с ведром молока.
— Ты почему не лежишь? Куда это собрался? — заволновалась она.
— Я заночую в степи, думаю, мне там лучше будет, — ответил отец. Он взял ургу и, с трудом взобравшись на коня, уехал. Мы стояли у дверей юрты и смотрели ему вслед, пока он не скрылся из виду.
В тот вечер Солонго, Сурэн и я допоздна просидели у нас, играя в кости. Около полуночи Сурэн заснул, а мы вдвоем вышли из юрты. На небе сияла серебряная луна, было слышно лишь, как коровы и овцы жуют свою жвачку, да из соседнего аила доносится лай собак.
Мы стояли молча, я крепко сжимал руку девушки.
— Солонго! Ты не забудешь меня?
— Нет, никогда, — тихо ответила она и покачала головой.
Мы снова умолкли.
О чем мечтала Солонго в ту минуту — не знаю. Я же лихорадочно думал о том, как бы найти какой-нибудь предлог и уехать вместе с нею. И вдруг меня осенило.
— Солонго! Я возьму лошадей на отгон и поеду в ваше кочевье с дядей Доржи. — Солонго взглянула на меня, и мне показалось, что она улыбнулась.
— Видишь, вон Полярная звезда! — Она показала рукой в вышину.
Я ничего не ответил. Солонго положила голову мне на плечо, и мы долго стояли, боясь пошевелиться.
— Светает, — шепнула Солонго и осторожно высвободила свою руку из моей. — Пора спать. До свидания! — Девушка быстро повернулась и ушла в шатер.
Я отправился к себе в юрту, лег, но заснуть не мог. Вскоре поднялась мать и начала греметь посудой. У дяди Доржи, по-видимому, тоже уже встали. Не успел я умыться, как в юрту вошел отец. Вероятно, ему стало еще хуже: он еле шел и, едва войдя в юрту, сразу же лег в приготовленную матерью постель.
— Ты иди помоги дяде Доржи, отдели его скот и проводи их до реки. А на обратном пути поезжай за сомонным врачом.
— Отец, если вам плохо… — сказал я тихо, но твердо. Он прервал меня:
— Ничего, ничего, делай, как я тебе сказал, — и повернулся к стене, давая мне понять, что разговор окончен.
Разделить пасшийся вместе в течение нескольких лет скот было делом нелегким. Сам познав горечь разлуки, я не мог заставить себя действовать решительно. Но дядя Доржи и его тесть не жалели кнута. Вскоре подводы тронулись, и мы с Солонго поехали рядом.
Переправа скота через реку Харганатын-Гол заняла немало времени. Мы проехали сомон, и мне уже нужно было возвращаться. Солонго и я сошли с коней и долго смотрели друг на друга.
— Ну, счастливо оставаться, — сказала она и собралась уже сесть на коня, но вдруг вытащила из-за пазухи деревянную куклу, купленную на надоме, протянула ее мне и тяжело вздохнула. В глазах девушки я читал и боль и нежность. — До свидания, — проговорила она и, вскочив в седло, тронула коня.
— Счастливого пути, — пробормотал я сдавленным голосом.
Удаляясь, Солонго с улыбкой оглянулась и ударила коня кнутом. Тень от облака, несущегося на юг, легла между нами, как бы заслоняя Солонго от меня.
— Уехала, — прошептал я.
Конь мотнул головой, как бы вторя мне: «Да, уехала!»
Д. Намдаг — поэт, прозаик, драматург. Родился в 1911 году в сомоне Таракт Убурхангайского аймака в семье арата. Литературным творчеством занимается с 1934 года. Д. Намдаг — автор пьес «Волчья стая», «Три хана Шарай-Гола», «Борьба», «В новом доме», нескольких сборников рассказов и повестей, а также романа «Тревожные годы», переведенного на русский и казахский языки.
Лауреат Государственной премии МНР.
1939 год. Осень. По гобийской степи в открытой зеленой машине едет офицер. Он разыскивает аил, в котором живет старик по имени Няма, чтобы сообщить ему печальную весть о гибели на Халхин-Голе его сына — героически сражавшегося младшего командира.
Найдя юрту, он входит в нее. Справа на хойморе сидит старший брат погибшего — Жамьян. Скоро ему пятьдесят лет. Его широкое лицо обрамляет седая борода. Обхватив руками узкую костлявую грудь, он глубоко вздыхает:
— Нас было трое сыновей у матушки… В том году средний, а вот теперь и младший… Они погибли за родину, добились славы… Никогда мне их больше не увидеть…
Жамьян не может больше сдерживаться и дает волю слезам.
У двери юрты сидит жена Жамьяна — полная женщина с румяным, загорелым лицом. Закрыв лицо огрубевшими от работы руками, она причитает:
— Горе нам, горе… На кого же вы нас покинули…
Рядом с ней на громадном тагане, покрытом золой, сидит загорелый крепыш и удивленно таращит на родителей глазенки. Он никак не может понять, что происходит.
Напротив него, закрыв глаза и шевеля губами, сидит старик Няма. Он туг на ухо и плохо видит: прошло уже три года, как он отпраздновал свое восьмидесятилетие. Убедившись в том, что вошедший офицер не его младший сын, он потерял к нему интерес и вновь погрузился в тягучие стариковские размышления. Наконец женский плач дошел и до его слуха. Он открыл глаза и вопросительно посмотрел на всех.
— Эй, дети, что случилось? Что вы там расшумелись?
Все как по команде замолчали, и в юрте стало непривычно тихо.
Сын с женой растерялись: старик никогда раньше не вмешивался в их разговоры. А ну как он услышал о постигшем их горе? Что ответить ему? Несколько месяцев назад старик продиктовал Жамьяну письмо младшему сыну.
«Сынок, вот уже пять лет, как ты уехал на военную службу. Все эти годы я жду тебя. Не повидавшись с тобой, я не смогу спокойно умереть. Вот и живу в надежде, хоть годы мои немалые. Уж ты, сынок, непременно приезжай в этом году, успокой душу старика!»
Жамьян хотел было рассказать сидевшему у двери офицеру про старика Няма и про письмо, которое он продиктовал ему, но жена, будто догадавшись, удержала его. И тут старик почуял неладное. Беспокойно моргая глазами, он стал напряженно всматриваться в лица сидевших в юрте людей.
— О чем вы все-таки говорите? Почему не отвечаете мне? — спросил он тревожным голосом.
Переглянувшись с женой, Жамьян поднялся, подошел к отцу и наклонился к самому его уху.
— Отец, товарищ офицер говорит, что брат не сможет в этом году приехать!
Старик вздрогнул.
— Почему не сможет?
— Он геройски сражался на Халхин-Голе и получил повышение. Но война еще не кончилась… Он там нужен… А к нам прислал своего товарища — офицера.
С лица старика исчезла тревога. Он гордо усмехнулся:
— Ну, а когда же нам ждать его?
— Брат велел передать, что в будущем году он обязательно приедет…
Старик наморщил лоб.
— Год для меня слишком большой срок. Боюсь, не доживу, — размышлял он вслух. — Ну, а сегодня-то какое число?
— Пятнадцатое октября, — назвал Жамьян первую пришедшую на ум дату.
— Пятнадцатое, говоришь, — повторил старик. — Ладно, ничего не поделаешь. Придется потерпеть…
Слова старика напомнили присутствующим о том, что и они смертны. Всем взгрустнулось.
Немного погодя старик добавил.
— Передайте сыну, что я его обязательно жду на следующую осень.
С того дня старый Няма стал вести счет дням. Каждому, кто заходил в его юрту, он с гордостью сообщал:
— Мой младший сын — герой. Сейчас он стал большим командиром, получил повышение по службе. Вот только жаль, слишком занят: не смог нынче приехать.
Сын и невестка, жалея старика, старались во всем угодить ему и только избегали говорить о младшем сыне. Однажды обманув старика, они вынуждены были делать это постоянно.
Когда старый Няма заводил разговор о сыне, они понимающе переглядывались и нарочито бодрым и веселым голосом уверяли его в том, что уж в будущем году его сын обязательно приедет. После таких разговоров старику хотелось жить, и он чувствовал, как прибавляются силы.
Об этом негласном уговоре знали и соседи и, поминая добрым словом погибшего юношу, жалели несчастного старика, уверенного в скорой встрече с сыном.
Быстро бежит время, а с ним все проходит и теряет свою остроту. И если вначале старику, упорно и бессмысленно ожидавшему сына, сочувствовали, то со временем попривыкли и стали относиться к его несчастью равнодушно: ведь у каждого свои заботы.
А старик все не унимался. «Не так-то просто стать героем на войне, а мой сынок стал», — частенько думал старик и, вспоминая легендарных героев, приписывал их подвиги сыну. Те, кому доводилось слышать в такие минуты старика, качали головой и горько улыбались.
Между тем старик окреп. Вставал он рано и весь день бодро расхаживал с кнутом в руках возле стада, изредка покрикивая на скотину. Глядя на него, домашние радовались, но тревожная мысль о том, что будет, когда старик узнает правду о сыне, ни на минуту не покидала их.
Неумолим бег времени, и неотвратима череда дней, сменяющих друг друга. Они проносятся, как облака по осеннему небу, и люди, в суете будничных забот своих, не успевают вести им счет. Лишь один старый Няма не забывал вести точный счет времени. Ближе к осени он стал еще деятельнее: сам заготавливал кумыс и молочные продукты, часами простаивая над котлами и следя за тем, как отстаиваются пенки.
Между тем приближалось пятнадцатое октября…
И снова старший сын с женой задумались: как быть, что сказать на этот раз старику?
В один из дней Жамьян сказал отцу, что поедет в аймачный центр и заодно справится, что там известно о брате.
— А брат-то, оказывается, сейчас в летной школе, учится на летчика. Жаль только, школа далеко находится! — сказал он нарочито бодрым голосом, вернувшись из центра.
Из груди старика вырвался радостный возглас. Гордость за сына переполняла его душу. Подумать только — его малыш стал летчиком, будет водить самолеты! А ведь это не каждому дано.
— К сожалению, брат этой осенью тоже не сможет приехать, — быстро сказал Жамьян, стараясь не встречаться глазами с отцом.
У старика опять перехватило дыхание, мгновенно потухнув, он спросил упавшим голосом:
— А когда же?
— В будущем году. Да вот в письме все написано. — Жамьян вынул из-за пазухи листок бумаги, вырванный из ученической тетради, и стал читать написанное им самим письмо, стараясь вложить в слова как можно больше чувства:
«Дорогой отец, прости меня, что я не могу приехать сейчас. Я здоров, учусь хорошо и скоро стану настоящим летчиком. Я всегда помню о тебе и будущей осенью обязательно навещу вас. Будь здоров и береги себя!»
Слушая письмо, Няма счастливо улыбался и довольно крякал.
Жамьян был в восторге от своей находчивости и самодовольно улыбался. И снова о старике заговорили — кто с жалостью, а кто и с насмешкой. Когда кто-нибудь из соседей заходил в юрту, то старик, угощая гостя водкой или кумысом, всегда переводил разговор на своего сына:
— Мой сын — герой войны. А сейчас он учится водить самолеты — это такие машины, похожие на сказочных птиц.
Рассказывая о сыне, старик увлекался и подчас не замечал, что уже говорит с самим собой…
Прошел и этот год. Няма был по-прежнему бодр и здоров и даже начал в конце лета, как и год назад, запасать кумыс и следить за тем, как отстаиваются пенки в котле. Поняв, что старик вновь готовится к встрече, Жамьян посоветовался с женой, подошел к отцу и, наклонившись к его уху, сказал:
— Послушай, отец, ты только не расстраивайся… Я думаю, брат и в этом году может не приехать. На службе мало ли что может случиться.
Старик вздрогнул и уставился на сына невидящими глазами:
— Почему?
— Ну, всякое бывает… — уклончиво повторил Жамьян.
Старик помрачнел, помолчал немного, а затем сердито произнес:
— Мой сын обязательно вернется!
В тот день они больше не разговаривали. Старик, насупившись, сидел в углу юрты, отвернувшись от всех, и упрямо твердил про себя: «Мой сын вернется, вот увидите, вернется!» Жамьян и невестка поначалу разволновались, но потом решили, что через несколько дней старик успокоится и все пойдет своим чередом.
Всю ночь накануне предполагаемого приезда сына Няма не мог заснуть. С трудом дождавшись утра, он вышел из юрты, сел на сломанную плетеную корзину и повернулся лицом к востоку. Так он просидел около часа, наблюдая, как наступил первый день первого осеннего месяца — день, в который он непременно встретится со своим долгожданным сыном.
Уже невестка успела подоить корову и позвать его пить чай. Но старик отказался: как можно думать о еде, пока еще не приехал его любимый сын? «Он может приехать с минуты на минуту, — думал старик, — и я должен его первым встретить. Мы обнимемся и вместе войдем в юрту. Я угощу его кумысом и расскажу, как ждал его все эти годы. Вот только бы слова подобрать получше!..»
К полудню, когда стоящее в зените солнце начало уже сильно припекать, старик решил, что сын приедет днем.
Но вот уже миновал полдень и солнце неотвратимо клонилось к западу, а сына все не было. «Ничего, ничего, — успокаивал себя старик, — мой мальчик, наверно, задержался и приедет только к вечеру».
Лишь поздно ночью Няма вошел в юрту, ощупью добрался до кровати и лег. Он и теперь продолжал ждать сына и напряженно прислушивался к доносившимся снаружи звукам.
За день у старика не было во рту ни крошки, и сейчас от нервного возбуждения и голода у него звенело в ушах. А он все слушал и слушал… И вдруг до него донесся какой-то шум. Старому Няма показалось, что он вышел из юрты: на улице утро, сверкает солнце, по чистому небу плывут пестрые облака, а среди них птица-корабль. Но вот шум нарастает, птица приближается, и старик видит самолет! Самолет приземляется, и из него выходит его сын… Старый Няма не верит своим глазам! Как он возмужал и похорошел, его мальчик… Он весь светится и сверкает, переливается красками его одежда летчика. Какое счастье! Его сын жив! Вот он, перед ним, — гордый и смелый. Ни один отец в мире еще не испытал такой ликующий гордости за своего сына…
Но вдруг ослепительный свет гаснет…
Старик, счастливый, закрывает глаза. Прекрасному видению не суждено рассеяться: старый Няма умер…
Разбив вместе с солдатами Красной Армии последний отряд барона Унгерна, монгольские партизаны направлялись в Бодо-хурэ. Шагая под шелест знамен по освобожденной от иностранных захватчиков родной земле, они вспоминали оставленные дома, жен, детей, перебрасывались шутками, пели боевые песни, сложенные во время походов.
По пути им встретились остатки некогда большого и богатого аила, брошенного, судя по всему, несколько дней назад. Сейчас на его месте стояла только почерневшая одинокая юрта.
Если бы не два привязанных к телеге теленка, можно было подумать, что в ней нет хозяина. Весь день ничто не нарушало нависшей над юртой тишины, и только к вечеру, подгоняя двух коров, у юрты появлялась женщина с ведрами в руках. Она отвязывала телят, доила коров и уходила в юрту. И вновь все замирало вокруг. Если женщина жила одна, почему же перед юртой протянута толстая веревка?[13]
Однажды до юрты донеслись звуки походной песни. Женщина вскочила, кое-как набросила дэл, выбежала на улицу и остановилась, напряженно вслушиваясь.
Вскоре на перевале показалась голова колонны, и солнечные блики заиграли на оружии. «Идут… пришли…» — зашептали губы женщины, и на измученном ее лице появилось выражение радостного ожидания. Не в силах больше оставаться на месте, она побежала навстречу солдатам.
Не мигая, словно окаменевшая, она всматривалась в запыленные лица солдат, огрубевшие в жестоких боях.
Рота за ротой проходили бойцы, распевая победные песни и не обращая на нее внимания.
Когда мимо нее прошел последний солдат, радостное выражение на лице женщины сменилось испугом, она побледнела, глаза наполнились слезами. «Муж… мой муж… нет… нет…» — шептали ее губы — казалось, она делится печалью с окружавшими ее горами. С трудом волоча ноги, она поплелась в юрту. В этот вечер, не открывая тоно, она села у очага и зарыдала…
На перевале показались три всадника. Один из них отделился и направился в сторону юрты. Услышав топот копыт, женщина подняла голову, вытерла слезы и вышла из юрты. Всадник подскакал к ней, соскочил с коня и опустил голову, боясь взглянуть женщине в лицо.
Глядя на скорбное лицо мужчины, женщина, глотая слезы, с трудом произнесла:
— Что случилось с моим мужем?..
Мужчина не находил слов:
— Пагма… Пагма, твой муж… смелый твой муж… погиб…
— Пурэв-гуай, мой муж ушел из дома вместе с тобой! — подступив почти вплотную к мужчине, выговорила Пагма.
— Да, он ушел со мной.
— Так почему же мой муж погиб, а ты живой? — Не зная, что ответить, Пурэв отвел глаза.
— Что делать, Пагма! Я тоже шел в атаку под свистящими пулями, как и твой муж. Но так случилось, что он погиб, а я остался в живых, — проговорил он наконец, вытирая слезы с обветренного лица.
По лицу Пагмы пробежала судорога, резко повернувшись, она направилась к юрте, но у входа остановилась.
— Пагма, почему ты одна живешь здесь? — спросил Пурэв.
— Балдан-тайж и Гэлаг три месяца прослужили в войсках барона Унгерна. Десять дней назад они объявились и вскоре вновь скрылись.
Глаза Пурэва расширились.
— Как? Эти подонки еще живы?
— Да. И не только живы, но и набили кошельки деньгами. Боялись прихода партизан и красных русских и сбежали.
— И бросили тебя одну?
— Бросили. Да я бы и не поехала с ними. Я ведь мужа ждала. Где бы он искал меня, если бы я отсюда ушла…
Пурэв хотел было войти в юрту, как вдруг остановился.
— А что означает эта веревка?
— Сын болен.
— Что с ним?
— Корь.
— И как он?
— Плохо.
Пурэву вновь стало не по себе. Он взялся за войлок, чтобы войти в юрту, но Пагма преградила ему путь.
— Не входи!.. Я никому не разрешаю, — сказала она тихим, дрожащим голосом.
Пурэв поцеловал Пагму в холодный потный лоб и, проглотив застрявший в горле комок, с трудом проговорил: «Знаю, Пагма, тебе тяжело. Но ты крепись». И уже тверже добавил: «Я увез твоего мужа из дома. Теперь я обязан заботиться о тебе. Твой муж не вернется… Он отдал жизнь, чтобы завоевать мир всему монгольскому народу. Значит, не только я, но и наша революционная власть будет заботиться о тебе. А теперь до свиданья! Я должен ехать», — сказал Пурэв, вставляя ногу в стремя.
Пагма не произнесла ни слова. Долго еще стояла она у порога, глядя вдаль невидящими глазами. Затем вошла в юрту, но там ее встретила темнота. Вспомнив, что она не открыла тоно, Пагма вышла и стянула войлок. Тотчас на стенах юрты заиграли солнечные пятна. Пагма осторожно подошла и кровати пятилетнего сына и увидела, что красной сыпи на его исхудавшем лице стало больше, чем вчера. Полуоткрытые глаза мальчика и крепко сжатые безмолвные губы напугали ее. Она приложила щеку к носу сына. Убедившись, что он дышит, Пагма присела рядом, но тотчас вскочила и, молитвенно сложив руки, зажмурилась, стараясь сдержать рыдания. Однако, как она ни крепилась, горькие слезы хлынули из плотно сжатых глаз и залили лицо.
Она не помнила, как доила коров, как подпустила к ним телят, как отвела скот на пастбище. Не знала она также, что после полудня, вытянувшись цепочкой, из-за перевала показалась колонна солдат Красной Армии и разбила на склоне горы ровные ряды квадратных палаток.
Когда Пагма услыхала топот приближающегося коня, она встрепенулась, но, вспомнив про запрещающий знак перед юртой, успокоилась. Но вот кто-то соскочил с коня у юрты! Не успела она встать, как в юрту уже вошел русский в меховой шапке. На его худом светлом лице блестели голубые глаза. Русский кивнул головой и сказал слово, похожее на «здрис-здрас».
Пагма всего два раза в жизни видела русских, зато в последние месяцы она много наслышалась о зверствах унгерновских солдат, и потому на какое-то мгновение ей стало страшно. Русский сказал еще что-то и показал на ведра с молоком. «Начинается, — подумала она, — о, бурхан, помоги!»
Однако русский, кажется, не догадывался о страхах Пагмы. Сняв с ремня железную кружку, он улыбнулся и показал жестами, что хочет напиться.
Эта улыбка успокоила Пагму. Она наполнила кружку молоком и подала русскому. Тот выпил. Видимо, молоко ему понравилось, потому что он довольно улыбнулся и кивком поблагодарил ее. Но тут русский увидел мальчика, пристально посмотрел на него, нахмурил брови, покачал головой и быстро направился к двери. На пороге он споткнулся, и Пагма успела заметить на одном его боку пистолет, а на другом — длинную саблю с золотой рукояткой. «Похоже, военный, а какой учтивый», — удивилась она.
Вскоре снаружи вновь послышался шум, и в юрту вошел все тот же русский. С ним был еще один военный — невысокого роста, с бородой.
На этот раз Пагма не испугалась и предложила им выпить молока, но мужчины, улыбнувшись, отрицательно покачали головами. Бородатый быстро подошел к кровати сына, внимательно осмотрел его, вставил себе в уши какую-то штуку на резинке и приложил черный кружок к груди мальчика.
Пагма не понимала, что происходит. «Не трогайте моего сына! — хотелось закричать ей. — Что вы с ним делаете?» Но, не зная языка, она молча сидела, содрогаясь от страха.
Между тем бородатый вынул из ушей резинку и что-то сказал другому русскому. Тот вышел из юрты и тотчас вернулся с большим брезентовым саквояжем, который до этого был привязан к седлу. Бородатый достал из него какие-то белые пакетики, развернул один из них, ласково погладил покрытую красной сыпью щеку мальчика, что-то сказал ему и высыпал содержимое пакета ему в рот.
Пагма решила, что ее юрту посетил сам посланник неба, который наверняка вылечит ее малыша.
Уходя, бородатый передал Пагме несколько пакетиков и показал на пальцах, сколько раз в день надо принимать лекарство. Пагма поняла его: два пакетика к день.
После отъезда русских на душе Пагмы стало светло и покойно. Неожиданно она почувствовала, что все страшное позади: недаром же приезжали эти два незнакомых добрых человека. Ее мысли унеслись в будущее. «Мой сын скоро выздоровеет. Мы будем жить вдвоем. Мой мальчик вырастет и станет мне опорой. Я буду старенькой, седой, но самой счастливой».
С этими мыслями она уснула. Спала Пагма крепко: сказались бессонные ночи, в слезах проведенные у постели сына. Утром она увидела, что сыпь на лице сына еще не прошла, однако температура снизилась, и мальчик попросил есть.
Вскоре снаружи послышался шум спрыгивающих с коней всадников. Это были вчерашние русские. Войдя, они как старые знакомые приветливо кивнули хозяйке. Бородатый вновь внимательно выслушал мальчика. По его улыбке было видно, что он доволен. Уходя, он вновь достал из саквояжа лекарство и поднял три пальца.
Пагме очень хотелось отблагодарить русских. Но что она могла предложить им, кроме молока! Русский с саблей на боку выпил чашку, достал небольшой портрет какого-то человека, быстро написал красным карандашом на обратной стороне его несколько строчек и поставил рядом с изображением Будды.
Когда Пагма вышла проводить ставших ей дорогими людей, она увидела, что палатки на склоне горы исчезли и колонны солдат уже скрываются вдали.
Русские быстро вскочили на коней и, вздымая пыль, ускакали. Войдя в юрту. Пагма взяла портрет. На первый взгляд ничего особенного: человек как человек, с бородкой, почти лысый, под большим лбом усталые глаза. Сразу видно, о многом приходится ему думать. Но почему русский поставил портрет рядом с Буддой? «Может, этот человек на портрете святой и принесет мне счастье!»
«Конечно, не только белый порошок, который дали русский с золотой саблей и бородатый врач, помог сыну. Вернуть его к жизни помог и портрет, который стоит рядом с Буддой. В нем непременно скрыта какая-то сила», — решила Пагма и в знак уважения каждый вечер ставила портрет перед ночной лампадой.
Через тринадцать дней после того, как Пагма убрала запрещающий знак, приехал Пурэв. Увидев рядом с Пагмой ее выздоровевшего сына, он очень обрадовался. В этот приезд Пурэв много рассказывал Пагме о Сухэ-Баторе и Чойбалсане, принесшим свободу народу, о народной партии и правительстве.
На следующий день Пурэв уехал в свое кочевье, пообещав, что вернется, как только узнает, живы ли его родные.
Приехал он через несколько дней, ведя за телегой трех коров. Собравшиеся в юрте Пагмы араты сердечно приветствовали его. Увидев незнакомый портрет, гости стали выпытывать у Пагмы, почему он стоит рядом с Буддой. А старики и монахи стали открыто порицать ее. «Пох-пах, сейчас же выбрось эту картинку! И как можно дальше!» — кричали они.
«Ну, кому какое дело до того, куда я поставила портрет?» — думала она и, не отвечая резкостью на резкость, терпеливо объясняла, что русские вернули ее сыну здоровье и какая добрая сила заключена в этом портрете.
Однако никто не хотел верить, что портрет русского обладает такой же таинственной силой, как и изображение Будды. Споры об этом продолжались больше месяца, лишь старик Наянтай поверил Пагме.
— Ты правильно делаешь, что веришь, — сказал он. — Только нельзя, чтобы русский и Будда стояли вместе.
Пагма решила, что старик прав. Однако другого почетного места в юрте не было, и все осталось по-прежнему.
Пурэв тоже поддержал ее, и она успокоилась, но верующие перестали с тех пор приходить в ее юрту.
Как и большинство монголов, ставших свободными, Пагма полюбила русских и стала считать их своими лучшими друзьями.
Однако она все еще немного стыдилась за то, что ни у одной монголки до нее не было подобной истории, связанной с русскими. И, чтобы избежать дальнейших пересудов, Пагма решила в рамку с изображением Будды вставить портрет русского, но только с обратной стороны. По ночам при свете лампады, сидящий, скрестив ноги, Будда неприязненно смотрел на нее. «Низкорожденная женщина! Склонись в молитве, ибо в ней твой удел!» — казалось, говорил его сверкающий взгляд. «Женщина — ты такой же человек, как и все, так что иди по жизни уверенней!» — ободряюще смотрел на нее с портрета русский.
Прошли месяцы, годы. Сыну Пагмы исполнилось двадцать лет, он уже служил в армии. За эти годы Пагма ни разу не доставала портрет, но всегда хранила в душе память о нем! Жизнь ее наладилась, у нее было много скота, люди уважали ее как вдову погибшего за народ партизана.
Однажды она получила письмо от сына. Вскрыв конверт, Пагма увидела точно такой же портрет, какой уже многие годы хранился у нее. Пурэв прочитал письмо: учеба у сына шла хорошо, на последних стрельбах он отличился и получил значок за меткую стрельбу.
Когда Пурэв ушел, Пагма долго еще разглядывала портрет. Куда его поставить? Подходящего места в юрте как будто не было. «Зачем мне Будда? Раз мой сын прислал мне из такой дали этот портрет, значит я могу его поставить на место бурхана», — неожиданно решила она. Однако так вот вдруг избавиться от вещи, которую с детства привыкла считать святыней, было нелегко. Выбросить же ее она не решилась. «Может, поставить на вершину горы?» Пагма представила, как год за годом будут поливать дожди и жечь солнце, и покачала головой. «Бросить в воду? Так ведь не утонет, а станет добычей мальчишек». Выхода не было! Вдруг ее осенило: бросить в огонь! Не раздумывая, она бросила рамку с портретом в пламя. Но не успела рамка загореться, как ее лицо исказилось испугом: ведь там портрет русского. И голыми руками она выхватила Будду из огня…
К счастью, успело лопнуть только стекло. Портреты же были целы.
За 18 лет портрет русского совсем не изменился и даже стал как будто лучше. Пагма в душе порадовалась.
Изображение бурхана же совсем стерлось, и сейчас уже невозможно было узнать, кто изображен на картинке. «Теперь портрет русского стал моим Буддой», — подумала Пагма и поставила его рядом с портретом Ленина, присланного сыном.
Каждый вечер, по установившейся привычке, она зажигала серебряную лампаду, подносила ее к портрету и подолгу и внимательно рассматривала его, словно фотографию родного отца.
Дней через десять с южной стороны к юрте Пагмы подъехала машина. Из машины вышел шофер и подошел к ней.
— Мать, дайте, пожалуйста, ведро — залить в машину воды.
Пагма вынесла из юрты ведро, подала шоферу и увидела на заднем сиденье двух сморенных зноем мужчин.
— Зайдите, выпейте чаю, — пригласила Пагма. Юноша в русском костюме и дремавший старик в дэле зашли в юрту. Пагма налила чаю, подала еду и узнала, что едут они в Алтан-Булак. Вдруг пожилой мужчина в дэле поставил чашку, протянул руку к сундуку, взял портрет русского и поднес к глазам.
Пагма испугалась. Но, убедившись, что руки приезжего чистые, успокоилась.
— Мать, это ваш портрет?
— Да, мой, — удивилась Пагма столь странному вопросу. Мужчина повертел портрет, прочитал надпись на обороте и удивленно поднял брови.
— Так вам сам дивизионный комиссар Иван Петрович дал этот портрет?
— Нет, мне его дал один русский.
— Какой русский?
— Русский с золотой саблей.
— Как его звали?
— Не знаю. Помню, он был с золотой саблей. — Старик в дэле рассмеялся. — Мать, вы были тогда молодой, именами не интересовались. А ведь это был Иван Петрович, комиссар одной из дивизий Красной Армии. — Он передал портрет спутнику и о чем-то быстро заговорил с ним по-русски. На душе у Пагмы стало неспокойно. Но тут молодой, улыбаясь, повернулся к Пагме: — Мать, у вас два портрета этого человека. Один из них, вот этот, я хотел бы взять. Нам он очень нужен, — сказал он просительно и передал портрет товарищу. Пагма даже привстала. — Как это взять? Ведь это моя святыня, — еле слышно проговорила она. Продолжая рассматривать портрет, приезжий спросил:
— Что вы хотите за него?
Не в силах вымолвить ни слова, Пагма только отрицательно качала головой.
— Вы же серьезные люди, а говорите такие странные вещи, — сердито глядя на приезжих, наконец проговорила она.
На помощь молодому пришел пожилой в монгольском дэле.
— Мать, ты подумай! Ведь мы же не для себя просим этот портрет. Он нужен нашему народу! А ты не беспокойся, мы тебе заплатим за него пятьсот тугриков.
Пагма по-прежнему отрицательно качала головой.
— Ну, хорошо. Семьсот тугриков, — сказал он, доставая кошелек и вынимая пачку денег.
— Нет! Нет! — твердо сказала она, не глядя в его сторону.
Поняв, что она не расстанется с портретом, пожилой перестал отсчитывать деньги. Пагма встала, взяла портрет и поставила его на старое место.
После некоторого замешательства гость в русском костюме сказал:
— Послушай, мать. Мы едем в Алтан-Булак, чтобы в доме, где проходил первый съезд народной партии, создать музей Сухэ-Батора. Этот портрет очень нужен музею. К тому же вы не останетесь с пустыми руками: у вас два одинаковых портрета.
Пагма сидела, опустив голову, и до нее, как в тумане, доходили слова: «музей, Сухэ-Батор…»
«Так и быть, тысяча», — донеслось до нее. Подняв голову, она увидела, что пожилой кладет на сундук деньги и берет портрет.
«Как я могу расстаться с портретом, с которым связано столько событий», — подумала Пагма, и перед ее глазами встал русский с золотой саблей, что-то быстро пишущий на обороте портрета.
— Этот человек принес в мой дом счастье. Его портрет тысячью нитей связан с моей судьбой, — сказала Пагма. — У меня к вам просьба: прочтите, что написано на обратной стороне? — дрожащим голосом обратилась она к приезжим.
— Пожалуйста, — сказал пожилой мужчина и, достав фотографию из портфеля, начал читать. Пагма внимательно слушала его, стараясь не пропустить ни слова.
«Рады были посетить юрту монгольской женщины, которая так гостеприимно встретила нас молоком. Мы никогда не забудем вашей доброты. Ваш сын обязательно выздоровеет. Верим, что и наши дети будут жить в крепкой дружбе. На портрете Ленина — вождя всех честных людей — запись оставил
Пагма слушала, не замечая, как из глаз ее катятся слезы радости.
— Так это портрет Ленина?! — воскликнула она.
— Да, это самый первый портрет, который попал к нам в Монголию. Поэтому мы и не жалеем денег, чтобы приобрести его.
— Ленин! Ленин-багш! — шептал Пагма, прижимая дорогой портрет к груди.
— Мать, что с вами?
— Ленин! Это портрет Ленина-багши! Нет! Я ни на что не променяю портрет, подписанный русским комиссаром! Возьмите деньги! — сказала она и бросила их на колени пожилому мужчине. Поняв, что Пагма никогда не расстанется с портретом, он достал тетрадь и подробно, год за годом, стал записывать ее жизнь.
Мне уже давно хотелось написать рассказ о Ленине. Однажды мой хороший знакомый, студент Балсан, сказал мне, что может предложить интересную тему. Он пригласил меня домой и вручил эту толстую тетрадь — молодым человеком в русской одежде тогда был именно он.
Ц. Уламбаяр (1912—1975) — поэт, прозаик, публицист. Родился в сомоне Архангайского аймака в семье арата. Печататься начал в конце тридцатых годов. Автор романа «Горе и счастье», а также сборников рассказов «Страж мира», «Девушка из степи», «Посланец Сухэ-Батора».
Произведения Ц. Уламбаяра неоднократно печатались в СССР.
Печальную эту историю я услышал во время одной из моих поездок по аилам летнего стойбища объединения «Светлый путь» Тамир-сомона.
Стоял тихий вечер. В ярком свете луны тускло мерцали звезды. Когда я подъехал к маленьким, выстроившимся в ряд домикам небольшого стойбища, расположившегося на берегу реки Тамирын-Гол, меня удивила царившая там тишина. Оказалось, что большинство аратов уехало в центр объединения на свадьбу и дома остались только старые да малые, да и те уже давно спали. Увидев свет в окнах одного из домов, я решил попроситься туда на ночлег.
В доме жила старая Баянху с дочерью Хашчулун. Дочь вместе со всеми отправилась на свадьбу, а старуха осталась дома, чтобы заняться шитьем. Когда я вошел, она как раз наклонилась к лампе и, прищурившись, пыталась вдеть нитку в иголку. Я взялся помочь ей продеть нитку. Старуха поблагодарила меня, предложила сесть и стала угощать кумысом. Так мы и познакомились.
— Да, сынок, — заговорила она, пододвигая ко мне кувшин с кумысом, — нынче жизнь далеко вперед шагнула, да и люди изменились. Сейчас и вспоминать страшно, как мы раньше ютились в бедных, дырявых юртах. А сейчас вот живем в домах и давно отвыкли от юрт, в которых всегда гулял ветер… И ведь вот как получается: юрта, в которой я родилась и выросла, мне уже не нравится, однако и жить в этом доме поначалу было тоже непривычно. Но уж, видно, человек легко к новому привыкает. Стоило в центр нашего объединения провести электричество, как мне и моя лампа показалась устарелой. А ведь раньше у нас были жировые светильники, и, казалось, нет и не может быть ничего ярче их света…
Разговаривая, она шила какой-то мешок из синей далембы.
— Что вы шьете? — поинтересовался я.
— Есть у меня внучек от старшего сына. В этом году и школу пойдет. Хочу сшить ему в подарок сумку для книг. Будь добр, сынок, вырежь мне, пожалуйста, ровную пятиконечную звезду, — попросила она, подавая мне кусок красной материи.
Хоть и не умел я красиво вырезать звезды, однако отказать своей доброй хозяйке не посмел.
Старухе понравилась вырезанная мною звезда, и, пришивая ее на сумку, она спросила, почему я не пошел на свадьбу.
— Был на рыбалке, устал… К тому же меня и не приглашали, — ответил я.
— Не следует так гордиться, сынок, нужно уважать наши обычаи. Какое еще тебе нужно приглашение! На свадьбу идет всякий, кто рад молодым и хочет выпить архи и кумыса.
— А раньше тоже был такой обычай?
Старуха подняла глаза от шитья, расправила мешок, проверяя, не криво ли пришита звезда, немного помолчала, как бы собираясь с мыслями, а потом стала тихо рассказывать:
— Эх, сынок, да какая раньше могла быть жизнь?! Раньше все лучшее и красивое захватывали князья и ламы. Возьмем, к примеру, простой можжевельник — испокон веков сам по себе растет он на земле. Так нет же! Стоило ему зацвести, как запрещали кому бы то ни было рвать его: говорили, что можжевельник, мол, их собственность! Или бихчур, вроде бы обыкновенный музыкальный инструмент, и он, видишь ли, был только для них. Да что там говорить, овечий помет, и тот им принадлежал…
Родиться красивой в то время было для женщины большим несчастьем. Когда я была еще маленькой, в здешних местах произошел такой случай.
— Видишь вон ту гору, что виднеется на юго-западе? Называется эта гора Хуш. А почему, не знаешь?
— Нет, бабушка, не знаю.
— Ну, тогда слушай. Жила в здешних местах девушка по имени Дэжид. Высокая, стройная, с белым лицом, черными глазами и длинными толстыми косами — словом, красавица, глаз не оторвешь. Все парни только на нее и заглядывались. Однажды во время поклонения Майдари князь Лу увидел ее и решил сделать своей второй женой. Послал он к родителям Дэжид сватов, богатые подарки и хадак. А надо тебе сказать, что для простых людей в то время дорогой хадак и серебро были несметным богатством, не говоря уже о том, чтобы породниться с самим князем. Мне в то время было лет десять, и вот как-то из разговоров старших мы узнали, что Дэжид решили отдать за князя и что обе стороны усиленно готовятся к свадьбе. Ну, мы, детвора, понятно, стали мечтать о сладостях, которыми можно будет полакомиться во время пира.
Время шло быстро, и вот однажды в ясный солнечный день к нам в аил понаехало множество знакомых и незнакомых людей, разодетых в яркие праздничные дэлы. Тотчас же ламы стали читать молитвы и бить в медные тарелки и барабаны. После полудня начался большой пир, а ближе к вечеру приезжие стали собираться уезжать. Невесту никто и не видел: ее лицо, согласно обычаю, было закрыто. Когда к ней подошли, она вдруг заплакала навзрыд и, отбиваясь изо всех сил, стала кричать: «Не поеду, не поеду! Я не хочу ехать!» В моих ушах до сих пор слышится этот крик…
Ночью она вырвалась и убежала домой. Однако за ней тотчас приехало несколько всадников. Вскоре она опять убежала. И снова приехали те же люди и увезли ее.
Так прошло несколько дней. Надо сказать, сынок, что в тот год летник нашего аила был на южном склоне горы Хуш. И вот как-то к вечеру на востоке показались густые клубы пыли. Когда они рассеялись, все мы увидели девичий силуэт в ярком дэле. Это была Дэжид. Вслед за ней во весь опор мчались всадники. Дэжид скакала к своей юрте, но вдруг она круто повернула коня и помчалась к горе Хуш. Хотя под ней и был очень хороший конь, однако преследователи не отставали, а первый почти нагонял ее. Мы только и успели увидеть, как Дэжид птицей взлетела на вершину горы, соскочила с коня и — вдруг исчезла. Ее преследователи тоже спешились, с минуту постояли на вершине горы, да так и разошлись — верно, решили обойти гору с другой стороны. Но на той стороне горы был страшный обрыв, куда еще не ступала нога человека. Все мы почувствовали, что случилась беда, и, кто в седле, кто без седла, поскакали к горе Хуш. Я тоже вскочила на годовалого жеребенка и вслед за взрослыми помчалась к вершине.
И только там, на вершине, нам все стало ясно: Дэжид бросилась с обрыва и разбилась насмерть… Рядом с ней на дне ущелья мы увидели юношу в дэле из коричневой далембы. Велико же было наше удивление, когда, подъехав к преследователям Дэжид, мы увидели, что это были не люди князя, а друзья Балбара — юноши, который горячо любил Дэжид и которого столь же страстно любила она. Теперь они были вместе, Дэжид и Балбар, и ничто уже не могло их разлучить… Друзья Балбара рассказали, что Дэжид приняла их и Балбара за людей князя. Как ни кричал ей вслед Балбар, как ни звал по имели, девушка слышала лишь свист ветра и, как завороженная, мчалась вперед, навстречу своей гибели, их гибели…
«Хуш, хуш, Дэжид! Остановись…» — только и успел крикнуть Балбар.
С тех пор эту гору и стали называть горой Хуш. Я тогда была мала и теперь уже не припомню, что оно значит, это слово «хуш».
Вот, сынок, какие раньше бывали свадьбы. Это сейчас молодые женятся по любви! Она чабан, он — табунщик; кто им может помешать быть вместе? Вот и правление объединения помогло им деньгами на свадьбу, и весь поселок гуляет на ней. Смотрю я на теперешнюю счастливую молодежь, и сердце радуется. И я бы пошла на свадьбу, да больно дел домашних много. Пусть, думаю, дочь сходит, повеселится, а я уж свое отгуляла. Сходи и ты, сынок, туда, порадуйся за молодых.
Я шел к центральной усадьбе объединения, откуда слышался смех и пение расходившихся со свадьбы гостей, и думал о печальной судьбе юных влюбленных и о таинственном значении слова «хуш». Вскоре, впереди меня, в серебряном свете луны, я увидел двух всадников, стремя в стремя ехавших мне навстречу. До меня донесся рассыпчатый девичий смех и приглушенный басок юноши. Я догадался, что это дочь хозяйки, Хашчулун, возвращается со свадьбы со своим любимым. «Вот они, Дэжид и Балбар, они живы и счастливы!» — подумал я и весело зашагал по направлению к призывно горевшим окнам усадьбы.
Старик Хашхавай говорил тихо и проникновенно в самое ухо отцу молоденькой Сараханам:
— Ты возьми свою дочь из этой ветеринарной школы. Нехороший путь выбрала девушка. Видишь, уже полюбила какого-то молодого монгола, того и гляди бросит тебя, уедет с ним в Улан-Батор. И вообще, виданное ли дело, чтобы узбекская женщина была лекарем! Послушайся меня, я тебе зря советовать не буду. Забирай ее из школы, пока не поздно, и выдавай за Усэева. Лучше зятя не найдешь. Живет близко. Человек он порядочный. А главное — богатство-то какое! За богатым зятем будешь жить, как за каменной стеной — тихо, спокойно, ешь, пей, чего душа пожелает. И дочка на глазах. — Хашхавай сердито посмотрел на отца Сараханам. — Мое дело тебя предупредить, а там как знаешь. Не для себя стараюсь. Тебя жаль.
Отец Сараханам покачал головой.
— Не знаю, как быть. Для нее теперь школа роднее дома. Учитель говорит, она хорошо учится. Разве ее заберешь?
Хашхавай оживился.
— Это очень просто. Нужно написать в школу письмо, что так, мол, и так, в прошлом году у девушки умерла мать, отец состарился, и некому заниматься хозяйством. Написать, что тебе совсем плохо без дочки. Школьное начальство сжалится и отпустит ее. А не отпустит, тогда нужно ехать самому и не отставать от начальства, пока не согласится.
Хашхавай подумал немного и добавил:
— Но лучше всего уговорить Сараханам, чтобы она сама бросила школу. Только делать это надо осторожно. Девушка молодая, кровь горячая, а тот монгол уже, наверное, постарался забить ей голову всякими небылицами…
В комнату неслышно вошла Сараханам. Увидев ее, Хашхавай заторопился уходить.
— В общем, думай — не думай, а я тебе дело говорю, — сказал он на прощанье и вышел.
Сараханам подошла к отцу.
— О чем ты говорил с этим человеком? — спросила она.
— Так, пустяки, — сказал отец, глядя в сторону.
Сараханам сидела на высоком берегу Бкянту. Казалось, что она смотрит на свое отражение в воде. Но так только казалось. Сараханам не видела своего отражения. Мысли ее были далеко…
Как это могло случиться? Неделю назад она еще ходила в школу, и все было хорошо. Потом вдруг отец начал плакаться, что ему тяжело, и пришлось бросить учебу. Что же теперь делать? Разве можно так все и оставить? Конечно, будь жива мама, этого не случилось бы… И надо же было уехать Басану! Да, Басан… Давно ли сидели они рядом на берегу, на этом самом месте, где сейчас сидит одна Сараханам. Здесь в первый раз говорили они о своей любви. Сараханам тогда положила голову на колени Басану, а он ласкал ее косы своей рукой, тонкой, как рука девушки. Как недавно это было — трава еще не успела выпрямиться на том месте, где они сидели, — а теперь он уже в Улан-Баторе. Далеко ли до Улан-Батора?..
Сараханам подняла голову и посмотрела на восток. По синему небу плыли белые барашки облаков. Изредка пролетали одинокие птицы и скрывались из глаз где-то в стороне Черного озера.
Длинные загнутые ресницы Сараханам дрогнули, и слезы медленно покатились по ее загорелым щекам…
Басан! Басан! Он думал, что Сараханам не понимает по-монгольски, и долго не говорил ей, что любит. Зачем она заставила его так долго мучиться, почему не сказала сразу, что понимает по-монгольски?..
Сараханам вдруг так живо представила себе Басана, что ей показалось, будто он стоит перед ней — невысокий, ладный, смуглолицый, кареглазый, улыбающийся. Вот он прищурился и позвал ее: «Эй, Сараханам!»
Сзади послышались шаги. Сараханам обернулась. Над нею стоял отец.
— Ты что, не слышишь? — сказал он. — Идем домой.
Субботний вечер. В комнате стоит тишина. Мерно тикают часы, где-то в углу нудно жужжит муха.
Басан курит, лежа на диване. Кажется, что он очень внимательно следит за голубым табачным дымком, который клубами поднимается вверх и тает под потолком. Дым голубой, как небо в далеком Кобдо, где осталась Сараханам.
Когда Басан уже сидел в машине, Сараханам сжала его руку и тихо сказала: «Счастливого пути». Больше ничего. Может быть, когда машина уехала, она даже плакала, но пока они стояли, в глазах Сараханам не было слез. Басан заметил, что она стеснялась его товарищей, которые работали вместе с ним и пришли его проводить. Когда машина поднялась на перевал, он оглянулся. Сараханам стояла все на том же месте. День был пасмурный, на вершины гор спустились облака, и фигурка Сараханам скоро исчезла из виду. Да, совсем нехороший был тогда день. А какой замечательный тихий вечер сегодня, как хорошо сейчас должно быть в Кобдо! По шумным улицам этого веселого города, обсаженным огромными развесистыми деревьями, идут, весело переговариваясь, казашки в белых покрывалах, казахи в больших широкополых шляпах, украшенных перьями филина, торгоуты в широких черных вышитых дэлах, дербэты в высоких шляпах, тувинцы в круглых шапочках, узбечки в пестрых полосатых платьях. И Сараханам тоже, наверное, вышла погулять. Может быть, она думает о нем, о Басане. Как-то она теперь учится? Если хорошо кончит школу, то поступит в институт…
Там, в Кобдо, именно в такие вечера они вдвоем уходили гулять за город, захватив с собой арбуз. Они взбирались на разрушенные стены старинной крепости, спускались в ров, окружавший ее. Когда-то, очень давно, эту крепость занимала маньчжурская армия, но легендарный Хатан-Батор Максаржаб наголову разбил захватчиков и освободил родной край. Сараханам и Басан садились под одним из высоких деревьев. Они разговаривали о своей свободной, счастливой жизни, прислушиваясь к шелесту листвы. Казалось, столетние великаны хотели рассказать людям обо всем, чему они были свидетелями, — о том, как отважно дрались монголы за свою свободу, не щадя жизни, как били они врагов. Потом Басан разрезал сочный арбуз, они с удовольствием съедали его и шли в город…
Басан встал с дивана, посмотрел в окно. На матово-сером, еще не потемневшем небе поблескивают редкие звезды. По улице не спеша идут люди. Слышен разговор. В тишине вечера голоса кажутся неестественно громкими. Откуда-то издалека донесся гудок паровоза.
В тусклом свете коптилки сидят два старика. Один из них — отец Сараханам, другой — богач Усэев, который собирается жениться на его дочке. Сараханам ушла в кино, и они решили, пока ее нет, обо всем договориться.
— Мы это сделаем тайно, без шума, — тихо говорит Усэев. — Если узнают сомонные начальники, плохо будет. Обязательно нужно скрыть. Если до ушей здешних аратов дойдет это дело — хлопот не оберешься. Скажут, мы оба нарушили закон, договорились о калыме. Особенно достанется мне: пойдут толки, что я купил себе жену. Тогда совсем плохо будет, совсем беда.
— Что же нам делать? — спрашивает отец Сараханам.
— Как, что делать? Ведь мы же с тобой сошлись на ста кобылицах! Каждый год ты будешь получать по десять кобылиц, как будто я их тебе продаю. Через десять лет получишь всех, и мы с тобой будем в расчете: кобылицы — твои, Сараханам — моя.
— Я не о кобылицах говорю, — озабоченно сказал отец Сараханам. — Моя дочь очень упрямая девушка, боюсь — не уговорить ее.
— Слушай, — Усэев придвинулся ближе. — Хашхавай раньше был ламой. Он знает всякие заклинания. Пусть он почитает священные книги и сделает жертвоприношение, тогда ты легко уговоришь Сараханам. Ты скажи ей: дочь моя, выходи замуж за этого человека, ничего не будешь делать, поживешь сладко и в почете, одеваться будешь в самые дорогие, в самые красивые шелка. Она ведь молода и, если как следует поговорить — непременно согласится.
В этот момент вошла Сараханам.
Она посмотрела на замолчавшего Усэева, потом повернулась к отцу и сказала:
— Папа, вы еще не спите? Уже поздно, давайте ложиться. — Она бросила взгляд на Усэева и добавила: — А вы, почтенный, что это так засиделись с моим отцом?
Усэев не ответил.
Сараханам подошла к постели. Усэев молча глядел на нее, как будто чего-то ожидая. Она поймала его пристальный взгляд и тоже села. Усэев, не говоря ни слова, поднялся и ушел. Сараханам заперла за ним дверь на крючок.
Когда она легла, перед ее глазами снова возник экран, и она стала вспоминать только что виденный фильм, кадр за кадром. Это был фильм о Советском Узбекистане. Так, в думах о счастливой жизни советской молодежи, и уснула Сараханам.
Однажды в полдень Сараханам и ее отец сидели дома.
— Папа, откуда у нас эти новые вещи? Что значат все эти приготовления? — спросила Сараханам.
Отец серьезно посмотрел на нее.
— Я больше не буду от тебя скрывать. Вот какое дело: отец твой уже стар и с каждым днем приближается к своему будущему дому — к могиле. И я хочу, пока жив, выбрать тебе в жизни дорогу.
— И как же вы собираетесь сделать это?
— Я хочу соединить твою жизнь с жизнью одного хорошего человека. Ты выйдешь замуж.
— Замуж? За кого же?
— За Усэева.
Сараханам вздрогнула.
— За какого Усэева?
— Как, за какого? За того, который занимается торговлей.
Сараханам вскочила на ноги.
— Папа, что вы говорите? Или я ослышалась?
— Когда двое нравятся друг другу — возраст не имеет значения.
— Папа, милый, как можно говорить о моей любви? Не могу я любить этого человека. Я сама выберу себе мужа.
Старик нахмурил брови. Что ей сказать? Ведь он дал Усэеву слово.
— Пока я жив, будет по-моему, а не по-твоему. Нечего разговоры разводить. Лучше начинай готовиться. Через неделю свадьба.
На глаза Сараханам навернулись слезы. Она выбежала из комнаты.
По гобийской степи в сторону Улан-Батора мчалась грузовая машина. В кузове сидели люди.
Загорелая девушка с двумя длинными косами запела песню:
Кончив петь, девушка посмотрела на соседей и смутилась.
— Эту песню передавали по радио, — сказала она, словно оправдываясь. — У певца очень красивый голос был.
Соседи улыбнулись.
— Ты тоже красиво поешь, Сараханам, — сказал кто-то.
Почти все находившиеся в машине были знакомы друг с другом, все они ехали в одно место — на улан-баторский комбинат. И все знали девушку с косами. Она, как и ее попутчики, изъявила желание работать на этом комбинате и ехала с видимой охотой. Но никто из ее попутчиков не знал, что заставило девушку покинуть родные места, отца, которого она очень любила, и пуститься одной в далекий путь. Знали только, что отец не хотел отпускать ее и девушке не так легко было уехать. И кто знает, может, и не удалось бы Сараханам настоять на своем, если бы ее не поддержали товарищи из комитета партии…
И вот сейчас Сараханам глядела на медленно разворачивающуюся перед глазами степь и думала о том, как прекрасна Монголия.
По этой дороге ехал в Улан-Батор ее любимый Басан. О чем он тогда думал? Пока его машина не исчезла из глаз, он все время оглядывался. Интересно, какой он теперь. Она давно не получала от него писем. Уж не познакомился ли он с какой-нибудь девушкой? Что она будет делать, если Басан забыл ее? Одна, в незнакомом городе, среди незнакомых людей…
На десятый день пути, вечером, они увидели впереди множество огоньков. Казалось, звезды спустились на землю.
— Товарищи! Город уже виден! — крикнул молодой человек, сидевший рядом с Сараханам.
Сараханам слышала, как бьется у нее сердце, «Ведь в этом городе живет Басан», — думала она.
Машина въехала в город, свернула на одну из боковых улиц и вскоре остановилась перед длинным белым зданием.
— Ну, приехали. Выходите!
Спокойный вежливый человек, встретивший рабочих, провел Сараханам в одну из комнат на втором этаже.
— Вот здесь вы будете жить, — сказал он.
В комнате стояли кровати, аккуратно застеленные шерстяными одеялами, шкафы для платья, столы и стулья. Когда все были размещены, приехавших проводили в столовую, а после ужина они легли спать.
На следующий день Сараханам встала рано.
После завтрака им сказали, что сегодня у приехавших свободный день и каждый может заниматься чем хочет. Сараханам с одним из своих дорожных знакомых, который раньше бывал в Улан-Баторе, отправились осматривать город. Автобус привез их на одну из центральных улиц, они вышли, и Сараханам сразу оглохла от шума. Бесконечной вереницей шли машины. Велосипедисты проносились мимо, стараясь не отставать от машин. Ближе к тротуару двигались подводы. Народу было непривычно много. Сараханам и ее спутник ходили по шумным улицам города, заглядывали в магазины, побывали на рынке. У Сараханам появилась было мысль разыскать Басана, но она сейчас же отбросила ее: где уж тут искать человека, когда она, того и гляди, сама потеряется. Сараханам не могла бы даже сказать, с какой стороны она приехала в город.
До позднего вечера ходили они по улицам. А потом, уставшие, но довольные, вернулись в свое общежитие…
Сараханам спокойно следила, как работает машина, проверяла наматывающееся на валик сукно и о чем-то думала. Вот уже год, как она работает на комбинате. Когда она впервые переступила порог этого цеха, ей показалось, что она попала в царство мудрых машин, где люди — только их безропотные слуги. Одна девушка-монголка, ровесница Сараханам, взялась обучать ее, и скоро Сараханам уже выполняла норму трех работниц. Ей присвоили звание ударника. Когда председатель фабричного комитета вручил ей значок, он сказал, осторожно пожимая своей широкой шершавой ладонью ее маленькую руку: «Теперь вы будете работать еще лучше», — и посмотрел на Сараханам просто и ласково, как родной. Только одно омрачало ее жизнь в городе: до сих пор она так и не разыскала Басана. Она ходила в адресное бюро, но там сказали, что в городе проживало два Басана, а теперь оба уехали — один в Советский Союз учиться, другой — в Селенгинский аймак работать. Который из них — ее Басан, узнать было невозможно. Точные адреса обоих она взять постеснялась.
Седой старик, сосредоточенно работавший на огромной машине — кожемялке, думал о внезапных переменах, происшедших в его жизни в последнее время, и никак не мог понять, как же это могло случиться, что он чуть не сделал непростительную глупость. Он приехал сюда из Кобдо, чтобы забрать свою дочь домой. Он собирался опять прибегнуть к испытанной хитрости — поплакаться начальству о своем стариковском одиночестве, о расстроенном домашнем хозяйстве, но, увидев, как хорошо живет его дочка, как умело она работает, махнул рукой. Подумав немного, старик и сам решил остаться работать на комбинате.
Он дожил до седых волос и ни разу, кажется, не совершил необдуманного поступка. Как же могло случиться, что он послушал этого черного ламу и старого спекулянта? Почему он был против того молодого монгола, милого сердцу его дочки? Значит, чего-то он не повял своей старой головой. Сам виноват…
Земля еще дымилась после проливного дождя, но уже выглянуло яркое солнце, и небо просветлело. По дороге непрерывным потоком идут машины. Среди делегатов от Селенгинского аймака, показавших образцы самоотверженного труда и приглашенных на надом, был и Басан. И вот автобус мчал их на праздник.
Басан сидел у окна и глядел на пролетавшие мимо встречные машины. Вспомнился далекий Кобдо, милая Сараханам. Что с ней, где она, учится ли еще в школе? Вот уже больше года он не получал от нее ни строчки и ничего о ней не знал. Может, кто-нибудь приедет на праздник из Кобдо, и ему удастся порасспросить о Сараханам. Интересно, почему же ни на одно из его писем не было ответа…
Они подъехали к месту празднества. Вот уже проехали мост через реку Толу. Басан издалека увидел большой автобус, возвращающийся с надома в город. Машины сблизились. На борту автобуса было написано крупными буквами: «Промкомбинат». Вдруг из окна автобуса высунулась девушка с длинными косами.
— Басан! — крикнула она.
Ему показалось на миг, что машины остановились. Но не успел он опомниться, как они разъехались.
— Эй, Сараханам! — что есть мочи крикнул он и увидел, как она помахала ему рукой.
Басан откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза. Теперь он знал, где ее искать…
С. Дашдэндэв — поэт, прозаик. Родился в Восточном аймаке в 1912 году. Автор романов «Красное солнце», «Рассветная Венера», романа в стихах «Заря Востока», а также нескольких сборников рассказов.
В 1966 году стал первым лауреатом премии имени Д. Нацагдоржа. Заслуженный деятель культуры МНР.
Было это в старой Монголии. Один из князей Цэцэн-Ханского аймака Ван-ноён решил подарить своей жене туфли с жемчужными украшениями. За жемчуг нужно было уплатить китайской торговой фирме немалую сумму. Конечно, платить должны были крепостные, о чем им и было объявлено. Но купец потребовал вместо денег конский волос и потребовал столько, что, если бы даже у всех коней в хошуне стали стричь хвосты и гривы, все равно конского волоса не хватило бы. Князю же было мало до этого дела. Задавленный непосильным побором, народ повсюду выражал недовольство. Араты проклинали князя, а некоторые оказали открытое неповиновение. За это весь скот у них отобрали, а самих выслали на сорок лет в далекие восточные края.
Тщетно просили князя о помиловании обреченные на высылку крепостные. Пощады не было никому. Стон стоял в округе; расставались родные и близкие, братья и сестры, возлюбленные, разбивались семьи, рушилась налаженная жизнь. Терпя в жизни неимоверные лишения и страдания, несчастные потащились в чужие края.
Там местные жители их приютили, дивясь жестокости князя. Все сочувствовали страдальцам. Особенно внимательно отнесся к ссыльным старик по имени Балжир. Подробно расспросил он их о том, что произошло, и всячески старался помочь им. И вот прямой и честный старик решил разобраться в этом несправедливом деле.
Оседлал он однажды коня, взял с собою запасную лошадь и поехал. Ехал он много дней и ночей, пока не достиг хошуна Вана-ноёна. Отыскал он несколько честных и смелых людей и все подробно разузнал. Потом он составил от их имени жалобу и начал с ноёном тяжбу. Однако высшие чиновники эту жалобу оставили без внимания.
Князь же окончательно обнаглел. Он стал преследовать и притеснять жалобщиков, осмелившихся выступить против него. Особенно рьяно князь разыскивал подстрекателя, затеявшего против него тяжбу. Хотя никто не выдал этого человека, все же подозрение Вана-ноёна сразу пало на Балжира. И немудрено: высокий старик с острым проницательным взглядом внушал глубокие симпатии таким же простым людям, как он сам, а у богачей и лам вызывал ненависть.
Тем временем неожиданно заболел княжеский сын, а на стада ноёна напали волки. Чиновники и знать забеспокоились. Решили обратиться к святому монаху хувилгану из монастыря Гуши, расположенного близ Да-Хурэ, и попросить его объяснить причину всех этих бед. Тот долго думал и наконец сурово изрек:
— Довлеет над вами чье-то проклятие.
«Это верно, — решил князь. — Во всех несчастьях виноват один Балжир. Нужно как следует проучить этого старика».
Но, опасаясь непокорного характера старого монгола и ненависти его сторонников, он задумал отомстить Балжиру руками ламы.
«Надо внушить людям ненависть к Балжиру, представить его как еретика и посланца сатаны», — заключил князь.
Тут же Ван-ноён послал гонца за хувилганом из монастыря Гуши.
С почетом встретили в юрте князя высокого гостя и сразу же намекнули ему, что во всем виноват, по-видимому, бродяга из чужого хошуна. Сразу же приготовили хувилгану и плату — 300 голов скота, отобранного у высланных аратов. Хувилган выслушал все, понимающе кивнул головой и улыбнулся. Не мешкая, он начал готовиться к обряду изгнания злого духа.
Прежде всего в большой юрте ноёна, где должен был происходить обряд, были тщательно закрыты все щели.
Видные ламы, ноёны, княжеские жены и вся их свита уселись на почетных местах в передней части просторной юрты. Простой люд, прибывший из разных мест, расположился у стен. Старика Балжира посадили у самой двери.
Княжеская свита с ненавистью и презрением смотрела на Балжира. Но он не обращал на это внимания и как ни в чем не бывало разговаривал с аратами о их жизни.
И вот хувилган обратился к присутствующим:
— Уважаемый князь, княгиня, и вы, простой народ! Слушайте все, — важно начал он. — Да исчезнут все беды князя! Пусть каждый из вас доверит себя богу и помолится о своих грехах. Тем же, кто замышляет плохое против богом данных князей и ноёнов, не будет прощения. Пусть души всех, в кого вселился сатана, исчезнут бесследно со звоном этого колокольчика и ударом бубна, а несчастные тела их, в которых затаилась злоба и ересь, превратятся в бесплотные призраки.
Хувилган начал читать заклинания, сопровождая их звоном колокольчика и ударами в бубен. Временами в его голосе слышались грозные ноты. Вначале звуки колокольчика и бубна раздавались в той стороне, где стоял лама, затем они стали слышаться отовсюду.
Весь обряд специально проводился в темноте. Испуганные люди усердно молились. Они вверяли свою судьбу богу, просили его о снисхождении. Звон колокольчика и бубна шел по кругу, затем он несколько минут слышался у двери, где сидел Балжир. Звон становился все настойчивее, все громче.
Всех обуял ужас.
— Кто сидит у двери? — испуганно шептали люди.
— Старик из чужого хошуна! — крикнул кто-то.
Однако ноёны и чиновники зашикали на народ, и все замолчали. Обряд продолжался…
Услышав над своей головой звон колокольчика и удары бубна, Балжир удивился, но потом сообразил, в чем дело. Воспользовавшись паузой он подполз к тому месту, где стоял лама. Но того на месте не оказалось. Руки старика нащупали только туфли ламы. Тогда Балжир крадучись вышел из юрты. Солнце давно зашло, наступили сумерки. Позади большим темным пятном чернела юрта князя. Уход Балжира никто не заметил…
Вероятно, от долгого хождения с колокольчиком в руке по темной юрте у ламы закружилась голова. Иногда он неожиданно потрясал колокольчиком в той стороне, где сидели князь и прочая знать. Это вызывало у собравшихся удивление. Наконец князь не выдержал и, сердито отпихнув от себя ламу, громко сказал, что обряд, видно, пора кончать. Колокольчик умолк, лама громко дочитал молитву.
Зажгли фонарь. Все посмотрели в ту сторону, где сидел Балжир, но на его месте сидел хувилган, обутый в старые туфли старика. Ноён и его свита застыли от удивления. Сам хувилган не мог вымолвить ни слова. Тогда стали искать Балжира, но старика и след простыл. «А он действительно исчез, как призрак», — мелькнула мысль у темных людей.
Спустя некоторое время выяснилось, что вместе с Балжиром исчезли три оседланные лошади, которые были привязаны у юрты, исчез и табун лошадей, приготовленный ламе в уплату за молитву. Тотчас во все стороны были посланы гонцы. Но самые тщательные поиски ничего не дали. Да и кого можно было найти в кромешной ночной темноте?! Той же ночью князь послал гонцов с бумагами в другие хошунные управления и объявил публично о бегстве Балжира.
А тем временем Балжир вернулся в родные края и роздал лошадей высланным аратам. Многие хозяева узнали своих лошадей. Каждый поступал с ними по своему усмотрению: кто угнал их подальше, кто продал, кто забил на мясо — табун растаял. Трех княжеских лошадей с седлами Балжир оставил себе. Остались у него и туфли хувилгана с красивым, пестрым узором. «Это будет наградой за мои труды», — усмехнулся старик.
У Балжира было небольшое хозяйство, но пришла и его очередь расплачиваться за долг хошунного князя Санбэси китайской фирме; от других повинностей он на три года был освобожден.
Между тем письмо Вана-ноёна дошло и до хошунного управления князя Санбэси. Однажды за Балжиром прискакал гонец.
— Князь требует тебя к себе.
Но старик отослал его обратно, сказав, что преступления он никакого не совершил. Во второй раз приехали за Балжиром несколько человек, они силой вытащили его из дома, посадили на коня и увезли с собой. Ехали они весь день, вскоре перед ними раскинулась земля князя Санбэси.
Величественно блестели золотые шпили храмов и монастырей. Шло богослужение, грозно звучали трубы. Повсюду виднелись дворцы и нарядные юрты.
Когда Балжира ввели в канцелярию князя, чиновник начал допрос:
— Слушай, что тебе нужно было в чужом хошуне, зачем затеял ты там тяжбу, да еще опозорил себя воровством? — грубо спросил он.
Балжир спокойно рассказал о том, что произошло.
— Разве то, что я помог людям, которые боролись за правду и справедливость, преступление? — спросил Балжир.
Как ни старался чиновник запугать Балжира, ему это не удалось. Наконец он перестал допрашивать и задумался.
«Конечно, табун в триста лошадей араты должны вернуть для уплаты за обряд, — размышлял он. — Но, если разобраться, лошади-то были не князя, а аратов. А забрать сейчас у них лошадей невозможно, хлопот не оберешься».
— Вот что, — сказал он наконец Балжиру. — От ответственности за украденный табун тебе никак не уйти. Кроме того, ты увел у князя Вана трех оседланных лошадей, а у хувилгана стащил туфли. Зачем ты это сделал?
Балжир немного подумал и ответил:
— Не там ты ищешь виновных. Виноваты во всем лама и ноёны, их жадные глаза и руки. Я же только хотел до конца разобраться в несправедливом деле. Несколько месяцев я потратил на это, немало помучился в пути. Должны же богачи оплатить мне мои труды.
— Как ты разговариваешь, бунтовщик! — раздраженно вскричал чиновник. — Если в ближайшее время не вернешь всех лошадей, седла и сбрую, будет плохо.
— Чем же я буду платить? Ведь на мне еще долг князю Санбэси. У меня для этого всего имущества не хватит, — попытался убедить чиновника старик. Но тот не сказал в ответ ни слова и вышел.
Балжира задержали. Каждый день его допрашивали, но он твердо стоял на своем. Дело затягивалось, видимо, надолго. Однажды Балжир сказал:
— Выслушай меня, уважаемый господин! Мой высокочтимый князь приказал мне заплатить его долг китайской фирме и сказал, чтобы я не смел отдавать без его ведома даже паршивой овцы из своего стада. А ты требуешь уплаты чужого долга. Как же быть? Ну, скажем, по твоему приказу я заплачу долг в чужой хошун. Иначе ведь ты меня изобьешь палками до полусмерти? А что я буду делать потом, когда мой князь будет меня ругать за то, что я роздал свой скот и имущество. Что я ему скажу? Что под вашим давлением я был вынужден отдать все свое имущество в чужой хошун, а ему, мол, остался кукиш?
Чиновник пришел в бешенство.
— Ты что же, паршивый пес, вздумал с властями в игрушки играть, насмехаться над ними? Я тебе покажу! Пошел вон! А князю о тебе я сам доложу.
Балжир встал, отряхнул пыль с одежды и сказал уже на пороге:
— Хорошо, но только знай, что и я молчать не буду и тоже кое-кто расскажу князю.
Чиновник забеспокоился и решил выйти вслед за Балжиром, чтобы договориться, но, когда он выбежал из управления, Балжир уже скакал к княжеской ставке.
Князь принял старика. Пожелав ему по обычаю здоровья и благополучия, Балжир опустился перед князем на корточки.
— Чиновник из управления требует, чтобы я во что бы то ни стало заплатил долг чужому хошуну. И вот получается, что я, твой жалкий раб, не могу выполнить повинность, которую ты наложил на меня.
Вначале князь Санбэси говорил со стариком ласково, но потом, узнав, в чем дело, грубо закричал:
— Да ты настоящий бунтовщик. Ишь как ловко повернул! А почему же ты до сих пор не заплатил мой долг?
В это время, тяжело дыша, вошел чиновник. Он доложил, что старик ни во что не ставит власти и насмехается над ними. Чиновник подлил масла в огонь, и Балжиру ничего не оставалось, как признать свою вину и обещать в самом скором времени погасить долг.
Однако Балжир не спешил отдавать свой скот в уплату княжеского долга. Он отогнал его подальше и все время тянул с уплатой. Однажды князь призвал Балжира к ответу.
— Ну как? Уплатил долг? Пригнал скот? — спросил князь.
— Пригнать-то пригнал. Собрался было китайцам продать, да разбрелись лошади по дороге, так и не собрал, как ни старался.
Крепко досталось Балжиру от князя. Но, видно, князь все-таки побаивался смелого старика.
— Постарайся собрать скот, — сказал он спокойно. — А с долгом Вану-ноёну можно подождать. Прежде всего уплати мой долг китайцам, да поскорее. Говоришь, скот растерял, тогда надо обратиться за советом к какому-нибудь знаменитому ламе, он поможет.
Князь потребовал, чтобы Балжир нашел такого ламу.
«Собака лает — ветер носит, — решил Балжир. — Но если найдется такой мудрец, который угадает, где мой скот, то почему бы и не послушать его?»
И Балжир начал искать самого мудрого ламу. Немало обошел он хошунов и всюду спрашивал: «Кто из лам самый мудрый?» Наконец он попал к ламе, который считался самым мудрым во всей округе.
Балжир рассказал ему о своих злоключениях. Мудрый лама, полузакрыв глаза, взял в руки кости и, подбрасывая их, что-то долго шептал. После этого он сказал:
— Так вот, слушай. Скот твой далеко отсюда, где-то на севере. Найти его будет нелегко.
Балжир слушал и посмеивался. «Прямо-таки родной брат того, что изгонял из меня злого духа!»
— Ну что ж! — сказал он наконец. — Придется мне идти в северные края, но ведь там — страшная стужа, людей там нет, кто поможет мне? А что, если я погибну там? Кто за меня отдаст долг князю, кто перед ним ответит? — спросил старик с усмешкой.
Мудрый лама посмотрел на Балжира с раздражением.
— Кто знает, что с тобой случится?! Я говорю тебе то, что показывают кости. А следовать моим советам или нет — твое дело.
— Как же так! Ты ведь самый мудрый человек в хошуне. Я должен слушаться твоих советов. Я обязательно пойду на север. Ну а если из-за этого будут какие-нибудь неприятности, то знай: плохо придется нам обоим. Я думаю, что ты меня понял? — и Балжир, насмешливо похлопав мудрого ламу по плечу, покинул его.
И опять старик с притворно-почтительным видом предстал перед князем.
— Спросил я у мудрого ламы о своем скоте, а он ничего не знает, ничего определенного не говорит.
— Как это не говорит? — в ярости закричал князь, — Разве он не самый мудрый человек в нашем хошуне? А ты, паршивый пес, опять нарушил приказ своего князя! До сих пор не заплатил мой долг. Иди и уплати его.
Балжир не выдержал и заговорил, еле сдерживаясь от гнева:
— Почему это народ должен платить долги князей? Вашей жадности нет предела. И вы хорошо знаете, какие страшные дела творите повсюду. Берегитесь! В народе зреет гнев. А разве справедливо, что вы требуете с меня уплату вашего долга китайскому купцу!
Князь испугался и, решив, что не в его пользу продолжать разговор с Балжиром, отпустил старика.
А Балжир собрал свой скот и погнал его в родную степь.
П. Хорло — поэт, прозаик, драматург, критик. Родился в 1917 году в Убурхангайском аймаке в семье арата. В 1948 году окончил Монгольский государственный университет. Доктор филологических наук; член-корреспондент АН МНР.
Автор книг «Мальчик Адъя», «Тростниковый хур», «Лебединая пара», «Волшебное зеркало» и др.
В СССР на русском языке издан сборник его рассказов и повестей для детей «Мальчик из Гоби».
Вольный ветер гулял по степным просторам, властно теребил молодую поросль, волнами пробегал по золотистому ковылю.
Далекое небо, синее и безбрежное, как океан, опрокинулось над степью. На горизонте темнела зубчатая гряда гор. Высоко над землей трепетал крылышками жаворонок, заливаясь звонкой весенней песней. Утренний туман еще не успел рассеяться, когда на дороге, разветвлявшейся у холма Бурдэ, показалось двое всадников. Подъехав к холму, один из них туго натянул поводья, отчего его конь, красавец гнедой масти, сердито скосил на него лиловатый глаз и нехотя замедлил шаг.
— Устроим небольшой привал, — предложил загорелый парень, по имени Сурэн, своему спутнику Дэмбэрэлу, который был старше его года на два.
Дэмбэрэл — ему недавно исполнился двадцать один год — возвращался домой после службы в армии. У него было открытое, чуть скуластое лицо, темно-карие глаза и крупный, резко очерченный рот. По сравнению с приятелем Сурэн казался тщедушным. Худобу его подчеркивал пояс, туго затянутый поверх зеленого чесучового дэла. Парни были друзьями детства.
— Вон там, за косогором, ваше стойбище, — сказал Сурэн, указывая кнутовищем на запад. — Если внимательно присмотреться, увидишь синий дымок.
Дэмбэрэл заслонил рукою глаза от косых лучей утреннего солнца и пристально посмотрел вдаль.
— Ты прав, Сурэн! Вижу дым родного очага. Поехали! Мне не терпится обнять стариков родителей. Боюсь, что они и не узнают меня. — Он весело улыбнулся, обнажив крупные блестящие зубы.
Сурэн взглянул на него искоса и, помявшись, сказал:
— Погоди, Дэмбэрэл, не спеши. Давай поговорим. Ведь дома ты завертишься со всякими делами и, пожалуй, не скоро найдешь свободную минуту для старого друга.
Дэмбэрэл снова опустился на траву, сдвинул на затылок военную фуражку, достал из кармана плоский портсигар. Щелкнул крышкой.
— Закуривай, старина! Расскажи, что нового у тебя, чем занимаешься?
— Да так, ничего особенного, — небрежно ответил Сурэн, щурясь от яркого света. — Я уже говорил тебе, что от воинской повинности меня освободили, учиться дальше отец не пустил. «А кто будет за хозяйством присматривать?» — спросил он. Работаю, служу уртонщиком. Что еще? Наши общие знакомые живы-здоровы. Скот нагуливает жир, поголовье растет. Прошлую зиму гололедицы не было. Товаров к нам в сомон завозят много, покупай, что душе угодно, лишь бы водились тугрики…
— А ты не знаешь, Сурэн, моего братишку отдали в школу?
— Это Эрдэнэ-то? Он еще в прошлом году первый класс окончил. Говорят, учился на круглые пятерки. А что?
— Я боялся, что родители не пустят его в школу, пока я не вернусь.
— Что ты, Дэмбэрэл. Теперь другие времена. После твоего отъезда в нашем сомоне школу выстроили, ребятам уже не приходится за тридевять земель на занятия ездить. И еще есть новость — араты объединение создали, вместе теперь трудятся.
— Тьфу ты, чуть не забыл! Как у тебя дела с Цэвэл? — Сурэн слегка покраснел.
— Да никак. Пока я разъезжал с почтовыми, она ухитрилась замуж выскочить за Жамбала из седьмого бага. Про него еще говорят, что он тайком лошадей перепродает, спекулирует, значит. С той поры я мечту затаил — встретить такую девушку, чтобы всегда была верна нашей любви. И мне кажется, я нашел такую. Она из третьего бага, ты вряд ли знаком с нею. Ну и хороша, скажу я тебе. Красива, умна, да и характера лучше не сыщешь. Только, — Сурэн подавил горестный вздох, — пока ничего между нами нет.
— Как ее зовут?
— Что зря называть! Пусть это пока останется тайной.
— Кто ее родители?
— Не пытай ты меня, Дэмбэрэл.
— Тогда к чему ты затеял разговор? — рассердился Дэмбэрэл.
— Погоди, Дэмбэрэл, не серчай. Дело в том, что я влюбился в нее по уши, а она другого ждет.
При этих словах что-то шевельнулось в душе Дэмбэрэла, и он внимательно посмотрел на друга.
— Где же ее стойбище?
— За Галечной пустошью!
— Как же вы познакомились?
— Знакомство наше состоялось очень просто, — небрежно стал рассказывать Сурэн, покусывая травинку. — Прошлой зимой я отправился в степь, чтобы наших лошадей поближе к дому перегнать. Так наказал отец. Пробродил я до темноты и очутился за Галечной пустошью. Тут поднялась пурга, и я сбился с пути. Дело к полночи движется, а я все на дорогу не выеду. Вдруг смотрю — аил. Обрадовался я — еще бы, продрог так, что ног не чую. Пока я привязывал своего скакуна к коновязи да остальных лошадей подгонял к хашану, из юрты вышла пожилая женщина. «Кто там?» — крикнула она. «Заблудившийся путник!» — ответил я. «Откуда едешь, сынок? Не встречал ли на пути овечью отару?» — «Нет». — «Ладно, заходи скорее в юрту».
В юрте было жарко натоплено, и в печурке еще ярко горели угли. Хозяйка поставила на огонь котелок с молоком, чтобы приготовить мне чай. Напился я горяченького и прилег на кошму. Заметив, что я все еще дрожу, женщина накрыла меня меховым одеялом. Отогрелся я, но заснуть не мог — хозяйка то и дело выбегала из юрты. «Вашу отару застала пурга, и овцы заблудились?» — спросил я, поднимаясь с постели. «Наверное, так оно и есть, сынок. Дочка утром ушла овец пасти и до сих пор не вернулась. Мой старик поехал ее искать и тоже пропал. Что, если оба они замерзли!» — тут она всхлипнула и приложила платок к глазам.
