Ч. Алагсай родился в 1933 году в сомоне Алтай Гоби-Алтайского аймака в семье арата. Выпускник факультета журналистики Московского государственного университета им. М. В. Ломоносова, кандидат исторических наук.

Ч. Алагсай вступил в литературу в начале 50-х годов и за это время опубликовал сборники рассказов и повестей «Леопардова гора», «Источник тахи», «Крылатый как ветер рыжий скакун», «Серебристый Алтай», «Гобийский лебедь» и др.

Раннее солнце выглянуло из-за вершины утеса и осветило края небольшого плато. Постепенно еще прохладные его лучи оттеснили лежавшую на нем тень к самому подножию утеса.

Сочная, влажная трава в капельках утренней росы засверкала, словно изумрудная. Вскоре появилось здесь стадо архаров и, неспешно разминая острыми копытцами нежную траву, разбрелось по всему плато.

Их темно-бурые бока и белые задние ноги лоснились на солнце. Много лет подряд приводит сюда стадо Буробокая — самая крупная в стаде самка. Но выделяется она из стада не только этим, а еще и размахом рогов и ощутимой даже на взгляд их тяжестью, а также необыкновенно густым цветом шерсти на боках и спине.

Почти все стадо состоит из ее многочисленного потомства, из поколения в поколение повторяющего и буровизну боков, и белизну ног, и морду, сереющую к носу, и мощное тело, способное одолевать любые кручи и терпеть ночной холод высокогорья.

Она уже немолода, но, как и каждый год, не отстают от нее ни на шаг два буро-белых ягненка.

День мало-помалу набирал силу. Солнце окончательно вышло из-за скал и обрушило на пастбище всю мощь летнего жара, — казалось, каждая травинка поникла, придавленная недвижным полуденным воздухом, горячим, душным, изматывающим зноем.

Следуя за Буробокой, все стадо нехотя потянулось по тропкам через ложбины, меж груд камней, покидая плато с его высокой и сочной травой и направляясь к своему излюбленному лежбищу, защищенному от непрошеных гостей неприступным полукольцом мощных каменных завалов и коварных расселин.

Теперь главное — отдохнуть. И не прозевать врага — снежного барса, или орла, как всегда, высматривающего сверху маленькое буро-белое пятнышко.

Ноздри архаров все время в движении, подрагивают и кончики ушей, которые мгновенно улавливают непривычный, предвещающий опасность звук.

Ягнята отчаянно бодаются, скачут, а дозорные самцы неподвижно стоят по краям окружающих лежбище скал, охраняя покой стада. Попробуй подойди!

Но то ли ветерок с далекой вершины, смешавшись с солнечным жаром, усыпил привычную настороженность животных; то ли игры ягнят поселили в душах архаров несвойственные им успокоение и беззаботность; то ли вечный и несмолкаемый рокот горной речки помешал им расслышать, как осыпается земля под ногой человека, который выслеживал их с первыми утренними лучами. Он приноравливал свой шаг к изредка усиливающемуся шуму стремительного потока, старался не попасть под ветер, не очутиться меж ним и стадом.

И вот теперь, еле сдерживая восторг, предвкушая редкую добычу, он, затаив дыхание, то, прицеливаясь, поднимал ружье, то опускал его, не доверяя выбранной позиции, то вновь ловил на мушку бурый бок, серо-бурую грудь. Проклиная себя за нерешительность и все же стремясь предельно уменьшить возможность промаха, он подползал все ближе и ближе.

Теперь он уже мог рассмотреть каждое животное и, выбрав наконец себе жертву, высунулся из-за большого камня, последней преграды, отделявшей его от стада.

Но что это? Прямо перед ним во всей красе стоял могучий архар, широкие ноздри на буро-серой морде тревожно подрагивали, чуть выпуклые глаза отражали небо и человека.

Выстрел, эхом прокатившийся по крутым скалам еще никем не потревоженного ущелья, вспугнул птиц, слился с дробным топотом копыт спасавшихся животных и умер в дали извечно недвижимых и невозмутимо спокойных скал.

Злясь на себя, на собственное невезение, на потерянное время, на этого неизвестно откуда взявшегося огромного архара, чертыхаясь и сплевывая, пиная в сердцах попадающиеся под ноги мелкие камни, охотник побрел вниз и скоро исчез из виду.

Стремясь увести стадо как можно дальше от опасности, Буробокая дважды заставляла подниматься его по скальным кручам и дважды спускаться в прохладные ущелья, на дне которых весело бежали говорливые горные речки, пока наконец не почувствовала, что выбивается из сил.

Каждый шаг давался ей теперь с трудом, и это ее удивило. Стадо, привыкшее видеть ее всегда впереди, тоже замедлило бег, и во главе стада неожиданно оказалось несколько молодых самцов, не успевших вовремя остановиться. Это им понравилось. Они даже стали бодать друг друга, чтобы отвоевать себе право стать вожаком.

Буробокая рванулась поставить их на место. Выскочки! Но не смогла сделать и шагу. Из ее мощной, такой красивой серо-бурой груди капали коричневатые капли.

Почуяв острый, кисловатый запах крови, стадо испуганно разбежалось, а молодые самцы, подчиняясь древнему, как горы, закону предков, тотчас же увлекли своих сородичей дальше, вдоль речки, и через нее вновь на склон.

Теряя кровь, а вместе с ней и силы, Буробокая даже не попыталась догнать убегающее стадо. Медленно, то и дело спотыкаясь, она едва добрела до несущегося мимо горного потока и в изнеможении легла.

Она не понимала, что произошло, не чувствовала боли (а может быть, ей это только казалось?!), но всем телом овладела предательская слабость.

Она оглянулась и вдруг поняла, что осталась одна: с ней не было никого, кому она дала когда-то жизнь, кого из года в год приводила на поляну, полную покоя и сочной травы.

День между тем медленно и неумолимо исчезал, словно растворялся в быстро сгущающейся предвечерней мгле, прятался за углы и вершины скал и утесов, проваливался в глубокие расселины, погружался в ущелья, пока еще оставляя на берегах узкой и быстрой речки светлеть под закатным небом груды валунов.

Но вот, тяжело вздохнув, солнце нехотя, грузно опустилось за гору, и по ущелью вместе с ветерком, предвестником ночи, стремительно покатилась вечерняя тень, от реки потянуло сыростью.

Говор потока, который кружил и перекатывал с места на место гальку, стал неожиданно громким, заглушив остальные, пусть редкие, звуки.

Но чуткое ухо архара различило еще один звук — плеск воды. И еще! Знакомое цоканье копыт о камни. Буробокая с трудом повернула голову, отягченную тяжестью гигантских рогов.

Из речки выскочили и со всех ног бросились к ней два ягненка. Только для них стадо еще не стало средоточием всех жизненных законов, только для них дух материнской любви и молока был истинным духом жизни, более сильным, чем вековая воля стада, более могучим даже, чем запах крови, сочившейся из раны, чем запах самой смерти.

Этот дух был сильнее всего. Влекомые им, они приближались к матери, отскакивали от нее, почуяв кровь, снова подходили, тыкаясь носами в живот, отыскивая холодеющее вымя.

Буробокая попыталась высвободить соски, но у нее не хватало сил. Однако и от этого слабого движения из раны хлынула кровь, отпугнув малышей.

И все же голод удержал их. Как ни малы они были, они помнили — не могли не помнить — тепло большого шерстистого материнского живота, вкус густого и пряного молока, широкий горячий шершавый язык, достающий до любой частички их тела.

Чем это заменить? Они попробовали пощипать редкие кустики травы меж камней у воды, попили холодную воду, но голода не утолили. Молоко… Им нужно было молоко.

Поэтому, как ни страшна зияющая на знакомой серо-бурой груди рана, из которой резко пахнет порохом, слюной и кровью, ягнята все же подобрались к материнской морде, стали ее обнюхивать, тыкались носами ей в губы.

Буробокая старалась приласкать ягнят, но смогла лишь лизнуть им мордочки. Однако и этого было достаточно, чтобы в ночной уже тишине раздалось радостное ягнячье блеянье — звук, испокон веков призывающий мать к жизни.

Иссиня-черное ночное небо укрыло вершины скал и крутые склоны, изрытые древними и новыми следами рек и селей, глубокое ущелье с рокочущей на дне речкой и неподвижно лежащим большим архаром на берегу.

Всеобъемлющая тишина залила зримое и незримое пространство, ничто не нарушало ее, даже громкий рокот воды. Наступил покой для всех — живых и неживых.

Успокоились и ягнята: сколько не тыкались они носами в вымя, не смогли из него высосать ни единой капли молока — оно вдруг стало пустым.

Утомившись, ягнята прижались к родному, еще теплому животу, и уснули. А кровь капала и струилась по невидимой ночью шерсти. Рога давили, тяжесть их стала невыносимой, она заглушила даже непривычное ощущение слабости и пустоты. Буробокая, напрягая все мышцы шеи, сопротивлялась этой чудовищной тяжести.

Лишь ночной рокот реки время от времени отвлекал ее внимание. Да легкое сопение ягнят.

И вдруг ощущение пустоты пропало. Слабость ушла куда-то вовнутрь. Тупая, холодная и потому вдвойне, втройне невыносимая боль и мука пронзили огромное тело Буробокой.

Испуганные неожиданным храпом агонизирующей матери, шумом ее вдруг рухнувшей на землю головы, ягнята, вскочив, бросились прочь.

Но вернулась тишина. Вернулись и ягнята. Ткнувшись в безжизненное вымя, они уже хотели снова лечь и прижаться к материнскому животу, но их охватило непонятное беспокойство.

Что-то произошло. Они ходили возле неподвижного тела, рыли копытцами землю, тыкались в знакомую шерсть и неожиданно поняли: не стало разницы между матерью и землей. Не было теперь никого, кто мог бы напитать их густым молоком и широким горячим шершавым языком облизать их мордочки.

…Из-за вершины утеса, скрывающего небольшое заросшее травой плато, вынырнули первые лучи солнца, и трава, ночью неразличимая среди камней (и неба), сейчас в каплях утренней росы вдруг засверкала, словно изумруд.

В траве легко было различить вчерашние следы копыт, земля кое-где была разрыта.

Но время идет, трава, однажды примятая, распрямляется, разрытая земля зарастает.

И вот уже нет ничего, кроме блестящей на солнце травы и скал, окруживших это когда-то любимое стадом плато. Да и где само стадо? Нет его. Оно ушла навсегда…

А если дважды подняться по кручам и дважды спуститься вниз, в ущелье, на дне которого громко рокочет горная речка, то можно и сейчас увидеть на берегу череп архара с огромными рогами, а рядом два едва различимых ягнячьих черепа с чуть приметными бугорками.

Из этих-то бугорков и вырастают обычно такие рога…

Соном проснулся с первыми петухами и решил сразу же встать. Он едва дождался окончания отпуска и раньше обычного пришел к себе на пищекомбинат. Завхоз Адъяа удивился:

— Разве тебе сегодня выходить на работу? — И, не скрывая радости, добавил: — Очень хорошо! Прямо сейчас отправимся с тобой за лошадьми… Несколько тягловых лошадей нам выделили, но возни с ними, думаю, будет немало. Брать надо прямо из табуна… Дикие они наверняка… Как к телеге будем приучать, а?