Я потуже подвязал свой дэл, натянул шапку и отправился на поиски. Темно, вьюга бушует, на небе ни звездочки. Доехал я кое-как до какого-то оврага, слышу — овцы блеют. Я туда. Так и есть! Девушка, спасая стадо, загнала его в овраг. Там мы и познакомились. Она, бедняжка, от холода слова не могла вымолвить. Взял я у нее из рук кнут и погнал отару к аилу. Светало. Пурга мало-помалу утихомирилась, прямо как зверь, что устал после ночной охоты. Вернулся я домой, а перед глазами все ее лицо стоит — смуглое, живое, с двумя круглыми ямочками на щечках. Скрывать нечего, полюбил я ее с первого взгляда. Дело дошло до того, что я ей во всем признался.
«Дорогой товарищ, побереги свои чувства для другой, — ответила она мне строго. — У меня есть любимый человек, он должен скоро вернуться. Подумай, какую обиду я ему нанесу, если выйду за тебя замуж!»
С той поры стоит мне заикнуться о любви, как она принимается меня отчитывать: «Пустое говоришь, Сурэн. Не бывать нашей любви…»
Юноша зажег потухшую папиросу, жадно затянулся.
— Ей-богу, Сурэн, она мне нравится! Настоящая девушка! — воскликнул Дэмбэрэл.
— Ну, а ты обзавелся подругой?
— У меня здесь осталась хорошая девушка.
— Кто она?
— Если ты не говоришь, то и я не скажу, пусть это пока будет тайной, — усмехнулся Дэмбэрэл.
— Она из нашего бага?
— Нет!
— А где она теперь?
— Сейчас даже и не знаю. Поехали, Сурэн, мы с тобой заболтались. Смотри, уже солнце высоко стоит.
Он вскочил в седло, пустил коня сперва шагом, потом перевел его на галоп. Пятнышко юрты все росло, пока не приобрело четких очертаний. Теперь было видно, что на косогоре, рядом с ней, пасутся ягнята. Первой, кого увидел Дэмбэрэл, была его мать. Она только что подоила коров, и в руках у нее было по подойнику. Увидев сына, она негромко ахнула, опустила свою ношу на землю и проворно побежала ему навстречу.
Переночевав в юрте Дэмбэрэла, Сурэн поднялся чуть свет и отправился в сомон. Вообще-то ему надо было ехать напрямик по направлению к лесистым горам, но он невольно взял левее, ибо там, за песчаным холмом, был аил его любимой. Конечно, девушка и не помышляет о нем. Она принадлежит другому. И все-таки сердце у него замирало, когда он подъезжал к знакомому жилью.
— Кажется, она погнала отару на солончаки, — сказали ему там.
Он еще издали увидел солончаковые белые плешины, по которым бродили овцы, слизывая соль. Возле стада стояла тоненькая девушка. Голова ее была повязана оранжевым платочком, и ветер ласково играл его длинными концами. Сурэн приосанился в седле, приняв нарочито небрежную позу, и вполголоса запел:
— Здравствуй, Сундэрья! — сказал он, останавливая лошадь.
— Куда это ты собрался спозаранку, Сурэн? — спросила она, вскинув на него большие светло-карие глаза. Потом неуловимым движением поправила волосы, отвела взгляд в сторону и улыбнулась чему-то своему.
Теперь от важной осанки Сурэна не осталось и следа — перед девушкой был просто молодой, сутуловатый парнишка, ничем не выделявшийся среди своих сверстников.
— Я в сомон еду, Сундэрья…
— Разве дорога на сомон идет через солончаки?
— Вечно ты придираешься к словам!
— Ну ладно, не сердись, Сурэн.
— Не буду. Скажи, скоро твой друг вернется к тебе?
— Скоро, этой весной непременно. — Смуглое девичье лицо ярко зарделось. — Письмо недавно от него получила.
— Ждешь?
— Жду!
— Послушай, Сундэрья, почему ты не хочешь сказать, как его зовут?
— А то ты не знаешь?
— Конечно, нет!
— Неужели и моя подруга Норжин тебе ничего не говорила?
— Скажешь тоже! Я с ней едва знаком.
— А не мешало бы тебе познакомиться с ней получше. Она хорошая девушка, начитанная, умная.
— Да она на меня и смотреть не захочет. Она — учительница, а я кто? Впрочем, мне это, честно говоря, безразлично, меня интересует одна-единственная девушка, и тебе нет нужды спрашивать ее имя.
— Перестань! Скажи лучше, у кого ты был?
— Да в одном аиле нашего бага, за сопкой Бурдэ. К Тамжин-гуаю сын Дэмбэрэл из армии пришел. Я его проводил, да и переночевал у них.
Девушка поднесла к лицу руки, губы ее задрожали. Она хотела что-то спросить, но, посмотрев на расстроенное лицо Сурэна, прикусила язык.
Стояли ясные, солнечные дни. Все сильнее припекало солнце, и казалось, что молодая трава, покрывшая гобийскую степь, не выдержит жары и пожелтеет, но она стояла все такая же — зеленая, сочная, словно с неба лился не зной, а теплый весенний дождик. Одевшись полегче, Сундэрья поила лошадей — качала воду из колодца и и опрокидывала ведро за ведром в пересохшие деревянные колоды. Время от времени она вытирала вспотевшее лицо концами оранжевого платочка и давала себе минутную передышку. Весь этот день она жила ожиданием — ей почему-то казалось, что именно сегодня к ней приедет Дэмбэрэл. Поэтому, когда вдали показались фигурки двух всадников, она поспешно выплеснула из ведра остатки воды, бросила его на траву и убрала волосы под платок. Но приготовления ее были напрасны. Острое разочарование кольнуло сердце, когда она узнала в подъехавших всадниках своего отца и старика Лигдэна, дядю Дэмбэрэла. Пока они поили коней, она исподтишка разглядывала Лигдэна. Сама не зная почему, она не любила его. Вот и сейчас ей не понравился ни его желтый чесучовый дэл, ни высокая островерхая шапка, ни наигранно благодушное выражение лица. Попоив коня, старый Тумур сказал дочери:
— За тобой из сомонного центра приезжали, зовут на собрание. Придется съездить, дочка.
— Нет от них ни минуты покоя, — проворчал старик Лигдэн. — Нашему Дэмбэрэлу и суток не дали провести дома, тут же в центр вызвали. — Он пригладил редкую бородку и посоветовал: — А ты бы не ездила, девочка, какой толк от этих собраний? Пустое это дело. Мой племянничек здорово отъелся в армии на казенных харчах, да здесь с него живо весь жир спустят.
— Что вы, Лигдэн-гуай, — запротестовал Тумур, — наша Сундэрья член ревсомола, председатель баговой женской организации.
Он с гордостью посмотрел на дочь, и она ответила ему долгим благодарным взглядом.
— Эх, Тумур, в наши-то с тобой времена разве женщины занимались тем, что их не касается?
— Почему же меня не должно касаться то, что происходит вокруг? — мягко спросила Сундэрья.
— Ничего хорошего из этого все равно не выйдет.
— Каждый идет своим путем, — примирительно сказал Тумур. — Смотрите, какой большой табун гонят на водопой. Интересно, чей он?
— Это кони объединения.
— Добрые кони, выхоленные, видать, хозяин у них хороший.
— Ну уж и хорошие!
— Не понимаю я тебя, Лигдэн, почему ты так не любишь наше объединение?
— За что мне его любить? Отобрали у аратов скот, объединили — а какая польза, спрашивается. Вон люди говорят: за скотом-то и смотреть никто не хочет, и приплод плохой…
— В прошлом году, верно, молодняк плохо сберегли, зато в этом году все пошло иначе, — зря нечего болтать. Вот дочка мне говорит: «Давай, отец, вступим в объединение». Что ж, я не возражаю, можно вступить.
— Ну и глуп ты, Тумур, хоть и друг мне. Да тебя там обдерут как липку. Если и оставят какую-нибудь поганую козу, то ведь ею сыт не будешь.
Сундэрья, скромно державшаяся в стороне, подошла поближе.
— Дядюшка Лигдэн, мне кажется, вы неправильно представляете себе, что такое объединение. Люди вместе трудятся, оттого у них и любое дело спорится. И они не только работают, но и плату получают за свой труд.
— Ох, и бойка на язык твоя дочка, прямо тебе скажу, Тумур. Все-то она знает, что хорошо и что плохо. А сама на свете прожила не больше двадцати весен.
— Но ведь люди добровольно вступают в объединение, и если вы не хотите… — начала было Сундэрья, но Лигдэн сделал вид, что не слушает ее, — девочка явно раздражала старика.
— Отец, ты поймай моего рыжего коня, я на нем завтра поеду на собрание, — попросила она.
Тумур ловко, не хуже иного юноши, накинул аркан на лошадь, и пока он взнуздывал ее, Сундэрья тихо сказала:
— Лигдэн-гуай — старый, почтенный человек. Но почему он во всем новом видит одно плохое? Ты бы не очень водил с ним дружбу…
Старый Тумур ничего не ответил на это, но по дороге домой долго думал над словами Сундэрьи. «А ведь дочка, пожалуй, права», — заключил он про себя.
Наутро Сундэрья тщательнее, чем обычно, заплела свои длинные черные косы и надела праздничный дэл. Прикосновение мягкого атласа было приятно, темно-зеленый цвет отлично шел к ее золотисто-смуглому цвету лица, и она сразу почувствовала себя почти счастливой.
В сомонном центре все было по-старому, а вероятнее всего, так казалось Сундэрье, потому что она часто приезжала сюда и перемены не бросались ей в глаза. Рядом с двухэтажным домом начальной школы, вымытые стекла которой ослепительно сверкали на солнце, стояло побеленное здание ветеринарного пункта, куда более скромное на вид. Но на этот раз девушка залюбовалась им, как настоящим дворцом. Еще бы, она узнала недавно, что ее дорогой Дэмбэрэл будет работать именно здесь. «Хорошо бы нам повидаться», — подумала она, и в памяти живо встало улыбающееся лицо Дэмбэрэла, его волевой рот. Однако прежде всего она решила заехать к своей приятельнице Норжин.
Подруга встретила ее, как обычно, приветливо, хотя и без особых восторгов и нежностей. Но Сундэрья знала, что в этом доме ей всегда рады. Хозяйка тут же накрыла на стол, вскипятила чай и достала из шкафа любимое печенье своей дорогой гостьи.
— Все уже съехались на собрание? — поинтересовалась Сундэрья, беря синюю пиалу с чаем. — Я не опоздала?
— Еще вчера приехали, одна ты задержалась, — ответила Норжин. И, заметив, как огорчилась подруга, торопливо добавила: — Да ты не волнуйся. Собрание откроется только вечером, мне сообщил об этом сам председатель партийной ячейки. Скажи мне, Сундэрья, ты виделась с Дэмбэрэлом?
Сундэрья покачала головой.
— А я его видела. Повзрослел, но в общем все такой же симпатичный. На мой взгляд, он хороший, честный парень. Ну как, не забудешь пригласить меня на свадьбу?
— Погоди говорить о свадьбе, скажи лучше, ты не знаешь, где он теперь?
— Тебе не повезло. Говорят, он уехал по вызову в седьмой баг и вернется лишь через несколько дней.
Как огонек, погашенный ветром, потухло радостное оживление Сундэрьи. Возможно, она напрасно ждет этой встречи: он вовсе и не стремится видеть ее…
Под старинным таганом, изукрашенным причудливыми узорами, пылает огонь. Хозяйка юрты налила в котел воды и подбросила топлива.
— Пока варится обед, я угощу вас айраком.
— Матушка, нынче на ваш айрак, кроме моего отца, любителя не найдется, — у нас слишком много дел, — сказал Дэмбэрэл.
— Верно, — поддержал его Пунцук, молодой смешливый паренек в коричневом доле, — разве только Сурэн не откажется от спиртного.
— Когда это ты видел, чтобы я выпивал? — рассердился Сурэн.
— Говорят, что тебя видели как-то…
— Погоди, Пунцук, не задирай его, — вмешался Дэмбэрэл, желая предотвратить назревавшую ссору. — Товарищи, прошу внимания! У меня хорошие новости: нашу инициативу поддержали все общественные организации сомона. Больше того — они помогут нам вырыть колодец. Секретарь ревсомольской ячейки призвал молодежь принять участие в этом деле.
Сидевший справа от Дэмбэрэла маленький коренастый Гэрэл бросил теребить свои и без того редкие усики и с сомнением проговорил:
— Вырыть в Гоби новый колодец — великое дело. Но я хочу еще раз спросить, кто решил, что колодец надо рыть именно в Заколдованной пади? Араты не станут пасти там скот. А почему, вы и сами знаете не хуже меня. Издавна считалось, что в этом месте водится всякая нечисть. Мы только время зря потеряем, а толку не будет.
— Но ведь ты сам говоришь, Гэрэл, что так считалось издавна. А теперь эти взгляды устарели. Из-за каких-то дедовских басен не использовать такие богатые пастбища, как Заколдованная падь! Нет, мы не имеем права так поступать. Да если там окажется вода, то лучшего места для зимовки скота и не найти… Не бросать же его, в самом деле, из-за глупых поверий, — возразил Дэмбэрэл.
— Тем не менее… — начал было Гэрэл, но его перебил Сундуй, сосед Сурэна:
— Дэмбэрэл прав, никаких чертей в этой пади нет. Прошлой зимой в метель туда забрело наше стадо, и ничего с ним не случилось. А если там будет вода, то чего же еще желать?
— Верно, — вступила вдруг в разговор мать Дэмбэрэла, — когда я была еще девочкой, старики стращали нас этой падью. А мы там в бескормицу молодняк пасли, и ничего, живы остались.
— Вот что, друзья мои, замахнулся — ударь! Отступать уже поздно. Мы ведь не для себя стараемся, а для всех. А раз так, даже те, кому наша затея не нравится, со временем увидят, какую пользу можно извлечь из Заколдованной пади.
Дэмбэрэл украдкой посмотрел на Сурэна, — тот во время разговора не сказал ни разу ни «да», ни «нет». Только курил папиросы одну за другой.
— Сурэн! — тихо окликнул он товарища.
Странно, Сурэн даже головы не повернул. Но раздумывать над необычным поведением приятеля было некогда, — он еще успеет с ним поговорить и завтра. Дэмбэрэл распорядился через три дня рано утром всем собраться в Заколдованной пади с лопатами и начать расчищать там площадку для будущего колодца.
Люди разъехались по домам, один Сурэн долго возился у коновязи.
— Что с тобой сегодня, дружище? — положив ему руку на плечо, спросил Дэмбэрэл.
— Ты лучше скажи мне, где твой дядюшка Лигдэн?
— Лигдэн-гуай? Дома, конечно, его юрта стоит неподалеку от нашей. А зачем тебе понадобился мой почтенный дядюшка?
— Отец наказал заехать к нему. Видишь ли, Дэмбэрэл, сестренка у меня захворала, лежит в сильном жару.
— Немедленно отправляйся в сомонный центр и вызови врача. Надеюсь, все обойдется.
Сурэн, ничего не сказав в ответ, кивнул головой и вскочил в седло. Дэмбэрэл видел, как приятель спустился с косогора и направил коня к маленькой серой юрте Лигдэна, прилепившейся у подножья холма.
Дядюшка Лигдэн в самом деле был дома. Полулежа на старой кошме, он читал старинную толстую книгу в деревянном переплете.
— Это ты, дорогой? Входи, входи, чего стоишь на пороге? — приветливо сказал он, захлопнув книгу. — Я все духовные книги читаю. Сегодня там вычитал такое, что даже слеза прошибла. Эй, старуха, приготовь-ка хорошее угощение дорогому гостю.
— Лигдэн-гуай, меня к вам послал с поручением отец.
— Хороший человек твой отец, Сурэн. Мы с ним вместе в монастыре жили. Славные были времена. Ну, говори, какое дело привело тебя в мою юрту.
— Отец велел сказать об этом наедине.
Лигдэн покосился на старуху, видно, хотел ее выслать, да передумал и, махнув рукой, сказал:
— А ты садись ко мне поближе, она у меня туга на ухо.
— Сестренка моя лежит в горячке, отец просил вас дать для нее немного вашего лекарства.
— Ничего другого твой отец не мог придумать? А еще в монастыре обучался! Я давно позабыл все свои рецепты. Разве я доктор, а? Лучше бы тебе, Сурэн, поехать к настоящему врачу. Когда у меня бывает самая обыкновенная простуда, я и то еду в больницу. Мне дают хорошее лекарство, и через день-другой болезни как рукой снимет.
— Лигдэн-гуай, неужели вам жалко лекарства для больного ребенка? Отец на вас крепко надеется. «Никто, кроме нашего Лигдэна, не может приготовить настоящего целебного средства», — сказал он. Вы же знаете, мой отец никогда не лечится у докторов, и нас, своих детей, не лечит. Он сказал, что отблагодарит вас.
— Да, задал ты мне задачу. — Лигдэн с сомнением почесал подбородок. — Что же мне дать тебе? А не получится так, что ты сболтнешь об этом первому встречному? Нынче ведь знахарство не больно одобряют.
— Что вы, что вы, Лигдэн-гуай!
— Ладно! Подай мне вон ту коричневую шкатулку.
Он долго рылся в ней и протянул наконец Сурэну крошечный белый пакетик. Сурэну и в голову не пришло, что «лекарство» Лигдэна было не чем иным, как аспирином, которым старик лечил собственную простуду.
— Передай это отцу да скажи, что, если бы не для него, нипочем бы не дал.
Сурэн хотел было распрощаться, но Лигдэн вернул его почти с порога.
— Скажи мне, дорогой Сурэн, — вкрадчиво начал он, — зачем вы все — Сундуй, Гэрэл и ты, собирались нынче у моего племянника?
— Договаривались колодец копать в Заколдованной пади.
Лигдэн закрыл глаза, затряс бородой.
— Ишь, бесстыдники! Кто же это затеял?
— Разве вы не слыхали? Дэмбэрэл!
— Дэмбэрэл — великий грешник! Когда вы начнете?
— Через три дня.
— Ладно, ступай! Всех вас постигнет страшное несчастье.
Закрывая за собой дверь, Сурэн успел заметить, что Лигдэн приложил к груди молитвенно сложенные руки и низко склонился перед глиняным изображением Будды.
Сурэн возвращался от Лигдэна в полной растерянности. А вдруг и впрямь Заколдованная падь отомстит за себя? Года полтора тому назад он проезжал мимо этого места и кинул в ущелье камень. В ту же ночь разыгралась такая страшная метель, каких давно не бывало, а потом у них в отаре волки нескольких овец задрали. Может быть, лучше не ходить в Заколдованную падь? От этих мыслей у Сурэна кругом пошла голова. Ему показалось, что конь его еле тащится, и он дал ему хорошего кнута. Тот сердито покосился на всадника, встал на дыбы и едва не сбросил его на землю.
— Кажется, гром гремит? — послышался голос Дэмбэрэла из глубокой ямы.
— Да. Скоро дождь начнется. Ветер так и гонит тучи. В горах уже ливень, — отозвался Сундуй, возвращая Дэмбэрэлу пустое ведро.
Неподалеку выросла насыпь из вырытой породы.
— Сундуй, скажи ребятам, пусть втащат вещи в палатку.
— Чего ты беспокоишься, Шагдар? Копай себе, и все тут. — В голосе Сундуя прозвучало недовольство. — Для настоящего гобийца дождь — истинное благо. Как только он хлынет, одежду с себя долой: и тогда попляшем вволю под водяными струями.
Ребята притихли. Теперь в яму к Дэмбэрэлу доносились лишь крики потревоженных птиц да треск кузнечиков, звучавший особенно громко перед грозой. «Ну и работа, — подумал Дэмбэрэл, — не успеваю ведра наполнять. Еще два дня назад в этой пади даже норки суслика не было, а мы вон какую яму вырыли. Еще немного, и должна показаться вода».
— Ох, и взмок же я! — воскликнул Пунцук, который столь же усердно, как и его товарищи, рыл землю острой лопатой.
— Это хорошо, приятель, — заметил Дэмбэрэл, — как говорится: «Больше поту, больше толку».
— А к нам сюда кто-то едет верхом, — сообщил Дэмбэрэлу Сундуй.
— Приглядись получше, это, верно, Сурэн.
— Как бы не так! — ответил за Сундуя другой паренек, самый младший в их добровольческом отряде, — это отец Сундуя.
Сундуй едва не уронил ведро с землей:
— И впрямь отец!
— А что, ребята, может, кончим? Полдень наступил, передохнем, — сказал Дэмбэрэл, выбираясь из ямы. — Как ты думаешь, Сундуй, зачем едет сюда твой отец?
Сундуй только глазами сверкнул.
— Знаю, о чем ты сейчас подумал, Дэмбэрэл. Только ошибся ты. Мой старик — не чета некоторым другим. Видишь, какие пузатые у него переметные сумы? В них бурдюки с айраком для нас.
— Ура! Качать Сундуя и его отца!
Напуганный такой перспективой, старый Итгэлт замахал руками.
— Что вы, что вы! Не надо, я от всей души. Айрак свежий, пейте себе на доброе здоровье.
Вскоре старик сидел в дверях палатки, окруженный молодежью, щурил узкие черные глаза, поблескивавшие на его рябом желтоватом лице, и с интересом спрашивал:
— Сколько же вам еще осталось рыть?
— Метра два, пожалуй, не меньше.
— Глубоко! У нас в Гоби ближе чем на три с половиной метра воды не бывает. Ох, чуть не запамятовал главное. — Он порылся за пазухой, вытащил старинный, вышитый бисером кисет, а из него сложенный вчетверо лист бумаги. — Вам всем письмо от секретаря партийной ячейки.
Дэмбэрэл прочел письмо вслух. Оказывается, оборудование для колодца скоро будет готово: его взялись сделать на общественных началах рабочие из сомона. Сам секретарь приедет на днях в Заколдованную падь — хочет посмотреть, как у них идет работа.
— Постараемся, чтобы к его приезду у нас появилась вода, — заявил Пунцук, прихлебывая айрак.
— Куда же вы, Итгэлт-гуай? — спохватился Дэмбэрэл, видя, что старик собирается в обратный путь.
— Погостил, надо и честь знать. Мне ведь доверили все оборудование сюда доставить, так что скоро ждите меня опять.
Сундэрья стояла и помешивала угли в очаге, когда отец ее, Тумур, вбежал в юрту.
— Дочка, немедленно собирайся, перегонишь верблюдов на новое место, туда, за дальние холмы.
— Что случилось, отец?
— Ничего особенного, все откочевывают, и мы тоже должны.
— Будет тебе, старый, с ума-то сходить! — сердито воскликнула мать Сундэрьи.
Глаза Тумура налились кровью. Сундэрья испугалась — никогда прежде она не видела отца в таком гневе.
— Загорится земля под ногами, тогда вспомните мои слова! — закричал он страшным голосом. — Я только что виделся с Лигдэном. Он предупредил меня.
Ах, вот оно что! Схватив платок, Сундэрья стремглав выбежала из юрты. Ветер рвал с головы повязку, бросал в лицо едкую серую пыль, но она все поторапливала рыжего скакуна. Только когда показалась маленькая серая юрта, девушка натянула поводья и пустила коня шагом. Прижав руку к груди, она старалась унять гулкое биение сердца. Из юрты навстречу ей вышел Лигдэн. Старик прикрикнул на собак, и они тут же замолчали, только самый большой пес никак не мог успокоиться, и хозяину пришлось привязать его.
«Дочь Тумура, какая тропа привела тебя ко мне?» — хотел было спросить он ее, но вовремя спохватился: согласно обычаю, прежде, чем расспрашивать гостя, следует пригласить его в юрту и предложить пиалу чаю.
— Входи же под мой кров, дочь Тумура, — сказал он, стараясь, чтобы слова его звучали как можно приветливее.
В юрте он взглядом приказал жене подать угощение. Но Сундэрья не прикоснулась к еде. Ощущая на себе колючий взгляд хозяина, девушка долго молчала, разглядывая внутреннее убранство юрты.
— Лигдэн-гуай, говорят, вы решили откочевать? — внезапно спросила Сундэрья, глядя ему прямо в лицо. Ей казалось, что она произнесла эти слова мягко, даже несколько безразлично, но на самом деле голос ее прозвучал резко, вызывающе.
— Может быть, да, а может быть, и нет, только о спасении своей жизни каждому позаботиться не мешает, — уклончиво ответил Лигдэн, косясь на девушку. — Разве Сурэн тебе ничего не говорил?
— Я не видела его целую вечность! — сердито выпалила Сундэрья и тут же подумала, что нехорошо так непочтительно разговаривать с человеком, который много старше ее.
— Спроси-ка лучше у Сурэна, я — человек темный.
Сундэрья резко поднялась с места, заставила себя сказать: «До свиданья», — и, не оглядываясь, вышла из юрты. В то время, как она огибала холм с левой стороны, справа к аилу Лигдэна подъезжал Сурэн.
— Как дела в Заколдованной пади? Все ли хорошо? — спросил его старик.
— Не знаю! Два дня там не был, все недосуг.
— Большое несчастье ожидает всех нас. — Лигдэн исподтишка наблюдал, какое впечатление произведут эти слова на Сурэна, но парень молчал, только по лицу его пробежала тень. — Ты слушаешь меня, Сурэн? — Случится беда, если ей не помешать.
— Какая беда?
— Не прикидывайся дурачком, Сурэн. Будто не знаешь, про что речь идет? Вместе с водой из колодца вырвется огонь и сожжет все живое. Один ты можешь помешать этому.
— Нет! — хриплым голосом отрезал Сурэн.
— Сурэн, что будет со всеми нами?
— Нет! — снова ответил Сурэн.
И тогда Лигдэн прибегнул к последнему средству.
— Скажи, помогло ли то лекарство, которое я дал для твоей сестренки?
— Еще бы! Она почти выздоровела, спасибо вам.
— Засыпь колодец, и я сделаю так, что эта маленькая дурочка с ореховыми глазами, дочь Тумура, полюбит тебя.
Сурэн ничего не сказал, только нахмурился. Но уже вскочив на коня, внезапно наклонился к вышедшему проводить его Лигдэну и с отчаянием прошептал:
— Я согласен!..
— Вставай, вставай, Дэмбэрэл, беда! — не своим голосом кричал Пунцук, пытаясь стащить с товарища одеяло.
— Скажи толком, что случилось, а то орешь не зная чего, — сердито отозвался Дэмбэрэл, натягивая на себя одежду.
— Обвал. Колодец засыпан!
— Подъем! — в свою очередь, закричал Дэмбэрэл.
Заря на востоке только что занималась. Слабый свет пробивался сквозь древесную листву, серебристыми бликами ложился на покрытую росой траву. Глубокая яма, которую вырыли ревсомольцы, доверху была засыпана землей.
— Какой же это обвал, когда вырытая земля исчезла! — воскликнул Сундуй.
«Конечно, только враг, ненавидящий наше дело, мог так поступить», — думал Дэмбэрэл.
— Рано или поздно, а мы найдем того, кто причинил нам это зло. Не уйдет он от нас, вражина! А сейчас не унывать! За работу, ребята!
Слова эти, с жаром произнесенные Дэмбэрэлом, достигли слуха Сурэна. Он лежал возле палатки, натянув на голову тэрлик, и дрожал от страха. Чувство, близкое к раскаянию, охватило его. Два последних дня он работал в бригаде, а на третью ночь засыпал колодец. От перенесенных тяжестей у него мучительно ныла спина.
Когда Дэмбэрэл окликнул его, он притворился спящим. А к вечеру, сказавшись больным, уехал из Заколдованной пади.
«С Сурэном творится что-то неладное», — подумал Дэмбэрэл.
Улучив свободную минуту, он решил навестить приятеля. Но, к немалому своему удивлению, не нашел его дома. Зато родители Сурэна были в страшной тревоге — здоровье их младшей дочки неожиданно ухудшилось.
— Совсем было поправилась деточка наша, да вот опять слегла, — причитала мать.
— Разве вы не вызывали врача из сомонного центра? — спросил Дэмбэрэл. — Я же говорил об этом с Сурэном.
И, не добившись ответа, юноша сам поскакал за врачом. Он так торопился, что едва не загнал своего любимого скакуна. Помощь подоспела вовремя — у девочки оказалась дифтерия, пришлось проколоть в горле пленку…
— Это вы, Дэмбэрэл, спасли нашу дочку, спасибо вам, — плача, говорила мать девочки уже после того, как ребенок спокойно уснул.
Несколько лет назад я путешествовал по южной окраине Гоби. Меня интересовало все — новая жизнь аратов, вступивших в объединение, старинные предания, сказки, пословицы, поговорки. Стояла жаркая осень. В раскаленном, густом воздухе вдруг возникнет мираж, заколышется и растает. Вдали мелькнет стадо пасущихся диких коз. И начинает казаться, будто ты попал в сказочный мир.
С моим проводником, молодым приветливым человеком, я быстро подружился. Меня чем-то привлекло его лицо, тонкие черты, застенчивый взгляд. Звали его Сурэн. Вот от него-то я и узнал историю о Заколдованной пади. Правда, сперва он мне рассказал только о своей любви к прекрасной девушке, по имени Сундэрья. При этом он несколько раз прерывал рассказ восклицаниями: «Ну и негодяем же я был тогда!» Эти слова удивили меня, однако расспрашивать парня я не стал. Он долго колебался, а я не торопил его — о личной жизни не всегда ведь расскажешь случайному спутнику. Но слово за слово, и Сурэн поведал мне окончание этой истории.
— Сурэн, а ты так и не признался товарищам в том, что засыпал колодец?
— Разве смог бы я прожить с таким камнем на сердце? Повинился… Ребята меня простили… Народ у нас очень хороший, — они поняли, что меня одурачил Лигдэн. Пришлось старику покинуть здешние края — не стало ему житья здесь.
— А что с Заколдованной падью?
— Там теперь объединение «Подъем» проводит зимовку. Знаете, кто председатель объединения? Дэмбэрэл. Давайте заедем к нему. У него завтра свадьба. Он будет лам рад.
Я охотно согласился.
— Счастливого пути. Как приедешь на место — сразу пиши, — говорил Дондог, обнимая и целуя друга.
— Вы с Хишигт не забудьте нас на свадьбу пригласить, — лукаво добавила, теребя длинную черную косу, стоявшая рядом Дэлгэрма.
— Мы-то приглашение обязательно пришлем, а вот вы приехать не поленитесь. Ведь здесь ехать всего ничего, — ответил Хохдэй — молодой человек в голубом костюме, на лацкане которого поблескивал университетский значок.
— Приедем, приедем. Только с условием, что ты нас встретишь как самых почетных гостей. Верно, Дондог? — улыбнулась Дэлгэрма.
— Еще бы! Мы к вашей свадьбе такие пожелания придумаем… — Хохдэй и Дэлгэрма весело захохотали. От их шуток и смеха у пассажиров стало радостно на душе.
— Ребята университет закончили. Ишь, веселятся! — переговаривались между собой старики и старушки. — Направления получили, теперь разъезжаются кто куда — провожают друг друга.
— Кому как не им — ученым да грамотным нести знания во все концы страны.
— Да, хорошие ребята, — вздыхали старики, сожалея об ушедшей молодости.
— Ой, да что же это я, — спохватилась вдруг Дэлгэрма. — Чуть самое главное не забыла. — Она достала из сумочки конверт. — Это отдашь преподавателю по имени Цолмон.
Хохдэй подмигнул, принимая письмо.
— Слушай, Дондог. А не мужчина, часом, этот преподаватель. Как ты думаешь?
— Да ну тебя, — фыркнула Дэлгэрма. — Женщина это, учительница литературы в средней школе аймачного центра. Ее рассказ напечатан в прошлом номере «Цога»[14]. Вот я и поделилась с ней своими впечатлениями. Знаете, по-моему, неплохой рассказ получился. Очень правдиво написано о том, какое это хрупкое чувство — любовь и сколько волнений приносит оно людям. В школе мы с Цолмон вместе ходили в литературный кружок. А теперь она настоящей писательницей стала…
Хохдэй смешался, стыдясь своей неуместной шутки, и пробормотал:
— Да, да. Я читал этот рассказ. Неожиданная ситуация — как сейчас помню. Два Дагдана — однофамильцы — работают вместе на заводе. Каждый по ошибке прочитал письмо от любимой другого. Стали ревновать своих возлюбленных, пошли у них между собой раздоры.
— Неужто совсем рассорились? — спросил Дондог.
— Да ну, чего им ссориться. Поговорили, разобрались что к чему… и стали друзьями.
— Уважаемые пассажиры, — раздался голос диктора, — объявляется посадка на самолет, вылетающий рейсом Улан-Батор — Далангзадгад. Просьба занять свои места.
В небе — ни облачка. Ослепительно, до рези в глазах сверкают на солнце серебристо-белые плоскости самолета. Крылья подрагивают от тяжелого гула винтов, набирающих обороты. Самолет вот-вот оторвется от земли.
«Мощная машина! — размышлял Хохдэй. — До Далангзадгада долетим — оглянуться не успеешь. А Хишигт и не подозревает, что я к ней еду», — на мгновение мелькнула у него мысль. Но он тут же прильнул к иллюминатору.
С лица Хохдэя не сходила счастливая улыбка. Еще бы! Он окончил университет, стал учителем и теперь собственными глазами увидит чудесные просторы Гоби, будет преподавать ребятишкам аратов, а это значит: в достижениях мужественных тружеников Гоби будет частица и его труда.
И еще Хохдэй был счастлив, что едет к любимой Хишигт, с которой стал неразлучен в годы учебы, что появится еще одна дружная семья.
Он ерзал в кресле, в нетерпении дожидаясь взлета. Успокоился, лишь когда самолет, взмыв в серебристую синь небосвода, поплыл в безоблачном небе, постепенно набирая высоту. Было душно. Хохдэй расстегнул воротничок новой белоснежной рубашки и посмотрел в иллюминатор. Далеко внизу бежали навстречу друг другу машины, тянулись городки и поселки. Словно градины, белели овцы, а белые юрты казались серебряными чашами.
Чем выше поднимался самолет, тем шире открывалась взору степь. Любуясь проплывающими внизу горными вершинами, реками, просторами Гоби, юноша и не заметил как из синей дымки вынырнул величественный, упирающийся в небо пик Гурван Сайханноен.
Устроившись в гостиницу аймачного центра, Хохдэй поставил вещи в номере и отправился к Хишигт.
В лучах летнего полуденного солнца здания молодого города казались особенно белыми, по широким улицам пешком и верхом сновали люди, катили машины и велосипеды. Вдоль центральной улицы, журча на перекатах, бежала речушка, что берет начало из одного из бесчисленных источников Далангзадгада. От зеленого сквера, обсаженного густыми деревьями, ветер доносил аромат настоящей гобийской рощи.
Среди городских построек одно великолепное здание привлекло внимание Хохдэя. Он сразу догадался, что это десятилетняя школа.
«Подарок от братского советского народа нашей стране, — подумал Хохдэй. — Не школа — картинка! Ох, и счастливцы же те, кто попал учительствовать в такую благоустроенную школу. А ребята просто обязаны не подкачать — своими успехами в учебе сделать строителям ответный подарок».
Рядом со школой, на пригорке, рядками стояли юрты.
«У кого же спросить», — оглянулся в растерянности Хохдэй и увидел, что к нему наперегонки несутся мальчишки, только что игравшие в футбол.
— Паренек! Где живет Хишигт, — обратился он к мальчишке в шортах и белой рубашке с короткими рукавами, который подбежал раньше других.
— Учительница Хишигт? — переспросил тот, уставившись на Хохдэя черными блестящими, как бусины, глазами.
— Да. Ты ее знаешь?
— В нашей школе есть одна учительница математики, которую зовут Хишигт.
— Совершенно верно. Учительница математики.
— Она в прошлом году окончила университет, да? — уточнил мальчуган.
«Ну и мальчишки, все-то им известно», — усмехнулся про себя Хохдэй и кивнул головой.
— Я знаю, где живет учительница Хишигт. Пойдемте, покажу, — предложил мальчик. Шагая за провожатым, Хохдэй подошел к новенькой юрте, стоявшей в ближнем ряду.
— Она живет здесь, — улыбнулся мальчуган, глядя на него.
— Спасибо, братишка, — поблагодарил Хохдэй. «Когда это она успела поставить новую юрту?»[15] — недоумевал он, подходя к двери.
Из юрты доносился стук посуды. Значит, Хишигт дома. Хохдэй постоял, пытаясь унять сердцебиение: какой-то она будет — встреча с любимой и, собравшись с духом, тихонько постучал.
— Кто там еще? — грубо осведомился сиплый бас.
Сердце Хохдэя, ожидавшего услышать приветливый голосок Хишигт, на миг замерло и заколотилось еще быстрее. Растерянный и изумленный, он пролепетал:
— Я! — и, распахнув дверь, шагнул через порог.
На него недружелюбно взирал здоровенный парень со смуглым до черноты лицом.
— Вам чего? — спросил он, оглядывая Хохдэя с головы до пят подозрительным взглядом.
— А где Хишигт?
— Нету ее.
— Когда придет?
— Не знаю, — отрубил парень.
От столь нелюбезных ответов собеседника Хохдэю стало совсем не по себе.
«Вот тебе на, — ошеломленно подумал Хохдэй. — И юрта новая, и парень этот на меня волком смотрит. Что же это такое! Но неужели Хишигт оказалась пустой легкомысленной девчонкой, неужели она притворялась?» Хохдэй огляделся и не увидел ни одной знакомой вещи. Только на расписном сундуке в правом углу юрты стояла большая фотография, на которой были запечатлены Хишигт и этот самый угрюмый парень. Это неприятно поразило Хохдэя.
Между тем парень взял с кровати, стоявшей в хойморе, белую войлочную шапку, нахлобучил ее на голову, прихватил замок с ключами и со словами, — «я ухожу», — вышел из юрты.
«Ну и грубиян!» — возмутился про себя Хохдэй и выскочил за ним вслед. Парень замкнул дверь увесистым замком, завел мопед и, вздымая столбы пыли, укатил.
Всего несколько часов назад утром исполненный самых радужных надежд и планов вылетел Хохдэй из Улан-Батора, а теперь он с тоской смотрел на запертую амбарным замком юрту и невесело размышлял.
«Что это ее младший брат — исключено. Она сама говорила, что он еще подросток и у них в худоне пасет скотину. Но мог же он так быстро вырасти и превратиться в этакого верзилу?! Но с Хишигт его определенно что-то связывает. А если принять во внимание новую юрту, все станет яснее ясного. Но неужели она такая дрянь? Ведь еще в последнем письме клялась в пылкой любви!» — От этих мыслей Хохдэю стало тошно. Он стоял, не зная что предпринять, когда из юрты справа вышла пожилая женщина и принялась собирать поленья для растопки.
— Мамаша! Вы не знаете, куда ушла Хишигт? — подойдя поближе вежливо спросил Хохдэй. Женщина внимательно оглядела его.
— Хишигт поехала домой в худон. Ты что же, сынок, повидать ее хотел?
— Да. Она когда вернется?
— Да уж, поди, скоро. Зайди к нам, обожди.
Юрта была убрана на современный лад, письменный стол с фотографиями, шкаф, полный книг, — не иначе дом учителя. Гостеприимная хозяйка развела огонь, поставила подогреть чай.
— У нее сейчас хлопот много. Хишигт говорила, торжество у них. Обещала из худона кумысу привезти. Недавно вот юрту новую поставили. Родители живут в достатке, так что гулянье будет, похоже, на славу.
Рассказ словоохотливой соседки усилил тревогу Хохдэя.
— Какое еще гулянье? — не выдержал он.
— Свадьба. Сосед-то женится, — подлила масла в огонь женщина. Пытаясь взять себя в руки и скрыть чувство обиды, Хохдэй уставился в пол. В это время в юрту вошла невысокая, крепко сбитая девушка со скуластым обветренным лицом, темноглазая и широкобровая. Именно такой представлялась Хохдэю гобийка. Девушка поздоровалась с гостем и сразу спросила у матери:
— Мама! Вы для гостя чай поставили? — лишний раз подтверждая, что хозяева этой юрты народ приветливый и гостеприимный. Между тем Хохдэю было не до чая — все, что он услышал от старухи соседки, потрясло его.
«Эта девушка наверняка дружит с Хишигт. И если она прослышит о том, что я справлялся о Хишигт, она… она же просто умрет со смеху…» — с ужасом подумал он. Больше всего Хохдэю хотелось поскорее убраться отсюда, но обидеть старую женщину — уйти, не выпив традиционной пиалы чая, — он не осмеливался.
То ли от полуденного гобийского солнца, то ли от жара раскаленной печурки, рядом с которой сидел Хохдэй, а может быть, и от чувства неловкости, но только Хохдэй сидел как на угольях и взмок так, что пот катил с него градом. Он вытирал лицо платком, ерзал на месте, глазел попусту на тоно.
— Угощайтесь, — предложила девушка, ставя перед Хохдэем хрустальную вазу с конфетами и насмешливо, как ему показалось, улыбаясь.
— Вы учительница? — не зная с чего начать разговор, спросил Хохдэй.
— Учительница, — засмеялась девушка.
— А что преподаете?
— Литературу.
— А как вас зовут?
— Цолмон.
— Вы писательница Цолмон? — взволнованно спросил Хохдэй.
— Какая я писательница, — смущенно зарделась девушка. — Я только-только начинаю: два рассказа написала.
— Я недавно читал в журнале ваш рассказ. Очень интересный.
Польщенная Цолмон промолчала. Тем временем мать девушки подала чай.
— Вы знаете Дэлгэрму? — продолжал разговор Хохдэй, прихлебывая чай. Цолмон откинула волосы со лба и переспросила:
— Учительницу Дэлгэрму из второй школы? Конечно, знаю. Это моя подруга детства.
— Она вам письмо передала. Я его в гостинице оставил, но вечером обязательно принесу.
— Ой, спасибо. Зачем же вам туда-сюда бегать. Я сама зайду.
Мать и дочь радушно угощали гостя. Горячий чай, вкусная еда сняли дорожную усталость, вернули Хохдэю душевное равновесие, но мысли о Хишигт не давали ему покоя.
…Они вышли от Цолмон вместе. Чуть в стороне высилась новенькая юрта Хишигт, а на ней безобразным пятном чернел замок, один вид которого вызывал в Хохдэе ярость.
Оставшись один в номере, юноша вновь и вновь перебирал в памяти события сегодняшнего дня.
«Может быть, я зря так плохо о ней думаю? Да нет, был момент, когда я хотел отмести все подозрения, но тому, что рассказала соседка Хишигт — эта добрая, почтенная женщина, не верить нельзя. И тот парень, видно, обо мне что-то слышал и потому был так неприветлив». Решив убедиться в своих сомнениях, Хохдэй выскочил из гостиницы и поспешил к юрте Хишигт.
Во дворе кипела работа. С грузовой автомашины люди сгружали бидоны, чашки, плошки и носили их в юрту. Хишигт среди этих людей видно не было.
«Ну, ясно! Чего невесте метаться как угорелой, когда для этого есть другие, — совсем упал духом Хохдэй. — Раз уж дело так повернулось, не стану ей сообщать о своем приезде, уеду в районную школу, буду там работать — покажу на что я способен. Она еще пожалеет, что отвергла мою любовь», — решил Хохдэй и пошел прочь. Не успел он завернуть за угол, как мимо пронесся на мопеде нелюбезный хозяин белой юрты. За его спиной сидела Хишигт. Увидев ее, Хохдэй побелел от ярости.
Когда Хохдэй вернулся в накаленный за день номер, в нем было нестерпимо душно.
Он распахнул окно. Потянуло прохладой, наполненной таким резким запахом лука, что щекотало ноздри.
«Что же выходит, с глаз долой, из сердца вон? — не мог успокоиться Хохдэй. — Ну уж нет! Настоящая любовь крепче стали, горячее огня. Значит, ее любовь не была настоящей. А я-то мечтал свое первое горячее чувство навсегда отдать Хишигт. Трудно поверить в то, что произошло, но все-таки напишу ей», — решил Хохдэй и, достав лист бумаги, сел за стол.
«Хишигт! С душевным трепетом подходил я к твоей двери. Но она оказалась под охраной какого-то грубияна. Я надеялся, что верная любовь, которую я искал повсюду, хранится в твоем сердце. Но это сердце досталось подлой лгунье. Теперь, когда я понял, что не найду в тебе того, что искал, я уезжаю», — начал писать Хохдэй. Но тут сквозняк распахнул дверь комнаты.
— Алло, Хишигт дома? — донесся до него голос дежурной по этажу. Хохдэй встрепенулся, на цыпочках подошел к двери и, спрятавшись за нее, прислушался.
— Позовите ее, пожалуйста. Да, да, жду.
Слова дежурной болью отозвались в сердце. Хохдэй слушал, затаив дыхание.
— Да, да. Хишигт. Привет, подруга. Приехала уже? Как в худоне? Слушай, Хишигт. У меня для тебя приятная новость. Смотри, только от радости не умри, — засмеялась она. У Хохдэя отчаянно заколотилось сердце.
— Мне кажется, тот парень, про которого ты мне рассказывала, остановился в нашей гостинице. — Она умолкла, слушая ответ собеседницы на другом конце провода, затем продолжала:
— Обязательно известил бы, говоришь? А если он решил нагрянуть без предупреждения, чтобы разузнать тут про тебя. Любит-то как, сильно? — обронила она смешок… Да он это. Помнишь, ты мне фотографию показывала? Ну просто вылитый. Если не веришь, сама приди, посмотри. Он в семнадцатом номере. Кстати, Цолмон успела уже у него побывать. Зачем приходила, не знаю, но, по всему видно, они старые знакомые.
Хохдэй про себя возмутился.
«Что несет эта девчонка! Какие еще старые знакомые. Мы и встретились-то только сегодня. Что подумает Цолмон, когда услышит эту сплетню».
Не желая быть мишенью для насмешек девиц, которым нечем заняться, Хохдэй вышел из комнаты и как ни в чем не бывало направился к дежурной. Та с любопытством разглядывала его. Не зная, что сказать, Хохдэй выпалил:
— Что-то в горле пересохло. У вас не найдется попить.
— Конечно, найдется. Я вам чаю заварю. Подождите в комнате, пожалуйста, — приветливо улыбнувшись, отозвалась девушка.
«Нарочно хочет задержать меня в номере до прихода подружки, которую вызвала по телефону, чтобы вместе надо мной посмеяться», — подумал Хохдэй, но не нашел что сказать и, вернувшись в комнату, лег на кровать.
«Может быть, мои подозрения напрасны, и, считая Хишигт вертихвосткой, я поступаю недостойно. Разве это порядочно — не встретившись, не выслушав, обвинять девушку во всех грехах только на основании собственных домыслов, — упрекал себя Хохдэй. — Нет, надо во всем спокойно разобраться».
Взрыв смеха заставил его вздрогнуть. В дверь постучали.
— Да, да, — откликнулся Хохдэй. Распахнув дверь, вошла дежурная со стаканом чая, но он видел только милое, родное лицо Хишигт за ее спиной. Хохдэй вскочил, словно его подбросило пружиной, бросился к двери навстречу улыбающейся Хишигт.
— Когда же ты приехал? У тебя все в порядке? — спросила она, а дежурная торжествующе засмеялась.
— Ну что, обманывала я тебя? — поддела она Хишигт и, хлопнув ее по плечу, исчезла.
— Да уж и не знаю, как ответить на ваш вопрос, — нахмурив брови, процедил Хохдэй.
Насмешливый ответ и ледяное выражение лица Хохдэя ошеломили девушку. Она в растерянности молчала и глядела в пол, не в силах вымолвить ни слова.
«Поразительно, — пронеслось у нее в голове, — как это Цолмон успела повидаться с ним раньше меня. Видно, они и впрямь старые знакомые, как уверяет Мядаг, и решили посмеяться надо мной». Покраснев от обиды, Хишигт бросила гневный взгляд на Хохдэя.
Лицо юноши было непроницаемо.
Чем можно было измерить глубину пропасти, разделявшей в ту минуту влюбленных?.. Только степенью их доверия друг к другу. Кто первым усомнился в чувствах другого? Вы, читатель, видимо, догадываетесь! Поговорить бы Хохдэю с Хишигт — все сразу бы выяснилось, но никто из них не решался этого сделать. Так они и молчали, словно набрав в рот воды, пока мертвую тишину комнаты не нарушила оглушительная трель телефонного звонка. Она вывела их из оцепенения.
— Хишигт, тебя к телефону, — позвала дежурная. Хишигт с тяжелым вздохом вышла, а Хохдэй навострил уши.
— Здравствуйте. Это вы, дядя Дорж? Как там ваши? Здоровы? Да, да. Брат из худона приехал. Новую юрту поставили. Завтра свадьбу играть собираемся… На старшей дочери Самдан-гуая! Ждем вас с женой завтра у себя. Я как раз хотела зайти пригласить вас…
В памяти Хохдэя один за другим всплывали события сегодняшнего дня. Он переменился в лице, выскочил из комнаты вслед за Хишигт и, пока она разговаривала по телефону, стоял рядом, понурив голову и сгорая от стыда.
Ш. Нацагдорж — прозаик, драматург. Родился в 1918 году. Окончил Монгольский государственный университет. Доктор исторических наук; академик; вице-президент АН МНР. Перу Ш. Нацагдоржа принадлежат сборники рассказов и повестей «Испытание», «Страна Сугавадия», пьесы «Молодость», «В их логове…», ряд киносценариев, а также роман «Мудрая Мандхай».
Лауреат Государственной премии МНР.
Отдельные произведения Ш. Нацагдоржа публиковались на русском языке.
Мы обменяли квартиру и переехали в другой дом. Вечером, в день переезда, когда мы занимались расстановкой мебели, с улицы неожиданно послышалось громкое пение. Судя по всему, пел пьяный. Взглянув в окно, я увидел на детской площадке мужчину лет сорока, в зеленых стеганых брюках, сидящего прямо в песочнице. «И откуда только взялся этот пьянчужка», — в сердцах сказал я жене и вдруг узнал песню моих родных мест. Дослушивал песню я уже с интересом, даже чуть ли не с удовольствием. Да и пел незнакомец довольно неплохо. А я люблю, когда хорошо поют песни моей родины. Пел он с какой-то грустью, подперев щеку ладонью и опустив глаза в землю. И мне его почему-то стало жалко. Вообще-то я недолюбливаю пьяных, они вызывают у меня безотчетную брезгливость. А сегодня день был хлопотный — переезд, затаскивание тяжелых вещей на третий этаж. И все это на мне. У моей жены больные ноги, дети еще маленькие, к тому же все девочки. Надо ли говорить, что я изрядно устал! А где усталость, там и раздражение. А тут еще пьяный под окном — как тут не выйти из себя! Сначала я даже хотел выйти и прогнать пьянчужку. Но вот услышал нашу родную песню и расчувствовался. Перед глазами встали горы и реки кочевья, где я родился и вырос. Какая все же у песни сила, как всколыхнет она порой душу! Я мысленно перенесся в родные края, на двадцать лет назад, в свою молодость. Опершись на подоконник, я думал о прошлом и нынешнем, и мне стало грустно. Тут в комнату вошла жена.
— Чего это ты в окно уставился? Ты что, пьяных не видел? Лучше помоги мне поставить стол. Поторопись, уже поздно, а дети не кормлены.
Я вздрогнул и снова очутился в сегодняшнем дне.
Не помню, долго ли продолжалась песня, только когда голос замолк, я выглянул в окно — там ли еще мой певец? Во дворе смеркалось. Лица из окна было не разглядеть, лишь вспыхивающий то и дело огонек папироски говорил о том, что он все еще там. Близилась ночь, выпал снег, и на улице подмораживало. Я стоял у окна и думал о незнакомце: есть ли у него дом, семья, где он проведет эту ночь. Песня, которую он пел, неожиданно связала нас двоих какой-то невидимой нитью. «Интересно, что он за человек, — думал я. — Как будто мой ровесник, да и судя по песне, из наших краев, — чужой не спел бы с таким чувством нашу песню. А может, мы вместе играли с ним в моем далеком, невозвратном детстве?»
Но тут я увидел, как из дома выбежали двое ребятишек и направились к пьяному. Они взяли его под руки и повели в наш подъезд. Дверь с шумом закрылась, послышался детский смех и невнятное бормотанье мужчины. «Хорошенькое дело, — подумал я, — в нашем подъезде проживает пьянчужка». И снова я почувствовал к нему неприязнь. «Не видать нам теперь покоя. Стоило меняться, нечего сказать!» В старом доме хоть и тесновато было, зато тихо, спокойно. И квартира хорошая — на двоих с женой хватало, но вот пошли дети, стало тесно, пришлось заняться обменом…
Утром, уходя на работу, я встретил вчерашнего «певца». Оказалось, жил он в четырнадцатой квартире на первом этаже.
— Здравствуйте, — приветствовал я его.
— Здравствуйте.
— Это вы вчера так громко пели во дворе? Одна песня мне очень понравилась. Вы сами из какого аймака?
Сосед смущенно пробормотал, что не помнит, какую вчера пел песню, а что родом он из Южно-Гобийского аймака. Говорил он односложно, в разговоре смущался. Мы разошлись — мне надо было спешить на работу.
Через несколько дней я уже был знаком с соседями по дому, знал, кто они, откуда родом. Узнал я кое-что и о жильце с первого этажа. Соседка старушка сказала, что зовут его Сухэ и работает он шофером. Весной от тяжелой болезни умерла его жена, оставив двоих сирот. Человек он как будто серьезный, но после смерти жены стал выпивать. Будучи пьяным, совершил недавно аварию и был уволен с прежнего места. Сейчас работает слесарем в котельной какого-то общежития. Пить продолжает, порой прогуливает работу. Того гляди и оттуда выгонят. Когда напивается, никогда не буянит, а обычно выходит на улицу и распевает песни.
Слушал я старушку и думал: «Так, значит, он не из наших краев. Откуда же тогда он знает нашу песню, где ее услышал? Может, работая шофером, побывал в нашем нутуке и там ее услышал?»
Не прошло и недели после нашего переезда, как однажды вечером Сухэ снова устроил концерт на детской площадке. И вновь он пел ту же песню. Еще грустнее и печальнее, чем в прошлый раз, было его пение. И снова у меня в душе что-то дрогнуло. Вспомнилось, что именно эту песню особенно любила Нордов, девушка из нашего нутука. Голос у нее был звонкий, и пела она замечательно, душевно. Мы жили по соседству, вместе росли, дружили. Наши старики даже хотели нас сосватать со временем. Но в 1939 году пришел мне срок идти в армию, на действительную службу. Вечером накануне отъезда мы встретились с ней в уединенном местечке и признались, что любим друг друга. Она обещала ждать меня и стать моей женой, как только я вернусь из армии. Как сейчас помню тот вечер и полную ясную луну — единственную свидетельницу наших клятв и признаний. На другой день я уехал. Больше мы с ней так и не свиделись… Первые месяцы службы я очень тосковал по Нордов, каждую неделю писал ей письма. Часто писала и она мне.
Восточный аймак, где я служил, не был похож на мой родной — Хувсугульский. Деревья здесь не росли — кругом простиралась бескрайняя, неоглядная степь. С грустью вспоминал я родные края. Но вскоре пообвыкся, обзавелся новыми друзьями и уже все реже и реже думал о родном нутуке. Как-то раз в нашу часть приехала концертная бригада из аймачного центра. Так получилось, что на концерте я познакомился с девушкой. Звали ее Тамджид. И вскоре мне уже казалось, что нет на земле места, лучше чем Тамцаг, и девушки, прекраснее Тамджид. В то время на границе было неспокойно, и так уж получилось, что я без отпуска прослужил несколько лет и дослужился от рядового до старшего лейтенанта. Пришлось мне участвовать и в сражениях на Халхин-Голе, и в походе 1945 года против японских милитаристов. Впоследствии, демобилизовавшись из армии, я стал работать в столице. За эти годы мы с Тамджид поженились, у нас родились дети. И вот теперь я слышу песню, которую не слышал почти двадцать лет. Как тут не вспомнить былое!
А Сухэ продолжал петь. Мне захотелось поговорить с ним, и я пошел на хитрость: сказал ясене, что разболелась голова и я хочу немного пройтись.
Было начало зимы, погода для этой поры стояла довольно теплая, небо было усеяно звездами. Увидев меня, Сухэ замолк. Я подошел и присел рядом.
— Дышите свежим воздухом, — начал я. — Сегодня хорошо, совсем не холодно.
— Да, тепло, — односложно откликнулся Сухэ.
Выглядел он не таким уж и пьяным. Немного помолчав, я сказал:
— Вы так хорошо поете песню моих родных мест.
Сухэ вздохнул:
— Я люблю иногда вот так посидеть в темноте и попеть. Что-то грустно на душе…
— Я слышал о вашем горе. Говорят, у вас весной умерла жена.
— Да, умерла. А я так любил ее. Вот, остался с двумя сиротками…
Он снова глубоко вздохнул. Я молчал, не зная, как его утешить.
— Я, пожалуй, пойду, — заговорил вновь Сухэ. — Что-то зябко стало. Не хотите зайти к нам?
Я с готовностью согласился. Младший сын Сухэ уже спал, а старшая девчушка готовила на кухне уроки. Квартира у Сухэ была маленькая — одна комната и кухня, — но чистая и уютная. Усадив меня, Сухэ сказал дочери:
— Приготовь-ка для гостя чай.
— Хорошо, — послушно откликнулась девочка.
Вскоре она поставила перед нами пиалы с чаем и конфеты в вазочке. В лице девочки, в ее поведении проглядывала серьезность не по годам. Сухэ погладил дочь по голове.
— Ну, ладно, иди готовь уроки. Помощница она у меня, — сказал Сухэ, проводив дочь взглядом.
— Ваша девочка, кажется, ровесница моей дочери. Сколько ей лет?
— Скоро тринадцать будет. Она у меня молодец: и учится хорошо, и по дому все успевает делать. Мать была работящая, любила порядок, чистоту. Вот дочь и старается во всем походить на нее.
Он встал, снял с чемодана, стоящего на шкафу, какую-то фотографию в рамке и протянул мне.
— Портрет моей покойной жены. Она снялась в тот год, когда мы поженились и приехали в столицу.
С первого взгляда я узнал ее — с фотографии, как живая, на меня глядела Нордов. От волнения я чуть не уронил карточку. Меня будто резануло по сердцу, на глаза навернулись слезы. Стараясь скрыть волнение, я встал, чтобы поставить портрет на место. Сухэ не заметил моего состояния и стал рассказывать:
— Мы с Нордов познакомились в тысяча девятьсот сорок пятом году. Я тогда работал шофером. Летом меня послали с рейсом в Хувсугульский аймак. И там, в сомоне Их-Ул, я впервые увидел Нордов. Было это в магазине. С тех пор она не выходила у меня из головы ни днем, ни ночью, и я постоянно мечтал о встрече с ней. Я вообще-то не любитель дальних рейсов. А тут увидел Нордов — и сам стал напрашиваться в рейсы на Хувсугул. Начальство базы все удивлялось: раньше всеми правдами и неправдами норовил избежать дальних поездок, а теперь сам просится. Но никто не догадывался, почему потянуло меня в такую даль. С тех пор я стал круглогодично возить грузы в Хувсугул — в дождь, в снег, в зной, в слякоть. Сомон, где жила Нордов, находился недалеко от аймачного центра, как раз на большой дороге, так что я ухитрялся в каждую поездку завернуть к ней. Раз от разу ее отношение ко мне становилось все теплее и теплее. Так мне, во всяком случае, казалось. Как-то я предложил ей пожениться. Она рассердилась, помрачнела и наотрез отказала мне. Меня взяло за живое, и я спросил, в чем причина ее отказа.
«У меня есть суженый, — ответила она. — Сейчас он служит на восточной границе. Я обещала дождаться его».
Как-то летом я приехал и застал ее в слезах. Оказалось, что тот, кого она столько лет ждала, женился на восточной границе на другой и даже детей от нее имеет. Она узнала об этом от какого-то земляка, ездившего в столицу и встретившего там его. До Нордов и раньше доходили подобные слухи, но она им не верила и продолжала ждать своего солдата…
В тот вечер мы с Нордов поехали на реку: мне нужно было помыть машину. Селенга бурлила — казалось, вода в реке спешит еще до захода солнца пронестись мимо нас. Поначалу Нордов пристально и печально глядела на бурное течение реки, а потом вдруг запела. Ту самую песню, которая вам так понравилась. До сих пор стоит у меня перед глазами закатное солнце, стремительная Селенга и лицо моей Нордов, поющей эту грустную песню…
Сидя рядом с ней на берегу Селенги, я думал о том, что течение реки навсегда уносит с собой прежнюю любовь девушки…
Одним словом, вскоре мы поженились. И столько лет над нами сияло яркое солнце нашей любви! И вот этой весной моя Нордов…
Сухэ опустил голову. Рыданья душили его. Я взял его руку и крепко стиснул ее.
— Сухэ! Считай отныне меня своим братом. Давай вместе бороться с горестями.
Сухэ посмотрел мне в глаза и ответил на рукопожатие.
— Спасибо!
Сколько теплоты и признательности было в этом слове!..
Рано утром я пошел на праздничную демонстрацию и вместе со всеми прошел по площади мимо правительственной трибуны. Несколько часов, проведенных на свежем воздухе в это солнечное, безветренное, теплое утро, показались мне недостаточными. Вернувшись домой, я наскоро выпил чаю и вышел на балкон, на солнышко. Отсюда мне хорошо была видна детская площадка, где резвились празднично одетые ребятишки.
Вместе с монгольскими детьми на площадке играли русские, болгарские, немецкие, польские и чешские малыши. Всех ребят я знаю в лицо, а кой-кого даже по имени. Вот катит на своем трехколесном велосипеде Болд. Он живет на последнем этаже нашего дома. Хороший парнишка, шустрый такой. На скамейке, что возле дерева, пеленают своих кукол монгольская девочка Цэвэлма, русская Маша и болгарка Маня. А вон трубит в свою трубу Саша, брат Маши, чуть постарше ее. Малыша в коричневом пальто с красным флажком в руках зовут Йозеф. Он поляк. А девочка с привязанным к пуговице воздушным шариком — это Яна. Она приехала с родителями из Чехословакии. Вон там, в песочнице, двое малышей что-то строят из песка: девочку зовут Лотта, она немка, а мальчика — Ферко, он венгр.
Недавно возле нашего дома открыли магазин, и вот я вижу, как к магазину подъезжает повозка, на которой развозит грузы старый Лувсан. Он останавливает телегу и выгружает привезенный товар. К старику подходит Болд и заговаривает с ним. За Болдом к телеге подбегают Саша с Йозефом. Смотрите-ка, они забираются на повозку! И этот сварливый, по общему мнению, Лувсан почему-то не прогоняет их. Просто невероятно. Болд раньше всех взобрался на повозку и, размахивая руками, кричит оставшимся на детской площадке:
— Идите все сюда!
Ребятишки дружно устремляются к телеге. Только Маша с Цэвэлмой остаются одни и начинают плакать. Тогда Саша прыгает с повозки и приводит обеих девочек за руку, а старик Лувсан, усадив их среди других, наказывает:
— Смотри за ними, чтоб не упали. Они еще маленькие.
Повозка заполнена малышней и напоминает теперь праздничную колесницу. Смех, ребячий галдеж. Я смотрю на это зрелище и улыбаюсь. До этого я плохо знал старика Лувсана, хотя много слышал о его сварливости и ершистости. И теперь вижу его как бы заново. На нем новый дэл. На голову тощей лошадки он прикрепил большой цветок из красной материи — праздничное украшение.
Вот старый Лувсан ловко, как это умеют только возчики, вспрыгнул на передок своей колымаги и, усевшись с важным видом, взял вожжи. Под радостный детский галдеж повозка тронулась.
Неразговорчивый, прослывший молчуном, старик Лувсан сегодня разговорился. Мне хорошо видно, как он то и дело обращается к своим маленьким пассажирам.
Болд, по-видимому, выполняет роль переводчика; ведь дети лопочут каждый на своем языке. Скорей всего у малыша дар к языкам.
Я смотрю сверху на их маленькие головы — черненькие и светловолосые — и завидую их непосредственности и простодушной радости. Но вот повозка завернула за угол и скрылась из виду. А я еще долго не отвожу глаз от этого угла и думаю о старике Лувсане.
Вообще-то знаком я с ним давно. Вместе с его сыном Дэмчигом служил в армии, вместе воевал в сорок пятом. Только Дэмчиг с войны не вернулся… Похоронили мы его и широкой чахарской степи. После демобилизации мне выпала горькая миссия — рассказать родителям о смерти сына. Помню этот день, как сейчас: дело было осенью, с деревьев падали листья, стоял хмурый, ненастный день.
У меня и сейчас замирает сердце, как вспомню убитых горем Лувсана и его жену Дэджид. С того дня прошло уже немало лет… Сейчас Лувсан совсем один, жена давно умерла. Лувсан и раньше-то был не очень разговорчивый, а сейчас совсем замкнулся в себе. А люди, не зная, какое горе носит в сердце старик, принимают его замкнутость за угрюмость и скверный характер.
Вспомнил я тот ненастный осенний день, и горячая жалость к старику Лувсану сжала сердце. Вот он насажал детишек полную повозку, и им радость, и ему радость! Может, вспоминает он сейчас, как сажал когда-то своего сынишку на телегу, как радовался незатейливой радости малыша!..
Вскоре из-за угла соседнего дома снова послышались веселые ребячьи голоса, а вслед за ними показалась и повозка, которую, мерно вышагивая, бодро тащила за собой бурая лошаденка. Повозка остановилась у магазина, и из нее посыпались малыши — веселые, раскрасневшиеся, с возбужденно блестящими глазами. И каждый по-своему говорил старику: «Спасибо, дедушка!» По-монгольски, по-русски, по-польски, по-венгерски, по-чешски, по-немецки. Какими радостными и веселыми были детишки!
И хоть вид у повозки был не ахти какой: тощая лошадка, еще не до конца сбросившая зимнюю шерсть, и видавшая виды телега с оббитыми углами — радости у ребятишек было столько, будто каждый из них трижды облетел землю в космическом корабле.
Лувсан смотрел на ребятишек теплым взглядом, и его огрубевшее от ветра лицо светилось нежностью и теплотой.
Радостно было и мне. Как хорошо, что есть на свете такой вот прозрачно-чистый день и сияющее на ясном небе солнышко!
Э. Оюун — прозаик, драматург, переводчик, критик. Родилась в 1918 году в Урге (ныне Улан-Батор). В 1957 году окончила Монгольский государственный университет. Доктор искусствоведения, народная артистка МНР. Э. Оюун — автор пьес «Аил», «Встреча друзей», «Братья», «Амарсака», а также ряда рассказов. Перевела на монгольский язык более сорока драматических произведений русских, советских и мировых классиков (Гоголь, Шекспир, Софокл и др.).
Лауреат Государственной премии МНР.
Тусклое осеннее солнце скрылось за горами. Его последние редкие лучи еще освещают легкие пушистые облака, и по небу то тут, то там пробегают красные огни.
Нацак и Гэрэл сидят на скамейке в городском саду. Вокруг тихо, ни один листик не шелестит на деревьях — так и кажется, будто липы и черемуха решили подслушать разговор юных влюбленных.
Душистый запах деревьев и цветов напоминает Нацаку о предстоящей жизни в худоне. Вдруг он резко поворачивается к Гэрэл и кладет ей руку на плечо.
— Ты больше ничего не хочешь мне сказать?
Гэрэл кокетливо смотрит на него и улыбается. Глядя на нее, Нацак думает:
«Неужели это милое, нежное создание жестоко оттолкнет меня? Ведь она знает, как я ее люблю!» Его вдруг охватывает буйная радость, и он крепко обнимает Гэрэл. Девушка легонько отстраняется от него:
— Двух жизней не бывает! И поэтому я хочу получить от жизни все самое хорошее…
— Верно, ты совершенно права! — Нацак не может сдержать радости и вскакивает со скамейки.
— А что хорошего я увижу в твоем худоне? — холодно продолжает Гэрэл. — Ты говоришь: прекрасный воздух, здоровье, работа. Но у нас в городе воздух не хуже, вот хотя бы в этом саду. А захочется выехать в лес или в горы, садись в машину и поезжай. Так что не такая уж это проблема — здоровый воздух!
«И все-таки она меня не любит!..» — думает Нацак, чувствуя, как рушатся все его надежды. Он молча поворачивается и идет к выходу.
Внезапно он останавливается: «Что ж это я оставил ее одну? Некрасиво получается». Он возвращается. Гэрэл по-прежнему сидит на скамейке. На ней тонкий голубой дэл, голубые сапожки, в маленьких белых ушках голубым огнем играют сережки в виде цветка, на груди приколота голубая брошь. «Какая холодная красота», — мелькает у него в голове.
— Но ведь через два года ты станешь ветеринаром. Может, тогда все-таки поедешь в худон? — спрашивает он Гэрэл, виновато топчась на месте.
— Нет, и тогда не поеду. Я не хочу всю жизнь быть ветеринаром.
— Что же тебя тогда заставило поступать на этот факультет?
— На других мест не было, — язвительно отвечает Гэрэл, уловив в вопросе Нацака осуждение.
«Мы сейчас, кажется, поссоримся!» — думает юноша, еле сдерживаясь, чтобы не ответить ей такой же резкостью.
— Я люблю тебя. Очень люблю, — произносит он наконец. — Но сейчас я понял, что для меня важнее моя работа, мое будущее. Думаю, что нам лучше расстаться.
Нацак хочет уйти, но в ногах и на сердце тяжесть.
«Что это? — думает Нацак. — Неужели все рушится? Неужели можно вот так запросто забыть и нашу дружбу, и любовь, и те долгие пять лет ожидания, которые я провел, учась за границей? Ведь я же ждал ее, думал только о ней?» Ему вдруг чудится, будто Гэрэл зовет его. Он быстро оборачивается: далеко впереди, удаляясь, мелькает голубой дэл Гэрэл…
«Вот и кончилась наша любовь… Видно, верно говорят, что женщине нужны короткие поводья, потому что любовь ее коротка. Как же это я проглядел, что Гэрэл такая легкомысленная? Нет! Это не конец, я должен догнать ее и все выяснить… Я ей все объясню, она поймет меня…»
Нацак вскакивает со скамейки и бежит за девушкой.
— Если ты собираешься уговаривать меня ехать в худон, то твои усилия напрасны. Я тебе уже сказала и могу повторить: в худон я не поеду! — отвечает Гэрэл и скрывается в парадном.
В надежде, что она вернется, Нацак долго стоит возле ее дома. Несколько раз он даже подходит к ее окну, и ему кажется, что, притаившись за занавеской, Гэрэл испытующе смотрит на него…
Когда Гэрэл была в восьмом, а сам он в десятом классе, она часто рассказывала ему о жизни и учебе младших школьников: Гэрэл любила малышей, помогала им готовить уроки, навещала, когда кто-нибудь из них заболевал. И Нацаку тогда казалось, что она чуткая и отзывчивая девушка.
Он окончил школу, поступил на ветеринарный факультет университета, Гэрэл одобрила его выбор, говорила, что это самая нужная профессия, обещала ждать его все эти годы, навещала его родителей, часто писала ему подробные письма, в которых рассказывала о себе, о школе, о школьных товарищах. И вот теперь все в прошлом.
Нацак медленно побрел домой, где в пустой комнате его ждали только два собранных в дорогу чемодана да ящик с лекарствами для животных.
Под дверью Нацак нашел записки от друзей: они сожалели, что не застали дома, и обещали прийти завтра проводить. Не раздеваясь, он прилег на кровать. «А может, Гэрэл права и мне не стоит ехать в худон? Чем плохо жить в теплом, благоустроенном доме, в комнате с тюлевыми занавесками, ковром и зеркалами? Работать по восемь часом в день, не расставаться с любимой…
А как же мой отец или Николай Островский? Они-то уж не думали о себе, а делали то, что нужно было людям, народу. Они изнывали от жары и мерзли от холода, недосыпали и недоедали, но никогда не шли против совести. Долг перед страной и народом был их путеводным компасом. Легче всего мечтать о том, чтобы и в худоне жизнь, была такой же, как и в городе. Но ведь кто-то должен добиться этого! Кто же, если не мы сами! Я должен ехать, чтобы не было мучительно стыдно перед друзьями, перед, собой и перед Гэрэл. Да, и перед ней!..»
Этой ночью Нацаку снилась бескрайняя степь, усыпанная крупными ягодами, и дети, собирающие их. Вместе с детьми была Гэрэл, но Гэрэл… Проснулся от громкого стука в дверь. «Это друзья пришли провожать меня!» — весело подумал Нацак и упруго вскочил на ноги.
Нацак попросил веселого, разговорчивого шофера Лэгзэда остановиться возле дома Гэрэл. Ее не оказалось дома. «Поделом мне: не бегай за теми, кто тебя не любит», — подумал со вздохом Нацак. Лэгзэд понимающе взглянул на него и сказал:
— Верно, куда-нибудь вышла. Подождем немного.
— Нет, нет, поедем, дорога дальняя, — твердо сказал Нацак и с силой захлопнул дверцу кабины.
Вскоре Лэгзэд притормозил машину у небольшого дома.
— Нужно захватить одного человека. Подожди немного, я сейчас вернусь.
Нацак кивнул головой, вышел из машины и, задрав голову, подставил лицо солнцу. «Хоть солнце не забывает меня. Кажется, сегодня оно желает мне успехов в худоне», — подумал он, и у него стало легче на душе.
Через минуту во дворе дома послышался смех, появился Лэгзэд с чемоданом в руке, а за ним полная девушка в ярко-красном дэле, со связкой книг. Она тут же заявила, что намерена сидеть в кузове, прямо на вещах.
— Вы садитесь в кабине, а я наверху, — сказал Нацак, подходя к ней.
— Что вы, я не выношу запаха бензина, — запротестовала девушка.
Нацак с трудом уговорил ее.
Машина свернула на главную улицу и миновала театр, у которого он обычно встречался с Гэрэл. «Прощай, Гэрэл, прощай, моя любимая. Наши пути разошлись. Я выбрал свой путь и не жалею. Пусть время решит, кто из нас прав».
Между тем машина выехала за город, и потянулись бесконечные степные просторы, повеяло чистым, прозрачным воздухом. Постепенно мысли о городе стали отходить на второй план, и Нацак не заметил, как уже стал мечтать о своей будущей работе.
Вдруг машина остановилась. Шофер, усталый и измученный жарой, вылез из кабины и предложил немного отдохнуть.
Нацак прилег на траву у дороги. Попутчица в красном дэле налила из термоса чашку чая и подала ее Лэгзэду. «Видно, это его жена, — подумал Нацак. — Ну и толста же она, однако, глазки маленькие, узкие — не разберешь, когда они смотрят, а когда закрыты. Некоторые жены от нечего делать разъезжают со своими мужьями-шоферами. И эта наверняка ездит от безделья. И от безделья же, конечно, растолстела. Боюсь, с ними не скоро доберешься до госхоза: дня за три-четыре, не меньше. Ничего не поделаешь. Воспользуюсь-ка я этим и подремлю немного».
Только он закрыл глаза, как услышал ее энергичный голос:
— Вы что, не очень спешите? Вставайте, сейчас поедем! Нате вот, выпейте. Закусочных по пути не будет. — И, не дожидаясь ответа, она подала Нацаку чай.
— Ну что, поедем? — спросил шофер. — А то в госхозе ругаться будут. Там очень ждут запасные части.
«Вот, вот, увидел, что его жена подошла ко мне, и уже готов ехать!» — недовольно подумал Нацак.
— Да, да, поедем, — ответила шоферу девушка и, подойдя к машине, завела ее.
Нацак с удивлением посмотрел на нее. На сей раз он не полез в кузов, а сел с ней рядом в кабину. Лэгзэд расположился наверху. Ехали молча. Девушка умело вела машину, и Нацаку даже стало неловко оттого, что он так неодобрительно думал о ней.
— А Лэгзэд не упадет там? — спросил Нацак, чтобы как-то завязать разговор.
— Ну что вы. Он сейчас спит, как сурок. Позавчера возил товар с базы, вчера на субботнике землю весь день таскал, а вечером еще ходил к другу на свадьбу.
«Так она ему не жена… И почему я о ней так подумал?» — упрекал себя в душе Нацак.
— Не хотите закурить?
— Что вы, я не курю, — девушка засмеялась и стала напевать.
Нацак закурил и высунулся в окно, подставляя лицо мягкому встречному ветру. Из головы не выходила Гэрэл. Чтобы отвлечься, Нацак стал бессвязно задавать девушке вопросы.
«Однако у нее слова на вес золота», — подумал Нацак, невольно любуясь тем, как она ведет машину. Вскоре он не заметил, как вздремнул. Проснулся он, когда грузовик остановился. Солнце уже спускалось за горы, стало довольно прохладно. Лэгзэд вылез из кузова.
— Ну что, Бума, небось устала? А я отлично поспал. Ну, теперь-то мы скоро приедем.
— Вот и хорошо, — улыбнулась девушка. — Приедем, пойдем прямо в сенокосную бригаду. Ну, садись за свою баранку! А я посижу в кузове, на ветерке.
Нацак тоже взобрался в кузов, и машина слова тронулась. Прислонившись спиной к кабине, девушка смотрела вдаль и, запятая своими мыслями, что-то тихо напевала. Нацак смотрел на расстилавшуюся вокруг степь и чувствовал, что с каждым километром на душе становится спокойней и легче. В голове сами собой складывались стихи:
Когда перевалили через холм и навстречу засверкали огоньки, девушка радостно вскрикнула:
— А вот и наше хозяйство!
Как Нацак ни хотел встать пораньше на следующий день и осмотреть госхоз, проснулся он позже хозяина дома Лэгзэда. Умывшись и позавтракав с Лэгзэдом и его младшим братом Чимидом, Нацак пошел в правление госхоза, а братья направились в бригаду. Чимиду было двадцать лет, он на четыре года был младше Лэгзэда и работал в госхозе слесарем. Оба в раннем детстве остались сиротами, но не сбились с правильного пути, окончили десятилетку и вместе с друзьями-одноклассниками приехали из города трудиться в госхоз. Ребята желали по-настоящему узнать, что такое жизнь, труд, и мечтали в будущем поступить в университет. «Как они не похожи на Гэрэл…» — с грустью подумал Нацак.
На дверях комнаты председателя госхоза висела записка: «Ушел в сенокосную бригаду. Буду в девять часов». Нацак посмотрел на часы — половина девятого. Около правления уже собралась небольшая группа людей. Среди них Нацак узнал и Буму — девушку в красном дэле; она как раз отчитывала мужчину в грязной рубашке и темных очках.
— Из-за вашей расхлябанности трактор простаивает вот уже целых три часа. А сколько можно было сделать за это время! Сколько зерна убрать! Надо спешить: ведь дожди на носу! А их не удержишь! Не может быть, чтоб на складе не завалялись где-нибудь запчасти! И ты тоже хорош! — повернулась она к трактористу. — Не можешь с них как следует потребовать. А как вы выглядите, — снова обернулась она к кладовщику. — Хуже наших трактористов, которые имеют дело с маслом и бензином.
Нацаку не понравился властный и категоричный тон Бумы.
— Можно ведь говорить и спокойней, — обратился он к ней. — Как говорится, скотина отбивается ногами, а человек — языком?
Бума метнула на него быстрый, удивленный взгляд.
— Ну погоди, я за тебя возьмусь! — пригрозила она кладовщику.
— Без председателя не могу дать, — лениво отбивался кладовщик.
— При чем тут председатель? Дело не ждет! Мы возьмем нужные запчасти на складе, а ты запишешь их нашей бригаде, — отвечала Бума, почти таща его за собой.
— Вот это характер, как у мужика! — с восхищением произнес кто-то.
«Что верно, то верно, — подумал Нацак. — Она и подбоченилась-то, как мужик». Он вспомнил, что она даже не поздоровалась с ним.
В это время к правлению подъехал забрызганный грязью мотоцикл. Люди окружили сидящего на мотоцикле человека и стали наперебой забрасывать вопросами.
— Не вы ли ветеринар Нацак, которого мы ждем? — весело спросил он, обращаясь к Нацаку.
— Да, а как вы узнали?
— Сердцем почуял, я ведь председатель.
Все засмеялись.
Председатель Гомбожав был еще молод, но дело свое знал хорошо и отличался исключительной энергией. По образованию зоотехник, он пять лет назад окончил университет. Это был спокойный, сердечный человек, умевший и любивший при случае попеть и повеселиться.
Первое впечатление от госхоза у Нацака осталось благоприятное. С утра он объезжал пастбища и понемногу выявлял недостатки в хозяйстве. Трудностей было много, но и энергии Нацаку было не занимать. Он с головой ушел в работу и сроднился с людьми. По вечерам в его чистенький маленький домик приходили старшеклассники и просили рассказать о столице, университете, новинках литературы. Нацак хорошо знал и разбирался в литературе. У него был незаурядный талант рассказчика, и он даже втайне мечтал стать писателем. Приходила на эти беседы и Бума.
Шло время, а Нацак не мог забыть Гэрэл и с надеждой ждал каждую новую машину из центра.
Однажды Нацак вместе с местным фельдшером Жамбалом поехал рано утром на осмотр овец чабана Надмида — его отара находилась ближе других к госхозу. Однако к вечеру лекарственные препараты кончились, и Нацак решил ехать за ними домой.
— Куда ты в такую темень? — всполошился Шамбал. — Дорога плохая, да и путь не близкий: почти пятьдесят километров.
— Надо ехать, Жамбал. Уж больно дел много — целых пять пастбищ осталось.
Как ни отговаривал его Жамбал, в надежде послушать вечером его рассказы, Нацак сел на мотоцикл и, оставляя за собой хвост красной пыли, поехал в госхоз.
Между тем зашла луна, и стало довольно темно. Чтобы не сбиться с пути, Нацак подъехал к пшеничному полю, мелкой зыбью волновавшемуся под легким ветерком, и на полной скорости помчался вдоль его края, обсаженного кустарником. Как вдруг неожиданно перед самым передним колесом его мотоцикла блеснула вода… Нацак успел затормозить, мотоцикл перевернулся, и левая нога его оказалась зажатой между пнем и мотоциклом. От боли Нацак потерял сознание.
В двух километрах от этого места находился полевой стан тракторной бригады. В этот вечер Буме не спалось, и она решила прогуляться по степи. Вскоре она увидела впереди свет фар мотоцикла и услышала его треск. Потом звук мотора внезапно исчез. «Неужели попал в канаву?» — подумала Бума и стала заводить свой мотоцикл.
Через несколько минут, с трудом продвигаясь между кочек, Бума подъехала к краю поля и увидела валявшийся мотоцикл и лежащего рядом без движения человека с придавленной ногой. Бума склонилась над ним и узнала ветеринара Нацака. Она подняла мотоцикл и попыталась приподнять Нацака. Он застонал.
«Э-э, да ты, кажется, ногу сломал. Плохо дело, придется тебя тащить. Тоже мне лихач — мчит, не разбирая дороги», — с внезапной неприязнью подумала она, но тут же поборола свое чувство. С трудом приподняв Нацака, Бума взвалила его себе на спину и потащила в сторону полевого стана.
Хотя на небе высыпали звезды, в поле было так темно, что Буме казалось, будто она идет с закрытыми глазами. Приходилось идти медленно, ощупью продвигаясь вперед. Ни единый звук не нарушал ночной тишины, и только уставшее сердце Бумы гулко отстукивало удар за ударом, да пот градом заливал глаза.
Стиснув зубы, девушка шла вперед. Вот уже стали вырисовываться едва заметные контуры палаток. Собрав последние силы, Бума добралась до первой палатки и положила Нацака на раскладушку.
— Почему ты не позвала нас? — ругали ее проснувшиеся трактористы. — Куда это годится, тащить женщине на себе мужчину? Так нетрудно и надорваться. Хотела удивить нас своей силой и геройством? Вряд ли кто-нибудь похвалит тебя за такой поступок.
— Ну, ладно, ладно, перестаньте, — буркнула она, тронутая в душе их участием, — чем меня распекать, лучше займитесь ветеринаром.
— Ветеринаром-то мы займемся, — не унимался тракторист Дамба, — а ты вот лучше о себе подумай. В прошлом году, когда зерно спасла от наводнения, тоже говорила «перестаньте». А сама всю ночь напролет протаскала одна мешки с зерном, а потом полмесяца провалялась в больнице. Забыла, что ли? А позапрошлой зимой, когда угнало лошадей, тоже никому ничего не сказала и ускакала одна на поиски…
— Но я ведь остановила их у оврага…
— Остановила? Отморозила ноги! А если бы мы тогда не нашли тебя, совсем замерзла бы… Кому нужен такой героизм?
— Никакой это не героизм. Просто я не могу иначе… Ну, хватит обо мне… Надо ветеринара перевязать и пригнать сюда наши мотоциклы.
Когда Нацак пришел в себя и увидел Буму и свой мотоцикл, он удивился: «Неужели это она принесла меня на себе?» Он попытался встать, но от острой боли в ноге упал на раскладушку. Услышав стон Нацака, к нему подбежал молодой механик и помог удобней расположиться. «Как я здесь очутился?» — спросил его Нацак. Юноша охотно рассказал. «Так вот оно что! Да, с такой не пропадешь. Вот уж верно говорят в народе: жеребенок невзрачный — да конь добрый, дэл бедный — да мужчина храбрый».
А механик тем временем нахваливал своего бригадира:
— Вообще-то она сирота, из здешних. Был у нее, говорят, в прошлом году один хороший парень, энергетиком работал. Так он погиб. И вот она хочет осуществить его мечту — создать в нашей степи оседлые объединения и электрифицировать их. Чтобы электричество помогало нам в труде!
Бума тоже мечтает стать энергетиком, чтобы, закончив институт, трудиться в родных местах. А уж если Бума чего захочет — обязательно своего добьется. Она и бригаду нашу подняла. С ней мы начали план перевыполнять, и заработок приличный пошел. Лично я ей многим обязан. Раньше я был ленив, трудиться не хотел, вот и не брал меня никто в бригаду. А она меня взяла и человеком сделала. Вот так-то…
За разговором они не заметили, как поднялось солнце. В палатку вошла Бума.
— Роса уже высохла. Пора и за работу браться! — весело сказала она.
— Ну и бригадир у нас, ни минуты не дает отдохнуть! — рассмеялся механик и, подмигнув Нацаку, пошел к трактору.
— Скоро приедет машина и отвезет вас в центр. Так что не волнуйтесь! — сказала Нацаку Бума и по-дружески улыбнулась.
Что он мог ей сказать? «Люди живут напряженной трудовой жизнью, а я из-за своей неосторожности вынужден лежать здесь и мешать им. Смеялся, шутил над этой девушкой, а сам и представить себе не мог, на что она способна. И сколько у нас еще в стране таких девушек! Возможно, многие из них на первый взгляд покажутся такими же неуклюжими и некрасивыми, как Бума, но стоит присмотреться к ним, и они раскроются, как розы.
Прекрасная мечта делает человека прекрасным и даст ему духовные и физические силы в борьбе за нее. И тогда человек становится таким, как Бума. Может, и Гэрэл со временем станет такой же?.. Как это было бы прекрасно!»
Учительница Батсух живет в красивом светлом доме на юго-западе столицы. Сегодня утром она встала раньше обычного. Тщательно прибрав свою комнату и расставив все по своим местам, она остановилась перед висевшей на стене фотографией молодого мужчины со смеющимися глазами. Протерев пыль со стекла, она отошла на шаг и снова посмотрела на портрет:
— Сегодня я вернусь поздно и не смогу встретить тебя. Ты уж не обижайся! Зато потом мы будем снова вместе.
Она радостно засмеялась. Почти всю ночь Батсух не спала, все думала о предстоящей встрече с любимым. Сегодня наконец они встретятся после долгой разлуки.
Закончив приборку, она взглянула на часы было еще рано, всего лишь семь. Пока Батсух на кухне растапливала плиту и готовила завтрак, поднялись мать и младшая сестра.
Сестра быстро умылась, торопливо выпила чаю, схватила свой портфель и убежала в школу.
Батсух тоже стала собираться. Надела легкий коричневый дэл, пальто и модную шляпку, которую одевала только по торжественным случаям. Уходя, она сказала матери:
— Приготовь сегодня что-нибудь вкусненькое.
Проводив дочерей, мать, Лхагважав, с радостью думала о том, что старшая уже нашла свою дорогу в жизни. И муж ей хороший попался. Да и как детям не быть хорошими, когда они живут в такое прекрасное время! Она вспомнила свою молодость. Ни в какое сравнение не идет нынешнее время с тем, далеким.
Размышления Лхагважав прервал стук в дверь. Она открыла: на пороге стоял военный с чемоданом. Он вошел в прихожую, поставил чемодан, положил на него шинель, которую тоже держал в руках, и достал из кармана конверт:
— Вы, по-видимому, мать учительницы Батсух. Вам письмо от полковника Чимэдцэрэна. Товарищ полковник только что из Чойбалсана. Сейчас находится в госпитале и готовится к сложной операции. А мне поручено отвезти чемодан и шинель вот по этому адресу.
Старушка вспомнила, что Батсух действительно говорила ей что-то про полковника по имени Чимэдцэрэн, но она не поняла толком, что это за полковник. Усвоила лишь, что познакомилась и подружилась дочь с полковником в прошлом году, когда была на педагогической практике в одной из воинских частей в Чойбалсанском аймаке. Вспоминая, Лхагважав замешкалась, потом опомнилась:
— Хорошо, сынок. Дай-ка шинель, я на вешалку повешу. А чемодан поставь вот здесь. Не хочешь ли чашечку чаю?
Она заметила, что конверт, который ей передал военный, не заклеен.
— А что, письмо так и было не запечатано?
— Да, так и было. А чай мне пить некогда, спасибо! И до свидания! А товарищ полковник после этой операции еще поедет в Хужирбулан по каким-то делам, а вечером заедет и переночует у вас. — С этими словами посланец ушел.
Лхагважав достала письмо из незапечатанного конверта. Написано оно было по-старомонгольски. «Надо же! Сейчас все учатся грамоте по новому письму, а этот полковник выучил и старую письменность. А для чего пишут по-старому? Видно, чтобы не всякий мог прочесть, что написано», — сделала вывод старая Лхагважав и положила письмо на стол в комнате Батсух. Взглянула на часы — скоро десять, давно пора в магазин. Она оделась, взяла авоську и поспешила за продуктами.
«Сегодня в семь вечера из Южного Гоби с почтовым поездом приезжает зять, и надо, как наказала дочь, приготовить «что-нибудь вкусненькое». Не забыть бы, кроме продуктов, купить и водки для зятя, а для дочери — сладенькое вино «Тэс».
Покончив с покупками в бакалее, мать заспешила в овощной. И тут она опять вспомнила про чемодан и полковничью шинель. «Что это за полковник? — думала она, — и еще переночевать приедет. А письмо-то надо будет спрятать. Вот приду домой и спрячу, а то приедет зять Наван, увидит — как бы чего не вышло. А впрочем, почему он не должен видеть? Нет, лучше спрячу подальше от греха. Отдам дочке наедине». Погруженная в раздумья, старушка незаметно добралась до дому. Однако мысль о письме и дома не давала ей покоя: «Нет, не буду прятать. Лучше, чтобы все было честно, по правде. Может, этот полковник просто знакомый. Что ж в этом плохого? А у меня сразу дурные мысли в голове…» За кухонными хлопотами и обдумыванием ситуации с письмом Лхагважав не заметила, как прошло время и вернулась из школы младшая дочь Чимэд.
— Мама, к понедельнику нам задали нарисовать на выбор портрет матери или сестры. Я решила рисовать тебя. Ты мне попозируешь часа дна в день, ладно?
Мать охотно согласилась: она уже давно втайне надеялась, что вторая дочь станет художником. Наскоро пообедав, Чимэд сказала матери:
— Скоро старший брат[16] приедет. Я пойду встречать его на вокзал.
В передней она увидела шинель и чемодан, которые не заметила, когда пришла из школы.
— Кто это к нам приехал, чья шинель?
Лхагважав рассказала про военного и показала письмо. Чимэд немного знала старомонгольский и прочла следующее:
«Дорогая Батсух! Я очень скучаю по тебе. Как хорошо нам было вдвоем, год назад! Когда встретимся, поговорим обо всем. Я возможно переночую у вас. Не запирай дверь. Твой муж еще не приехал? Много писать недосуг. До встречи!
Пока они в прихожей обсуждали письмо и гадали, что за человек этот полковник, на лестничной площадке послышались голоса и смех. В дверь постучали. Когда открыли, в прихожую вошел Наван, зять Лхагважав, зоотехник одного из гобийских госхозов, и его товарищ по работе, ветеринарный врач Надмид. Тотчас прихожую наполнили восклицания, поцелуи и объятия. Оказалось, что им удалось сесть на другой поезд, и поэтому они прибыли раньше времени, указанного в телеграмме.
Захваченная радостью встречи, мать все же не забыла прикрыть висевшую на вешалке шинель. Вот уже два года, как поженились Наван и Батсух, а вместе жили лишь год. Наван очень скучал без жены и, хотя Батсух сейчас не было дома, искренне радовался встрече с тещей и свояченицей.
Гостей отправили умываться с дороги, пытались накормить, но они отказались, решив дождаться, когда придет Батсух. Мужчины устроились в комнате Батсух.
— Вот так мы живем, — оживленно говорил Наван, показывая комнату товарищу. — Она, моя Батсух, тоже скучает по мне. Осенью обещала совсем перебраться к нам в Гоби. Будет преподавать в нашей школе. Она у меня ласковая, верная, хорошая. Да ты и сам поймешь, когда я тебя с ней познакомлю.
И он снова и снова принимался расхваливать свою жену, нисколько не боясь, что может выглядеть в глазах товарища хвастуном. Его товарищ Надмид сам пять лет назад женился на девушке, которую считал верной и преданной. Однажды ему пришлось уехать из дому на два месяца. Пока он отсутствовал, его жена ушла к другому. Эта обида укоренила в Надмиде твердое убеждение, что верить женщинам нельзя. И сейчас, слушая излияния Навана, он с трудом удерживался, чтобы не рассмеяться. «Мужская верность — это да! А женщинам ни на мизинец нельзя верить», — думал он про себя, а вслух односложно поддакивал: «Ага, ага!»
Лхагважав время от времени заглядывала к ним в комнату и каждый раз говорила, что все они постоянно вспоминали Навана, что выглядит он хорошо, поправился, что Батсух скучала без него и собирается насовсем переехать к нему в госхоз, что разрешение на перевод она получила и только ждет окончания учебного года. И все это время она держала в руках злополучное письмо от неизвестного полковника. На радостях она забыла спрятать его и ходила с ним повсюду.
— Что это вы, мама, все ходите с каким-то конвертом? Положите его куда-нибудь.
Лхагважав вздрогнула. Хотела было сказать, что письмо для соседей, что, мол, ее просили передать, но решила не обманывать зятя, которого очень уважала. Нельзя обманывать. Лучше по-честному, по правде. Ведь все равно тот полковник вечером придет. Вот сраму-то будет! Пусть уж лучше сейчас зять узнает, до прихода Батсух. А вслух сказала:
— Ах, какая я недотепа! Утром приходил военный и передал Батсух это письмо. А еще оставил чемодан и шинель. Видно, какой-то знакомый. Из худона, говорит.
Она положила письмо на стол Батсух и вышла.
Наван попытался вспомнить, есть ли у них с Батсух среди общих знакомых военный, но так никого не вспомнил. А прочитать письмо ему и в голову не пришло.
Сидя за столом, они принялись обсуждать дела, ради которых приехали в столицу: предстояло добиться выделения семян и медикаментов для скота. Увлекшись, стали составлять список, чего и сколько требовать. То и дело слышались слова: «килограммы, тонны». Понадобилась бумага для подсчетов, и собеседники не заметили, как механически стали писать на чистом конверте, лежавшем перед ними на столе. Надмид вынул выглядывавшее из конверта письмо, пробежал его глазами и протянул Навану.
— На-ка, Наван, почитай. Замечательное письмо. Вот они, женские штучки. Где-то у Чехова сказано, что легче найти кошку с рогами, чем верную мужу жену. Я и сам убедился в этом на горьком опыте. — С этими словами он пошел к вешалке и стал рассматривать шинель. — Этот «полковник Чимэдцэрэн» ваш общий знакомый?
Наван отрицательно покачал головой.
Надмида захлестнула обида за друга.
— «Скучаю без тебя. Приеду ночевать. Не запирай дверь. Вернулся ли твой муж?..» Тебе не кажется, что он очень шустрый, этот полковник?
С этими словами Надмид поднялся и решительно направился к двери.
— Не уходи, — остановил его Наван. — Давай дождемся Батсух и все от нее узнаем.
— Разве тебе не все ясно? Чего же еще ты хочешь узнать? — кипятился Надмид.
В его вспышке слились и гнев, и горечь, но он все же взял себя в руки и в конце концов согласился подождать.
Тут в комнату в сопровождении младшей сестры Чимэд вошла Батсух.
— Ну, ладно, вы тут беседуйте, а я тем временем накрою на стол, — сказала девочка и вышла.
Под предлогом, что ему нужно помыть руки, вышел и Надмид: ему очень не хотелось присутствовать при объяснении супругов.
Увидев мужа, обрадованная Батсух смахнула с глаз слезы и бросила в угол портфель с учебниками.
— Ну, здравствуй, Наван! — сказала она и обняла мужа.
Наван не верил своим глазам. «Она же меня любит!» Он тоже обнял и поцеловал жену. Потом они долго молча смотрели друг на друга.
В дверях показалась Лхагважав. Она подозрительно оглядела молодых и сказала:
— К столу, дети, к столу.
— Мы сейчас, мама, — ответил Наван, считавший, что им еще предстоит разговор. Мать поспешно удалилась.
Супруги продолжали молча стоять. «Какой позор! — думал с горечью Наван. — Ничего мне не сообщила, а сама уверяла, что скучает, ждет. Вот они, женщины, с их хитростями и уловками. Я ей отдаю всего себя, а она растоптала мою любовь. Кто же она после этого! Ночью к ней придет полковник Чимэдцэрэн. Интересно, как она вывернется из этого положения?» Он посмотрел на стену.
— Что ж ты не сняла мою фотографию? — спросил он и устало опустился на стул.
— Я тебя не понимаю, — растерялась Батсух и присела перед Наваном.
Обрадованная предстоящей встречей, спеша увидеть мужа, она даже не заметила, что в прихожей висит шинель. А погруженная в заботы и хлопоты мать не успела предупредить ее. Письма она тоже еще не видела. В это время послышался стук во входную дверь. Батсух хотела пойти открыть, но ее опередила Чимэд. «Здесь, здесь», — донесся из передней голос младшей сестры, и тут же появилась она сама, в сопровождении полковника Чимэдцэрэн. Увидев полковника, Батсух обрадовалась:
— Ну, сегодня, поистине, праздник! Наван мой приехал, и ты тоже! Что же ты не могла написать заранее? Являешься так неожиданно! Наван, знакомься. Помнишь, я как-то упоминала в письме, что на практике в Чойбалсане я подружилась с военврачом Чимэдцэрэн. Вот она собственной персоной. Она хороший врач. Недавно получила звание полковника.
Наван разразился хохотом. Потом начал густо краснеть. Ему было стыдно, что он усомнился в верности Батсух.
— Вы же хотели только к ночи придти, — обратился он к гостье.
— Да вот управилась с делами пораньше и прибежала. Как ваши дела? Как здоровье? — Голос у полковника Чимэдцэрэн был ровный, ласковый.
Тем временем Батсух прошла в соседнюю комнату и вернулась вместе с Надмидом и другими домашними.
— Разрешите познакомить вас с моей подругой — военврачом, полковником Чимэдцэрэн.
Та смущенно поздоровалась со всеми.
— Что это ты, Батсух, заладила, — полковник, полковник? — рассмеялась она.
Батсух подошла к Навану.
— Вам, кажется, и в голову не могло прийти, что женщина может быть полковником. Пожалуй, в другой раз она напишет мне письмо, а муж ревновать будет. Вы, мужчины, такие, знаем вас!
Все рассмеялись. Вместе с другими рассмеялся и Наван.
— Ну, что ты! Мы знаем, на что способны женщины, и гордимся вами! — воскликнул Наван, стыдясь, что усомнился в Батсух. В первый и последний раз усомнился.
У старой Лхагважав отлегло от сердца.
— Гляди-ка, а полковник-то женщиной оказался. Ну, да ладно, пора и к столу.
Все шумно направились в соседнюю комнату, а Лхагважав с Чимэд задержались.
— Кто бы мог подумать, что этот полковник — женщина?! По имени-то ведь и не разберешь…
Чимэд, обрадованная, что недоразумение благополучно разрешилось, сказала:
— А знаешь, мама, я тебя в следующий раз нарисую. А сейчас я хочу рисовать полковника Чимэдцэрэн. Так уж получается, что героев нового времени далеко искать не надо.
Ч. Ойдов (1917—1963) — прозаик, драматург. Родился в Убурхангайском аймаке в семье арата. Свой творческий путь начал в 1939 году и написал пьесы «Путь», «Искатель счастья Мунко», «Праздник родины», киносценарии «Великий вождь Сухэ-Батор», «Радость», а также несколько книг для детей.
Лауреат Государственной премии МНР.
Поговаривали у нас, будто стойбище, о котором мы собираемся вам рассказать, славилось когда-то богатыми, сочными лугами; были тут и колодцы, и теплые хашаны. Здесь охотно разбивали свои юрты араты-скотоводы. Они зимовали в этих благодатных в те времена краях, заботливо выращивая стада.
Вот уже пятьдесят лет, как стойбище забыто, необитаемо. Засохли колодцы, обеднели луга. Но по совету старика Гончига араты одного из багов задумали восстановить колодцы и вернуть к жизни прекрасные луга, столь необходимые скотоводам. Они решили поехать туда со стариком Гончигом.
Перенлэй — ему недавно исполнилось шестнадцать лет — перепутал назначенный срок и отправился на стойбище, о котором ходило так много странных поверий, на день раньше.
Когда он приехал на место, солнце склонялось к закату. Возвращаться домой было поздно, а до соседних хотонов далеко. К тому же далекий путь утомил верблюда. И мальчику ничего не оставалось делать, как заночевать на этом кочевье.
До самого горизонта простиралась безбрежная степь. И только на южных склонах гор виднелись три зимних стойбища с развалившимися глинобитными оградами.
Прохладный осенний ветерок ласково колыхал высокую, невытоптанную траву. Огромные каменные глыбы, громоздившиеся на склонах гор, походили на неведомых зверей. У подножия чернел заброшенный колодец.
«Такое замечательное место, а слава у него дурная, — подумал Перенлэй. — И почему говорят, что по стойбищу бродят привидения?»
Он знал от людей, как боятся этого места скотоводы. Перенлэй слышал: едва только покажется тут проезжий человек, кто-то невидимый окликает его по имени. Потом доносится звериный вой, и конь под путником оказывается стреноженным. Люди говорили: человеку редко удается вырваться отсюда живым.
Мальчику сделалось страшно. Какая неудача, что он приехал в эти загадочные края один!
Тем временем зашло солнце, степь погрузилась во тьму. Порывисто задул ветер, небо заволокло тучами, хлынул дождь. Вслед за вспышками молний по горам прокатились глухие раскаты грома.
Уложив своего верблюда, Перенлэй пристроился около него сбоку, крепко прижавшись к крупу животного и не выпуская из рук кремневого ружья.
Буря начала утихать. По лицу Перенлэя ласково прошелся теплый ветерок. Небо вызвездилось. Рассекая ночную темноту, проносились в пространстве падающие метеориты.
Спокойно лежал на земле смирный старый верблюд. Словно погруженный в раздумья, он порой медленно поворачивал голову. Казалось, он пытливо всматривается в даль. Но увиденное им оставалось тайной.
Перенлэю было не до сна. В памяти всплывали страшные рассказы о привидениях. Чудился чей-то шепот.
«Может, и в самом деле тут есть привидения?»
Правда, учитель объяснял им в школе такие явления, как блуждающие огни или ночные звуки в степи. Однако старики не раз уверяли Перенлэя, что они встречались в своей жизни с привидениями. Кому же верить?
«Если человек не трус и не боится их, то они ему ничего не могут сделать», — ободрял себя Перенлэй.
Он заметил, как, повернув против ветра голову, верблюд стал беспокойно подниматься. Насторожившись, мальчик разглядел две темные фигуры. Они медленно двигались в сторону Перенлэя. Потянув ноздрями воздух, верблюд преспокойно улегся на прежнее место.
Фигуры продолжали приближаться. В темноте чудились какие-то странные, большие, волосатые головы.
«До вечера здесь же никого не было», — подумал, вскидывая ружье, Перенлэй.
Темные фигуры все ближе.
«Медлить больше нельзя, — решил мальчик, — стреляю!»
Одна из фигур выдвинулась несколько вперед. Перенлэй прицелился и выстрелил. Но «призраки» ничуть не испугались. Они продолжали двигаться. Перенлэй с опаской заткнул полы халата за пояс и крепко сжал в руке ташур. Он решил биться до конца.
Подкравшись к «призраку», он ударил ногой о что-то темное и мигом отпрянул назад. «Призрак» чуть отступил.
«Ага, боишься!» — с торжеством подумал Перенлэй.
Раскрутив кнут, он изо всей силы хлестнул им по «призраку». Засвистев в воздухе, кнут хлестнул по земле.
«Что за колдовство!» — содрогнулся Перенлэй.
Он еще раз стегнул «призрак», но кнут опять распластался по земле. Все же «призрак» явно отступал. Перенлэй осмелел.
«Ну, теперь я с ним разделаюсь!»
Призрак был снова рядом.
— Не боюсь я тебя, получай! — крикнул Перенлэй, ткнув в туловище призрака кнутовищем.
Палка уперлась в землю. Перенлэй еле удержался на носах.
«Видно, правду люди говорят, что привидения не имеют тела. Потому-то я и не могу ударить его как следует. Может, схватить его в охапку?» — решил Перенлэй.
Он бросился на темный предмет с растопыренными руками.
— Ой! — вскричал он, больно ударившись о землю.
Вместо «призрака» Перенлэй держал в руках большое перекати-поле. Долго гонял его по степи ветер, и растение все увеличивалось да увеличивалось в объеме.
«Так вот оно, мое привидение!» — подумал пристыженный мальчик.
Он представил себе, как потешались бы над ним люди, если бы видели его схватку с перекати-полем.
Спокойно и умно смотрел на Перенлэя старый верблюд, словно говоря:
«Да, не ожидал я этого от тебя, не ожидал…»
Перенлэй вытер пот и, опустившись в изнеможении на траву, достал трубку. Неподалеку кто-то свистнул.
«Ветер или…» — опять встрепенулся Перенлэй.
Свист повторился.
Было похоже, что кто-то гонит скот. Но кто погонит стадо в такую ночь по безлюдным местам? И в эту минуту кто-то рядом захохотал.
«Мертвец! — решил оторопевший Перенлэй. — Так смеяться может только мертвец…»
Самый настоящий призрак! Мальчик робел все больше. Его покидали последние остатки мужества.
«Надо стрелять!» — уговаривал он сам себя.
Дрожащими руками он кое-как зарядил ружье.
— Эй, Перенлэй! — загремел чей-то голос.
Но Перенлэй только стучал зубами и молчал.
«Стоит мне откликнуться — и я погиб!» — подумал он.
Бормоча себе под нос: «Не наделать бы мне бед…» — Перенлэй еще раз выстрелил из своего кремневого ружья.
— Перенлэй, ты? — услышал он опять. Мальчик облегченно вздохнул:
«Это же Гончиг! Гончиг!»
Он узнал голос старого скотовода. Сопровождаемый тремя аратами, старый Гончиг подъехал к мальчугану.
«Значит, они-то и свистели, и окликали меня», — догадался Перенлэй.
Он умолчал о схватке с перекати-поле и о страхе, который охватил его, когда до него из темноты донесся смех.
Гончиг спросил:
— Ты почему же не откликался?
— Я крепко спал и ничего не слышал, — пробурчал Перенлэй.
Затем он стал оправдываться:
— Когда я услыхал, что сюда едет несколько человек, то подумал: «Это воры». Ну, и пальнул из ружья. Почем мне было знать, что это едете вы?
Занималась заря. Розовел небосклон.
Перенлэй вместе с другими аратами занялся колодцами. Надо было сменить гнилые бревна срубов. Оказалось, не так уж много было с ними работы — колодцы вскоре наполнились прозрачной ключевой водой.
После работы араты развели костер. Весело кипел на ярком огне чайник.
— Скажи, пожалуйста, Гончиг-гуай, — обратился к старику Перенлэй, — правда ли, что тут водятся привидения.
Повернув к мальчику свое старое честное лицо, Гончиг улыбнулся.
— Верно, когда-то привидения здесь были, — сказал он, закашлявшись. — Ничего не попишешь, сын мой, в те далекие времена, когда нашей страной правили проклятые нойоны, на этом стойбище водились странные существа.
Араты, сидевшие у костра, выразили удивление.
— Будь так добр, Гончиг, расскажи о них.
— Это было давно. Не знаю, как я остался в живых, проезжая через эти места. В ту пору здесь был большой хотон. Вокруг зеленели богатые луга, — он указал в сторону заброшенного стойбища. — Потом здесь началась эпидемия тифа. Из всего хотона уцелело только три человека. Но и они покинули опустевшее стойбище, перекочевав в другие края. В юртах осталось много трупов — хоронить их было некому. Пришла весна, а с весны на заброшенном стойбище появилось привидение. Но то не был дух умершего или что-нибудь в этом роде. На стойбище поселился какой-то чужак, которого прозвали у нас «хорошим человеком».
Араты жадно внимали рассказчику. Налив в пиалы чаю, Гончиг продолжал:
— Человек этот и был мнимым привидением. Как и каждого из нас, его жестоко притесняли нойоны. Забрав у него все имущество, они куда-то угнали его семью. Бедняга отомстил за себя и за семью. Но ему пришлось бежать подальше от родных мест. Вот почему он поселился на заброшенном стойбище. Помогая таким же беднякам, как и он сам, он продолжал мстить богачам, и даже имя его приводило трусливых нойонов в трепет. Он-то и распустил слухи, будто на стойбище живут духи умерших.
Человек этот зажил тут спокойной трудовой жизнью. Со временем к нему присоединилось немало таких же беглецов. На богатых лугах пасли они захваченный у нойонов скот. А чтобы отвадить суеверных нойонов от стойбища, они играли на их невежестве: завывали на разные голоса, подражая зверям, окликали путников, пугали малодушных. Дурная слава росла, и «стойбище с привидениями» стали объезжать за много километров. Дожив до старости, «хороший человек» умер. Умерли и его друзья. Дорога на стойбище была забыта. Она пустовала до сегодняшнего дня. А поведал мне эту историю один из друзей «хорошего человека», — сказал, попыхивая трубкой, Гончиг.
Все молчали. Но Перенлэй не унимался:
— Гончиг-гуай, — спросил он, — каким образом конь оказывался под всадником стреноженным?
Гончиг ласково улыбнулся:
— Мало ли что болтают суеверные люди. Недаром, сынок, люди говорят: «У страха глаза велики». Бывает, что иной примет за привидение какой-нибудь стог сена или перекати-поле.
— Дедушка Гончиг… — пролепетал, потупив глаза, Перенлэй и рассказал все, что случилось с ним в эту ночь.
У костра громко и от души смеялись.
— Ну, теперь ты будешь знать, что никаких чертей и привидений нет, — с улыбкой сказал Гончиг. — Все это придумано ламами. Так им куда легче морочить народ.
Гончиг пообещал Перенлэю никому не рассказывать о его ночных похождениях.
— Ну, а я уж никогда и ни в какие рассказы о привидениях не поверю, — сказал Перенлэй.
Л. Ванган (1920—1968) — драматург, прозаик. Родился в сомоне Тудэвтэй Завханского аймака, в семье арата.
В 1951 году окончил Театральный институт им. А. Луначарского. В литературу вошел в конце сороковых годов. Л. Ванган — автор пьес «Врачи», «Шофер Тожо», «В степи Арвай-хэр», киносценариев «Пробуждение», «Утро» (вместе с Ч. Чимидом), «Один из тысячи» и нескольких сборников рассказов.
В 1961 году Л. Ванган был удостоен Государственной премии МНР за пьесу «Врачи».
Ночь. Горит костер. Пахнет сосновым дымом. Из-за черных сопок, что в пяти-шести километрах, то и дело доносится какой-то крик… Нет-нет, это крик самый обыкновенный, это олени окликают своих подружек. В августе у них пора свиданий, пора любви. Долго тянется ночь в степи в это время. О чем только не говорят пастухи, сидя у костра: и о себе расскажут, и соседям косточки перемоют, и о делах в объединении потолкуют!
Долги, но хороши осенние ночи в Монголии! Кто хотя бы одну такую ночь провел у костра, тот никогда ее не забудет.
А рассвет? Вы когда-нибудь наблюдали, как приходит утро в Монголию? Нет? А я наблюдал. Правда, это было давно, лет тридцать тому назад, но я и теперь хорошо помню все до мелочей.
Вначале вдруг сделалось темно и даже как-то немножко страшно. Потом я стал замечать очертания гор, деревьев, юрт. Чернота ночи таяла на моих глазах. Это происходило так быстро, словно по мановению волшебной палочки. Я смотрел на небо. Облака то и дело меняли свою окраску: они были то синими-синими, то голубыми, то ярко-красными, цвета крови. И не только облака, но и сопки представали то черными, то синими, то золотистыми…
Нет, что ни говорите, рассвет в Монголии просто прекрасен!
Вот и сегодня точно такая же ночь, как и в годы моего детства. Кругом тихо-тихо! И так же, как и тогда, в ущелье горит костер, а вокруг пасутся сотни, тысячи овец.
Близился рассвет. Старики дремали. Не спали лишь два молоденьких паренька. Они вполголоса переговаривались.
— Ты слышал, что прошлой осенью Голдану исполнилось шестьдесят лет?
— А как же, конечно, слышал!
— Говорят, все объединение его юбилей отмечало. Правление ему построило восьмистворчатую юрту, а в ней люстру повесили, электрическую. Специально в Улан-Батор ездили, самую дорогую купили. Когда зажгли, в юрте стало светло, как днем.
— Голдан — человек достойный.
— Достойный-то достойный, только зачем так пышно?
— Мой отец говорит, что человеку при жизни почет нужен, если он заслужил его.
Паренек бросил в костер полено. В небо взвился рой искр.
— Скажи, ты не знаешь, почему старики иногда зовут Голдана Сэрэнэном — Нелюдимым?
— Кто их знает!
— Вот уж чудно́. Голдан — и вдруг нелюдимый?..
— Мало ли что бывает! Дадут человеку прозвище, и ходит он с ним, ни водой, ни огнем до конца жизни его не вывести.
— Да, но если старики дали такое прозвище, значит, он того заслужил…
Вряд ли кто может точно сказать, когда и за что его, Голдана, впервые назвали Нелюдимым. Очень возможно, что такое прозвище ему дали после того, как он, женившись, уехал в Совиную падь, где с женой и дочерью прожил без малого сорок лет.
Совиная падь — это огромная долина. На севере ее — лесистые горы, на юге — скалистые. Долину делит на две части небольшая речушка, которую точнее называть ручьем. Лучшее пастбище трудно найти, и скот здесь можно пасти круглый год.
Однако скорее всего Нелюдимым Голдана прозвали за то, что он слишком обособленно жил. Вел свое хозяйство и никого не хотел замечать. Сам не прибегал к помощи других, но и соседям не помогал. Скотоводы, что находились с ним в одной пади, почти не навещали его, да и ни к чему. В степи нередко бывали случаи: то баран отобьется от отары, то конь от табуна. Зайдут скотоводы иногда к Сэрэнэну, спросят, не видал ли он барана или коня, а он в ответ: «Не видел, не знаю». Сам он тоже никого не спрашивал о своей пропаже.
Юрта Сэрэнэна не согревала своим теплом затерявшихся, сбившихся с пути скотоводов. Она не знала ни веселья, ни праздников. Хозяин ее не был ни бедным, ни богатым: он имел пять лошадей — две подручные и три запасные; двенадцать коров — и все, как одна, коричневой масти; пять метисовых волов, обученных ходить в упряжке, перевозить груз; штук триста овец — и все нагульные. Скота у него не уменьшалось и не прибавлялось.
Сэрэнэн аккуратно выполнял государственные поставки мяса и шерсти. Для своих домашних нужд сам делал добротный войлок. Осенью он продавал лишних баранов перекупщикам, так что деньги у него в доме всегда водились.
Живя в стороне от люден, Сэрэнэн не чувствовал одиночества. Будто так и надо. Одиночество испытывала его дочь. Она и замуж-то вышла, когда ей исполнилось тридцать два года. По характеру ее муж — копия ее отца: такой же работяга и такой же молчун. Неподалеку от юрты Сэрэнэна появилась юрта его зятя.
Шли годы… В Монголии начали создаваться сельскохозяйственные объединения, и Голдан неожиданно для многих одним из первых вступил в объединение. Как получилось, что он принял такое решение, неизвестно. Одни думали, что ему наскучило одиночество. Другие — потому-де, что дочь выдал замуж. Третьи — что к иной жизни его потянуло. Но как бы то ни было, этот решительный шаг Сэрэнэна был подобен грому в ясный солнечный день. Таким же чудом, как если бы заяц родился рогатым.
Именно с этого дня скотоводы перестали называть его Нелюдимым.
Голдану пришлось по душе, что его усердие заметили в объединении. И не только заметили, а и по достоинству оценили. О нем говорили только хорошее. Какую бы работу ему ни поручали, он делал ее с охотой.
Однажды произошел такой потешный случай. Сэрэнэна спросили, какой скот он хотел бы пасти. Он подумал и сказал:
— Не нравятся мне козы и коровы. Терпеть не могу этих животных за их характер. Верблюдов мне пасти не доводилось. Наша падь лучше всего подходит для баранов. Я бы хотел выращивать баранов-производителей…
Все, кто слышал эти слова, так и грохнули от смеха и хохотали до слез.
Сэрэнэн сообразил, что с языка сорвалось не то словечко, но слово не воробей, вылетит — не поймаешь. И только чудом к нему не прилипло новое прозвище, уже более обидное… А дома досталось и от жены: не говори, не подумав…
Голдану поручили большую отару общественных овец. Пас он их не за страх, а за совесть. Овцы из его стада отличались хорошей упитанностью. Это всегда отмечали на заготпункте. По упитанности они были даже выше его собственных.
Ухаживать за овцами Сэрэнэну помогал его зять, надежный человек и хороший работник.
Прошу прощения, дорогой читатель! Я, кажется, слишком увлекся рассказом о прошлой жизни героя. Я ведь хотел говорить совсем о другом…
В 1954 году в центре объединения установили электростанцию «ДС-4». Правление наметило точно день, в который будет дан электрический свет в юрты. В этот день в объединении намечалось и другое большое торжество: открытие нового клуба. Самодеятельный коллектив подготовил концерт, председатель — речь. Электрики работали вовсю. Оставалось одно — ввернуть в патроны лампочки, щелкнуть выключателями, и всюду вспыхнет свет… Но не тут-то было. Незадолго до начала торжественного часа неожиданно обнаружилось, что хозяйственники забыли купить в Улан-Баторе лампочки. Председатель набросился на бухгалтера, потом на своего заместителя, заместитель на завхоза, завхоз на кладовщика, кладовщик на агента по снабжению… Получалось, что виноватых много, а спросить не с кого…
И вот в этот, так сказать, критический момент, когда перебранка достигла драматического накала, завхоз заметил на улице Сэрэнэна с двумя ящиками в руках и с раздражением подумал, что только его здесь недоставало. И еще подумал завхоз: зачем это Нелюдимому ящики? Может быть, он их тащит, чтобы сдать на склад? Не вовремя!
Когда Сэрэнэн вошел в контору, почти никто не обратил на него внимания: не до него было. А он поставил ящики на пол и принялся молча набивать табаком трубку, с которой не расставался ни на час. Тогда завхоз не выдержал и спросил:
— Сэрэнэн, ты ко мне?
— Нет. Я председателю лампочки принес.
— Какие лампочки? Откуда?
— Электрические! Те, что светят, как днем.
— А ну покажи! — оживился председатель.
Сэрэнэн поднял ящик, открыл крышку, и все увидели новенькие лампочки.
— Они! — закричал на весь дом от восторга агент по снабжению. На лицах людей засияли улыбки.
— Сколько их тут у тебя?
— Сто штук, председатель. В каждом ящике по пятьдесят.
— Спасибо, Голдан! Большое спасибо, дорогой Голдан!
— Вот тебе и Сэрэнэн!
— Тебе их прислал кто?
— Зачем прислал? Купил на свои деньги.
— Купил! — недоверчиво переспросил бухгалтер.
— Да, купил!
— Это где же ты купил?
— В городе, вот где! — с обидой, даже зло сказал старик. И тут же добавил: — Вы что, не верите? Бери, бери, бухгалтер, не краденые.
— А разве я сказал, что они краденые?
— Голдан никогда не был вором! Я принес тебе, председатель. Не нужны, можешь выбросить на свалку. Но не верить не имеете права!
Сэрэнэн покачал головой, видимо, еще что-то резкое хотел сказать, но передумал. Толкнул дверь и вышел. На улице он вскочил на коня и поскакал в Совиную падь.
Люди в конторе растерялись, молча смотрели друг на друга. Каждый сознавал, что расспросы обидели старика, но никто не догадался извиниться перед ним, вернуть его, не говоря уже о том, чтобы отблагодарить за лампочки.
В дверях появился электромонтер. Увидев на столе два ящика с электрическими лампочками, он чуть не умер от восторга. Правда, по форме они не были современными. Такие лампочки заводы выпускали лет двадцать — тридцать назад. Чем-то они были похожи на огурцы, но лампочки — исправные.
— Председатель, я побежал! — Монтер схватил ящики и рысью помчался в клуб, куда уже начинали сходиться люди.
— За работу! — сказал председатель. И, помолчав, добавил: — А старика-то мы обидели. Нехорошо…
Сэрэнэн не спешил домой. Он раскачивался на коне и думал о людях, не поверивших ему, о том, что скажет жене, когда войдет в свою юрту. Разные были мысли. Тропа, по которой он еще совсем недавно ехал с двумя ящиками в добром и веселом настроении, вдруг стала ему неприятной, чужой.
…Сэрэнэн опять ушел в себя, замкнулся и ни с кем ни слова. Силой его теперь не затащить в правление. Не только сам не появлялся на центральной усадьбе, но и жене не разрешал. «Нечего тебе там делать», — говорил он.
Жена догадывалась, что с мужем произошло что-то неладное, но спросить об этом у него не решалась.
Клуб в тот день, конечно, открыли. Было светло, весело. Но многие не знали, что горевшие над головами лампочки — это дар Голдана.
И все же откуда у Сэрэнэна оказалось так много электрических лампочек? Сто штук — ведь не две и не десять?! Это осталось загадкой для правленцев, и надолго. Как-то кладовщик попытался заговорить о них с женой Голдана, но разговор оказался бесполезным. Она сама ничего не знала. Это было тайной Нелюдимого.
Но никакая тайна не вечна. Рано или поздно даже государственные тайны становятся достоянием многих и, естественно, тогда утрачивают к себе интерес. Дорогой читатель, да простит меня Голдан, я открою тебе его тайну.
…Хорошо потрудился на своем веку Сэрэнэн. В объединении его часто в пример другим ставили. Шестьдесят лет жизни — не шутка! Сколько бессонных ночей провел он в степи! Сколько раз хлестали его косые дожди! Сколько раз леденели его ноги и руки на морозе! Все испытал этот степной человек. И когда правленцы узнали, что ему скоро шестьдесят, было решено достойно отметить его юбилей.
На центральной усадьбе поставили восьмистворчатую юрту. В день рождения за юбиляром пришла легковая машина. Сам председатель приехал за ним и его женой. На другой машине парторг отправился за дочерью и зятем Сэрэнэна. Через час вся его семья была на центральной усадьбе.
Самых достойных пригласили за праздничный стол. Много хорошего услышал о себе старый скотовод в тот день. Говорили такие добрые слова и в таком изобилии, что ему даже порою становилось неловко. «Что я, герой, что ли?» — спрашивал он себя.
Но праздник продолжался, и почти каждый непременно норовил чокнуться с юбиляром и выпить за его здоровье. Трудно в таком случае бывает человеку. Рюмок много — сколько гостей, а он один. И, вполне естественно, захмелел Сэрэнэн. И не только от водки, но и от полноты чувств. Честное слово, на седьмом небе оказался в этот вечер скотовод из Совиной пади Голдан по прозвищу Нелюдимый!
— Все говорят, а я чем хуже их? — шепнул жене Голдан и сразу же встал.
— Товарищи, товарищи! — дважды повторил он, призывая к тишине.
Жена, дочь, зять забеспокоились, как бы не сказал чего лишнего: ведь тогда весь праздник может полететь кувырком. Но Сэрэнэна теперь не остановить.
— Я скоро умру, дорогие друзья, — сказал он. — Но при жизни я хочу увидеть у себя в юрте вот такой же свет. Скотоводу сегодня свет нужен не меньше хлеба. И уход за скотиной тоже требует света. Скажете: «Денег нет». Я первый свои дам. Но свет, правленцы, мне дайте! Скажете: «Нет электрических станций в продаже». Давайте закажем. Неправда, привезут из города.
Одобрительно зашумел, загудел подгулявший народ.
— Ни к чему о смерти думать, Сэрэнэн! — сказал председатель.
— Он правду говорит. Разве это жизнь без электричества?!
Шум не умолкал, но Сэрэнэн продолжал выговаривать свое, чем болела эти годы душа.
— Завидую я вам, живущим на центральной усадьбе. Всем завидую, кто нынче со светом. Равноправие — значит равноправие во всем, а не только на работе.
— Сэрэнэн, ты скажи, где тогда лампочки достал? — выкрикнул завхоз.
— Скажу! Я сегодня все скажу, — ответил Сэрэнэн.
В юрте вдруг воцарилась тишина. Одни смотрели на завхоза, другие на юбиляра.
— Жена, напомни-ка мне, в каком году я ездил в Улан-Батор к брату.
— Я точно не знаю, Голдан. Знаю только, что нашей дочке тогда было девять лет.
— О, вспомнил! В тридцать четвертом это было.
…В 1934 году вместе с сыном Шары, Радно, который живет теперь в Гоби, Сэрэнэн поехал в Улан-Батор. Нанял пять верблюдов, да у Радно своих было шесть. Навьючили они на животных овечьи шкуры, мясо, баранье сало, масло и тронулись в дорогу. Сэрэнэну очень хотелось повидать брата, а заодно посмотреть, как люди живут-поживают в большом городе.
Двенадцать дней и ночей находился в пути небольшой караван. На тринадцатые сутки они добрались до места. Огромным городом показался тогда Сэрэнэну Улан-Батор — ни конца, ни края. Еще ему запомнились непривычные улицы, освещенные электрическими лампочками, машины, многолюдье. Радно же чувствовал себя привычно: он уже не раз бывал в Улан-Баторе.
В конце Водолазной улицы у высокого забора караван остановился.
— Здесь живет твой брат, Голдан, — сказал Радно.
И действительно, не успели они обменяться несколькими словами, как появился брат. Он открыл ворота двора и впустил верблюдов. Во дворе было темно, потому что наступила ночь. Брат прошел в дом и сразу же возвратился с переносной электролампой. При свете ее они начали развьючивать животных.
Сэрэнэн с завистью посмотрел на яркую лампочку. «Вот бы мне такую в хозяйство, — подумал он. — И сложности-то никакой: шнур и лампочка. Да и стоит, наверное, недорого». И еще подумал Сэрэнэн, что брат его, видно, скупой человек. Знает, как они там бьются без света, а даже и не подумал прислать две-три лампочки…
На другой день рано утром приехавшие отправились на базар. Вместе с ними пошли брат Голдана и его жена. Привезенные товары были быстро распроданы. Брат после этого ушел на работу, Радно — к своим друзьям, а Голдан решил побродить по городу и первым делом заглянул в универмаг, купил подарки для жены и дочери. Потом зашел в магазин скобяных изделий. Там-то он и увидел электрические лампочки.
«Куплю», — твердо решил Сэрэнэн, благо стоили они недорого. Он прикинул, сколько ему потребуется в хозяйстве, прибавил, сколько подарит другим, а еще про запас решил взять. Купил в общем два ящика — сто штук.
Счастливым и довольным возвращался на квартиру брата. Шел по улицам и представлял, как обрадуется жена, когда он повесит лампочки на шнур и появится яркий электрический свет в их юрте…
Брат Голдана работал в каком-то учреждении, жил на зарплату, значит, каждая копейка у него на учете. Чего хорошего в этом городе? Ничего своего не имеют. За каждой мелочью в магазины бегают. То ли дело у них в Совиной пади! Все свое!
И Сэрэнэн решил не задерживаться в гостях, а сразу же стал собираться домой. Как ни уговаривал его брат остаться еще денечка на три-четыре, он не согласился.
Всю ночь в доме горел огонь. Братья не ложились спать. Утром они расстанутся, и когда еще встретятся?!
— Не обижайся на меня, — говорил Голдан, — но лампочки ты мог бы мне прислать. Знаешь ведь, с коптилками живем. Разве это жизнь?
— Лампочки я, конечно, мог бы прислать, но, чтобы они светили, нужна еще и электростанция.
— Мог бы и электростанцию купить.
— Нет, она стоит очень дорого.
— Я не бедный. Сам за нее заплачу.
— Дорогой Сэрэнэн, если ты продашь даже всех своих баранов, тебе все равно не хватит денег…
Тогда-то и понял Сэрэнэн, что напрасно купил лампочки. Ни к чему они. Но о покупке он не сказал никому. Решил за городом выбросить ее, однако в пути передумал: жаль стало. А когда приехал домой, то завернул ящики в войлок и спрятал в амбаре так, чтобы никто их не обнаружил. И лежали они там почти тридцать лет. Может быть, и теперь продолжали бы лежать, не забудь правленцы купить на открытие клуба электрические лампочки.
Б. Баст родился в 1921 году в сомоне Алтанцугц Кобдокского (ныне Баян-Улгийского) аймака в семье арата. Окончил Высшие литературные курсы в Москве.
Первые произведения Б. Баста появились в печати в 1936 году. За это время им выпущены сборники рассказов и повестей «Тропами Алтая», «Алтайские цветы», «Алтайский ветер», «Осенние мелодии», «Весенний ветер», «Алтайский сивый скакун» и др. Лауреат премии имени Д. Нацагдоржа.
Произведения Б. Баста неоднократно публиковались в СССР.
Позади остались низкие горы, протянувшиеся между Алтаем и Гоби, и теперь чередою проплывали долины и степи, причудливые впадины и котловины. Весна была в разгаре: ее теплое, ласковое дыхание чувствовалось уже повсюду. В такую пору особенно хорошо скакать по степи…
Вот спокойно пасется овечья отара. Овцы разбрелись небольшими группками, растянулись по всей долине: значит, где-то поблизости стойбище. И хотя прошлой осенью снег выпал рано, овцы успели уже набрать вес и были упитанны, грузны. За зиму, видимо, они сменили немало пастбищ в поисках травы, которую не закрыл снег. Стараясь не спугнуть овец, я стал объезжать отару и тут увидел чабана. Конь его невдалеке щипал траву. Сам же он, казалось, отыскивал что-то в траве. Похоже, что тарбаган, попавший в его капкан, улизнул в нору. Рядом с чабаном растянулся на земле пес. Нет, дело не в тарбагане; если бы чабан ловил зверька, вряд ли пес оставался спокойным.
Я подъехал к чабану, приземистому, смуглому старику лет шестидесяти. По обычаю, я спешился, чтобы поприветствовать его. Только сейчас пес обратил на меня внимание. Он посмотрел налитыми кровью глазами, но тут же лениво закрыл их и громко фыркнул, подняв фонтанчик пыли. Значит, уже оттаяла и помягчела земля, теперь трава буйно пойдет в рост.
Я поинтересовался, чем же все-таки занимался старик. Оказалось, что он пытался выдернуть прямо с корнями куст караганы, но никак не мог одолеть его, хотя куст был даже чуть-чуть подрыт. Старик оставил свое занятие и закурил.
— У молодых собак зубы крепкие, а молодость, говорят, лиха. Братец, не поможешь ли мне выдернуть его? — обратился он ко мне.
Я подергал куст в одну, потом в другую сторону. Мне показалось, что я смогу одним резким рывком выдернуть его. Старик понял мой замысел.
— Нет, так не пойдет. Чего доброго, что-нибудь вывихнешь. Вы, нынешняя молодежь, народ хлипкий. К тому же у караганы, как и вообще у всех растений в этих краях, глубокие и ветвистые корни. И потому сначала нужно раскачать куст, отыскать ослабевшее или разорванное ответвление корня, а уж затем с этой стороны плавно тянуть.
По совету старика я вроде бы нащупал нужное мне ответвление и попытался выдернуть куст, но безуспешно.
— Может, немножко еще подкопать корни? — обратился я к старику.
— Не нужно. Все вы горазды по поводу и без повода землю рыть, будто свиньи. А ведь земля дана нам не для того, чтобы всякий, кому заблагорассудится и у кого есть рыло да длинные когти, мог издеваться над ней. Эта теплая, мягкая земля никому ничего плохого не сделала, — сказал старик, разминая в руке горсть земли, сыпавшейся у него между пальцев.
Я снова взялся тащить карагану. Старик некоторое время молча наблюдал за мной.
— Ты уже несколько корешков оторвал, так что теперь, если мы потянем вдвоем, то легко сможем вытащить куст.
Старик встал, подложил правую руку под левую и указал мне место, где я должен держаться.
— Ну, теперь сосчитаем до трех и начнем понемногу тянуть, — сказал он.
Мы принялись за дело. Тянули мы так медленно и осторожно, словно вправляли кому-то челюсть, а когда наконец выдернули куст из земли, я, не удержавшись, полетел на землю, увлекая за собою и старика. Оба мы были так возбуждены, будто нам удалось по меньшой мере одолеть кабана. Старик так и сиял.
— Отличный корень! Быстро высохнет. А как горит хорошо… — И он снова закурил.
Старик чабан показался мне очень странным. Уж больно низкорослый он был — прямо квадратик. Приходилось мне и раньше встречать приземистых людей, но такого коротышку я видел впервые.
Рассказывают, что был когда-то необычайной силы человек, который сворачивал юрту, складывал все добро, сажал сверху отца и мать, взваливал все это себе на плечи и отправлялся на новое кочевье. Мне вдруг показалось, что я сейчас смог бы таким же образом поднять этого старика и унести на край земли.
Звали старого чабана Улэмж. Я собирался поговорить с ним, надеясь многое от него узнать, но в это время стайка степных рябчиков промчалась над нами и опустилась в заросли совсем близко от нас. Улэмж-гуай проводил птиц взглядом и стал всматриваться куда-то в даль.
— Куда же ты держишь путь? — спросил он меня.
— К Южному склону.
— К Южному, говоришь?
— Да!
— А конь-то у тебя хороший?
— Вроде бы ничего…
— До Южного склона тебе нужно еще преодолеть Ар-холой. Одинокому путнику, да еще с плохим конем, не так-то легко это сделать! Посмотришь — он перед самым твоим носом, а поедешь — конца пути не видно, — так у нас говорят… Трогай, сынок! И постарайся до захода солнца миновать Ар-холой. В общем, поспеши, — сказал он и снова посмотрел вдаль.
— Небо чистое… Успею.
— Не-е-ет, брат. Не так-то все просто. Я даже подумал, не пригласить ли тебя на ночлег. Но раз уж ты условился о собрании, делать нечего. Тебе надо еще при свете дня успеть перевалить через Ар-холой!
Мне ничего другого не оставалось, как отправиться в путь. «С чего это вдруг старый Улэмж стал торопить меня?» — думал я, глядя на горизонт. Небо по-прежнему оставалось ясным и чистым. И я до захода солнца не только намеревался преодолеть Ар-холой, но и добраться до стойбища, где на утро назначил собрание.
Однако не успел я выпить горячего чая, как вдруг дымоход покачнулся, натянулся дымник, и мне показалось, будто все вокруг пришло в движение. А потом я услышал, как качается и скрипит дымоход и свистит за стеною юрты ветер.
— Самум начинается…
— Не видно ни зги… Приближается красная пыль…
— Этого надо было ожидать… Уж больно солнце палило после обеда.
— Юрту мы уже по-летнему раскрыли, и если не придавить ее чем-нибудь тяжелым, унесет. Ураган-то какой!
— Сколько же дней задумал бушевать наш Алтай?..
— Овцы там… Дочка их пасет, но отары совсем не видать… А лошади, верблюды, что с ними будет… Ведь их пришлось бросить на произвол судьбы…
Все смешалось и закружилось. На улице и в юртах суетились люди. Во внезапно наступившей темноте трудно было что-либо различить. Грозный шум и свист нарастали. Лишь смуглые, черноглазые малыши, которым не страшны ни буря, ни мороз, надев теплую одежду, высыпали на улицу — словно наперекор урагану.
Я растерянно хватался то за одно, то за другое, но никому не было дела до меня. Каждый был занят своим, и моя помощь никому не понадобилась — так что суетился я впустую. Даже детей не сумел собрать и загнать домой.
Ураган бушевал и свирепствовал всю ночь и на следующий день утихомирился точь-в-точь в то же самое время, когда начался. Скотоводы, невзирая на ураган, пытались собрать разбредшееся стадо. Буря подняла в воздух песок, пыль и мелкие камешки, и все это клубами неслось по степи. Невозможно было представить, что в этой кутерьме могут делать люди. Однако их было немало в степи. Ураган швырял им в лицо песок, слепил глаза, но ни один из скотоводов не вернулся, пока ураган не стих.
«Какие это мужественные люди! И дети их вот так же мужают, и будут потом продолжать дело отцов», — думал я. В памяти вдруг всплыли слова чабана Улэмжа: «Конь-то у тебя хороший? Торопись и постарайся до захода солнца миновать Ар-холой…» Теперь я понял, почему старик торопил меня. Он беспокоился, как бы я не погиб в пути. Хоть сам он и мал, душа у него, как видно, добрая и чистая. Откуда же старый чабан узнал об урагане? И для чего старик Улэмж, когда мы выдергивали куст караганы, правую руку подкладывал под левую? В самом деле, необычный он человек, этот старик Улэмж! Есть в нем что-то загадочное, неуловимое. Посмотришь на него, и с первого взгляда покажется он бывалым скотоводом, но тут же начинают одолевать сомнения: а не новичок ли он в этом деле. Однако загорелое и обветренное лицо выдает жителей степей, прирожденного скотовода. Начинаешь снова вглядываться в лицо Улэмжа — и перед тобой предстает скиталец. А говорит-то старик внушительно, порою даже свысока — так обычно говорят люди, немало повидавшие в жизни. И мне пришла в голову мысль повидаться с ним на обратном пути.
Ураган спутал все мои планы, пришлось собрание перенести на другой день. Я провел его утром и после полудня двинулся в обратный путь. И опять у меня не оказалось попутчиков. Хорошо, когда у тебя найдется попутчик, но если его нет — в этом тоже немало преимуществ. Одинокому путнику есть на что посмотреть и есть о чем подумать, поразмыслить. Обратный путь и в самом деле оказался утомительным, как предсказывал старик Улэмж: «Посмотришь — он перед самым твоим носом, а поедешь — конца пути не видно…» Стоило мне перевалить Ар-холой, как я стал волноваться — приближалась встреча со старым чабаном.
Вскоре я добрался туда, где два дня назад старик пас своих овец. Однако там не оказалось не только старого чабана, но не было даже следов овечьего помета. Ураган смел все, что было на земле, и засыпал кусты караганы. Исчезла и яма на месте того куста, который мы выдернули, — ураган сровнял все. Тут я вспомнил слова старика: «Все вы горазды землю рыть…» Старику была дорога земля, на которой он родился и вырос. Он любил и лелеял ее, как мог. Я двинулся дальше, пересек ущелье, стал спускаться в долину, и тут только увидел знакомую отару. Здесь же была и лошадь старика, и его преданный пес.
И на сей раз старый чабан не сидел без дела: он выделывал кожу.
— А-а, голубчик мой, приехал?
— Да. Все ли у вас хорошо? — поинтересовался я.
— А как же иначе. Как ты там позавчера перебрался через Ар-холой… Небось еще засветло успел?
— Да, да. Все хорошо.
— Надеюсь, когда начался ураган, ты уже был на месте?
— Еле-еле успел, он словно гнался за мной по пятам…
— Вон что… Значит, стоило бы тебе со мной чуть-чуть заболтаться… и худо пришлось бы тебе, а… Потому-то я и торопил так тебя, сынок.
— Улэмж-гуай!
— Что, голубчик?
— А откуда вы узнали об урагане? Погода ведь была ясная и солнечная.
— Как же не знать, дорогой мой. Вот у тебя глаза зоркие?
— Вроде бы зоркие. А вы считаете, что я плохо вижу?
— Да.
— Отчего же?
— Да вот так мне кажется. Ты ведь совсем не заметил, как в лучах заходящего солнца повисла едва различимая пелена пыли!
— В самом деле не заметил…
— Вот-вот, ты ничего не увидел, кроме чистого синего неба да лучезарного солнца.
— Верно.
— А старый брат твой разглядел в лучах солнца тонкие нити пыли. Как только они появятся — жди перемены погоды. Ты, видно, не заметил, как стайка степных рябчиков прошумела над нами и как, опустившись на болото, птицы старались спрятать свои головки под кочки?
— Их-то я заметил. Ну и что же?
— А то, что это рябчики поведали нам о том же самом. Рябчик птица хорошая, не то что синички, которые стараются быть поближе к человечьему жилью. Рябчик тебе все что надо сообщит. Умная птица. Так-то вот. Все в природе имеет свой смысл, сразу всего и не узнаешь, — заключил старик и стал набивать трубку.
— До чего же вы наблюдательный человек, Улэмж-гуай. А какая погода ожидается назавтра?
— Наблюдательный, говоришь? А иным и нельзя быть скотоводу, который всю жизнь свою проводит в степи, под открытым небом. Если умеешь примечать, то на все получишь ответ, словно умную книгу прочитаешь. Ты, значит, спрашиваешь о погоде, хочешь проверить мои знания, да?
— Да!
— А ты в ближайшие дни будешь в нашем объединении или где-нибудь поблизости?
— С недельку побуду здесь.
— Тогда могу сказать тебе, что в нашем объединении и в его окрестностях недели три погода будет вполне сносной. Только в последнюю неделю начнутся дожди.
— Откуда же все это вам известно?
— Знаю, а как же. Вот посмотри.
Улэмж-гуай протянул мне кожу.
— Ты помни ее и скажи мне, готова она или нет.
Когда я брал кожу из рук старика, я заметил, что на большом и указательном пальцах его правой руки не хватает по суставу и невольно пожалел его: «Вот бедняга!» Теперь я понял, почему он два дня назад подкладывал правую руку под левую. Я проверил выделку кожи. Она была уже почти готова и хорошо прокурилась. Хоть у меня не было никакого опыта в этом деле, я все же продолжал мять и разглядывать кожу.
— Какой у нее запах чувствуешь?
— Выделки, дыма…
— А еще?
— Еще…
— Мягкой стала и влаги совсем не ощущается, верно?
— Да, действительно, мягкая. Вы из нее аркан собираетесь, делать?
— Да. Хороший аркан из нее получится. К нам много зарубежных гостей приезжает. Хочу показать им, как необъезженных лошадей арканят. Вот и готовлюсь.
У старика как раз не хватало тех пальцев, какими обычно держат аркан. Но не успел я подумать об этом, как Улэмж-гуай, словно угадав мои мысли, заговорил:
— Вероятно, ты думаешь: как он с такими пальцами да еще за аркан берется, безумец какой-то! Нет, брат. Я тебе уже говорил, что старость делу не помеха, нужна только сноровка. Если знать секрет дела, то и с моими руками вполне можно браться за аркан. За увечье свое мне стыдиться нечего: я получил его в честном труде, не за воровство отрубили у меня пальцы.
— Что же случилось с вами?
— Раньше брат твой не был скотоводом. А возился он с машинами и техникой, был довольно энергичным и сильным мужчиной. На аймачной автобазе я имел дело с различными моторами и механизмами. Но из-за своей оплошности не только пальцев — чуть жизни не лишился. Однако мне повезло, и я вылечился, и вот теперь сижу перед тобой. А теперь скоро уж десять лет, как пасу скот. Наверное, сейчас любой посмотрит на меня и скажет, что я прирожденный скотовод. Или нет? Может, до сих пор несет еще от меня запахом машин?
Рассказ Улэмж-гуая подтвердил противоречивые мысли, возникшие у меня после первой встречи. «Бывалый старик, видимо, многое повидал и испытал». Мне захотелось поглубже копнуть его, разузнать о его жизни побольше. Теперь уже не было сомнения в том, что передо мной интересный и в то же время довольно странный человек. Он словно насквозь видит меня и читает мои мысли.
— Таваг, таваг! — окликнул он собаку, которая, по своему обыкновению, дремала, растянувшись на земле. — Иди! Поверни овец! Овцы! Овцы!
Собака тут же бросилась к отаре, спускающейся в долину.
Улэмж-гуай, посасывая трубку, посмотрел на меня в в упор.
— Проголодался, поди, а?
— Ничего, ничего. Потерплю еще, — отвечал я. «Однако какой старик-то! Прямо мысли читает», — подумал я и посмотрел на его пальцы.
— Тебя, я вижу, заинтересовали мои пальцы.
— Да… А когда вы познакомились с техникой? — спросил я, чтобы перевести разговор.
— Когда? В армии… да, в армии… — проговорил он.
— А вы были в армии? — удивился я и подумал: «Неужели таких вот коротышек брали в армию».
— Был, а как же. В те времена меня пузырем не называли, — отвечал он.
«Что за дьявол этот старик, все насквозь видит, словно в зеркале… Выходит, я ни о чем не могу подумать, чтобы он тут же не узнал!» — продолжал удивляться я.
— Брат твой в армии служил. Вот только никак форму ему не могли подобрать. Рост подвел. Надоел я с этим делом, кажется, всем. И все же довелось и мне поносить воинскую шинель. Подрезали, подрезали ее, но так и не смогли подогнать к моему росту: полы все равно волочились по земле. И хотя я неизменно замыкал строй, я не стыдился этого, не краснел. Прошел настоящую боевую закалку, пришлось побывать и в сражениях! — Слова старика опять-таки подтверждали мое впечатление о нем как о бывалом человеке.
— В армии хорошо. Многому она может научить. В армии я на шофера выучился. На Халхин-Голе меня в шутку называли «алтайским верзилой». Много было работы у водителя в войну! Стоит ли об этом говорить! Расскажу-ка я тебе лучше об одном сражении… Небольшое подразделение оказалось отрезанным на берегу Халхин-Гола. Несколько дней без воды и пищи солдаты просидели в обороне. Нужно было их выручать. Днем к ним прорваться было невозможно: чуть что — самураи начинали бомбить и не давали продвинуться ни на шаг. Мы получили приказ выступить ночью. Включать фары было запрещено. Тогда я прикрепил к машине карманный фонарик, и мы потащились, едва различая дорогу.
Когда мы добрались до Халхин-Гола, оказалось, что река вышла из берегов: началось наводнение. Там был мост, проложенный русской армией, однако он оказался под водой, и через него с ревом несся буро-красный поток. Что было делать мне, бедняге, рожденному коротышкой. Правда, я давно уже соорудил одно дополнительное приспособление, чтобы сидеть повыше, и все же мало что видел впереди, а тут и вовсе пришлось вести машину стоя — мост совершенно скрылся под водой. «Что же делать?» — вырвалось у меня. «Как что! Приказ командования — закон! Мы не имеем права отступать!» — отчеканил комиссар, сидевший рядом со мной. Я и сам понимал всю ответственность задания и считал, что если уж мне суждено погибнуть, то пусть я отдам жизнь за честь и славу родины.
Зажег я свой тусклый фонарик и, ориентируясь по слегам моста, направил свою машину прямо в поток! Мост то вынырнет из-под воды, то исчезнет, словно гладкая спина черного зверя. Стараясь не потерять из виду мой ненадежный ориентир, я вел машину по воде. Мне, выросшему в безводных местах, даже рев реки казался страшным. Я тебе даже рассказать не могу, какого страху я тогда натерпелся… Вот мы достигли середины реки, и берег стал то приближаться, то, как бы растягиваясь, отдаляться. Судорожно вцепившись, в руль, я медленно продвигался по воде. И берег понемногу приближался. У меня не было даже времени взглянуть на сидящего рядом начальника! Что и говорить, он наверняка волновался не меньше меня. Кажется, тогда из меня вся вода потом вытекла… Очень боялся я, как бы не сорвались эти проклятые пальцы…
Вижу, вроде мы уже у берега. Обрадовался. Один рывок — и мы уже на берегу. «Слепая удача помогла», — подумалось мне тогда. Но нет же, нет! Это родина наша, ее любовь хранили нас. «Улэмж!» — кричит мой начальник и обнимает меня.
Только на берегу я перевел дух. Попытался тоже засмеяться. Было такое чувство, будто меня долго держали связанным и наконец отпустили. Однако дальше все пошло худо. Пока мы копошились, начало светать. Мы уже довольно близко подошли к своим, когда нас заметили самураи. Они развернулись и встретили нас ураганным огнем. Но нам повезло. О случившемся стало известно командованию Красной Армии, оно послало нам подкрепление, и проклятым самураям был нанесен сокрушительный удар.
А мы наконец добрались до своих. Если бы вы видели, как мы радовались тогда! Много было у меня радостей в жизни, но этот день я никогда не забуду!
— В то время вы тоже умели предсказывать погоду?
— Я был слишком молод. Но и тогда уже я мог предугадать перемену погоды. Привычку постоянно наблюдать за всем окружающим, за солнцем и луной, за малейшими изменениями в природе скотовод получает с молоком матери. Без этого чутья какой же ты скотовод…
Пока мы беседовали, пестрая собака повернула и подогнала овец и вернулась к хозяину.
— А почему вы сегодня пасете овец в долине? — допытывался я.
— Видишь ли, весенний сезон идет к концу, и поэтому надо пасти овец там, где появляется самая ранняя зелень и трава. Если сейчас не держаться кустов и зарослей, где уже появилась холодная полынь и карагана и где растет дикий лук, острец и житняк, то какой же будет отара к концу лета!
Я пробыл там неделю. Незаметно пролетели эти прекрасные дни. Предсказание Улэмж-гуая полностью оправдалось — погода стояла чудная.
Наступило время вечерней дойки. Коровы, которые паслись на горных пастбищах, начали цепочкой, одна за другой, точно караванные верблюды, спускаться к дому. Беспокойно оглядываясь на последнюю корову, замыкающую шествие, пастух Тэрбиш подошел к самому хотону, но никто не пригласил, не позвал его: «Зайдите к нам, попейте чайку», — хотя приглашать пастуха на чай стало традицией у доярок фермы. Тэрбиш подъехал к своей юрте, спешился, неторопливо снял седло и узду с саврасого коня и похлопал его по крупу. Саврасый тут же начал щипать траву. «Неблагодарный, целый день ведь работал челюстями, хрустел свежей травой, а и на эту, истоптанную желтую траву набрасывается, точно голодный», — сердито подумал Тэрбиш. Он убрал палку, подпирающую дверь юрты, — знак того, что хозяев в доме нет, и вошел к себе. Нетрудно представить себе убранство юрты одинокого старика. Даже в прекрасную пору теплой и щедрой осени в ней всегда неуютно и неприбрано. Тэрбиш кряхтя сел на низенький топчан перед кроватью и тяжело вздохнул. В это время открылась дверь, и в юрту заглянули несколько ребятишек. Вслед за ними вошла смуглолицая девушка с горячим чаем в большом деревянном кувшине и густым мясным супом в глубокой чаше. Тэрбиш принял чай и суп, вытащил из низенького стола коробку, достал две конфеты в бумажных обертках и, протягивая их девушке, сказал:
— Расти высокой и красивой!
— Спасибо! — почтительно кивнула девушка, принимая конфеты в протянутые ладони.
Увидев, как Тэрбиш одаривает девушку, ребятишки наперебой стали услужливо сообщать ему:
— Дедушка, говорят, из столицы приехала концертная бригада, нынче вечером дадут у нас представление.
— Если вы, дедушка, пойдете, мы заранее займем для вас место.
— У деда всяко может быть, — неопределенно сказал Тэрбиш, однако раздал ребятам по конфете. Ребятишек как ветром сдуло.
Оставшись один, Тэрбиш сунул руку в ящик стола и достал халцедоновую чашу. У чаши были две фигурные ручки, каждая из которых при внимательном рассмотрении напоминала мышей: одна бежала вниз, другая — вверх. Тэрбиш долго рассматривал чашу, вертя ее в руках, потом глубоко вздохнул и поставил ее на столик. Достав фарфоровую чашку, налил себе чаю и добавил в него сушеных сливок. Напившись вдоволь чаю, Тэрбиш прилег на кровать отдохнуть. Незаметно для себя он задремал. Внезапно он проснулся в испуге. В юрте было уже совсем темно. Тэрбиш кряхтя поднялся и вышел наружу. Доярки уже закончили вечернюю дойку и подгоняли к коровам телят. Недалеко от юрт Тэрбиш увидел незнакомую палатку, возле которой горели электрические лампочки. Стало быть, концертная бригада уже прибыла. Артисты готовили площадку к выступлению и одновременно репетировали, были слышны звуки баяна, хура, чанзы, доносилось негромкое пение. Понемногу на площадке стал собираться народ со всей округи. Тэрбиш в раздумье постоял возле своей юрты, не зная, что предпринять. «Пойти, что ли, на концерт? А вдруг на сей раз приехал тот, кого я так жду? Почему он так ни разу и не приезжал в наши края? Сколько я концертов прослушал, сколько артистов перевидал, надеясь его увидеть, а его все нет. А может, нам не суждено свидеться?» — подумал Тэрбиш и опять глубоко вздохнул.
Тэрбиш вернулся обратно в юрту и, не зажигая огня, стал на скорую руку готовить постель. Но тут ему захотелось выпить еще чашку крепкого чая. Он сунул руку в ящик стола, чтобы достать фарфоровую чашку, но тут ему под руки попалась его любимая халцедоновая чаша. Вдруг под рукой что-то тихонько треснуло. Тэрбиш вздрогнул от неожиданности и мгновенно похолодел: неужто разбилась? Он торопливо зажег лампу и осмотрел чашу. Ни трещины, ни щербинки на чаше не было. Тогда бережно держа ее на ладони, Тэрбиш стал выстукивать ногтем края чаши, но она звенела, как прежде, тонко и протяжно. Чаша была цела. Тэрбиш понемногу успокоился и стал корить себя за то, что раньше не осматривал чашу и не замечал в ней такого треска. Ему вдруг пришла на память народная примета: если перед охотой нечаянно выстрелит ружье, то охота будет удачной. Никогда раньше его чаша не издавала подобного треска, и он подумал: а вдруг это тоже к удаче? Может, это добрая примета и сегодня действительно приедет тот, кого он так долго ждал? Так, размышляя, Тэрбиш не заметил, как уснул.
Старик Тэрбиш вздрогнул и поднял голову. Рядом никого не было. Ничто не могло его напугать. Значит, пробудился он от какого-то внутреннего толчка. Как говорят старые люди, когда человек спит, его сердце всегда бодрствует и охраняет его дух. Вдруг Тэрбиш услышал пение.
— О-о, небо!
Что слышат мои уши? Кажется, кто-то поет. Ах да, ведь на ферму приехала концертная бригада. И среди артистов — он. Да, вот так всегда неожиданно и приезжают те, кого долго ждешь. Недаром треснула и издала звон халцедоновая чаша. Тэрбиш достал чашу и, держа ее в ладонях, стал прислушиваться к песне за стенами юрты.
Так и есть: он самый, его голос. Значит, приехал-таки. Видно, самим небом нам суждено было встретиться.
Старик Тэрбиш смотрел на свою халцедоновую чашу, слушал песню и тихонько плакал.
Кто знает, сколько бы еще проплакал старик Тэрбиш, если бы певец не кончил петь. Старик вышел из юрты. Кругом толпился народ. Просторная долина вся была наполнена людским гомоном, фырканьем лошадей, шумом и смехом. Зрители, прибывшие на концерт, кто пешими, кто верхом, понемногу расходились. Слышно было, как кто-то затягивал полюбившуюся песню. Где-то яростно лаяли собаки и ревели разбуженные быки. Старик Тэрбиш долго стоял на пороге своей юрты и прислушивался к ночным звукам.
Вскоре над гребнем южного хребта взошла полная луна. Было полнолуние, и сейчас, поздней осенью, она сияла как-то особенно ярко, точно вся была начищенная. Вся долина была залита серебристым лунным светом. В палатках артистов было тихо и темно.
«В которой же из этих двух палаток ты спокойно спишь? Ты небось и не думал никогда, что есть на свете один такой невзрачный старик, который все время думает о тебе и ждет с тобой встречи? Небось и не гадал, что в такой глуши тебе предстоит неожиданная встреча? Странная, однако, штука, судьба человеческая…» И старик Тэрбиш еще раз глубоко вздохнул.
В маленькой и старой юрте Тэрбиша сидел гость. Хозяин и гость сумерничали и, судя по всему, обоим была приятна эта встреча.
…Она была единственной дочкой богача. Отец ее слыл человеком хитрым и ловким, понимающим что к чему. Он нашел для дочери знающего человека, а с ней и вся семья стала учиться письму и грамоте. Он строго следил за тем, как дочь учится, и не позволял ей лениться. Насколько я помню, среди своих сверстников она лучше остальных владела грамотой. Чем дальше уходят года, чем старее становлюсь, тем выше приходится поднимать седую голову, чтобы вглядеться в даль своими потухшими слезящимися глазами. Я у них тогда пастухом был, с самого детства, сколько помню себя… А когда в наших краях начали создавать объединения, я вступил первым; у нас появилась общая собственность — разношерстное стадо из телок и трехлеток, быков и волов, яловых коров и дойных, общей численностью — двадцать семь голов. Так я и живу при этом стаде уже двадцать седьмой год… Пока я подростком был у ее родителей пастухом, у нас не было никакой возможности встретиться с ней и поговорить по душам. Но годы шли, я мужал. Она была на три года моложе меня, но к той поре стала стройной, как лиственница на теневом склоне горы, высокой светлоликой девушкой. Это было в тридцатые годы.