Сообщение завхоза не вызвало восторга у Сонома, наоборот, он с грустью подумал: «Скрипеть на этих деревянных телегах… Обрадовал… Но ничего! Может, удастся отвертеться».

В путь отправились рано, а на место прибыли лишь после полудня. У маленькой синей палатки, разбитой прямо в степи, они заметили несколько оседланных лошадей.

— Должно быть, хозяева табуна, — сказал Адъяа.

Так оно и было. Вскоре пригнали табун.

— Выбирайте любого! — весело крикнул молодой табунщик.

Адъяа-гуай указал на несколько смирных лошадок, и табунщик сразу же принялся их арканить. Соном долго присматривался к лошадям и, наконец, выбрал грациозного вороного мерина с белыми ногами.

Табунщик без особого труда заарканил и его и, довольный выбором Сонома, заметил:

— Скакун-то с западных краев… Настоящий аргамак!

«Такого красавца и в упряжку… Нет! На нем только в гости да к любимой через перевал…» — весело подумал Соном.

Он был молод, и скакун ему пригодился: «Плохая мне досталась телега и конь чересчур норовист», — говорил он частенько и под этим предлогом отлынивал от обоза. На самом те дело, он приберегал своего скакуна для ночных поездок к своей возлюбленной, которая жила довольно далеко, у источника Шанд.

Однако ему все труднее становилось скрывать от людей свои тайные ночные поездки, так как возвращался домой он только к утру, и за короткое время скакун его не успевал остыть.

Однажды утром он попался на глаза Адъяа-гуаю, когда вел домой своего лоснящегося от пота скакуна.

Завхоз посмотрел на него и сказал:

— Следуй за мной!

На пищекомбинате он без обиняков высказал Соному все, что копил на протяжении нескольких дней.

— Такой человек нам не нужен! С завтрашнего дня ты свободен! Сегодня же сдай все, что положено… Коня отведи в конюшню. Твои товарищи уже отправились на перевозки.

Соном выслушал его и стал каяться.

— Работа мне нравится… С этого дня все будет в порядке… Поверьте!

Адъяа-гуай не стал его больше распекать и коротко бросил:

— Поговори с товарищами и постарайся хорошо работать!

Соном никак не ожидал такого исхода и очень обрадовался. Вечером вернулись его товарищи. Их лошади уже привыкли к упряжке и были смирными, а скакун Сонома продолжал всхрапывать и взбрыкивать от скрипа телег.

До наступления холодов надо было успеть перевезти весь груз, и все очень спешили. В тот же вечер перевозчики отправились в обратный путь, чтобы ночью дать лошадям отдохнуть. Отправился с ними и Соном. С опытными тележниками ему было легко, хотя скакун его в упряжке доставлял всем немало хлопот. Чтобы как-то утихомирить его, Соном нагрузил каменного угля сверх нормы и тут же поплатился за это: остов его старой телеги изрядно прогнулся и ехать уже было нельзя.

…Прошло двадцать лет с тех пор, как Соном стал возчиком. Все эти годы он не расставался со своей старой телегой и белоногим мерином. Сейчас даже трудно представить себе, как долго эта телега служила хозяину (разумеется, ее много раз ремонтировали). Сколько было перевезено на ней груза! По какой дороге!

Соном давно стал передовиком. Телега, лошадь и возчик! А как много сделано!

Лошадь Сонома еще не утратила своей резвости. Полторы тонны груза ей и сейчас нипочем.

Достоин восхищения и Соном, который вот уже двадцать лет самоотверженно трудится и предан своему делу. Он говорит, что никакой другой работы ему не надо, что и на своем месте он может принести пользу стране. Соном-гуай постарел, но по-прежнему бодр и весел.

…Как-то пришел он с утра на работу и в тупике, где обычно оставлял свою телегу, заметил машину без номера и подумал: «Значит, сегодня опять на стройке будем работать».

Но дарга сказал:

— Соном-гуай! Мы еще одну машину приобрели… Значит, одна упряжка теперь лишняя…

— Сынок! Уж не хочешь ли ты сказать, что мне, старику, больше нечего у вас делать?

— Выходит, что так…

— А мерина куда?

— На мясокомбинат, наверное. Вам будет легче…

Соном думал, что дарга шутит, но, убедившись, что тот говорит вполне серьезно, ответил:

— Нет, сынок! Так не пойдет… Мы вместе с конем закончим свою работу.

С того дня телега старика Сонома исчезла с пищекомбината. Он мучительно переживал за своего коня и вовсе не думал перебираться в худон.

— Мой белоногий мерин — редкая лошадь… Помнится, выбрал я его пятилетнего… Бедный! Состарился вместе со мной. Эх! Какой он был под седлом! Ноги у него были какие! Такого резвого скакуна поискать надо! Ни разу в жизни я не видел подобного красавца!.. Сам вороной, а ноги до колен белые-белые… Сколько он мне сделал добра! Благодаря ему я счастлив и живу не хуже других… Нет! Никому я его не отдам. Недаром говорят, что хороший конь — друг человека… А разве можно предать друга?

…Светало… Старик Соном пригнал с ночного своего мерина, оседлал его и тронулся в путь. Он долго трусил по узкой тропке, затем поднялся на холм и натянул поводья. В долине было много отар и табунов. Араты уже успели перекочевать на осенние стойбища.

Выпала вечерняя роса, когда Соном подъехал к аилу своего друга, который слыл опытным скотоводом.

Утром, перед отъездом, он много раз наказывал другу:

— Хорошенько смотри за моим старым мерином. Чтобы он не потерялся. Мы с ним вместе состарились… Вот и хочу, чтобы ему жилось у тебя спокойно.

Друг вышел проводить Сонома. По пути они подогнали мерина к табуну. Сняв узду и седло, Соном долго гладил его по спине, потом скомандовал: «Чу!» Но тот никак не хотел идти к табуну: вынюхивал землю, бил копытами и смотрел на хозяина.

Тракт был рядом, поэтому Соном решил прямо здесь попрощаться с другом и сказал:

— Ну, старик, возвращайся, а я буду ловить машину. Через несколько дней приеду.

Он снова подошел к своей лошади и стал нежно гладить ее морду. Потом нарвал пучок травы и подал ей. Та съела и облизала его ладони.

Тяжело вздохнув, Соном повернулся и зашагал к тракту. Мерин пронзительно заржал ему вслед. Вскоре подошла машина и, забрав старика, запылила по дороге. Старик еще долго видел своего мерина, одиноко стоявшего посреди степи. Вытирая рукавом слезы, он попытался в последний раз взглянуть на своего друга, но машина была уже далеко, и старик опустил голову.

Весь остаток дня Соном ничего не мог делать. Он то и дело неизвестно зачем бегал в сарай, а затем возвращался в юрту. Уже лежа в постели, старик задумался:

— В прошлое воскресенье аил нашего дарги и еще два аила перекочевали на машине в шандуйскую падь… До нее и пяти километров не будет. Вечером я видел, как они на этой же машине возили дрова и воду… Тут-то и пригодилась бы упряжка. Наш ГАЗ-51 с грузом в две тонны уходит в столицу и возвращается лишь на двадцатые сутки, а я за это же время перевожу на своем мерине двадцать тонн каменного угля… — Долго размышлял старик, пока его не сморил сон.

…Вдруг он услышал до боли знакомое фырканье и, приподнявшись в постели, оторопел: его мерин бил копытами в дверь.

— Бедный ты мой! — крикнул Соном.

В тоно юрты пробивался слабый свет утренней зари…

Ч. Алга родилась в 1929 году в сомоне Цаганхайрхан Убсанурского аймака в семье арата. В 1960 году окончила Монгольский государственный университет.

Ч. Алга пишет с 1955 года; автор ряда сборников рассказов и повестей: «Всадник на вороном коне», «Девушка с запасным конем», «Хотгойский гнедой», «Симпатичный буланый», «Баллада о корноухой кобылице гнедой масти» и др.

— Баяр-гуай! Чем же закончилась тогда история с вашей корноухой? Помнится, шуму было… — подзадорила я старика.

Баяр-гуай мгновенно преобразился: лицо его озарилось радостной улыбкой, в прищуренных глазах блеснул огонек.

— Погоди-ка!.. Кажется, было это в год зайца… Нет! Такое трудно забыть… Что со мной творилось… Хотелось тогда и смеяться, и плакать. …И крепко же я гульнул… Трое суток белого света не видел… Едва живой остался… Вот ведь как бывает!

До надома времени было много…

Помню, по каким-то делам я ездил на своей кобыле в центр сомона Нумрук. Возвращаясь, заметил всадника, мчавшегося по степи наперерез мне. Оказалось, что это Нянга.

Мы спешились, поклонились друг другу и раскурили трубки. Тут-то и началось… Он смерил мою корноухую эдаким пренебрежительным взглядом — ну и кляча — и, пошамкав, заговорил:

— Собираюсь своего рыжего скакуна снова выставить на надоме. Надеюсь, он и на сей раз будет первым… Право, я никогда не ездил на кобылах.

Я так вскипел, что чуть было не набросился на него с кулаками, но сдержался и спокойно ответил:

— А моя кобыла может сто очков вперед дать твоему скакуну. Глазам своим не поверишь. К тому же не забывай, откуда берутся скакуны. Ведь и мужчине, бывает, не угнаться за женщиной. Ей все по плечу. Так и здесь… Что твой скакун? Моя корноухая по резвости не уступит сказочным аргамакам, о которых в народе говорят: «Не стрела то летит…» Крылатая она у меня… Посуди сам… Я утром выехал с Хустын-мухар в центр сомона и вот, как видишь, уже возвращаюсь… А ведь в один конец не меньше трех уртонов будет.

Нянга поковырялся в своей старой трубке и сказал:

— Какою бы резвою ни была кобыла, песни про нее петь не будут… И ни одной женщине не суждено бороться на надоме, — он расхохотался и добавил: — Не знал, что твоя горбатая кобылка такая прыткая… Значит, домой возвращаешься…

Вот ведь какой черт! Так и влепил бы ему, если, конечно, того… А тут, как назло, был трезвым как стеклышко.

А дальше что было? Пустил я через два дня свою корноухую на скачки, не выдержал. И чудо свершилось! Оставила она всех быстроногих скакунов позади километра на три и прискакала к финишу одна-одинешенька.

…И тут такое началось!

Короче, Розовый Нянга был посрамлен. Тут никуда не денешься… Все видели… А что, говоришь, с моей корноухой?..

Разгорелся жестокий спор: восхвалять ее как победительницу или нет… Тут-то и пошло все наперекосяк. Правда, Нянге я отомстил. А корноухую свою я так жалел… Сил нет вспомнить…

Среди судей был секретарь ревсомольской ячейки, совсем молодой парнишка. Он первым подхватил на финише мою корноухую, прикрепил к поводу табличку «победитель» и стал водить ее по кругу. Слезы радости потекли у меня, и я отправился к финишу, а Нянга был уже там.

В голосе старика чувствовалась неподдельная гордость за свою кобылу.