Когда она стала невестой, от женихов отбою не было. Конечно, на единственную дочь именитого, богатого человека всегда найдутся охотники. Где это видано, чтобы на такую девушку не заглядывались? Она мне сказала тогда, что отец хотел выдать ее за единственного сына богача Данхара. Они уже втихомолку обо всем давно договорились. Когда ей стало известно об их тайном сговоре, она обиделась на отца и прямо заявила ему: «Если вы и впредь будете принуждать меня выйти замуж за нелюбимого, то знайте, что я всегда найду хороший ремень и крепкий сук на тополе у реки». На этом сговор и расстроился. Тем временем в наших краях объявился вдруг некий молодец по имени Лута. Несколько лет тому назад он уехал в Улан-Батор и пропал без вести. Бог ты мой, каким же он франтом приехал! Одним словом — голыми руками не возьмешь! Сделался важным начальником. Образованный, на боку пистолет. Однажды он удивил всю округу, показывая сноровку военного конника. Говорят, его шашка так и вертелась колесом, и еще говорят, он под брюхом коня пролезал на полном скаку. Стал этот Лута частенько заезжать в наш хотон и наведываться к отцу красавицы. А тот рад был ему, как сыну родному. В округе заговорили, что, мол, единственная дочь богача Цэ и войсковой начальник Лута подходят друг другу, как утренняя звезда и молодой месяц. А вскоре прошел слух, что, дескать, их свадьба состоится осенью. Мне же оставалось только благословлять их и молиться богу, желая им счастья…
…Вскоре пополз слушок, что, мол, войсковому начальнику Лута кто-то голову разбил. Виновник найден не был, и вскоре это дело замяли. И уже потом, через много лет, я случайно узнал, что голову ему разбила дочь богача Цэ. Вы спросите, как это могло случиться? А вот как. Поехала она как-то к знакомым и возвращалась поздней ночью через заросшее кустарником, березой и осиной местечко, называемое падью Жэрэма. А молодчик Лута подкараулил ее и, следуя за нею, как тень, надеялся, что поймает ее в глухом лесу и овладеет силой. А она с детства была отчаянной и смелой, в руки ему не далась и пробила его пустой казан.
Тем временем в улусах вовсю шла борьба с неграмотностью. Если бы грамотных людей в нашем крае сосчитать тогда по пальцам, то наверняка хватило бы пальцев на одной руке. А уж женщина среди них была одна-единственная — она.
Вот и стала она преподавать в начальной школе. К тем же, кто хотел учиться, но не мог жить при школе, она ездила домой. Очень уж ей нравилось это дело — обучать людей грамоте. Девушка она была красивая, стройная, вот и прозвали ее любовно «нашей светлоликой учителкой». Вскоре решили открыть красную юрту в сомонном центре. Понадобился человек, который сумел бы писать призывы и лозунги и давать разъяснения к разным плакатам и картинам. И вновь ее пригласили. А вскоре ее назначили заведующей красной юртой. Тут откуда ни возьмись появился еще один молодец, который четыре года тому назад уехал в школу ликбеза в Улан-Батор. Попытался он было приволокнуться за учительницей, но, увидев, что у него ничего не получается, обзавелся бубном и колоколом и занялся разными предсказаниями. Среди людей встречаются и не такие еще экземпляры.
Вскоре она стала и меня обучать грамоте. Пришла как-то и сказала, что одна из ее учениц вызвала ее на соревнование: обучить за лето и осень грамоте дополнительно по пять человек, не считая тех, кто уже учится в начальной школе. Вот и решила, говорит, взять тебя в число этих учеников. «А ты-то сам хочешь, чтобы я учила тебя грамоте?» — спросила она меня. Я ответил, что не хочу. «Значит, пренебрегаешь мною?» — спросила она. Я смекнул, что вопрос ее имеет иной, тайный смысл, что о другом она хочет спросить: «Любишь ли ты меня?» И тут же согласился. «Давай, говорю, учи». Очень она тогда обрадовалась и охотно стала учить меня грамоте. Я тоже старался и учился хорошо. Она радовалась моим успехам, наверное, больше, чем я сам, и вскоре я стал получать от нее записки. «Живем ведь по одну сторону реки, что за причуда такая — посылать записки?» — думал я иногда. Но вскоре понял, что делает она это неспроста, а старается для меня, чтобы я поскорее стал силен в грамоте. Я переписывал эти бумажки столько раз, сколько она велела, ведь записки эти были, как я теперь понимаю, то же самое, что для нынешних школьников домашнее задание. А когда она приезжала и убеждалась, что я переписал их столько раз, сколько она велела, она очень радовалась. Иногда она посылала мне аккуратно заклеенное письмо в самодельном конверте с нарисованными на нем летающими птицами. В письме были слова: «Лети, лети дальше». Так я и выучился писать на ее письмах. Мне казалось, что она тянется ко мне, что я нравлюсь ей. Однажды, посылая ответ, я написал ей все, что было у меня на душе. Намекнул, что, дескать, если любишь, то напиши ответ. Ну, а если не любишь, то, мол, больше и писать не надо. После этого письма, приезжая домой и встречаясь со мной, она больше не радовалась как прежде и не заговаривала со мной. По всему было видно, что она обиделась на меня. «А может, она не любит меня?» — думал я с тревогой. Но потом старался себя обнадежить. Ведь сколько она возилась со мной, не может быть, чтоб совсем не любила. Иногда мне казалось, что она меня все же любит. «Наверное, — думал я, — получив мое письмо, она обрадовалась, но не хочет сразу свою радость показать». Когда она уехала, я подумал, что между нами все кончено. Но примерно через месяц от нее неожиданно пришло толстое письмо. Я очень удивился. Когда я открывал его, руки мои дрожали, душа была не на месте. Оказывается, она вложила в конверт пять длинных, очень красиво написанных писем. Когда я сравнил на них даты, то увидел, что писала она их каждые четыре-пять дней. В самом последнем письме она писала, что мы не сможем жить друг без друга, что она счастлива оттого, что я оценил ее как человека и что она читает мое письмо каждый день. Еще она писала, что пишу я все лучше и лучше и что за каждой написанной мной буквой перед ней словно бы вырастает мой облик, мой характер и так далее. Прочитав письмо, я безмерно обрадовался. Еще бы: был один, а теперь нас двое. Нашел я свою вторую половину. Вскоре о том, что мы любим друг друга, узнали и ее родители, и мои. Она нарочно одно из писем для меня передала не тому человеку, а тот отдал его моим родителям. Она там писала, что из Улан-Батора приехала девушка по имени Пэрэндулам и помогла им разучить в красной юрте несколько песен, что песенка про девушку Гавалму понравилась ей больше других, и она переписала для меня ее слова.
Вскоре ее стали посылать в дальние баги проверять, как идет обучение грамоте. Если баг находился далеко, она брала с собой и меня. А какое счастье было отправиться с ней в дальнюю дорогу! В пути мы с ней не умолкая говорили обо всем, что нас интересовало, делились друг с другом всеми своими мыслями. А когда она грустила, всегда пела песенку про девушку Гавалму.
Голос у нее был низкий, почти как мужской, а манера пения точно такая, как у тебя. Ты очень похоже поешь. И запевала, и возвышала голос, и разные переходы делала, и кончала точно, как ты.
Однажды она одна поехала в дальний баг. В тот год ее работе конца не было видно. Мы тогда договорились пожениться в конце лета или в начале осени. Я тоже хотел с ней поехать, но незадолго до этого кто-то угнал из моего стада несколько откормленных волов, и я собирался ехать в погоню за ними. Узнав, что едет без меня, она вся притихла и взгрустнула, словно предчувствовала что-то недоброе. Когда я провожал ее, она спела мне песню про девушку Гавалму, а последний куплет даже несколько раз повторила. Ехали мы рядом, стремя в стремя. Не слезая с коня, она привлекла меня к себе, прижалась лбом к моей щеке, потом нервно засмеялась и стала прощаться. Она сказала, что проведет там, в дальнем баге, несколько дней, закрепит уроки с теми, кто плохо учится. Еще она сказала, что если уж помогать человеку, то делать это надо как следует. Мне наказала хорошенько стеречь своих коров и волов. «Коровы скотина добрая, и если их старательно пасти, то всегда можно заслужить доброе имя. Так что возвращайся, дружок, и постарайся найти тех исчезнувших волов. А за то, что так далеко проводил меня, спасибо…» Она еще раз прижалась ко мне лбом, глубоко вздохнула и, резко стегнув коня, поскакала. В той стороне, куда она ускакала, собирались огромные черные тучи, напоминавшие мне почему-то ощерившихся клыками чудищ. Они грозно клубились и заполняли собой весь горизонт. Но я не стал долго размышлять и повернул домой. Четыре дня гонялся я по следам пропавших волов, но так и не нашел их. Вернулся я ни с чем. И только тут узнал, что случилось… Оказалось, что подругу мою дорогую сгубили те черные тучи, которые так хищно клубились над ее головой. Она была легко одета, и, боясь промокнуть под дождем, хотела найти какой-нибудь аил. Вот и скакала что есть мочи по степи. А ведь в грозу нельзя скакать. Тут ее молния и настигла… Вот так и кончилось наше с ней счастье на этом свете…
Тэрбиш закончил свой рассказ.
В юрте стало так тихо, что можно было подумать, что в ней нет ни рассказчика, ни его внимательного слушателя.
Наконец Тэрбиш встал, чиркнул спичкой и зажег лампу. Щурясь от яркого света, старик выдвинул ящик маленького стола и достал оттуда халцедоновую чашу.
— Эту чашу подарила мне она. Только эта вещь и осталась у меня от нее. С этой чашей мы вот уже сколько лет живем после ее кончины. Как она и наказывала, я не расстался со скотом и все это время добрая слава не покидала меня. Ношу звание пожизненного почетного скотовода объединения, девять раз был чемпионом аймака, один раз чемпионом страны. Только вот по части учения не очень старался после ее кончины, не до того было. Ты небось спросишь, почему я забросил учение. Конечно, дело просвещения народа, в которое и я внес свою скромную лепту тем, что выучился грамоте и смог ей помогать, — дело это продвинулось быстро и успешно, сейчас почитай все люди грамотными стали, много появилось в стране образованных людей. Поэтому я и решил заниматься тем, что хорошо умею — скотину пасти. А ее я так и не смог забыть, да теперь уж никогда и не забуду. До тебя мне не приходилось слышать, чтобы кто-нибудь так же, как она, пел песню о девушке Гавалме. Но вот ты появился и воскресил своим пением все былое. Каждый раз, когда я слышу, как ты поешь эту песню, мое сердце сжимается от боли и радостной гордости при воспоминании о ней. Я побывал на многих концертах в надежде встретиться с человеком, который так хорошо поет песню про девушку Гавалму, мечтая хоть издали взглянуть на него. Много раз я расспрашивал про тебя. Но ты так ни разу и не приезжал. Вот и сегодня, думаю, с какой стати приедет он с этой бригадой? Потому и лег с вечера спать, не пошел на концерт. А ты, оказывается, приехал. Теперь старший собрат повидал тебя и успокоился. Давнишнее его желание исполнилось.
Всякий раз, слушая твое пение, я отхожу душой, вспоминаю ее. Я уже старый, кто знает, сколько еще прожить осталось, вот я и хочу, чтобы эта халцедоновая чаша, которую она мне подарила, хранилась у тебя. Живи долго и пой еще лучше.
С этими словами старик Тэрбиш протянул гостю халцедоновую чашу, наполненную свежими пенками. Певец поднялся и почтительно принял подарок. В глазах его стояли слезы, он был тронут рассказом старика и его подарком.
Когда они вышли наружу, небо было ясное, без единого облачка. Ничто не нарушало тишины. На гребень горы выплыла сияющая, полная луна, какая бывает лишь поздней осенью, и залила всю долину мягким и прозрачным светом.
Старик Тэрбиш бережно взял в свои ладони голову певца, поцеловал его лоб и тихо сказал:
— Давай радостно простимся с тобой, сынок… Да будет удачным твой путь!
Серебристый АН-24, на котором я летел, пронесся над белоснежной вершиной Цамбагарава и тут же стал снижаться… Замелькали дорогие сердцу родные места…
Раньше здесь росли целые плантации чия. Возможно, поэтому и назвали наш сомон Цаган тунгэ. На всей широкой излучине реки Кобдо белели юрты моих земляков, паслись многотысячные стада, но не только скотоводством славился наш край. Здесь издавна занимались земледелием: сеяли хлеб и собирали богатый урожай. Вот и сейчас, лаская глаз, желтели пшеничные поля.
Я летел в ту прекрасную пору начала осени, когда солнце пригревало еще по-летнему, а ненастье еще не спустилось с гор в долину. Невольно вспомнились детские годы, и меня вдруг охватило странное чувство… Только что промелькнул и Чигтэй… Здесь покоится моя мать…
Помню я ее смутно: она умерла, когда я был еще совсем маленьким. Перед самой смертью она мне что-то сказала, но я не разобрал слов: она едва шевелила губами.
Уже потом, будучи тяжело больным, отец рассказал мне о тех словах матери: «Она наказывала мне беречь тебя и постараться дать тебе образование. Она считала, что из тебя выйдет толк…»
Почему-то я вспомнил сейчас об ее словах и о том странном и удивительном сне, который приснился мне в детстве… Я мчался на сивом скакуне, уходя от своих врагов, а мать кричала мне вслед: «Поторопись, сынок! мой сынок… мой сынок…»
Тогда же и аха Гэцэлжав рассказывал мне легенду об алтайском сивом скакуне и наставлял: «Для ученого человека не может быть никаких преград… Ему будут подвластны любые расстояния, ведь у него будут и не такие скакуны…» До чего же мудро говорил он тогда! Предсказание его сбылось, я уже не раз летал на самолетах, и каждый раз мне казалось, что я лечу на том самом алтайском сивом скакуне, на котором мчался во сне…
Вот и решил я рассказать легенду о нем…
В детстве я считался большим шалуном, однако озорство мое было безобидным и никому не приносило вреда. Это и понятно: дети есть дети. Разве что случайно, ненароком, конечно, они могут обидеть человека или причинить ему зло; но я и этого счастливо избежал. В семье нас было много, да и сейчас детей полон двор.
Когда я был еще совсем маленьким, в нашу юрту пришло большое горе. Неожиданно сильно заболела мать, и мы осиротели. Я смутно помню свою мать. Как-то мы, малыши, ходили собирать сухие сучья. Возвратившись из рощи, я и оказался в юрте матери. В то время мы жили уже отдельно от нее. Отец специально для нас собрал новую юрту, а мать оставалась в старой. Она доживала последние дни. Кроме чая, она уже ничего не брала в рот. Отец не отходил от нее ни днем, ни ночью. Теперь я и не помню, кто тогда позвал меня к матери…
Когда я вошел в юрту и увидел ее лицо, оно мне показалось белее снега. Она с трудом подняла на меня угасающие глаза… Дышала она тяжело. Отец сидел рядом, придерживая ее обеими руками, словно боясь, что она упадет с кровати.
Мать смотрела на меня с нежностью, любовью и жалостью. Потом она что-то сказала… Увидев ее тогда, я, наверное, подумал: «Бедная моя мама, какой же ты стала», — и, конечно же, сильно испугался. Возможно, поэтому я и не расслышал ее. Чтобы не обидеть мать, я сделал два-три шага вперед и невольно остановился.
— Мать просит тебя подойти поближе, — подсказал мне отец.
Я подошел.
— Дай-ка я любимого сыно…ч…ка… — с трудом произнесла она.
— Мама говорит, что хочет тебя поцеловать… — сказал отец.
Я наклонился и подставил ей лоб. Она поцеловала… Губы у нее были совсем ледяные, хотя вся она горела. Пока она целовала меня, я испуганно думал, что она вот-вот вспыхнет и превратится в горячий пепел.
Мы встретились глазами… «Как же вы, мои родные, будете жить без меня», — казалось, говорил ее печальный взгляд. Она беззвучно заплакала, но ни одна слеза не покатилась по ее щеке… Бедная моя мама… Видно, она плакала тогда своим сердцем. Затем она что-то сказала отцу, который, наклонившись к ней, внимательно слушал ее, кивая головой.
— Отнеси чайник бабушке… Пусть принесет матери жидкий чай с молоком, — обратился ко мне отец, подавая чайник.
Я взял его и вышел. Сердце мое разрывалось, опустив голову, я зарыдал. Такою и запомнилась мне моя мать в нашу, как оказалось, последнюю с ней встречу… Вскоре она умерла, и у нас не стало мамы.
Через несколько лет отец отвез меня на обучение, а сам перекочевал в сомон Цэнгэл. Это было осенью, а уже весною наша семья вернулась в родное кочевье. Нас отпустили на каникулы, и я оказался дома.
…Как-то я обнаружил у нас в юрте плохонький моринхур. Вообще в те времена в каждом аиле был какой-нибудь народный музыкальный инструмент, чаще всего моринхуры. Я взялся пиликать на нем, как тут вошел аха Гэцэлжав.
Аха Гэцэлжав взял хур и начал выводить незнакомую мелодию — это была песня об одном скакуне. Она показалась мне прекрасной и в то же время грустной и печальной.
С этого дня я стал смотреть на брата с восхищением. Всякий раз, как у него находилась свободная минутка, я подносил ему хур, и он охотно играл все ту же мелодию о скакуне, и она ни разу не надоела мне. Иногда хур брал в руки и отец, но его мелодия не так привлекала меня, как мелодия брата Гэцэлжава. Надо сказать, что отец строго придерживался установленных правил. Он садился на колени, раскладывал на полу дэл, ставил на него хур и только после этого начинал играть.
— Аха! Как бы и мне научиться так играть на хуре? — спросил я как-то у брата.
— Это не просто… Очень даже… — ответил он.
— А вы сами не научите? — не отставал я.
— Я не смогу сделать из тебя настоящего хурчина… Во-первых, если ты серьезно думаешь стать хурчином, то должен сначала достать хороший моринхур, затем найти бойкое перепутье, где бы скрещивались четыре дороги и всегда было много людей и зверей…
Затем дождись ночи потемнее и приходи туда со своим хуром. В такую ночь к тебе кто угодно может подъехать или подойти, но ты никого не должен бояться… Сиди себе спокойно и играй на своем моринхуре. А ночные пришельцы никакого зла тебе не причинят и пойдут каждый своей дорогой… И вот тогда глубокой ночью к тебе могут подойти русалка, или небесная фея, или старик с длинной белой бородой до земли. Ничего не сказав тебе и ни о чем тебя не расспрашивая, они сразу же начнут учить тебя играть на хуре. С первыми лучами солнца твои учителя исчезнут, и ты вернешься домой настоящим хурчином.
Я всем сердцем поверил в рассказ брата и не на шутку решил стать хурчином. Но меня пугало одно… Я не представлял, как буду один темной ночью сидеть на перекрестке четырех дорог… Ведь мог прискакать волк и растерзать меня или еще какое-нибудь страшное чудовище (я был тогда еще совсем маленьким и верил в их существование).
Думал я, думал, но никак не мог перебороть свой страх, к примеру, фею или там старика я не очень боялся, но ведь могли прийти мастера-волшебники и поискуснее их, и в тысячу раз пострашнее.
Скажем, ведьма на лошадином черепе. Да-да! Брат рассказывал, что она всегда ездит на нем… Что говорить о страхе… Впору было лишиться ума, ведь я должен был усесться на этом черепе рядом с этой ведьмой…
Конечно, можно было к ней и не пристраиваться, но ведь вся соль заключалась в том, что именно так можно было лучше научиться играть. И не только! Брат рассказывал, что стоит усесться рядом с ведьмой на черепе, как твои руки тотчас сливаются с хуром, и начинают звучать удивительно красивые и неповторимые мелодии. От этих звуков голова лошади мгновенно оживает и превращается в изумительного скакуна с невиданным аллюром, чудной гривой, удивительной шерстью, как у снежного барса, и стальными копытами.
«Он-то и понесет тебя над облаками к твоей суженой, а потом, покатав по космосу, доставит прямо домой», — говорил брат.
Ну и красиво же рассказывал он. Все в его рассказах было заманчиво и захватывающе, но вместе и страшно, и жутко. Вскоре мне стало ясно, что не быть мне хурчином; однако рассказ брата понравился мне и не выходил из головы.
Наступило лето. Араты нашего кочевья перекочевали подальше от мошкары и оводов. Последовали за ними и мы и расположились у Олон-нур. Место здесь было благодатное и, главное, сухое. Жили мы бедно (для перекочевки нанимали лошадей и верблюдов у соседей), но здесь, на летнем стойбище, для нас наступало несказанное счастье.
Можно было носиться босиком по шелковистой траве, в любое время искупаться в прозрачной и чистой воде. Да и молочной еды становилось вдоволь…
Ночью мы уже не ложились в юрте, а укладывались на улице, у стенки юрты. Конечно, нам было страшновато… То подойдет бык и, удивленно уставившись на нас налитыми кровью глазами, заревет во всю мощь, а то подвыпившие ночные гости чуть ли не по голове вышагивают…
Перед сном было о чем поговорить. Делили звезды и «торговали» ими между собой, рассказывали сказки, не забывали и о скакунах, на которых мы участвовали в скачках в дни надома. Расхваливали мы их как сказочных аргамаков.
Во времена моего детства было столько сказителей, что ни один вечер не обходился без сказок и богатырских сказаний, а в длинные зимние ночи просиживали даже до утра.
И вот однажды приснился мне замечательный сон.
…Будто живет у нас на Алтае какой-то незнакомый мне богач, у которого я работаю табунщиком и пасу его многотысячный табун. У богача много прекрасных быстроногих скакунов, но он не разрешает мне ездить ни на одном из них.
И будто бы идет у нас на Алтае в это время война… Мимо меня на лихих конях проносятся знаменитые воины. Кругом гремят выстрелы, и все тонет в дыму. Откуда ни возьмись появляются враги и пытаются переправить табун богача через широкую и глубокую реку. Потеряв свой табун, богач плачет, обхватив за шею худого жеребенка-двухлетку.
Потом, заметив меня, он говорит:
— Живо оседлай вот этого жеребенка и верни мой табун!
Я слушаюсь богача и собираюсь в путь, а отец мне и говорит:
— Сынок! У тебя очень хороший скакун, ты только подстегивай его… Наши алтайцы, хоть и прославленные воины, ничего не могут поделать против темных и волшебных сил…
По совету отца я вооружаюсь и отправляюсь в путь.
А мой жеребенок летит стрелой. Словно на крыльях, перелетает он реки и горы и вскоре превращается в удивительно красивого скакуна сивой масти. Тут я замечаю, что он уже не по земле скачет, а летит под облаками, поднимаясь, будто по лестнице, все выше и выше. И вот мы уже подымаемся над играющими радугой облаками, и там, как и на земле, я замечаю горы, леса, озера и всевозможных птиц.
Вокруг меня льется музыка, но откуда она доносится — я так и не могу сообразить. Чувствую, что она берет за душу не только меня; все вокруг движется ей в такт и танцует. И вдруг в закатных лучах солнца прямо передо мной заблестело голубое озеро, посередине которого на островке рос желтый камыш.
Не успел я полюбоваться открывшейся передо мной картиной, как из камыша вылетела стайка белоснежных лебедей — казалось, это камыш распустил свои бутоны. На каждом из лебедей сидело по фее. Прикрываясь изящными веерами, они о чем-то трогательно пели.
«Так вот, оказывается, как бывает в стране сказок», — только и успел подумать я, как величавые красавицы, словно распустившиеся цветы, окружили моего скакуна и начали петь и пританцовывать.
В глазах у меня зарябило… Одежда фей переливалась всеми семью цветами радуги, веера сверкали гранями драгоценных камней, а озеро блестело, словно зеркало.
Закатное солнце, завораживающая музыка, прелестные голоса фей, их танцы — все казалось мне не достижимым в жизни волшебством. «Почему же здесь возможна такая красота, а на земле нет?» — подумал я.
И вдруг замечаю, голоса моих фей странно изменились, и что эти прелестные красавицы пытаются столкнуть меня с моего скакуна в голубое озеро. И мой скакун, почувствовав это, резко взмыл вверх.
И вот он уже летит, словно выпущенная из лука стрела. Я же оглядываюсь и вижу, что за нами несутся лебеди, которые превратились в стальные стрелы, и красавицы, превратившиеся в сказочных богатырей.
Я припадаю к шее своего скакуна и шепчу ему:
— За нами погоня…
— Держись крепче, а я припущу… Авось вывезет нас, — отвечает мой скакун на человечьем языке.
В тот же миг он стал круто снижаться, возвращаясь на родную землю. Голова у меня закружилась, и я, боясь слететь, крепко схватился за гриву моего коня.
Долго ли мы уходили от погони, не знаю, но вскоре показались зеленые поля, величественные горы и царящая над ними белоснежная вершина, сверкающая на солнце. Увидев ее, мой верный скакун припустил еще сильнее, да и я сам воспрянул духом…
Между тем враги уже нагоняли нас… Их опасные стрелы зловеще свистели над моей головой. Но тут мы достигаем снежной вершины, и мой скакун опускается на нее. «Куда же теперь?» — не успеваю я подумать, как вершина с грохотом раздвинулась, и я увидел дорогое лицо моей любимой матери…
И выглядит она точно так же, какою я запомнил ее в тот день. Разница лишь в том, что рядом с ней нет отца и я не слышу ее тяжелого дыхания. Сначала мне кажется, что она радуется мне, но потом я замечаю тревогу на ее лице — она боится, как бы враги не настигли ее сына и не пронзили его своими стрелами.
— Поторопись, сынок! Мой сынок! Любимый мой! — кричит она и бежит мне навстречу.
— Мама! Ма-маа! Ма-ам! — кричу и я и тоже бегу ей навстречу. И тут вершина вновь разражается грохотом, раздается выстрел, и мой скакун с предсмертным хрипом валится наземь, а я, заплакав, протягиваю руки к матери и тоже куда-то проваливаюсь…
Вздрогнув, я проснулся…
Улетучился, исчез мой удивительный и прекрасный сон. Не стало моего сивого скакуна и врагов моих не стало. Нет и бедной моей матери…
Стрелы моих врагов должны были бы поражать меня сзади, но во сне они почему-то попадали в меня спереди. Помню даже, как с моего лба капала кровь. Теперь все стало ясно: начинался дождь и его крупные капли катились уже по моему лицу. Гремевшие во сне выстрелы оказались раскатами грома.
Когда я проснулся, сверкала молния и так грохотало, что казалось, небо расколется надвое. Дул порывистый ветер, и все вокруг дышало, словно живое.
Мы все вскочили и, забрав одежду и постель, вбежали в юрту. Взрослые, наоборот, выбежали на улицу, чтобы успокоить скот и убрать аргал, пока он не намок.
Вскоре дождь прекратился, и все стихло. Грозы я ничуть не испугался, так как уже привык к ней. Любое лето не обходилось без нее, но я никак не мог прийти в себя от сна и очень сожалел, что он так быстро кончился.
«С чего это вдруг ко мне явились все эти русалки и лебеди, это голубое, зеркальное озеро, этот золотистый камыш, эта удивительная музыка…» — стал думать я.
И все же, мне кажется, я разгадал тайну своего сна. Прошлой зимой я услышал от сказителя Бага удивительно красивое сказание. Видимо, что-то из него и приснилось мне. Попал в мой сон, правда, в несколько причудливом виде, и рассказ Гэцэлжава о том, как надо учиться игре на моринхуре. Что же касается моего сивого скакуна, то ведь это тот самый сивый скакун со звездочкой на лбу, о котором мне тоже рассказывал аха Гэцэлжав. Ну, а выстрел — это гром и молния, после которых пошел ливень.
А что приснилась мать, тоже вполне объяснимо. Мы уже давно с Гэцэлжавом собирались отправиться на реку, чтобы помочь поливщикам. Попутно мы собирались навестить могилу матери. И поскольку я не знал, где она была похоронена, то аха и собирался показать мне ее могилу. Мне почему-то казалось, что я встречусь с матерью наяву, то есть, как в жизни. Я очень ждал этого дня и торопил время. Вот и пришла ко мне в сон моя мама…
И хоть помнил я ее смутно, во сне ее образ предстал передо мной ясно и отчетливо. Почему? Видно, потому, что в последнее время мне очень не хватало ее и я мучительно скучал по ней.
В короткие летние ночи люди жадны до сна. Стоит им коснуться подушки, как уже раздается храп. Вот и сейчас все, кроме меня, крепко спали, а я, пытаясь заснуть, тщетно гнал от себя грустные мысли.
Бедная моя мать, как живая, стояла перед глазами, и я не мог дождаться утра, чтобы отправиться с Гэцэлжавом на ее могилу. Мне все казалось, что я встречусь с ней и увижу ее…
Впервые я так сильно заскучал по матери именно в эту ночь. И впервые я спал на мокрой подушке и постели: дождь все же оказался сильным.
Да! На этой земле я мог прожить, ничего не имея, но жить без матери для меня было невыносимо; я совсем измучился, думая о ней.
Настало утро, и аха Гэцэлжав выполнил свое обещание. В пути поливщики набросились на него за то, что он взял меня с собой.
— Какая помощь от него?
— Комары его съедят…
Гэцэлжав ничего им не сказал о тайной цели нашей поездки, но защищал меня решительно:
— Чем он вам помешает? Лошадей-то своих вы оставите на горе, а сами уйдете поливать пшеницу… Кто тогда будет охранять их от мошкары? Кто будет разводить костер и напускать дым? Поливать ведь будете ночью, а днем спать. Мы же с ним будем собирать аргал, готовить вам обед и варить чай… Так что вы не очень…
К вечеру мы подъехали к невысокой горе. С нее река Кобдо и вся излучина Цаган тунгэ просматривалась как на ладони.
Все в этих местах было мило и дорого моему сердцу, вот только матери очень не хватало. Глядя на окружающую меня красоту, я растрогался и не смог сдержать слез: почему она ушла от такой красоты…
Мошкары здесь было немало, но терпеть можно было, зато в низине она кишмя кишела. Мы быстро разожгли костер и напустили дым, а затем сварили чай и поужинали.
Поливщики окутали головы платками и стали спускаться к реке. Мы с Гэцэлжавом остались у костра. Ночью подул ветер, и мошкара угомонилась.
Теперь можно было и нам немного передохнуть, но мы спустились к реке, набрали воды и, вернувшись, сварили чай для наших поливщиков.
— А когда мы пойдем к матери? — робко спросил я у брата, ложась спать.
— Скажи, куда, где покоится наша мама, — поправил он меня. — Завтра поедем на лошадях. А похоронена она неподалеку от того места, где мы только что брали воду.
Немного помолчав, я снова спросил:
— Аха! А можно прямо сейчас же съездить к маме?
— Сейчас нельзя… Спи… — ответил он.
Больше я не стал надоедать ему, но уснуть уже не мог. Я никак не мог понять, как это можно было в такой безлюдной степи оставить нашу маму. Я лежал и слушал душераздирающий плач совы и повизгивание какой-то собаки на берегу, которую, видно, объела мошкара.
На рассвете поливщики вернулись с поля. Мошкара их заела, и они все опухли, даже их головы показались мне взбухшими. Они уселись вокруг дымящегося костра и стали смазывать лица осадком кумыса и архи. Лошади выглядели не лучше их: глаза опухли, на теле выскочили волдыри, на крупах заметны пятна крови.
Днем мы с братом поехали за водой. У реки комаров было видимо-невидимо. Мы быстро наполнили бурдюки и тут же отправились в обратную дорогу. Поднявшись на холм, мы облегченно вздохнули, хотя и здесь мошкары было немало, но все же меньше, чем в низине.
В полдень мы подъехали к склону горы, густо поросшему суриком. «Вот здесь покоится наша мама», — сказал аха Гэцэлжав.
Мы спешились. Я молчал, не зная, что сказать и что спросить. Передо мной лежал посиневший квадратный камень. «Вот здесь…» — повторил брат и, вытащив бутылку с молоком, побрызгал на камень, потом на траву вокруг него. Затем он нашел небольшой камень с промоиной, поставил его на плиту, положил в промоину можжевеловую труху и поджег ее. Пошел густой дым, и приятно запахло.
Затем аха Гэцэлжав развязал платочек и положил на плиту конфеты и куски сушеного творога. Потом, обращаясь ко мне, проговорил: «Вот мы и навестили с тобой нашу маму… Хорошенько запомни это место! Когда бываешь здесь, в душе рождается какое-то светлое чувство… А мама сейчас, наверное, думает: «Какие молодцы мои ребятки!» Он помолчал немного, а потом сказал: «Ну, а теперь давай поедем… Как бы мошкара не заела наших лошадей».
Я снова не нашел, что сказать. Мне не хотелось уходить. Мне казалось, что если я долго буду стоять у плиты, то мама покажется, ну вот как во сне. Я нехотя поплелся за братом и, вскочив в седло, поехал за ним.
В тот день грустнее и печальнее меня никого, кажется, не было. Вдобавок ко всему я больше всех пострадал от комаров и весь опух. Я твердо верил, что еду на встречу с матерью, и мне было не до комаров. Вот они и покусали меня вдоволь.
К вечеру, как я заметил, раскис и аха Гэцэлжав. Ему, видимо, было жалко меня, и он рассказал и другим о моем состоянии, так как я сразу же почувствовал резкую перемену в их отношении ко мне. Они обращались ко мне мягко и сердечно, услужливо предлагали поужинать и попить ароматного чая…
Поля поливали ночью. Вскоре все собрались ехать к реке, но на этот раз аха Гэцэлжав остался со мною: вместо него вызвался ехать кто-то другой. Я лежал рядом с братом и рассказывал ему о своем сне. Он слушал меня внимательно и ни разу не перебил. Я закончил свой рассказ и тяжело вздохнул.
Места, где покоилась наша мать, не было видно от нашей палатки, но я все равно неотрывно глядел в ту сторону.
Мой брат, желая отвлечь меня от грустных мыслей, стал вдохновенно рисовать мое будущее. «Твой сон и впрямь замечательный… Вот ты осенью снова сядешь за книги и со временем станешь ученым человеком… Ох, как нужны нашей стране знающие и ученые люди… Для ученых все дороги будут открыты, им все будет по плечу… И ездить они будут не на таких аргамаках…»
Увлеченный рассказом брата, я осмелел и решил спросить его о том, о чем уже давно мечтал узнать, да все стеснялся, поджидая удобного случая.
— Аха! Не расскажете ли историю о том скакуне, мелодию о котором вы так красиво выводите на хуре?
— Я как раз и собирался рассказать тебе о ней, — ответил он.
«…В стародавние времена жил у нас на Алтае мальчик-сирота Джанибек. Был он бедный, но умный и смелый, — начал свой рассказ аха Гэцэлжав. — О нем написано в древних сутрах, и в народе до сих пор ходят рассказы о нем. Я поведаю тебе сейчас только две истории из его жизни: первую о его смелости и находчивости, и вторую — о его любимом скакуне…
…Итак, когда Джанибек был таким же мальчиком, как ты, он отправился однажды осенью вместе со взрослыми на охоту за кабанами. Добравшись до леса, охотники решили передохнуть и, раздевшись, прилегли на солнечной поляне.
Вскоре они заметили, как к ногам Джанибека подползла громадная змея. Охотники застыли в неописуемом страхе, а змея тем временем уже коснулась голых ног Джанибека. Медленно извиваясь, она достигла голой груди мальчика. Говорят, он чувствовал, как холодное тело змеи движется по его телу, но ни разу не шелохнулся. Открыв рот и не двигаясь, он спокойно ждал, когда змея подползет к его лицу. Вот голова змеи коснулась его шеи, затем подбородка и скользнула в его раскрытый рот. И вот тут-то Джанибек мгновенно сжал челюсти и, откусив голову змеи, выплюнул ее и встал на ноги. Облегченно вздохнув, охотники пришли в себя и окружили мальчика.
Когда говорят, что мужчина должен быть смелым и мужественным, то это означает, что он должен быть таким, как Джанибек…»
Гэцэлжав так увлеченно рассказывал, как будто вместо Джанибека он сам откусил змее голову. Я весь съежился от страха. Он прервал свой рассказ и поправил головешки в костре.
— Вот какой бесстрашный был мальчик.
— У меня от страха даже мурашки побежали по спине, — признался я.
Аха улыбнулся и продолжал свой рассказ.
«Как-то Джанибек попросил у одного богача лошадь. «Во-он пасется мой многотысячный табун. Если ты понимаешь толк в лошадях, выбери сам», — расщедрился богач.
Джанибек подошел к табуну и стал осматривать лошадей, при этом он чуть ли не каждую лошадь щупал руками, включая и жеребят. Долго выбирал он себе скакуна и наконец выбрал захудалого сивого жеребенка-двухлетку… Привел он его к богачу и говорит:
— Хочу взять этого жеребенка!
— Что ж! Бери, если тебе угодно… Или ты круглый дурак, или наверное знаешь, что из него получится хороший скакун, — ответил ему богач.
Конечно же, Джанибек не был дураком: его сивый жеребенок со временем превратился в сказочной резвости скакуна. Говорят, Джанибек участвовал на нем во многих сражениях и во всех выходил победителем.
Вскоре Джанибек прославился со своим скакуном на весь Алтай. Все его любили за смелость и находчивость. А вот он влюбился в единственную дочь того богача, который дал ему жеребенка. Богач всегда остается богачом, и поэтому он отказался выдать за Джанибека свою единственную дочь, о которой в народе говорили, что она была необыкновенной красавицей.
Тут-то и решил Джанибек похитить ее. Заранее условившись с красавицей, которая тоже была сильно влюблена в него, Джанибек темной ночью прискакал к ней на своем сивом скакуне и увез. Однако богач тут же узнал об этом и, устроив погоню, убил любимого скакуна Джанибека и вернул свою дочь…
Джанибеку же удалось скрыться на вершине Алтая. Вскоре он выкрал голову своего скакуна и похоронил ее на одной из вершин Алтая.
А убил сивого скакуна сын другого богача, который собирался жениться на возлюбленной Джанибека: богач согласился отдать свою дочь за пятьсот голов кобылиц.
Но не довелось этому высокомерному и кичливому юноше владеть красавицей — узнав о состоявшейся сделке, она наложила на себя руки…
Дальнейшая судьба Джанибека никому толком не известна. Говорят, что он нашел на Алтае аршан и выпил его. Потому-то и стал Джанибек бессмертным и навечно двадцатилетним…
Так говорят в народе, стало быть, это правда. Значит, он и по сей день живет среди своего народа…»
— Вы о его сивом скакуне… — начал было я, но он прервал меня:
— В народе говорят не «сивый скакун Джанибека», а «алтайский сивый скакун».
«Алтайский сивый скакун…» До чего же красиво! В тот вечер я, наверное, сто раз повторил эти слова, как будто боялся забыть их, но он уже овладел моим сердцем и навсегда остался в моей памяти.
Алтайский сивый скакун очень походил на скакуна, на котором я мчался во сне. И история их гибели была похожа, и их враги почти ничем не отличались друг от друга…
Когда я сказал об этом Гэцэлжаву, он мне ответил:
— Я ведь говорил, что тебе приснился не простой сон, а сон-провидец, замечательный сон… Вот подрастешь немного и наверняка полетишь над облаками на таком же резвом скакуне, а может, даже и получше… Сон в руку… Он предсказывает тебе судьбу…
С. Удвал — прозаик, драматург. Родилась в 1921 году в сомоне Дашинчилэн Булганского аймака в семье арата.
В 1943 году окончила Московский институт востоковедения, а затем Высшую партийную школу в Улан-Баторе и Высшую партийную школу при ЦК КПСС в Москве.
Литературным творчеством занимается с 1938 года. Автор книг «Мы встретимся», «Первые тринадцать» и других, а также романа «Большая судьба».
На русском языке опубликованы сборник рассказов и повестей С. Удвал «Первые тринадцать», а также роман «Большая судьба».
В 1956 году Всемирный Совет Мира наградил С. Удвал Золотой медалью Мира имени Фредерика Жолио-Кюри, а в 1971 году Ассоциация афро-азиатских писателей удостоила ее премии журнала «Лотос».
В 1978 году за роман «Большая судьба» С. Удвал присуждена Государственная премия МНР.
Когда Алексей пришел в сознание и с трудом приоткрыл глаза, он не сразу понял, что лежит в незнакомой юрте и над ним склонилось смуглое лицо монгольской девушки.
«Как я сюда попал? Что со мной?» Алексей попробовал приподняться и спросить об этом девушку, но силы оставили его, и он со стоном упал на подушку.
— А, очнулся твой солдат, ну, значит, опасность миновала, — сказал, входя в юрту, старый монгол — отец девушки. — Бедняга отморозил ноги. Но парень молодой и скоро поправится. Ты, дочка, разотри ему хорошенько ноги овчиной, а потом дай горячего чая.
— Где я? — с беспокойством спросил Алексей, вновь пытаясь подняться.
Вместо ответа девушка протянула ему пиалу дымящегося чая…
Ароматный напиток согрел его, в голове немного прояснилось, и Алексей стал напряженно восстанавливать в памяти события последних дней. Он хорошо помнил, как выехал по приказу проверять линию связи. Внезапно, как всегда в этих местах, начался буран. Целые сутки блуждал он по заснеженным полям, пытаясь найти дорогу. Кричал, даже стрелял, но в ответ слышал лишь вой пурги да завыванье волков. Когда он совсем обессилел и стал уже терять сознание, ему показалось, что сквозь снежный туман вырисовывается силуэт всадника…
«Так, значит, меня подобрали монголы», — решил Алексей и облегченно вздохнул. Его спасителем и была девушка, поившая сейчас Алексея чаем. Возвращаясь домой с отарой овец, она случайно набрела на лежащего без сознания русского солдата. Спрыгнув с коня, она сняла с бойца автомат и попыталась поднять его. Это оказалось непростым делом, и, пока она поднимала солдата, ее конь и овцы затерялись в пурге. Девушке пришлось тащить бойца на себе. К счастью, ветер понемногу утих, небо стало проясняться. А вскоре ей встретился отец, выехавший на ее поиски. Они осторожно положили Алексея на коня и привезли к себе в юрту.
— Где автомат? — с тревогой спросил Алексей. Девушка вопросительно посмотрела на него и, приподняв плечи, легонько покачала головой. Тогда боец стал жестами объяснять ей, что речь идет о его оружии, но девушка не понимала. Увидев на стене ружье, Алексей показал сначала на него, а потом на себя. Девушка понимающе улыбнулась и, достав автомат, положила его рядом с солдатом.
В порыве благодарности Алексей пожал ей руку, но сделал это так неловко, что причинил ей боль. Девушка вскрикнула.
В этот момент в юрту вошел ее отец.
— Ну, как у вас дела?
— Я дала ему автомат. Он просил…
— Хорошо, что он пришел в себя, — сказал отец девушки, — надо накормить его.
— Может, испечь лепешек?
— Ну, лепешки ему сейчас ни к чему! Ему нужен бульон из свежей баранины да потеплее укрыться. Приготовь-ка, дочка, ему чай с молоком и заправь его хорошенько топленым маслом, а я схожу за мясом.
Подкрепившись, Алексей уснул, а проснувшись, первым делом стал просить помочь ему добраться до своих.
Отец девушки, сам старый солдат, казалось без перевода понимал молодого русского.
— Потерпи, сынок, до завтра, — мягко сказал он. — Сейчас буран, ехать нельзя. В такую погоду легко заблудиться, сейчас до Баян-Тумена и то не доберешься.
— Баян-Тумен, Баян-Тумен… — повторил за ним Алексей, как бы что-то припоминая.
Отец и дочь переглянулись.
— Видать, он знает это место, — предположила девушка. — Очевидно, шел против ветра, потерял направление, отстал от своих и заблудился.
— Как бы ему хуже не стало, — забеспокоился старик. — Нельзя терять времени. Надо сейчас же отвезти его или в русскую, или в монгольскую воинскую часть, а уж там укажут, куда надо… Ночью сварю вам в дорогу баранины, а пока схожу разыщу отбившихся овец.
Утром старик приладил к арбе большой деревянный ящик и усадил в него Алексея. Ехали тихо, осторожно. Часто останавливались, и девушка проверяла, хорошо ли солдат укрыт и удобно ли ему лежать.
«Какая она милая и заботливая, — думал Алексей. — Не повстречайся они мне, наверняка пропал бы…»
— Пить… — попросил он и показал жестом, что ему нужно.
Девушка налила ему чаю.
— Спасибо… Меня зовут Алексей. Поняла? Алексей.
— Алексаа, Алексаа, — несмело повторила девушка.
— Правильно, — улыбнулся Алексей. — О, да ты, я смотрю, совсем закоченела. Поехали быстрей!
Вскоре, миновав Баян-Тумен, они въехали в русскую воинскую часть.
— Катюша приехала! Катюша приехала! — послышались громкие возгласы. — Почему так долго не показывалась? Заходи к нам! — приглашали обступившие ее воины.
Спрыгнув с коня, девушка улыбалась и приветливо кивала головой, будто понимала все, что ей говорили. Затем отвязала от седла бурдюк с молоком и отдала солдатам.
— Алексей, твоя Катюша приехала! — крикнул один из бойцов, обернувшись в сторону домика, и добавил: — Твой Алексей уже в полном порядке, здоров как бык.
Когда девушка увидела взволнованно спешащего к ней бойца, она смутилась и не знала, что ей делать: то ли идти навстречу ему, то ли стоять на месте.
— Катюша, милая, большое спасибо тебе за все! Вы с отцом спасли мне жизнь, и я этого никогда не забуду! — сказал Алексей и на глазах у всех расцеловал девушку. — Подожди минуточку! Я сейчас… — он побежал к небольшому глинобитному домику и через минуту вернулся со свертком в руках.
— Это тебе, Катюша, от меня…
Катюша развернула сверток и ахнула: в нем кольцами лежали разноцветные шелковые ленты…
Когда через месяц Катюша приехала в расположение советской воинской части, ее сердце беспокойно забилось: ни воинских палаток, ни походной кухни на том месте уже не было. По равнине гулял лишь вольный степной ветер, завывая в опустевших комнатках глинобитного домика, в котором жил Алексей.
Много позже Катюша узнала, что воинскую часть, в которой служил Алексей, внезапно перебросили на восток, где советские и монгольские войска уже громили зарвавшихся японских милитаристов.
Больше им так и не довелось встретиться, Катюше и Алексею, но память о счастливой встрече оба сохранили на всю жизнь.
Это было четверть века тому назад. Еще шла война, а нас, группу монгольской молодежи, решили послать на учебу в Советский Союз. Помню, мой старший брат провожал меня, будто на фронт. Поначалу мы ехали на машине, чуть не вываливаясь за борт. Тряслись мы долго, более двух суток, пока наконец не подъехали к монгольско-советской границе. Вот уж и последняя наша гора, покрытая лесом, скрылась за горизонтом…
— До свидания, родина! До свидания, родные! — кричали мои товарищи. Я тоже с глазами, полными слез, прошептала: «До свидания».
Днем мы учились, а по вечерам работали на строительстве дорог или на колхозных полях. Все мы были молоды, здоровы и почти не ощущали усталости. Правда, еды порой было маловато, но все же, по сравнению с советскими людьми, нас кормили значительно лучше.
Как-то мы написали в Московский городской комитет комсомола заявление, чтобы нас направили на восстановительные работы в Сталинград. Но, к сожалению, нам отказали, вероятно, потому, что мы были иностранцами. А мы не могли спокойно учиться, видя, как советские люди день и ночь трудятся, восстанавливая разрушенное войной хозяйство.
В город эшелон за эшелоном прибывали с фронта раненые. Вместе с советскими студентами мы ходили в госпитали, читали бойцам книги, писали письма, помогали как могли медперсоналу…
Но все это к слову; сейчас же я хочу рассказать один запомнившийся мне эпизод во время нашего пути в Россию. Время было военное, и в пути нам часто приходилось подолгу стоять на станциях: день и ночь на запад шли эшелоны с вооружением и войсками.
От Улан-Батора до Новосибирска мы добирались десять дней. Когда в Новосибирске мы бродили по городу, поражаясь его размерам и сутолоке, нам часто приходилось беседовать с прохожими.
— Куда едете? — спрашивали нас. — На фронт? Вы не из Якутии?
— Нет, мы из Монголии, учиться едем, — отвечали мы.
— Вон оно что! — изумлялись спрашивающие, и их взгляды становились теплее.
А вокзал в Новосибирске жил своей жизнью. Все залы были забиты людьми, очень много военных, женщин, детей, стариков. Шум, гам, сутолока! По тому, что происходило тогда на вокзалах, легко можно было судить о трудностях тех военных лет.
Вот прямо под открытым небом расположились беженцы из прифронтовых районов. Враг разрушил их жилища, оторвал от родных… Печальные глаза женщин, уже давно не получавших вестей от своих мужей, плачущие дети, потерявшие родителей…
Один из залов полностью занимали военные. Мы вошли туда. Один из бойцов играл на гармони, бойцы, обступившие его, пели песню. Кто-то не удержался и стал плясать. Узнав, что мы едем из Монголии, бойцы оживились, стали нас расспрашивать, но мешало незнание языка. Да и мы знали буквально несколько русских слов: «хорошо, товарищ, дружба, спасибо, садись, поехали». Этих слов, конечно, было недостаточно для нормального разговора, но все же нам удавалось понять друг друга, дополняя слова жестами.
— Капитан идет! — крикнул вдруг кто-то, и в зале сразу установилась тишина.
Со второго этажа по лестнице спускался высокий стройный офицер с серым футляром в руках. Подойдя к бойцам, он добродушно улыбнулся. Со всех сторон послышались голоса: «Товарищ капитан! Сыграйте нам что-нибудь!» Капитан не дал себя долго упрашивать, сел на откуда-то появившийся перед ним стул, открыл футляр и, достав скрипку, тронул струны смычком…
Какие удивительные звуки неожиданно полились из итого незнакомого мне инструмента! Это было что-то волшебное. На миг мне показалось, будто я нахожусь в лесу, среди цветистых полян моего родного Хангая, и слышу пение птиц, а вокруг меня родные…
Я подняла глаза на капитана, наши взгляды невольно встретились. Не помню, сколько длился этот взгляд, только я первая опустила глаза в смущении… А бойцы, казалось, замерли… Каждый из них в эти минуты думал о чем-то своем, сокровенном. Конечно же, о доме, о детях, о родных краях. В углу послышался тихий женский плач…
А музыка все лилась и лилась, и я не смела поднять глаз на капитана, ведь я чувствовала, что он смотрит на меня… Кто он был, этот капитан? Художник, инженер, музыкант? О чем он думал в те минуты? Быть может, о своей любимой, о которой ему сейчас напомнила незнакомая монгольская девушка? А может, он был рад тому, что мы приехали учиться на его родину. Стало быть, верили в победу России. А может, он думал обо мне, о том, что мне нелегко придется вдали от своей Монголии.
Он был очень красив, этот капитан! Особенно когда играл. Но вот звуки замерли. Бойцы захлопали в ладоши, стало опять шумно. И вдруг мы стали обмениваться адресами. Не помню, кто первым предложил это, — советские бойцы или мы.
Тут капитан подошел ко мне, протянул руку и стал что-то ласково говорить. У меня перехватило дыхание, и я боялась поднять глаза. Но вот прозвучала какая-то команда, и бойцы бегом бросились к своим вагонам.
Вскоре тронулся и наш состав. А состав с бойцами почему-то остановили. Потом поехали они, а стали мы. Так повторялось два-три раза: казалось, эшелоны не хотят расставаться друг с другом. Но вот наконец, набирая скорость, военный эшелон миновал нас. Когда вагон капитана поравнялся с нашим, мы громко закричали: «До свиданья! До свиданья!»
Куда их везут? Боже милостивый, сделай так, чтобы они все, все вернулись домой живыми и невредимыми! Вот уже и дымок растаял, а в моих ушах все еще звучала удивительная музыка! И стал мне этот капитан с того дня, по правде говоря, очень дорог. Может быть, это начиналась любовь…
Месяца через три я получила треугольное фронтовое письмо.
Вот его содержание.
«Здравствуйте, дорогие друзья! Мы вас все очень хорошо помним. Большинство из нас живы и здоровы. Все мы бьем врага и твердо верим в нашу победу. Учитесь, дорогие друзья, хорошо учитесь, и до скорой встречи!
Я почему-то была убеждена, что это письмо писал тот капитан, хотя, конечно, мог написать и другой офицер.
Я ответила, но больше писем от Крылова не было. Ни через месяц, ни через два. Я вновь написала, но ответа снова не было.
Шла война, и все могло случиться с капитаном: его могли убить, ранить, у него мог измениться адрес полевой почты…
Война закончилась. Окончили институт и мы и вернулись на родину. Быстро шло время, заметая в памяти те или иные события. Но странное дело: я не могла забыть и часто слышала столь поразившую меня удивительную музыку, которую играл капитан. Часто вспоминала я и голубые глаза капитана… Никогда мне не забыть его!
А совсем недавно я ездила в Берлин на одно международное совещание. Нас повели к памятнику погибшим советским бойцам. На могильной плите были высечены имена погибших. Я стала читать. И вдруг вижу: «Г. Крылов». Прочла — и перед глазами вновь встал голубоглазый русский офицер со скрипкой в руке. Вот он стоит на подножке вагона, отдает честь, улыбается, машет мне рукой…
Долго мы стояли у братской могилы советских бойцов, а уходя, возложили на постамент цветы.
Я до сих пор не знаю, тот ли этот Г. Крылов, или, может, его однофамилец, отдавший жизнь на чужой земле за счастье и своего, и немецкого народа. Кто знает? А может, мой капитан Крылов жив и играет в оркестре или водит серебристые лайнеры!..
Говорят, в давние времена река Онги была широкой и глубоководной. Вначале ее берега раздвинуло старое русло, затем их размыли буйные паводки, сильные ветры и дожди, и теперь лишь одни ученые могли бы с точностью установить прежнюю ширину реки. Нынешняя же Онги, что течет по Гоби, узка и неглубока и с большим трудом пробирается по каменистому ложу в озеро Красное. Но гобийцы любят ее и такой и очень боятся, чтобы она вконец не пересохла…
В зимнее время Номундарь обычно кочует по гребню Ханы, а летом держится поближе к реке — сомонный надом всегда проходит на ее берегах, вблизи красивой вершины Арэ-Богдо.
И сейчас едет Номундарь на праздник. Правда, одета она пока не по-праздничному: по дороге она намеревается заехать в Шархулсынский монастырь, где стоит ее маленький домик, чтобы отдохнуть в нем и переодеться.
Быстра и изменчива человеческая мысль: то она светла, как горное озеро, то мрачна, как туча. Кажется, только что Номундарь, как ребенок, радовалась предстоящему празднику, а вот уже едет, нахмурившись.
Она думает о сыне, о том, что, живи они вместе, ехала бы она сейчас с ним и с невесткой на праздник.
Номундарь уже тридцать семь лет, но выглядит она еще очень молодо. Семнадцати лет ее бросил один парень, от которого она прижила ребенка. Пришлось малыша отдать на воспитание в чужую семью, где он и вырос. И носит с тех пор Номундарь обиду в сердце своем на мужчин, и не проходит обида эта. А тут еще этот Гурдо, вот уже два года, как добивается ее!
Номундарь глубоко задумывается и не замечает, как пускает коня шагом. Время от времени она поправляет свою затейливую прическу, которую венчает шапочка с парчовой каймой.
Номундарь в кочевье слывет женщиной работящей. Кроме того, она искусная швея. А местные щеголи, заигрывающие с нею и зубоскалящие на ее счет, даже утверждают, что она остра на язык и умеет порой так отругать зарвавшегося нахала, что хоть уши затыкай.
Может, за бойкий ее характер, независимость и умение со вкусом одеваться она и приглянулась Гурдо? Так или иначе, но последние два года он не отходит от нее: оказывает ей мелкие услуги, всячески обхаживает, выполняет все ее прихоти.
В Гоби не считается зазорным, если женщина принимает у себя молодых людей и бывает с ними на народе. По этому поводу гобийцы не сплетничают: живут здесь далеко друг от друга, и если к кому-нибудь приезжают гости, то хозяин или хозяйка этому только рады.
Гурдо считается завидным женихом. Торгуя скотом и лошадьми, он не испытывает недостатка в средствах и живет, что называется, на широкую ногу. Самолюбивый, веселый, гордый, он нравится многим женщинам и частенько добивается успеха у хорошеньких вдовушек и юных девушек, уже вкусивших запретного плода. И только Номундарь непреклонностью и стойкостью своей еще больше распаляет его.
Нравится Гурдо и мужчинам, особенно молодым парням, подражающим ему во всем, — в походке, в умении лихо вскочить в седло, закурить папиросу. Гурдо никогда не скупится и умеет дружить, а это мужчинам по сердцу. Короче, все идет ему в руки, стоит только захотеть, и лишь Номундарь не желает становиться его очередной легкой добычей.
— Милая Номундарь, я напоил ваших лошадей, — угодливо говорит он обычно, входя к Номундарь в юрту.
— Вот и хорошо, — отвечает она и разрешает ему даже прилечь отдохнуть, прежде чем она приготовит обед или вскипятит чай.
«Погоди у меня, — злится Гурдо, — придет зима, и ты еще попляшешь передо мной, сама умолять будешь… Вот тогда-то уже я прикинусь равнодушным… Посмотрим, кто первый сдастся».
«Мужик он в общем неплохой, — часто думает Номундарь, — будь у него серьезные намерения, мы могли бы стать неплохой парой. Мне нужна настоящая семья, а не легкий флирт, довольно с меня и того раза… И приближать его страшно, и гнать страшно: сколько можно жить одной… А пойти на связь, чтоб потом одной всю жизнь с детьми мучиться, нигде не бывать, ничего не видеть, не учиться…
Вот Дуурэн, муж Ханды, редко найдешь такого! Заботливый, любящий, работящий, жена за ним как за каменной стеной. Если бы все мужики походили на Дуурэна, нам, бабам, ничего больше не надо было бы. И почему таким, как Гурдо, все прощается? Таскаются по бабам, детей плодят, только и думают что об удовольствиях. Взять, к примеру, Балдана, мужа ее подружки Сурэн. Вот уж кто в ус не дует: ни Сурэн, ни дети — ничто его не интересует. Заболей Сурэн, некому будет за детьми и скотом присмотреть. Хорошо еще, что Сурэн освободили от поставок аргала сомонному управлению. Да разве одной Сурэн несладко живется, таких, как она, в сомоне наберется с десяток. По правде говоря, надо сделать этому Гурдо от ворот поворот, сбить с него спесь. Но вот что делать зимой? Зимой без помощника ох как трудно».
Номундарь вспоминает их последний разговор.
— Ты же видишь, что я тебе во всем помогаю, все равно что муж, — убеждает ее Гурдо.
— Я и благодарна тебе за это, — отвечала Номундарь, — и намерена дать тебе за это яловую кобылицу.
Гурдо презрительно фыркнул.
— Номундарь, дорогая, вот ты хочешь, чтобы мы жили вместе, а подумала ли ты, могу ли я уйти от родителей?
— А что же здесь такого? Не ты первый, не ты последний…
— Но нам не под силу будет платить налог.
— Вот тебе на! А кому же тогда он под силу? Ведь мы оба молоды, здоровы.
— А дети пойдут? Станет тяжелее.
— Так ведь дети-то свои будут, справимся! Конечно, воспитать детей нелегко, но кому же их воспитывать, как не отцу! Если, конечно, хочешь, чтобы на старости лет позаботились и о тебе. Но я вижу, что все это не для тебя. Тебе лишь бы шляться по аилам, да попивать водку с девками. Пустой ты человек!
— Номундарь, не горячись! Лучше еще раз подумай, может, нам просто помогать друг другу? Я буду помогать тебе по хозяйству, изредка навещать, а ты будешь латать мою одежду? — убеждал ее Гурдо.
— Чего мне думать? Я уже все обдумала.
— Так ведь если отдельно жить, не будет ни ссор, ни ругани.
— Ничего, милые бранятся, только тешатся.
— После разлук милее встречи…
— Ну, а что будет, если после такой разлуки застанешь в моей юрте другого? — с усмешкой спросила Номундарь.
— Что будет? Прибью на месте!
— А по какому праву? Ведь я же буду твоя незаконная жена? Будь у нас дети-сироты, еще можно было бы жить просто так, без формальностей. Но ведь детей у нас пока нет, стоит ли тогда жить раздельно?
Гурдо молча выслушал ее и, не простившись, уехал.
Добравшись до монастыря, Номундарь переоделась, напоила коня и отправилась на надом.
Вот и Онги! Как же она разлилась от недавних ливневых дождей! На берегу собралось много людей, все любовались неожиданным разливом реки. Подъехал к реке и Гурдо со своими дружками. Они были навеселе. Увидев Номундарь, Гурдо остановил своего коня лоб в лоб с ее конем и впился в нее своими жадными глазами. Номундарь от возмущения даже покраснела: «Ишь, негодяй, совсем стыд забыл. Ну, подожди, я тебя проучу за все: и за себя, и за невесту сына!» Она вспомнила, что ей передали, будто Гурдо последнее время волочится за невестой сына, и еще крепче сжала в руке свой длинный кнут.
— Эй, парни, послушайте, — обратился Гурдо к своим спутникам, — помогите мне проучить эту гордячку. Давайте-ка искупаем ее в реке.
С этими словами Гурдо хлестнул коня Номундарь и стал загонять его в реку.
— Эй, парни! Я с ней уже переспал и теперь собираюсь жениться. Ха-ха-ха!
Конь Номундарь рванулся было к реке, но женщина удержала его, а горячий конь Гурдо с ходу вбежал в воду.
— Номундарь! Огрей-ка кнутом этого хвастуна и пьяницу, а мы свалим его с коня, — закричали подружки Номундарь и погнали коня Гурдо дальше в воду.
— Номундарь, постой, не дерись… — лепетал пьяный Гурдо. — Послушай меня… Я не могу без тебя жить…
Он потянулся было к ней, но не удержался и вывалился из седла. Нахлебавшись воды, он с кашлем и проклятиями стал выбираться на берег.
— Молодчина, Номундарь! Хоть один раз, но проучила этого Гурдо!
— Он этого стоит.
— Но ведь они, кажется, в близких отношениях?..
— Это она ему за сына. Говорят, Гурдо отбил у ее сына невесту…
— У какого сына?
— Да разве вы не знаете? Ведь у Номундарь уже взрослый сын!
— А Гурдо знает об этом?
— Стало быть, нет.
— А Номундарь — баба хорошая, ничего не скажешь, и скромная, не в пример другим.
— Зато Гурдо — кобель блудливый. Никак не остепенится. Говорят, он за ней приударяет.
Пока люди так судачили на берегу, Номундарь отвязала ремни с тороков, скрепила их узлами и бросила один конец Гурдо. Тот с трудом ухватился за ремень и буквально выполз на берег. Вид у пьяного и мокрого Гурдо был незавидный: с него струями стекала вода, и не красили его уже ни шелковый дэл, ни новые гутулы…
На следующий день Гурдо заехал к Балдану и застал своего дружка в горе.
— Что-нибудь случилось, Балдан?
— Сурэн умерла! Во время родов.
— Какое горе! Ну, а ты тут при чем?
— Как, при чем? Рожала-то она от меня. Да и все ее дети — мои. Она сама об этом перед смертью сказала. Просила передать, чтоб я взял детей. Меня уж и в сомонное управление вызывали.
— И ты решил взять? Ведь ты же сам говорил, что намерен жениться на Цэрэханде!
— Говорил, говорил… Мало ли что я говорил. Вон она, как жизнь повернулась. Пора бросать гулянки и начинать жить по-новому. Да и тебе, Гурдо, пора кончать с этим, пока ты еще молод и можешь создать семью. А то прозеваешь свое счастье и останешься ни с чем, как я… Впрочем, у меня есть дети, мои дети с Сурэн… Вот, хочу перевезти их и стариков Сурэн к себе… Вместе жить будем…
Выйдя из юрты, Гурдо некоторое время достоял, как бы собираясь с мыслями, а потом решительно направился к коновязи и, отвязав коня, вскочил в седло.
Он ехал к Номундарь: лучшей жены, как он рассудил, ему было не надо.
Н. Надмид родился в 1925 году в Восточно-Гобийском аймаке, в семье арата. Окончил вечерний литературный институт при Монгольском государственном университете. Начал печататься с 1950 года. Автор романа «Развязка узла», а также нескольких сборников рассказов и повестей — «Молодые путешественники», «Идущим во след», «Именем отца», «Сухэ-Батор», «Уговор». Документальная повесть Н. Надмида «Сухэ-Батор» издана на русском, таджикском и молдавском языках.
Перед сном Маам ежедневно обходила свое стойбище, как это и положено опытному и старательному чабану. Делала она это обычно вместе со своим шестилетним сыном Идэром. Вот и теперь они шагали вдвоем. Рядом бежала, показывая свое рвение сторожа, собака Халтар, черная, с желтыми пятнами на голове. Было пятнадцатое число среднего летнего месяца. Над громоздящимся на востоке горным кряжем, неровными, зубчатыми линиями тянущегося к югу, уже взошла полноликая луна и светлым, сияющим кругом блестела на темном небе. Возле плотно улегшихся спящих овец куполом возвышалась юрта. Издали она напоминала одинокого лебедя, который, спрятав голову под крыло, заснул на берегу озера. Вокруг все было спокойно и умиротворяюще тихо. Лишь изредка пофыркивала лошадь, пасущаяся поблизости на длинной привязи. Слышно было, как она непрерывно хрустит травой. Да еще то тут, то там натужно пыхтели насытившиеся за день и теперь жующие свою жвачку овцы.
Человеку, не привыкшему ходить за скотом и жить на дальних безлюдных пастбищах, стало бы, наверное, жутковато от такого глухого одиночества. Но Маам была человеком привычным.
— Пойдем-ка спать, сынок, — сказала она, еще раз оглядев стойбище, и зашагала к юрте.
Собака сопровождала их до самой двери юрты и лишь после этого побежала на свое место, находящееся на другом конце стойбища.
Укладываясь в приготовленную матерью постель, Идэр спросил:
— А когда папа приедет?
— Соскучился по папе, сынок? А может, боишься без него? — ласково ответила Маам, подсаживаясь к нему и заботливо прикрывая его одеялом.
— Ничего я не боюсь, даже когда папы рядом нет.
— Верно, сынок, верно, скотоводу возле своих овец бояться нечего.
— Ну, правда, когда папа приедет?
— Потерпи немного, еще не скоро. Всего две недели прошло, как он уехал. А приедет он вот через столько дней… — С этими словами Маам встала, достала красный лоскуток и привязала его к одной из верхних жердей-подпорок дымохода. Потом, пересчитав остальные жерди, с другой стороны привязала синюю полоску и сказала Идэру: — Гляди, сынок. Вот эту красную ленточку каждый день перевязывай к следующей жердочке. Когда она дойдет до синей повязки, папа и приедет.
Идэр вздохнул и заснул, успокоенный.
Маам и Мандах были молодыми чабанами, вернувшимися в свое объединение после окончания сомонной школы. Последние годы они пасли отару яловых овец. Чтобы обеспечить хороший нагул, они выезжали на дальние отгонные пастбища и уже привыкли жить вдали от людей. В этом году они тоже приехали в эту безлюдную падь. Но вскоре правление объединения послало Мандаха на трехмесячные курсы заведующих гуртами, которые открылись в аймачном центре. Так и осталась Маам одна с малолетним сыном.
Маам проснулась среди ночи от какого-то шума. Казалось, что скачет множество всадников. Неистово лаяла собака, овцы шарахались из стороны в сторону и испуганно блеяли. Быстро накинув на себя халат, Маам вышла из юрты. Всадников уже не было видно, лишь слышен был топот их копыт да лай собаки: видно, погналась за ними и увлеклась. Маам собрала овец, подождала, пока они успокоятся и улягутся, и вернулась в юрту.
Идэр спокойно спал, будто не было никакого ночного шума. Что это за народ прискакал? Как будто не было слышно людских голосов. Неужели они ускакали обратно, испугавшись собаки? Странно. Вскоре прибежала Халтар, несколько раз гавкнула возле юрты, будто о чем-то докладывала хозяйке, и пошла на свое место.
Наутро мать с сыном, выгоняя овец на выпас, поднялись на низкий пологий бугор, который шел слева от них, и вдруг заметили вдали, у подножия Священной косы, где берет начало небольшая речушка, двух незнакомых, темной масти животных, то ли коней, то ли коров, издалека не различишь. Они невозмутимо паслись, а над ними, каркая, кружились две вороны. «Здесь, на дальних отгонных пастбищах, на сотни километров вокруг нет ни души, откуда же тогда могли взяться эти лошади или коровы?» — недоумевала Маам. Между тем одно из животных повернулось боком, и тут только мать с сыном поняли, что это никакая не лошадь и не корова, а олень-изюбр. Халтар тоже не отрываясь смотрела на них. Ее одолевало неудержимое любопытство. Наконец она раза два тявкнула, словно говоря: «Давай я сбегаю, посмотрю», и побежала по направлению к животным.
— Мама, откуда изюбры могли прийти к нам? — спросил Идэр. Маам и сама над этим раздумывала.
Люди говорили, что прошлой зимой в тайге на севере выпал большой снег, поэтому олени и изюбры часто выходят на продуваемые ветром степные просторы, где можно легко раскопать корм. Священная коса, высящаяся посреди степи, хоть и была отрезана от большой тайги, однако ее скалистые отроги густо поросли на северной стороне лесом. Поговаривали, что в этом лесу и видели изюбров. Маам подумала, что эти двое отделились от стада, и ответила сыну:
— Наверное, спустились с таежных гор.
— Всего двое? — удивился Идэр.
Маам вспомнила слова мужа: «Тех изюбров, что пришли на гору, все меньше становится. Может, несколько голов всего и осталось. А остальных либо волки задрали, либо подохли от весенней бескормицы». Она подумала, что эти двое как раз и есть те, оставшиеся.
Между тем собака довольно близко подбежала к изюбрам и, как бы давая возможность привыкнуть к себе, стала медленно приближаться к ним. Увидев ее, стоявшая изюбриха, испугавшись, отпрянула в сторону, потом остановилась и уставилась на собаку. А изюбр так и остался лежать. Халтар не стала подходить к нему вплотную, лишь несколько раз обошла его кругом и обнюхала. Потом она спокойно и дружелюбно залаяла, словно докладывая хозяевам, что пришедшие к ним невиданные раньше животные овец не едят, а едят траву.
— Мама, давай пойдем к этим изюбрам, посмотрим на них, — попросил Идэр.
Маам родилась в степной полосе, замуж же была отдана в гористый и лесистый Хангайский край. Однако ей ни разу еще не доводилось видеть изюбра вблизи. Медленно погоняя овец, они стали приближаться к изюбрам. Рассыпавшись клином, овцы, вытягивая шеи и принюхиваясь, подошли к лежащему изюбру. Тот вдруг с шумом засопел и встряхнул головой с огромными ветвистыми рогами. Овцы испуганно шарахнулись и побежали обратно. Тогда Маам посадила Идэра на коня впереди себя и направилась было к изюбру. Но конь, похрапывая, стал пятиться назад. Маам слышала, что изюбры нередко нападают на человека, лягают его копытами и бодают. Вспомнив это, она перестала понукать коня и повернула назад.
Солнце уже стояло в зените, когда Маам с сыном, уложив овец на дневной отдых, поехали домой попить чаю.
На следующую ночь Халтар то и дело выбегала на бугор и, полаяв, возвращалась обратно к стойбищу. Словом, она добросовестно охраняла хотон от изюбров. В эту же ночь изюбры подошли к подножью бугра и заночевали там. Изюбр-самец по-прежнему все так же лежал, и все так же с двух сторон, как бессменные часовые, сидели возле них все те же вороны. Так прошел день.
Когда на следующее утро Маам вышла из юрты, изюбр уже лежал на вершине бугра. Голову он повернул к стойбищу, и его большие рога, видневшиеся на фоне восходящего солнца, показались Маам двумя ветвистыми подпорками, поддерживающими золотой солнечный шар. Над ним с громким карканьем кружились невесть откуда налетевшие вороны. Перед ним, почти нос к носу, дружелюбно виляя хвостом, лежала Халтар.
Маам удивилась:
— Почему изюбры подошли почти к самому нашему двору? Люди говорят: «За волком следуют вороны, за странником его грехи». А за нами следуют эти изюбры. Может, они уже привыкли к нам, а может, что-нибудь замышляют? — задумчиво проговорила она, обращаясь к сыну как к взрослому.
— Может, хотят в наше стадо. Пойдем посмотрим, — опять запросился Идэр.
Маам была крепко сбитой, высокой женщиной с длинными сильными руками, словно рожденными для того, чтобы управляться со своенравным скотом. Она, наверное, могла бы быть неплохой спортсменкой. Маам втайне немного гордилась своей силой, потому и решила сейчас подойти к изюбру поближе, несмотря на страшные легенды о их свирепом нраве. Взяв длинный кнут, она медленно направилась к нему. Идэр потихоньку двинулся за ней. «Не хищник же он, небось не съест», — подумала она. Увидев приближающегося человека, изюбр вскочил на ноги и настороженно уставился на Маам. Вскочила и Халтар. Она кинулась под ноги хозяйке и стала ласкаться, виляя хвостом. Потом побежала обратно к изюбру и, дружелюбно повизгивая, стала прыгать вокруг него, как бы стараясь быть посредником между человеком и диким животным, к которому, по-видимому, питала приязнь. Когда Маам с сыном подошли еще ближе, изюбриха испуганно зарысила прочь. А изюбр так и остался стоять, не двигаясь и глядя на них большими немигающими глазами. При виде этого лесного исполина ростом с четырехлетнего вола с огромными ветвистыми рогами, мать с сыном невольно остановились, пораженные. Идэр ухватился за руку матери и смотрел на изюбра испуганным и восхищенным взглядом. Подбежавшая к ним Халтар, свесив длинный язык и неистово виляя хвостом, поочередно посматривала то на лица хозяев, то на стоявшего перед ними изюбра. Все трое были рады приветить и приютить этого таежного гостя, гордость Хангая, трубача лесов, могучего рогатого красавца, но не знали, как к нему подступиться. Были они готовы при малейшей угрозе нападения отпугнуть его и убежать прочь. Изюбр сделал несколько робких шагов навстречу им и остановился. Затем вновь стал приближаться к ним, останавливаясь на каждом шагу. Не доходя до них нескольких шагов, он согнул свои тонкие длинные ноги, лег и вытянул могучую шею, как бы ища защиты и спасения у людей.
Его большие черные глаза, в которых застыл испуг, беспокойно метались, ноздри широко раздувались, бока тяжело вздымались от частого и неровного дыхания. На крутой груди изюбра, рассеченной вдоль ключицы, была видна сильно воспаленная, загноившаяся рана, в которой, видимо, уже завелись черви. Из раны сочилась кровь. Матери с сыном стало жаль его. Они стали осторожно гладить его ветвистые рога, красивую длинную шею, покрытую жесткой лоснящейся шерстью, широкую спину с выступающим хребтом. Лесной великан не только не испугался, но, как бы вымаливая пощаду и ласку, следил глазами за человеческой рукой.
— Какой же зверь так поранил его? — спросил Идэр жалостливым голосом.
— Видно, этой ночью разодрал его. Ты крепко спал, не слышал, — а за ним гнались волки. Он, защищая подругу, бился с волками, они и поранили его. Давай вместе лечить его.
Они сходили в юрту и принесли лекарства и ведро теплой воды. Изюбр лежал на боку, а Халтар лизала его рану. Изюбр с явным удовольствием вытянул шею, совсем как овца, привыкшая к тому, чтобы ее чесали. Мать с сыном промыли рану раствором марганцовки и посыпали ее лечебным порошком. Изюбр дрожал, как в лихорадке, поводя пересохшими губами и ноздрями: видимо, у него был жар. Маам поднесла к его голове ведро с водой. Почуяв воду, изюбр поднял голову, сунул морду в ведро и начал жадно пить ее. Маам бросила в ведро целую горсть жаропонижающих и болеутоляющих лекарств.
Несколько дней после этого изюбр не поднимался. Днем изюбриха паслась вокруг стойбища, а по ночам ложилась возле друга. Маам с сыном приносили изюбру самые вкусные, самые пахучие травы, но изюбр почти не касался их. Зато когда ему подсовывали куски соли, он охотно лизал ее. Все эти дни они промывали рану и прикладывали к ней лекарство, а Халтар, улучив момент, еще и ложилась рядом и лизала ее. Когда рана изюбра начала зарубцовываться, он вместе со своей подругой стал пастись недалеко от стойбища. К вечеру они возвращались и ночевали возле овец. Если день выдавался жаркий, они залегали в тени юрты. Вскоре изюбр настолько привык к людям, что иногда даже пытался зайти к ним в юрту. Сунув морду в дверь, он цеплялся рогами о притолоку и приподнимал всю дверь вместе с каркасом юрты. Перестала бояться людей и его подруга. Но когда до нее дотрагивались, все еще боязливо отскакивала. Идэр очень привязался к животным. Он любил гладить и почесывать морду изюбра, глядя, как тот с удовольствием подставляет шею и грудь. В такие моменты Идэру очень хотелось сесть на него верхом и, схватившись за ветвистые рога, прокатиться. Вот было бы здорово! Но как же управлять им? Надевать узду, как на лошадь, или вдевать в ноздри кольцо, как быку? А может, надеть на рога налыгач, как волу, или всадить кляп с веревочкой, как верблюду? Об этом мог бы рассказать только отец Идэра. Скорее бы он приехал. Раньше в объединении был скот пяти видов. А теперь вот появился шестой. Хорошо, что изюбры есть только у них. Интересно, что можно сдавать в кооперацию от изюбра?
Однажды Идэр спросил у матери:
— Если на них ездить верхом, то за что же поводок цеплять?
— Не знаю, сынок. Когда я училась в сомонной школе, я видела одно кино. Там люди ездили на оленях, но вот как они привязывали повод, я не помню.
— Мама, я боюсь, как бы наши изюбры не убежали обратно в лес. Хорошо бы задержать их до приезда папы. Может, привяжем их или стреножим?
— Зачем же! Они ведь привыкли к свободе. К тому же они к нам привыкли и не должны уйти далеко.
С каждым днем изюбры все дальше и дальше уходили пастись в лес. А однажды, когда мать с сыном собирали разбредшихся овец, изюбры поднялись со своего лежбища и, ни разу не нагнув морду за травой, направились прямо в лес на северный склон Священной косы. Увидев это, Идэр в отчаянии воскликнул:
— Мама, наши изюбры уходят в лес! Теперь они не вернутся. Я же говорил, что надо было привязать их!
— Если ты, сынок, много дней проведешь вдали от дома, тоже соскучишься. Они же, бедные, соскучились по лесу. Не волнуйся, они непременно вернутся.
Мать с сыном пригнали овец к стойбищу, но изюбры так и не показались. В тот вечер Идэр был очень грустный. Он то и дело выбегал на восточный бугор и смотрел в сторону леса. Не пришли они и к ночи. Идэру стало совсем тоскливо. Был бы отец, он бы что-нибудь придумал. Но его все не было.
Идэр долго не спал, прислушиваясь к ночным звукам. Но ночь была тихая, даже собака ни разу не залаяла. Наконец, утомленный дневными переживаниями, Идэр заснул.
Проснувшись утром, мальчик тут же выбежал наружу и радостно ахнул. Изюбры лежали возле овечьего загона, как давно привыкшие к стойбищу домашние животные. Идэр вбежал в юрту и радостно закричал:
— Мама, они и вправду пришли. Теперь они стали настоящими домашними животными, как и наш скот.
В этот день солнышко припекало с самого утра и изюбры не пошли пастись, а легли в тени от юрты. Идэр не мог насмотреться на изюбра-самца, которого называл Рогачом, и всячески ласкал его: трогал за прохладный нос, гладил шею. Он все время порывался сесть на него верхом и, наконец, улучив момент, оказался на спине изюбра. Изюбр неожиданно вскочил на ноги и понесся. Он закинул назад голову с ветвистыми и тяжелыми рогами и прижал ими к спине колени Идэра. Испуганный Идэр только успел крикнуть: «Ма-ама!» и весь сжался в комок. За ними с веселым лаем побежала Халтар.
Услышав крик сына, Маам выбежала из юрты. Идэр сидел на спине изюбра, а тот, поднимая пыль, на полном скаку мчался к восточному косогору.
— Идэ-эр! — крикнула ему вслед Маам и беспомощно остановилась. А Идэр, прижавшись к спине могучего изюбра, как маленький суслик, уже исчез за бугром. Опомнившись, Маам вскочила верхом на гнедого и, стегая его изо всей силы кнутом, понеслась вдогонку. А изюбры уже поднимались к самому подножью горы. Не успела Маам доскакать до края подножья, как изюбры уже проскочили между утесами на правом склоне горы и вскоре перемахнули через гребень. Не догнала их и Халтар: крутой склон Священной косы был и для нее слишком трудным препятствием. Утирая слезы, Маам смотрела в ту сторону, куда ускакал на диком изюбре ее Идэр. Что делать? Поехать искать его? Или, может, остаться с овцами и ждать? Потрясенная случившимся, она машинально поплелась в сторону своей юрты. Халтар неохотно трусила за ней, то и дело оглядываясь назад. Наконец остановилась, несколько раз гавкнула и, нюхая землю, побежала по следу изюбра.
Маам решила сообщить о случившемся ближайшим соседям. Когда она возвращалась от соседей, солнце уже клонилось к закату. Соседи сообщили о случившемся дальше, в центральную усадьбу объединения, и оттуда вскоре должны были выехать люди на поиски Идэра. В этот вечер Маам пораньше пригнала овец к стойбищу и стала тревожно ждать. Не в силах усидеть на месте, она выходила из юрты и, надеясь в душе на чудо, то поглядывала в сторону Священной косы, то на юг в степные дали, откуда должны были явиться люди из бригады.
Перед вечерними сумерками прибежала, вывалив язык и тяжело дыша, Халтар. Став на задние лапы, она лизнула лицо хозяйки и стала кувыркаться, радостно визжа.
Налив собаке остатки супа и воду с молоком, Маам спросила:
— Халтар, где Идэр? Где остался Идэр?
Собака, повизгивая, завиляла хвостом, потом залаяла, повернув морду на северо-восток. И вдруг там на бугре появились какие-то черные фигуры.
— Мама-а! — послышался веселый голос Идэра.
Маам встрепенулась и побежала на голос сына. Навстречу ей спокойно и важно вышагивал изюбр. Подойдя к Маам, он лег перед ней, словно говоря: «На, возьми своего шаловливого сынка, освободи меня от такой тяжести».
— Разве можно так поступать, сынок, — укоризненно говорила Маам, снимая сына со спины изюбра.
Только они зашли в юрту, как залаяла собака. Маам выглянула наружу. К ним скакали несколько всадников. Подъехав к юрте, не слезая с коней и не здороваясь, они спросили почти одновременно:
— Ну, как? Куда надо ехать?
— Я уже приехал, — подал Идэр голос из юрты.
Люди зашумели и, оживленно переговариваясь, спешились. Зайдя в юрту, старший из них стал отчитывать Идэра:
— Ишь ты, шальная голова, баловник паршивый! Мать напугал до смерти, людей от дела оторвал!
Другие, наоборот, стали им восхищаться:
— Смелый мужчина не только изюбра оседлает, но и того железного коня, который над вселенной летает!
— Ну, расскажи нам, где ты скакал на изюбре? — спрашивали они.
— Наш каурый Рогач посадил меня на спину и поскакал к Священной косе. Проскочил склон, перелетел через вершину, спустился к роще и залег там в тени. Я хотел было слезть, но он не давал. Может, боялся, что не найду дорогу домой, а может, не хотел, чтобы я пешком ушел, — словом, никак не давал сойти на землю. Прижал меня рогами и лежит. Ну, а я сижу на нем и жду, что дальше будет. Тут к нам подошла наша собака Халтар, она нашла нас по следу. Она обошла нас несколько раз, обнюхала, а потом легла морда к морде с изюбром. А когда стемнело, Халтар отбежала в сторону дома, посмотрела на нас и несколько раз гавкнула, как бы говоря: «Пойдемте домой». А изюбр мой даже не шелохнулся. Тогда Халтар вернулась и стала лаять, бегая вокруг нас. Потом вновь отбежала в сторону дома и, оглянувшись, залаяла. Лишь тогда Рогач поднялся и зашагал к дому. Потом он побежал, да так быстро, будто летел, не касаясь земли. Вот какой он у меня быстрый, как железный конь, что по космосу летает…
Рассказ Идэра и удивил, и восхитил людей. Оживленно переговариваясь, они сели на коней и ускакали.
Идэр каждый день перевязывал красный лоскуток к следующей жердочке. Однажды он привязал его на последнюю жердочку, которая была рядом с синим лоскутком.
— Мама, завтра папа приедет! — закричал он радостно.
Мать глянула на привязанный к жердочке красный лоскуток и улыбнулась.
— Еще месяц остался, а ты уже достиг синей ленточки. Небось перевязывал через жердочки, чтобы скорее дойти.
Она отсчитала жердочки по количеству оставшихся дней, а красный лоскуток перевязала обратно. Идэр вздохнул: долго еще придется ждать отца. Между тем изюбры освоились на стойбище и возвращались к нему каждым вечером. Иногда из правления объединения или из бригады приезжали чабаны, чтобы посмотреть здешние пастбища и проверить состояние и упитанность овец. Один из них, ветеринарный врач, как-то спросил у Идэра:
— Это ты скакал верхом на изюбре?
— Да, он очень быстро бегает. Прямо над облаками может летать, как самолет.
— Ну, это ты, брат, хватил. Но все равно ты молодец. Паси их до приезда отца. Не упускай из вида.
— Ладно, — великодушно согласился Идэр.
Вскоре после отъезда ветеринара приехал чабан с наказом от бригадира готовиться к кочевке поближе к месту осенней стоянки. Это известие очень взволновало Идэра. Но он успокоился, решив, что до перекочевки отец еще успеет приехать. Ведь красный и синий лоскутки разделяли всего три жердочки. Скорее бы он приезжал!
Наступила осень. Интересно, какое сено едят изюбры? Уж он с отцом заготовил бы для своих любимцев самое лучшее сено. Сарай они поставят возле зимнего загона для овец. Весной изюбриха родит маленького теленка, и они будут доить ее и пить молоко. А пух от изюбров сдадут в кооперацию. По подсчетам Идэра, работы с ними было немало, но и польза тоже была большая.
Но вот однажды в одно прекрасное утро у их стойбища появился трактор «Беларусь» с двумя прицепами. Заведующий гуртом и водитель вместе с матерью Идэра стали разбирать юрту и укладывать ее на прицепы. Изюбры, испугавшись трактора, взбежали на восточный бугор и стали с недоумением смотреть оттуда на все эти сборы, словно желая спросить: «Что собираются делать с нашими хозяевами эти незнакомые люди на трескучей телеге?» Вещи и юрту погрузили в прицеп, рядом примостилась мать, и трактор тронулся на новое место. А Идэр с Халтар погнали за ним овец. Идэр хотел погнать вместе с овцами и изюбров, но непривыкшие к принуждению вольные животные не поняли его и остались стоять на месте. Подгоняя пасущихся на ходу овец, Идэр то и дело оглядывался на оставшихся изюбров. Пока не убедился, что они скрылись за холмом, ведущим к Священной косе.
Идэр думал о том, что теперь они далеко откочуют, возможно, на расстояние пол-уртона, и теперь изюбры не найдут их. И еще было очень обидно и больно, что изюбров пришлось оставить как раз в тот момент, когда должен был приехать отец.
Когда Идэр вместе с овцами добрался до осеннего стойбища, мать уже поставила юрту. Идэру не хотелось ни пить, ни есть.
— Теперь изюбры не найдут нас. Что же будет с ними? — спросил он печально.
— А может, придут по нашему следу. Они ведь находят следы не хуже собаки, — пыталась успокоить его мать.
Идэр забрался на вершину низкого холма, прикрывавшего их юрту с севера, и осмотрел дорогу, протянувшуюся с запада. Потом опять оглянулся на верховье долины, спускавшейся с северо-востока, по которой могли прийти оставленные ими изюбры. Он простоял там до самой темноты. Уже лежа в постели и прислушиваясь ко всему, что происходит за стеной юрты, он думал о том, что изюбры все же могут подойти к стойбищу, и тогда собака, почуяв их, залает или побежит навстречу. Но собака ни разу так и не тявкнула.
Утром Идэр чуть свет проснулся и побежал на бугор. Таежные гости спокойно лежали на его северном склоне, как привычная домашняя скотина. Не помня себя от радости, Идэр побежал домой, крича на ходу:
— Мама, они нашли нас! Они нашли нас! — Зайдя в юрту, он серьезно спросил: — А почему папы до сих пор нет? Ведь он уже должен приехать!
Маам и сама недоумевала, почему муж так долго задерживается. Срок его пребывания на курсах закончился уже пять дней тому назад. И она подумала, что даже дикие животные, родившиеся в тайге и привыкшие к вольной жизни, привязываются к человеческому жилью, а человек, родившийся в юрте и оставивший любимую подругу и родное дитя, как видно, не скучает по ним, не спешит домой. Однако стараясь выглядеть спокойной, она ответила сыну:
— Не волнуйся, сынок, скоро приедет.
Много раз в этот день Идэр выбегал на бугор и смотрел на тянувшуюся по долине дорогу, похожую на стежку из желтой нити по зеленому шелку. Но там было пустынно и тихо.
Ш. Гадамба — прозаик, литературовед. Родился в 1924 году в сомоне Могод Булганского аймака в семье арата.
В 1952 году окончил Монгольский государственный университет. Кандидат филологических наук. Опубликовал сборники рассказов и повестей «Просторный дэл», «Осенние листья», «Радость худона» и др.
Сын возчика Лувсана, круглый год живущего у березового леса, прозванного Сорочьей рощей, заболел и вернулся из фабрично-заводского училища в родное кочевье.
Всю зиму и весну он бродил по напоенному свежим воздухом лесу, выслеживая лисий след, а летом и осенью пил кумыс и ходил на гулянья. Здоровье его улучшилось, на лице появился свежий румянец, и местные девушки не сводили глаз с красивого юноши. Однако он не обращал на девушек никакого внимания и только и знал, что каждый день седлал приземистого пегого отцовского коня и отправлялся в лес. Увидев сына, всякий раз возвращающегося без зайца или бурундука, старик отец удивлялся:
— Надо же, не везет мальчику, а ведь так любит охотиться.
Отцу и невдомек было, что вовсе не на охоту ездил его сын…
А случилось так, что полюбил он красивую девушку из своего кочевья и, подобно другим влюбленным в его возрасте, тайком встречался с ней в поле или в березовой роще.
Но вот однажды осенью, когда листья на березах уже позолотились и коричневый дэл юноши порыжел на солнце от ежедневной «охоты», он поведал отцу о своем намерении жениться на дочери Сонома. Возчик Лувсан был очень огорчен этой новостью: с давних пор он и Соном не любили друг друга. За льстивость и жадность Сонома старик считал его нечестным человеком и не стеснялся говорить ему это прямо в лицо. Соном отвечал возчику взаимной неприязнью. Он завидовал старому Лувсану за то, что тот, не имея своего скота, все же жил в достатке и пользовался почетом и уважением в округе. Соном даже называл его за глаза «лесным дьяволом» и «нищим благодетелем». А после того как он однажды попросил возчика сделать для него деревянный каркас юрты, но не заплатил ему полностью за работу, отношения между ними и вовсе испортились.
И надо же — сын старика Лувсана бросает училище, чтобы стать зятем этого негодяя Сонома! Старик совсем расстроился.
— Эта модница порхает, как бабочка. Она еще не захочет войти в твою скромную юрту! — сказал он сыну.
— Это не имеет значения! — уклончиво ответил тот.
— Стало быть, выходит, ты пойдешь в зятья к Соному? Не забывай, что зять, живущий в семье жены, не пользуется уважением.
— Отец, мы собираемся жить в городе.
«Так, значит, он вернулся лишь на время… А я-то думал передать ему секреты своего ремесла, научить делать телеги, седла, вырезать из дерева шахматы, разные фигурки…»
Но сына тянуло в город: там и веселей, и работы много — выбирай по вкусу любую. Кроме того, в городе больше возможностей для учебы. Юноша все лето уговаривал дочь Сонома поехать с ним в город и начать новую, интересную жизнь. И девушке очень хотелось жить в городе, иметь красивые наряды, встречаться с интересными людьми. Однако она не собиралась ехать туда с сыном возчика.
Желание сына вернуться в город больно задело старого Лувсана. «Как бы там ни было, это все же лучше, чем идти в зятья к Соному и батрачить на него, — думал Лувсан. — Мой сын не годится в мужья этой бабочке! Ну, да ничего не поделаешь: это уж его личное дело».
— У тебя теперь своя голова, — сказал старик сыну. — Я сделал все, что мог: вырастил тебя, обучил ремеслу, а теперь поступай, как сам знаешь. Помни только одно: постарайся быть с людьми обходительным, справедливым, внимательным и старайся приносить им пользу. Это тебе мой наказ, сынок.
Сын был на седьмом небе от радости и теперь ждал согласия родителей любимой.
Однако в юрте Сонома на это смотрели совсем иначе.
— Мама, ты видела сына возчика? Правда, он красивый парень? Высокий, белолицый, и брови у него густые, черные, — говорила девушка матери, сидевшей за швейной машинкой.
— Почем мне знать? У тебя все парни хороши: этот красивый, тот нарядный…
— Да ну тебя! Он и правда красивый. Только уж больно хвастлив.
— Почему ты так решила? — ласково спросила мать, оторвавшись от машинки.
— Представь, всего два-три раза встречался со мной, а уже уговаривает выйти за него замуж и уехать в город. Ха, выдумал тоже!
«Как она еще наивна! — подумала мать. — Пококетничала с парнем, а теперь хочет отделаться от него под предлогом, что родители не соглашаются выдать ее за него!»
— Нужно сказать об этом отцу, как он посмотрит, — ответила она дочери.
— Стоит отцу узнать, что я собираюсь выйти за нищего, как он тотчас же откажет, хотя кто его знает… — залилась смехом дочь.
Но старый Соном не допускал и мысли, что его красавица дочь выйдет замуж за бедняка, — только за человека состоятельного и занимающего высокий служебный пост. Услышав же о сыне возчика, он вышел из себя.
— Только легкомысленная и безумная девчонка может искать счастья с красивым, как павлин, парнем! Неужели ей хочется всю жизнь просидеть в берестяной лачуге возчика и есть похлебку из лишайников? Или ездить с этим дурнем вдвоем на пестрой, как сорока, кляче? О такой ли судьбе мы мечтали для нее? — кричал он, возбужденно расхаживая по хижине.
Назавтра на место условленной встречи вместо девушки пришел ее отец.
— Здравствуйте, Соном-гуай, — поздоровался юноша.
— Ты что, разбойник, вздумал крутить голову моей дочке да еще звать ее куда-то с собой, недоносок несчастный! — закричал он вместо ответа, зло вращая узкими глазками.
— Я же не на вас собираюсь жениться! И какое вы имеете право становиться у нас на пути? Если мы любим друг друга, мы все равно поженимся, будет на это ваше согласие или нет, — гордо вскинув голову, ответил юноша.
— Скорее у горного козла до неба вырастут рога, а у верблюда хвост до земли, чем такой нищий, как ты, женится на моей дочери. Когда здесь впервые появился автомобиль, твой полоумный отец все ощупывал его да хвастался: жаль, мол, что он столяр, а не кузнец — иначе сам бы попробовал сделать такую машину. Теперь и ты стал таким же хвастливым бездельником, как и твой отец! — не унимался Соном, стараясь как можно сильнее оскорбить парня.
— Если бы все так работали, как мой отец, было бы хорошо! — ответил сын возчика и, стеганув коня, ускакал. С этой минуты он решил увезти девушку тайком.
Встретившись с ней тем же вечером, он сказал:
— Я тебя люблю, и ты любишь меня. Мы не можем жить друг без друга. Почему же мы должны подчиняться родителям? Давай тайком уедем в город…
— Нет, нет, не уговаривай меня… Хоть я и люблю тебя, но маму я люблю больше и не могу оставить ее и уехать с тобой. Нам лучше не встречаться и забыть друг друга…
Несколько дней юноша ходил мрачный и ни с кем не разговаривал.
Старик отец пытался его успокоить:
— Поезжай, сынок, один! Что тебе далась эта женитьба?
Сын промолчал тогда, но вскоре действительно один уехал в город, стал там работать шофером, а потом и слух о нем пропал: люди говорили, что он за что-то попал в тюрьму…
Шли годы, и все реже и реже вспоминали о сыне возчика Лувсана в его родном кочевье.
Поговаривали, что он вышел из тюрьмы, работает чернорабочим и живет очень бедно.
Тем временем дочка Сонома вышла замуж за приезжавшего в кочевье по служебным делам городского щеголя и укатила с ним в Улан-Батор. Иногда она присылала родителям подарки и краткие письма, в которых писала, что живет хорошо, скучает по родным и скоро приедет. Но время шло, а она так и не приезжала. Собирался навестить дочку и Соном, но тоже так и не собрался.
Через несколько лет по всей стране прогремело имя рабочего Тумура — изобретателя на столичном автомеханическом заводе. О нем писали в газетах, говорили на совещаниях и встречах по обмену опытом, рассказывали по радио. Всем было известно, что своими успехами он обязан советскому специалисту Иванову и монгольскому мастеру Дамбе, что как человек и гражданин он закалился в рядах ревсомола Монголии, но вот о личной жизни этого прославленного рабочего знали очень мало.
Лето того же года мне посчастливилось провести в доме отдыха в Тужир-Нарсе и познакомиться с этим славным парнем.
Каждое утро я выносил плетеное кресло, ставил его около беседки среди берез и наслаждался лучами утреннего солнца. Вскоре я заметил прогуливающуюся пару — высокого мужчину в гимнастерке и миловидную женщину с хорошеньким черноволосым мальчуганом. Всегда прекрасно настроенные, скромные, общительные, они легко знакомились с людьми. Словом, это была дружная семья, достойная зависти закоренелых холостяков.
Глядя на них, я почему-то был уверен, что глава семьи по профессии служащий. Но вот однажды после завтрака нас, отдыхающих, пригласили на танцплощадку. Было объявлено, что перед нами выступит лауреат Чойбалсановской премии, рабочий автомеханического завода Тумур. Я, как и все, много слышал о нем, но никогда не видел и сейчас был очень удивлен, узнав в Тумуре нашего отдыхающего в гимнастерке. По своей журналистской привычке я вытащил записную книжку и стал слушать.
Вскоре случай свел нас ближе, и мы стали встречаться и подолгу беседовать. Как-то, искупавшись в реке, мы оба, бронзовые от загара, лежали на горячем песке.
— Ты вот все пытаешься узнать о моей личной жизни, — начал Тумур. — Если тебе интересно, я готов рассказать. Просто я считал неуместным говорить на эту тему при жене.
Ну, так вот. На завод меня устроил один мастер, по имени Дамба. До этого я работал шофером. Как-то раз я провожал одну девушку, чем задержал доставку очень важного груза, и был за это наказан.
Когда мастер Дамба узнал, в какое я попал положение, он сказал: «Эх ты, погнался за красивой девчонкой, а про работу забыл… Эх, молодость, молодость! Ну, да ладно, кончится срок наказания — приходи к нам на завод». Я так и сделал, и он устроил меня в механический цех учеником токаря. На всю жизнь запомнил я тогда его слова: «Темное прошлое не беда, важно заработать честное имя. Ты уж постарайся, сынок!» И я очень старался оправдать доверие моего уважаемого наставника. Работать было нетрудно, еще будучи шофером, я получил кое-какие технические знания, и теперь они мне очень пригодились. За четыре месяца я многому научился. Мне казалось, что мастер Дамба был мною доволен. Но вот однажды я второпях запорол деталь. Контролер ОТК хотел составить акт, но мастер Дамба заступился за меня и сказал, что это его ошибка и он берется сделать эту деталь в нерабочее время. Акт не составили. После этого я уже работал с предельным вниманием и вскоре даже попал на доску Почета.
— Итак, ты стал настоящим рабочим.
— Ну, что ты, до настоящего рабочего мне было еще далеко. Некоторые считают, что, мол, достаточно прийти на завод, стать у станка — и ты рабочий. Нет, рабочим сделаться не так-то легко. Настоящим рабочим может считаться лишь тот, кто умеет выполнять любое задание, указанное в наряде, не гнушается тяжелой и невыгодной работой, не отделяет себя от коллектива, радуется успехам и переживает неудачи всего завода. И сам я стал рабочим потому, что с самого начала хотел походить на Дамбу. По этому же пути пошла и моя жена!
— Разве Дэжидма работает вместе с тобой?
— Конечно! Ведь это я устроил ее на завод, но прежде чем она стала отличной работницей, нам пришлось вдвоем как следует потрудиться.
Как-то в конце декабря, в одну из морозных ночей муж выгнал ее из дому. Ну, а я пожалел ее и привел к себе…
— Разве ты был с ней знаком?
— Видишь ли, мы не только были знакомы, но когда-то я очень любил ее… Ну так вот, когда мой мастер узнал, что я привел к себе Дэжидму, он был очень недоволен. В то время я жил в рабочем общежитии рядом с семьей Дамбы и проводил у них все свободное время. К себе в комнату я уходил только на ночь. По правде сказать, меня туда и на тянуло: одному не очень-то весело, да и комната моя была почти пуста — стол, стул, кровать, сундук. Так что когда Дэжидма перешла ко мне жить, мне даже пришлось взять у ребят раскладушку. Я решил устроить Дэжидму к нам на завод в чугунолитейный цех и познакомил ее с мастером Дамбой. Не скрою, мастеру она не понравилась, и он мне прямо сказал: «Ну, что ж, попробуем ее выучить, но если будет лениться — пусть пеняет на себя». Мастер как в воду смотрел: работала Дэжидма с ленцой, учиться не хотела и только и думала что о знакомствах да о танцульках. Когда ее критиковали или мягко наставляли, она лишь отговаривалась: «Я работаю недавно и потому еще плохо». Да, крепко мне тогда доставалось за нее от товарищей.
Увещевания не помогали, и мы решили ее заставить учиться. Мы — это мастер Дамба, ее наставница Дуламсурэн и я. Чтобы приобрести настоящий опыт и мастерство, она должна была серьезно взяться за дело и поначалу расплачиваться за каждую испорченную деталь. Это было сильное средство и последнее, кто не выдерживал его, просил расчета. Впрочем, вы ведь знаете про него.
— Верно. Ну и пошли дела у вашей будущей жены?
— Пошли, но не сразу. Поначалу она долго выдавала брак и, разумеется, зарабатывала немного. И вот что странно: акты за брак принимала спокойно, как пригласительные билеты. Словом, стараться-то она старалась, но вот мастерства не прибывало. Заместитель начальника цеха даже махнул на нее рукой и поставил перед дирекцией вопрос об увольнении. Уже потом Дэжидма мне сказала, что от одной мысли об увольнении ей тогда стало страшно.
— И начальство ее не уволило?
— Представьте, нет! И встал на ее защиту не кто иной, как секретарь заводской ревсомольской ячейки. Он встал на собрании и сказал:
«Очень обидно увольнять человека в тот день, когда он подал заявление о вступлении в ревсомол. Наш ревсомол призван воспитывать людей. Если Дэжидма действительно хочет вступить в наши ряды, то наша ячейка обязуется помочь ей в течение месяца освоить свою работу». Помню, она так обрадовалась, что чуть слезы из глаз не брызнули, и закричала: «Хочу, хочу!»
— Как же ревсомольцы исправили ее? — спросил я.
— А вот как. Через несколько дней после собрания к ней подошел секретарь ревсомольской ячейки и поинтересовался, как идет работа и есть ли у нее какие-нибудь просьбы. «Мне не нравится, что Дуламсурэн обращается со мной как с неумехой. Я, если постараюсь, смогу работать не хуже, чем она!» — твердо заявила Дэжидма.
В это время заводская ревсомольская ячейка решила организовать соревнование под лозунгом «Догоним и перегоним своих учителей!». Ревсомольцы поддержали эту идею и решили проводить соревнование на добровольных началах. Дэжидму с этих пор как подменили. Кто бы мог подумать тогда, что не пройдет и месяца, как она начнет систематически выполнять норму на сто пятьдесят процентов? А как она радовалась, что ей удалось перегнать свою наставницу Дуламсурэн?! Что и говорить, изменилась она здорово, даже почти перестала заигрывать с парнями… Вот я говорю «почти», а ведь я любил ее, ревновал ко всем и, что греха таить, бывало, отчитывал за разговоры и пересмешки с другими парнями…
«Если я так плоха для тебя, то давай лучше расстанемся», — говорила она в таких случаях, и я всякий раз сердился после этих разговоров и давал себе слово покончить с этим раз и навсегда. Но… кто разберется в человеческих чувствах? Шло время, и мы вскоре поняли, что жить друг без друга уже не можем.
Вот так постепенно мы сблизились и стали единым целым — и на работе, и дома. Работа у нас спорилась, план мы перевыполняли, стали уже прилично зарабатывать и даже ходили в передовиках, но до настоящих передовых рабочих нам было еще далеко.
— Чего же вам недоставало? — удивился я.
— Поначалу мы и сами не знали чего! — засмеялся Тумур. — Но потом поняли, что настоящий рабочий думает не только о своей личной работе и своем личном заработке, он думает об общем деле и трудится на тех участках, где тяжелей. Лишь тогда его труд становится подлинно творческим и ценным для страны. Одним словом, нужно было делать не то, что тебе выгодно, а то, что выгодно твоей стране.
И тут как раз по инициативе ревсомола в стране развернулось движение передовиков за рационализацию и изучение опыта советских специалистов.
Я в это время отдыхал у своего друга в худоне и помогал ему в работе. Однажды мне пришлось крутить вручную четырехсотлитровый бак, в котором сбивалось масло. Отдыхая после работы, мы с другом размечтались о механизме, который бы избавил человека от этого тяжелого физического труда.
Я стал ломать голову над этим, и вскоре мне пришли в голову кое-какие идеи, с которыми я и поделился со своим мастером и цеховым инженером. Идея их заинтересовала, и мы стали работать над опытным экземпляром. Однако вышестоящие организации, от которых зависело внедрение его в производство, отказали нам под предлогом, что наша машина, дескать, не найдет сбыта, ибо потребность в ней очень невелика. Мы обратились за помощью в ревсомол. Они пропесочили в газете нерадивых чиновников, и вскоре министерство продовольствия заключило с нашим заводом договор, по которому мы сделали несколько образцов и послали на испытание. Я очень волновался: ведь это были мои первые испытания, но все окончилось благополучно, и все мы радовались нашей победе.
Успех ободрил меня, и мне захотелось еще больше сделать для страны. Помню, когда я работал шофером, мне частенько приходилось наблюдать, как гобийские скотоводы поят свой скот. Это очень тяжкий труд. В страшнейшую жару им приходится бесконечное множество раз наклоняться над глубоким колодцем, чтобы достать из него воду. И я решил изобрести механизм для выкачивания воды из колодца. И на сей раз не обошлось без хлопот и неприятностей, но в конце пути меня опять ждала победа. Я даже получил по этому поводу письмо из Южно-Гобийского аймака. «Большое спасибо за ваш механизм, — писали мне молодые скотоводы-ревсомольцы, — благодаря ему нам теперь гораздо легче поить скот. Желаем вам и дальше успешно трудиться на благо нашего народа!» Как мы с Дэжидмой радовались! Вот когда я впервые в полную меру почувствовал, что значит приносить пользу людям!
«Тумур, как же я была глупа раньше! — сказала мне тогда Дэжидма. — Думала, выйду замуж за богатого и буду жить лучше других… И чуть не проглядела свое счастье!»
Вот так благодаря мастеру Дамбе, нашим ревсомольцам и всем товарищам по родному заводу я стал частицей великого коллектива — рабочего класса и нашел свое счастье, любовь, семью…
Но тут раздался звонок на обед, и мы стали одеваться.
Читатель, верно, уже догадался, что прославленный рабочий Тумур был не кем иным, как сыном уже известного нам возчика Лувсана.
Ну, а теперь вернемся к старикам, оставленным нами в далеком кочевье. Они потихоньку старились, и в их жизни не было никаких особых изменений, если, конечно, не считать новых морщин на лице да седины в волосах. Все так же спокойно трудился Лувсан, и все так же, не покладая рук, работал Соном-гуай, стараясь разбогатеть еще больше.
Как-то в начале осени он привез в сомонный центр несколько бидонов сливок, чтобы сдать их на маслобойный завод, но приемщика на месте не оказалось. Во дворе завода, впряженные в специальное устройство, которое вращало огромные лопасти маслобойки, ходили две гнедые лошади. Погонял лошадей худенький парнишка лет четырнадцати.
— Куда ушел приемщик? — спросил у него Соном.
— В школьный клуб на собрание.
— Что еще за собрание?
— Да, говорят, приехал изобретатель вот этой машины и рассказывает о ней. Мне тоже очень хотелось пойти, но отец оставил меня здесь вместо себя, — с обидой в голосе проговорил мальчик.
«Видать, приехал русский изобретатель, — подумал старик и стал с интересом осматривать новое устройство, удивляясь его простоте. — Ну, и молодцы же эти русские — всегда что-нибудь придумают полезное для работы!»
— Ну, и чудак же твой отец! Побежал смотреть на русского, как будто знает русский язык, — раздосадованно пробормотал старик.
— Да не русский он, Соном-гуай, — встрепенулся мальчишка, — а монгол.
— Монгол?! — удивился старик.
— Да, и, говорят, здешний, из наших мест. Я его видел: он такой высокий, сильный.
Соном удивился еще больше.
— Уж не шутишь ли ты над стариком, сынок?
— Ну что вы! — обиделся мальчик. — Пойдите посмотрите сами!
Соном пошел к школьному клубу. Только он хотел открыть дверь, как услышал за спиной знакомый голос.
— Отец!
Он обернулся: перед ним стояла Дэжидма…
— Дочка, ты ли? — едва проговорил старик и, обняв ее, стал целовать в лоб, в щеки, в нос. Затем смахнул навернувшуюся слезу и начал рассматривать ее: на ней был серый добротный дэл, отделанный парчой, коричневые хромовые сапожки, на голове красивая шляпка. Оставшись доволен осмотром, он сказал:
— Ты, дочка, видно, хорошо живешь?
— Да, отец, хорошо. А как вы с мамой? — быстро спросила Дэжидма, заметив, как отец постарел.
— Ничего, дочка, по-старому. Оба пока живы и здоровы. Ты одна приехала?
— Нет, отец! Я приехала с мужем и сыном. — И она позвала мальчика, игравшего у клуба. К ней подбежал краснощекий, взъерошенный мальчуган лет пяти.
— Это твой сын? Какой молодец! — Старик нагнулся, чтобы поцеловать его, но малыш испугался и спрятался за мать.
— Не бойся, сынок. Это твой дедушка, он хочет поцеловать тебя, — смеясь, проговорила мать и подтолкнула малыша.
Но он не тронулся с места; правда, в глазах мальчика зажглись огоньки любопытства и он стал меньше дичиться. Поймав на себе его пристальный взгляд, старик подумал: «Вот уж и внук растет. Как годы летят!»
— Вот мы и дождались, что вы приехали к нам! А где же твой муж Сундуй? В клубе?
Дэжидма заметно смутилась и, виновато опустив глаза, прошептала:
— Нет, отец, я сейчас с другим живу…
— С другим?! Ты что, бросила Сундуя и приехала сюда с сыном?
— Нет, отец, я его не бросала, он сам меня выгнал. Если бы вы знали, как он издевался надо мной! — Дэжидма еще больше покраснела, в ее глазах заблестели слезы.
— Ну, не плачь, доченька! Давай лучше отойдем в сторонку, а то как бы кто не увидел, что ты плачешь.
Они пошли к скамейке. Мальчик, уцепившись за платье матери, побежал за ними.
— Этот негодяй Сундуй сказал мне, что решил вернуться к своей прежней жене, и выгнал меня ночью в зимнюю стужу… — Она больше не могла сдерживать слезы, и они ручьями полились по ее щекам. — Но я виню во всем только себя. Виню за то, что была слишком глупа и решила выйти замуж не за человека, а за деньги… Теперь все позади. Мне повезло, и я нашла верную дорогу в жизни, нашла благодаря второму мужу, — почти шепотом закончила Дэжидма.
— И он выгнал тебя с ребенком? — дрожащим голосом спросил старик.
— Нет, этот мальчик не его, — очнувшись, быстро ответила дочь и погладила сынишку по голове.
— Значит, ты уже давно живешь с этим мужем?
— Да, уже шесть лет.
— Ну, и что он за человек? Где работает? Сейчас он на собрании? — расспрашивал отец.
Дэжидма слушала отца и с грустью думала, что он все тот же, до сих пор не отказался от привычки оценивать людей по деньгам и чинам.
— Да, он на собрании, он простой рабочий… — Дэжидма увидела, как на лицо отца легла тень разочарования, и быстро добавила: — Но он хороший, настоящий человек — не то что Сундуй.
— А он случайно не изобретатель?
— Да, — улыбнулась Дэжидма, вспомнив разговор между отцом и Тумуром несколько лет назад.
— Это правда, что он из нашей местности?
— Правда, — побледнев, чуть слышно проговорила дочь, со страхом ожидая вопроса: «Из чьей он семьи?» — на который боялась ответить правду.
Но старик так и не успел задать этот вопрос. Дверь клуба отворилась, послышались аплодисменты, шум, голоса, и во двор вместе с секретарем местной партийной организации вышли несколько человек. Среди них выделялся высокий, стройный мужчина в сером доле и серой шляпе. Его лицо показалось Соному знакомым. «Папа, папа!» — закричал малыш и побежал к нему.
— Это наш Тумур, — сказала Дэжидма, как бы знакомя отца с мужем.
Соном сразу же узнал сына своего старого недруга и, нахмурившись, стоял, не зная, что делать.
— Здравствуйте, Соном-гуай, — приветливо поздоровался Тумур.
— Здравствуй, сынок, — буркнул старик чужим голосом.
По дороге домой Дэжидма и Тумур наперебой рассказывали старику, как сошлись их жизненные дороги.
— А я-то, дурная голова, пытался разлучить вас. Ты уж, Тумур, сынок, не сердись на меня, старика, — сказал под конец старый Соном голосом, полным искреннего раскаяния.
Вот так, хоть и с опозданием, но все же состоялась свадьба сына возчика с дочерью Соном-гуая — и при этом рога горного козла не выросли до неба, а хвост верблюда не волочился по земле…
После свадьбы Тумур и Дэжидма уехали в город и увезли с собой семидесятипятилетнего возчика Лувсана.
А через два года Соном вступил в аратское объединение, и вскоре вместо «собственник Соном» его стали уважительно называть «товарищ Соном».
Если среди вас, дорогие читатели, есть люди, знакомые с корреспондентской работой, то они, наверно, знают, как бывает досадно, когда после беседы с каким-нибудь прославившимся, но скромным человеком возвращаешься, не собрав достаточного материала для очерка. Так вот и я как-то в солнечный морозный декабрьский день возвращался с совещания передовиков республики, можно сказать, с пустым блокнотом, хотя вел разговор со знатной женщиной-скотоводом.
Одна моя знакомая, ответственный партийный работник, очень хвалила ее и просила о ней написать. Я полдня беседовал с этой женщиной-скотоводом, стараясь узнать как можно больше, но ничего существенного, кроме слов: «Я тружусь, берегу скот, как учат нас партия и правительство», не услышал. И в ней самой я не нашел ничего примечательного, лишь то, что одета она была в очень просторный, с непомерно длинными рукавами коричневый шелковый дэл на овечьем меху. Разочарованный, я собрался уходить, как вдруг вспомнил про свой фотоаппарат и решил хотя бы сфотографировать ее, тем более что и об этом меня просила моя знакомая.
— Дэл мне очень велик, и я буду плохо выглядеть на снимке, — смущаясь, проговорила женщина, поправляя косы и одежду.
— Ничего, ничего, — успокоил я ее и в шутку поинтересовался: — Почему девушки из ваших мест носят просторные дэлы? Чтобы все знали, что они из Хатан-Булакского сомона Восточно-Гобийского аймака?
— Нет, не поэтому, — засмеялась она и рассказала мне, как на ней оказался дэл не по размеру.
Я обрадовался, словно нищий, нашедший на дороге золотую монету.
Этой своей находкой я и поделюсь с вами, дорогие читатели.
По старой уртонной дороге, ведущей из Хатан-Булака в центр аймака, ехала легковая машина. Рядом с водителем сидела совсем молоденькая круглолицая девушка. Она старалась держаться степенно, видимо, потому, что ехала из столицы.
Машина взобралась на холм, и глазам открылась бескрайняя гобийская степь, кое-где поросшая полынью, саксаулом, бударганой. Вдалеке виднелся гурт скучившихся овец: очевидно, там, в извилистой песчаной балке, был колодец. Чуть ближе паслись лошади и верблюды.
— Это, наверно, тот самый колодец, который мне нужен, — сказала девушка. — Подъедем поближе, спросим?
— Ладно, — согласился шофер. — Кстати, я напою свою старую машину.
Подъехали к колодцу. Вокруг корыта сгрудились овцы. Рядом, пофыркивая, топталась спутанная лошадь. Навстречу вышла женщина, подняла с земли ургу и остановилась, глядя на машину. На женщине был зеленый сатиновый дэл, спущенный с плеч, с рукавами, засунутыми за пояс, грубые сапоги и пестрая косынка. Короткие рукава белой рубашки открывали загорелые и сильные, привычные к работе руки.
Женщина поздоровалась и начала поить овец, доставая из колодца воду. Движения у нее были красивые, ловкие.
— Вы одна успеваете напоить столько овец? — спросила девушка.
— Успеваю, — спокойно ответила женщина.
— Вы, наверное, очень устали. Давайте я помогу, — предложил шофер.
— Да, устала немного. Но учтите, воду доставать тяжело! — сказала она, передавая ему ведро, и вытерла ладонью пот со лба.
В августовский полдень в пустыне все равно что в аду: над головой палящее солнце, под ногами раскаленный, как угли, песок. Ветер, пропитанный едким запахом степного лука, не только не приносит прохлады, но обдаст жаром, словно хочет сжечь все живое. «И в такой зной эта женщина, одна, успевает напоить столько овец. Да, нелегок труд гобийских скотоводов!» — подумала девушка, с сочувствием глядя на женщину. Они разговорились. Оказалось, что у женщины семья маленькая, а дел много.
— Мама старая и больная, целыми днями сидит дома, а я присматриваю за скотиной.
— Больше у вас никого нет? — спросил шофер.
— Как нет! Муж, дочь.
— Почему же они вам не помогают?
— Дочь учится в школе. А муж все время разъезжает по багам, и времени для домашних дел у него не остается.
Женщина напоила овец, взяла ургу, вскочила на коня и натянула узду.
— А вы не боитесь сломать ургу? — спросил с улыбкой шофер.
— Как не бояться! Без урги в такую пору можно ехать только на верблюде. Чем ургу сломать…
— …лучше мужа потерять, — подсказал шофер.
— Верно, бывает и так! Да… В самом деле, у нас здесь не найдешь хорошей березовой урги, — вдруг смутившись, проговорила женщина.
— А мужей везде найдешь! — поспешила ей на помощь девушка.
— Думаете, везде? — не унимался шофер, и все трое весело рассмеялись.
— Неужели вы сами и лошадей ловите? — удивилась девушка.
— Да, сегодня мне как раз нужен другой конь. — Она по-мужски взяла в руку ургу и тронула коня.
— Эй, подождите! — крикнула девушка, вспомнив, что она не узнала самого главного. — Где здесь аил известного скотовода Сэнгэ?
— Сэнгэ? — Женщина остановила коня. — «Зачем они к нам? Это, наверно, из тех, что приезжают к Сэнгэ со всякими расспросами», — мелькнула догадка. — Вон за тем холмом, — показала она кнутом на северо-восток и поскакала к табуну.
Они поехали к аилу, из машины наблюдая за тем, как женщина ловит коня. Она врезалась в самую гущу табуна, и тотчас же из него пулей вылетел гнедой жеребец. Поднимая пыль, он поскакал прочь. Женщина направила своего коня следом и не отставала от жеребца ни на шаг: издали казалось, будто она привязана к его хвосту. Когда рука с ургой поравнялась с крупом жеребца, женщина выбросила петлю вперед — в одно мгновенье урга, петля и рука женщины, словно по волшебству, вытянулись в одну линию, и жеребец был пойман. Он упирался, старался вырваться, но женщина тянула его к себе. Через минуту она спрыгнула с коня и быстро набросила на жеребца уздечку. Все это она делала с поистине мужской сноровкой.
— Кажется, она ургу любит больше, чем мужа, — тихо произнесла девушка.
Продолжая беседовать о силе и ловкости гобийских женщин, они подъехали к юрте прославленного скотовода, но того дома не оказалось. Возле юрты на досках сушились хурут и степной лук; внутри стояли большие раскрашенные сундуки, швейная машина и всякая утварь; еда хранилась за чистой занавеской, чашки и посуда были закрыты марлей — во всем чувствовалась трудолюбивая женская рука. В таких случаях горожане говорят, что семья культурная, а сельские жители — что в доме заботливый, хороший хозяин.
В юрте они застали старуху. На вопрос, где хозяин, она ответила:
— А кто его знает! Все у него какие-то собрания, выступления. Дома почти не бывает. — Она принялась угощать шофера и девушку крепким чаем, ячменными лепешками, сметаной, маслом.
Девушка стала расспрашивать ее о семье. Старуха рассказала, что их аил в этом году перевыполнил план прироста скота и непременно будет представлен на республиканском совещании скотоводов.
— А сколько вы запасли сена?
— Мало, дети мои. Ведь все хозяйство у нас на невестке. Целое лето таскает в день по охапке сена — много ли так напасешь…
— Сколько же вы насушили сена на голову скота?
— Сколько его насушишь, детки? Говорят, что вот столько-то нужно собрать на каждую голову. Но это на собраниях хорошо говорить. Ведь в наших местах покосов совсем не бывает. Насушили мы с невесткой немного степного лука — и все.
— Это тот, что лежит возле юрты? Разве он годится на корм скоту?
— Не очень, но отощавшей скотине даем. У нее от такого корма глаза на лоб лезут, и все же она хоть не так тощает. Невестка, бедняжка, почти все собирает. А у нее и без того работы невпроворот: и хашаны построить, и соль из солончаков собрать.
— А где она сейчас, ваша невестка?
— Где ж ей быть! Со скотиной, наверно, возится, у западного колодца овец поит.
— Она в зеленом сатиновом дэле? — спросил шофер.
— Да. Вы ее встретили?
— Встретили. Она здорово владеет ургой. Собственными глазами видели.
— Вот так-то, дети мои. При плохом муже всему научишься. И у меня муж был ленивый, работать не любил, так я и коней стреноживала, и хозяйство вела… Все сама делала. В то время мужья таскались по пирам да по праздникам, а работали жены… Что говорить — многое пришлось испытать. Сейчас вот ни встать, ни сесть не могу, еле ноги волочу.
— Но ведь у вас сын хороший работник, известный скотовод в сомоне.
— Кто знает, правда ли это? Они с председателем только и знают, что ходить на баговые да сомонные собрания, говорят много, а толку мало. Невестка еле управляется. Чем ходить по собраниям, лучше бы жене помогал.
Поговорив со старухой, гости, так и не дождавшись хозяина, собрались уезжать. Девушка что-то записала в блокноте, а внизу страницы поставила большой вопросительный знак.
Зима стояла теплая, снега выпало мало, на глубину копыта. На благоустроенной зимней стоянке, окруженной каменной оградой, виднелись три юрты. Овцы и верблюды грелись под скудными лучами зимнего солнца. Они не отощали, значит, зимовку перенесли хорошо.
К аилу на гнедом поджаром жеребце рысью приближался рослый мужчина лет тридцати пяти с полным загорелым лицом и длинными усами. На груди его красовался значок лучшего скотовода и медаль «За трудовую доблесть». Приблизившись к юрте на юго-западной стороне аила, он спешился, сунул повод за веревку, стягивающую юрту, отбросил войлочный полог, закрывавший вход, прижал его камнем и вошел в юрту. Это и был знаменитый Сэнгэ. Увидев, что мать, сидя у очага, распарывает его старый шелковый дэл, он сказал:
— Ты шьешь мне дэл? Очень кстати.
— Нет, сынок, я старый распарываю, он поистерся немного и прохудился местами, расставляю в плечах, еще поносишь, — ответила мать.
Сэнгэ сел, закурил трубку.
— Еще когда просил сшить мне дэл. Так и не сшила. А теперь хоть голым поезжай на совещание скотоводов… Не могу же я показаться министру в поношенном дэле!
Мать промолчала. Потом спросила:
— Что за совещание? Даже министр будет?
— Я же говорил вам, что поеду на совещание лучших скотоводов страны. С лета прошу все приготовить к отъезду. Послезавтра ехать, а у меня до сих пор нет приличного дэла.
— Ничего, к отъезду дэл будет готов. Завтра и закончу. — Мать свернула распоротый дэл.
— А где Сэвжидма?
— Ушла еще на рассвете, сказала, что нужно найти двух верблюдов.
«Никогда ее нет дома! И сегодня, как нарочно, ушла. Что ей не сидится?» — с досадой подумал Сэнгэ.
Пришла Сэвжидма, и Сэнгэ стал ей с жаром доказывать, что без нового дэла он не может ехать на совещание.
— Хорошо, я сошью тебе новый, прямо сейчас начну, а ты присмотри за скотом.
— Ладно, присмотрю, только ты в спешке ничего не испорти, постарайся получше, в Улан-Баторе носят красивые дэлы.
Весь день и всю ночь жена шила и к утру обметала последнюю петлю. Сэнгэ примерил, дэл был ему в самый раз.
— Ну, сынок, дэл что надо, — сказала мать. — С тебя причитается за обновку.
— Что ж, мать! Ягненка за одну полу, жеребенка — за другую. Пусть дэл износится, а хозяин долго живет! — известной присказкой ответил Сэнгэ.
— Мама, когда ей сшили новый дэл, пожелала нам семерых детей, но пока у нас всего одна дочь, — засмеялась жена.
— Ах, глупая! Откуда ты знаешь, сколько у тебя будет детей? Может, не семь, а гораздо больше, — сказала старуха.
— Не пожелаешь ли ты ему орден на новый дэл? — продолжала Сэвжидма.
— Отчего же не пожелать! — ответил за мать Сэнгэ.
На улице послышался конский топот, залаяла собака. Это приехал старший агитатор.
— Какие новости, товарищ агитатор? — спросил Сэнгэ, поправляя пояс на новом дэле.
— Пока никаких, просили только передать тем, кто едет на совещание скотоводов, чтобы завтра, ровно к двенадцати часам дня были в сомонном центре. Их повезут на почтовой машине.
— И только-то? Это я знаю. Поторопил своих сшить новый дэл, вот примеряю.
Агитатор рассмеялся.
— Ты не сомневался, что выберут именно тебя, и даже дэл приготовил. Только на этот раз поедешь не ты, а твоя жена.
Сэнгэ не поверил.
— Брось шутить!
— А я не шучу. — Агитатор вытащил из-за пазухи пригласительный билет.
Билет и в самом деле был на имя Сэвжидмы.
— Как же так? Почему не меня выбрали? — удивился Сэнгэ.
— Мы-то были за тебя, но народ рассудил иначе, — ответил агитатор.
— Вот это справедливо! Кто зимой и летом ходил за скотом, кто кормил его, кто изнывал от жары и коченел от холода? Сэвжидма! — сказала тут старуха.
— Ты, мать, не вмешивайся, наивная ты женщина. На большое государственное совещание должны ехать люди представительные и толковые, которые могут речь сказать с трибуны. А ведь она как истукан будет сидеть! — негодовал сын.
— Пусть как истукан. Но и тебе пора совесть знать — все время ездишь по совещаниям. А я хоть раз посмотрю на наш чудесный Улан-Батор, — примирительно произнесла Сэвжидма.
— Кто заслужил, тому и ехать, — согласился агитатор. Напомнив Сэвжидме, чтобы она завтра пришла ровно к двенадцати, он распрощался и уехал.
— В чем же ты поедешь, невестка? Его распоротый дэл, — мать кивнула головой в сторону сына, — я уже сшила.
— Да, нескладно получилось. Что же теперь делать? Придется ей надеть мой дэл, — сказал Сэнгэ.
— Мама, что же мне говорить на совещании? А то ведь правда буду сидеть там истуканом, — озабоченно проговорила молодая женщина.
— Скажешь что надо, дочка. Тебе есть о чем рассказать. Ты у нас настоящий скотовод. Не знаю только, как мы с сыном тут управимся без тебя? Осрамимся, наверное, у меня ведь годы уже не те.
На этот раз сын промолчал.
Так Сэвжидма оказалась на совещании в дэле с чужого плеча.
Услышав эту историю, я задумал написать поэму. Но поэма не получилась. Только четыре строки:
И тогда я решил написать рассказ.
С. Эрдэнэ — поэт, прозаик. Родился в 1929 году в сомоне Биндэр Хэнтийского аймака в семье арата.
Окончил медицинский факультет Монгольского государственного университета.
Опубликовал сборники рассказов «Когда едешь по степи», «Весенняя лирика», «Салхитинцы», «Горизонт рядом», «Пыль из-под копыт», «Солнечный журавль», «Год синей мыши», «Девичье лето» и др.
Лауреат Государственной премии МНР.
На русском языке издавались книги рассказов и повестей С. Эрдэнэ «Чистый источник», «Солнечный журавль», а также «Избранное».
Долгие годы, прожитые в большом городе, до неузнаваемости меняют человека, выросшего в худоне. И печальнее всего то, что они делают его безразличным к природе, к ее красоте. В пути, глядя на проплывающие мимо перелески, горы и реки, он, словно бывалый турист, объездивший весь мир, равнодушно замечает: «Ну и что?! Видел я все это, и не раз!» Если же что-то и вызовет его восхищенье, он воскликнет: «Ах, какая прелесть», но тотчас же про это забудет, и в душе не останется ничего, будто на засвеченной фотопленке.
Ребенок воспринимает природу неосознанно, безотчетно, ощущая себя ее неотъемлемой частью. Для него он и дерево как бы единое целое. Когда он становится взрослым, то часто с грустью вспоминает все, что было ему мило и дорого в детстве, и картины далекого прошлого предстают перед ним с такой поразительной отчетливостью, словно все это время они были у него в сердце.
…Вот зеленая терраса, где он пас овец, пахнет полынью и чебрецом, что-то шепчет тростник на берегу озера, где он всегда поил свою лошадку.
Во сне это или наяву?
Человек рано познает природу, но острее и глубже воспринимает ее уже потом, в своих воспоминаниях. Быть может, потому, что ему жаль безвозвратно ушедшие годы.
Дорогая Ц. . .! Помнишь ли ты наш сосновый бор в Жаргалантуе? Если ты и сейчас такая же восприимчивая, как в детстве, такая же любознательная, конечно же, должна помнить.
Этим летом я наконец-то после долгих лет разлуки посетил родные края.
Отчего, интересно, появляется тоска по родным местам?
Ведь обычно бывает так, что совьет себе человек теплое гнездышко, живет, не зная нужды, и рассуждает: «Что я там оставил? Ничего. И нечего мне туда ехать». Но так считают мещане, сидя в своих четырех стенах.
Сейчас и заикнуться нельзя о тоске по родному дому. Засмеют! Даже многие молодые люди омещанились, и очень не хочется, чтобы они омрачили нашу светлую душу, в которой до сих пор жив аромат степи.
Не побывай я на родине, не вспомнил бы и о тебе. Да и что удивительного, если почти десять лет мы не виделись!
Попытайся теперь представить себе наш сосновый бор, а я, быть может, помогу тебе.
…Август… Удивительный и неповторимый. Щедрый на дары. Какой вкусной была красная смородина у нашего соснового бора!
Мы с тобой часто ходили ее собирать. Наверное, и сейчас там такое же бездонное синее небо, такой же легкий, теплый ветерок, который приносит запах полыни и чебреца, такая же мягкая, шелковистая трава. Мы ходили в наш бор в ясные дни.
Шли не спеша, то и дело останавливаясь. А то садились на теплую от солнца траву и болтали. Куда нам было спешить…
Ты была на редкость спокойной, как безоблачное небо, как тихий летний день.
Не представляю себе, какою ты стала сейчас. Ты любила лежать на траве, смотреть в небо и петь. А как ты расстраивалась, когда я рассказывал тебе грустные истории!
Да, ты была нежной, чувствительной. Ты тяжело вздыхала, закрывала глаза, с трудом сдерживая слезы, и все же они нет-нет да катились по твоим щекам.
Тогда, чтобы тебя успокоить, я принимался рассказывать что-нибудь смешное, забавное. Ты помнишь это, дорогая?
Так мы ходили в наш сосновый бор… Впитывали в себя дурманящий запах прошлогодней высохшей хвои, цветов и листьев, меда лесного шмеля.
По краям бора стройными рядами стояли сосны-сторожа, как две капли воды похожие друг на друга: одинаковой высоты, одинаковой толщины, даже число сучьев и иголок у них, казалось, было одинаковое.
За этими соснами начинался настоящий бор. Могучие деревья вверху касались друг друга то сизо-зелеными, то темно-зелеными кронами, внизу намертво сплетались могучими, горбатыми корнями, чуть-чуть выглядывавшими из хвойного настила.
Утренние лучи солнца, пробившись сквозь густую хвою, словно золотые нити, лежали на земле, отбрасывая тень. От теплой земли шел пар.
Время от времени на нас падали крупные росинки. От них пахло не то хвоей, не то небом, а может, и тем и другим.
Мы думали, раз небо пахнет, там непременно есть жизнь.
Неподалеку лежала целая груда валунов. Они были похожи на затравленных раненых кабанов, в изнеможении свалившихся на землю.
Между валунами бил ключ, где брал начало крохотный ручеек. Вода в нем была до того прозрачная, что казалось, она взяла у луны и солнца все их лучи и забыла возвратить.
Густые заросли красной смородины окаймляли берега ручейка. Издали казалось, что вода монотонно журчит, но стоило приблизиться к берегу, как до слуха доносился печальный мелодичный звон — будто по камням катился крохотный серебряный колокольчик.
Нас встречали кусты смородины, склонившиеся под тяжестью ягод. Под яркими зелеными листьями, освещенными солнечными лучами, ягоды блестели, словно рубиновые.
Сейчас, пожалуй, смородина показалась бы нам кислой, но в то время, пропитанная солнечными лучами и лесной росой, она была на редкость вкусной.
Ягоды были в тоненьких желтоватых жилках, в которых словно пульсировала кровь. Мы смешивали ягоды со сливками, и тогда они окрашивались в какой-то удивительный, необыкновенно красивый цвет.
Сейчас тебе это может показаться смешным, но цвет лица у тебя был точно таким, как цвет ягод со сливками. Губы у тебя были пунцовые… Может, от смородины, а может, вообще они были такие… Право, не знаю.
У тебя были коротко остриженные, черные как смоль шелковистые волосы (а я начал уже седеть). Я любил, когда ты смеялась, обнажая свои ровные, с голубоватым отблеском зубы.
Даже лучи раннего солнца, играющие на твоем лице, казались мне не просто лучами. В них было что-то от зеленой хвои, рубиновых бусинок, ключевой воды и синевы неба.
Раз уж я вспомнил о тебе, то и пишу обо всем, что до сих пор свежо в памяти. Не знаю почему, но особенно живо я представляю тебя у соснового бора, когда мы собирали красную смородину.
Ты, наверное, даже не знаешь, какие у тебя были глаза. Взгляд удивительно спокойный и в то же время пытливый. Какими счастливыми и беззаботными мы были тогда!
Ты сама походила на ягоду красной смородины с желтоватыми жилками, в которых пульсировала чистая кровь…
Охваченный этими воспоминаниями, я подъехал к Жаргалантую. Мне не терпелось поскорее увидеть наш бор… И вот я на перевале… Смотрю и глазам своим не верю. Бора как не бывало.
Куда же он делся? Сгорел при пожаре? Но не мог же огонь все уничтожить дотла. Должно же было хоть что-то остаться… Но ничего кроме зарослей мелкого кустарника я не увидел…
Не было и красной смородины, хотя уже пришло время ей поспеть. В полном недоумении я зашагал к нашему аилу.
Центр объединения изменился до неузнаваемости. Его сплошь застроили бревенчатыми домами. Среди них выделялось несколько красивых зданий, крытых тесом. Светлые окна домов, в которых отражалось солнце, так и манили к себе.
Я подошел к старику, снимавшему кору с толстого соснового бревна, и попытался вспомнить: «Чей же это отец?!» Но он заметил меня и, глубоко всадив свой звенящий топор в бревно, выпалил: «Надо же! Каким солидным ты стал!»
«Не забыл, значит, меня», — подумал я и нетерпеливо обратился к нему:
— А куда делся наш сосновый бор?
— Из его сосен построили этот клуб. Видишь? — с нескрываемой гордостью произнес старик.
Я промолчал… Да и что я мог ответить ему? Ведь все это долгое время мне не было никакого дела до нашего соснового бора. Лишь изредка, и то из вежливости, я спрашивал у наших земляков: «Ну, как там наше объединение? Процветает?»
Так что неудивительно, что наш маленький бор исчез… Сейчас целые леса вырубают. Мне стало очень грустно.
Как будто бы вместе с бором исчезла и ты… Был удивительный день… Именно в такие дни мы с тобой ходили в сосновый бор.
Как раз в это время поспевала красная смородина, наливаясь рубиновым соком, который пульсировал, словно кровь, в ее желтых жилках.
Взберешься на перевал, облегченно вздохнешь — цель как будто достигнута, а между тем предстоит еще спуск, не такой уж и легкий.
Подъем можно взять и галопом, если не жалеть своего скакуна, но пуститься во весь опор под уклон… Это не удавалось еще никому.
Сорок лет — вершина жизненного пути. Потом начинается спуск, нелегкий и долгий. И тут надо быть осторожным, ибо, раз оступившись, трудно дальше идти. Но стоит его одолеть, как взору открывается величественная картина.
Достичь сорока лет все равно что взобраться на перевал. В сорок лет, пожалуй, еще не виден конец пути, видны лишь препятствия. Взбираясь на перевал, но знаешь, что ждет впереди.
В сорок лет человек становится мудрым, вспоминает беды и горести, которые ему пришлось пережить, и уже не тешит себя мыслью о том, что оставшийся путь всего лишь увеселительная прогулка.
Щенок то и дело останавливается, обнюхивая все, что бы ему ни попалось. Но он ни за что не станет этого делать, когда вырастет.
Слишком поздно осознаешь, что, подобно щенку, потратил драгоценное время на пустяки, но стоит ли из-за этого мучиться? Не лучше ли, достигнув своего перевала, оглядеться вокруг и оценить пройденный путь?
Теперь уже не будешь любоваться цветами и радугой. Но вовсе не потому, что утеряно чувство прекрасного. Просто человек в сорок лет уже способен докопаться до сути вещей и явлений, пусть даже они лишены внешнего блеска и красоты. Способен понять, как скоротечна жизнь, и не размениваться на мелочи.
Перевал взят, пути назад нет. Впереди — нелегкий долгий спуск.
Студент Гуржав проснулся утром и почувствовал себя скверно. А когда было хорошо после самогонки?..
«Быть на каникулах и не выпить… Да разве такое возможно?.. — оправдывал он себя. — Но вот как теперь идти на охоту?..»
Ночевал Гуржав в аиле Зандра, знаменитого медвежатника, известного во всей округе. В юрте было невыносимо душно: видимо, рано затопили печку.
Гуржав хорошо помнил, как пришел к ним в гости, но когда и как уснул, убей, не мог сказать. Потому-то он и не спешил вставать: стыдно было смотреть хозяевам в глаза.
Постель была мягкая, одеяло — атласное, простыни и пододеяльник — белее снега. Так принимают в худоне только самых уважаемых гостей. Лежа за красивым, цветастым занавесом из сатина, Гуржав слушал по радио утреннюю передачу для малышей и думал о хозяйке.
Немного погодя он решил осторожно отодвинуть занавес: хозяйка сидела на кровати у восточной стены юрты и расчесывала свои черные длинные косы. Ей было уже под сорок, но выглядела она гораздо моложе. Глядя на нее, трудно было поверить, что женщина из худона, трудясь всю свою жизнь, может оставаться такой же белолицей и гладкой, как в девичестве.
Сколько ее знал Гуржав, она всегда была привлекательной, но сейчас, в прозрачной ночной сорочке, хозяйка казалась ему еще более похорошевшей… «Да! С такой фигуркой можно заворожить хоть кого», — подумал Гуржав, не сводя глаз с чернеющей родинки между ее грудями…
«Не рожала, вот и сохранилась… Какая пышечка…» — подумал Гуржав.
— Эй, гость! Может, встанешь и попьешь чаю, — игривым тоном предложила хозяйка.
Гуржав не ожидал этого. В один миг он отдернул руку и пробормотал что-то невнятное.
— Как голова?
— Ничего…
— Опохмелись… Полегчает!
— А где Зандра-гуай?
— Ушел куда-то… Перед охотой он всегда сам не свой…
— До конца моих каникул еще далеко, — ни с того ни с сего сказал Гуржав.
— А в худоне тебе, должно быть, скучно?
— Да нет… Давно не был, поэтому все интересно…
— Вот когда пойдете на медведя, тогда действительно будет интересно…
— Эх! Быстрее бы…
— Вставай и попей чего-нибудь…
Гуржав запыхтел и стал стыдливо, словно голый мальчуган, одеваться. Умывшись теплой водой, он с аппетитом съел мучной суп, выпил чашку подогретой самогонки, и глаза его заблестели.
Тем временем хозяйка натянула на свои сильные и плотные ноги новые капроновые чулки, побрызгала грудь духами и обратилась к Гуржаву:
— Осмотри меня… В последнее время мне что-то не по себе…
— Что вы?! Мне еще учиться да учиться… К тому же у меня ничего с собой нет…
— Неужели ты хуже нашего Пэлдэна? Раньше он был медбратом, а с тех пор как стал фельдшером нашей бригады, так возгордился, что куда там… Придет, постучит по груди, по спине, пощупает живот и с важным видом выписывает лекарство…
— Ну, если так, то пожалуй…
Хозяйка легла на кровать, отвернула голову к стене, подняла рубашку и, указывая пальцем на живот, пробормотала:
— Вот здесь что-то побаливает…
Протрезвевший Гуржав осмелел и, присев на кровать, стал щупать ей живот. Тут открылась дверь, и неслышным шагом охотника вошел хозяин.
— Я смотрю, наш студент выспался и уже осматривает мою жену!.. И впрямь хорошенько осмотри ее, а то она только и знает, что жалуется: здесь болит, тут болит… Этих женщин никогда не поймешь… Ты уж выпиши ей нужное лекарство… — скороговоркой проговорил он и стал раздеваться у хоймора.
Гуржав хотел было встать, но хозяйка шаловливо заметила:
— Пэлдэн ему не чета… У Гуржава такие мягкие руки…
В ее черных и ясных, словно вода в полынье, глазах застыли мольба и восхищение.
«Значит, тебе приятны мои прикосновения», — подумал Гуржав, сдерживая радостный смех.
Зандра с видом знатока вставил:
— У настоящих врачей руки и должны быть мягкими. Ну а раз наш студент родился врачом, его непременно надо взять на медведя… Я велел Боровною, Лусалу, Балбару и Чойвону запастись едой на два дня и прибыть к нам со своими собаками… Сегодня вечером повеселимся немного, ну а завтра чуть свет отправимся за косолапым… — Затем он повернулся к жене: — Хозяйка! Сколько можно валяться?.. Вставай и готовь еду… Боровной уже ускакал за лицензией. Я жду его с минуты на минуту…
Охотники не заставили себя издать. У каждого было по ружью, а Боровной с Лусалом привели и своих собак. Гуржав испугался, что они сцепятся с псом Зандра, но собаки дружелюбно завиляли хвостами. «Видать, давно охотятся вместе», — подумал Гуржав, все еще с опаской поглядывая на них.
Остаток дня хозяйка и гости провели за столом и устроили настоящий пир. Почувствовав, что к нему относятся как к дорогому гостю, а не как к рядовому студенту, Гуржав стал держаться с напускным достоинством, будто праздник устроен в его честь.
Было тепло, и с трудом верилось, что на дворе февраль. Охотники ехали весело, все время подшучивая друг над другом: каждый старался рассказать историю посмешнее. Их громкий смех эхом отдавался на вершине синеющего Норзоя. Лишь один Гуржав не знал, что рассказать (он перебирал в памяти различные истории, но ничего подходящего не находил), и ехал молча, любуясь знакомыми с детства горными хребтами, кручами и скалами.
Пять черных собак Боровноя и Лусала, все как на подбор с рыжими подпалинами, путались под ногами лошадей и никак не походили на охотничьих. Зато приземистый рыжий пес Зандры сразу бросался в глаза — уши торчком, шерсть на загривке приподнялась. Было в нем что-то грозное, пугающее, когда он бежал впереди всех, на ходу захватывая ртом снег, словно предчувствуя скорую смертельную схватку.
Наблюдая за ним, Гуржав вдруг поймал себя на мысли, что завидует Зандре. «Сам невзрачный, а вот поди ж ты… И на седле сидит подбоченясь, и жена у него хоть куда, и пес такой, что лучше не сыщешь… Все у него лучше, чем у других. Ничего не скажешь, умеет жить! Хорошо, что я стал учиться! А то был бы сейчас таким же пьяницей, как Боровной, и ходил бы по худону с красным носом…
И отчего это Зандра так смешлив? Вот и сейчас смешинка застыла на его губах. Может, надо мной насмехается? Надо же! По имени меня никогда не назовет, а все «студент» да «студент». Издевается… Женой и собакой своей хочет удивить меня… Говоря по справедливости, скотовод он хороший, чемпион аймака, и все такое… Осмотри, говорит, хорошенько мою жену… Да, жена его в самом соку… Интересно, а какая мне попадется жена? Опять строит гримасу! И о чем он только думает?! Посмотрел бы на себя! Лоб морщинистый, глаза как щелочки, подбородок острый…»
Тут его размышления прервали собаки. Почуяв что-то, они стрелой бросились в рощу. Медвежатники не обратили на них внимания. Однако вскоре из-за рощи выскочила косуля и поскакала к горе.
Ожиревшие собаки Боровноя и Лусала подняли такой лай, что в пору было затыкать уши. Тем временем пес Зандры настиг косулю, повалил ее и вцепился в горло.
«Косули отведаем!» — обрадовались охотники и подъехали к загнанному животному. Косуля еще билась в предсмертных судорогах: из ее шеи на снег фонтаном била кровь.
Глядя на умирающее животное, Гуржав вдруг рассердился на собаку Зандры: «Пес проклятый! Хотел бы я видеть тебя в лапах медведя!»
Охотники быстро разделали тушу, а Боровной даже приложился к архи и закусил сырой печенкой. Гуржав, не отрываясь, неприязненно смотрел на пса Зандры. «Кровопийца! Надо же — облизывается! Оказывается, человек и собака могут походить друг на друга… Ишь, как смотрят, словно понимают друг друга… И этот тоже смеется надо мной!.. Эх, почему я не остался… Ел бы сейчас с его женой жирное мясо…» — подумал Гуржав и почувствовал, что потерял всякое желание идти на медведя.
Вскоре охотники подъехали к берлоге, схоронившейся у подножия горы Галт-хан, сплошь покрытой густым лесом. Посреди сугроба они увидели дыру, в которую едва ли мог пролезть крупный мужчина. Снег вокруг берлоги был желтый.
Черные собаки Боровноя и Лусала присели на задние лапы и замерли: видно, сильно перепугались, почуяв запах медведя. Один лишь пес Зандры рыл снег прямо у входа в берлогу и нетерпеливо лаял, оглашая окрестности гулким эхом.
Охотники срубили три березки: две на рогатины, а третью, самую длинную, с острым концом, чтобы «щекотать» медведя.
Все были заняты делом и не обращали внимания на Гуржава, который топтался в стороне, держа наготове старую русскую винтовку. Временами он отчетливо слышал стук своего сердца — ведь ему первый раз в жизни предстояло участвовать в охоте на медведя.
Приготовив все необходимое для встречи хозяина тайги, охотники спокойно закурили и стали обсуждать план предстоящей охоты.
Лусалу с Балбаром поручили сдерживать медведя рогатинами. Боровною предстояло «щекотать» и будить косолапого. А самые меткие стрелки — Зандра, Чойвон и Гуржав — должны были наповал сразить медведя, как только его голова покажется из берлоги.
Зандра, словно собираясь бороться, поплевал на ладони и стал заряжать ружье. При этом он посмотрел на Гуржава и, усмехнувшись, сказал:
— Ну что, студентик! Помолиться-то не забыл? Да не топчись ты там, а иди сюда! Небось колени-то у тебя дрожат? Прижми их покрепче, а то, неровен час, промочишь штаны, как наш Боровной в молодости…
Охотники дружно загоготали, будто им предстояло брать не медведя, а колоть быка из стада. Лусал с Балбаром воткнули свои рогатины в сугроб и встали по обе стороны от входа, чтобы придавить ими голову медведя, когда она появится из берлоги.
Приземистый и черный, словно головешка, Боровной заплясал у входа на своих коротких и кривых догах и, засунув в берлогу жердь, крикнул:
— Э-э-э! А наш-то дома!
Раздалось грозное рычанье, и в тот же миг пес Зандры проскользнул под жердью в берлогу.
— Ну и лев!!!
— Как бы косолапый не разодрал его там!
— Да ведь он у себя в берлоге совсем слепой!
Боровной с ловкостью антилопы подпрыгнул и оказался над входом. У Гуржава онемели ноги и зарябило в глазах. И тут из берлоги молнией выскочил пес Зандры.
— Теперь и сам появится!
— Не выпускайте из рук рогатины!
— Эй! Рогатину-то для чего держишь?!
— Вот он!!! Прижимай!!!
Раздался выстрел, завизжали, залаяли собаки. Ничего не понимая, Гуржав продолжал стоять на месте.
Раненый медведь заревел и, ударом лапы отбросив рогатины, побежал к лесу. Собаки с визгом кинулись за ним, раздались беспорядочные выстрелы. Не пробежав и ста метров, медведь свалился.
Разгоряченный Зандра снял с себя дэл на волчьей подкладке и сказал:
— Ты что же, Лусал, отпустил свою рогатину, словно тебе самому по голове дали!.. А если бы хозяин вернулся?!
— Так ведь силища какая! Ты бы тоже не удержал! А если бы он повернул назад, я бы тюкнул его рогатиной, — оправдывался Лусал.
Охотники захохотали. Гуржав с трудом приходил в себя. С ним едва не случилось то же, что и с Боровноем в молодости…
— Эй! А где же мой пес? Что с ним?! — не своим голосом вдруг заорал Зандра, и все побежали за ним.
…Медведь оказался огромным. Он лежал на снегу, словно обуглившаяся копна сена, и истекал кровью. В нескольких шагах от него лежал пес Зандры. С его лба струилась жиденькая и такая яркая на белом снегу кровь; тело его еще билось в судорогах…
— Убить такую собаку!.. Кто же это?! О горе!.. Какой дурной знак! Где теперь найдешь такую! Это была моя самая любимая… Кто из вас убил ее?! — рыдал Зандра.
Все стояли, молча опустив головы…
«Это не я, не я… Я вообще не стрелял», — хотел сказать Гуржав, но от запаха крови его вдруг затошнило, дыхание перехватило, и он не вымолвил ни слова…
Услышав, что Жалбу-гуай по-прежнему, как и много лет назад, живет у себя на стойбище, я поспешил к нему в гости. Уж очень хотелось повидаться со стариком. Человек он был общительный, интересный, приятный собеседник.
Подъехав к их аилу, я растерялся. Похоже было, что здесь давно никто не живет. Бревенчатый дом весь почернел и прогнил, а когда-то выглядел настоящим красавцем. Крыша была крыта тесом, наружные стены — золотисто-желтого цвета. Сейчас между бревнами образовались щели, конек прогнулся… У крыльца стояла наполовину развалившаяся телега.
У завалинки лежала куча мусора. В щелях между бревнами выросла трава, которую пощипывали телята. «Откуда телята, если хозяева перекочевали?», — подумал я и хотел было повернуть коня, но тут заметил, что из трубы идет дым.
Я спешился. Сразу же из сарая вышел старый пес. Шерсть на нем повисла клочьями, он даже не поднял головы, но я, соблюдая обычай, крикнул:
— Уймите пса!
Вышел Жалбу-гуай.
— Надо же! Откуда ты взялся?.. Вот уж не ожидал такого приятного гостя, — засуетился он.
Жалбу-гуай сильно постарел. Волосы и борода стали седыми и в беспорядке торчали, глаза помутнели, лицо избороздили глубокие морщины. Как дом, так и сам хозяин изменились до неузнаваемости. Жалбу-гуай был ровесником моему покойному отцу. Значит, сейчас ему семьдесят.
Мы вошли в дом, и в глаза мне бросилось огромное количество мух. Они облепили посуду, стол, шкаф. В низкой печке трещали сырые поленья.
На кровати у восточной стены лежала вся высохшая, маленькая, словно дитя, старушка и еле слышно стонала.
Жалбу-гуай взял платок, отогнал от ее лица мух и принялся хлопотать у печки.
— Мать доживает последние дни… Ей только что исполнилось девяносто, и вот занемогла… Собралась в свою каменную юрту, а я-то уж стал бояться: как бы прежде нее туда не отправиться… Но все идет своим чередом. Вот и пришел ее час… — рассказывал старик.
Он никак не мог подогреть чай и угостил меня чуть-чуть теплым.
В жертвенном, то есть, в северо-западном углу бурханы покрылись пылью. Видно, им давно никто не молился.
У Жалбу-гуая было два сына и дочь. Я знал, что живут они хорошо, в достатке, и справился о них у старика. Оказалось, что у старшего сына очень большая семья, обеспечить ее он не может и махнул на все рукой. Остальные дети живут где-то своим аилом. Мать Жалбу-гуая всех их воспитала и поставила на ноги.
Уезжая от него, я многое передумал…
Семидесятилетний старик ухаживает за своей девяностолетней матерью. Жалбу-гуая я помнил веселым и бодрым. Немного выпив, он принимался хвалить своих лошадей, которые скакунами были неважными и в общем-то годились лишь для упряжки. Жалбу-гуай давал им красивые, звучные клички: Быстроногий Ветер, Чалый Скакун, Крылатый Мухортый.
Забавно было смотреть, как, подъезжая к какому-нибудь аилу, он горячил своего коня, ударяя его ногами в бок и туго натягивая поводья, будто его трудно было удержать.
Несчастные старики! Мучаются здесь вдвоем, а что же их дети, внуки, правнуки? Выходит, каждый думает о себе и живет для себя…
«Растили нас мать и отец», — поется в народе, а тут мать и сын старики… Одинокие, жалкие…
Как же так?..
Доной-гуай обладал редким талантом. Корни деревьев и наросты на них превращались у него в руках в истинные произведения искусства. С охоты он неизменно приносил целый мешок корней самой причудливой формы. Он искал их повсюду, словно старатель, у каждого дерева. Карабкался на отвесные скалы. А потом весь оборванный, со счастливым видом возвращался домой.
Вначале он мастерил из наростов ложки, поварешки, чашки и радовал жену, но вскоре к домашней утвари охладел и стал вырезать фигурки насекомых и зверей. Теперь в ход пошли березовые наросты, миндалины, корни можжевельника. Жене не нравилось его новое увлечение, и она частенько ворчала: «Кому нужны твои безделушки?!»
Но от этих «безделушек» все были в восторге, и Доной-гуай быстро прославился. За три уртона приезжали посмотреть на его поделки. Он делал вещи совершенно удивительные. Из березового нароста вырезал морские волны и пламя костра, из корней можжевельника тигров и львов, схватившихся в смертельной схватке, ревнивого мужа, избивающего жену, героев древних сказаний, причем герои были совсем крошечными, не больше мизинца.
«Как это тебе удается?.. Золотые у тебя руки… Если бы сам не увидел, ни за что не поверил бы», — восторгались земляки и гости. Все понимали, что это никакое не баловство, а настоящее искусство.
Доной-гуай радовался похвалам и очень берег все, что делал. В ясные, солнечные дни он выходил из юрты и, приложив козырьком руку ко лбу, долго стоял, глядя на синеющий горизонт и горные вершины. Видимо, они были для него источником вдохновения.
Однажды Доной-гуай, карабкаясь на вершину хребта, увидел редкий и удивительный корень, торчащий из-под щебня. Он напоминал усталого и измученного человека, который сидит, упираясь руками в колени, а в груди у него сердцевидный камень темно-синего цвета.
Доной-гуай принес корень домой, очистил и, поколдовав над ним немного, увидел все того же усталого, печального человека с камнем в сердце. Доной-гуаю вдруг стало не по себе, им овладел безотчетный страх.
…И все же в нем победил творец. «Это не я… Это природа сотворила такое чудо… Как же не уважить…» — бормотал он себе под нос. Тщательно, до блеска отполировав фигурку, он посадил ее на подставку у хоймора.
Шли дни, но образ подавленного горем человека с каменным сердцем не шел у Доной-гуая из головы и нет-нет да и рождал в его душе необъяснимое чувство, тяжкое и неприятное.
«А что, если и у меня в сердце появится такой камень?» — подумал как-то Доной-гуай и сам испугался этой странной неожиданной мысли. Но избавиться от нее не мог. И вот что из-за этого случилось…
Много лет назад Доной-гуай потерял любимого и единственного сына. «Значит, с тех пор я ношу камень в сердце… — думал Доной-гуай. — Убитый горем, я почти всегда ходил, глядя в землю… Потому-то и стал замечать корни… Хотел отвлечься, забыться… Иначе откуда это мое увлечение». Доной-гуай недоумевал, почему раньше ему не пришло это в голову.
Стоял унылый, пасмурный день. Доной-гуай от тоски не находил себе места. Вдруг он взглянул на фигурку человека, схватил ее, вышел на улицу и выбил из нее камень. На месте камня осталась дырка. Доной-гуай растерялся: теперь перед ним был человек с вырванным сердцем. Доной-гуай торопливо, с опаской поднял его, разрубил на куски, выбросил за загон и облегченно вздохнул, будто человек улетел за семь перевалов.
Старик Енхор остановил коня возле каменного человека в пади Хушуот. В последнее время его мучила бессонница, он вставал на рассвете и, от нечего делать оседлав коня, уезжал далеко в степь. Там он забирался на холм или сопку, садился и предавался воспоминаниям. Имел бы он доброго коня, как в былые годы, уехал бы далеко-далеко, куда глаза глядят, но, как говорится, подрезали крылья ястребу. Нет ничего постыднее для мужчины, с рождения привыкшего скакать верхом, коротать дни в пустой юрте. Но что сделаешь, если старость пришла? Человек не вечен, настанет час — его отправят в горный дом[17]. И этого часа за грехи свои надо ждать, не сетуя. И все же старик был счастлив, что есть пока силы взобраться на гору, есть глаза, чтобы любоваться родной природой, есть разум, и если не делом, то словом можно принести пользу, помочь людям в работе.