Мирно пасется овечья отара на южном склоне сопки Эндатийн Гурван. Недавно выпавший снег почти весь сошел, пятна его белели лишь кое-где на склоках. Пастушонок Болдху, который направлялся к своей отаре, до смерти перепугался, когда, поднявшись на сопку, обнаружил в нескольких шагах от себя седую старуху в грязном, поношенном дэле. Старая женщина брела, едва волоча ноги, и громко разговаривала сама с собой. Болдху забился в расщелину и притаился там, словно заяц. Сердце у мальчика бешено колотилось, а когда он собрался с духом и выглянул из своего убежища, то увидел странную картину: старуха с покрасневшими от слез глазами нежно гладила ладонями и целовала сухие комья земли. Вдруг она подняла голову и отчетливо проговорила:

— Послушай, доченька, вставай, не упрямься, это я пришла, твоя мама. Не сердись на свою несчастную мать. Я знаю, тебе несладко приходится. Но разве мать не желает счастья своему ребенку… вот и я добра тебе хотела, только добра, доченька, когда выдавала замуж за Тумэнцокто. Кабы знала, что из этого получится…

Голос старой женщины прерывался от рыданий.

— И откуда только этот сын дьявола навязался на твою душу, доченька? Разрушил он твой семейный очаг и тебя погубил… Он и меня разыскал, да я от него сбежала… Знаю, он превратился в птицу и теперь кружит надо мной. — Старуха погрозила пальцем пролетевшей мимо вороне. — Что он здесь делает, чего ищет? Лети прочь! — закричала она, и тут Болдху узнал ее — это была мать Сэржмядаг. Она не раз угощала его сушеным творогом, давала его щедро, целыми пригоршнями, но теперь несчастная так изменилась, что мальчик едва узнал ее.

Оставив отару, он сломя голову бросился бежать. Все это я узнала от родителей Болдху и очень разволновалась — ведь речь шла о близких мне людях. А вчера подруга, к которой я зашла, рассказала мне такую историю:

— Должна признаться, в последнее время мне частенько случалось ревновать своего мужа к его коллеге, врачу по имени Сэржмядаг. Мой Дорж то и дело говорил: «Я дежурил в кабинете у Сэржмядаг, мы с Сэржмядаг ездили в аил к больному». И у меня сложилось впечатление, что эта женщина все время ищет повод остаться наедине с моим мужем. Я со дня на день откладывала объяснение с мужем, дожидаясь удобного случая, как вдруг прошлой ночью у нас дома раздался телефонный звонок. Женский голос потребовал немедленно подозвать к телефону Доржа.

— Что случилось? Вот как? Сейчас буду, — коротко ответил он и, быстро одевшись, бросился в больницу. На ходу он едва успел объяснить мне, что доктор Сэржмядаг лежит без сознания и срочно требуется его, Доржа, помощь. Тут уж у меня голова пошла кругом. Лежу без сна, дожидаюсь мужа, а его все нет и нет. И перед глазами одна и та же картина — мой Дорж стоит на коленях подле постели Сэржмядаг и со слезами на глазах гладит ее по волосам. Наконец я не вытерпела, оделась и отправилась вслед за мужем в больницу. Прибежала, спрашиваю у дежурной, где доктор Дорж, у него, мол, дома ребенок с температурой лежит. А та выслушала меня и говорит:

— Доктор Дорж дежурит подле врача Сэржмядаг. Я его сейчас вызову.

— Спасибо, я сама, только дайте мне халат.

Пока я натягивала халат, в приемную вбежала высокая молодая женщина с большим термосом в руках.

— Дайте мне халат, — сказала она, поздоровавшись с дежурной. Та повернулась ко мне:

— Верните, пожалуйста, халат. Эта женщина — жена доктора Сэржмядага. Она передаст вашему мужу, что вы здесь, и он к вам спустится.

Я оцепенела от изумления.

— Разве врач Сэржмядаг — мужчина? Ведь это женское имя!

Не дожидаясь ответа, я скинула халат и убежала, сгорая от стыда. Выходит, я ревновала мужа к молодой женщине, которая существовала только в моем воображении. А потом мне рассказали, почему у доктора Сэржмядаг такое имя. Оказывается, отец его мечтал иметь дочь, и, когда жена его в третий раз родила мальчишку, он с досады назвал сына именем, которое выбрал для дочери.

Моя приятельница рассмеялась, а мне вдруг стало грустно.

— Послушай, почему отцу доктора так нравилось имя Сэржмядаг, ты не знаешь? Уж не тот ли он человек, который когда-то ездил на вороном коне и которого я давно ищу повсюду? Я расскажу тебе о нем.

С. Бадра — прозаик и драматург, родился в 1923 году в сомоне Булган Булганского аймака в семье арата.

Свой творческий путь С. Бадра начал в 1950 году и с тех пор им опубликованы сборники рассказов «Жизнь», «Пилот», «Богатая земля» и др.

С. Бадра перевел на монгольский язык романы А. Горького, Д. Фурманова, М. Шолохова, Ч. Айтматова и произведения многих других советских писателей.

В тот год наш летник стоял на северном склоне лесистой горы под названием Огненная. У ее подножия серебристой лентой причудливо извивается речка Черная. По левобережью разбросаны юрты. Хозяева их держат в основном кобылиц и готовят из кобыльего молока кумыс. Противоположный ее берег — безлюден. Там вплоть до самого леса тянется заболоченная низина, по ней и на лошади не всегда проберешься. Летняя пора здесь дождливая, иной раз льет как из ведра, поэтому и образовались топи. Но однажды среди деревьев на краю болота я увидел ярко-синюю палатку. В просвете меж деревьев виднелась легковая машина. Соседи сказали мне, что это приехала на отдых семья горожан.

Спустя несколько дней после их приезда выдался необычно жаркий день. Изнывая от зноя, я только было прилег в тени юрты, как услышал голос матери:

— Что же ты коня не сменишь? Как оседлаешь одного, так и гоняешь несколько дней кряду! Ты посмотри, конь совсем спал с тела. Хотя бы напоил его!

Несмотря на невыносимую жару, мать затопила в юрте печь и гремела посудой, готовя еду. Она бранила меня не зря. На гнедом я езжу уже пятый день. «Интересно, куда ушел табун Рыжего Сурэна? Ну да ладно, поищу завтра», — решил я и повел коня на водопой. Солнце палило нещадно, в степи неумолчно стрекотали кузнечики.

«Ох, и допекает же меня матушка. Ну на этот раз еще куда ни шло. А то как заладит: почему не женишься, неужели бобылем остаться хочешь? Не стыдно, что до сих пор мать-старушка и готовит тебе, и пуговицы пришивает?! — не остановишь ее. Справедливо говорят: все мысли матери — о детях. Мать, конечно, права. Мне уже тридцать. С тех пор, как вернулся из армии, почти три года прошло… Однако что поделаешь, если так и не встретил девушку по душе…» Поглощенный этими мыслями, я не заметил, как подъехал к реке. Вдруг послышался испуганный женский возглас. Смотрю — стоит на берегу обнаженная девушка и тщетно пытается прикрыться руками. Я опешил от неожиданности. Тем временем она подбежала к своей одежде и, прикрывшись халатом, закричала:

— Как вам не стыдно! Сейчас же отвернитесь!

На самом деле я не меньше ее был смущен непредвиденной встречей и, натянув поводья, тут же повернул коня. Я заехал в воду выше по течению, разнуздал гнедого и, склонившись с седла, стал обливать его водой, украдкой посматривая на незнакомку. Девушка уже оделась. Я не сомневался — она из той городской семьи, что живет в палатке. Кто бы из местных стал раздеваться донага?

Оправившись от смущения, девушка села, достала зеркальце и начала причесываться. С ее густых черных волос капала вода. Между тем конь мой почти не стал пить. И неудивительно: он всю ночь пасся на берегу реки, густо поросшем сочной травой. Мне ничего не оставалось, как в полном смятении вернуться домой. Неужели я с первого взгляда влюбился в эту городскую девушку? Во всяком случае ее образ преследовал меня. «Интересно, с кем она приехала? Надо бы съездить, посмотреть». Эта мысль не давала мне покоя.

И вот наконец я отправился к новым соседям с визитом. Их было трое — худая старуха со смуглым лицом и косой до пят, приземистый толстый мужчина и девушка, с которой я уже встречался. У толстяка, коротконогого и широкогрудого, начисто отсутствовала шея и потому казалось, что его лысеющая голова посажена прямо на плечи. Хотя на вид старухе давно перевалило за пятьдесят, в ее иссиня-черной, как вороново крыло, косе не видно было ни единого седого волоска. Напротив, виски толстяка, который выглядел моложе сорока лет, подобно осеннему инею посеребрила седина. Девушка же была очень молода, только-только за двадцать. С гладко зачесанными и заплетенными в косу волосами она казалась еще красивее, чем в тот день на берегу реки. Вскоре за беседой выяснилось, что пожилая женщина приходилась ей матерью, а толстяк — мужем. «Почему такая молодая, красивая девушка вышла замуж за этого коротышку?!» — недоумевал я про себя. Что они за люди, чем занимаются, мне толком узнать не удалось. Не умею я выспрашивать да выведывать.

Однако, судя по всему, жили они в большом достатке. Возле палатки на скатерти была разложена ветчина, колбаса, яйца и прочая снедь. «Присаживайтесь к нам, угощайтесь!» — пригласили меня хозяева. Я не знал, как дело обернется дальше, но при первом знакомстве они показались мне людьми приветливыми и приятными в общении. Узнав, что я живу со старушкой матерью, они со словами: «Передайте это вашей матери. Они мягкие!» — завернули для нее немного сладостей. Потом разговор зашел о том, где здесь можно раздобыть мяса. И я, желая отплатить им за гостеприимство, предложил:

— Возьмите у нас барашка. При случае рассчитаемся.

— Конечно, конечно. Долг платежом красен. — Глаза у толстяка загорелись. — Ты стоящий парень.

И он принялся расхваливать меня на все лады. Вообще толстяк был из тех, кто за словом в карман не полезет. Немного погодя он сказал:

— А не перекинуться ли нам в картишки? Ты на интерес предпочитаешь играть или как?

— Да я не любитель играть в карты, — признался я. — Но компанию поддержать могу.

Мы сели играть. Я, к моей радости, оказался в паре с молодой женщиной. Незаметно стемнело, и я стал собираться домой.

— Рады знакомству. Приезжайте еще, — сказали мне хозяева на прощание. Я не преминул воспользоваться их приглашением и частенько проводил свободное время у своих новых знакомых.

Однажды толстяк сказал мне: «У вас в степи деньги прямо под ногами валяются. — Я удивился. Тогда он расхохотался и пояснил: — Вчера я нарвал три мешка ковыля. В городе свяжу из них веники и заработаю на этом не меньше тысячи тугриков. Вдоль леса полно кустарника растет. Наделаю метел, продам в городе — тоже хороший заработок».

Мне не по душе были эти разговоры, и удивляло, что, сказав что-нибудь подобное, толстяк громко хохотал, будто поведал о чем-то необыкновенно веселом. Теща его, напротив, улыбалась крайне редко, и в таких случаях беззубый рот ее сжимался, смуглое лицо становилось морщинистей обычного, а крылья носа начинали трепетать.

Странно устроены люди! Толстяк — человек хитрый и изворотливый — был поразительно ленив. Чтобы дотянуться до нужной ему вещи, он, ленясь подняться на ноги, перекатывался с боку на бок или полз на четвереньках. В то же время его жена двигалась легко и грациозно. Все спорилось у нее в руках. Когда наши взгляды встречались, она краснела и в смущении начинала о чем-нибудь говорить. Я понял: она старалась не подавать вида, что помнит, при каких обстоятельствах произошла наша первая встреча, встреча, которую мне не забыть никогда.