Вся жизнь старика представлялась ему летописью, написанной незримыми буквами на дорогах родного края. Если измерить эти дороги, они получатся длиной в целую жизнь. Но это только так говорится. На самом деле в огромном круге мироздания человеческая жизнь так же коротка, как жизнь мотылька-однодневки. И все же счастье, что человек не вечен. Что за жизнь, если нет разума, если тело все высохло, а ноги не ходят. Все эти мысли не давали покоя Енхору…
Старик стреножил коня, достал трубку и основательно уселся, словно пришел не к немощному человеку, а в гости в юрту. Засуха в этом году отступила лишь в конце лета, земля наполнилась влагой от пролившихся дождей, цветы и травы ожили, в рост пошли.
Как было усидеть в юрте, если оставались еще какие-то силы?
Падь Хушуот была родной землей старика, а каменный человек — его старинным знакомым. Последние двадцать лет старик все больше кочевал на берегах Керулена, а сюда приезжал лишь на отгонные пастбища. Прошлой весной здесь создали новое целинное хозяйство и падь Хушуот стала хлебным полем.
Спустя некоторое время сюда пригнали кабанов на откорм. А нынешней весной падь снова запахали, и каменный человек оказался посреди хлебного поля. У него был сплющенный нос, продолговатая голова, широкие скулы и огромные выпуклые глаза. Казалось, каменный человек сотворен по образу и подобию старика, потому что было между ними какое-то едва уловимое сходство. Енхор постучал трубкой о камень, выбил пепел, поднял свое морщинистое, темное лицо, прищурил выпуклые глаза, под которыми висели мешки, и обратился к каменному человеку:
— А ты, я смотрю, тоже скособочился. Наверное, трактористы, паршивцы, двинули тебя своим трактором. Одного такого я знаю, дурак-дураком, может все разнести. Силу девать ему некуда. А ты крепкий. Сколько лет стоишь — даже с места не сдвинулся. Оно и понятно. Мы — немощны. Если не свалить тебя, не разбить, будешь вечно стоять. Многое ты, наверное, повидал своими каменными глазами. Когда тебя сотворили? Зачем? И кто тебя здесь поставил? Вот ведь как искусно все вытесали: лицо как живое, старинная, видно, работа. Кто же ты есть? Бог или воин какой-нибудь? Эх, был бы ты живым, сколько бы всего пересказал! Такого, про что мы, грешные, и не слышали. За тысячу лет чего тут только не произошло в степи. Ишь, выпучил свои гляделки! Постой-ка, а где твои уши? Я, когда маленьким был, кажется, видел у тебя уши. Большие такие, торчком. Кто же это их отбил у тебя? Когда? Бывают же на свете зловредные люди, каменному человеку и то не дают покоя, руки, что ли, у них чешутся? Опять же рот и глаза тебе вымазали. Не иначе, как поизмываться хотели. Эх ты, бедняга! В этом мире не только живого, немощного и то изведут. Чего только не повидали мы с тобой в этом краю! Теперь скоро рухнем. Ты скособочился, я — одряхлел. Да что мы, земля, погляди, как изменилась! Год назад была целиной, травы ее укрывали ковром, а сейчас ее всю разворотили. Зато падь Хушуот стала хлебным полем. А почему Хушуот? Ты небось тоже Хушуот? Потому ее так и назвали? И вообще прославил ты свой край. А сейчас о чем думаешь? Ну, чего глаза выпучил? Трактористы, видать, тебя обошли, решили не трогать, только рот и нос тебе выпачкали, а ведь могли так трактором толкнуть, что ты осколков своих не собрал бы. Рухнул бы до времени. Тут и конец тебе. Превратился бы в прах и пыль. Судьба тебе, видно, здесь вечно стоять. А мне уже недолго осталось. Но что горевать об этом! Пока живой, хожу, топчу землю… Совсем негде стало скотину пасти. Всю землю заняли под хлебное поле! Нагнали тракторов, как лошадей, живого места не оставили, все перевернули! Силу свою показывают или жадность их одолела? Земли им, видите ли, мало. А еще говорят, что поголовье скота надо увеличивать. Где же его пасти, этот скот? Выходит, надо разводить теперь таких овец, которые бы муку и хлеб ели? Какая красивая была долина! Как пахло здесь свежей травой! А теперь что? Голая степь, и больше ничего. А тут еще засуха, хлеба не уродились. Весной чуть-чуть зазеленело, а потом земля вся высохла, растрескалась. Да и как ей не растрескаться, когда ее всю тракторами перевернули? Бывало, земля, какой бы сухой ни была, только прольется дождик, сразу оживает. А теперь вон какая лежит.
Енхор курил трубку за трубкой, грустно глядя на перепаханную долину. Каменный человек, казалось, тоже смотрел на долину своими неживыми глазами, слегка наклонив шишковатую голову, и о чем-то думал. «Да, нынче такое в мире творится, что и каменному человеку есть над чем поразмыслить. Семьдесят с лишним лет ходил я по этой земле, поднимая пыль, изведал все, кроме смерти. А теперь и на человека не похож. Не зря говорят, что над старым и малый смеется. Наши совсем, видно, спятили, что за семья — не пойму. Я что ни скажу, не слушают. Все делают, как им вздумается. Не понимают, что отец всю жизнь старался для них. Рвутся в это хозяйство, а хлеба вон все повымерли! Надо было остаться в объединении, потихоньку пасти скотину. Нет, им, видишь ли, машины надо водить, чтобы маслом да мазутом несло? Что теперь за дети пошли? И все этот головастый не вылезает от нас! Всех с толку сбил. Ладно, мужчины — шоферы, это еще куда ни шло. Пусть скачут на своем железном коне. Но ведь и девки туда же! В трактористы лезут! Наша Янжиндулам просто свихнулась. Ничего ей не надо, кроме этого грязного, пропитанного маслом чудища. Скотину совсем забросила, того и гляди с пути собьется. Вот заболеет от этого бензина вонючего, тогда и узнает! Надо мной смеются, считают отсталым. Но кто будет пасти скот, если все на машины сядут. Скажешь им, они и слушать не хотят. А кто их вырастил, кто на ум наставил? Благодаря кому порядок в семье и достаток? А теперь вот ненужный я стал. Скоро скажут, что я обуза для них, чтобы не лез не в свои дела. Вот умру, тогда сразу хорошо заживете. Но погодите еще немного!»
Енхор вдруг глянул на каменного человека, ткнул его обкусанным деревянным мундштуком своей трубки и сказал: «Ладно тебе таращиться! Никому мы не нужны, ни я, ни ты!»
Родные всегда считали Енхора человеком добрым, большой души. Но к старости характер у него стал портиться. Он никак не мог приспособиться к тому новому, что появилось в жизни. Этот морщинистый ворчливый старик, родоначальник большой семьи, от которой пошло много ветвей, был самый уважаемый человек в улусе. Хоть он и состарился, но был все так же умен и чуть-чуть своенравен. И сил у него пока хватало. Поэтому все его по-прежнему уважали, он был одним из аксакалов в улусе. Семья старика занимала три юрты. Младший сын и средний зять со своим семейством всегда кочевали вместе со стариком. Из шести дочерей четверо давно вышли замуж и отделились от родного очага. Четвертая дочь и самая младшая Янжиндулам жили дома, мужей не имели, но детьми обзавелись. В общем семья старика насчитывала двадцать с лишним ртов.
В хойморе стоял расписной сундук. Прислонясь к нему спиной, Енхор усаживался поудобнее, перед собой ставил чай в большом черном чайнике или айрак в широкой деревянной миске и покрикивал на всех, начиная со своей жены старухи Дэжид, которой перевалило за шестьдесят, и кончая внуками. Енхор влезал буквально в каждую мелочь, но только жена безропотно выполняла каждое его желание, остальные же увиливали, как только могли. И досаду Енхор вымещал на жене. А вообще семья у Енхора была сплоченная, дружная, и старика все любили, несмотря на ворчливость. Трудно было угодить ему. Он всегда бывал чем-нибудь недоволен. Когда в родном улусе стали создавать целинное хозяйство, и дочь, сын, зять и невестка поспешили вступить в госхоз, словно прежняя жизнь им надоела, как старая одежда. Старик не был против, не все ли равно, где пасти овец: в объединении или госхозе? Но когда пастбищ стало меньше, а младшая дочь начала учиться на курсах трактористов, старик не стерпел. Ведь рушились самые основы жизни. Енхор негодовал и сокрушался так, словно пришла настоящая беда. Такого не было за всю его долгую жизнь. Иначе зачем он стал бы жаловаться каменному человеку?
Енхор беседовал с ним и курил до горечи во рту. И вдруг вскочил, словно его ужалили. Разволновался ли он, глядя на машины, которые ехали по большому тракту на южном склоне долины Хушуот? Или ему шепнул что-то безухий каменный человек, — одному богу известно. «Сяду на проходящую машину и поеду в аймак к старшему сыну. Посмотрю, как он меня встретит? Может, не рад будет выжившему из ума старику, а может, засуетится, забегает, — отец все-таки приехал. Поживу там несколько дней. Покатаюсь еще разок на самолете. А то скоро не будет сил подняться в небо». Енхор вышел на дорогу и стал голосовать. Вскоре остановилась машина ЗИЛ. Водитель был молодой, видимо, работал в целинном хозяйстве, потому что узнал старика Енхора:
— Енхор-гуай, что случилось? Зачем вам понадобилась машина?
— Да вот в аймак собрался к сыну. Слышал про начальника аэропорта Дамчла? Он и есть мой старший сын.
Старик Енхор смотрел в иллюминатор самолета на летнюю степь. С высоты орлиного полета просторы родной земли, где мы родились, кажутся бескрайними, как небо, и на душе становится отрадно и легко. Куда-то уходит повседневная суета, забываются мелочные обиды. Впервые старик поднялся в воздух лет десять назад, и ему очень понравилось летать. Родная земля, на которой он прожил столько лет, и радостных, и тяжелых, открывалась ему с совершенно иной стороны. Она показалась старику просторной и светлой, прекрасной, как нежная, ласкающая слух мелодия. Степь с низенькими холмами, похожими на волны, уходила вдаль, сливаясь с ясным голубым небом, слегка подернутым дымкой на горизонте. На холмы изредка набегали облака, юрты казались белыми точками, на широких просторах паслись стада. Степь, песочно-желтая от ирисов и иссиня-зеленая от густой травы, казалось, дремала тысячи лет так же спокойно, как и сегодня, но это только казалось. За один лишь короткий миг, который длится жизнь человека, каких только перемен не происходит в степи! В ней, в этой степи, прошла вея жизнь старика Енхора. Здесь он впервые сел на коня, здесь кочевал со скотиной, исходив и изъездив все дороги вдоль и поперек.
Трудно сказать, каких дней больше — счастливых или тяжелых, мучительных дней. Но жизнь человека не проходит бесследно, как брошенная облаком тень. Вырастают дети, внуки и поддерживают огонь в отцовском очаге.
Скотовод связан со степью, как дитя с матерью пуповиной. Каждый миг его жизни неотделим от степи. Мысли, желания, стремления, ошибки, заблуждения — все связало со степью. У степи свой нрав, свои повадки. Она приучает к трудностям, закаляет волю в борьбе со стихией, испытывает на прочность. Енхор не раз прошел это испытание. Сколько ему пришлось вынести лет сорок назад, в год обезьяны во время дзуда красного снега! Многие семьи потеряли тогда весь скот, даже собак. Енхор совсем еще молодой, недавно стал жить своим домом. Скота у него было мало, и поэтому он еще раньше откочевал в благодатные хангайские края и спас таким образом свой скот и ту тяжелую голодную пору. Но кто мог подумать, что главную беду принесет ему не стихия, а человек. Весной двинулся он в свои родные края. В пути ему попался небольшой табун в несколько лошадей, они шли без хозяина, видимо, заблудились в зимний буран. Енхор вместе со своим стадом пригнал их домой. Он выбрал место для летней стоянки, поставил юрту. После трудной зимы, словно бы в награду, наступило благодатное, обильное травами лето. И вдруг Енхора вызвали в аймачный суд по обвинению в краже лошадей, в присвоении чужой собственности. Объявись хозяин лошадей, Енхор отдал бы их ему без звука. Но лошадей никто не разыскивал. Он пригнал этих несчастных заморенных кляч домой только из жалости. Не может ведь скотовод невозмутимо пройти мимо погибающей скотины. Енхор все честно рассказал на суде, но ему не поверили. Едва выпутался он из этой истории. А позже узнал, что кто-то из его земляков донес на него, изобразив дело так, будто он украл лошадей. Енхор в себя не мог прийти от возмущения. Будь это в прежние времена, он ушел бы в горы и стал «добрым молодцем»[18].
Просто не верилось, что в родном улусе, где он знал всех наперечет, нашелся такой негодяй, предатель.
Охваченный воспоминаниями давней молодости, Енхор ничего не замечал вокруг, даже не слышал шума мотора. Нет, не бывает в жизни вечного лета. Гораздо больше грозных дзудов и свирепых буранов. А сколько раз меняется степь, даже климат! Да и сам человек! В молодости он смотрит на мир совсем по-иному. Все кажется ему прекрасным. Он легко преодолевает любое расстояние. Дорога в степи кажется ему усыпанной золотом. Енхор не раз испытывал своего коня, устремляясь в синеющие на юге гобийские дали, в пестревшие на севере дебри Хангая, заезжал в поисках пропавшей скотины в самые отдаленные места. Знакомился там с людьми, бывал на надомах, присматривался к нравам и обычаям, стараясь получше узнать людей. Сравнивал их жизнь со своей жизнью… Так познавал Енхор законы бытия.
И все, чему он научился, ему пригодилось в жизни. Молодость кажется сейчас Енхору сказкой далекого детства, какой же радостной она была, какой замечательной, его молодость, пролетевшей по жизни, словно удалой скакун. Тогда горы и перевалы казались низкими, а расстояния близкими. Сила и гордость так и рвались из груди. Он брал самого лучшего скакуна и ехал куда хотелось, подлетал ветром к желанной юрте.
Управляясь с не объезженными еще, почти дикими лошадьми, с которыми нужны сноровка и сила, Енхор не знал тоски и не замечал, как летит время. Когда он, отделившись от отца, поставил свою новенькую белую юрту в такой, как сейчас, зеленой летней степи, и зажил своей семьей, принимая первых гостей, на душе у него было радостно и спокойно. Он испытывал гордость от сознания, что отныне в монгольском краю появилась новая семья, семья Енхора. В дом пришел достаток. Появились дети, а с ними и новые заботы, тревоги и сомнения. Как вырастить их, чтобы были не хуже других. Как вывести их в люди? За жизнь приходилось бороться. Растить детей, управляться со скотиной, увеличивать поголовье скота оказалось не легко. Даром ничего не дается. Но сил Енхору было не занимать и жизненной хватки тоже. До всего доходил он своим умом, своими стараниями. В короткий срок сумел наладить хозяйство, добра накопил. Стал зажиточным, даже богатым. Но человек никогда не бывает доволен. Вечно ему чего-нибудь не хватает. Лошадь у него самая лучшая, так еще сбрую побогаче да понаряднее подавай. В общем Енхору не приходилось обижаться на жизнь. Слава богу, жил не хуже других. Всякое, конечно, случалось: и беды, и несчастья, и дзуды, и людское коварство, но ведь, как говорится, мужчина семь раз споткнется, восемь раз поднимется. И все же, как быстро проходит жизнь, как стремительно она меняется. Не знаешь, по какому руслу она потечет завтра. Только подумаешь: ну вот, слава богу, все уладилось, а на следующий день, смотришь, опять что-то новое, как будто нельзя жить без всяких преобразований. Так и степь, существует она испокон веков, а сколько за короткий срок в ней произошло изменений! Взять хоть объединения. Не так уж легко было их организовать. Не каждому охота сдавать в общее пользование скотину, которой и обзавелся-то лишь к концу жизни, да и то с огромным трудом. Но что поделаешь? Нельзя отставать от других аилов, от всего государства. Объединились и как будто бы хуже не стало, даже лучше. В том же улусе живем, и скот у нас тот же. А когда в юрте ртов много, деньги, которые объединение платит за выпас общественного скота, совсем не лишние. Собственная скотина идет вся на мясо, на продажу ничего не остается. Так вот, только наладили объединения, за целину принялись. Да, дела… Что из этого выйдет?
Прервав размышления, старик Енхор снова посмотрел на раскинувшуюся внизу степь. На родной земле каждый овражек знаком, сердцу дорог, как морщинка на материнском лице. Реки, родники, холмы, перевалы, перепутья — все они, как перечитанная книга, которую знаешь чуть ли не наизусть. Под крылом самолета проплывали подножья гор, где обычно устраивались состязания быстроногих скакунов, мелькали пастбища, Енхору казалось, что он даже узнает места стоянок, где в свое время ставили юрты, кочуя по дальним отгонным пастбищам. Здесь прошла его молодость. Чем ближе к закату жизнь, тем яснее вспоминается ее утро. Единственное утешение в старости это воспоминания о молодости. Кто знает, сколько кому суждено на свете прожить? И пока не угас разум, пока не иссякли силы, человек жив памятью о лучших днях своей жизни, жив мыслями о настоящем, прошедшем и будущем. Вот и Енхор так. Он еще и по небу летает, хлопот с ним не оберешься. Может, это он в последний раз смотрит с высоты на родимые просторы?
Начались целинные земли. Желтые и зеленые квадраты хлебных полей как на шахматной доске. Сколько земли вспахано всего за один год! Захватывая и холмы, поля простираются до самого горизонта. Нынешним людям все по плечу, даже перепахать всю эту бескрайнюю степь. Машин и тракторов больше, чем скотины. Вот только размножаться они не могут. А куда девать столько муки? Съедят. Людей прибавилось, да и аппетит у всех хороший. А может, теперь без машин всех не прокормишь?
Енхор поискал глазами свою стоянку. Вот они, его белые юрты, на самом солнце стоят, перед сопками. Они похожи на серебряные головки гвоздей в седле. Дальше идут стоянки чабанов, расположенные друг от друга на расстоянии двух-трех километров. Нераспаханной осталась лишь небольшая полоска земли — летние выпасы, зеленые островки среди черных и желтых полей. Там будет тесно даже четырем-пяти тысячам овец, не только четырем-пяти тумэнам, о которых все время твердит начальство. Енхор разглядел даже своего каменного человека. Он горделиво стоял на холме среди необъятного, начинающего желтеть хлебного поля. «Хоть ты и стоишь в самом центре хлебного поля, все равно они нас с тобой уничтожат. Вот увидишь. В один прекрасный день свернут тебе голову. Неужели за год земля может так измениться? Семьдесят лет хожу я по этой степи, и сколько помню себя, здесь всегда травы росли, и вдруг всю землю наизнанку вывернули. А этот дурень всю округу удивил тем, что прошлой весной за один раз пригнал из города тридцать тракторов. И такая от них поднялась пыль, что ни земли не стало видно, ни неба. Поставили в центре хозяйства одну юрту и несколько палаток и давай, как ужаленные, носиться, день и ночь землю на части рвать. А спешили как! Беспокойными, суетливыми стали люди! Даже спят стоя. Все норовят обогнать друг друга, будто их кнутом подгоняют. Соревнуются. Кто больше вспашет земли, кто больший соберет урожай. А тот дурень весной на вспашке земли на первое место вышел. Флажок к трактору прицепил. Важный ходит — не подступишься. Дочка говорила, что портрет его на доску Почета повесили. Вот и носятся теперь с ним, будто он и в самом деле важная птица. А главное — дурень этот дочку с пути сбил. Посадил девку на трактор. А она наверняка мечтает, чтобы и ей к трактору флажок прицепили, и портрет ее чтобы на доску Почета повесили. Нынче всем охота за рулем сидеть, и мужикам и бабам, и наперегонки нестись. Время, что ли, теперь такое. Каждый хочет прославиться, преуспеть в работе, лучше всех одеться. А в наше время только и надо было, что скота побольше да коней порезвее, — и все. Жизнь текла спокойно, как широкая река, никто никуда не спешил. А сейчас того и гляди лбы порасшибают. Видно, заразились скоростью от своих машин и стали землю переворачивать. Новый облик, видите ли, им нужен. Не зря, видно, говорят: «Быстро время меняется, недолго синий ирис цветет». Давно ли Енхор ехал на коне по цветущей степи. А сейчас вот по небу летит. Все теперь хотят летать. Все оттого, что торопятся. Мне скоро помирать пора, а я никак угомониться не могу, суета меня одолела. Ну, зачем я из дома не сказавшись сбежал? Чтобы несколько дней побыть у сына? А дома наверняка все забегались, ищут меня. Не знают, куда старик этот чумовой делся.
Самолет пошел на снижение. Всего год назад здесь стояло несколько палаток, а теперь вон сколько каменных домов понастроили, целый город! «Словно муравьи в муравейнике копошатся…» — проворчал Енхор.
В улусе встревожились, когда старик вдруг исчез. Не умер ли он где-нибудь в степи? И все: кто на коне, кто на мотоцикле, а кто пешком — стали разыскивать Енхора. Жителей соседнего улуса тоже подняли на ноги. Даже в управление госхоза сообщили. Но тут позвонил из аймака старший сын Енхора, и все успокоились. Своим поступком Енхор никого не удивил, просто все решили, что старик выживает из ума. Через несколько дней после своего возвращения Енхор увидел трактор, который тащил плуг, прокладывавший неподалеку от их юрты борозду. Вне себя от негодования, Енхор вскочил на коня и подъехал к трактористу. Это был тот самый дурень, который ходил к ним в дом и сбивал с толку его младшую дочь. Он вел трактор и напевал песенку. «Ишь, распелся, рад, что тянет борозду мимо нашей юрты», — возмущенно думал старик. Енхор выехал прямо на борозду и сердито крикнул:
— Эй, ты, остановись!
Молодой человек остановил трактор и выглянул из кабины. На нем были только трусы да тапочки. Загорелое мускулистое тело отливало блеском.
— Здравствуйте, Енхор-гуай! — бойко приветствовал он старика. В озорных глазах вспыхивали насмешливые искорки.
Енхор с трудом сдержался, чтобы не огреть парня кнутом, который всегда носил при себе, и спросил:
— Что это ты делаешь, а? Середину устанавливаешь?
— Не середину, а границу, Енхор-гуай. Будем двигаться отсюда на юг и распахивать целину.
— Ясно. Значит, велено тебе именно здесь пахать, возле нас?
— Точно так. Велели именно в этом месте начать и проложить борозду к долине Хушуот.
— А где овец пасти не сказали?
— Нет. Кажется, вас в другое место переведут.
— Куда же?
— Не знаю.
— Откуда тебе, дурню, знать, — проворчал старик и поехал к центру хозяйства.
Там он первым делом зашел в контору, располагавшуюся в двух соединенных вагонах, к своему знакомому главному ветврачу, совсем молодому рыжеватому человеку, у которого только-только начали пробиваться усы. Как-то этот врач рассказал старику о преимуществах овец породы чамор. С этого и началось их знакомство. Старик уважал ветврача. Тот, несмотря на молодость, хорошо разбирался в скотине, знал ее повадки, а главное, всегда прислушивался к мнению старших.
— Сынок, возьми обратно своих овец! — с ходу сказал ему Енхор, даже не поздоровавшись.
Он сел прямо на крыльцо, достал трубку, кисет.
— Что случилось, Енхор-гуай?
— Не потяну я их. Хочу вернуться в объединение.
— В объединение? Вы же в соревновании победили, скоро будете чемпионами хозяйства.
— Какие там чемпионы, если скотину пасти и то негде.
— А, вот вы о чем. Здесь у нас тоже споры идут. Распахали пастбища, чтобы выполнить план по целине. А это идет вразрез с планами овцеводства.
— В твоих планах я не разбираюсь, не моего ума это дело. Ты только скажи: где овец пасти? А если не знаешь — отпусти меня.
— Енхор-гуай, есть выход. Пасите овец на хлебном поле Хушуот. Урожая там все равно не собрать. Так что решили скотину пасти.
— Значит, овцы породы чамор зерно едят? Раньше нам такое во сне не снилось.
— Да вы попробуйте! Зажиреют ваши овцы, как сказочные, — улыбнулся врач.
Енхор решил, что врач смеется над ним, и вспыхнул, сунул еще дымящуюся трубку за голенище и вскочил:
— Какие еще сказочные? Эти твои… — Он запнулся, не найдя достаточно крепкого слова, потому что раньше не повернулся бы язык овцу обидеть. А теперь что? Старик в сердцах стукнулся о притолоку и пошел прочь.
По дороге домой Енхор окончательно решил вернуться в объединение. «Госхозовских овец можно оставить зятю, — размышлял он. — А в объединение его примут, не выгонят». «Паси, говорит, овец на хлебном поле». А там, глядишь, приучат овец солому жевать. Совсем свихнулись. Выходит дело, все равно: растет или не растет хлеб? Лишь бы план по пахоте выполнить. Споры, говорит, идут. А о чем они раньше думали? С утра он не слезал с коня, ноги отекли, и он пустил коня шагом. Стало припекать, в воздухе повисло желтоватое марево. Наконец старик въехал в долину Хушуот и спешился возле каменного человека. Ноги едва держали его. И он разохался:
— Скоро ползком поползу. Был когда-то крепким, как ты, каменным, жил спокойно. Сидеть бы мне теперь в своей юрте и ни на что не обращать внимания. А то, говорят, мышь старалась, старалась ради общего блага и удавилась. Вот ведь каким я стал, уже сил нет верхом ездить. Ушло, видно, наше с тобой времечко. Посмешищем стали.
Енхор сел, закурил. Все его заботы вдруг показались ему совершенно бессмысленными. С какой стати так мучить себя? На душе вдруг стало тоскливо. Тело ослабло, в глазах потемнело.
— Совсем никудышным стал. Лучше бы я неживым был, вроде тебя. А то везде мне все надо, хоть смерть не за горами. Спроси вот: отчего мне неймется? А оттого, что я живой, а не каменный. Как же можно спокойно сидеть и ни во что не вмешиваться? Ведь я все вижу, все слышу. На то у меня глаза и уши! Скажи: как дети мои станут жить, если я не буду учить их уму-разуму? Говорят, они чемпионами хозяйства станут. А благодаря чьим стараниям? Помнишь, что было в прошлый весенний буран? Паршивец зять мой Монходон растерял своих овец и пришел, чуть не плача. Едва свою юрту нашел. А то не было бы его, паршивца этакого, на свете. Разве нашли бы они своих овец, если б не я? Эти молодые ничего не смыслят. Сядут на колеса и носятся почем зря. Какие из них чабаны? Вместо пугала их поставить — это можно. Только название одно, что скотоводы, а ведь не заботятся о скотине, не думают. Ума не хватает. Что они будут без меня делать?
На краю поля, возле колодца фыркал трактор с красным флажком. Енхор знал, что за рулем тот самый дурень возит на тележном прицепе бочки с водой. Говорят, что он родом из Гоби. Служил в этих краях в армии, а потом остался работать водителем бензовоза на аймачном аэродроме. Там он и познакомился с Янжиндулам, которая ехала в гости к брату. Внуки Енхора любят его как брата, но Енхор нарочно зовет его дурнем, чтобы отвадить от дома. Старик догадывался, что вступление их в целинный госхоз не обошлось без дурня. Он дочку на это подбил. Мало того, что сам сел на трактор, так еще и дочку Енхора посадил. Да, все это от него идет. Недаром Янжиндулам так рвалась в госхоз.
— Ты посмотри! Куда дурень, туда и дочь. Ну чего ты молчишь, глаза вылупил? О чем думаешь своей каменной башкой? Оказывается, и девкам охота за руль сесть. Правду говорят, что все старое топчут, все новое почитают. Прежде все готовы были отдать за доброго коня, а теперь о колесах мечтают. Даже скотина к ним привыкла, не шарахается. А раньше, только услышит шум мотора, убегает сломя голову. Вот какие настали времена! Даже мой каурый привык к машине. Скоро посадят скот на машину и будут зерном кормить. Слыханное ли дело? Говорят, чтобы я овец пас на хлебном поле! Видишь, оно до самого горизонта простирается? Пасли раньше скотину на хлебном поле? А сейчас засуха хлеб сгубила и девать его некуда. Сейчас, если бы не испортили землю, выросла бы на ней молодая трава. Хлеб — это бросовые деньги. Случилась засуха, и деньги пропали, в землю ушли. Только государству под силу такой убыток… Может, на будущее рассчитывают, кто их поймет.
Поговорив с каменным человеком, старик Енхор немного успокоился. А трактор все ездил вокруг колодца.
Казалось бы, все идет своим чередом, но иногда случалось такое, что оставаться спокойным было невозможно. Можно, конечно, сидеть дома, поучать своих близких и ни во что не вмешиваться. Дома дел невпроворот. Доил бы своих кобылиц, приготовлял крепкий айрак да пил бы себе потихоньку. Еще с соседскими стариками можно беседовать, в кости играть или в шахматы. Тогда никто ни в чем не упрекнул бы Енхора. А так говорят, что он ведет себя несолидно. Редко бывает дома. Скандалит со всеми. Считают его зловредным, сварливым. Некоторые наверняка ждут его смерти, чтобы глаза не мозолил. Эти мысли приводят Енхора в бешенство.
Теперь он каждое утро выгоняет овец на хлебное поло в падь Хушуот. И с интересом наблюдает за ними. Кто мог подумать, что овцы охотно будут есть зерно? Погибшая от засухи пшеница пришлась им по вкусу. Как и предсказывал ветеринарный врач, овцы стали жиреть, как в сказке. Бока округлились, шерсть побелела, словно сквозь нее просвечивал подкожный жир. Енхор пригонял овец на поле, а сам заводил разговор с каменным человеком. Овцы мирно паслись, не разбредались, и Енхору не надо было гоняться за ними. Старик издавна привык размышлять вслух. Не потому что не с кем было ему разговаривать, просто привык и все, и поэтому никогда не скучал в степи. И не только поэтому. Все в степи имело свой язык. Журчащий ручей, падающие на землю тени, солнце и ветер, птицы, суслики, тарбаганы. Стоит лишь захотеть, и поймешь этот язык. Надо только быть наблюдательным, все видеть, все слышать. Любознательному природа может стать другом и столько всего рассказать, раскрыть свои тайны. Неудивительно поэтому, что в степи Енхору лучше, чем одному в пустой юрте. Ведь это великое счастье — видеть мир во всем его многообразии.
Семья Енхора и в самом деле вышла на первое место среди чабанов хозяйства. Это было почетно, но и забот прибавилось. А сколько шуму вокруг звания чабан-чемпион! Настоящий праздник устроили. Хвалили за то, что приплод сохранили, овец спасли от весеннего бурана, что стали пасти скот на хлебном поле и обеспечили хороший нагул. Вручили грамоту чемпиона и красный флажок с золотой надписью: «Победителю социалистического соревнования» и еще премию в несколько тысяч тугриков. Как же после этого не стараться, а сидеть в юрте и ничего не делать? Кто понимает это, тот может быть главой большой семьи.
Мир меняется, меняются и люди. Таков закон жизни. И не потому ли становится человек ворчливым, что подходит к концу отмеренный ему срок? Жаль, конечно, что молодость прошла. Но кто запретит Енхору купить на свою премию машину на двух колесах и помчаться наперегонки с ветром? Вот какие шальные мысли приходят порой в голову. Жаль только, силенки не те. А что, собственно, видел Енхор в своей жизни? Конечно, он не сидел праздно, выпучив глаза, как в пади Хушуот каменный человек. Но что происходит в мире, не знал. Вообще дальше своего носа, как говорят, не видел. Потому и завидовал молодежи, ворчал, защищая все старое. К новому же глухим оказался. А молодежь смеется над ним. Ну чего он добился, когда пошел жаловаться на того дурня? А на что, собственно, жаловаться? Что он пашет на государственной машине и дочку его тому же учит? Ему так и ответили, что дочь твоя давно трактористкой стала, что государство не запрещает учиться делу, которое нравится.
Так размышлял Енхор, сидя возле каменного человека в пади Хушуот. Овцы паслись поблизости на хлебном поле. Уже появились первые приметы осени. Прохладный ветерок доносил запах запоздалой травы, выросшей на дальних холмах. По большому тракту мчались взад и вперед машины. Вдруг одна из них повернула с тракта и поехала прямо к нему. Крытый брезентом грузовик остановился рядом с каменным человеком. Из машины стали выбрасывать ломы, лопаты. Затем спрыгнули на землю какие-то молодые люди. Енхор встревожился: видно, хотят свалить каменного человека. Так и есть. Они поздоровались со стариком и, схватив ломы и лопаты, окружили каменного человека.
— Кому он мешает?! — воскликнул старик. — Сколько я себя помню, он на этом месте сидит.
— Это не просто камень, а памятник истории. Его в городском музее выставят, — ответили старику.
— Истории, говоришь? Кто его знает… — Старик провел ладонью по конусообразной голове каменного человека.
— Поедете в город, увидите его в музее.
— А чего мне туда ходить. Я здесь на него всю жизнь глядел, — отрезал Енхор.
Молодые люди засмеялись и начали выкапывать каменного человека.
Увидев, как его каменный друг повалился набок, старик Енхор молитвенно сложил руки, потом повернулся и пошел к овцам, ведя за собой коня. Шагая по хлебному полю, он размышлял: «Чудной народ пошел нынче. Все им надо, ни себе, ни другим не дают покоя. Чего доброго и меня в этом самом музее выставят. Я пока живой, хожу по земле, пыль поднимаю. В положенный день упаду, пусть тогда прах мой покроет земля…»
Той осенью я побывал в родных местах. Проходят чередой годы, странствуешь вдали, но каждый раз возвращаешься в воспоминаниях к земле, где ты родился. Такой уж обычай людской. И аил, и аймак, и родичи, и радости, и печали детства, и первая любовь — все хранит память, и хоть порой она утрачивает драгоценные эти свидетельства в своем долгом пути по жизни, вдруг иногда возникают в ней видения, от которых щемит сердце. Это чудо врачует, когда тобой владеют грусть и печаль, оно указывает дорогу, когда ты в тупике, помогает постичь, отбросив сомнение, давние события и проясняет смысл тех немногих слов почтенных стариков, которым ты не внял прежде. Зачем пренебрегать опытом бытия своего, считая его обыкновенным и скудным…
В людских судьбах, необычных или совсем простых, во всем увиденном или пережитом самим тобой, есть обязательно некий смысл, который может преподать тебе урок в будущем. Когда от воспоминаний о прошлом щемит сердце, то порой пробуждается вдохновение и пером твоим движет то, что ты хочешь поведать людям о жизни.
Той осенью я ехал в надежде отдохнуть, сбросить напряжение, рожденное упорной работой ума. И надежды мои сбылись. Поднимаясь по знакомой дороге на перевал, — уж не вчера ли проскакал тут иноходец моего детства? — я воскрешал в себе то первое, еще смутное желание покинуть родное гнездо и взлететь ввысь, а когда я взглянул на лучистые белоснежные вершины и теплую синеву гор, все забытое и утерянное собралось воедино, обернувшись дождевыми облаками, способными окропить засуху памяти. Это настоящее счастье. Возвращаются, курлыча, улетевшие когда-то, казалось безвозвратно, твои «Солнечные журавли»[19], и слышится в ветре Родины, все отдаляясь, глухо и не очень отчетливо, голос дорогого тебе человека, наивно рассуждающего о будущем в летнюю ночь, когда мы ехали с сомонного праздника, ехали рядом, и стремена наши, касаясь, постукивали друг о друга. Жизнь человека с начала и до конца — драгоценная нить, что хранит все и вся. И надо только стараться не прерывать ее.
Небольшое обо на перевале тоже нанизано на эту нить. Сколько раз спешивался я здесь, сколько раз отъезжал я отсюда. И печальным, бывало, отъезжал, и радостным. Тридцать с лишним лет назад, навьючив на послушного пегого коня плохонькое седло без подушки, храня в тороках борцог и арул, пустился я в путь-дорогу через перевал, чтобы стать учеником сомонной школы. А кто я теперь? Кажется, была такая песня: «Вспоминаю Родину и словно заново рождаюсь…»
Я ненадолго присел возле обо. События многих лет оставили на его камнях свои метины. Потрепанные хадаки — цветные тряпочки, конский волос на шестах. Заржавленные монетки. Какие же из них мои, детские?
Облизанный ветром череп косули, гильзы, брошенные охотником. И вообще здесь все, чему положено быть скрытым от людских глаз, и давнее, и совсем недавнее. Несколько лет назад произошли значительные хозяйственные перемены, и люди покинули окраину. Но дорога еще не заросла. Проносятся из Тувгора, прогибая верхушку перевала, тяжелые лесовозы. Дороги всегда были узами, связывающими человека и землю.
Любая дорога непременно куда-то приводит. Знакомая дорога, как друг, надежна и верна. Дорога же родной земли, пыль которой ты взметал с малых лет, проходит через твое сердце. И неожиданно всплывает в памяти: вот то место, где тридцать лет назад ты спешился, чтобы подтянуть подпругу. Случайный прохожий, с которым ты встретился на этой дороге и перемолвился словом, до сих пор еще живет в твоей памяти и, более того, оставляет какое-то неуловимое чувство жалости. Чалый конь бренчал серебряными удилами, отмахиваясь от мошек, а его хозяйка, исхудавшая от летнего зноя, грустно потупив взгляд, говорила, словно просила поддержки: «Я остаюсь здесь… Что мне еще… Вот так и становятся чужими».
Дорога… дорога… Ты привела меня в детство. Оной, Балж, Кумэль — за тремя реками колыбель моя, — привольная и широкая, звонкая голубая долина Прохлады и Огня.
К счастью, родился я в прекрасном крае. Еще в младенчестве родная природа привносит в душу твою благозвучье мелодий, а позднее, когда ты взрослеешь, перед твоими глазами всегда возникают ее картины и образы, и она, именно она, дает толчок твоим думам. Человек всем своим существом постигает природу, сливается с ней. И разве столь капризное таинство, как вдохновенье, не рождается во все времена и у всех людей на земле прежде всего от соприкосновения с природой?..
Или, может, оно рождается болью воспоминаний о Родине? Проходят годы, я делаюсь старше, а эта боль во мне все острее… Как хорошо было бы съездить с детьми к Тоноту. Но почему-то всегда нечто житейское мешает дальней дороге, да и дети не очень-то сочувствуют этому «недугу» отца.
Долго сидел я на месте нашего последнего летнего стойбища на берегу Прохладной реки. Все заросло бурьяном. У соседей по кочевью такая же картина. Остались лишь столбы для привязи, полуразвалившийся сарай да кое-где изгородь. Я стал припоминать, где здесь чье… В памяти возникли образы знакомых до боли людей. А сколько незабываемых стариков! Кто еще жив, кто умер, их все меньше и меньше. Какие мы, их наследники? Ну что ж, ведь и деревья в горах бывают и высокими, и низкорослыми, людское же племя тоже бывает разное, но все же большинство из нас живет как подобает.
Не прошлое, а природа, хранящая воспоминания детства, старики и предки влекут меня к нашему стойбищу. Ведь это закон для поколений — добром поминать родительское добро. Старики сохранили для меня мудрость предков, а друзья были верной опорой, когда я заносил ногу в стремя скакуна дальних странствий. Отсюда, с прежней нашей Родины, я посылаю с ласковым осенним ветром всем им слова любви и благодарности. «С душами предков беседую», — подумалось мне, и я вспомнил, что Расул Гамзатов когда-то в молодости попрекнул предка своего Шамиля, а позже в поэме «В горах мое сердце» попросил у него прощения. Когда ветер принесет мне слова кого-то из наших стариков: «Сын Сэнгэ, каким человеком ты стал?» — я, не скрывая, скажу о хорошем и о плохом. Но, наверное, я еще не стал таким, как они, — не отделяющим заботы свои от чужих.
Там, левее, летнее стойбище Дархана. Мне было лет десять, и я только начинал свою жизнь, когда он скончался. Думая об этом старике, я написал «Механизм для поездки в рай». Вот сейчас он выйдет, сгорбившись и чуть косолапя, взглянет хитрым прищуренным глазом из-под своих круглых очков в медной оправе и скажет: «Сынок, коли есть у тебя в тороках чашка, вытаскивай!» Это был мастер с чистой и нежной, как у ребенка, душой, со светлым умом мудреца.
С южной стороны густой лес. Он разросся и вплотную подошел к пастбищу, где пасли телят жители нашего летнего стойбища. Заросла, исчезла дорога, по которой возили дрова. Память услужливо подсказывает: из густого леса, ведя на поводу коня, запряженного в телегу с дровами, выходит дедушка Шо, как я про себя называл его. В знакомом дэле из овечьей кожи, всегда улыбающийся и тоже добрейшей души человек. Я помогал ему копнить стога в сенокос, а потом ночью слушал рассказы его про охотников. Помню, как однажды я напугался, когда из-под подушки вместо его трубки вытащил змею.
Из раннего детства можно вспомнить тысячи историй, подобных этим. Но почему они остались в моей памяти? И почему мне так грустно, что даже навертываются слезы? Дорога моей жизни началась здесь, думал я и о самом начале, и о том, что было позже, сравнивал и размышлял, но все же эта земля оставалась для меня самой лучшей.
Есть что-то такое, о чем не скажешь людям, но можешь доверить земле. Родине, той, где я родился, откуда я вышел, я шепчу самое сокровенное. Мои зеленые долы Жаргаланта и прохладное, птичье озеро! В детские годы, когда собирал я ваши саранки и ел их сладкие корешки, когда я купался в ваших водах, я думал о том, какие великие дела совершу, каким необыкновенным человеком стану. Это были прекрасные минуты. Что ж, детские мечты не всегда сбываются! Я не достиг мудрости родителей, я не сделал и половины задуманного. Уйма незавершенной работы, множество неосуществленных замыслов. Но если это есть у тебя, то, значит, есть мечты, есть желания. И это уже хорошо. Хоть сделанное и не всегда достигает меры задуманного, хочется, чтобы оно не пропадало впустую. Мы родились в этих чудесных местах, обремененные долгом перед людьми, перед Родиной. Родина! Обещаю тебе, что вся моя жизнь будет отдана исполнению этого долга!
В жизни я не смог обойтись без ошибок и заблуждений. И если когда-то неудачным словом или неразумным поступком я обидел людей, что живут и трудятся вместе со мной на этой земле, то я прошу у них извинения, посылая его с ветром моей Родины. Человек — это главное на земле. Ему надо верить и поклоняться. Ты достиг всего, благодаря помощи добрых друзей, что выросли рядом с тобой, и многих-многих других, что берегли тебя и были тебе опорой. Кем бы ты стал, если бы заботился лишь о себе? Всегда помни слова великого Горького: «…в тяжелые часы усталости духа я вызываю перед собой величественный образ человека».
У источника рядом с одиноким деревом, серые журавли. Может, это знакомцы твоего детства? Может, они прилетели, чтобы напомнить тебе о первой любви, о солнечных журавлях… Журавушка-журавель! Пошли мне долгую жизнь! Даруй мне светлый ум! Пусть будет жизнь моя честной и справедливой!
Быстро промелькнуло время. И чему же тут удивляться? Мы — дети степей Монголии — поколение XX века, и у нас рано поседели виски. Но разве моя поездка на Родину — бегство от наскучившей городской суеты и шума? Разве это тяга вернуться к однообразной и спокойной жизни прежнего худона? Вовсе нет. Старик кузнец, мастеривший «механизм для поездки в рай», для меня столь же дорог, как и первый космонавт. Я был на Красной площади, когда хоронили Юрия Гагарина. Улыбка Гагарина известна всему миру, трауром был окаймлен его портрет, на котором он улыбался, и моя душа была затянута трауром. И тогда во мне родился замысел «сказки» о мальчике, который ясной ночью с берега Онона увидел спутник в небе своей Монголии. Жизнь идет своим чередом. Свидетельство безвозвратно ушедшего прошлого — эти покинутые стойбища. Кажется, еще совсем недавно было время, когда наши люди с великим страданием уходили с насиженных мест, а сейчас они строят новую жизнь.
Мы, когда-то загорелые дочерна малыши, что целыми днями плескались в тинистой воде Прохладной реки и прятались в зарослях бурьяна и репейника летнего стойбища, сейчас полнокровно живем и трудимся в городах и селах нашей Монголии.
Родная земля! Родные воды мои! Я пришел к вам как сын. Вы подарили мне мысли и веру.
Д. Мягмар — поэт, прозаик, драматург. Родился в 1938 году в сомоне Хушат Селенгинского аймака в семье арата.
Закончил Монгольский государственный университет и Высшие литературные курсы в Москве. Им выпущены сборники рассказов и повестей: «Мельник», «Земля и я», «Раскрывшийся бутон», «Красота», «Перевал», «Отгонщик», «Лисья шуба»; поэтические книги: «Сани со знаменем», «Встал темной ночью», «Смятенная душа»; пьесы и комедии «Праздничное застолье», «Почему же я…» и другие, а также роман «Перепутье». Лауреат премии имени Д. Нацагдоржа.
В Советском Союзе изданы его сборник рассказов и повестей, а также «Избранное».
Старику Тувдэну исполнилось шестьдесят лет. Празднуя свой юбилей, он несколько ночей не спал. Сон просто не шел к нему. Спать не давала горькая обида, захлестнувшая старика, словно река в половодье, когда, широко разлившись, она заливает берега своими могучими волнами. И обида эта даже вытеснила из его сердца недавние радостные ощущения, когда ему жали руку, вспоминали былые заслуги, искренне поздравляли. Только раз в жизни, в далекой молодости, — Тувдэн был тогда передовиком на своей базе — он точно так же мучался и не спал ночами. Но об этом потом…
Шестидесятилетие Тувдэна, бессменно проработавшего на базе с первого ее дня, в коллективе отмечали на широкую ногу. Надом продолжался уже пять дней, и конца ему не было видно…
Стояла тихая летняя ночь. Белые юрты, подобно сморенным усталостью людям, тихо прикорнули в живописной уютной пади у подножья горы Хувчит. Тувдэн ворочался на своей постели и через открытый проем — покрывало юрты на ночь откинули, чтобы выветрить застоявшийся дух табака и водки, — слушал, как на деревьях шумит листва да, пробиваясь среди камней, поет свою нескончаемую песню ручеек. Свежий ночной воздух, заполнив юрту, вытеснил дневные запахи, и сейчас в ней чувствовался лишь привычный кислый запах кумыса. Крепко спят уставшие за день взрослые дети Тувдэна, спит и жена его, намаявшаяся у очага под жарким летним солнцем. Не спит лишь один Тувдэн. И ведь не скажешь, что он не устал. Устал, да еще как! Ведь забот у юбиляра полно, и главная забота — быть целый день на месте. Если гость, которого ты пригласил, придет и не застанет тебя дома, беды не избежать. И соснуть нельзя — тотчас разговоры пойдут: стар, мол, стал Тувдэн, на собственное торжество — и то сил не хватило. Вот и просидел Тувдэн, словно живая статуя, все пять дней в юрте, встречая и угощая гостей, отвечая на их приветствия и поздравления. Ему бы в неисправных моторах ковыряться — за этим делом он не то что дней, недель не замечал, а тут пять дней ему показались долгими, как пять лет. Пора бы и закругляться с юбилеем, думает Тувдэн. Хотя чего закруглять, если за ним сразу же начинается безделье, и уже не досада — злость кипит в душе старого слесаря. Бессмысленно глядя на луну сквозь тоно, старик лежит и размышляет о прожитой жизни, и нет ему покоя.
У Тувдэна вдруг начинает кружиться голова. «Немудрено, — думает он, — не надо было столько пить с запоздавшим гостем, сам виноват. А может, не в водке дело — от всей этой суматохи у кого хочешь голова закружится, да еще при таком настроении!..» Луна, вставшая над тоно, залила своим призрачным светом лицо старика, и он вспомнил примету: на кого луч луны упадет, того паралич разобьет. Суеверие, конечно, но старик тотчас завернулся в одеяло с головой. Однако и под одеялом его не оставляли мысли — горькие, как водка, и едкие, словно табачный дым. «Неужели все-таки решили взять и выгнать с работы? Нет, так дело не пойдет! Буду писать министру — так, мол, и так, хочу работать, потому что пока еще могу приносить пользу, да и силу в руках не потерял. А если я что неправильно делаю, пусть мне об этом прямо скажут, а уж потом и выгоняют… Ишь, хитрецы! Какой почет оказали, сколько хороших слов наговорили! Неужели затем, чтобы под шумок на пенсию спровадить? Ладно бы уволили, сказав в глаза, что, мол, не справляюсь, торможу работу. И мне спокойнее было бы, и им. Может, и согласился бы я с их словами. Ан нет, созвали в мою честь митинг, поздравляли, а я, старый дурак, даже слезу пустил, будто дитя малое, когда Даш на митинге стал меня нахваливать — никогда, мол, не заслужить ему такого почета и не каждого, мол, уважают рабочие люди, как Тувдэна. Да, видно, пустые это были слова, а правда в том, что у меня все позади. Вот и развесил я уши, расчувствовался. Зря, видно, жизнь прошла, и никому я теперь не нужен… — С морщинистой щеки Тувдэна скатилась слеза. — Что же мне делать-то? Может, сходить завтра к Дашу — он-то хорошо знает, на что я способен и каков у меня характер. Прийти и спросить — чем заслужил я такую обиду от базы. Хотя наверняка все без толку. Раз уж они решили, решения не отменят… И все-таки никак не пойму: зачем нужно было меня чествовать, если они заранее знали, что уволят. Позавчера, поздно вечером, когда почти все гости разошлись, подошел ко мне Лувсан и, грустно глядя на меня, говорит: «Вот так и меня через несколько лет на покой попросят». «Как на покой?» — удивился я. «А так, старый ты недотепа, неужто не понимаешь, что весь этот праздник нужен был только для того, чтобы пилюля тебе не такой горькой показалась». Я было подумал, уж не подослало ли его начальство, чтобы меня прощупать, и прямо его спросил об этом, а он в ответ: «Нет, Тувдэн, я тебе сочувствую и понимаю, как тебе горько. Помнишь, ты еще на митинге передавал свои инструменты молодым рабочим? Так вот: не символ это был, а прощание — ты уходишь на покой, они на твое место встают, им инструмент нужен. Если не веришь, спроси кого хочешь, об этом вся база говорит». Но почему они со мной так поступили, неужели из-за прошлогодних обязательств? Дело в том, что начальство предложило тогда принять повышенные обязательства — выполнить годовой план на сто пятьдесят процентов; ну я и выскочил: не справимся, мол, не потянем. Мне бы тишком в уголке сидеть, ведь не с меня же за этот план спросят. Но не могу без души к работе относиться, уж так устроен. В самом деле, как можно было выполнить такие обязательства, если десять молодых парней, только-только научившихся как следует работать, забрали в армию, а пять наших молодых специалистов собрались на повышение квалификации за границу. Ведь на базе оставались одни мальчишки, которых нам незадолго до этого прислали с учебного комбината. Разве с ними повышенный план вытянешь?! Ни в жизнь! Значит, нам заведомо предлагали согласиться на то, чего мы никак сделать не могли. Не обман ли это, а может и того хуже? Собрали нас всех, рабочих, в красном уголке, принялись уговаривать, а под конец попросили сказать, кто в течение года намерен отказываться от сверхурочных, даже руки попросили поднять, как школьников. Знали, что делали: кто же вот так на людях откажется, когда база берет на себя серьезные обязательства. Все только сидели и глазами хлопали, а Даш не дал народу даже подумать: «Раз несогласных нет, обязательство принято». Вот и выполняла база план за счет сверхурочных. А в конце года нам вообще выходные отменили, и мы вкалывали день и ночь… Кто мне докажет, что это правильный подход к делу? Кто докажет, что из людей можно вот так все соки выжимать? Думаю, никто. Прошлогодний план мы только по валу осилили, а про качество лучше не говорить — брака было столько, что припомнить страшно. Начальство тогда смотрело на брак сквозь пальцы и контролерам то же самое наказало. Словом, не только себя обманывали, но и государство тоже. Но разве рабочие в этом виноваты? Сдается мне, что не они, а начальники наши, которые готовы были на все, лишь бы сохранить за собой теплые места… Об этом я тогда и сказал. Но ведь не за те слова, которые вряд ли пришлись им по душе, они меня теперь чествовали. Видно, прав Лувсан, хотят сделать вид, что признают мою правоту, а сами в то же время выбрасывают меня с базы, словно старый двигатель на свалку… Зато в нынешнем году, когда на базу вернулись наши ребята из армии и специалисты, набравшиеся опыта за границей, мы вполне могли бы осилить те же самые сто пятьдесят процентов и выполнить годовой план на полмесяца раньше срока. И вал бы потянули, и качество бы дали. Ан нет, напуганные предыдущим годом, наши начальники побоялись довериться коллективу. И опять я с ними схватился, старался доказать, что рабочее слово крепкое. А тут, словно по их заказу, мне шестьдесят стукнуло, и можно законно на пенсию вытолкать. Только я пока работать хочу, не умею я сидеть сложа руки, хотя начальство, видно, думает иначе. Позавчера утром я сказал Дашу: «Как только кончится мой надом, упакуем те десять моторов, что мы отремонтировали, и в один день отгрузим, так что вы не беспокойтесь, товарищ Даш!» А он мне в ответ: «Это вы не беспокойтесь, Тувдэн-гуай, мы и без вас справимся, возраст ваш уже преклонный, пора и отдохнуть от всех трудов. Так что с сегодняшнего дня больше не думайте о работе. А документы мы вам все приготовили, будет время, завтра сам занесу. У вас к пенсии даже доплата за выслугу…» У меня сердце так и упало. «А почему же вы меня не спросили, собираюсь ли я в старики записываться?» — «Да мы и не сомневались, Тувдэн-гуай, что вы сами хотите уйти на покой!» — «А если я не согласен, что тогда?» — «Зачем же так упрямиться, Тувдэн-гуай, и потом, вы же все равно остаетесь с нами, мы вас будем помнить как опытного мастера своего дела…» Эти слова проехали по моей голове, будто тупой напильник. «Коли так, в суд подам, жаловаться на вас буду, хоть самому министру», — не сдержался я, только Даш меня уже не слушал, выскочил из юрты, словно я собак на него спустил…»
Старик глубоко вздохнул и покосился на разрисованный сундук, стоявший в почетном углу юрты, на крышке которого лежала красная книжица — его пенсионное удостоверение. Ему стало совсем плохо. Набросив дэл, он сунул в сапоги босые ноги и, стараясь не шуметь, выбрался на улицу. На свежем воздухе старику ненадолго полегчало. Собиралась гроза. Луна силилась вырваться из цепких объятий туч, которые, сгрудившись на горизонте, понемногу захватывали все небо. Тувдэн посмотрел наверх, и ему подумалось, что и он принимает участие в такой же отчаянной борьбе света и тьмы, только не на небе, а на земле. Он раскурил трубку и задумался: «Разве может быть, чтобы я настолько зарос мохом, что перестал понимать современную жизнь и отстал от стремительной поступи моей страны? А если это так, то не грех мне об этом сказать прямо в глаза. Но они тоже не дураки, хорошо понимают, что сказать это неловко, вот и придумали, как от меня избавиться малой кровью. Да, надо жаловаться в министерство, ничего другого не остается; только вот кого попросить написать? Детей — нельзя, не стоит их вмешивать в это дело. Просить молодых ребят с базы тоже как-то неловко, да и вряд ли они складно напишут».
За своими думами старик не заметил, как прошел дождь, растаяли обессилевшие сразу тучи и начало светлеть на востоке небо. Вдруг радостная мысль, словно рассветный луч, мелькнула в голове старика: «Нужно разыскать того парня, который в прошлом году со мной разговаривал и обещал написать статью в газете. Как же звали этого журналиста? Вот память, хуже самого паршивого мотора работать стала. Ах, да, Бадрах! Он наверняка все напишет как надо. Здорово он тогда о зиме написал, похоже… Решено, сегодня же еду в город, встречусь с этим Бадрахом».
Между тем край неба уже розовел. Вскоре в лесочке на горе закуковала кукушка, загоготали в поселке гуси, чуть погодя с веселыми криками выскочили на улицу ребятишки, раздалось фырканье моторов…
В городе Тувдэн расспросил прохожих и быстро нашел здание, в котором помещалась газета. Дежурный по редакции сказал ему, что корреспондент Бадрах выехал в худон и вернется в ближайшие два дня. Присев к столу, старик нацарапал свой адрес и просьбу о встрече с корреспондентом. «Передайте это Бадраху, как вернется», — попросил он и вышел. По выработанной годами привычке, Тувдэн заторопился — день-то был рабочий — и тут же сам себя выругал. Спешить было некуда. Чтобы как-то убить время, старик зашагал было к городской автобазе, но, дойдя до ее ворот, в нерешительности остановился. «Что я делаю? Зачем иду туда? Увидят люди, скажут, старик совсем из ума выжил — и двух дней не прошло, как он на пенсии, а уже мотается без толку туда-сюда да под ногами путается… Нет, не буду срамиться!..»
Бадрах приехал на другой день и на столе дежурного нашел оставленную ему записку. Он сразу вспомнил Тувдэна: пожилой, толковый рабочий пенсионного возраста. Вспомнил он и другое — как обещал прислать Тувдэну экземпляр газеты со своим очерком о нем и не прислал. Бадрах так и не написал тот очерк, уж слишком неожиданным, непривычным оказался собранный им материал, и вся работа Бадраха пошла насмарку. Сообщить же Тувдэну об этом и извиниться перед ним Бадрах тогда не решился: ему было совестно за свое неумение. И вот теперь та командировка вся до мельчайших подробностей вспомнилась Бадраху.
Дело было так. В тот день, тринадцатого сентября, его вызвал к себе главный редактор. Когда Бадрах вошел в кабинет, главный был занят составлением плана публикаций на текущий месяц. Он поручил Бадраху написать очерк о каком-нибудь передовом рабочем. Бадрах был счастлив. Еще бы — ему, молодому журналисту, всего месяц назад закончившему институт и принятому в газету, дают такое ответственное задание! «Тот год вообще был годом исполнения моих самых сокровенных желаний, — вспоминал Бадрах, — и потому не было ничего удивительного в том, что на автобазу, где я должен был встретиться с неизвестным героем моего первого серьезного репортажа, я летел, как на крыльях. Директор, приветливый, седовласый человек, узнав о цели моего приезда, сказал: «Очень хорошо, что вы приехали именно к нам, — передовики у нас, что называется, на любой вкус. О ком вы хотели бы написать — о молодом рабочем или о ветеране?» Признаюсь, слова директора ошарашили меня — он говорил о людях так, словно ни у одного из них не было своего лица и различались они только возрастом да трудовыми достижениями. Сначала я сказал, что мне, пожалуй, все равно, но потом решил, что от человека, умудренного жизненным опытом, я услышу больше интересного, чем от молодого, и, извинившись за нечеткость своего первого ответа, попросил устроить мне встречу с пожилым, дельным рабочим. «Хорошо, тогда, я думаю, вам надо встретиться с нашим старейшим рабочим Тувдэн-гуаем, — сказал директор. — Все наши слесаря — его ученики. Поговорите-ка с ним, его иногда любопытно послушать», — «А где мне его найти?» — «В моторном цехе…» Тут зазвенел телефон и прервал наш разговор с директором. Я вышел из кабинета и в коридоре нос к носу столкнулся с Дашем. Его я знал еще до того, как уехал в город учиться на журналиста, он был в нашем аймаке председателем профкома местной автобазы. С тех пор наши пути разошлись, и вот теперь, много лет спустя, вдруг такая встреча. Мы поговорили, вспомнили прошлое, но когда я спросил его, как мне разыскать Тувдэн-гуая, Даш вытаращил глаза, словно перепуганный верблюд.
«Зачем он тебе, этот старый чудак? Ведь он же упрямый, что твой баран. Из-за своего норова чуть годовой план базе не сорвал. Что можно написать о таком типе?..» — «Мне его директор рекомендовал». — «А что директор? Его главная забота — план, показатели, а людей по-настоящему знаю только я, ведь я начальник отдела кадров». — «Может, тогда зайдем к директору и вы с ним вместе перерешите». «Нет уж, зачем мне идти против директора? Он мой начальник, а мне через несколько месяцев ехать за границу учиться. Иди ищи своего Тувдэна; моторный цех — третья дверь в конце коридора», — сказал Даш и ушел, даже не попрощавшись.
Эта неожиданная встреча стала для меня чем-то вроде холодного душа, во всяком случае энтузиазма у меня поубавилось. Однако делать было нечего, очерк я обязан был подготовить для следующего номера, и я решительно толкнул дверь в моторный цех. Я увидел довольно просторное помещение с каменным полом, который блестел от машинного масла, словно натертый дубовый паркет. В нос ударил резкий запах бензина. Я огляделся: вдоль стен на стеллажах в идеальном порядке лежали инструменты, на длинном верстаке посреди цеха стояли в ряд пять или шесть двигателей. Около каждого возилось несколько человек. Никто не обратил на меня внимания. У края стола скуластый, коротко остриженный, костистый старик в очках с толстыми стеклами что-то втолковывал девушке. Я сразу догадался, что это и есть мой Тувдэн, и, подойдя к нему, напрямик сказал, что мне от него нужно. Он с серьезным видом выслушал меня, но от стола отошел, лишь кончив свои объяснения. Старый или молодой — все любят, когда у них берут интервью, думал я. Однако этот старик что-то не выказывал особой радости от встречи со мной и как будто не очень торопился отвечать. И только когда мы остались с ним с глазу на глаз, он поднял свои кустистые брови и спросил: «Какое же дело у тебя ко мне?» Я стал излишне бойко излагать свои мысли: «Видите ли, ваша работа механика очень напоминает мне работу хирурга. Только хирург делает операцию на сердце, а вы на моторах машин. И человек, и машина еще долго после этого живут и трудятся на благо нашей страны». «Правильно говоришь, сынок, — прервал меня Тувдэн-гуай, — верное сравнение тебе на ум пришло». «Вот и расскажите тогда поподробнее о своей работе», — пошел я на приступ с места в карьер, но ответ старика меня обескуражил. «Почему ты ко мне пришел, ведь я старик, глаза видят плохо, силенки убывают. Может, я уже ключ с трудом держу, и мне пора на покой?..» — Он замолчал, а я решил переменить тему. «Может, тогда расскажете о том, как перевыполняете плановые задания». Старик вдруг широко улыбнулся, словно я доставил ему своим вопросом неожиданную радость. «А вот это интересный вопрос, — оживился он, — без плана, наверно, даже хирургу трудно работать, не то что нам, автомобильным механикам. Помнится, в молодости из-за этих планов приходилось и недосыпать, и недоедать, а как же иначе? Иначе нельзя. Если человек не может организовать свой труд, плана он не даст, и толку от него, как от работника, не будет. Надо болеть за свое дело, постоянно думать о нем, иначе в голове пустота образуется», — он опять замолчал, а я со страхом подумал, что ничего толкового мне не удастся вытянуть из этого странного человека. Тем временем смена кончилась, рабочие убрали инструменты и, переодевшись, начали расходиться. Вскоре мы остались со стариком вдвоем в затихшем цехе. Настроение у меня было хуже некуда. «Может, вы сегодня на досуге подумаете, о чем могли бы рассказать читателям нашей газеты, а завтра я к вам снова загляну?» «А какая разница, сынок, сегодня или завтра? Говорить я не мастер, я руками работать умею. Чем же тебе помочь, сынок?» — задумался старик. «А вы не думайте над тем, как мне помочь. Напишу я все сам, вы только расскажите какой-нибудь интересный случай из жизни вашей базы. Я напишу очерк и, прежде чем отдам его в газету, покажу вам». Как и в начале разговора, старик поднял брови и внимательно посмотрел на меня. «А когда ты эту статью должен сдать в газету?» — «Послезавтра утром. Но если не соберу материал, то не знаю, что и делать». — «Я смотрю, вас тоже погоняют… И у нас, бывает, не успеют мотор в цех привезти, а уж требуют — давай, мол, завтра, и чтоб был, как новенький. Требовать, конечно, легко, выполнить в срок — гораздо труднее. Ну, да я, кажется, не о том… Завтра познакомлю тебя с одним хорошим молодым слесарем». — «О чем вы, Тувдэн-гуай? Я ведь о вас собираюсь писать, а не о ком-то другом. Мне директор о вас говорил как о старейшем рабочем цеха и к тому же передовике!» «Да ты не волнуйся, сынок, — успокаивал меня старик, словно собственного сына, — я ведь не против тебе помочь. Говорю я плохо, вот и хочу предложить тебе молодого, молодые они нынче все бойкие. Думается, в молодости я не таким был…» — «Тувдэн-гуай, я на вас очень надеюсь. Завтрашний день для меня последний. Расскажите, что сами считаете интересным. Я вам обещаю написать все, как есть». «Эх, торопыги, и куда вы спешите? — старик нехотя, словно расставаясь с бесценным сокровищем, отложил в сторону гаечный ключ, который все это время не выпускал из рук, и скинул промасленную куртку. — Будет и у меня, сынок, одна просьба к тебе». — «С радостью выполню, Тувдэн-гуай!» Старик немного подумал и сказал: «В общем так: в глухой степи началась метель, у одного шофера заглох мотор, и он чуть не замерз насмерть… Придумай, как бы поточнее рассказать про такое, ведь ты же писатель». «Да не писатель я, всего только журналист», — начал я было отнекиваться, но старик перебил меня: «Ты пойми, сынок, об этом нужно написать, я тебя очень прошу. Это святое дело, когда один человек уважил просьбу другого. Конечно, если такой рассказ тебе не по нутру, тогда…» Испугавшись, что старик потеряет в меня веру и откажется разговаривать дальше, я поспешно пробормотал: «Хорошо, хорошо, Тувдэн-гуай, я постараюсь». «Вот это другой разговор, — оживился старик, — приходи утром пораньше, ты меня уже застанешь в цехе, привык, понимаешь…»
Весь вечер я чувствовал себя словно человек, залезший в неоплатные долги. Первое же мое задание оказалось столь серьезным испытанием, что я пал духом. Однако я уже дал обещание старику Тувдэну и теперь никак не мог ударить перед ним лицом в грязь. Я сел за стол с твердым намерением написать рассказ, заказанный мне стариком. Поначалу постарался представить себе картину, которую мне предстояло описать: бескрайняя, занесенная снегом степь, вой метели, луна, плывущая по мглистому, усеянному клочковатыми тучами небу, и страшный, пронизывающий до костей холод. Мне казалось, что я хорошо все это вижу, но стоило только начать писать, как картина исчезала, уступая место вялым, бесцветным словам. И тогда я стал представлять себя на месте шофера, застигнутого ночью в степи бураном. Вот я выскакиваю из машины, открываю капот и начинаю искать повреждение в заглохшем моторе, через несколько секунд ледяной ветер сковывает мои пальцы, и они перестают сгибаться. Я быстро возвращаюсь в кабину, но и она выстыла насквозь. Засунув руки в карманы, я пытаюсь отогреть пальцы, чтобы начать все сначала… Немного согревшись, выскакиваю из машины, вытаптываю возле нее крохотный пятачок и начинаю до изнеможения прыгать на нем, чтобы хоть как-то согреться и продержаться до утра, которое мне непременно принесет спасение… Я сидел в теплом уютном номере гостиницы, но по моей спине то и дело пробегала ледяная дрожь. Через несколько часов рассказ о шофере, замерзавшем в степи, был готов. Далеко за полночь я выключил свет, прилег и погрузился в то странное состояние полудремоты, когда в утомленном мозгу, попеременно сменяя друг друга, чередуются картины сна и яви. То в сером сумраке передо мной возникала наполовину занесенная снегом мертвая, застывшая машина; то почему-то раздавался недовольный голос главного редактора, ворчавшего, что я не подготовил материал в газету; то я сидел в ремонтном цехе у верстака рядом с моим стариком, и в моих ушах раздавался пронзительный визг ножовки, врезающейся в какой-то кронштейн… Поняв, что от этого кошмара мне не избавиться, я вскочил, зажег свет и стал перечитывать написанное. Получилось как будто неплохо.
Едва рассвело, я чуть не бегом припустил на базу. Тувдэн-гуай уже ждал меня.
«Как дела, сынок, выполнил мою маленькую просьбу?» — спросил он. «Да, Тувдэн-гуай, кое-что написал. Ну, а как — судить вам! Может, прямо сейчас и послушаете?» — и я полез в карман за своим рассказом. «Нет, сынок, не здесь, пойдем-ка ко мне домой, там нам никто не помешает». Я с радостью согласился — мне как раз не хватало описания дома, в котором живет мой герой, обстановки, которая его окружает. «Тувдэн-гуай, а у вас много почетных грамот?» — спросил я по дороге. «Есть, конечно. Правда, есть и выговор, я тебе его покажу, он единственный в моей жизни, я его совсем недавно получил…» Ну до чего же не повезло мне со стариком, думал я, вместо того, чтобы вести речь о благодарностях и наградах, как это и полагается передовику, он заладил о каком-то выговоре. Вскоре мы очутились в новом районе, застроенном многоэтажными домами, и поднялись на лифте на девятый этаж. Старик позвонил, нам открыла пожилая полная женщина с добрым лицом — жена Тувдэн-гуая. Мы прошли в комнату, там сидел незнакомый мне человек лет сорока. Старик познакомил нас: это был его кум. Я попросил хозяина показать мне его почетные грамоты, но он остановил меня. «Погоди, сынок, не торопись. Прочитай-ка нам, что ты написал, а кум скажет, получилось у тебя или нет». Я уже перестал удивляться на старика и потому без возражений прочитал написанный за ночь рассказ. «Ну как?» — спросил я, не обращаясь ни к кому в отдельности и не поднимая глаз на моих слушателей. «Подходяще», — коротко отозвался кум. «Он и есть тот самый шофер, о котором я говорил, поэтому я и хотел, чтобы он послушал», — сказал Тувдэн. Я внимательно посмотрел на сидевшего напротив меня немногословного человека и только тут заметил, что возле его стула лежат костыли. У меня внутри что-то дрогнуло, а он, перехватив мой взгляд, спокойно сказал: «Все правильно, точно так оно и было. Страшный мороз, кругом ни души. Машина остановилась, я стал замерзать. Обе ноги и потерял, и кто бы мог подумать, что машина сломается — ведь только что вышла из ремонта…» «А ремонтировал-то эту машину я», — вступил в разговор старик. «Как вы, ведь на ней поехал ваш родственник!» — поразился я. «Да родство тут ни при чем, он моим кумом стал недавно, когда мой внук женился на его дочери. Тогда только и сошлись концы с концами и выяснилось, что ноги он потерял из-за меня. А случилось это в те годы, когда я в передовиках ходил и меня называли гордостью автобазы. Однажды мастер показал мне один мотор и говорит: «Чтобы к утру был готов, поставим на машину, которая пойдет в худон». Я с моим подручным, молодым парнем — сейчас он у нас кадрами заведует, Даш его имя, — принялись за работу. Возились целый день, только к вечеру закончили. Мой напарник был с ленцой, приходилось то и дело подстегивать его — будь повнимательнее, рейс предстоит далекий и трудный. И надо же так случиться: своими глазами видел, как он плохо затягивал одну гайку, думал, напомню ему, но к концу дня так умаялся, что начисто забыл про нее. Из-за этой проклятой гайки и вышла авария. Утром, когда мотор уже на машину поставили, я вспомнил про нее и спрашиваю Даша: «Что делать будем?» — а он мне в ответ: «Что должно из строя выйти, все равно сломается, как ни затягивай, мотор-то старый! Если сейчас сказать про эту гайку, еще заставят перебирать мотор. А потом заново накажут. И не кого-нибудь, а тебя: ведь из нас двоих ты старший, к тому же передовик». М-да, ловчить он умел не по годам… Испугался я тогда за свой авторитет, понадеялся на авось и ничего никому не сказал. Так вот все и вышло. Сколько я себя за это потом казнил, сколько ночей не спал, да сделанного не воротишь. А Даш вскоре перешел на другую базу, стал профсоюзным работником, а много лет спустя вернулся к нам — начальником отдела кадров. Вот уж верно говорится: против совести пойдешь — другим несчастье принесешь». «Ну, и история!» — думал я, не зная, что сказать старику. «Попомни еще одну мою просьбу, сынок! Когда будешь писать обо мне свою статью, не слишком меня хвали; сам видишь, всякое в жизни случается. А еще лучше напиши не про меня, а про моего кума. Парень ты грамотный и хорошо понимаешь, что количество это одно, а качество — совсем другое. А ведь многие как считают: есть грамоты, вот ты и передовик…» Так и не сдал я тогда в газету очерк о Тувдэне: объяснил главному редактору, что передовик попался неудачный, не героический».
Вспомнив свою первую встречу со стариком и рассказ, написанный о его куме, Бадрах еще раз пробежал глазами записку, оставленную Тувдэном, и решительным шагом вышел на улицу.
Мне снился странный сон…
В одной сутре, которую я читал на ночь, между прочим, говорилось, что снится обычно то, о чем думаешь. Возможно, что так случилось и со мной, но удивительно: во сне все было как наяву, я даже различал цвета. Никогда раньше я не видел такого сна, да и вряд ли увижу когда-нибудь…
Итак… Знойный день… Я куда-то иду, сам не зная зачем. Передо мной бескрайняя степь. Над ней дрожит марево. Я тороплюсь, но не могу продвинуться и на вершок, отяжелели до того ноги, я едва отрываю их от земли. Вокруг — степь. Безлюдная степь. Хоть бы какую-нибудь юрту увидеть, или овцу, или лошадь. Я обливаюсь потом и еле держусь на ногах. И все же стремлюсь вперед, но по-прежнему остаюсь на месте. Невыносимо тяжело!
Ничего нет страшнее безжизненной степи. Даже горизонта не видно. Неужели так будет вечно? Мне становится страшно.
И вдруг, о счастье! Степь свертывается, словно войлочная подстилка. И исчезает. И тотчас же передо мной вырастают скалы и утесы. От их голых вершин идет пар. Внизу, у подножья, катит прозрачные воды река, от нее веет прохладой.
Измученный зноем и жаждой, я пью холодную воду, чистую, как хрусталь.
На зеленой лужайке пестреют бутоны — драгоценные бусинки. Их здесь тысячи, даже в глазах рябит. Над ними кружатся мотыльки, и кажется, будто это сами цветы парят в воздухе…
Неподалеку белеют юрты, но хозяев не видно. Наверное, прячутся где-то в тени.
С горы спускается к реке табун лошадей, который пасся на склоне, лошади фыркают и брыкаются, вздымая пыль. У реки им раздолье. Они с наслаждением пьют студеную воду, время от времени поднимая голову и роняя крупные капли на гладь реки. Задрав хвосты, носятся по берегу телята, спасаясь от оводов. Медленно, с важным видом (даже не верится) длинной цепочкой идут к реке ягнята и козлята. Только новорожденные резвятся и, вдруг остановившись, принимаются щипать траву.
Эта картина вселяет в меня спокойствие. Мне кажется, будто я вижу ее впервые. Боясь упустить что-либо, я торопливо записываю в тетрадь все, что попадется на глаза, забыв даже о беспощадном солнце.
Вскоре в небе появились облака и на землю легла тень. Люди, травы, деревья, насекомые, сама земля, — все ей обрадовались.
Но вот солнце ушло за гору, подул северный ветер и принес долгожданную прохладу. Освещенные последними лучами, вершины гор заиграли всеми цветами радуги, запылали, словно там зажегся костер.
До сумерек хотелось вернуться домой, и я встал, но вдруг услышал громоподобный голос:
— Уходишь?!!
Оцепенев, я стал озираться. Вокруг ни души. Поднял голову: по небу плыли облака, гонимые ветром, соединялись друг с другом и в конце концов слились в одно большое облако, формой напоминавшее человека. Его белые волосы развевались по всему небу.
— Уходишь? — снова услышал я.
На сей раз голос звучал спокойнее, словно далекие раскаты грома. Охваченный страхом, я не знал, что ответить.
Мне и прежде случалось видеть, как облака принимают на солнце причудливые формы, например, диких зверей, но чтобы они разговаривали человеческим голосом… еще не бывало.
Мне хотелось громко крикнуть:
— Кто вы? — но я спросил это едва слышно, потому что голос у меня вдруг пропал. Однако человек услышал и ответил:
— Я человек-облако. Проплывая над тобой, я заметил, как ты что-то записывал, вспомнил одну давнюю историю из своей жизни и захотел с тобой поговорить… Скажи, чем ты занимаешься?
— Хочу стать ученым… Но пока это только мечта…
Тут человек-облако стал снижаться, и когда он достиг кручи за рекой, наступила кромешная мгла. Затем снова раздался громоподобный голос:
— Люди верят кисти и бумаге больше, чем оружию… Такова их природа… В незапамятные времена я тоже был ученым… С той поры прошло много веков… Ученый, как мне известно, должен дорожить своими знаниями и распространять их. Иначе он не принесет никакой пользы. А ты что хочешь сказать людям, чему хочешь их научить?
— Пока мне еще нечего им сказать. А записывал я то, о чем мечтаю…
— Нечего сказать… — раздалось в ответ, и облако разразилось хохотом. Сверкнула молния, разделив небо надвое, и тут же все утонуло во мраке.
— Надо передавать свои знания людям. Надо их постоянно чему-то учить. В свое время я их многому научил.
— Чему же?
— Многому… И многое проповедовал. Всего не помню. Слишком много времени прошло с тех пор… Но самое главное, я учил их свободе… Учил жизненной философии.
— Попятное дело, ты обрел свободу… А к свободе человечество стремилось на протяжении многих веков. Теперь тебе остается лишь проповедовать философию жизни… Это твой долг.
— Не растолкуете ли мне, что вы имеете в виду?
— Объяснить это трудно, у каждого своя философия жизни, она в нем самом… Все зависит от ума, от наблюдательности, от восприимчивости к окружающему… Ну-ка, покажи мне хоть что-нибудь из того, что ты написал?
Я растерялся, стал рыться в карманах. За рекой вспыхнула молния, но не угасла. Она рассеяла тьму, и стало светло, как днем. Воцарилась напряженная тишина. Он читал мои записи… При ярком свете была хорошо видна поверхность реки, на которой то и дело, играя, появлялись рыбы.
Неожиданно все снова погрузилось во мрак. И тотчас же я услышал:
— До чего хороша жизнь! Жаль, что я не могу к ней вернуться! Ведь все теперь так изменилось. И лишь по-прежнему человек не стремится исчерпать все возможности своего ума… Ну, почему?
Ведь человеческий ум не имеет границ. Со временем он становится острее, глубже и богаче. Но процесс это незримый, и человек его не замечает.
Не могу понять, почему человек, зная, что он не вечен, не думает о том, что вместе с ним уйдет и его ум? Я всегда напоминал об этом людям, но тщетно. Есть мудрое изречение: «Жизнь — это ожидание смерти, ее порог». Поэтому-то и надо все успеть: любить, творить, осуществить все свои замыслы. Сделать по возможности все, к чему стремился. — Сказав это, человек-облако прочел такое четверостишие:
Он умолк. Я был полон молодого задора, горяч, мне хотелось поспорить с ним, и я выпалил:
— Стоит ли забивать голову всякими премудростями и мучиться над решением неразрешимых проблем?