Однажды утром я не обнаружил палатки на привычном месте. Мои новые знакомые уехали. Ничего не поделаешь, как говорится, дожди проходят — гости уходят!

Однако на следующее лето они снова появились в наших краях и опять разбили палатку у кромки леса. Я обрадовался им как родным и сразу поспешил навестить их. Но, увы! Молодой женщины, которая смутила мой покой, с ними не было. Приехали лишь толстяк и его теща. Отпуск не совпал, пояснили они. Горожане встретили меня по-прежнему приветливо и гостеприимно. Но настроение у меня сразу испортилось. Толстяк завел было разговор о барашке, однако поскольку прошлый раз за хорошего барашка я кроме кулька конфет ничего не получил, то на сей раз предпочел отмолчаться. На прощание они приглашали меня приезжать, но я потерял всякую охоту ездить к ним в гости.

Прошло довольно много дней, и однажды после полудня с северо-запада набежала большая черная туча и заволокла все небо. Подул сильный ветер, засверкали молнии. Гром гремел так, что уши закладывало!

— Ой, беда-то какая! Младший наш ведь пошел овец пригнать, — запричитала мать, — перепугался, наверное, бедняжка, до смерти. Ты уж поезжай, встреть его.

Я вскочил на коня. К счастью, все обошлось. Сильная гроза задела нас лишь краем. Братишка, цел и невредим, гнал овец к летнику. Вернувшись домой, я увидел у опушки леса толпу людей.

— Ах, горе! — встретила меня мать возгласом. — Похоже, в тех горожан угодила молния…

Я подстегнул коня и поскакал к тому месту, где стояла палатка. Там собралось много народу. Даже председатель сельхозобъединения приехал на своей машине. Пострадавших уже уложили на землю и до шеи присыпали влажным песком. Лица их приобрели землистый оттенок. Глаза толстяка были выпучены.

— Товарищи, прошу вас разойтись, — сказал председатель объединения, обращаясь к собравшимся. — Пусть останутся один-два человека. Надежды, видимо, мало.

Увидев меня, он попросил:

— Дугар, съезди на моей машине за сомонным врачом.

Я отправился на машине председателя в сомонный центр. Шофер, наш земляк Дондов, человек много повидавший, степенный и немногословный, молча вел машину, не сводя глаз с дороги.

— А все золото! — вдруг воскликнул он. От неожиданности я вздрогнул и вопросительно посмотрел на него. Уже стемнело, и я не мог разглядеть выражения его лица. Но тут он заговорил:

— Эта пожилая женщина родом из здешних мест. Ее отец — левша Дамча — был известным богачом. У него трижды конфисковывали имущество, и все же он успел немало добра припрятать. Говорят, когда арестовали его брата-ламу, он зарыл в этом лесу клад. А дочь его, видно, знала об этом и стала наведываться сюда каждый год. И зятек ее тоже хорош…

Тут я вспомнил, что земля в том лесу сплошь изрыта, будто на ней паслись кабаны, а местами попадаются довольно глубокие ямы. Только я хотел сказать об этом Дондов-гуаю, как он вздохнул и продолжил свой рассказ:

— Я того толстяка хорошо знаю. Его зовут Дорлиг. Чего им, собственно, не хватало?! Жили на краю города, дом собственный, машина, породистые коровы. Такая вот семья…

Он задумался и с горечью добавил:

— В погоне за наживой люди порой приходят к весьма печальному концу.

Я сейчас самая счастливая. Я встречусь с Машей. Об этом я даже думать спокойно не могу. Маша моя самая задушевная подруга. Хотя мы знакомы уже давно и считаемся подругами, но пока еще ни разу не встречались. На фотографии, которую мне прислала Маша, я увидела стройную светловолосую девочку с блестящими глазами и острым носиком на худеньком лице. Это было пять лет назад, тогда мы обе учились в седьмом классе. Теперь и я и Маша работаем. Какой стала взрослая Маша? Посмотреть бы! Это нетерпеливое желание не покидало меня в последние дни.

Два года назад мы закончили школу. Когда я написала Маше, что поступила работать на швейную фабрику, она ответила: «Я завидую твоей профессии. Мне кажется, это самая лучшая специальность. Ты, наверное, научилась хорошо шить. Ведь одежда так украшает женщину. Я очень люблю смотреть новые моды. Иногда езжу в Москву, чтобы увидеть последние модели одежды. Вот если бы ты была здесь!» Конечно, у меня хорошая профессия, но и Машина тоже интересна — Маша работает в своем родном городе цветоводом в ботаническом саду. Что может быть на земле прекраснее цветов? Я выросла в хангайских степях и с детства люблю яркие половые цветы. Ведь они так радуют людские сердца. Цветы, по-моему, — символ всего прекрасного, праздничного и торжественного… Однако Маше я этого не написала. Впрочем, поскольку мы с нею скоро увидимся, я могу сказать ей все сама. Подумать только, я встречусь с Машей, буду говорить с ней, увижу прекрасные цветы, выращенные ее руками! От радости просто сердце замирает!

Как только я узнала, что меня решили послать в туристскую поездку по Советскому Союзу, я тут же написала Маше. Ответ пришел немедленно. «Как я рада, что мы с тобой увидимся, — писала Маша. — Это же просто счастливый случай! Когда будешь выезжать, пошли мне телеграмму. Я непременно встречу тебя. Владимир, в котором я живу, совсем недалеко от Москвы. Поезда идут каждый час. Я как раз сейчас в отпуске, так что смогу вместе с тобой походить по Москве, все посмотреть». Больше всего в письме Маши растрогали меня такие слова: «Узнав, что ты приедешь в Советский Союз, моя мама от радости даже всплакнула».

Маша живет с матерью и братом Сережей. Наверное, тетя Мария очень добрая и отзывчивая женщина. Моя мама тоже такая. Как много на свете чудесных матерей! Сережа — младший брат Маши, — конечно, тоже очень обрадуется. Он ведь давно со мной в дружбе. Когда мы с Машей начали переписываться, он в каждое письмо вкладывал зайчика или медвежонка, которых вырезал из бумаги. «Это я сделал в детском саду!» Теперь он перестал посылать мне свои поделки, считает, что стал взрослым. Ну как же не взрослый — ученик четвертого класса!

Люди знакомятся по-разному. Мы с Машей познакомились через письма. И не только познакомились, а подружились, крепче, чем те, кто часто встречается. Когда я вспоминаю историю нашего заочного знакомства, в памяти встает хмурый и туманный весенний день. На последнем уроке наша классная руководительница раздала адреса учащимся, желающим вести переписку с детьми из зарубежных стран. Мне достался адрес: «СССР, г. Владимир — 5, ул. Горького, дом 100, 19, Маше Козловой». Сказать по правде, это не вызвало у меня никакой радости. Почему? Да потому, что другим ребятам из нашего класса достались адреса школьников из Москвы и Ленинграда. И только мне одной предстояло переписываться с девочкой из какого-то неизвестного мне Владимира! Я написала первое письмо, в котором нацарапала несколько скучных фраз. Мои познания в русском языке были в то время весьма посредственными. Впрочем, ответ, который я вскоре получила, показался мне еще хуже, письмо было вовсе не интересное. Там и было-то лишь несколько пустых фраз, как, например: «В нашем городе есть такие-то здания, широкая площадь, музеи…» Однако следующее письмо было совсем иным. Дело в том, что Маша сначала тоже не хотела переписываться со мной. Она думала: «Мои одноклассники переписываются с детьми из далеких стран — Индии, Японии, а я стану переписываться с монгольской девочкой, из страны, находящейся по соседству». Эти свои соображения она как-то высказала учительнице, но та стала ее убеждать: во-первых, Монголия самая дружественная Советскому Союзу страна, а во-вторых, у этой страны богатейшая история.

После этого разговора Маша стала писать много интересного, сама задавала мне вопросы, а я отвечала ей, как умела. Наша переписка становилась все более оживленной. Мы писали друг другу обо всех наших детских переживаниях, подтрунивали друг над другом, а потом стали делиться и самым сокровенным. Когда мы учились в десятом классе, Маша написала мне: «В нашем классе учится очень симпатичный мальчик Геннадий. Он сказал, что я ему нравлюсь. У него очень хорошая фигура и лицо приятное, но вот только глаза у него зеленые, а мне такие не нравятся, я люблю глаза голубые, как небо». Маша и прежде писала мне откровенные письма. Я даже подумала однажды: «Неужели все русские такие прямодушные?» Ведь большинство наших монгольских женщин очень замкнуты и застенчивы. Я, например, тоже стесняюсь говорить о своих чувствах. О своем Зориге, например, я до сих пор ни слова не написала Маше. Мне казалось, что стыдно даже обмолвиться об этом. Впрочем, теперь обо всем этом мы поговорим с Машей при встрече. Только смогу ли я? Ясно, смогу! Маша, конечно, меня поймет, она человек открытый и отзывчивый. С таким другом обо всем говорить можно. Так хочется отвести душу!

Вот какая история со мной приключилась. Эта дружба принесла свои добрые плоды. Машу я считаю в некотором роде своей учительницей. Она научила меня писать и говорить по-русски. Каким образом? А вот как: стараясь как можно лучше передать свои мысли и чувства, я довольно хорошо научилась писать по-русски, и, когда я кончала десятый класс, по русскому языку у меня было «отлично».

У нашего народа есть пословица: «Человек, имеющий друзей, велик, как степь, а тот, у кого их нет, величиной с ладонь». Мы скоро увидимся, Маша! И пусть эта встреча принесет нам обеим радость и счастье!

Ц. Базаррагча родился в 1937 году в сомоне Эрдэнэмандал Архангайского аймака в семье арата. В 1962 году окончил Монгольский государственный университет.

Свои первые рассказы опубликовал в 1960 году, Ц. Базаррагча является автором ряда сборников рассказов и повестей: «Снег горы Цаст», «Камни Тамира», «Тепло огня», «Цветы Цэцэгтнура» и др.

Про чабана Сандага говорят, что он себе на уме: поспешных решений принимать не любит, но уж если что-то надумал, от своего не отступится.

Той осенью в самом ее начале вдруг исчезли, словно ушли под землю, ключи и родники, обычно бьющие все четыре времени года. Несколько раз выпадал снег и случались сильные морозы. Перелетные птицы потянулись на юг. По утрам и вечерам высоко в небе раздавался их печальный крик. Приметы ранней зимы вызывали сильное беспокойство у Сандага, тревожные мысли не давали покоя.

И вот, наконец, когда небо заволокли тяжелые тучи и закружила метель, он собрался на дальние отгонные пастбища.

— Небо-то какое! А я на себя этакую ответственность взвалил — сотни общественных овец. Головой ведь за них отвечаю, — сокрушался Сандаг, глядя на вершины гор, окутанные пеленой снега.

О своем решении Сандаг никому не сказал. В округе судачили, что даже жену и детей известить не удосужился, а все из-за своей скрытности. Только однажды поутру взял он с собой двух собак и погнал гурт чуть ли не на край света, как говорится, туда, где трава лучше, а вода чище.