— Откуда у тебя эти глупые мысли? — рассердился человек-облако. В его голосе звучали злость и нетерпение. — От них один вред. Они мешают человеку использовать свой ум, успокаивают его… Я это хорошо знаю.
У тех, кто так мыслит, ум прокисает быстро, как молоко на солнце, и они превращаются в обывателей, глупцов…
Тебе должно быть известно, что мудрецы и те, кто оттачивает свой ум, живут обычно дольше этих… Если не веришь, покопайся в истории, полистай шастры…
— Как же так получается?.. Вы умерли несколько столетий назад, а все еще можете говорить? — с удивлением спросил я.
— Тело мое давно превратилось в тлен, развеялось прахом, но не исчезло бесследно, а растворилось в чем-то… Мало ли в чем… Я не помню, каким был при жизни… Но я понял, как медленно угасает ум… Хотя и он не вечен. Он разлагается по частям и исчезает куда-то. Возможно, какие-то частицы моего ума уже растворились в чьем-нибудь мозгу. Чувствую, что мыслей у меня остается все меньше и меньше. Они почти все рассеялись, разлетелись по вселенной, как эти облака.
— Расскажите мне все же о философии жизни. Я хотел бы понять в чем ее смысл, — вырвалось у меня.
— А ты оглядись вокруг!
Только он это сказал, как засверкала молния и снова стало светло, как днем. — Посмотри на тот цветок… И скажи мне: отчего он поник и дрожит?.. Даже в этом заключена философия жизни.
Я взглянул на цветок. Он сложил лепестки и стал похож на маленькое сердце. Будто от горькой обиды он дрожал и клонился к земле. А до захода солнца был таким ярким, красивым!
— Теперь понял? — спросил человек-облако.
— Ничего не понял, — торопливо ответил я.
— Тогда раскрой цветок, только осторожно, чтобы не повредить, — услышал я в ответ.
Дрожащими от волнения пальцами я раскрыл цветок и пришел в изумление: там, внутри, копошился шмель, который, почуяв свободу, тут же вылетел и, прожужжав, исчез из виду.
— Ну, а сейчас понял?
— Нет, — признался я.
— В таком случае я раскрою тебе тайну жизни цветка и шмеля… Чтобы разгадать неразгаданное, узнать неведомое, надо напрячь ум до предела. Помни это всегда.
Так вот… Шмель, собирая нектар, забыл о том, что наступит вечер, а цветок после захода солнца свернул лепестки, и шмель не успел вылететь. Так он и остался бы там, если бы мы его не освободили. Но завтра шмель забудет об этом, все повторится сначала, и он погибнет. Я в этом уверен…
Шмель не постиг тайну жизни цветка, отсюда все его беды. Если бы он понимал человеческий язык, я непременно сказал бы ему: «У каждого цветка есть своя тайна: за сладкий нектар можно поплатиться жизнью». То же самое можно сказать и человеку. Когда-то я, позабыв обо всем на свете, упивался славой, как шмель нектаром, и погиб, — с грустью сказал человек-облако и, помолчав, добавил: — Помните: тот, кто более всего печется о славе, не способен трезво воспринимать жизнь и тем более разумно о ней судить…
Нет человека на свете, которого не прельщала бы слава. Но среди всех живых существ стремление к славе свойственно только людям. Отнимите у них это свойство, и они потеряют интерес к жизни. Но как, добившись славы, не погибнуть от нее, не стать жертвой завистников? После смерти слава уже не нужна, но часто бывает, что живые завидуют мертвым, — сказал он и, тяжело вздохнув, пропел такие стихи:
— По-вашему, слава вообще не нужна человеку? — спросил я.
Человек-облако как будто растерялся. Затем, после некоторого раздумья, неуверенно произнес:
— Возможно… — и окончательно умолк.
Это было самое мудрое из всего, что мне довелось от него услышать. Вскоре тучи, окутавшие холм за рекой, зашевелились и, поднимаясь все выше и выше, исчезли.
Я пробормотал: «Возможно…» — и проснулся.
Уже давно рассвело… В комнату влетел ветер, шелестя страницами лежавшей на столике раскрытой сутры.
С. Дашдоров — поэт, прозаик, драматург. Родился в 1935 году в сомоне Дэлгэрангай Среднегобийского аймака в семье скотовода. В 1955 году окончил педагогический институт в Улан-Баторе, а в 1969 году — Высшие литературные курсы в Москве.
Перу Дашдорова принадлежат книги стихотворений и поэм «Радуга в степи», «Восхваление Гоби», «Степь и я», сборники рассказов и повестей «Моя соседушка Алигерма», «Свет в степи», «Синие горы вдали», пьесы «Год солнечного затмения», «Лампадка», а также роман-дилогия «Гобийская высота».
С. Дашдоров — лауреат Государственной премии МНР.
В СССР на русском языке вышли книги рассказов и повестей «Синие горы вдали» и «Избранное».
Мы с Сараной играли на пригорке, позади загона для овец. Это место для игры мы выбрали недавно, даже не успели еще расставить камушки, которые заменяли нам игрушки. Играя, мы представляли себя хозяином и хозяйкой, у которых в степи пасется большое стадо, а юрта полна простокваши и кумыса. Сарана подражала жене богача Намдага, я же — председателю сомонного кооператива. Эти люди нам очень нравились.
Сарана — моя ровесница, девочка из нашего аила. Сколько себя помню, мы всегда вместе. Кажется, наши родители решили поставить нам юрту, когда мы вырастем. Но Сарана говорит, что выйдет замуж вовсе не за меня, а за Идэра — сына богача Гоо. А я собираюсь жениться на девушке, которая будет похожа на мудрую правительницу из сказки «Умелец Бадай». Эту сказку я слышал от сестры. И все же мы с Сараной друзья и каждый день играем вместе.
В этот раз нашу игру прервал удивленный возглас бабушки Сараны. Заслоняя глаза рукой от солнца, она смотрела в степь.
— Что это там? Никак аилы кочуют? Если так, то надо встретить их, как подобает, чтобы не пошла о нас дурная слава…
Бабушке Сараны хотелось, чтобы ее услышали в наших юртах, и она произнесла эти слова так громко, что они долетели даже до нас.
Из юрты вышли наши матери, позабыв об игре, подбежали к ним и мы. К западу от нашего стойбища, по долине, заросшей кустарником, двигалась вереница верблюдов, некоторые были тяжело нагружены. На головном верблюде ехал человек с развевающимся красным знаменем в руках. А всего ехало человек десять. То, что по нашей уртонной дороге то и дело проезжали люди верхом на лошадях и верблюдах, не могло удивить нас. Но мы ни разу не видели такого большого каравана, да еще под красным знаменем. Поэтому все от мала до велика были поражены этим диковинным зрелищем.
Бросив камушки, мы с Сараной стали прислушиваться к разговорам взрослых.
— Видно, куда-то по службе направляются, а тот, что под знаменем, уж точно начальник, — услышали мы.
— А может, сомонное начальство важных гостей встречает…
— Ну уж, во всяком случае, эти люди либо из аймака, либо из города… — высказывали предположения наши матери.
Я не сводил глаз с каравана до тех пор, пока он не скрылся. Ах, до чего же мне хотелось посмотреть на этого начальника под красным знаменем! У него, наверное, есть и толстый коричневый портфель, как у нашего начальника бага. А может быть, он, как наш председатель кооператива, носит за поясом гребень для козьего пуха, а на плече, словно ружье, — ручные весы. До сих пор я только так представлял себе начальников. И вдруг оказалось, что бывают еще начальники с красным знаменем. Я ломал себе голову, пытаясь представить, как он выглядит.
Вечером мой отец принес нам точные сведения о «людях с красным знаменем».
— Говорят, приехали клубники из аймака. В сомонном центре только и разговоров о том, что скоро будет спектакль и звуковое кино…
Я слушал его и никак не мог понять, что это такое — клуб и звуковое кино. Попытался узнать у мамы, но тоже ничего не понял. «Спектакль… Люди поют, играют на хуре… Двигающиеся картинки», — эти слова ничего мне не говорили.
Пока я загонял овец в загон, привязывал ягнят и козлят, пил молоко и хормог, я позабыл об этих удивительных вещах. Но стоило мне лечь спать, как они вновь пришли мне на ум. Днем я слышал, как моя мама договаривалась с мамой Сараны вместе посмотреть звуковое кино, и теперь меня мучила мысль, возьмут ли они меня с собой.
Я вспомнил, что как-то моя тетя Цэндэ побывала в городе на каком-то собрании. Возвратившись домой, она подарила нам красивые картинки на плотной бумаге и по целой пригоршне конфет. Конфеты я уничтожил так быстро, что и распробовать не успел. А вот картинку сохранил. На ней был изображен дом на колесах с трубой, из которой шел дым. Показывая ее соседям по аилу и гостям, я любил слушать их разговоры. Глядя на картинку, люди говорили, что этот дом на колесах скачет по железной дороге, испуская черные клубы дыма, и кричит так, что эхо отдается в горах и скалах. Слушая их, я думал о том, что город — это такое место, где по дорогам, покрытым длинными железными листами, катятся дома на колесах.
А потом я крепко заснул, и мне приснился дом на колесах, мчащийся неизвестно куда по настланной железной дороге. Из его трубы шел черный дым, и прибыл он в наш сомонный центр.
Утром я встал раньше всех. Не став даже пить хярам и чай, я сразу же побежал отвязывать ягнят. К полуденной дойке меня позвали, и я был вознагражден сладкой кашей и пенками. Поев, я взял большую плетеную корзину и стал собирать аргал. Соседи по стойбищу заметили мое рвение и похвалили меня. Но мама весело сказала:
— Ну и хитрец же он! Видно, что-то натворил и старается загладить свою вину! Скоро начнет донимать просьбами… А желаний у моего малыша хоть отбавляй.
Разумеется, я не мог скрыть правды и сказал:
— Мама, возьми меня с вами посмотреть на клубников и движущиеся картинки.
Взрослые рассмеялись:
— Так оно и есть…
Вечером я раньше обычного собрал овец и подоил их. Моя мама и мама Сараны, весело переговариваясь, причесали друг друга и оделись в праздничные дэлы. Я тоже приготовился: вместе с отцом Сараны оседлал коней, надел дэл и гутулы. Только у одной Сараны было плохое настроение. Она сидела возле юрты и, ни с кем не разговаривая, что-то рисовала пальцем на земле, изредка бросая на меня сердитый взгляд. Успокаивать ее я не стал. Только пообещал потом подробно рассказать, что такое звуковое кино.
Хотя мне было всего восемь лет, но в новогодние дни я вместе с отцом уже ходил по аилам, а весной, отвозя с мамой в кооператив шерсть, побывал даже в юрте, где находился сомонный кружок изучения грамоты. Дальше этого мне не приходилось уезжать из юрты.
От сомонного центра мы жили в пяти-шести сахалтах, и потому взрослые, к моему огорчению, не очень торопились. Лишь когда тени от юрты и скота стали длинными, мы тронулись в путь. Бедняжка Сарана осталась: все так же сидя на старом месте, она молча утирала слезы, катившиеся по ее щекам. Правда, осталась она с условием, что потом посмотрит звуковое кино с моим отцом, а в этот вечер будет есть с бабушкой вяленое мясо.
По дороге мне было жаль ее. Мама посадила меня позади себя на лошадь. Она весело переговаривалась с родителями Сараны. У всех был очень радостный вид. Я подумал, что человек, именуемый «клубом», видно, обладает какими-то волшебными чарами, при помощи которых так радует и веселит народ. Из разговоров взрослых я узнал, что в нашем сомонном центре собрались участники художественной самодеятельности и физкультурники из пяти соседних сомонов. И еще я узнал, что гости — артисты из аймака — покажут участникам сомонной художественной самодеятельности, как надо играть. Для них даже к дому, в котором находился красный уголок, пристроили два больших павильона, что ставятся обычно во время надома.
Наконец мы спешились и, привязав коней, направились прямо в красный уголок. Кругом было много народу. Пестрели шатры и палатки участников художественной самодеятельности и физкультурников, колыхались на ветру красные флаги и вымпелы.
В лучах заходящего солнца все это выглядело торжественно и празднично. Я все время смотрел по сторонам в надежде увидеть звуковое кино, которое никак не мог себе представить. Из обрывков разговоров собравшихся я узнал, что вчера здесь показывали «Чапаева» и всем очень понравилось. И сегодня тоже будет показано очень хорошее представление, на котором зрители всегда плачут. Говорили, что среди актеров есть одна высокая светлолицая девушка, которая прекрасно играет и поет. Нам тоже показали эту высокую тетю, которая хорошо играет и поет и при этом «искренне плачет». Это была веселая, улыбчивая девушка в белой шапочке и длинном дэле из коричневого шелка, перехваченном ярко-зеленым поясом. Рядом с ней стоял толстый смуглый мужчина в черных брюках и рубашке. Он курил, не сводя с нее взгляда, и изредка с улыбкой брал ее под руку.
— Это Пунцаг и Нансал, лучшие в стране артисты. Они муж и жена… — сказал кто-то из взрослых. — Надо видеть, как они поют и играют…
Я шел, уцепившись за мамину руку, так как легко мог потеряться в сумерках. Вокруг было много мужчин в красных шелковых шароварах и в рубашках с красной и синей вышивкой и девушек в шелковых дэлах.
Пока мы разглядывали доску с картинками и рассматривали в одной из палаток патефон, объявили, чтобы все приготовили билеты. Боясь отстать и пропустить самое интересное, я стал торопить маму и вместе с первыми десятью зрителями вошел внутрь павильона.
На одной из стен павильона висел пестрый занавес, пол был застелен войлоком. Мы прошли вперед и сели на войлочный пол. От пестрого занавеса нас отделяла только длинная скамеечка, на которой стояли зажженные свечи, освещавшие сцену. Вокруг них порхали в танце бабочки. Вскоре павильон был забит до отказа. От мелкой пыли, поднявшейся с войлочного пола, щекотало в носу. Я несколько раз приподнимался и смотрел — повезло ли еще кому-нибудь из детей сидеть так же близко, как мне. Оказалось, я сидел ближе всех.
В павильоне стало шумно, как в загоне для овец. Люди переговаривались, слонялись толпами, спорили. И вдруг, перекрывая весь этот шум, как гром среди ясного неба, раздался какой-то звук. Я испугался, вскрикнул и прижался к маме. «А не звуковое ли это кино начинает говорить?» — подумал было я, но мама меня успокоила:
— Это ударом в гонг дали сигнал к началу представления.
Увидев мой испуг, родители Сараны стали подшучивать надо мной:
— Трусишек с представления выгоняют…
Но тут откуда-то сзади раздался громкий и отчетливый голос:
— Товарищи! Просим внимания! Во время представления строго воспрещается громко разговаривать, курить, вставать и ходить между рядами.
Мне захотелось посмотреть на говорящего, и я привстал.
— Сиди спокойно. Это секретарь партячейки. А еще раз вскочишь — тебя выведут отсюда, — предостерегла меня мама и усадила на место.
Раздался второй удар гонга, и пестрый занавес медленно начал раздвигаться, заставив трепетать огоньки множества свечей. Я увидел стены, между ними — потухший очаг, на нем котел, в углу сцены стояли какие-то сундуки, на них виднелись изображения бурханов. По обеим сторонам очага сидели старик со старухой, их лица и губы были чем-то намазаны и странно блестели. Зазвучала музыка — играло сразу много инструментов — и старик со старухой запели о том, что были побиты женой жестокого князя, что им совсем нечего есть и что они очень надеются на удачливую охоту сына. В павильоне стало тихо — все были захвачены действием пьесы.
Я, хоть и был мал, но хорошо понимал все, что происходило в пьесе. У бедных стариков, которые пасли скот жестокого князя, был сын, по имени Нарангэрэл. Он охотился на диких животных в лесах и горах и помогал всем окрестным беднякам. Ему было восемнадцать лет, и был он красивым и очень добрым юношей. Но жестокий князь решил изгнать Нарангэрэла и послать в чужие края на дозорную службу. Однажды он прислал к нему стражников с бумагой, на которой была печать. Не застав Нарангэрэла дома — он был на охоте, — стражники отправились его разыскивать. А в это время Нарангэрэл охотился в горах, где и познакомился с красивой девушкой — дочерью бедняков, Саранзул. Они дали друг другу клятву верности и обещали всегда беречь и ничем не омрачать свою любовь. Вскоре они поженились и счастливо зажили. Но тут появились стражники, схватили и увезли Нарангэрэла. Саранзул была вне себя от горя. А предводитель стражников, увидев ее, подумал, что неплохо было бы выслужиться перед князем и привезти ему такую красавицу. Он рассказал князю о Саранзул, за что был щедро вознагражден. И тогда жестокий князь решил обманным путем навечно оставить Нарангэрэла на караульной службе…
Я смотрел на сцену, затаив дыхание и боясь хоть что-нибудь пропустить. Многое меня поражало. Саранзул играла высокая белоликая Нансал. Я сразу узнал ее и стал внимательно следить за ней. Коварного чиновника играл ее муж — толстый мужчина. Меня удивляло, что всего несколько минут назад они были так обходительны друг с другом, улыбались, а сейчас вдруг стали врагами. Во время перерыва я нетерпеливо ерзал на месте и зорко вглядывался в закрытый занавес. Но тут раздался удар гонга, и, пока занавес плавно раскрывался, я увидел, как появился какой-то человек и быстро сунул за подстилку юрты предмет, похожий на конский скребок. Проделал он это так быстро, что, кроме меня, никто, пожалуй, его и не заметил. И снова передо мной, как в сказке, стало разворачиваться действие пьесы.
Саранзул — любимая жена охотника Нарангэрэла — была уже в руках стражников. Она пела о своих страданиях и печалях, а по ее щекам текли прозрачные слезы. Мне было до боли жаль ее. Сострадали ей и зрители — то там, то здесь были слышны вздохи, многие не могли сдержать слез, шепотом приговаривая: «Так мучить бедняжку… Ах…» Моя мама и родители Сараны тоже наблюдали за действием пьесы влажными от слез глазами…
Я был настолько увлечен происходящим на сцене, что уже страдал и радовался вместе с героями пьесы. Вскоре от долгого сидения мои ноги одеревенели, и я с трудом удерживался, чтобы не встать и размяться. Однако приходилось терпеть. Глядя на плачущую красивую Саранзул, я почему-то вспомнил мою подружку Сарану, оставшуюся дома в слезах. Она, наверное, станет такой же, как эта высокая белолицая тетя. И вдруг я испугался — а что, если и ей придется так же мучиться? Никогда не допущу, чтобы она стала женой сынка какого-нибудь богача или Идэра, сына Гоо! В это время на сцену вышел сын князя в сопровождении телохранителей. Он стал уговаривать Саранзул, обещать ей табуны скота, множество слуг и батраков. Говорил, что жить она будет в прекрасной юрте, есть изысканную пищу, одеваться в шелка, носить украшения из золота. А коварный чиновник сказал, что, породнившись с потомками хана, она станет знаменитой. И добавил, что не каждой женщине выпадает такая счастливая судьба. Но Саранзул ответила, что не любит сынка князя, который заставил страдать ее родителей, а любит охотника Нарангэрэла, который далеко отсюда несет караульную службу.
Но сынок князя сказал, что срок свадьбы подошел и уже пожаловали гости. «Ты будешь моей женой, мое слово — закон». И вышел со своей свитой. Как мне было жаль бедную Саранзул и как же я ненавидел сынка князя и его телохранителей!
Но тут я вспомнил про человека, который что-то спрятал под подстилку. Не в силах сдержать любопытства, я подлез под скамейку со свечами и потихоньку пополз к занавеске. Подсунув руку под подстилку, я нащупал интересовавший меня предмет и повернул обратно. Когда я снова сел возле мамы, то огляделся, чтобы убедиться, что никто не обратил на меня внимания. У меня в руках оказался тупой деревянный ножик с пестрой рукояткой. Одна сторона его лезвия была пепельно-серая, другая — багрово-красная. Меня это очень удивило: «Надо же, оказывается, деревянные ножики тоже делают… Для чего он нужен?» Я крутил его в руках, разглядывал со всех сторон, во положить обратно не догадался.
Тут во главе с коварным чиновником возвратились стражники. Они пришли с намерением схватить и увезти Саранзул. Засучив рукава и топча подстилки и тюфяки, они приблизились к девушке. Вскочив, она плеснула им в лицо чай из пиалы и побежала. «Молодец, молодец», — приговаривал я, чуть ли не подпрыгивая на месте. Тем временем рассерженные злодеи, вытирая облитые лица, окружили Саранзул. Мне уже казалось, что я слышу скрежет их зубов. Саранзул заметалась по юрте, как жаворонок, настигнутый ястребом. Улучив момент, она приподняла подстилку и заглянула под нее. Затем просунула руку и стала что-то быстро искать. Ничего не найдя, она вновь стала бегать вокруг тагана, заглядывая то под войлочный матрац, то под подушку, то вновь под войлочную подстилку.
Я сидел и смотрел на нее, ни о чем не догадываясь. В это время Саранзул бросила взгляд в нашу сторону. У нее были уже другие глаза, не похожие на те, недавно полные печали. Пристально взглянув на меня, Саранзул подбежала и выхватила из моих рук деревянный ножик. Быстро вернувшись, она подошла к кровати, достала деревянный ножик из рукава и замахнулась. Я обрадовался, решив, что она напугает им злодеев и они убегут. И действительно, чиновник и стражники при виде ножика попятились назад. И тогда Саранзул сказала, что лучше убьет себя, чем изменит любимому. И, показывая зрителю пепельно-серую сторону лезвия, стала медленно приближать его к сердцу. В следующее мгновение, вонзив ножик в себя, она вытащила его уже багрово-красной стороной и, как подкошенная, упала всем телом на кровать. Чиновник и стража в страхе отпрянули от нее и застыли на месте.
Я очень обрадовался, стукнул себя кулаком по колену и рассмеялся. Я подумал, что Саранзул нарочно сделала вид, что убила себя, чтобы обмануть злодеев и убежать, и был в восторге от ее ума и находчивости. Но зрителей почему-то охватил ужас: они закрывали глаза руками, отворачивались, плакали.
Через некоторое время раздался выстрел, заставивший меня вздрогнуть. Я увидел молодого охотника Нарангэрэла с ружьем в руках. С ним были его товарищи, один из них держал в руках большой красный флаг. Нарангэрэл склонился над Саранзул, приложил ухо к ее груди, прислушался и горестно покачал головой. Его товарищи сняли шапки. В это время в юрту доставили стражников во главе с коварным чиновником, а также князя и его сынка. Они упали в ноги людям с красным флагом и стали ползать, моля о пощаде.
Тут послышались аплодисменты, возгласы одобрения и голоса: «Это члены народной партии!», «Долой феодалов!», «Да здравствует народная революция!», «Бедные влюбленные, им не суждено было жить вместе в старое время». Затем на сцену вышли двое мужчин и закрыли пестрый занавес.
Я сильно опечалился, решив, что Саранзул навеки покинула наш светлый мир. Зрители с шумом стали вставать, окликать друг друга и, потягиваясь, разминать затекшее тело. Неожиданно открылся занавес, и мы увидели всех участников спектакля. Оли стояли, сняв головные уборы. На самом почетном месте стояла живая и здоровая Саранзул и с улыбкой глядела на меня. Я очень удивился и в то же время обрадовался.
Все люди стали громко аплодировать и поздравлять актеров с успехом. А Саранзул и ее товарищи стали кланяться и благодарить зрителей. Затем занавес закрылся.
Мы вышли наружу. Небо было усыпано яркими звездами. Теплый вечерний ветерок доносил аромат дикого лука, под ногами поскрипывал гравий. На душе у меня было легко и радостно. Отец Сараны посадил меня на плечи, и мы пошли к своим лошадям. Вдруг я услышал знакомый голос:
— Ваш мальчик чуть было все не испортил. Строго предупреждаю: впредь на театральные представления малолетних не брать. Надо же, в самый кульминационный момент напроказничал — утащил ножик и сидит как ни и чем не бывало… Только благодаря таланту и находчивости Нансал удалось все спасти…
Это был голос человека, который перед началом спектакля призывал всех соблюдать порядок. И хотя я понимал, что маме приходится выслушивать из-за меня упреки, я не раскаивался. Ведь я гордился тем, что держал ножик в своих руках и знал, что он не настоящий… И еще я подумал о том, что мне будет о чем рассказать Саране, когда я приеду домой.
Но когда я рассказал Саране о деревянном ножике и о том, как Саранзул покончила с собой, а через несколько мгновений воскресла, Сарана мне не поверила. Более того, она не переставала насмехаться надо мной: как это можно покончить с собой деревянным ножиком?
Через несколько дней мой отец, как и обещал, взял с собой Сарану на звуковое кино. Оно оказалось совсем не таким, как пьеса. Сарана рассказывала мне, что наши воевали в нем с врагами на подвешенной белой материи. Я никак не мог поверить ей и все думал о том, как это машины, пушки и солдаты не вываливаются оттуда и не падают в зал.
Вот уже второй день как Уланху дома. Надо ли говорить, что в первый день их юрта не могла вместить радость встречи: родители не видели сына почти пять лет.
Никто не слышал, как Уланху вылез из машины и тихо подошел к юрте. Отец сидел, склонившись над шкурой, которую он выделывал, когда в дверях неожиданно возникла фигура сына. Отец поднял на него глаза и посмотрел с таким изумлением, точно к ним в гости пожаловала сама гора Дэлгэрхангай.
— Ох, да это ты!.. — воскликнул он и, выпустив из рук шкуру и скребок, вскочил на ноги. С подола дэла посыпались обрезки и крошки. Отец протянул к Уланху руки.
Мать дремала, прислонясь головою к посудной полке. Сонными, непонимающими глазами взглянула она на мужа и вдруг, увидев сына, тоже вскочила и бросилась к нему, наступая на полы дэла.
Они наперебой целовали сына, и глаза у всех троих были влажными от слез. Уланху молча смотрел на родителей. Он так и остался стоять в дверях, прижимая к себе какие-то свертки. Мать хотела, видно, спросить его о чем-то, но только и сумела вымолвить: «Сынок, скажи…» А потом снова бросилась обнимать сына. Отец, украдкой вытирая слезы, убирал с дороги вещи — свернул шкуры, подобрал скребок, чтобы сын мог пройти на хоймор.
— Сюда, сюда, — говорил он негромко.
Тут было все — и слезы, и смех. А вот уж и вода запела в котле, поспешно водруженном на таган, послышался стук песта в ступке. Нескончаемы были в этот день разговоры, радостное оживление царило в юрте. Но о чем же они говорили? Уланху помнил лишь обрывки разговоров: отец сказал, что сегодня его верховой конь вдруг зевнул, а мать вспомнила, что утром у нее выкипел чай — это были верные приметы, все говорило о том, что именно сегодня приедет сын. После отъезда сына в армию родители не откочевали с другими аилами, а остались жить здесь, возле колодца Булу. Отец обрабатывал кожи для потребкооперации, а мать пряла верблюжью шерсть.
Уланху заметил, что волосы у отца поредели, а на висках у матери, как иней, серебрится седина. На второй день Уланху поднялся с зарей и принялся за привычную, с детства знакомую работу. Возле юрты бродили овцы, ветерок доносил знакомые ароматы степи. Кругом не было ни души. Уланху оседлал рыжего коня, на котором отец пас овец, и погнал отару на водопой к колодцу Булу. Потом собрал коз, чтобы мать подоила их, помог отцу обработать несколько кож, а когда покончил с делами, разделся и прилег отдохнуть. В родной юрте привычно пахло молоком и дымом аргала. На душе было легко и покойно, и все-таки какая-то смутная печаль томила его. Воспоминания вдруг нахлынули на Уланху. «Поеду завтра к соседям», — решил он и закрыл глаза, делая вид, что спит. В юрту зашел отец, принес остудить молоко, сел и шепотом спросил у матери: «Спит»? Уланху, улыбнувшись, прислушался.
— Мы с тобой плохо приняли сына.
— В чем дело? — недовольно спросила мать.
— Точно он нам и не сын родной. Он ведь солдат, сражался с врагами нашей родины, вернулся с наградами. Правительство его удостоило наград, а родители… Даже угостить как следует не смогли, ничего в доме не нашлось, кроме печенья, что с Нового года лежит перед бурханами. Даже доброго коня не приготовили, — огорченно говорил отец.
— А все ты виноват! Кто же, как не ты, должен был позаботиться о коне! — сердито ответила мать. Должно быть, они не в первый раз вели этот разговор. Отец тихонько вздохнул.
— Что ж делать. Хорошо, хоть живой и здоровый приехал.
Они помолчали. Потом снова начались взаимные упреки.
Уланху лежал, с трудом сдерживая смех. «Коня нет! Вот беда так беда! А интересно, где сейчас кочует семья Гочо-зана?» Он вдыхал запах полыни и степного лука, который доносил ветерок, проникавший сквозь щели в стенах, слушал блеяние коз и овец, слушал, как тихо переступают коровы с ноги на ногу. И думал о Дэнсме. Какой она стала — Дэнсма? По-прежнему ли стройна, как тростинка, и все так же завязывает свой красный шелковый платок узлом над левой бровью? Он вспомнил: когда Дэнсма заливается смехом, кончик платка, свисающий ей на щеку, дрожит. Любит она посмеяться… Хохочет так, что чашки на полках дребезжат… Невольно сердце задрожит у того, кто услышит ее звонкий смех. Уланху так живо представил себе смеющуюся Дэнсму, что открыл глаза и улыбнулся. Вспомнился ему тот год перед уходом в армию.
Семья Гочо-зана вот уж пять дней как поставила юрту недалеко от них. Они перекочевали сюда с табуном буланых коней.
Уланху обычно брал воду в долине Аршандан. Он заметил, что к колодцу за водой приезжает высокая девушка по имени Дэнсма. Однажды он подгадал приехать в такое время, когда у колодца никого не было, — так он впервые встретился с Дэнсмой. Много раз потом сидел он, как охотник в засаде, — караулил, когда она приедет за водой. Дэнсма появлялась, ведя в поводу трех верблюдов с бочками для воды. Уланху выезжал ей навстречу или сидел у колодца, поджидая ее. Тайные встречи становились чаще. Уланху помогал Дэнсме достать воду из колодца, наливал бочки, грузил на верблюдов. Не желая показывать ей своих истинных чувств, он подшучивал над ней, поддразнивал ее, а Дэнсма заливалась звонким смехом, и эхо разносило его далеко-далеко — казалось, от этого смеха дрожат окрестные скалы. Часто они гонялись друг за другом, брызгаясь водой, — эта игра нравилась обоим. А иногда тихо сидели, с улыбкой глядя в темную воду колодца, и головы их соприкасались. Они, словно дети, с завистью смотрели, как вьются над колодцем пестрые бабочки, и шептали: «Вон полетела». — «А та села». — «Пьет воду». — «Нет, рассматривает свое отражение». Они говорили эти ничего не значащие слова, но чувствовали, что их охватывает ощущение какой-то необычайной близости. Бывало и так: наполнив водой ведра и бочки, они усаживались на землю, подвернув полы дэлов, и играли в камешки, бессовестно плутуя при этом. А то вдруг, словно загрустив, тихо сидели, чуть касаясь плечом друг друга, и только сердца бились в унисон, точно нашептывая слова любви. Казалось, невидимая нить крепко связывала их.
Уланху робел перед отцом девушки — Гочо-заном. Год назад его друг, хромой Оргой, предложил Уланху записаться в число борцов на надоме.
— Не хватает борцов, не хочешь ли попытать счастья?
В одном туре жребий свел Уланху с Гочо-заном. До сих пор Уланху случалось бороться только на пастбище, с такими же, как он, мальчишками, но он еще ни разу не выходил на площадку для борьбы. Он так оробел, что выскочил на борцовское поле, одетый в дэл. А Гочо-зан вышел в спортивной форме борца, поднимая пыль загнутыми носками гутулов. Он высоко поднял распростертые руки и, покачиваясь, обошел вокруг секунданта, устремив взор вверх, на вершины Дэлгэрхангая. Колени Уланху задрожали от страха, но он все же принял борцовскую стойку и пошел навстречу Гочо. И тут же, рванув за плечо, тот притянул его к себе. Уланху обхватил Гочо за мускулистые бедра, стал теснить его. В ушах звучали крики болельщиков, которые подбадривали борцов.
— Ну, ну, брось его!
Гочо-зан упал. Шум и оживление достигли предела. И когда Уланху, улыбаясь, пошел навстречу сопернику, чтобы выполнить ритуал приветствия, он испугался вдруг потемневшего, как чугун, лица Гочо, его горевших бешенством глаз. Когда Уланху приблизился к нему, Гочо взял его одной рукой за предплечье, другой — за ногу, поднял, как былинку, над головой, подержал мгновение и осторожно поставил на землю. Выполнив все, что от него требовалось, он удалился с поля.
Уланху взял из шатра горсть борцогов, бросил их зрителям, нарядные дэлы которых пестрели, как яркие цветы на лужайке, и скрылся в толпе. Гочо-зан вскоре покинул надом. Уланху удачно выступил еще в двух турах. Он слышал, как Гочо говорил с обидой:
— Вот уж не думал, что меня ждет такой позор. Вышел неказистый парнишка, с тонкими, как у козленка, ножками. Я боялся ухватить его покрепче, чтобы не порвать ему одежду, а он изловчился и свалил меня.
Слыша его слова, Уланху испытывал одновременно и восторг, и жалость, и страх. Но однажды Дэнсма, приехав за водой, сказала, посмеиваясь:
— Отец называет тебя «турсага» — он ведь знает про нас. Он сказал, чтобы ты приехал к нам, когда перегоним кобылиц к юрте. «Передай, — говорит, — своему «турсаге», чтобы приехал!»
«Турсагой» называли шкуру, снятую с падали, но Дэнсма произносила это слово так нежно и ласково, что Уланху не обиделся. Он был рад, что его приглашают в гости именно в то время, когда держат кобылиц возле юрты и делают кумыс: в этом был определенный смысл. Он пообещал девушке приехать.
Возвращаясь домой, он мчался во весь опор. Не знал он, что ждет его новость, которая круто изменит всю его жизнь.
На следующее утро, лишь только показалась из-за горизонта румяная горбушка солнца, к ним явился старик Санж с приказом: Уланху должен немедленно прибыть в сомонный центр. Его призывали в армию.
— Сын мой, служба в армии — долг мужчины. Нельзя ни отступать, ни уклоняться, иди смело. Иди и скорее возвращайся, — напутствовал его отец.
И в тот самый день, когда он собирался заявиться в юрту Гочо, Уланху выехал вместе с другими новобранцами из сомонного центра. Отец проводил его до половины пути, а потом рядом с Уланху почти целый уртон скакал его друг, хромой Оргой. На невысоком перевале они обменялись в знак дружбы поясами и расстались. Оргой плакал навзрыд, сетуя на свою злосчастную судьбу. На прощанье он еще раз крепко обнял друга и остался стоять на перевале, провожая всадников взглядом. А Уланху, смахнув слезы, подхватил песню, которую пели новобранцы, и пустил коня рысью. Вскоре они скрылись вдали. Так и не успел он повидаться с Дэнсмой перед отъездом, не успел передать ей, что уходит служить в армию.
Он вспомнил, как однажды они встретились у колодца, где она мыла свои длинные волосы, расчесывая их руками, так как у нее не оказалось гребня. Уланху решил привезти ей в подарок гребень для волос. Как только они добрались до аймачного центра, Уланху пошел в магазин и купил для Дэнсмы янтарный гребень и маленькое круглое зеркальце, хотя он и сам еще не знал, когда вернется в родное кочевье. Уланху хранил свои подарки все эти годы, а товарищи подтрунивали над ним: «Что это у тебя? Видно, этот гребень хранит аромат волос жены или невесты?..»
Вспомнив все это, Уланху улыбнулся. Он привез домой и гребень, и зеркало и тайком, чтоб не видели родители, засунул в щель между стенкой юрты и крышей. «Завтра я возьму свои подарки и поеду к Гочо. А вдруг Дэнсма стала чьей-то женой… Что же мне тогда делать? Я ведь очень любил ее, но так ни слова и не сказал о женитьбе…»
Вдруг он услышал стук копыт. «Должно быть, кто-то едет на водопой», — подумал Уланху. Но стук копыт раздавался где-то совсем близко, слышно было, как с шумом летели камешки из-под копыт, и кто-то крикнул возле юрты:
— Привяжите собак!
Уланху узнал голос хромого Оргоя, радостно вскочил, отбросив дэл, которым был укрыт, и выбежал навстречу другу. Оргой шел к нему, припадая на больную ногу, и весело смеялся.
— Ну-ка, где тут герой, увешанный орденами? — громко сказал он, шагнув мимо очага. Оргой обнял Уланху и с хохотом стал трясти его. Оргой очень изменился, окреп и возмужал, теперь это был рослый, сильный мужчина. Даже еще не выпив чаю, он потребовал от Уланху:
— Ну-ка, покажи свой орден. Да встань же ты! Я вот сегодня утром узнал о твоем приезде — тут же на коня и сюда. Вставай, поедем к нам! — оживленно говорил он. Оргой взял с сундука на хойморе дэл Уланху с приколотым к нему орденом и стал вертеть его, любуясь блеском золота и эмали.
— Вот здорово! Как я рад за тебя… Ну рассказывай, как воевал… Наверное, знаком с героем Дандаром? «Пестрый конь летит как птица… Сабля сверкает над головой, отражая вражеские пули…» Ты так тоже умеешь? Много врагов убил?
Черные глаза Оргоя сверкали, он смеялся и тормошил друга. И Уланху был рад, что друг в первый же день приехал к нему. Он раскрыл коробку с дорогими папиросами и сел рядом с Оргоем, набросив на плечи дэл. Оргой снова засмеялся и тронул его за плечо.
— Смотри-ка, это твой пояс. Я редко его носил — берег памятный подарок друга. — И снова потребовал: — Да рассказывай же ты, не тяни.
Отец тоже обрадовался, узнав, что к сыну приехал друг.
— Хорошо, когда у человека есть хорошие друзья, — сказал он.
Оргой неловко зажег папиросу от лампы.
— Ну, рассказывай, как служил… Эх, если б не хромая нога, и я бы пошел в армию, и я воевал бы за родину… Учился бы… Приехал, сверкая орденами… Да только вот нога проклятая… Не взяли меня в армию… — с горечью говорил он.
Мать Уланху поддержала его:
— Да, да, правда, ты же смышленый, ловкий, проворный парень.
В детстве Оргой упал с лошади, сломал ногу, и она на всю жизнь осталась кривой. Но несмотря на увечье, он умел ловко заарканить коня, искусно объезжал лошадей.
Оргой потер глаза, заслезившиеся от табачного дыма, и с гордостью посмотрел на Уланху.
— Что же ты молчишь?
Видно было, что и родители с нетерпением ждут рассказа сына о его воинских подвигах. И Уланху, пригладив волосы на голове, начал говорить — торжественно, точно стоял на трибуне перед большой аудиторией:
— Это было в тот год, когда я неожиданно победил Гочо-зана. Мы приближались к Халхин-Голу. Наша кавалерийская часть шла маршем, а мы, табунщики, двигались следом. Я думал о том, что будет с нашими степными пастбищами, когда по ним пройдет такая лавина. По густым травам раньше один только ветер гулял, а теперь кони вытопчут их до корней. Но оказалось, что это не самое страшное! Нет ничего страшнее войны! Мы потеряли столько людей, столько коней и техники… Мы дошли до долины Мэнэн и двинулись дальше… Я понял из разговоров товарищей, что мы приближаемся к Халхин-Голу. Стоял очень жаркий день. И люди, и животные хотели пить, искали тень, куда бы спрятаться от солнца. Вдруг с востока донесся гул самолета. Вскоре и в самом деле показался самолет. «Чей он? Мы ведь еще не дошли до Халхин-Гола, не мог же так далеко залететь вражеский самолет», — говорили вокруг. Тревожно зафыркали кони и помчались вперед, поднимая клубы пыли. Но не тут-то было! Самолет пошел вниз, бросил бомбу. Она взорвалась в голове табуна, кони шарахнулись в разные стороны. Снова и снова падали бомбы. Грохот взрывов. Пыль. Дым. Жалобно ржали раненые кони, кричали люди. Я был на правом крыле табуна и повернул вместе с рванувшимися за мной конями назад. Некоторые бойцы уложили коней, залегли сами и стали стрелять. Тогда и я сорвал с плеча винтовку, дослал патрон в патронник и взглянул вверх. Мне показалось, что самолет сейчас коснется колесами моих волос — так низко он летел. И я выстрелил на скаку. Мимо! Снова зарядил и выстрелил. Почти рядом со мной землю вспахала пулеметная очередь. Но я мчался по степи. Вскоре я понял, что безопаснее уложить коня, лечь с ним рядом, укрыться в облаках пыли, поднятых табуном, и стрелять. Но когда я поднял голову, то увидел, что самолет уже удаляется на северо-восток и широкий шлейф дыма тянется за ним. Я повернул коня, поскакал следом.
Вот до чего глупый я был тогда. Вздумал преследовать верхом на коне летящий в небе самолет. Мне показалось, будто самолет грохнулся, подняв столб дыма за холмом. Я страшно обрадовался. В тот день я впервые понюхал пороху. Я же был табунщиком и пока не встречался с врагом лицом к лицу. Вот так началась моя воинская служба. Были и другие случаи. Я не думал, что делаю что-то особенное, из ряда вон выходящее. Я уничтожал тех, кого надо уничтожать, делал то, что мне приказывали, — вот и все. А в тот день мы собрали рассеявшийся табун и, радуясь, что все остались живы и здоровы — мы потеряли лишь около двадцати коней, — стали по очереди качать друг друга. Мы кричали, поднимали вверх винтовки, бросали шапки. Потом двинулись дальше. Командование высоко оцепило наши действия, нам вручили правительственные награды, боевые ордена, — и он кивком головы указал на орден «За победу под Халхин-Голом».
Увлеченный рассказом Уланху, Оргой расправил на коленях дэл с приколотым к нему орденом и, глядя на него с завистью, как ребенок, сказал: «Здорово! Ишь, как блестит… Ну, теперь едем к нам, скоро рассвет — летние ночи так коротки. Рассвело или нет, все равно едем. Уж кому, как не мне, принимать такого гостя. Да и кто к нам поедет, кроме тебя, — я-то ведь человек маленький. Правда, у меня теперь своя юрта есть, позавчера утром поставил». Он взглянул на Уланху искрящимися от восторга глазами.
Отец, сидя у очага, с гордостью слушал рассказ сына, жадно курил, и трубка его посвистывала и посапывала. Мать сидела рядом с сыном, несколько раз она погладила Уланху по голове, точно тот все еще был ребенком. Потом старики легли спать, чтобы не мешать друзьям поговорить. При свете неяркой лампы Уланху и Оргой пили теплый чай, с хрустом грызли сухой творог и говорили, говорили без конца, пока незаметно не приблизился рассвет. Защебетали первые ранние пташки. В тоно стал виден кусок голубевшего неба. Оргой поднял голову:
— Ну, что я говорил? Уже рассвело. Пора в путь. Вот уж правду говорят: радость не приходит одна… — он хотел было выйти, но Уланху остановил его:
— Оргой, а кто же зажег огонь в твоей юрте? Как ее имя? Я ее знаю?
— Может быть — да, а может быть — нет. Это средняя дочь Гочо-зана — Дэнсма…
Сердце дрогнуло, когда Уланху услышал это имя. А Оргой уже вышел из юрты. Он снял путы со своего коня, гремел удилами.
— Где твое седло? Едем скорее, — он снова вошел в юрту. Уланху сидел, не двигаясь. Оргой, прихрамывая, прошел через юрту, сел рядом с другом, положил руку на его плечо. Точно очнувшись, Уланху спросил:
— Дэнсма всегда так громко смеялась… Она и теперь так же смеется?
Оргой улыбнулся во весь рот.
— Конечно! Хохочет так, что, того гляди, чугунный котел треснет.
Уланху молчал. «Пять лет… Прошло пять лет… За все эти годы я написал Дэнсме только одно письмо… Нет, я не должен завидовать Оргою, не должен обижаться на Дэнсму…» И ненависть к войне, которая мешает жизни, мешает любви, наполнила его сердце…
А возле юрты звенел удилами конь, и ранние птицы пели свой гимн утру, солнцу, жизни.
Старик Дориг со всей семьей кочевал в долине Ширээ Жаргалант. Был обычный день, с обычными будничными делами: доили кобылиц, готовили кумыс, отгоняли жеребят. За этими хлопотами их и застал бригадир, приехавший сообщить, что через два дня Доригу нужно быть в центре объединения. Тот, естественно, заинтересовался, по какому случаю его так срочно вызывают?
— Посылаем тебя в санаторий, — ответил бригадир.
Новость немедленно распространилась по всему аилу. Жена Дорига трещала об этом, как сорока, везде, где только можно: и у коновязи, и возле привязи жеребят. Сам Дориг тоже радовался, хотя и не очень понимал, что такое санаторий. Он подсчитал свои сбережения и начал требовать с соседей долги. Потом вытащил со дна сундука давно лежащую без употребления сумку и положил в нее табак, спички и смену белья. В день отъезда Дориг надел красный суконный дэл, сшитый специально для праздников, натянул расшитые узором сапоги, подвесил к поясу нож и огниво. Старуха тоже вовсю хлопотала, собирая мужа в дорогу.
Дориг был одним из первых членов этого объединения. Последние тринадцать лет он пас коней и прославился далеко за пределами своего объединения как «старший над тысячным табуном». По традиции отправляться в дальний путь нужно до полудня, поэтому Дориг спешил. Он оседлал гнедого жеребца с длинной гривой. Табунщики советовали ему взять другого коня, но он отказался. Жена окропила молоком левое стремя, чтобы в дороге не было ни помех, ни препятствий, а собравшиеся возле юрты соседи пожелали ему всего хорошего. Старик даже растрогался:
— Ну ладно, ладно. Смотрите, чтобы скот был в порядке. Кумыс взбивайте, как следует — мы еще ни разу не сдавали плохого. Как только доеду, отпущу жеребца, он сам прибежит назад к матери. А за другим пришлось бы кого-нибудь посылать, время зря тратить.
Сначала старик пустил гнедого рысью, но, отъехав подальше от стойбища и обернувшись еще раз на родные места, он поскакал в галоп. Ехать до центра объединения нужно было весь день, по пути Дориг заезжал в знакомые аилы и хвастался, что едет в санаторий. Никто ясно не представлял, что такое санаторий, но каждый поражался счастью, выпавшему на долю старого табунщика.
К вечеру Дориг добрался наконец до центра объединения. Спешившись, он снял с коня седло и уздечку и отпустил его. Взмыленный конь принялся кататься по земле, а потом со звонким ржанием бросился домой по знакомой дороге.
Дориг остановился у друга своего детства сторожа Дамбия. Старики болтали чуть не до рассвета. Дамбий один раз отдыхал в «Сонгино», и, по его рассказам, это было замечательно. Всю ночь Дориг ворочался и вздыхал, стараясь представить себе санаторную жизнь, и лишь под утро чуточку вздремнул, однако в привычный для себя час проснулся. Едва взошло солнце, он вскочил, второпях напился чаю, вскинул на плечи свою маленькую сумку и зашагал к центру объединения.
Жители центра поднялись ото сна, когда солнце стояло в небе уже высоко, они не спеша разводили очаг, толкли в ступах зеленый чай, готовили еду. Старик наблюдал за ними с явным неодобрением, удивляясь, почему оседлые люди становятся такими сонями. Дорига прямо распирало от желания поделиться с кем-нибудь своим счастьем, он мечтал, чтобы его спросили, куда он едет? Но никто не интересовался незнакомым стариком.
Около одиннадцати часов подъехала грузовая машина, которая шла в Хужирт. Дориг ни разу в жизни не ездил на машине так далеко, поэтому сейчас, восседая рядом с шофером, он был необыкновенно горд и радовался, как ребенок. Ему казалось, что даже горы и ручейки, текущие в долине, почтительно сопровождают его в этой поездке. Вдруг Дориг вскрикнул, хлопнул себя по ляжкам и повернулся к шоферу:
— Тьфу, вот незадача! Положил в сыворотку дубить кожу для арканных петель и забыл. Старуха не знает, теперь все протухнет…
Шофер был несловоохотлив и ограничился коротким: «Жаль». Вся радость моментально слетела с лица старика, морщинистое и без того, оно сморщилось еще больше. На подъеме машина забуксовала. Дориг непроизвольно поднялся с сиденья, хлопнул в ладоши и, как будто погоняя коня, крикнул: «Чу, чу!» Потом смущенно взглянул на шофера и принялся набивать трубку. А когда на хорошей дороге машина снова набрала скорость, он покачивался на сиденье, чувствуя себя всадником на добром коне. Шофер, наблюдавший за стариком, внутренне смеялся, но продолжал молчать и только один раз сказал:
— Вы ведь едете отдыхать в Хужирт. В тамошнем лесу можно найти много хороших шестов для укрюка.
Глаза старика вспыхнули, как лампада, в которую подлили масла.
— Сынок, ты же подал мне замечательную мысль! — радостно воскликнул он.
Наконец машина въехала в Хужирт. После того, как Дориг обзавелся семьей и стал табунщиком, ему не приходилось бывать в крупных центрах, лишь изредка летом ездил он в соседний сомон на праздник. Зато на отгонных пастбищах и в безлюдных степях он чувствовал себя, как дома.
Шофер отвел Дорига в дирекцию и пожелал ему хорошего отдыха. Новичка приняли радушно и тотчас провели в палату. Увидев ее, старик сразу смешался. Его, привыкшего к самым неприхотливым условиям, стесняла и блестевшая чистотой комната, и нарядно заправленная кровать.
В одной комнате с Доригом жил какой-то молодой парень, студент. Они познакомились, пошли вместе в столовую, гуляли на горе Шунхлай — первый день пролетел незаметно. Вечером артисты из города давали концерт, старику очень понравилось, как одна девушка пела «Жеребенок северного леса», и он лег спать, переполненный приятными впечатлениями. «Вот уж никогда не мечтал, что мне будут подносить еду. В прежние времена так, поди, только ханы да князья жили, и то неизвестно… Если к такой благодати привыкнуть, потом плохо будет», — размышлял он.
На другой день Дориг хотел было по старому знакомству присоединиться к соседу, но тот уклонился и ушел играть в мяч, пришлось идти гулять в одиночестве. После обеда он завел разговор с какой-то красноносой девицей, но она, тяготясь обществом старика, вскоре сбежала. Других игр, кроме как в кости, Дориг не знал. Кое-как он мог еще поиграть в лодыжки, а о борьбе забыл и думать.
Но желающих соревноваться в лодыжки не нашлось — такой игры никто не знал. И вообще здесь не было подходящего для знакомства человека. Всех пожилых горожан Дориг принимал за большое начальство и держался подальше, а молодежь, занятая развлечениями, не обращала на него никакого внимания. Остальные все свое время проводили на водах.
Однажды, когда после обеда Дориг курил на улице, к нему подошел санаторный служащий и строго сказал:
— После обеда нужно спать. Почему вы сидите здесь?
Старик в смущении побрел в палату, лег и накрылся одеялом. От подушки пахло чем-то душистым. «Интересно, здешние работники и свои кровати прыскают духами?» — подумал он. Спать не хотелось, старик просто лежал, накрывшись с головой белой простыней. Послышались шаги, и в палату вошли две девушки. Одна из них, увидев Дорига, закричала не своим голосом:
— Что это? На моей кровати кто-то лежит!
Старик тихонько высунул голову и увидел, что от кровати пятится с вытаращенными от ужаса глазами какая-то крашеная и завитая девица. Оказывается, Дориг ошибся палатой. За ужином все пялили на него глаза и насмешливо переглядывались.
Вскоре, как назло, случилась еще одна неприятность. Как-то среди ночи старик проснулся, сразу не сообразил, где он находится, и принял освещенное луной окно за открытую дверь своей юрты.
— Смотри, Пагма, заберутся козы и сожрут молоко. Встань и закрой дверь, — окликнул он жену. Никто не отозвался.
— Всегда я должен вставать, — забормотал старик и, спотыкаясь, побрел к окну. Его сосед, разбуженный шарканьем ног, зажег свет.
— Стыд какой! Опять запутался… — сказал Дориг и плюхнулся на кровать.
На другое утро очередной казус со стариком стал известен всей молодежи. А один парень, успевший забыть подлинную суть истории, с хохотом рассказывал отдыхающим:
— Старик так скучает по жене, что даже спать перестал!
Через три дня пребывания в санатории Дориг загрустил и начал томиться бездельем. Он даже есть перестал и все что-то бубнил себе под нос.
Однажды, гуляя в горах, он заметил у подножия табун. Табунщик ловко накидывал петлю укрюка на шею то одному, то другому коню. Глаза старика блеснули, он приподнялся и начал невольно подражать движениям арканщика.
Вскоре после этого Дорига пригласили к врачу. Тот внимательно осмотрел его и спросил:
— Почему вы перестали есть? Может быть, вам что-нибудь не нравится?
Старик огладил огромную бороду и чуть заметно улыбнулся:
— Я скучаю по табунам. От безделья и руки, и ноги болят.
А в кабинете директора санатория сказал прямо:
— Сынок, я очень хорошо отдохнул у вас, теперь поеду домой.
— Но ведь срок еще не кончился. Объединение перевело нам деньги за вас. У нас не было случая, чтобы кто-то уезжал досрочно. Наоборот, многие просят продлить путевку. Если вы чем-нибудь недовольны, скажите, — убеждал его безмерно удивленный директор.
Дориг слушал его с явным недоверием.
— Разве можно высидеть здесь двадцать с лишним суток? — пробубнил он и, вдруг что-то сообразив, предложил:
— У вас плохо сбивают кумыс. Где живут табунщики? Давайте я помогу им, тогда еще несколько деньков проживу.
— Правильно, нужно открыто говорить о наших недостатках, мы их исправим, — поблагодарил обескураженного старика директор.
Однажды вместе с другими отдыхающими Дориг ездил на Орхонский водопад и вернулся оттуда радостный, как в день приезда. А все дело в том, что старику удалось нарезать в лесу ивовые прутья и тонкие березовые стволы, так необходимые гобийцу для настоящего, хорошего укрюка. От этой удачи он прямо захмелел и не смог сдержать переполнявший его восторг.
— У нас в Гоби дерево — редкость, а мы, табунщики, любим длинный укрюк. Почему это здешние хороший укрюк не делают? Ведь живут чуть не в лесу… Я видел, как они таскают какую-то короткую хворостину. Настоящий укрюк и оседланный конь украшают мужчину, — говорил он попутчикам.
В конце концов Дориг нашел себе работу на кухне: колол дрова, возил воду, помогал поварам — и дни бежали быстрей и веселей. Еще он любил наблюдать за автобусом, который возил отдыхающих на аэродром: «Наше государство беспокоится о людях», — думал он. Однажды автобус увез и его молодого соседа.
Вместо него поселился бурильщик из Налайхи, толстый, страдающий одышкой человек. Он лечился водами, каждое утро бегал вокруг дома, поднимал попеременно то одной, то другой рукой пудовые гантели. Старик наблюдал за ним и не переставал удивляться, как сильно отличаются люди по своим привычкам и образу жизни. Как-то произошел такой случай. Дориг ночью опять проснулся, оделся и стал на ощупь пробираться к двери. В темноте он нечаянно задел соседа по лицу, тот проснулся, схватил его крепкими, как клещи, руками и полушутя гаркнул:
— Вы что? Соседа хотите ограбить?
— Вот пропасть! С вечера подумал, что завтра был бы мой черед собирать табун. Ну и поднялся затемно, да только петли для укрюка не мог найти… Я никогда даже обломка чужой иглы не брал, — с горечью оправдывался старик.
— Извините меня, Дориг-гуай, мне тоже снилось, что я врезаюсь буром в мерзлоту. Чуть руку вам не сломал и пошутил неудачно.
Прошло несколько суток.
— Нет, эта райская жизнь мне не подходит. По какому закону я должен сидеть здесь весь срок? Еще две недели мне не выдержать, — сказал Дориг соседу. Тот только расхохотался в ответ.
На другой день после полудня худощавый старик в красном суконном дэле исчез из санатория. По слухам, он уехал на попутной машине, которая шла в объединение «Степной цветок».
Вот уже месяц и семнадцать дней арат Соном живет на одном месте, никуда не перекочевывая. Судьба у него самая обыкновенная. В двадцать лет женился и стал главой семьи и аила, а затем год за годом погонял овец, следуя за ними по пастбищам и меняя зимники на летние стойбища. Но вот летом сорок шестого года, когда исполнилось ему сорок лет, получил Соном из сомонного центра вызов. Оказалось, вызывают в кружок по изучению грамоты. Когда-то агитатор переписал Соному в тетрадку буквы нового алфавита. Соном прикрепил тетрадь к одной из жердочек в юрте, чтобы было удобнее читать. Заглядывать в нее приходилось редко, и она потемнела вскоре от дыма очага. Собираясь в дорогу, Соном сожалел об этом. «Вот увидите, вернусь я из сомонного центра «красным ученым», — шутил он, прощаясь с соседями по кочевью.
В юрте под лозунгом «Все прилежно учитесь грамоте!», разложив свои книги и тетради, сидят человек двадцать. Грамоте их учит мальчик, сам лишь прошлой весной окончивший начальную школу. Мальчик хочет походить на взрослого и одевается, как ответственный работник сомона: на нем ручной работы шевровые сапоги с подошвами из сыромятной кожи и тэрлик старшей сестры, в котором видны дырочки, проколотые для орденов и медалей. Когда он объясняет, диктует или просто читает, то подражает директору школы: говорит басом, напрягая свое слабое горло. Его отросшие волосы всегда тщательно причесаны. Объясняет он хорошо, и все хвалят его. Каждый день он знакомит своих учеников с двумя новыми буквами, учит писать коротенькие слова и объясняет правила. Задание он проверяет на месте, не откладывая. В металлическом пенале за поясом у него хранится красный карандаш — им он исправляет ошибки, ставит отметки.
Вначале Соному перепало много двоек. Не раз в его тетради появлялись отзывы: «Будь внимателен!», «Пиши ровнее», «Работай аккуратно». Иной раз он даже огорчался: «Эх, темная моя голова, неужто не воссияет в ней свет знаний…» Но тут же Соном брал себя в руки: «А почему бы и мне не справиться, ведь справляются же другие!» Бывало, заглянет в тетрадь соседа или внимательно посмотрит на доску и начнет выводить прописные «а», протыкая бумагу острым карандашом. «Эх! Трудней, чем поймать укрюком необъезженного коня!» — вырвется при этом у него. Или, пытаясь справиться с маленькой «а», бормочет: «Вот черт! Хуже, чем поймать норовистого козленка!» Теперь-то уж стало полегче. Более того, Соном, как и другие ученики, каждой буковке дал свое прозвище: В — пустая, Б — твердая, Ф — подбоченившаяся, Ч — длинная, — так и выучил их.
Соном скучает по дому и по своим коням, которые носятся по горам и долам у Пяти холмов. Мелкий скот Соном метил, крупному же ставил тавро. Года два назад, когда Соном решил сдать в подарок фронту пять лучших своих скакунов, один из служащих отозвал его в сторону и сказал:
— Посмотри-ка на тавро… Оно же очень похоже на свастику. Разве можно с таким тавром отправлять коней в Советский Союз?
Соном слегка поколебался: как же это так — менять тавро, унаследованное от родителей? — но упрямиться не стал и отбил заусенцы. Теперь о его скоте люди говорят: «На нем тавро в форме буквы «Х». Молодым же оно кажется «знаком умножения». Соном рад этому, и порой ему приходит на ум мысль, что его тавро способствует приумножению скота.
В сомонном центре обычно раздаются три разных сигнала. По звуку рожка собираются на урок школьники. Удары латунного гонга созывают рабочих кустарной мастерской. Трубные звуки белой раковины служат сигналом служащим сомонного управления. Услышав этот сигнал, Соном берет свой узелок и, подобно другим учащимся, направляется к серенькой юрте, где проходят занятия.
Мальчик-учитель всегда говорит, что учащиеся должны заниматься физкультурой. Все его слушаются и перед началом уроков делают упражнения: приседают и потягиваются, бегают и прыгают, шагают и притоптывают. Широко развеваются рукава халатов, мелькают толстые подошвы гутулов.
Затем ученики входят в юрту и садятся прямо на войлок. Мальчик-учитель встает из-за стола и пишет на доске текст под заглавием: «Шерсть — это золото», а ученики старательно переписывают его в свои тетрадки. Карандаши у всех разные: у кого длиннее, у кого короче, но к каждому из них привязаны ниточкой резинки. Руки учеников грубы. Крупные, мозолистые, узловатые, они привыкли иметь дело с укрюком, недоуздком, уздечкой, доставать воду из скудных гобийских колодцев и вить веревки из конского волоса.
Учитель садится на стул, поджимает под себя ноги и, читая книгу, то и дело запускает руку за пазуху. Достав оттуда одну-две ягодки, он украдкой бросает их в рот. Лакомится он с явным удовольствием. Соном переписывает буковки с доски и краешком глаза наблюдает за учителем. «По всему видно, получил недавно зарплату и купил ягод полакомиться… Совсем еще ребенок, уж лучше бы купил свечей да спичек и отправил домой…» Тут раздается звук приближающейся машины. Встрепенувшись, Соном прислушивается: кажется, машин несколько.
Товарищи Сонома, низко склонив головы, пишут в тетрадках, подложив под них дощечки, картонки, куски плотной кожи. Понаблюдав за ними, можно заметить, что кое-кто мысленно уже находится вне класса: они подмигивают друг другу, перешептываются. Один из них — старик Гомбо — расчесывает кисточку своей жиденькой короткой косы, перевязанной черным шнуром. Очень ему хочется сейчас оказаться на улице. Наскучив писать, Гомбо, покашливая, бормочет себе под нос: «Какое это все-таки нудное занятие…»
Вдруг Данигай-зан, которого часто хвалят за успехи в учебе, не отрываясь от тетради, спрашивает:
— Учитель! Перерыв еще не наступил!
— Кто уже написал — может сдать тетради и выйти, — говорит мальчик, поднимая голову. Затем добавляет:
— Пишите внимательно.
Давно пора бы сомонному рассыльному подать сигнал на перерыв. Данигай не ошибся, предположив, что тот пошел встречать машины и забыл про свои обязанности.
А машины тем временем въехали в сомонный центр и остановились у школы. «Как много машин пожаловало в наши края! — думает Соном. — Может, и сестричка младшая приехала… Вот уже пять лет, как она работает в городе на суконной фабрике. С тех пор я от нее не получил ни весточки, кроме той, единственной, в начале войны, где она сообщала, что работы прибавилось и отпуска отложили. Да и я никак не съезжу к ней: то у скота бескормица, то в армии служил. Так и проходит день за днем… Если сестренка действительно приедет, как мне ее потом домой отправить? Живет в городе, поди, отвыкла от верховой езды. Да и лошади наши шарахаются от запаха одеколона и мыла». Подгоняемый любопытством, Соном начинает спешить и никак не может попасть кончиком острого карандаша на тетрадную строку.
Вот уже в юрту просочился едкий запах бензина и отчетливо стали слышны голоса: «Похоже, русские… Какие высокие машины! Что-то не приходилось прежде видеть таких».
«Стало быть, русские… Значит, опять сестренка не приехала… Раз так, не буду спешить, ведь я ни с одним русским не знаком. Спокойно допишу задание, да и сдам учителю», — подавляя в себе нетерпение, решил Соном и, низко склонившись над тетрадкой, лежавшей у него на коленях, стал старательно выводить буквы. Закончил Соном только двадцатым по счету. Отдав тетрадь учителю, он быстро вышел наружу. Низкое летнее солнце на миг ослепило его. Он увидел три большие машины и направился к ним. Возле машин стояли люди, одетые в рубашки и брюки. Одни курили, другие, смеясь и жестикулируя, пытались заговорить с крутившимися рядом ребятишками и несколькими взрослыми.
Соном сразу заметил, что прибывшие машины сильно отличаются от простых грузовиков: и корпус у них крупнее, и колес побольше. Когда он подошел ближе, навстречу ему из толпы вышел Гомбо.
— Соном! Говорят, к нам ученые приехали… Те, что землю изучают… Слышь, говорят, они ищут ископаемых… И зачем им эти кости? — Гомбо склонил голову набок. Было видно, как он удивлен. Вообще, Гомбо из тех людей, что любят подшутить над ближним. Переиначить сказанное, сделать человека объектом шутки — на это он мастак. Без таких проделок ему бы скучно жилось.
— Перестань пускать стрелы, отрикошетит… — дружески усмехнулся Соном.
Не поверив словам Гомбо, Соном направился к Данигаю, который, покуривая, сидел неподалеку и разглядывал одну из машин. Однако Гомбо поспешил за Сономом. Желая подшутить над Данигаем, он сказал:
— Слон Данигай, а, слон Данигай! Попробуй-ка поднять машину… Сможешь, наверняка сможешь… — И Гомбо затрясся в смехе, обнажив желтые, выступающие вперед зубы.
— Ты бы лучше, Гомбо, поговорил с русскими, ведь ты же был на восточной границе, на Халхин-Голе воевал с ними плечом к плечу… Вот и узнай, откуда они родом, когда выехали и куда направляются.
Данигая поддержал стоявший поблизости старик:
— Верно… Поговори с ними, сынок…
У Гомбо прямо-таки челюсть отвисла:
— Я… Я… Что я могу? Пусть лучше сомонный доктор или наш маленький учитель попробуют…
— Они на этих машинах, наверное, от самой Москвы добирались. Подумать только, сколько уртонов им пришлось преодолеть, — сказал Данигай.
— Что и говорить, — подхватил Гомбо, — узоры на колесах почти новенькие. Видно, из крепкого материала сделаны…
Они были убеждены, что машины приехали сюда прямо из Москвы, подобно тому, как они сами трогаются верхом от своей юрты и едут в сомонный центр. Окружив машины, мужчины разглядывали их, словно коней, пришедших первыми на скачках. И будто в подтверждение своих мыслей они увидели пыль и засохшую грязь под кузовами машин, а также на подножках, щитках и колпаках колес.
Соном и его товарищи тоже внимательно осмотрели машины со всех сторон. Вдруг Соном увидел знакомые буквы, нанесенные белой краской на борта кузова. Шепча себе под нос, он стал складывать из них слова. И еще не смея верить себе, потянул за локоть Данигая:
— Узнаешь эти буквы на кузове? Это «х», затем идут «у», «л», «а», и, наконец, «н», так? А на кузове средней машины надпись начинается с буквы «т», затем идет «а», к ним добавляется «р», пустая «в», снова «а», потом горловое «га»… Получается «хулан» и «тарвага». А на третьей машине, кажется, написано «янгир», не так ли?
Гомбо, который стоял неподалеку и поглядывал в их сторону, рассмеялся:
— Оказывается, наш Соном — ученый человек. Без всяких затруднений читает русские слова, хотя никак не может разобраться с буквами и словами, которые дает учитель. Так вот неожиданно и прорезается ум у человека…
Соном был уверен, что прочитал правильно. Но все же попросил Данигая:
— Попробуй прочитать ты…
Данигай вглядывался в надписи на машинах, словно изучал незнакомое тавро. Затем ответил:
— Кажется, все верно. Но что бы это значило?
В это время подошел маленький учитель. Под мышкой у него была крепко зажата толстая папка с тетрадями. Соном тут же показал ему на буквы и поинтересовался, что может означать его открытие.
Учитель прокашлялся и все тем же официальным басом ответил:
— Вы правильно прочитали. Если будете и впредь также прилежно учиться, то вскоре овладеете грамотой…
Затем он подошел к машине, в кабине которой, склонив голову на руль, дремал один из прибывших. Когда он поднял голову, учитель поправил шапку и сказал:
— Эй, товарищ…
При этом он оттопырил большой палец и несколько раз поднял правую руку и поздоровался. В ответ русский приветливо кивнул и тоже показал оттопыренный большой палец.
Учитель явно хотел показать своим ученикам, что он знает, как надо общаться с русскими, и потому, жестикулируя и притоптывая, стал негромко напевать русскую песню, очень популярную в те военные годы.
— Наш учитель хоть и мал, но удал… Смотрите, как он беседует с русским, — заметил Гомбо. — Вот бы ему узнать, почему они так свои машины назвали? Может, тавро у них такое?
— Мы скоту даем имена, а они машинам, — ответил Данигай.
— Если так, значит «янгир» хорошо ходит по горам и скалам, «хулан» — быстр, а «харвага» лучше всех идет по степи.
С этими предположениями трудно было не согласиться. Пока они стояли, кивая головами, показался директор школы с пожилым бородатым русским. Русский был в кожаной куртке, через плечо у него висели фотоаппарат и сумки. «Как он похож лицом на Ленина-багшу», — подумал Соном и сделал несколько шагов ему навстречу.
Бородач поздоровался со всеми за руку и отчетливо сказал по-монгольски: «Сайн байна уу!»[20] Затем вынул папиросы и стал с улыбкой угощать мужчин, вглядываясь в их лица своими веселыми голубыми глазами.
— Дети, отойдите от машины, — строго сказал директор школы детишкам, облепившим грузовик. Затем он повернулся к Соному и Данигаю:
— Это крупный ученый из Советского Союза. Он вместе с другими исследователями ищет у нас в Гоби останки древних животных, кости ящеров и мамонтов. Он немного знает монгольский. Они пробудут у нас несколько дней, пока не дождутся машин, идущих за ними следом… — И, уже повернувшись к русскому, добавил: «Я говорю им о вас, знакомлю».
Русский при этом улыбнулся и кивнул головой: «Да, да…»
Внимательно вглядываясь в лицо ученого и стараясь не пропустить слов директора, Соном спросил:
— А он воевал?
Директор подумал, как бы перевести эти слова, но сказал по-монгольски:
— Этот человек спрашивает, воевали ли вы?
Ученый недоуменно посмотрел на директора, затем порылся в кармане и вытащил небольшую серую тетрадь:
— Повторите ваши слова, — обратился он к директору.
Директор повысил голос, словно говорил с глухонемым:
— Вы на войне были?
Ученый вновь открыл тетрадь, полистал ее и остановился на каком-то слове.
— Война… — прочитал он и, подняв голову, громко ответил:
— Ага, понял… Война, война… Ходил, вернулся.
Трое мужчин при этом, улыбаясь, приговаривали:
— Хорошо, хорошо.
— Хоть и не очень крепок на вид, но, видать, воевал, как надо… — заметил Данигай, а затем, показав на высокого плотного русского, который стоял в тени и разговаривал с детьми, сказал:
— Зато уж этот человек не один десяток фашистов уничтожил. Вон какой здоровущий, крепкий. Настоящий батор.
— Да, да… Конечно. Этот уж как схватит какого-нибудь врага, так, им же размахивая, других и укокошивает… — подхватил Гомбо и гордо встряхнул головой. Соном, спокойно покуривавший папиросу, вдруг вспыхнул и сердито осадил его:
— Ты своего места не забывай! Ишь, чего вздумал, — осмеивать незнакомого человека… — Затем он присел на корточки и, поглядывая на русского ученого снизу вверх, произнес: — Хочу кое-что у вас спросить…
После этих слов он очистил от камешков кусочек земли рядом с собой. Все с нетерпением ждали, что Соном спросит.
— Я фронту отдал вот столько коней, — сказал Соном и показал пять пальцев. — И все они очень быстрые. — Соном стал перебирать четырьмя пальцами другой руки, изображая бегущую лошадь. — Вы на них ездили?
Русский покачал головой, не понимая вопроса.
— Что он говорит? — спросил он у директора.
— Он сказал, что отдал фронту пять своих коней, и спрашивает, ездили ли вы на них верхом.
Русский, так и не поняв его, снова начал искать в тетрадке нужное слово. А в это время Соном нарисовал на земле тавро своего скота и стал разъяснять:
— Два гнедых, три рыжих. У них на передней и задней ноге было такое тавро… Вот какие кони…
Данигай и Гомбо тоже присели на корточки рядом с ним и стали ждать, что ответит русский. Хотелось им узнать и о своих конях, подаренных фронту. Бородач нашел нужное слово и радостно воскликнул:
— Ага!.. Конь…
Затем наклонился и, широко раскрыв глаза, стал рассматривать нарисованное Сономом на земле.
— Вот с таким тавром… — сказал Соном, указывая пальцем на рисунок, похожий на свастику, и радостно улыбнулся.
Решив, что монголы спрашивают у него о крахе фашизма, русский оторвал взгляд от свастики, строго посмотрел каждому в глаза и сказал:
— Фашист больше нет… Гитлер капут… — Он стер свастику носком своего сапога. — Теперь нет, теперь нет, — и сделал руками движение в воздухе, словно зачеркнул что-то.
Но Соном понял его совсем по-другому:
«Большой ученый ездил верхом на моем коне. Но потом мой конь попал под фашистскую бомбежку и погиб… И все же я встретился с человеком, которому пригодился один из моих коней». — Отряхнув подол, Соном поднялся и произнес единственное слово, которое знал по-русски:
— Хорошо…
Он крепко пожал руку ученому, тот обнял Сонома, приговаривая по-монгольски:
— Хорошо, хорошо. Монголия хорошо. Наш Союз хорошо… Мы вот так хорошо.
Полагая, что монголы поздравляют его с победой над фашистской Германией, он крепко сжал кисти рук и поднял над головой. Растрогавшись до глубины души, ученый стал что-то искренне говорить, мешая русские и монгольские слова. Радовались и худонцы тому, что внесли свой вклад в великую победу своих друзей. В это время к директору подошел истопник школы Буниа и что-то сказал.
— Пойдемте, отведаем угощенье, — пригласил директор русских и, взяв под руку ученого, повел всех в столовую общежития.
Оживленно переговариваясь, Соном, Данигай и Гомбо пошли к юрте, где находилась школа. Соном шагал легко, и песок тихо поскрипывал у него под ногами. Он радовался тому, что не зря учится, что смог прочитать надписи на кузовах машин исследовательской партии, что узнал наконец о лучших конях своего табуна и лицом к лицу встретился с человеком, который ездил на них верхом. Только одно омрачало его радость — он забыл спросить, какой масти был конь у этого человека.
Л. Тудэв — поэт, прозаик, критик. Родился в Гоби-Алтайском аймаке в 1935 году. Окончил Монгольский государственный педагогический институт, а затем аспирантуру АОН при ЦК КПСС. Кандидат филологических наук.
Л. Тудэв — автор романов «Горный поток», «Кочевье — оседлость», художественно-документальной повести о Сухэ-Баторе «За Полярной звездой», а также литературоведческих книг «Особенности детской литературы», «Горький и монгольская литература», «Национальное и интернациональное в монгольской литературе».
Лауреат Государственной премии.
В Советском Союзе на русском языке изданы его романы «Горный поток», «Кочевье — оседлость», а также сборники рассказов и повестей «Счастье», «Открывая мир», «За Полярной звездой», поэтический сборник «Вершина».
Новый председатель объединения несколько дней пропадал где-то, а когда вернулся, привез какую-то странную штуку. Падкие до новостей люди лишились покоя, всех распирало любопытство: «Что же это такое он привез… в большом ящике?..» «Неужто приемники?.. Сколько же их там?..»
Все перешептывались, и каждый строил самые невероятные догадки. А деда Доноя прямо узнать было нельзя — он не находил себе места. Еще не было случая, чтобы он не докопался до истины… И вот он решил пойти к председателю прямо домой. Просто так, зайти вечерком справиться о здоровье. Нет, нет, он и в самом деле ничего другого не собирался спрашивать, но как-то невзначай у него само собой вырвалось:
— Что это вы привезли в таком громадном сундуке?
— Машину для кур! — коротко ответил председатель, чем еще более разжег любопытство старика.
— Хе-е, машина для кур, говоришь… Погоди, погоди, что это за штуковина такая? Мясо режет, что ли?
— Да нет же, дед Доной, не мясо режет, а цыплят выводит. Кладут яйца внутрь, и через двадцать один день вылупляются цыплята.
— Да-а, друг ты мой, вот это вещь! Хорошо же ты пошутил надо мной, председатель!
«Смеется он надо мной! Железный ящик — и высиживает живых цыплят… видали? И не стыдно ему над стариком шутить? И все-таки странно…» — думал про себя дед Доной. Теперь ему не терпелось сообщить землякам столь необычную новость. Он отправился было по юртам, но завернул к себе — надо же сначала удивить свою старуху.
— Ну, старуха, что я узна-ал? Слышишь?.. Оказывается, тот железный сундук, что привез председатель Лодойху, цыплят рожает… — Не успел он закончить, как старуха прервала его:
— Совсем спятил, старый! Доной, да разве в железном сундуке… Боже, чего не наговорит человек, когда из ума выживет…
— Не я ведь это придумал — председатель сказал. А он не чета нам с тобой… Не такой он человек, чтобы дурачить старых людей. И то, что он мне сказал, я уверен, истинная правда. А ты, старушка моя, все еще мне не веришь… Да, спятил я… Из ума выжил… — ворчал Доной.
— Бедняжка! Голова-то у тебя совсем как у ребенка стала… Ну что ты такое мелешь… Когда это в железном сундуке высиживали яйца, а? Они там либо замерзнут, либо протухнут.
«И в самом деле… Как же это я? Неужели что-нибудь не понял? Да, вроде бы… Не-ет, надо еще раз как следует все разузнать, а тогда уж людям рассказывать», — подумал Доной и снова отправился к председателю.
— Вы правду сказали мне про сундук?
— Конечно, правду. Зачем же мне вас обманывать? — удивился Лодойху.
— Тогда расскажите-ка все сначала еще раз… Только как следует…
— Что это вы так заинтересовались? Не верят вам, что ли? Или с кем-нибудь поспорили?
— Не-е… Старуху свою не могу убедить. Говорит, но может быть, чтобы в железном сундуке яйца высиживали. Заладила свое: замерзнут да протухнут…
— Ах, вот в чем дело, — сказал председатель и стал объяснять старику все по порядку.
Окрыленный вернулся дед Доной домой, долго объяснял про машину жене, но та снова не поверила. Тут он рассвирепел.
— Какая же ты у меня темная! Простых вещей понять не можешь! Позор! Ну что мне с тобой делать? Да, председатель говорил мне, что ему нужен человек, который сторожил бы его сундук. Придется мне туда идти… А что же еще остается? Тут уж я тебя наконец вразумлю!
Не один дед Доной лишился покоя из-за этого ящика. Одни никак не хотели верить, что в нем можно высиживать яйца, другим затея председателя показалась ненужной, дескать, зачем их объединению такая машина. И только член ревизионной комиссии объединения Ласаг думал совсем иначе. Однажды он нашел председателя и заговорщически зашептал:
— Мне нужно поговорить с вами наедине.
Председатель удивился, но, будучи приучен всегда выслушивать людей, последовал за Ласагом. Тот привел председателя на безлюдный берег реки Завхан, воровато огляделся и, убедившись, что поблизости никого нет, тихо, но весьма многозначительно спросил:
— Председатель, правда ли, что привезенная вами машина стоит двадцать семь тысяч тугриков?
— Да, это ее государственная цена. А что вы имеете в виду, многоуважаемый Ласаг?