Есть в тех краях высокая гора Хух-Чулут. Синим шатром вздымается она над землей и видна издалека — за полдня не доедешь. У одной из падей этого великана приютилась гора поменьше под названием Красная. Лучшего зимовья, чем подножье Красной горы, и не сыскать. Там-то и остановился со своим гуртом Сандаг в начале первого месяца зимы, обойдя перед этим все пади на южном склоне Хух-Чулута.

Как-то вечером собаки: охранявшие овец, залаяли и, бросившись к ближайшему холму, скрылись за ним. Вскоре оттуда, мчась во весь опор, показался всадник на лошади темной масти, сопровождаемый громким лаем собак. Это был ветеринарный фельдшер, только позавчера заезжавший к Сандагу. Соскочив с коня, ветеринар сердито проговорил:

— Эти ваши псы чуть меня не растерзали. Ну и злющие! — и уже спокойнее продолжал:

— Тут такое дело: начальство просило предупредить (мне еще и посыльным у объединения приходится быть!), что к вам из столицы приедут. Вот для этого и скакал такую даль. Ну и забрались вы! Впрочем, ваша падь — райский уголок. У подножья снега навалило — ужас сколько! А чем выше поднимаешься, тем его меньше. У вас же его, считай, и вовсе нет. Как выбрался из сугробов у подножья, так конь пошел легко, прямо благодать…

Всю эту тираду ветеринар произнес по дороге к чуму. Возле входа он присел на корточки и, упираясь руками в колени, чуть ли не ползком пробрался внутрь. Там было тепло, в железной печке потрескивали сухие сучья.

Поблизости от чума в просторном загоне, уютно приютившемся под прикрытием круглой, словно юрта, горы резвились годовалые ягнята. Любопытные как все малыши, они подбежали к потному коню ветеринара и обнюхали его.

Густые леса на вершине горы Хух-Чулут в эту вечернюю зимнюю пору грозно шумели, а в зимовье Сандага у Красной горы было так тихо, что, как говорится, усы мыши-полевки не шевельнутся. Прошлогодняя трава и желтая листва деревьев щедро покрывали землю. От овечьего загона пахло свежим навозом.

— Так вот, велели передать, что один человек из столицы к вам приедет, — повторил ветеринар.

— Смотри-ка! А зачем я ему понадобился?

— Кто его знает. Наверное, начальство о вас рассказало.

— Да ну?!

— Говорят, важный человек. Наказывали, чтобы вы ему о своей работе и всех своих мыслях без утайки доложили.

— Да о чем же я должен ему докладывать?

— А это уж вы сами решайте. Мое дело передать, что велели. Больше я ничего не знаю.

Потом гость с хозяином сидели возле раскаленной докрасна железной печурки, пили горячий чай с овечьим молоком, макая в него черные сухаря, ели холодное вареное мясо и вели неторопливый разговор.

Отогревшись и повеселев, гость собрался в обратную дорогу. Сандаг вышел его проводить, чтобы отогнать собак.

После отъезда ветеринара чабан, не на шутку встревоженный, погрузился в размышления:

«О чем же мне говорить с этим приезжим? А вдруг он будет расспрашивать, когда я вступил в объединение? Неужели придется рассказать, как специально кочевал с места на место, только бы не вступать в кооператив? Нет, вряд ли он станет задавать такие вопросы. Теперь-то я в объединении, дело это прошлое. Скорее всего речь пойдет об отгонных пастбищах. Честно говоря, я поначалу не очень одобрял идею отгонных пастбищ в наших благодатных краях. Зачем далеко гонять скот, думал я, когда и поблизости травы хватает? Но недаром говорят: «Век живи — век учись». Пораскинул я мозгами и понял: раз держим скот в гуртах по несколько сот голов, то и у нас в Хангае без отгонных пастбищ не обойтись. Ведь если пасти на одном месте, овцы все луга потравят. Так что пора и нам к этому делу приобщаться. Особенно необходимы отгонные пастбища для больших гуртов молодняка. Да только тут встает другой вопрос. Из всей этой затеи толк тогда выйдет, когда найдешь место, где кормов и воды вдоволь. На южной стороне Хух-Чулута благодатные для скотоводов места: они защищены от холодных ветров, кормов и воды там предостаточно. Да сюда на всю зиму можно сотню гуртов объединения пригнать. Всем место найдется. Так и скажу.

Наши хангайцы на подъем тяжелы. Всего в трех уртонах от них такие зимовья, а они двинуться с места ленятся, неохота им насиженные кочевья покидать. Но ведь отгонные пастбища очень нужны скоту. Конечно, что говорить, людям там нелегко. В самые жестокие морозы приходится жить в наспех поставленных чумах, целыми днями, увязая в сугробах, ходить за овцами… Хотя об этом не стоит говорить, а то приезжий еще подумает, что героем себя выставить хочу…»

Сандаг вошел в загон, собрал веником в кучку соль, которую не доели ягнята, и только направился к чуму, как услышал отчаянное блеянье ягненка. Чабан вспомнил, что приезд ветеринара помешал ему доделать кое-какие дела. По пронзительному голосу Сандаг узнал ягненка, прозванного им за необыкновенную подвижность «Непоседа». Бедняга остался без матки, и теперь его приходилось подкармливать. По утрам, прежде чем уйти на пастбище, и вечером, вернувшись в загон, он требовал горсти свежевысушенных трав из запасов мышей-полевок.

Сандаг набрал в полу «мышиного» сена, специально прибереженного на этот случай, и вернулся в загон. Там его нетерпеливо поджидал Непоседа и его дружки по прозвищу Крикун и Ловкач. Второго Сандаг прозвал так за то, что тот не раз ухитрялся сосать чужую матку. Ну как было не дать дружкам-нахлебникам по клочку «мышиного» сена! Ведь ягнята, что дети, так и ждут, как бы им что-нибудь из чужих гостинцев перепало. А не дашь, будут целый день по пастбищу бегать и блеять. Теперь, взяв гурт общественных овец, Сандаг прекрасно знал, что чабан для ягнят — единственная опора и надежда. Когда Сандаг наконец направился к чуму, мороз, усилившись, щипал ему щеки. Высоко в небе мерцали яркие звезды. В вечерней тишине отчетливо было слышно, как жуют жвачку овцы. И только на вершине горы Хух-Чулут шумел ветер. Где-то на перевале тявкнула лиса. Собаки, словно для приличия, лениво откликнулись — «Не молчать же, когда кто-то подает голос!» — хотя так же хорошо, как хозяин, знали, что это скулит по вечерам одинокий лисенок.

Сандаг освежевал манула, которого еще днем выкурил из большого дупла, растянул на рогатине шкуру, а тушку отнес подальше от стойбища и закопал в снег. За ним потянулись было собаки, но он вернул их грозным окриком. Так в хлопотах он не заметил, как наступила ночь, и лег спать, только когда созвездие Четырех маралух[2] засияло высоко в небе. Но сон не приходил, Сандаг лежал, укрывшись одеялом из овчины, и рассуждал сам с собой:

«Интересно, почему они меня выбрали? Неужели никого лучше не нашли? Прямо как в пословице: «Где бога нет, там и монахиня богом покажется». А то еще одна есть: «Коли нет собаки, так и свинья залает…» Вот только хлопот прибавится. Что поделаешь, придется постоять за честь родного улуса… А ведь все одно хоть летом, хоть зимой, раз взялись держать скот большими гуртами, без дальнего отгона не обойтись. Иначе в любое время года овцы в весе потерять могут. Вот это надо хорошенько втолковать столичному гостю…»

С этой мыслью Сандаг и уснул.

Проснувшись, он понял, что светает: пищухи с пронзительным писком шныряли по завалинке из кизяка, а лед в ведре, оставленном с водой, трещал от предрассветного мороза.

Накинув на себя дэл, Сандаг вышел наружу, окинул взглядом горизонт, звезды, луну и вершину хангайского утеса. Потом отошел в сторонку «посмотреть на коня»[3]. Возвращаясь к чуму, несколько раз глухо кашлянул. Его гнедой, жевавший сено в стойле, узнал хозяина и, радостно тряхнув головой, потянулся к нему. Загремели комки замерзшего помета, под наросшими на копытах льдышками звонко заскрипел снег.

Край неба на востоке стал огненно-красным. Притихшие на ночь деревья на вершине Хух-Чулута снова зашумели: это утренний ледяной ветер пробудил от короткого сна тайгу. И вот из нее появился заместитель председателя объединения, а за ним — светлолицый молодой человек с фотоаппаратом на груди. Он сразу же приступил к Сандагу с вопросами:

— Когда выехали на дальние пастбища? Как часто их меняете? Сколько у вас овец и сколько сена?

Он записал ответы Сандага, спрятал карандаш и блокнот и, глянув на часы, сказал:

— Теперь садитесь на коня. Я вас сфотографирую.

Но прежде еще что-то чиркнул в своем блокноте и пояснил, что напишет обо всем увиденном большую статью для газеты.

Между тем Сандаг поскакал отогнать отару, и молодой человек с удивительной прытью бросился вслед за ним, то и дело присаживаясь на корточки и щелкая аппаратом. Потом он вдруг остановился и после некоторого раздумья поманил к себе Сандага.

Когда тот подъехал, молодой человек с явным неудовольствием спросил:

— А почему у вас такой паршивенький укрюк? Будто это и не Хангай, где леса полно.

— Чем же он плох? — пробурчал Сандаг.

— Подлиннее, что ли, сыскать не могли?

— А зачем для овец длиннее?

Молодой человек безнадежно развел руками. Фотоаппарат у него на груди подпрыгнул и клацнул по пуговицам. Гнедой Сандага навострил уши, весь подобрался, но невозмутимость хозяина успокоила его.

Через некоторое время Сандаг, ведя за собой на поводу коня, подошел к южному склону невысокого, поросшего травой холма, пустил своего гнедого пастись и, глядя вслед удалявшейся машине, подумал: «Шустрый парень и к людям, видно, уважительный. Только щупловат и кожа белая да нежная. Небось в тепле рос, горячей водой умывался».

Мысли его прервало звонкое блеяние ягненка. Это подавал голос Непоседа. Недаром чабаны говорят: «Овца, что вдоволь не насосалась материнского молока, всю жизнь блеет».

Дорога шла берегом реки Хокуй. Течение ее было мерное, неторопливое, она несла свои воды, точно тихо шагающий, утомленный долгой дорогой путник. Изредка, когда машину подбрасывало на ухабах, поблескивали на солнце излучины реки, словно осколки большого зеркала. Машина наша мчалась на всех парах, чтобы успеть пораньше добраться до сомонного центра. Укатанная дорога с рассохшимися трещинами, похожая на мозолистую ладонь старика, бежала под колеса, чуть приподнимаясь из-за очередного бугра, и оставалась сзади длинной, тянущейся до горизонта лентой. Мне не раз приходилось ездить по этой дороге. Я помню ее еще мягкой, заросшей травой тропинкой для бычьей арбы.

Рядом со мной в кабине сидела молодая женщина, врач. Звали ее Долгорсурэн. Когда-то мы с ней учились, бегали вместе в школу-семилетку в сомонный центр. Потом надолго расстались, несколько лет не виделись. И вот сейчас у меня было такое ощущение, будто я вновь встретился со своим детством. Мы ехали и вспоминали наши школьные годы.

Трудно было представить тогда, что Долгорсурэн преобразится в миловидную, привлекательную девушку. Я помнил ее коренастой, неказистой девчонкой, загорелой, круглолицей и пухлощекой. И прозвище было у нее нелестное «Чернявка». Была она довольно угрюмым созданием, могла подолгу сидеть, уставившись в одну точку. В такие минуты она ничего вокруг себя не слышала.

Как-то раз мальчишки из нашего класса затеяли на перемене драку и нечаянно сломали учительский стул. Кое-как собрали его и поставили на прежнее место. В класс стремительно вошел наш военрук. Мы замерли. Ничего не подозревая он сел на стул и плюхнулся на пол.

Ребята дружно прыснули. Не смеялась одна Долгорсурэн.

Военрук вскочил на ноги и резким высоким голосом скомандовал:

— Вста-а-ать!

Мы встали.

— Кто из вас сломал стул, паршивцы? Кто, к спрашиваю? Говорите!

Заметив, что Долгорсурэн встала медленнее других, он подскочил к ней.

— А тебе что, особое приглашение нужно? Чего прилипла к скамейке, словно смола лиственницы? Ну-ка, отвечай, кто сломал стул? Ты должна знать. Скажешь или нет?

Но Долгорсурэн молчала как каменная. Учитель заставил нас стоять часа два, учинив поголовный допрос и доведя многих до слез. В конце концов он нашел виновников, но заставить заговорить Долгорсурэн так и не смог. На следующий день он вызвал ее отвечать, но Долгорсурэн и тут по-прежнему стояла молча. С большим трудом удалось ему добиться от упрямой девчонки, чтобы она ответила урок. Сидя в кабине, мы перебирали воспоминания детства и говорили, не умолкая. Полуобернувшись ко мне, Долгорсурэн сказала с мягкой улыбкой:

— А ты в детстве был такой драчун…

Ее полное, гладкое, без единой морщинки лицо, спокойно-безмятежный, как у овцы, взгляд, полные, сердечком губы светились добродушной усмешкой.

— Да ведь и ты тоже была очень своенравной девчонкой, — возразил я в ответ.

Она удивленно вскинула глаза:

— Чем же это я своенравная была? — Но тут, очевидно, что-то вспомнив, смутилась.

Водитель не принимал участия в нашем разговоре. Он думал о чем-то своем, а потом, глядя на дорогу, вдруг заметил:

— Говорят, если лето рано наступило, то и осень будет ранняя. Вон, глядите-ка, тот бугор, покрытый ирисом, уже начинает желтеть…

Мне было неудобно не поддержать разговор. Я спросил:

— А разве в этих краях лето рано наступило?

— Совсем рано. Как земля немного просохла от талых вод, так и пошли теплые дожди. А потом пекло солнце, жара стояла совсем, как летом. Тогда все цвело кругом, красиво было. А ведь сейчас самая знойная пора. Беда, если осень рано наступит. Холодный дождь польет, считай, весь урожай пропал. Вон как ирисовые бугры пожелтели…

С досады он сплюнул в щербинку между передними зубами, точно ему в рот попало что-то горькое.

Наконец мы подъехали к гостинице сомонного центра. Дети и женщины окружили машину. Вдруг из их толпы вышла высокая худая женщина, подошла к нам и, как старая знакомая, заключила Долгорсурэн в объятья. Я не узнавал ее. А между тем она и меня называла по имени. Сказав, что кафе при гостинице откроют не скоро, она пригласила нас к себе.

— Пошли к нам, хоть чайку попьете, — говорила она, увлекая нас за собой к большому дому, стоявшему на холме.

Оказалось, что она — тоже наша бывшая одноклассница, Норовсурэн. Я с трудом узнал ее, ведь с тех пор прошло более десяти лет. За это время мы ни разу не встречались. В детстве она была бойкой, шустрой девочкой (не сравнить с немного диковатой Долгорсурэн), всегда хорошо одетой, видно, родители ее были люди состоятельные. Она носила желтый шелковый халат с изображениями драконов и большие серьги, которые раскачивались в такт ее движениям и очень ей шли. Норовсурэн была одной из первых учениц в классе, иногда даже летала на самолете[4].

Как мне теперь кажется, учителя отличали Норовсурэн больше всех других. С некоторыми из них она была знакома совсем близко и вела себя с ними непринужденно, точно родная дочь.

Она и в художественной самодеятельности участвовала. Когда Норовсурэн пела высоким, тоненьким, чуть дрожащим голосом, ее всегда вызывали на «бис». Одним словом, в школе она была всеобщей любимицей.

Придя домой, Норовсурэн сразу же принялась хлопотать. Вначале, как положено, налила чай, поставила сладости. Потом достала айрак, вино. Не слушая наших возражений, начала готовить мясное кушанье. Из соседней комнаты то и дело выглядывали забавные, очень похожие друг на друга мордашки. Трудно было определить, кто из ребятишек старше. Мать выгоняла их, но они снова появлялись, очень уж им хотелось повертеться около нас. На столе уже было готово щедрое угощенье. Хозяйке, видно, хотелось, чтобы мы сразу поняли, что попали в зажиточный дом (муж у Долгорсурэн был бухгалтером большого объединения). Но при всем при том она была искренне рада нашей встрече. Очевидно, давно ни с кем из одноклассников не виделась. Мы сидели и вспоминали школьные годы. Нам было весело и немного грустно.

В самый разгар веселья вдруг хлопнула входная дверь и в комнату вошел мужчина, видно, хозяин дома. Приглядевшись к нему, я вдруг с удивлением узнал нашего военрука. И тут мне невольно вспомнился один случай из нашей школьной жизни. В ту весну у ребят, живших в общежитии, вдруг начали пухнуть руки и ноги. Какая-то странная болезнь, что-то вроде цинги, многих тогда свалила с ног.

Весна была ранняя, вечера по-летнему теплы, и мы решили лечь спать во дворе. Вдруг нас разбудил шум голосов и скрип телег. Во двор школы, где громоздилась поленница дров, въехала вереница телег, груженных дровами. И тут же послышался грозный окрик военрука:

— Встать! Кто вам разрешил здесь спать? А ну марш в дом!

Он подходил к каждому из нас и, стоя рядом, угрожающе стегал прутом по своему голенищу. Перепуганные дети вскочили и засуетились, точно муравьи в разоренном муравейнике, спешно начали перетаскивать подушки и постели.

В этот вечер одна лишь Долгорсурэн спала в доме сном праведницы и ни о чем не ведала.

Военрук был одновременно и воспитателем в общежитии. По вечерам он выстраивал ребят в одну шеренгу, делал перекличку, а потом заставлял петь песню, в которой, помню, были такие слова: «Цветущая моя родина светлой радости полна. Юных воинов грудь счастья и восторга полна». В тот злополучный вечер он загнал нас всех в помещение, оставив во дворе одну Норовсурэн. Мы слышали, как он грозно ее допрашивал:

— Это ты их подговорила? А? Кто вам разрешил спать во дворе? А если кого-нибудь из вас шальная пуля заденет, кто в тюрьму сядет? А? Кто?

Мы замерли у окон. Норовсурэн испуганно стояла перед ним и, вся сжавшись, выслушивала грозный разнос. Мы потихоньку переговаривались:

— Что ж он одну Норовсурэн ругает? Разве она виновата?

— Раньше военрук вроде хорошо к ней относился. Все посылал с разными поручениями.

Но долго гадать, что же теперь будет, мы не стали и, намаявшись, вскоре заснули. На следующий день по школе пошел слух, что Норовсурэн ночевала на «гауптвахте». Военрук обвинил ее в предводительстве и посадил на «гауптвахту», которая находилась под крыльцом школы.

Мои мысли прервала Долгорсурэн:

— Ты что задумался? Допивай вино и пойдем. Еще в гостиницу надо устроиться, да успеть кое с кем повидаться, потолковать насчет работы.

Норовсурэн посмотрела на одноклассницу и с легкой грустью заметила:

— В детстве ты была толстушкой. А теперь такая изящная стала… А я вот сильно похудела за последнее время, кожа да кости остались.

— В позапрошлом году, после родов (я тогда кончала институт), я тоже очень исхудала. Но потом ничего, оправилась, — ответила явно польщенная Долгорсурэн.

Военрук и Норовсурэн долго не отпускали нас, уговаривая посидеть еще. Но мы наконец поднялись, чтобы идти в гостиницу. Норовсурэн вышла нас проводить. Немного отстав от меня, женщины о чем-то шептались между собой. Видно, никак не могли наговориться. Они казались похожими друг на друга. Обе в новеньких платках, только разного цвета, в светлых импортных туфлях и дэлах с короткими рукавами. И все же они были совсем разные.

Я замедлил шаги, решив, что нехорошо убегать вперед. Они догнали меня. Догорающий закат бросал отсвет на их лица. Я невольно вновь сравнил своих одноклассниц. Казалось, косые лучи солнца отскакивали от пышущего здоровьем лица Долгорсурэн, таким оно было упругим. Что касается Норовсурэн, то красивые тени, обрамлявшие прежде ее черные, как у верблюжонка, глаза, теперь делали ее лицо худым и изможденным. Да и глаза, такие ясные когда-то, теперь потускнели. Она как будто совсем не выросла с тех пор, осталась такой же низкорослой.

Мысленно я подыскивал для подруг сравнение. Одна напоминала налитое соком спелое красное яблоко, другая — была похожа на начавший засыхать, тронутый вялостью плод.

Да, осень… Признаки ее уже заметны. Начал желтеть бугор, заросший синими ирисами. Наверное и вправду, рано она наступит в этом краю. Прав шофер, земля, которая изведала лето ранней весной, уже в летнюю жару увядает по-осеннему.

Д. Батбаяр — прозаик, драматург, родился в 1941 году в сомоне Дэлгэрхангай Среднегобийского аймака в семье арата.

Д. Батбаяр окончил в 1966 году Монгольский государственный университет и в 1979 году Высшие литературные курсы в Москве. Ему принадлежат сборники рассказов «Рука», «Восемь коней счастья», пьесы «Каждая птица счастлива», «Пруд» и др.

Тот, кто родом из Онона, говорит, что он вырос, купаясь в реке Онон. Тот, кто родом с Алтая, говорит, что вырос он, взбираясь на Алтайские горы. Я из Гоби. Вырос я, купаясь в лучах палящего гобийского солнца. У нас нет ни молочного моря, ни высокой горы Сумбэр, о которых говорится в легендах, но цену воды и высоту гор мы знаем.

Гобийские дети не играют в воде. Наверно, оттого, что с детства привыкли относиться к воде как к драгоценному дару природы и цена воды им известна. И могут по вкусу определить, откуда она. Чем жарче печет солнце, тем холоднее кажется колодезная вода. А чем она холоднее, тем вкуснее. Это хорошо знает человек, который под палящим солнцем поил когда-нибудь верблюдов. Гобийцы никогда не жалеют питье и воду для путников. Они радуются, если напоят человека. И коней, верблюдов своих всегда стараются напоить. Поскольку воду здесь высоко ценят, ею не разбавляют молоко. Когда люди в Гоби говорят о чем-то нескончаемом, они сравнивают это с водой.

Гору, на которую можно забраться, не придерживая коня, они называют высокой. Если высоту горы определять по тому, насколько далеко видно с ее вершины, то нет гор выше гобийских. Оттуда, в какую бы сторону ты ни взглянул, можно обозреть весь путь, который ты проехал за сутки. Верблюды, идущие вдоль поросшего колючками оврага, увеличенные маревом, издали кажутся горной грядой, а желтые песчаные бугры напоминают стада джейранов.