— Ай-ай-ай… дорогой товар! Услышав, сколько эта штуковина стоит, я вчера всю ночь не спал. Как же это вы так неосторожно поступили? Боюсь, что вы долго у нас не продержитесь. Я много лет уже состою в ревизионной комиссии и за это время всякого навидался. Несколько человек за разбазаривание общественного добра были сняты с работы, а кое-кого из них даже… сами знаете… Поверьте, я вам добра желаю. Возвратите-ка лучше ваш чертов ящик назад, и как можно скорее! Пользы-то от него все равно не будет никакой. Да и мы не на курятине выросли. С нас хватит и нашего скота!
— Многоуважаемый Ласаг! С чего это вы так напугались? Никаких расчетов еще не делали — и сразу… Как же так? Ведь этот ящик за каких-нибудь два месяца окупит эти двадцать семь тысяч тугриков. А со временем он сможет не только покрыть все расходы, но и начнет давать чистую прибыль.
Ласаг только криво усмехнулся:
— А что еще за расходы, председатель?
— Во-первых, из Улан-Батора должны вот-вот доставить пять тысяч яиц. Собственная цена их да плюс транспорт, самолет…
— Это какой еще самолет?
— Если не самолетом, то яйца нам не довезти.
— И вы для этого заказали целый самолет?
— А как же иначе? Будем нанимать транспортный Ил-18. Вот о каких расходах я говорил… Затем содержание обслуживающего персонала, зарплата… Но в течение первого же года мы все это покроем…
— Председатель, я что-то не пойму. Не укладывается все это у меня в голове. Такое только в сказках бывает… Каким образом этот ваш мертвый железный ящик сможет принести такую прибыль?
— Все очень просто. Этот ящик за один раз высиживает пятнадцать тысяч яиц. Это, считайте, пятнадцать тысяч кур. По самым заниженным ценам одна курица будет стоить десять тугриков. Но даже если мы их по одному тугрику продадим, и то за один только раз будем иметь пятнадцать тысяч тугриков.
— Интересно… Это правда, сынок?.. Не обманываешь?
— Я уже не в том возрасте, чтобы врать.
— У меня голова кругом пошла. Если это правда, то все очень здорово! Но, как говорится, поживем — увидим… А ты, председатель, не подумай ничего плохого о старике…
На этом Лодойху и старик Ласаг разошлись и направились каждый в свою юрту.
Старик Ласаг думал: «Нет, и в самом деле странная вещь. Не может того быть, чтобы этот паршивый железный ящик давал такую большую прибыль. Такое разве что в сказках бывает. А с этим самолетом… Целый самолет для яиц! Ай-ай, что за каменное сердце должно быть у этого человека. Видать, большого размаха человек! Говорит обо всем так, будто он хозяин государства. Видать, он из тех, кто либо провалится, либо вознесется. Похоже, что первое. Слишком уж…» Эти мысли не давали Ласагу покоя. Он свернул к берегу реки. Уселся на земле, собрал гальку — ровно сорок одну штуку — и начал гадать. «Нет, нет, удачи не будет. Я ведь сразу понял, что лучше держаться подальше от этого дела», — сказал сам себе старый Ласаг и отправился домой.
Председатель Лодойху отремонтировал небольшой домик в центре объединения и перевез туда свой драгоценный ящик. Потом пригласил из аймачного центра двух молодых электриков, и те за два дня взялись установить его.
— Оказывается, этот чертяка на электричестве работает! — удивился дед Доной.
Многие уже успели позабыть про этот злополучный ящик. Да и какой же может быть интерес к никому не нужной вещи. И лишь вездесущий Доной да осторожный Ласаг долго не могли успокоиться. Дед Доной не переставал удивляться, как он сложно устроен, а старику Ласагу не давала покоя его цена.
— Не-ет, детки, меня не проведешь… Скажите-ка лучше мне, как этого черта называют? — приставал Доной к парням, которые возились с электрическим ящиком.
— Инкубатор! Ин-ку-ба-тор, понимаешь, дед, — сердито буркнул под нос один из них.
Доною же послышалось «Энхбатор»[21].
— Машина-то вроде бы русская, но почему-то ей монгольское имя дали: «Энхбатор»? — возбужденно рассказывал дед Доной своей старухе.
Между тем электрики завершили сборку машины и доложили председателю:
— Машина готова к пуску. Можно уже включать в сеть.
— Да, теперь, пожалуй, пора яйца заказывать! — сказал председатель и вопросительно посмотрел на парней.
— Да, да, конечно! — дружно согласились электрики.
Прошло несколько дней, и в центре объединения приземлился транспортный самолет. Он доставил пять тысяч яиц с Улан-Баторской птицефабрики. Люди, впервые бравшиеся за подобное дело, продолжали судачить.
— Этот наш председатель, видимо, человек большого размаха! — говорил старик Ласаг.
— А как же ты думал? Недаром же ему дали звание Героя труда… Да, он не чета нам с тобой, — оживился дед Доной.
Теперь даже самые заядлые скептики изменили свое отношение к инкубатору. Сыграло роль и то, что специально для доставки яиц прибыл самолет. «Целый самолет для каких-то яиц! Видать, дело стоящее…»
Яйца благополучно были доставлены, и теперь оставалась лишь самая малость — положить их в инкубатор и включить его. Но тут-то и случилось самое непредвиденное. Когда открыли дверцу и хотели пододвинуть подставки для яиц, неожиданно вспыхнул пучок синего огня, чуть было не приведший к пожару. По-видимому, где-то был неверно подключен электропровод. Пришлось снова звонить в аймачный центр и вызывать электриков. Они сразу же, как только прибыли, обнаружили свою ошибку и согласились заново собрать машину.
— Мы никогда еще не сталкивались с подобным механизмом, потому-то и промахнулись. Сейчас внимательно изучим инструкцию и снова соберем инкубатор.
— Надо было сразу как следует разобраться и проверить машину, — сказал председатель, а про себя подумал: «Дело это новое в наших краях. Таких машин по всей стране всего четыре. Неудивительно, что ребята что-то напутали…»
Машину эту председатель Лодойху приобрел совершенно случайно. В поисках породистых коров приехал он однажды в госхоз «Тариалан». Когда его стали знакомить с хозяйством госхоза, он заметил два огромных ящика и поинтересовался:
— Что это у вас такое?
— А-а, эти-то… Да, очень хлопотная штука — инкубаторы. Говорят, что сначала планировали сделать наш госхоз птицеводческим и по плану доставили нам эти две машины. Потом почему-то решение изменили, и с тех пор стоят они у нас без применения. А недавно на пленуме ЦК партии обсуждался вопрос об использовании техники, и нам влетело из-за них. Шутка ли, такие дорогие машины и стоят без пользы…
— В таком случае не уступите ли мне одну? По государственной цене, конечно, — обратился председатель Лодойху к руководителям госхоза.
А им только того и надо было. Придав торжественность этому событию, они с радостью расстались со злополучной машиной.
«Что будет, если я не сумею получить выгоду от этого инкубатора? Тогда эта техника опять будет лежать без пользы», — с тревогой подумал председатель и подбодрил электриков:
— А ну, ребята, постарайтесь! Хорошенько прочтите инструкцию и соберите машину как следует.
Электрики и сами прекрасно понимали легшую на них ответственность и старались, как могли, но и через три дня дело не сдвинулось с места. Инструкция была уже вся измята и зачитана до дыр, но результатов их работы видно не было. Они не расставались с инструкцией и в своей (гостинице» — маленькой юрте, специально выделенной для них. Каждый раз им казалось, что вот-вот они раскроют секрет, но машина так и не включалась. На пятый день: председатель начал беспокоиться: чего доброго, яйца могут испортиться. Он почти не отходил от электриков.
— Дорогие мои, постарайтесь сделать побыстрее! Если яйца протухнут, мы понесем огромный убыток.
Ребята и в самом деле старались, но разобраться в схеме никак не могли: они едва не плакали от досады.
— Председатель, пока не случилось еще беды, давайте лучше сварим эти яйца и съедим, — предложил Лодойху его заместитель.
— Кто же их будет есть… к этой пище надо привычку иметь…
— Да и кто же сможет съесть пять тысяч яиц?
— Обалдели совсем…
— Давайте приготовим жаркое с яйцом и предложим в столовую.
— Надо отвезти в аймачный центр и там продать…
— Пусть даже по дешевке…
— Не пропадать же добру…
Советников у председателя оказалось много. Кое-кто уже руки потирал…
— Послушайте, через два дня яйца наверняка испортятся. Что делать? — взмолился, придя к электрикам, председатель…
Полночи парни не спали. Около трех часов ночи сон одолел их, и они свалились. Инструкцию едва можно было разобрать, она была вся в масле, истерлась и стала похожа на тряпочку. Досталось ей, бедняге.
Утром пришла истопница и увидела, что электрики спят, как убитые. Ей никак не удавалось разжечь печь. От сырых дров валил густой, черный дым, ел глаза, и женщине приходилось то и дело отворачиваться. И тут она заметила валявшуюся на полу бумажку, подобрала ее, бросила в печь и стала дуть. Огонь тут же запылал… Истопница, убедившись, что наконец-то разожгла печь, вышла… Электрики проснулись почти одновременно.
— Давай-ка разберемся на свежую голову с этой чертовщиной.
— На голодный желудок ум бывает ясным, так, кажется, говорят?.. Если мы и сегодня не сможем собрать машину, значит, все кончено. — Они посмотрели друг на друга и соскочили с кроватей.
Инструкции нигде не было. Столько раз они передавали из рук в руки эту бумажку, а теперь она вдруг исчезла…
— Куда могла деться эта паршивая инструкция, а?!
— Ты последний раз держал в руках…
— Да нет, она возле твоей кровати вроде бы лежала…
— Что за ерунда! Нигде ее нет! — удивлялись парни, шаря по углам. А тут как раз вошел председатель.
— Хорошо ли спалось? Ну, сегодня-то, я надеюсь, вы соберете инкубатор? — обратился он к парням, которые с растерянным видом стояли перед ним и молчали. Вошла истопница с чайником.
— Что это с вами? — не выдержал Лодойху.
— Вчера ночью мы читали инструкцию, потом захотели спать и уснули… А утром встали — не можем ее найти… Куда могла деться? — вздохнул один. Другой в это время машинально шарил под кроватью и за печкой. Услышав их слова, истопница испуганно спросила:
— О какой бумаге вы говорите?
— Да несколько помятых и промасленных листков… — пробурчал один из электриков.
— Ох, я дура! — воскликнула женщина.
— А ты видела эти листки, что ли? — удивился председатель.
— Утром я долго не могла растопить печку, потом заметила помятую бумагу на полу и растопила ею печку…
Парни остолбенели. Ну что тут скажешь…
Председатель Лодойху вконец отчаялся и решил съездить в аймачный центр. Приехав туда, он сразу же направился на стройку — строили школу с помощью Советского Союза. Председатель рассказал суть дела начальнику строительства. В ответ тот улыбнулся и сказал:
— Так надо было сделать омлет да и дело с концом.
— Если до завтра инкубатор не пустим, то ничего другого не останется, — отозвался Лодойху.
…Вскоре Лодойху вместе с двумя русскими инженерами возвращался в объединение. Те достали еще одну инструкцию и в течение дня заново собрали всю машину. Инкубатор заработал. Деда Доноя приставили к нему сторожем.
Прошло двадцать дней. Каждое утро дед Доной, приникнув к ящику, прислушивался. И каждый раз ящик безмолвствовал.
— Эти чертенята, наверно, давно уже протухли или высохли. А старый Доной, ожидая у моря погоды, и сам, видно, тоже высохнет.
Но когда на двадцать первый день он по привычке с утра подошел к ящику, внутри послышался какой-то странный звук.
— Эй, что там творится?.. Неужели это яйца лопаются? — удивился дед Доной. Он послушал со всех сторон, однако шум внутри ящика не умолкал. Доной помчался к председателю.
— Председатель, там беда случилась… В ящике какой-то шум, — задыхаясь, проговорил он. У председателя наконец-то отлегло от сердца.
Когда они открыли ящик, там копошилось и пищало с полтысячи желтых шариков. У председателя зарябило в глазах.
В тот день в объединении «Путь Сухэ-Батора» был большой праздник. Целый день люди толпились возле «Энхбатора». Теперь эта машина получила большую известность, все говорили только о ней. Некоторые стали даже ягнятам давать имя «Энхбатор». Поскольку аймачный центр находился недалеко, то яйца и куры начали вскоре приносить большой доход.
А спустя год старик Ласаг принес председателю объединения заявление:
«Моя старуха страдает нервным расстройством. Говорят, что куриный бульон помогает. Прошу выписать мне трех кур по государственной цене. Член объединения Ласаг».
— Дарга! Вы меня звали? — робко спросил Равдан у Лодойху.
— Важное дело к тебе, дорогой! Прямо-таки заждался… Мы тут решили тебя на учебу послать… На год! В Селенгинский аймак, — не скрывая радости сообщил Лодойху.
Удивленный Равдан потоптался на месте и сказал, будто отрезал:
— Теперь какая учеба… Да и срок очень большой… К тому же куры на мне…
— Все взвесили! Кроме тебя послать некого. Дело слишком серьезное. А что надолго, ты не волнуйся, поедешь с семьей. Так тебе будет спокойнее, — прервал его Лодойху.
— С семьей — это хорошо. Но как быть с курами?
— Ничего с ними не случится. Девушкам поручишь… Тем, что к нам по путевке ревсомола приехали. Неужели не справятся? Все будет в порядке, не беспокойся.
— На птицевода я едва выучился… К птицам сколько времени привыкал, а теперь чему надо учиться? Тяжело будет.
— Птицевод из тебя получился отменный… Так и здесь, думаю, все образуется.
— А чему учиться-то, дарга? Объясните, наконец, толком.
— На пчеловода… Курсы специальные организовали.
Равдан совсем растерялся, переспросил:
— Какие, говоришь, курсы, дарга?
— Пчеловодов!
— Говорите, пчелы…
— Именно! Выучишься, пасти их будешь.
— Пчел? Тех, что над цветами жужжат?
— Да-да!
— Хм! И как же?
— Равдан! Неужели ты до сих пор ничего не слышал о пасеках?
— Откуда? Что-то никак не соображу…
— Ничего! Курсы закончишь и все будешь соображать. От пчел много пользы в хозяйстве.
— Дарга! Вам, может быть, все ясно, а до меня никак не доходит… Лучше я буду возиться с курами.
— Пчелы, пожалуй, лучше твоих кур. Да и дело как раз по тебе. Так что соглашайся и поезжай. Вот увидишь, скоро ты станешь знатным пчеловодом и прославишься. Мед очень нужен стране…
— Нет, дарга! Ищи-ка другого… Не по мне все это.
— Никого у меня нет! К тому же я уверен, что кроме тебя никто с пчелами не справится. А какая от них польза, ты сам потом поймешь… А куры твои за лето сколько приносят яиц?
— Много… Десятками, сотнями надо считать…
— А одна пчелиная матка за лето может сто пятьдесят тысяч яиц принести!
— Сто пятьдесят?
— Да нет же! Сто пятьдесят тысяч!
— Неужели так много?
— Поэтому-то и посылаю тебя на учебу.
— Если действительно так, то здорово! Стоит их разводить. Раз уж вы, дарга, говорите, значит, так оно и есть.
— Конечно… Побыстрее собирайся, и в путь. Занятия скоро начнутся.
— Раз надо, значит, надо…
Равдан попрощался с Лодойху и отправился домой, по пути размышляя: «Говорит, знатным пчеловодом станешь… Легко сказать! Что можно получить от этих малюток? Коза в день дает литр молока, а чтобы от этой крохи получить литр меда, наверное, надо ждать лет пять, не меньше. Как говорится, жди у моря погоды… И чего дарга на меня наседает? Вот и кур тогда навязал… Ну, бог с ними, с курами… Они как-никак животные… А пчелы? Смешно даже подумать… Крылатое стадо, говорит. Как их пасти? По всей степи разлетятся…»
Тут Равдана зло разобрало, и он повернул к правлению объединения. Но в дверях остановился, услышав голос дарги, и стал прислушиваться.
— Завтра мой пчеловод с семьей выезжает! Научи его, дорогой мой Сурэн, всем этим премудростям, Шагдар-гуаю я крепко наказал… Очень тебя прошу… — громко кричал Лодойху в телефонную трубку.
Равдан потоптался у дверей и повернул к дому.
— Странный все-таки у нас дарга! Не дал даже посоветоваться с женой… Съедят ведь меня, бедного, эти мошки, — думал Равдан, подходя к своей юрте.
Едва переступив порог, он бросил жене:
— Ну, дорогая моя, дарга опять впутал меня в такое дело… Ума не приложу…
— Что-о?
— Трудное дело, говорю, поручил… Хочет из нас пчеловодов сделать.
— Пчел пасти? Да ты в своем ли уме?!
— Вполне… Сначала я подумал, что дарга свихнулся, но потом убедился, что он здоров… — ответил Равдан и, усевшись у хоймора, начал подробно рассказывать жене о разговоре с Лодойху.
Жена решила, что муж ее разыгрывает, и весь остаток дня они ссорились. Наутро ссора возобновилась с новой силой, пока жена не убедилась, что Равдан не шутит.
Был ясный солнечный день, когда из сомона Тайшир Гоби-Алтайского аймака в село Шамар Селенгинского аймака выехал грузовик, который увозил будущих пчеловодов. Их с почетом проводили.
— Вот ведь до чего додумались, а?
— Пасти пчел учат… Слышали?
— Никогда в жизни не слышал…
— Чего только не придумают!
— Пчелы, осы… Что с них возьмешь?
— А нам какое дело! Не нас же будут кусать, — переговаривались между собой люди, провожая семью Равдана.
И в Шамаре все загудели, когда услышали, что к ним приехали курсанты из Гоби. Хангайцы не переставали удивляться:
— С ума спятил их дарга, что ли?
— Решил в Гоби разводить пчел… Хм!
— Может, он где-нибудь слышал, что пчелы едят песок…
— Брошенные на ветер деньги!
— А видели они когда-нибудь пчел?
— Дарги теперь какие пошли… Распоряжаются народным добром как собственным… — то шепотом, то в открытую говорили люди.
— А вы-то хоть видели пчелу? — спросил, не утерпев, один из курсантов.
— Видеть-то видел, — признался Равдан.
— А жало у нее какое, знаете? — ехидно спросил еще кто-то.
— Не знаю, — робко ответил Равдан.
— Ну, тогда у вас все впереди… Поверьте мне… Стоит вам раз испытать его на себе, сразу воспылаете к пчелам любовью, — усмехнулся курсант.
Равдану стало не по себе, и он подумал, что лучше уехать прямо сейчас, чем ждать такой участи. Об этом он и заикнулся учителю.
— Что это вы говорите?! — резко возразил тот. — Приехать из такой дали и сразу уехать, даже не посмотрев на пчел? Позор! Пчел можно разводить в любом уголке нашей страны.
Равдан нехотя согласился с ним. Сначала курсантам прочитали несколько лекций. Учитель, решив сразу ошарашить своих подопечных, на первой же лекции обрушил на них такой поток информации о пчелах, что у них голова пошла кругом. Он начал:
— Пчелиное стадо — самое быстрорастущее, самое прибыльное…
«Говорит, стадо. Красиво назвал… Ничего не скажешь», — подумал про себя Равдан.
— Хозяину пчел ничего не стоит разбогатеть. Забот никаких. За одни сутки матка может принести полторы тысячи яиц. Где еще вы найдете такое плодовитое существо? Никакого ухода за ними не требуется. Сами мед собирают, сами домой возвращаются. Никакой дзуд им не страшен, зимуют в собственном доме… Повторяю, это самое прибыльное стадо, — все больше и больше вдохновлялся учитель.
— Багша! А что от них можно получить? — не выдержал Равдан.
— Прежде всего, мед. Потом воск и лечебный яд, он так и называется пчелиный. И еще молоко, которое очень ценится в медицине…
— Надо же! А как их доить? — прыснул кто-то.
«Вот ведь как… И молоко дает, и яд. Не к добру это… Яд и молоко…» — с тревогой подумала жена Равдана.
— А еще пчелы опыляют растения. Без них погибли бы все наши пастбища. В общем пчелы очень нужны, — продолжал учитель.
«Выходит, дарга Лодойху решил ими удобрять посевы», — соображал Равдан.
— Пчеловодом быть хорошо… Единственное, что неприятно… это пчелиное жало. С него-то, очевидно, и начнется ваше знакомство с пчелами. Сеток на всех не хватит, но предупреждаю заранее, кто будет бояться пчел, пчеловодом не станет. — Сам того не подозревая, учитель этими словами расстроил чуть ли не всех своих слушателей.
— А больно они жалят? — спросил кто-то.
— Все зависит от того, кого жалят. Для меня их укус все равно что поцелуй, — отшутился учитель.
— Если по-серьезному, то много ли от них пользы? — снова спросил Равдан.
— Хорошая пчелиная семья в день способна собрать двадцать пять килограммов меда. А килограмм меда стоит сейчас двадцать тугриков. Выходит, за день можно заработать пятьсот тугриков. Не всякий арат за месяц заработает столько. В Европе хозяин трех хороших пчелиных семей, не имея больше никаких доходов, может не только прокормиться, но еще и машину купить. Я лично встречался с такими пчеловодами, — не моргнув глазом, ответил учитель.
Всего за неделю он успел рассказать о пчелах столько интересного, что у слушателей развеялись все сомнения.
…В один из солнечных дней он привел их на пасеку.
— Теперь будем практиковаться… Прошу вас лично познакомиться с пчелами, — с чувством произнес учитель.
Почуяв незнакомый запах, пчелы загудели и атаковали непрошеных гостей, не дав им опомниться.
— Ой! Обожгло!
— Ёо-ёо-оо! Умираю!
— Черти полосатые!
— Багша! Не выдержать нам!.. — заявил Равдан.
Все слушатели вмиг разбежались, учитель не смог их удержать.
Дома, поглядевшись в зеркало, Равдан не узнал себя. Лицо у него распухло, глаза превратились в щелочки. Наутро он не узнал и жену.
— Боже! Что у тебя с лицом? Чем так мучиться, лучше уедем, — решительно заявил Равдан. — Немедленно! Посмотрели бы на нас земляки. Позор!
— Да, придется уехать… Не выдержим мы этого. Так и умереть можно. Здорового места не осталось, — жаловалась жена.
Они тут же отправились к учителю и сказали ему о своем решении. Тот долго хохотал, будто от щекотки, потом, успокоившись, стал говорить:
— Вы словно малые дети! Пчел испугались! Какие же вы араты? На что годитесь? Знаете ведь, как трудно объезжать лошадей… Всякое случается. А это что? Ну и народ! А еще гобийцы! Где ваше терпение, которым все восхищаются?
Равдану нечего было возразить учителю, и он, стиснув зубы, пошел на пасеку.
Учитель был недоволен слушателями, но не стал принимать никаких мер. И не такое бывало. Сделав вид, что ничего не произошло, он снова принялся рассказывать о пчелах разные удивительные вещи, которые обычно приберегал для подобных случаев.
— Пчела, — существо необыкновенное, единственное в своем роде. Пчелы разделяются на рабочих пчел, матку и трутней. Часть рабочих пчел собирает мед, а другая в это время наводит порядок в улье. Глаза у пчелы необычные, фасетчатые. Благодаря им-то она и способна на большом расстоянии видеть предметы. Два глаза, расположенные на лбу, хорошо различают цвета и оттенки.
У пчел редкое обоняние… К тому же они могут летать со скоростью семьдесят километров в час, но не прямо, а по линии, образующей восьмерку, и потому всегда безошибочно находят свой дом.
Слушатели с нескрываемым восхищением ловили каждое слово учителя.
Боязливо озираясь, они провели несколько дней на пасеке. Постепенно пчелы привыкли к ним.
— Приехать невесть откуда и бросить все на полпути… Как-то нехорошо, но и с мошкарой этой возиться неохота, — признался однажды Равдан жене.
— Надо набраться терпения и приспособиться. Не других же послал дарга Лодой учиться, а нас, значит нам больше всех доверяет. К тому же не такой он человек, чтобы разбазаривать государственные средства, — рассудила жена.
Дни текли своим чередом, и гобийцы постепенно привыкли к пчелам. Им даже стало интересно наблюдать за ними, но признаться в этом они не хотели даже самим себе.
Как-то учитель пригласил всех слушателей к себе домой.
— Я угощу вас только тем, что дают пчелы… — задорно объяснил он.
Будущие пчеловоды с любопытством на него уставились.
— Медовый напиток! — произнес хозяин и выставил на стол графин, наполненный прозрачно-желтым напитком. — Медовые леденцы, медовый сахар, медовуха… — говорил учитель, накрывая на стол.
Угощение очень понравилось, и разговор шел все время о пчелах. Гости выражали свой восторг и благодарили хозяина.
— Ничего удивительного… Пчелы — это же крылатое стадо. А как же! Мал золотник, да дорог! — радовался учитель, слегка захмелев от своей медовухи. — Вот уйду на пенсию и заведу несколько ульев… Всего несколько… Поставлю их на подоконник, а сам буду спать… А что? Мед они мне прямо домой притащат… И ни в чем я не буду нуждаться. Вот о какой жизни я мечтаю… — произнес он.
— Так, наверное, и будет… — согласились все с учителем.
Незаметно наступила осень, отцвели цветы.
— Пчелы мои жир нагуляли! — сообщил как-то учитель, всех насмешив.
— Вы не смейтесь. Это же настоящие овцы… Только с крылышками… Чтобы перезимовать, они должны нагулять жир. Пора их теперь в зимник загонять. Зимой они сосут сахарный песок, — объяснил учитель…
Прослушав курс, Равдан с женой получили свидетельства пчеловодов и вернулись к себе в Гоби.
В ту весну в сомонном центре было очень оживленно.
— Говорят, что объединение приобрело пчел…
— Пасти их, наверное, будет Равдан.
— А как их пасти, если нет крыльев! Разлетятся они по степи и тогда… Равдан наш, должно быть, совсем…
— Только пчел нам и не хватало… Разбазаривают народное добро, — шумели араты.
Весть о приобретении объединением пчел разнеслась по всем кочевьям. В сомонный центр стали наведываться араты из самых глухих уголков Гоби.
Селенгинские пчеловоды, доставившие в объединение крылатых новоселов, успокоили даргу Лодойху:
— Здесь у вас благодатные пастбища для пчел. По берегам Завхана целые заросли караганы. А пчелы очень любят ее цветы… Летом и осенью будете откочевывать в Далан, там раздолье для пчел…
Вскоре в излучине Завхана появились пасеки. Любопытные сразу же потянулись туда. Им не терпелось посмотреть на пчелиное хозяйство.
— Смотри-ка! Настоящие мухи, а? — бурчал старик Доной.
— А ты что думал? — сказал кто-то не без ехидства.
— Не про пчелу ли говорят, что сама с ноготок, а гудит как паровоз, — не унимался старик.
— Это не про моих пчел сказано… Мои-то дойные… Порода у них вон какая… — вмешался Равдан.
— Ха, ха, ха! — не сдержался Доной. — Так ты поймай одну и подои, угости нас молочком.
— Доить их не надо… Они сами выдавливают мед, Доной-гуай!.. Если хочешь, отведай, — сказал Равдан и, обмакнув палец в мед, поднес его старику.
Тот брезгливо поморщился, но вместо того, чтобы вытереть губы рукавом, как он собирался сначала, стал их облизывать ко всеобщему удовольствию.
Постепенно интерес к пчелам пропал. А Равдана все жалели: «Бедняга… Мух пасет». Тут-то и случилась одна забавная история.
…Стоял прекрасный солнечный день, когда два туриста разбили палатку на берегу Завхана. Один из них, поднявшись на бугорок, стал обозревать окрестности и, заметив улей, крикнул:
— Эй! Бата! Смотри, там три ящика, и никто их не стережет. Давай поглядим, что в них, а?
— Ну что в них может быть… — недовольно ответил Бата.
— Не скажи! Они похожи на сундуки… Интересно все же узнать, что в них хранится…
— В безлюдной степи сундуки?
— Говорю тебе, сундуки… А с кем черт не шутит… Вполне возможно, что там хранятся ценности.
Любопытство взяло верх, и они отправились к загадочным сундукам. День был жаркий, и пошли они, как стояли, в плавках.
— Точно, сундуки! Что я тебе говорил…
Друзья попытались открыть один из ульев, но тут Бата вдруг завопил и бросился наутек, шлепая себя по голому телу. Его друг не сразу сообразил, в чем дело, и дорого поплатился за это. Во мгновение ока десятки пчел вонзили в него свое жало.
В этот момент до Равдана донесся душераздирающий крик, и он, оседлав коня, прискакал на пасеку. Обезумевшие туристы с истошными воплями мчались к реке.
С того дня никто больше не приближался к пасеке, о пчелах словно забыли, как и об их пастухе Равдане.
С наступлением осени араты перекочевали на новые пастбища, а Равдан отправил своих пчел на зимовку.
…Как-то в воскресный день из аймака прикатили люди на машинах и мотоциклах. Держа в руках какие-то бумажки, они пытались пробиться к дарге Лодойху.
— А что вам надо от нашего дарги? — спросили араты.
— За медом приехали, — отвечали те, толпясь у дверей.
— Что за мед? Когда он у нас был?
— Крылатое стадо вашего Равдана, говорят, восемьдесят килограммов меда принесло… Не слышали, что ли?
— Эти мухи?
— Именно… Продукт, который вы от них получаете, большого труда стоит, но что делать… Без меда нельзя.
Тут старик Доной влетел к Лодойху и выпалил:
— Дарга! Что же вы делаете? Вместо того, чтобы раздать мед аратам, хотите сбыть его этим… как их… аймачным служащим… Конечно, денежные они… А нам самим, значит, нельзя и попробовать… Стадо-то ведь наше…
— Продукт-то получен не от скота, а, как ты говоришь, от мух… — попытался отшутиться Лодойху.
— Но мухи, то есть пчелы, все равно наши, нашего объединения. Тавро у них наше, гобийское… Дарга! Не надо мед сбывать на сторону… В будущем году дай мне несколько пчелиных семей… Я их так выращу, да ты сам знаешь, на что я способен… Было у нас пять видов скота, станет шесть… Ну, разумеется, не скот, а, как их, мухи…
— Стар ты, пожалуй, не угнаться тебе за крылатым стадом, — усмехнулся дарга.
— Пусть крылатое, но вполне домашнее… А такое стадо, по народным приметам, быстро растет, — выпалил старик и, приоткрыв дверь, крикнул:
— Эй! Расходитесь! Мед кончился!
За дверью загудели, словно разворошенный улей.
На красной, торчащей, как гвоздь, скале сидел старый белоголовый гриф. Его длинные, в сажень, крылья были устало опущены. Высокомерно и равнодушно взирал он вокруг стеклянными шариками глаз. На многие сотни километров расстилались перед ним в дымке необъятные просторы земли: моря, реки, овраги и долины. Время от времени маленькая плоская головка грифа приходила в движение, он раскрывал клюв, подставляя ветру беловатую узкую полоску зева. Люди не замечали грифа. А между тем судьба этой птицы, прозванной птицей-монахом за то, что всю свою жизнь слоняется по свету, выискивая приготовленную для нее пищу, интересна.
Каждый день на вершину красной остроконечной скалы опускался отдохнуть старый гриф. Его гнездо находилось далеко-далеко отсюда, где-то там в снежных горах. За сотни километров прилетал он сюда в поисках падали. В полуденный зной гриф сидел неподвижно, будто дремал. Но вот птица медленно расправляла крылья, как бы опасаясь переутомить их, делала несколько осторожных взмахов и плавно поднималась в воздух, круг за кругом устремляясь ввысь, и, наконец, совсем исчезала из виду. Но как бы высоко ни летал гриф, ни кусочка падали не упускал он на земле.
Есть старая пословица: «У человека в глазах вода, у грифа — кровь». Ее нужно понимать так: человек радуется, когда находит воду, а гриф — кровь. Пролетая над Алтаем, гриф, наверное, каждый раз смотрел на красные нитки, которыми вышивала узор на платке девушка, пасущая овец в обширных Дорнодских степях.
Вечером старый гриф снова присаживался отдохнуть на голый утес. Теперь вершина скалы белела, как его голова. И никто не догадывался, что вот уже сотни лет птица сидит на этом месте, бездумно взирая на людей и рассеянных по пастбищу овец. Не имел понятия и гриф, как изменился мир за эти годы.
Чем больше старел гриф, тем меньше оставалось добычи на земле. Гриф не знал, почему раньше в этих местах люди враждовали между собой, грабили и убивали друг друга, почему повсюду валялись павшие кони, скот, пахло пороховым дымом. Но он был благодарен им за это: в войну для него всегда была уготована добыча. Правда, и в мирное время пищи хватало — эпидемии косили людей и животных. Гриф не понимал, что сытой жизнью обязан болезням, и был твердо убежден, что это судьба благоволит к нему. К тому же люди, поклонявшиеся духам земли и воды, по обычаю, выбрасывали трупы умерших в степь на съедение грифам. Откуда было знать грифу, что верующие араты считали, будто души их близких именно таким путем достигнут Диважина[22].
Много лет прошло с тех пор, когда землю в изобилии покрывали трупы людей и скота. Год от года добычи становилось все меньше и меньше. Вместо того чтобы воевать, люди стали дружно работать, покорять природу, подчинять ее своей воле. Они преградили дорогу вражде и страшным эпидемиям, приносившим за один день многие сотни трупов. Потом люди перестали заботиться и о душе, о вечном и блаженном покое для нее, начали мечтать о полетах на луну, к солнцу.
Старый гриф целыми днями кружил в синем небе, но не мог ничего для себя высмотреть. Все реже и реже отдыхал он теперь на своей любимой остроконечной скале, а потом и совсем перестал прилетать к ней.
Однажды смертельно усталый гриф решил спуститься на привычное место. Теперь там стоял завод. Из глубокой черной пасти его высоченной трубы клубами валил дым, брызгами летели красные искры. Вокруг виднелись сады, строения. Мчался поезд, а за ним стройной вереницей бежали вагоны, по широкой дороге сновали, обгоняя одна другую и вздымая пыль, груженные хлебом машины.
Старый гриф совсем измучился и обессилел, но голод гнал его снова в небо. Он устремился ввысь, откуда можно было высмотреть желанную добычу на земле, а если удастся, то и на других планетах. Напрягая последние силы, круг за кругом он поднимался все выше и выше, пока не превратился в маленькую черную точку, едва различимую глазом. Вдруг какая-то влага заволокла его стеклянные глаза, и гриф перестал видеть. И хотя вокруг не было ничего, одряхлевший гриф упрямо надеялся, что где-то должна быть падаль. Ему казалось, будто там, наверху, есть множество трупов. И тогда он полетел еще быстрее, взмывая на неизмеримую высоту. Но тут подул сильный, порывистый ветер, захрустели суставы одряхлевшей птицы, затрещали крылья, и старый гриф исчез навеки. А на земле от великого искателя добычи не осталось и перышка.
Дожодорж — прозаик, драматург. Родился в 1930 году в сомоне Мунх-хан Сухэ-Баторского аймака в семье арата.
В 1961 году окончил сценарно-киноведческий факультет ВГИКа. Его перу принадлежат сборники рассказов и повестей «Человек в козьей дохе», «Длинная дорога», «Баторы нового времени», «Игольное ушко», «Ночной гость», а также ряд пьес и киносценариев.
— Уф, ну и жаркий же сегодня денек, Тунса.
— Что, подпалило тебя наше осеннее солнышко? Ты сбрось пиджак, Наван, остынь.
— Ага, спасибо. Прошелся по улице, припекает — сил нет, пришлось свернуть на речку и искупаться. А у вас так рано наступает осень?
— Как саранча затрещала — так осень пришла. Примета такая. А что, понравился тебе наш аймачный центр?
— Замечательный город: новых микрорайонов настроили, столовые, рестораны… И при этом сохранили природу, деревья. Городок словно посреди рощи стоит…
— Но с вашим Улан-Батором ему не сравниться?
— Только по величине он Улан-Батору уступает. А так — город прекрасный. А что, Тунса, к востоку от вас еще есть аилы?
— Нет. Сразу за нашим домом начинается лес. А к востоку, если с километр пройти, будет Медвежье черное озеро. Знаешь, как там хорошо! В озеро впадают два ручья: Ивовый и Вязовый, а из озера берет свое начало речка Хуримт. Ты рыбу любишь ловить, Наван?
— Нет, мне ее жалко.
— Какой ты, оказывается, жалостливый.
— Это у меня с детства: никогда не любил стрелять сусликов, тарбаганов…
— Такое тоже бывает. А наше Медвежье озеро рыбалкой знаменито. С берега когда смотришь, рыба кишмя кишит.
— Счастливые вы с Сэрэнэном: живете на берегу реки. Рядом озеро, вокруг дома сосны, кедры.
— Ничего у нас, ничего, жаловаться не стану. Да, я все хотела спросить. Вы почему с Хоролжав разошлись?
— Так уж вышло — другой у нее появился. В общем не во мне дело.
— Вот как? Но от любящего мужа жена вдруг ни с того ни с сего не уйдет.
— Женская душа — потемки, а я плохо разбираюсь в этих делах. Когда расставались, сказала только: чужие мы с тобой стали, ухожу…
— Детей у вас не было?
— Нет, в последнее время она и слышать об этом не хотела.
— Женщина оттого и не хочет рожать, что чувствует — нет больше любви. Ну да ладно, всякое бывает. Садись чай пить.
— Спасибо.
— Попробуй пенок, арул. Сыра возьми. Тебе борцогов положить в чашку?
— Пока не надо, потом возьму.
— Ты что после отпуска думаешь делать, Наван? Домой вернешься?
— Может, и вернусь, не решил еще.
— Хочешь сказать, что бросишь хорошую квартиру в столице и поселишься в этой глуши?
— А чем у вас здесь хуже? Вот только от Улан-Батора далеко. Еще подумаю.
— Ты квартиру жене оставил?
— Нет. Хоролжав сказала, что они с мужем живут в Толгойте[23]. У меня в квартире младший брат с женой поселился.
— Когда же вы с ней разошлись?
— Осенью прошлого года. А чай у тебя великолепный получился.
— Ну, слава богу, хоть что-то тебе у меня понравилось. Налей себе еще.
— Спасибо, спасибо. Потом. Ты с тех пор в Улан-Батор так и не приезжала?
— Не довелось. Двенадцать лет, как не была там. М-да, как время летит! А ведь мы с Сэрэнэном совсем молоденькими поженились.
— Ты и сейчас молодая.
— Скажи правду, сильно я постарела?
— Да что ты! Двадцать с хвостиком, больше не дашь.
— Так я тебе и поверила. А вот твоя бывшая жена всем взяла: и лицом и фигуркой. Сколько ей сейчас? Года тридцать два, тридцать три?
— В этом году тридцать три исполнится.
— Да, она на два года моложе меня.
— Сэрэ не скоро придет?
— Ой, что ты! Он до работы жадный — раньше семи-восьми и не жди.
— Может, мне на Медвежье озеро сходить посмотреть…
— Прямо сейчас?
— Не знаю даже.
— Как бы не заблудился. Пойдем, я тебя провожу.
— Тебе же Сэрэнэна надо кормить, как с работы придет.
— А-а, ничего. Пусть разок сам ужин себе приготовит. Пошли.
— Неудобно как-то. Что он подумает?!
— Я же не с кем-нибудь, а с тобой пошла, чего же ему думать?
— Все равно это как-то не очень хорошо выглядит. Приехал в гости, пожил день и жену в лес на прогулку увел…
— Перестань, Наван… Давай лучше бидон захватим, там ягод — уйма.
— Ну раз женщина что-то решила, мужчине робеть не пристало! Ладно, пошли, Тунса.
— Вот и хорошо.
— Давай бидон понесу.
— Неси, неси, спасибо.
— Держи, Наван.
— За что выпьем? Без тоста как-то неудобно.
— Вот это верно. Мы за что пили?
— Да за многое. Вот за Тунсу еще не пили.
— О-о, забыли. Иди сюда, Тунса, за тебя пить собираемся.
— Что ты сказал?
— Иди сюда, говорю, Наван хочет за тебя выпить, возьми рюмку.
— Вы за меня уже пили, в самом начале.
— Ничего. За женщину и несколько раз выпить не грех. Ну, Тунсаг, за твое здоровье.
— Спасибо, Наван.
— Я тебе, Наван, сейчас покажу одну фотографию. Ты должен ее помнить.
— Ну-ка, ну-ка. Да это же мы снимались после четвертого курса. Почти исторический документ.
— Совсем молодыми были. Мы с Сэрэнэном всего год как поженились. А вы с Хоролжав только познакомились.
— М-да, недолго…
— Извините, я пойду бозы лепить.
— Помочь тебе?
— Не нужно, сидите.
— Наван, вы почему развелись? Ты ее бросил или она тебя?
— Она меня. Другого нашла.
— А тебя забраковала? Не подошел?
— Вначале все ничего было, а как Хоралжав тридцать стукнуло, сладу с ней никакого не стало.
— Старик, с женщинами после тридцати хлопот не оберешься. И если не взять ее в руки, она непременно что-нибудь подобное выкинет.
— Может, и так.
— Ты человек спокойный, покладистый, волю ей дал, а она и воспользовалась.
— А зачем мне ее неволить, если любовь прошла? Силой никого не удержишь.
— Да, чуть не забыл. Сегодня о тебе с начальником треста беседовал.
— А что он сказал?
— Я предложил взять тебя по специальности, начальником производственного отдела. Завтра вместе к нему пойдем, познакомимся…
— Не выйдет, Сэрэнэн. Я строитель. Лучше каменщиком пойду, растворщиком, маляром, наконец.
— Да ты что! Ты же экономист с высшим образованием. Столько лет возглавлял производственный отдел, потом плановый.
— Больше десяти лет корпел над бумагами, а теперь на живую работу пойду. Тем более здесь у вас такая природа — на стройке работать одно удовольствие.
— Ты что, всерьез решил рабочим стать?
— А разве есть звание более славное, чем рабочий? Я с детства любил трудиться.
— Ну уж и не знаю, Наван. Выматываться будешь.
— Ничего, справлюсь. Легкой работы не бывает. Это даже хорошо, что тяжелая.
— Один, без жены, без детей, да еще рабочим… Нелегко тебе придется.
— Не бойся, я шесть лет на стройке работал, и сейчас не пропаду.
— Можно?
— А-а, Наван, заходи, заходи. Ко мне?
— Да, поговорить надо.
— Садись, что скажешь?
— На вчерашнем собрании ты очень резко отзывался о мастере Батсуре. На мой взгляд…
— Да о нем не то что говорить резко, гнать его в шею нужно.
— Погоди, Сэрэнэн, не горячись. Ты обвинил его в том, что он плохо организовал работу и потому сорвал выполнение плана. На самом же деле, недельный простой получился из-за того, что не подвезли раствора. Но это уже вина не Батсуря, а руководства треста, в частности и твоя, ты безответственно отнесся к работе.
— Так по всему тресту не было же…
— Тем более, в чем тогда виноват мастер? Главная вина на тебе, как на ответственном за материальное снабжение и финансы. Я сам занимался подобной работой и хорошо знаю, где слабые места и какие бывают упущения.
— Ты что, критиковать меня пришел?
— При чем тут критика? Я только хочу сказать, что если ты уважаешь начальника и главного инженера треста, то рабочих ни во что не ставишь. Как старый твой друг советую тебе над этим хорошенько подумать.
— Меня здесь не все любят. Есть у нас людишки… Как чуть повысишь требовательность — сразу в крик. Смолоду, понимаешь, привыкли болтаться, делать что вздумается. Я с ними несколько лет веду борьбу. Ты у нас человек новый, всего не знаешь.
— Может, оно и так. Но требовательность надо подчинять государственным интересам.
— Вот это правильно.
— Сэрэнэн, дорогой, ты же на руководящей работе и должен заботиться о своих рабочих. Только в нашей бригаде несколько человек: Жамбалсурэн, Доной, Намшир живут в тяжелых условиях, без угля, без дров.
— Насчет угля и дров договорились с соответствующей организацией. Если у тебя все, давай кончим на этом.
— Извини, если сказал что не так.
— Ничего, ничего.
— Сэрэнэн, ты будешь мясо рубить или тесто раскатывать?
— Ни то, ни другое. Убегаю на заседание исполкома.
— Ладно, тогда ужин я приготовлю.
— Очень тебе нужно на кухне возиться. Скоро Тунсаг придет. Ты к начальнику заходил?
— Передали, что вызывает, но я его не застал.
— Завтра непременно зайди, вопрос важный.
— Какой именно?
— Я высказал о тебе свои соображения, и начальник меня полностью поддержал.
— Какие еще соображения?
— Поставим тебя начальником производственного отдела.
— Не выйдет. Ты лучше скажи, почему Батсурь от нас уходит.
— Ты Батсурю не очень-то верь. Он мужик хитрый, скользкий. Есть у меня к тебе разговор, Наван. Садись покурим. Поговорим, пока жена не пришла.
— Это тайна?
— Да какая там тайна, просто важный разговор, только строго между нами… Начальник треста ознакомил аймачный комитет партии с твоей характеристикой с прежнего места работы. Вообще-то мы с ним решили поставить тебя пока начальником производственного отдела. Будущей осенью он уезжает учиться в высшую партшколу…
— И что же?
— Ну, он и планирует: меня на свое место, а тебя — на мое, заместителем начальника треста. Скрывать мне от тебя нечего, студентами в одной группе учились. Характер друг друга хорошо знаем — сработаемся. И возьмем трест в руки…
— А куда денете нынешнего начальника производственного отдела Лувсандэндэва?
— За развал работы понизим его в должности, мастером поставим.
— Вместо Батсуря?
— Да, вместо него, а Батсурь уволится по собственному желанию.
— Нехорошее дело затеяли.
— Это почему же нехорошее?
— Потому что увольняете прекрасного работника и честного специалиста, а на его место тащите меня. Только напрасно стараетесь.
— Так ведь никто не собирается ставить тебя на место Батсуря.
— Конечно, не прямо на его место, но поставив меня начальником отдела и сделав остальные перемещения, вы избавляетесь от Батсуря.
— Ну-у, Наван! Наван! За каких-то шесть-семь месяцев, что ты здесь работаешь, трудно разобраться во всех тонкостях взаимоотношений в нашем тресте. Среди рабочих образовалась группка недовольных, возглавляемая Батсурем и техником Жамбалжамцем. Они стремятся подорвать авторитет руководства, болтают, занимаются критиканством. Но если мы будем работать с тобой в тесном контакте, то быстро с ними разделаемся.
— Тут я тебе не помощник.
— Странный ты человек. Я же тебе все объяснил.
— Что же тут странного? Линия, которой ты придерживаешься, в корне неверна.
— Почему?
— В прошлом году эти рабочие на отчетном собрании и на заседании профкома вскрыли недостатки в работе треста, а тебя критиковали за неумение вести оргработу и за карьеризм. Сейчас ты решил уволить людей, которые в интересах производства справедливо критиковали тебя, собираешься громить какую-то «группу», а потом до чего докатишься?
— Если ты так тенденциозно ко всему относишься, нам не о чем с тобой говорить!
— Не сердись, Сэрэнэн. К сожалению, все обстоит именно так.
— Ладно, хватит! Мне пора.
— Любой руководящий работник, какой бы пост он ни занимал, не вправе притеснять людей. Я убедился в этом на собственном горьком опыте…
— Значит, ты моих предложений не поддерживаешь.
— Я высказал тебе свое мнение, мнение простого рабочего. Возможно, что его разделяют и остальные рабочие нашего треста. Ты вот недавно говорил, что понизишь в должности начальника производственного отдела Лувсандэндэва. А ведь он человек авторитетный. Рабочие его уважают.
— В любом случае, завтра зайди к начальнику.
— Это бессмысленно.
— Тунсаг идет, я пошел.
— Чай вскипел, попей.
— Некогда.
— Здравствуй, Наван. Что нового?
— Все то же. Ты в кооператив ходила?
— Да, мясо там хорошее, три кило взяла. Что это Сэрэнэн такой злой? Вы не поссорились?
— Что ты! Старые друзья никогда не ссорятся. Я замешу тесто?
— Давай. Ты так и скажи, что стряпаешь лучше меня.
— Да мне приходилось кухарить, вот и научился. Попей чаю, пока горячий. А потом я мясо порублю.
— Дома сам стряпал?
— Не всегда, бывало, что и Хоролжав этим занималась.
— Распустил ты ее, вот она и села тебе на шею.
— Как это?
— Сам обед варил, сам все по дому делал, она и разбаловалась. Когда муж идет на поводу у жены, он в конце концов ее теряет, как ты.
— Есть в твоих словах доля правды… Твой Сэрэнэн делает что-нибудь по дому?
— Ничего. Ты видел хоть раз, чтобы он готовил?
— Не приходилось.
— Мой Сэрэнэн не забьет гвоздя и характер у него тяжелый, но не разводиться же с ним из-за этого. Слушай, Наван, можно я спрошу тебя кое о чем? Только ответь откровенно.
— Спрашивай.
— Тебя каким ветром сюда занесло?
— Судьба, видно.
— Ну мы же договорились не врать! Что-то тебя гложет. Может, влюбился в кого? Есть же какая-то причина…
— Ты откуда узнала, Тунса?
— Приглядывалась к тебе все это время. Не такая уж я бестолковая. Поделись — легче станет…
— Все очень сложно, ты вряд ли поймешь.
— Догадываюсь, что не просто, рассказывай.
— Понимаешь, на прежней моей службе есть одна женщина — Цэвэнсурэн. Мы с ней долго работали вместе.
— Замужем?
— Да, девочка у нее.
— Молодая?
— Двадцать девять исполнится.
— Так вы что же, сойтись с ней хотите? Она с мужем разводится?
— Нет, что ты. Мы с ней об этом даже не говорили. Но если бы я остался в Улан-Баторе, она наверняка ушла бы от мужа. Вот я и уехал, чтобы не разбивать семью.
— Неправду ты говоришь. Пока тебя нет, она разведется с мужем, а через год-другой ты вернешься, и вы поженитесь. Так небось договорились?
— Я тебе все как на духу рассказал, а верить или не верить — дело твое. Но для меня ничего не может быть хуже, чем строить свое счастье на несчастье другой семьи.
— М-да, даже и не знаю, что тебе сказать, только недаром говорят, что неразделенная любовь самая сильная.
— Наван, ты все же решил уйти?
— Да. Сколько можно, целых восемь месяцев жил. Спасибо большое, что выручили.
— Куда же ты пойдешь? Квартиру нашел?
— В рабочем общежитии комнату дали.
— Может, между тобой и Сэрэнэном что-то произошло?
— А что может произойти между друзьями? Ну вот мой чемодан и готов.
— Не думала я, что ты так вдруг уйдешь. Привыкла к тебе. Как там твоя Цэвэнсурэн? Весточек не шлет?
— Какие могут быть весточки? Я даже не сказал, куда уезжаю.
— И за все это время ты ей ни разу не написал?
— Зачем человека понапрасну тревожить?
— Но ведь у вас все хорошо было, верно?
— Работали вместе, привыкли друг к другу…
— А ты, Наван, любил когда-нибудь по-настоящему?
— На такой вопрос трудно ответить. Хоролжав — да… Эх, Тунса, человек без любви жить не может.
— Я тоже так думаю. Жаль только, ты моих чувств не поймешь…
— Ни о чем не думай, Тунсаг. Кажется, Сэрэнэн идет — собаки залаяли.
— Сэрэнэн на собрании был? Что это он так задержался?
— Да, сначала собрание было, а потом все руководство попросили остаться. Ну, счастливо, Тунсаг.
— Наван, ты что же так и пойдешь?
— Я ведь не член вашей семьи.
— Посидите с Сэрэнэном, а потом и пойдешь, сейчас я ему скажу. О, вот как раз и он. Ты что так поздно?
— Работа.
— А Наван уходит от нас.
— Ну, счастливо всем оставаться, спасибо.
— В добрый путь.
— Сэрэнэн! Ты как будто выпроводил Навана. Даже слова доброго не сказал ему на прощанье.
— Он все понял без слов.
— Что с тобой? Заболел?
— С работы сняли.
— Что?
— Да, да. Восемь лет оттрубил, а меня… выгнали. Принеси рюмку, Тунсаг.
— А водка зачем?
— Помолчи, и так тошно.
— Ты что злишься? Кто тебя уволил?
— Народный контроль у нас несколько дней работал. А сегодня собрание провели. Многие с критикой полезли, а больше всех Наван…
— Наван? Да он человека ни за что не обидит.
— Ну и друг, ну и подсидел!
— Вообще-то Наван человек справедливый. Может, ты сам виноват?
— Вот как! Родного мужа по милости Навана с работы сняли, а ты его защищаешь?
— Не защищаю, просто говорю то, что думаю. Да не глотай ты ее так, это же водка, а не вода.
— Ничего, от нее на душе легче.
— А на твое место кого назначили?
— Хотели Навана, но он отказался. Тогда поставили этого придурковатого, Лувсандэндэва.
— А ты что теперь будешь делать?
— Не знаю. Без работы не оставят.
— Там у вас, значит, ценят Навана?
— Наван в цену вошел, а я, видно, вышел. Что это ты все Навана нахваливаешь?
— Кто его нахваливает? Ты же сам только что сказал, что его хотели выдвинуть, а он отказался.
— И сам не растет, и другим не дает. Странный какой-то.
— Да не странный он, умный. Не надо плохо думать о друге, отец! Он и тебя для твоей же пользы критиковал, наверное.
— Дай поесть или я спать лягу.
— Опьянел ты, отец. Отдохни немного, я тебя разбужу как будет готово.
— Тунса!
— Чего тебе?
— Ты теперь от меня уйдешь?
— Что это тебе в голову взбрело? Спи-ка лучше.
— А зачем я тебе такой: ни работы, ни денег… Одно беспокойство. Уходи, если хочешь…
— Сэрэнэн, дорогой мой, я тебя такого вот, несчастного, еще больше люблю. А ты говоришь — бросить.
— Да, когда жена — такое сокровище — бояться нечего.
— Вот и правильно.
— Была бы любовь — все остальное приложится.
— Конечно, а любовь наша всегда с нами будет, раз мы такими молодыми поженились. Успокойся, отец, все образуется.
Каких только людей не встретишь у нас в столице! Оно и понятно. А сколько памятников! Нет отбоя от иностранных туристов. Без них теперь и не представишь себе Улан-Батора.
Сюда приезжают самые различные люди. Кто зачем. У каждого свое дело. Одни — просто так. Страну посмотреть — экзотика все же! Другие — на всякие там совещания… ну… связи между странами… торговля… причин в общем много. А вот Томпсон…
Томпсон культуру изучать приехал. Американец он. Нет, он не шпион! Что ты, что ты… Зачем обижать человека? Нормальный ученый. Хотя что-то в нем есть необычное. Себе на уме. И газетой ему ничего не докажешь. Сам до всего докапывается и на все, — понимаешь, решительно на все! — свое мнение имеет.
Сидел он как-то раз в Госбиблиотеке. Весь день просидел над сутрами, а вышел — идти никуда не хочется. Ясное дело — с утра до вечера корпеть над книгами… К себе пошел, в гостиницу. По дороге, правда, в магазин завернул. Думаешь, купить чего? Ошибаешься. Цены поглядеть! Привык, понимаешь, у себя — что ни день, то новые цены. А тут месяц живет и по одной и той же цене все покупает.
Так вот, заходит он в магазин и видит Дунхора. И представляешь, как увидел его, так обо всем на свете забыл. Какие там цены… Только на Дунхора и смотрит. А что — Дунхор? Монгол как монгол. В годах уже. Но вид у него, что и говорить, внушительный. Огромного роста, богатырского сложения. Стоит этакая громадина. В отделе нижнего белья — хочешь не хочешь, а обратишь внимание. Этого-то Дунхора и заприметил Томпсон, и невольно стал за ним всюду следовать, так он его заворожил.
А Дунхор, ничего не подозревая, делал свое дело. Ничего особенного в магазине ему и не надо было, так, по мелочи: что-то из бельишка, платок носовой, полотенце… Купил он все это и, прежде чем пойти домой, решил пообедать в столовой. Она от магазина неподалеку. Вышел Дунхор на улицу, Томпсон — за ним, чуть ли не на пятки ему наступает. Дунхор в столовую, и Томпсон туда. Сел Дунхор за столик, заказал что положено. Ждет. Томпсон тут как тут.
— Можно за ваш столик сесть?
— Пожалуйста, конечно.
Сел Томпсон за столик. Тоже заказал что положено. Почти то же самое. И тоже ждет. И пока оба они ждали, когда принесут еду, Томпсон глаз не сводил с Дунхора. И что, ты думаешь, его заинтересовало в Дунхоре? Лицо, черное от загара? Нет. Лоб — высокий, как щит? Тоже нет. И не подбородок — он у Дунхора квадратный, словно по линейке вычерченный. Представь себе, голова его заинтересовала, а голова у Дунхора и в самом деле необыкновенная. Огромная, какая-то неправдоподобная. Словом, сидели, сидели они так — скоро и обед им подали — и разговорились.
Томпсон принялся угощать Дунхора пивом, сигаретами — и Дунхор только сейчас задумался, кто же это перед ним сидит. Русский, пожалуй.
— Простите, как ваше имя?
— Да люди Дунхором зовут.
— А я Томпсон, историк. Знаете… э, приятно мне очень наше знакомство. Правда, приятно. Мм… Я историей Востока интересуюсь.
— Понятно.
— Очень-очень рад, что мы познакомились… Мм… Я ведь сюда из Москвы приехал. Да, из Москвы. Ну… а вы… вы в Улан-Баторе живете?
— Да.
— Так… Просто передать вам не могу, как я рад нашему знакомству! А вы…
— Говорите-то по-нашему…
— О! Монгольским языком, культурой вашей древней страны я интересовался с детства. Между прочим, это у меня в крови. Мой отец — известный на Западе монголовед, и я учился у него и языку, и истории, и культуре Монголии. Учился все время — и в школе, и в колледже…
— Понятно, понятно.
— А уж в университете занимался на специальном курсе и, прежде чем поехать сюда, прошел еще дополнительный курс чисто языковой, разговорной подготовки.
— Значит, у нас учились…
— Простите, ээ… как у вас? То есть здесь? Нет! Что вы! Я учился в Восточном институте при Чикагском университете, а теперь там преподаю, веду курс древней и современной культуры Востока: Китай, Япония, Монголия. Я ведь еще знаю китайский и японский.
— У нас тоже тут… ученые есть…
— Да, разумеется! И я со многими знаком лично, например, ээ… Да! Так вот, здесь, в Улан-Баторе…
— Ага, значит — у нас…
— Ну да, у вас! Хочу найти здесь человека… Самого обыкновенного — не профессора какого-нибудь, нет! Самого…
— В техникуме-то я учился… молодой был…
— Ну, тем более! Вы-то как раз и представляетесь мне таким человеком. Культуру своей страны, я надеюсь, вы знаете?
— Да, я…
— Ну я так и думал. Я редко ошибаюсь. Обычаи, обряды, поговорки, пословицы — мне не надо ничего особенного… особо… ээ… как это по-монгольски сказать… ученого! Понимаете?
— Понятно, понятно
— Вот обо всем этом я и хотел вас расспросить, если, разумеется, вы не против, если у вас найдется для меня часок-другой, я буду вам так признателен — надеюсь, вы не откажете? Хочу повторить еще раз — вы даже представить себе не можете, как я рад нашему знакомству!
— Да что уж…
— Вы свободны сегодня? Или вам сегодня неудобно? Что до меня, то я был бы просто счастлив, если бы нам удалось подробно побеседовать именно сегодня. Господин Дунхор! Вы можете осчастливить человека!
— На работу мне…
— О, я понимаю! Понимаю, как вы загружены! Конечно, производственная дисциплина. Ясно, что вам надо непременно являться на работу — я и не претендую на ваше рабочее время! Боже мой! Скоро вечер, а я вас утомляю… Но если вдруг… Знаете, как бывает? Нет времени, а потом вдруг неизвестно откуда находится свободная минутка! Эх, если бы вы нашли для меня эту минутку! А?
— …выходить послезавтра.
— То есть вы хотите сказать… Господин Дунхор, я не верю своим ушам! У вас есть время не только сегодня, но, может быть, и завтра! Я вас правильно понял, господин Дунхор?
— Значит, сегодня можно и… того… поговорить!
Томпсон вскочил и пиво допивал уже стоя. Ну и человек! Ни секунды не бывает спокойным. Дунхор едва успел встать из-за столика и взять свой сверток с вещичками, а Томпсон за это время допил пиво, сбегал к кассе, расплатился и вернулся к Дунхору. Не знаю, как это Дунхор понял, что ему американец болтал! Все «понятно да понятно», а что «понятно»?
Выйдя из столовой, они направились прямо в гостиницу. Дунхор идет спокойно, не торопясь, глядя прямо перед собой и с упорством быка движется вперед. А американец его подгоняет, то и дело забегая вперед; забежит — вернется, опять забежит — опять вернется. Будто хозяин, который быка домой с пастбища тащит.
У себя в номере Томпсон решил удивить Дунхора: не успели войти — он тут же предложил ему американские сигареты (да и какие у американца могут быть сигареты? Понятно, американские!), быстро накрыл на стол. Не успел Дунхор сесть, а перед ним чего только нет: и виски, и консервированные овощи (опять, понятно, американские), и рыба. Словом… За таким столом можно поговорить. Но разве Дунхора чем-нибудь удивишь? У него и воображения-то нет никакого. Только теперь он понял, что перед ним американец. А думал: раз из Москвы, значит русский. В общем Томпсон ему понравился. А что? Человек как человек. Ну поговорить любит, что ж такого? Бывает. Решил, видно, раз американец так много рассказывает, значит, повидал много, много знает. Сам-то он что? Уже забыл, когда учился. Ну борьбой в молодости увлекался. Подумаешь… А еще что?
Выпили они на славу. Закусили тоже. Заморской рыбкой да овощами консервированными. И когда выпили, до Дунхора вдруг дошло, что Томпсон его все время «господином» называет. «Господин Дунхор, я буду счастлив…», «господин Дунхор, разрешите вам пожелать…» — видишь ли, они там у себя внимания на такие вещи не обращают. А у нас… даже Дунхор и тот перепугался, решил, что в высокую политику ввязывается.
— Вы, мил человек, меня с кем-то спутали. Какой я господин? У нас господ давно нету.
— Дорогой мой, простите, ради бога, не знал, что это вас может задеть. У нас обращаются так к любому уважаемому человеку, и я никак не ожидал, что у вас это не принято и может вам показаться обидным. У нас в Чикаго это общепринятое обращение.
— В Чикаго? Где же этот Чикаг?
— В Америке!
— В Америке? В Америке! В Америке… Вон оно что… Эх как…
— Господин… о, простите! Я в некотором смущении… Как тогда прикажете вас называть? Для меня это, право, совершенно неожиданно…
— Да зовите просто… Дунхор-гуай. Дунхор-гуай и все тут. Так вы из Чикага! Вон что… вон что… Я-то думал… Вы говорили из Москвы…
— Ну да! Я приехал действительно из Москвы, но таков мой круиз: Чикаго — Вашингтон — Лондон — Хельсинки — Москва — Улан-Батор — Токио — Сан-Франциско.
— Так вы не советский…
— Нет. Я живу в Чикаго. Я американец, историк. Меня зовут Томпсон. Я же вам говорил! Вы меня удивляете, Дунхор-гуай! В конце концов какое это имеет значение? Неужели мы с вами будем ссориться из-за таких пустяков?
— Не советский…
— У нас с вами общие интересы — древняя и новая культура Монголии, жизнь монгольского народа. Сидим мы с вами у меня в номере, пьем виски. Чего же еще нам надо?
— Вы не советский…
— Скажите, Дунхор-гуай… Только не сочтите этот вопрос бестактным и… и не осуждайте меня за любопытство! Где вы работаете? Чем занимаетесь? Впрочем, если это секрет, я не настаиваю!
— Да что уж… Кассиром работаю. Деньги считаю.
— Очень ответственное дело! И сколько лет вы работаете кассиром?
— Да сколько… года двадцать два, двадцать три.
— Это много! За такой срок работы на одном месте надо выпить. И как следует.
— Ох, и крепкая у вас архи! Прямо горит все внутри…
— Это не архи, это виски, но оно, как и архи, без всяких примесей. Чистое, потому и крепкое. Расскажите-ка мне что-нибудь… как вам работается… финансистом…
— А что тут… долго-то рассказывать… Техникум кончил… стал в министерстве финансов работать. Вот. В банке тоже работал. Был и счетоводом. И бухгалтером. В общем… всегда… там, где деньги.
— Что же вы загрустили, дорогой Дунхор-гуай? Деньги. Разве это плохо? Разве они вас не вдохновляют?
— А потом… с ногами что-то стало. Вот теперь кассиром работаю.
— Быть банковским чиновником — не знаю, как у вас, у нас это очень даже почетно. Это отличная работа! От-ли-ч-ная! У меня много хороших знакомых среди банкиров, и никто из них не жалуется на свою работу! Никто! Никто не вздыхает, как вы! Подумаешь, ноги… Не ногами же вы деньги считаете!
— Да… Теперь кассир. Вот так…
— Скажите… дорогой мой… Ээ… за столько лет… Дайте-ка, я вам еще налью… самую чуточку! Вот так. За столько лет — неужели у вас не было… какой-нибудь недостачи? Ни одной? А?
— Да за год-то иногда бывает… два-три мунгу. Черт знает, как это получается… все должно сходиться… А вот… Вы куда? Мне… тоже…
— Да что вы! Я никуда не ухожу! Дунхор-гуай! Мы с вами друзья?
— Ну… конечно!
— Вот поэтому… Поэтому — сидите! Я вам приказываю! Дунхор-гуай… Я ведь не зря считаюсь… специалистом по Монголии! Не зря! Я знаю, что ни один монгол… ни один! Не откажется от мясного бульона. Верно?
— Нет… Не беспокойтесь… Мне… домой…
— Дунхор-гуай, сколько вам лет?
— Пятьдесят семь. А что? А вот вы… вы выглядите молодым!
— Спасибо за комплимент! Но я хотел сказать, что в вашем возрасте можно позволить себе задержаться вечером у друга, а? Ведь мы с вами друзья, Дунхор-гуай?
— Друзья, друзья… Да вот…
— А дети у вас есть?
— Сын. Он у меня инженер! Да. Инженер-электротехник. Так-то.
— Это очень хорошо, Дунхор-гуай! И внуков, наверное, много?
— Трое… Потому-то и надо домой…
— Дунхор-гуай! Мне сейчас пришла в голову одна мысль. Собственно говоря, пришла она мне давно… еще в магазине… Помните? Вы там что-то покупали…
— Да… вот… вот это… Тут ничего… особенного!
— Да я ничего и не говорю! Неужели вы думаете, что я за вами следил? Господин… простите! Дунхор-гуай!
— Что вы… я… мы… совсем не о том…
— Ну и прекрасно! А мысль у меня такая: что, если нам с вами заключить контракт? Видите ли…
— А что это… такое?
— Подождите… забыл, как это по-монгольски… А! Вспомнил: гэрэ!
— Договор? Что вы… что вы… Эх, как я влип! Нельзя пить…
— Дунхор-гуай! Как вам не стыдно? То вы меня подозревали в слежке, теперь — в том, что я вас спаиваю. Фу, как нехорошо! Я ведь ничего незаконного вам не предлагаю! Это, правда, не вполне обычно… во всяком случае, у вас… Но ничего незаконного! Дело в том, что я хочу купить у вас… одну вещь.
— Господин… э, Томпсон… Томпсон… Да… Я же не… не дипломат… Понимаете? Я не могу подписывать никаких… документов! Еще с иностранцем! Вы же иностранец! Верно? Вы же сами сказали… Вы из Чикага… А не из Москвы! Это… очень-очень важно…
— Да я, черт возьми, ничего не собираюсь покупать у государства! И никакие дипломаты тут не нужны! Тут нужна только ваша добрая воля! Поймите, такую вещь можете продать только вы! Государство здесь ни при чем.
— Понятно… ну… а… что… Ох, и крепкая у вас архи! Не могу больше. Ни грамма! А что вы хотите купить-то?
— Одну очень важную для меня вещь…
— Да у меня нет ничего ценного!
— Ценности бывают разные…
— Не понимаю, о чем вы… Все, что у меня есть… вот, пожалуйста! Вас табакерка интересует? Я вам ее могу подарить.
— Да к чему она мне? У меня своя есть, агатовая!
— Но больше… вы же видите! У меня ничего нет!
— Есть! Дунхор-гуай! Но то, что я вам скажу, должно остаться между нами. Я бы никогда к вам не обратился с подобным предложением, если бы у вас была не такая… я хотел сказать, если бы мы не подружились! Ведь мы друзья, Дунхор-гуай?
— Конечно, конечно. Но я никак не возьму в толк… — Хорошо. Я хочу купить вашу голову.
— От табакерки? Вам нужна эта коралловая головка?
— Боже мой! Ну и… Ту, что у вас на плечах!
— Господи… Мою? Вот… Вот… Да вы что! Что же я…
— Неужели вы ничего не поняли? Ничего?
— Я просто… Нет! Как же я вам ее отдам? Она же не снимается! Не отвинчивается! Господи! Вот это да…
— Вот для этого я вам и предложил заключить контракт! Я же не собираюсь вам рубить голову, чтобы забрать ее прямо сейчас!
— Да? Господи, а я… я уж подумал, что… Господи!
— Ну, господин Дунхор! Я всего от вас ожидал, только не этого!
— Да, да! Я тоже, господин Томпсон! Только не этого!
— Мы заключим гэрэ. Согласно этому контракту, ваша голова перейдет в мою собственность только после вашей смерти. Понимаете? Только после смерти! Не сейчас, не потом, никогда! Только после вашей смерти. Поняли?
— Понимаю. Понимаю. Понимаю. Понимаю.
— Ну, слава тебе, господи… (Про себя.) Вот проклятье! Что за тупицы… Никогда не знаешь, с кем столкнешься! Неужели не выгорит… Ну, и болван! Но какой череп… Награждает же природа! (Громко.) Так что же, господин… ээ… Дунхор-гуай!
— Да странно как-то… Я никогда ничего такого не слышал!
— Ну, безусловно! Такое не каждый день предлагают.
— Да и… зачем вам понадобилась она… эта… голова моя?
— Она может пригодиться… нет, она безусловно пригодится при изучении истории азиатских народов. Тут нет никаких сомнений!
— Вы что же, эту историю будете по моей голове изучать?
— Дунхор-гуай, вы когда-нибудь слышали о такой науке, как антропология?
— Да я… что ж тут… я ведь простой кассир. У нас тут есть ученые, но я… учился давно… если что…
— Понятно. Так вот антропология изучает происхождение человека, его эволюцию, образование человеческих рас. А для этого, не трудно догадаться, нужен фактический материал. Простите за вульгарность, черепа. Вот почему я и хочу купить вашу голову. Не ради своего каприза, я не психопат. Мне это нужно для науки! Для глубокого изучения истории. Особенно истории вашей страны.
— Но у нас… у нас это не принято. И потом… Как же вы найдете мою голову, когда я умру? Ведь меня уже не будет…
— Я договорюсь с вашим сыном. Вам по этому поводу беспокоиться нечего. Как только мы подпишем договор, я прямо сейчас же передам вам десять тысяч долларов. Ну? Вы же видите: рискую только я!
— Эх! Господин Томпсон!
— Ну? Дунхор-гуай! Что же вы замолчали? Я жду ответа!
— Господин Томпсон! Господин Томпсон! Господин…
— На этот раз я вас не понимаю. Я вам предлагаю деньги, сейчас же. А от вас ничего не требую. Только подпись. Чего же вам бояться? Чем вы рискуете?
— Ох, не поладим мы с вами!
— Да почему?
— Ох, не поладим!
— Вам не нужны деньги?
— Не поладим, говорю! Торговать собственной головой…
— Вам мало десяти тысяч? Пусть будет пятнадцать. Вот они. Они ваши. Я вам верю.
— Мне не нужны такие деньги.
— А вот в это я не верю. Нет на свете людей, которым не нужны были бы деньги. Одному их нужно больше, другому — меньше, но нужны они всем. В нашей стране миллиардеры — всякие там Ханты, Рокфеллеры, — владея баснословными богатствами, не брезгуют и сотней долларов. А уж о пятнадцати-то тысячах и говорить не приходится.
— Вот вы говорите, что вы историк… Кто же и когда за всю нашу историю продавал свою голову? Ни в одной сутре об этом не написано. Это же… это позор — торговать собственной головой… жизнью! Я… возьму деньги… и буду думать, что каждый день обходится в определенную сумму… Всю жизнь я считаю деньги… Теперь я… буду считать каждый прожитый день.
— Ну знаете… (Про себя.) Вот как все обернулось! Ситуация…
— Да и потом… узнает кто — стыда не оберешься! Дунхор — голову свою продал! Ну…
— Кто же об этом узнает? Нас никто не слышит, мы с вами вдвоем, и если, мы сами никому не расскажем, никто никогда не узнает!
— Да и потом… у нас на доллары ничего не купишь!
— Ах, вот что вас беспокоит? Да я через пять минут обменяю вам их на тугрики! Здесь будет… будет… мм… семьдесят тысяч тугриков.
— Господин Томпсон! Знаете… Уберите свои деньги! Я и без них неплохо живу.
— М-да! Вы наверняка стали бы искать владельца кошелька, найденного вами на улице. Послушайте, ведь это немалые деньги! Ну хорошо, вам они не нужны… Пусть так. А о детях, о внуках вы подумали?
— Нет. Говорить бесполезно. Бесполезно. Бесполезно. Бесполезно… Дети? Они тоже живут хорошо. Зачем им моя голова? То есть отрезанная голова? Хотя нет, что я… Ничего не понимаю! Предположим, я умер — что будут тогда хоронить? Обрубок без головы? Вот это ужас! Настоящий ужас!
— Ладно! Вам не хочется отделять голову? Согласен. Добавлю еще пять тысяч и куплю вас целиком. Идет?
— Господин Томпсон! Томпсон-гуай!
— Ну что? Вы же видите: я денег не жалею. Хотя мне они, в отличие от вас, нужны, и чем их больше, тем лучше! Но вы видите: ради науки я готов на любые жертвы!
— Томпсон-гуай!
— Поймите: у вас сейчас в руках… точнее, на плечах!.. редкая возможность внести в мировую науку неоценимый вклад! Люди тратят целую жизнь, чтобы оставить в науке хоть какой-то след. Целую жизнь! А от вас только и требуется что подпись. Имя ваше, ваших детей, внуков будет прославлено в веках! Понимаете? В веках! Кроме того, вы получите деньги, и какие! Дунхор-гуай! Распишитесь! Пожалуйста! Вот здесь!
— Засиделся я у вас!
— Дунхор-гуай! Двадцать пять тысяч. Ну?
— Пора и честь знать…
— Хорошо! Тридцать тысяч. Еще добавить?
— Да и время уже позднее.
— Я понимаю. Голова у человека одна. В том, что вы артачитесь, есть свой резон. Это понятно…
— Вам не понятно… Вы не понимаете, Томпсон-гуай… Главного не понимаете. Не в деньгах дело.
— А вы думаете, у меня их очень много? Я ведь не миллиардер! Я не Рокфеллер, не Хант. Я бедный историк Томпсон из Чикаго. Сорок тысяч — это все, что у меня есть. И я готов их отдать вам.
— Спасибо. Спасибо, Томпсон-гуай. Только вот… жена моя…
— Да при чем тут она…
— Она ждет меня к ужину.
— Ну посидите еще! Нельзя же так! Давайте выпьем. Куда вы торопитесь?
— Домой тороплюсь. Домой, пока еще…
— Да ведь еще светло!
— …пока еще голова на плечах! А то… того и гляди, оторвется или… отвинтится!
— Дунхор-гуай! Мы же с вами мужчины! К чему нам… кокетничать, упрямиться… Поговорим как мужчина с мужчиной, пятьдесят тысяч. Я думаю, это вполне достойная сумма! Ну? Разве не так?
— Томпсон-гуай! Я вижу, ваше архи подействовало на вас сильнее, чем на меня! За голову старика! И такие деньги! Вы пьяны.
— Я никогда не пьянею. Ну хорошо. Раз вы торопитесь домой… так и быть… Идите… Я провожу вас. Уезжаю я не скоро, так что полагаю, мы еще встретимся.
— Зачем, Томпсон-гуай? Зачем нам встречаться? Разве и так не все ясно?
— Я хочу, чтобы вы меня поняли.
— Да я понял.
— Нет. При том, что мне не в пример вам деньги нужны, я тем не менее жертвую огромную сумму ради науки. Вот чего вы не понимаете! Ради науки! Науки!
— Почему же не понимаю? Понимаю. Но если моя голова так важна для науки, то мне лучше предложить ее… нашим, монгольским научным организациям.
— Сейчас этими вопросами занимаемся только мы. Ваша голова никому не нужна. Только нам! Поймите это! Да еще за пятьдесят тысяч долларов!
— Да, деньги солидные. Но ни мне, ни моим детям, ни моим внукам они не нужны. Все у них есть. А если не вам и не нашим ученым, то… пусть уж моя голова остается там, где она есть. У меня на плечах. Для моей дурной головы это самое подходящее место.
Какие только люди не приезжают в Улан-Батор! Кого только не встретишь на улице! А без иностранных туристов Улан-Батор теперь и представить нельзя. Куда ни пойдешь — везде они. Проходил я как-то мимо центральной гостиницы «Баян-гол» и вижу: спускаются по широкой лестнице двое. Один наш, монгол, — я хорошо его знаю. Это Дунхор. Пожилой, а глядит молодцом — высокий, плечистый, голова громадная… Рядом с ним — иностранец. Тоже высокий, но помоложе Дунхора, и хлипкий какой-то. Это Томпсон, историк. Приехал к нам нашу культуру изучать. И знаешь, из-за чего у них спор зашел? Нипочем не догадаешься! Из-за головы Дунхора! Вот — люди! Я тебе по секрету скажу: он такие деньжищи ему предлагал! Такие деньжищи… Что из этого вышло? Кто знает… говорят, что после каждой встречи с Томпсоном Дунхор, как только приходит домой, долго стоит перед зеркалом и голову свою разглядывает. Любуется, что ли? Думает, раз, мол, такие деньги за нее предлагают, значит она того стоит? А может, проверяет, на месте ли она? Не утащили ли ночью? Постоит, постоит и отойдет от зеркала. А что? Всякое ведь бывает…
Там же.
Там же, т. 2, с. 542.
Синий цвет у монголов издавна считался национальным. Он сохранился и в наши дни в государственном флаге Монголии в виде синей полосы.
Автору статьи довелось быть свидетелем появления монгольских коней в 1944 году во время Корсунь-Шевченковской операции на Украине.
Зимой 1921 года (январь — февраль) автор рассказа участвовал в составе монгольской делегации в работе проходившего в Москве I-го съезда коммунистических и революционных партий Дальнего Востока.
Перейти в открытый дом (
В переводе с монгольского «солонго» означает «радуга».
Знак, запрещающий посторонним вход в помещение, где находится больной.
По монгольскому обычаю, для жениха и невесты перед свадьбой ставят новую юрту.
Так в Монголии младшие называют старших, независимо от степени родства.
«Солнечные журавли» — новелла С. Эрдэнэ, навеянная воспоминаниями о детстве.
Здравствуйте!
Распространенное имя в Монголии. Буквально: спокойный, добродушный богатырь.
Новый микрорайон в Улан-Баторе.