Человеку с Хангая трудно понять, что гобийцы не считают себя обделенными, они не скучают по деревьям с пышными кронами, по проточным водам и высоким горам. Гоби — край просторный. Течение здешней жизни кажется таким же медленным, как движение песков. Пески эти передвигаются слоями — сначала один слой, потом другой — и нежно позванивают. Но услышать этот перезвон можно только ночью, когда лежишь на теплой, как живое существо, песке.

Жизнь в Гоби неисчерпаема, как вода в колодце, и люди здесь тверды и выносливы, как саксаулы.

— Ты кого больше любишь: маму или папу?

— Я мать больше люблю.

— Я обоих одинаково люблю.

— Я тоже обоих люблю, но мать люблю больше.

— Я обоих люблю. Но не знаю, кого больше. Когда мамы нет, мне кажется, что маму больше люблю, а когда нет папы, то кажется, что папу.

Вот так мы с Болдом, бывало, разговаривали. Где теперь Болд? Любит ли по-прежнему мать больше, чем отца?

В ту пору в нашем дворе жили три семьи. Когда я утром просыпался, на выпавшем за ночь снегу уже темнели следы, и среди них я безошибочно находил следы отца, потому что они отпечатывались четче других. Мигая от яркого сияния свежего снега, я останавливался у порога, затем по следу отца доходил до калитки, дернув за веревочку, открывал ее и шел дальше до конца забора. Там след моего отца терялся — на дороге были заметны отпечатки колес телеги, с которой капала вода, машин, множества ног. Поэтому мне трудно было представить дальнейший путь отца, и я не знал, как он шел до работы. Постояв немного на углу, я возвращался по своим следам, которые были проложены по следам отца.

Когда мы с матерью подметали снег во дворе, я оставлял следы отца нетронутыми. Они были плотно утрамбованы и ясно видны на подметенной черной земле. Потом я получал замечание, что ничего не довожу до конца, сметал следы отца и шел играть с Болдом. Болд часто задумывался, играл неохотно, больше любил задавать разные вопросы:

— Твой отец большой начальник, да?

— Да, большой.

— Командир всех солдат?

— Не знаю. Когда отец придет вечером, спрошу у него.

И вечером я спрашивал у отца:

— Папа, вы командуете всеми солдатами?

— Твой папа не такой уж большой начальник. У многих командиров, таких, как твой папа, есть еще свой командир. И у того командира есть командир.

— Понятно. А бывает командир, которым никто не командует?

— Не бывает, сынок мой.

Этот разговор я передал Болду. И мы решили, что, когда вырастем, станем командирами.

Как-то взрослые шепотом говорили между собой о том, что началась война. Вскоре собрался на войну и мой отец. Я не хотел отпускать его, но потом подумал, что отец вернется, победив врага. Иначе я не отпустил бы его. Когда вечером отец посадил меня на колени и сказал: «Сын мой будет настоящим мужчиной», я не заплакал, потому что настоящие мужчины не плачут. Утром, когда я проснулся, отца уже не было.

Вскоре мы с мамой стали получать от отца письма. Мама говорила, что наши сражаются с врагом. Но это была не такая уж большая война. Она говорила, что отец пишет, чтобы нынче осенью я пошел в школу.

Уже минул год с тех пор, как отец уехал в чужой, далекий край. Отец нам много писем написал. Поскольку я уже учился в школе, он писал мне отдельно такими же крупными, как его следы, буквами. Я читал его письма по слогам: «Мы побеждаем врага. Хорошенько учись, сынок». Я наизусть знал письма отца и всем, кто приходил к нам, громко и без запинки читал их.

Летом началась настоящая война. Говорили, что воюем с Японией. Мама сказала, что отец, наверное, не скоро приедет. А еще говорили, что вечером нельзя зажигать огни. Иногда вечерами мы с мамой выходили дежурить на улицу и, увидев где-нибудь огонек, кричали из темноты: «Эй, гасите свет!»

Но заботы наши на этом не кончались. Мы стали рыть во дворе яму, которую называли «окопой». Я подумал, что война, наверное, придет и к нам, и поэтому стал носить за пазухой маленький перочинный ножичек.

Придя с уроков, я иногда заглядывал в яму, которую мы называли «окопой», но там по-прежнему было пусто и темно. Однажды к нам пришел незнакомый человек и принес письмо от отца, а мне еще свистульки, сделанные из гильз. Когда я дул в те свистульки, раздавались разные, то высокие, то низкие, звуки. И получалась какая-то мелодия. Я очень обрадовался им и стал спрашивать у того мужчины про отца и про то, как делают такие дудочки. Мужчина оказался корреспондентом газеты, он часто встречался с отцом. Я подумал, что отец сделал для меня эти свистульки из гильз тех пуль, которыми уничтожил врага. Я долго играл с гильзами, потом как-то нечаянно понюхал их. Из них шел какой-то странный запах. Чем-то он мне понравился, и я спросил про этот запах у мамы. Мама сказала, что это запах пороха, что этим запахом дышит отец. Я подумал, что отцу это, наверное, нравится, и долго вдыхал странный далекий запах.

Возвращаясь из школы, я искал у калитки следы отца. Как подумаю, что отец может не вернуться, у меня слезы на глаза навертываются, но я успокаивал себя: «Нет, он вернется, победив врага». Иногда я доходил до конца забора, пытаясь идти по воображаемым следам отца.

Шли дни. Я уже не свистел в свои гильзы-свистульки, только нюхал их иногда. От гильз пахло порохом. Отец все время дышал запахом пороха.

Однажды, когда я вернулся из школы, мама обняла меня и заплакала.

На следующее утро выпал снег, и на нем еще не было ничьих следов. Я шел к калитке и думал: неужели у меня теперь нет отца? Я представил себе его следы, пошел по ним до угла и там вдруг столкнулся с каким-то человеком. Я смотрел на него снизу вверх, как будто чего-то ждал от него. Под мышкой у этого человека была книга.

— Почему ты плачешь, малыш? — спросил он.

Я не ответил.

— Куда ты идешь? Может, ты заблудился?

— Нет, не заблудился, я шел по следу отца, — ответил я.

И пошел дальше, в школу, продолжая отцовский след, который прервался на углу, ясно отпечатывая на покрытой свежим снегом улице свои следы.

Когда я сейчас вспоминаю об этом, запах пороха, который остался в пустых гильзах, представляется мне запахом той страшной войны. Хотя война была далека от меня, как облака, проплывающие над вершинами гор, запах ее вместе с горем остался в моем сердце.

…Встретиться бы сейчас с Болдом. Я бы ему сказал теперь, что отца я люблю больше.

Недалеко от центра Бурхайя есть заброшенная, вросшая по окна в землю тюрьма. Стоит она у шумного тракта, но никто, кажется, ее не замечает, будто никогда и не было ее здесь.

Массивные железные двери, которые чудом держатся на расшатанных петлях, настежь распахнуты. На дверях — огромная чугунная петля, свидетельство того, что замок был здесь пудовый. Другой, видимо, не мог бы служить границей между двумя мирами.

Деревянная лестница, ведущая в подвал, сгнила. Ночью она угрожающе темнеет, словно нора.

Днем, похожие на играющих в пятнашки ребятишек, туда залетают птички и, тут же вылетев, усаживаются на проводах и щебечут, тесня друг друга, будто перебираемые пальцами косточки на счетах.

Возле окон лежат ржавые железные решетки и разный хлам.

Если спуститься в подземелье, слышно, как гулко отдаются шаги; стены обдают леденящим холодом и забываешь о том, что там, наверху, тепло. В мертвой тишине чувствуешь себя единственным живым существом не только под землей, но и на всем белом свете.

Под ногами битые стекла, тряпье… Как на настоящей свалке.

Но стоит заметить бледные стебельки с зелеными головками, упорно тянущиеся к окну на солнечной стороне, как на душе светлеет, будто ты обрел друзей.

Пройдет время, тюрьма вся врастет в землю, и на ее месте появится зеленый бугорок. Порукою тому эти стебельки, которые непременно победят мрак и соединятся со степью.

Ночью я неожиданно проснулся. «Что это со мной… Должно быть, поздно уже. Не успел я так подумать, как мне послышалось, что звонят в дверь. Кто бы это мог быть? Из худона, что ли, приехали?

Тут снова раздался звонок. Оказалось, что звонит телефон. Боясь, как бы все не проснулись, я соскочил с постели и снял трубку.

— Не спишь?.. Я о тебе… думала… что… как и я… не спишь… Только ты не сердись… — услышал я всхлипывающий женский голос. Растерявшись, я ничего не мог ответить.

— Я никак… не думала, что ты… так рассердишься… Я… тебя… мне… — тут голос ее пропал, только слышно было, как она всхлипывает.

Ошеломленный, я продолжал молчать. Обычно, прежде чем излить по телефону душу, справляются, кто говорит. Так, по крайней мере, принято, все очень просто, а тут совершенно незнакомая девушка… со своим горем.

Я кашлянул и хотел спросить, кто ей нужен, может, она номер перепутала, но тут же услышал:

— Не надо… Не говори… Я знаю, что ты хочешь сказать… Не надо об этом… Мне так тяжело… Я… я… — и она зарыдала. Мне казалось, будто я ощущаю на своем ухе тепло ее слезинок.

Я молчал. Да и что мог я сказать плачущей девушке и притом в такую глухую ночь…

— Ну, скажи что-нибудь… Почему молчишь? Не сердись, пожалуйста… Ты все еще сердишься?.. Почему молчишь? Скажи что-нибудь, только не об этом…

«Вот сейчас я заговорю, думал я, и она поймет, что ошиблась номером… И, наверное, еще горячее будет плакать. Тогда я больше не усну».

…Плач доносился будто из-под земли. Из невидимой дали. Может быть, так мне казалось, потому что у самого застучало в висках.

— Прошу тебя, не сердись. Ладно? Скажи, что не будешь сердиться.

Я как мог мягко, глухим голосом произнес:

— Не буду…

— У тебя опять что-то с горлом? Что с тобой? Как будто не твой голос.

Наступила пауза. Она как будто старалась через телефонную трубку посмотреть мне в лицо, потом спросила:

— Завтра придешь?

— Приду…

— Обязательно приходи… Так придешь?

— Да! Приду.

— Ну, до свидания, милый. Спокойной ночи!

— До свидания!

— До свидания! — медленно повторила она и, тяжело вздохнув, положила трубку. Я словно бы ощутил ее теплое дыхание.

…Наступила тишина. Я погасил свет. Мне показалось, что стало еще тише. Молчал и телефон, как сладко уснувший ребенок. Один я беспокойно ворочался в постели… Страдания незнакомой девушки передались мне, и сон улетучился.

Жена, отвернувшись к стене, сквозь сон пробормотала:

— Кто?

Перед самым Цаган-саром на гостевой стол ставили все кумысницы и на самое почетное место пиалу деда. Из-за нее-то и разгорался между нами, малышами, ожесточенный спор.

— Я буду из нее пить кумыс!

— Нет! Я!

В первый день Нового года пиалу деда наполняли кумысом. И что бы вы думали? Только в ней отражалось тоно и через него — небо, хотя рядом стояло много кумысниц, тоже с кумысом.

Каждый из нас почитал за счастье первым отведать кумыс из пиалы деда. Иногда мне удавалось сделать это украдкой и как ни в чем не бывало выбежать из юрты.

Ни у кого, наверное, не было такой фарфоровой пиалы, с краями искусно отделанными серебром. Говорят, дед больше месяца наносил этот красивый узор. Когда по пиале ударяли палочкой, она издавала нежные, мелодичные звуки. Нам казалось, что эту мелодию сочинил дед и каким-то образом спрятал ее в пиалу.

…Наступил очередной Цаган-сар, и мы снова заспорили и стали выхватывать друг у друга наполненную кумысом пиалу… Закачалось отражающееся в ней тоно, пиала выскользнула из рук, ударилась об угол стола и вместе с кумысом из нее выплеснулись разбитые вдребезги тоно и небо, чудом умещавшиеся в ней во всю свою ширь.

Я вышел на крыльцо и хотел было закурить, как вдруг заметил возле дома какого-то человека. Он пристально вглядывался в распахнутые настежь окна и, кажется, не видел меня.

Во всех комнатах, кроме угловой, горел свет. Свадьба была в самом разгаре… «Время позднее… Что ему здесь надо?» — забеспокоился я.

Так и не закурив, я продолжал наблюдать за ним, а он вдруг метнулся в мою сторону и, словно призрак, подошел на цыпочках вплотную к стене, замер на миг и двинулся дальше…

Из окна, возле которого я стоял, доносился веселый шум. Громче всех смеялась Сурэн. «Да и почему бы такой красавице не повеселиться на собственной свадьбе», — подумал я.

Тут позади дома раздался треск, таинственный незнакомец отпрянул от стены и растворился в темноте.

«Надо бы вернуться и предупредить… Кажется, плащ мой в угловой комнате…» — не успел я подумать, как снова его заметил.

Он, словно пантера, крался к окну неосвещенной комнаты. Я вдруг потерял его из виду, но тут же снова увидел уже под самым окном. «Что ему нужно?» В этот момент незнакомец подпрыгнул, и мне показалось, будто он исчез в оконном проеме, но в следующий миг я услышал, как он легко соскочил на землю и завернул за угол дома.

Я бросился за ним, но его и след простыл. Мне стало вдруг страшно.

Озираясь и не чуя ног под собой, я вбежал в дом.

— Ой! Беда! Ведь там моя сумка — закричала Сурэн и, увлекая за собой жениха и еще нескольких гостей, пробежала мимо меня. Когда в комнате зажгли свет, все увидели на подоконнике пышный букет цветов.

Сурэн слегка изменилась в лице — улыбка с губ постепенно исчезла, взгляд стал серьезным, и я понял, что лишь одна она среди нас знает таинственного ночного гостя…

Все вернулись на свои места. Но теперь к тому, что было, прибавилось мое нелепое подозрение да надежда, навсегда оставленная кем-то у порога свадебного дома.

Руки человека способны осветить мир. Я сделал это открытие в детстве. И как, вы думаете, это случилось?

Однажды я потер друг о друга два маленьких белых кусочка кварца, которые я назвал овечками, и от них брызнул сноп сверкающих искр. Я так обрадовался своему открытию, что даже вечером, юркнув под одеяло, тер камушки и изумлялся и радовался, когда, словно от огнива, появлялись искорки и камни в моих руках постепенно теплели. Ведь прежде я думал, что только живые существа несут в себе тепло. А теперь я понял, что мои обветренные, все в цыпках руки могут оживить и холодный камень, лежавший в степи, могут высечь из него искры.

А если я возьму камни, большие и белые, как облака, и потру их друг о друга, наверно, загремит гром, засверкает молния, — думал я, засыпая, крепко зажав в руках камешки.

Но мама не знает о моем открытии. Она думает, что я грызу под одеялом большой кусок сахара, и, наверно, опять примется меня журить.

— А вы, девушка, все еще любите яблоки?

— Ой! Это ты?.. Ну как живешь?

— Ничего, а ты?

— Хорошо.

— Ну и прекрасно. Недаром, говорят, что самое главное — здоровье и ясный ум…

— А ты все в художественной самодеятельности?

— С малых лет увлекаюсь, никак не могу отказаться.

— Ты молодо выглядишь.

— Правда? Это хорошо.

— Не то что я. Дел выше головы. Дети. Вот и вид соответствующий, да? Вон сколько яблок несу, а не успею переступить порог, уже и сетка пуста.

— Дети есть дети… Мой старший десятый класс заканчивает.

— Такой большой?!

— Конечно.

— Впрочем, чему удивляться. Последнее время мы редко видимся.

— Последнее время? Мы годами не видимся. Тебе сейчас сколько?

— Двадцать четыре!.. Нет, нет, я шучу… А ты, наверное, думаешь, что́ это с ней?

— Ну, что ты… Я так долго не видел тебя, что время стало казаться мне бесконечным.

— Бесконечность — это нечто огромное, как гора вдалеке, когда пытаешься уловить хотя бы ее очертания. А приблизишься — там и слезинке негде упасть. Вот что иногда приходит на ум.

— Моя вина…

— При чем здесь ты? Скорее я…

— Не будем спорить.

— Да, да. Стоит ли ворошить прошлое? Лучше скажи, что у тебя нового? Ты где сейчас живешь?

— В Хялганате…

— Из Эрдэнэта туда перебрался? А я и не знала.

— Два года уже…

— Что тут скажешь!

— Я несколько раз сюда приезжал. Но никак не мог тебя встретить. Ты перешла на другую работу?

— Да, на преподавательскую.

— Достигла, значит, чего хотела.

— Достигла.

— Наверное, всем двойки по пению ставишь… Особенно таким бездарным, как я?

— Нынешние дети по пению двоек не получают.

— А они знают песню «Цветет подснежник»?

— Не надо, не надо! Как услышу ее, сразу вспоминаю клубный баян.

— Разве я плохо к тебе относился?

— Не в том дело… Кажется, все было так недавно… Не знаю, была ли я счастлива все это время. Завтра, быть может, останусь одна.

— Почему же ты меня прогнала?!

— Не знаю… Не думала, что навсегда. Тогда я… Давай не будем об этом.

— Дашь мне свой адрес?

— Не стоит.

— Почему?

— До сих пор обходились без адресов.

— Да, это правда. Но все же, вспомнить молодые годы… песни нашей юности… Не такой уж плохой была песня, которую мы пели.

— Сейчас такие песни детям не нравятся.

— Ты обиделась?

— Нет.

— Не торопись, погоди!

— Уже поздно…

— Всего два часа…

— Но полдень уже миновал.

— Послезавтра я уезжаю!

— Да? Счастливого пути.

— И тебе счастливо оставаться.

— Говорят, места там холодные. Смотри, не простуди поясницу. Хотела я тогда сшить тебе теплый жилет из тарбаганьей шкурки, но не успела. Нерасторопная… Сшили тебе?

— Да.

— Вот и хорошо.

— А ты тоже…

— Ладно, ладно. А то опять…

— Увидимся ли мы еще?

— Не знаю, прощай!

— Прощай!

«Сынок, не роняй своей тени на гнездо с птенцами, покинет их птица», — часто говорила мне в детстве мать.

Я знаю, мать может бросить своих птенцов. И если это случится, как же у них, у беспомощных, вырастут крылья, чтобы взлететь в небо, подобно ветру. Так мне говорила мама. А то, чему учит мать, не забывается никогда. Детеныш так нежен и чист, что даже тень вредит ему. Душа же матери так ранима, что не может перенести этого.

Вот почему, чтобы не бросать тень на гнездо с неоперившимися птенцами, я, проходя мимо, всегда пригибаю голову. Вот почему, чтобы не почернела от горя душа моей матери, я всегда высоко поднимаю голову, когда на меня падает чья-либо тень.

Ручьи и реки текут неудержимо, словно людские желания. Цветы и травы вырастают безмолвно, словно думы. Во все стороны струятся чистые лучи света и пряные ароматы. Звуки замирают вдали, там, где, переливаясь, соединяются лазурь и зелень. Ласковый ветер уносит с собой печаль и грусть. Борозды вспаханной земли убегают к горизонту, словно газетные строчки, и на них чернеют зернами подсолнуха грачи. Под копыта скакуна катятся волны травы. Запах ее дурманит, радость вселяется в сердце наездника, и он запевает весеннюю песню.

И вдруг — ни с того ни с сего — налетает свирепый ветер, настойчиво бьет в ставни и двери, словно разбуянившийся пьянчуга. Черная земля наша будто поднялась в синее небо — все смешалось, завертелось во мгле, и, кажется, даже звезды наталкиваются друг на друга и падают вниз. Но к вечеру опять становится тихо, и ночь, прекраснее, чем прежде, опускается на землю. В такую ночь, непроницаемо темную, хочется услышать робкий смех девушки, похожий на признание в любви. Но лишь крики диких гусей доносятся откуда-то сверху. Сколько ни вглядываешься в черноту неба, различаешь только мигающий свет далеких холодных звезд.

Все замерло вокруг, будто благоговея перед растущими травами, распускающимися цветами. Но вот опять слышится крик диких гусей. Или это девичий голос раздается в самой вышине небес, среди мерцающих звезд?

Весной я бываю счастлив. Безмятежно весеннее небо, будто взор ребенка. Пусть оно будет таким вечно!

Соскоблив жемчужинки пота с боков рыжего коня, отец обязательно утирал рукавом его лоб. У нас не было другого такого любимца. Как гордо мчался наш скакун, оставляя вереницу соперников далеко позади в облаке коричневой пыли! А когда наступал надом, отец снимал нож и огниво с пояса и привешивал к нему бамбуковый скребок вместе с хадаком. Это было, наверное, его единственное украшение к празднику. Жаль мне сейчас, когда прошло столько лет, что я не перенял его умения обращаться с лошадьми, и каждый раз, когда доверчиво подходит ко мне конь, к горлу подкатывает комок, навертываются на глаза слезы.

Частые дожди во время надома умывают цветы, которые еще недавно были похожи на пухлые щечки младенцев, а сейчас напоминают прекрасные лица юных красавиц. Густой запах нектара витает над ними.

Вот стану большим, мечтал я в детстве, надену борцовский пояс, оседлаю быстрого иноходца и поскачу на праздник в сомонный центр, напевая: «На славном рыжем скакуне догоню свои желания». А там в решающем поединке останусь один на один с самим Гончигдоржем, сомонным дзаном. Взмахивая руками, как сказочная птица Хан-гаруди, пойду к месту схватки, застыну в стойке, могучий, словно Хангайская гора. А затем, улучив момент, завладею его правой ногой. Подниму этого, здоровущего, словно бык, борца над собой и кину наземь, да так, что дрогнут у шатра чаши с кумысом…

Днем очень жарко в родных кочевьях, но когда солнце гаснет и заря цвета апельсиновой мякоти заполняет степь, становится прохладнее. Вечерние сумерки заметно холодят, и все же хочется, чтобы скорее наступила зима. А она нашла себе летник на вершинах Хангая и спит там, издали похожая на большую белую птицу. Я всегда знал, что с наступлением лета зима забирается на вершины Хангая.

В летнее время года деревья, камни, животные и люди думают лишь о счастье и вбирают в себя солнце.

И кумыс, и душа человеческая, и поле — все золотисто-желтое, словно впитало в себя лучи солнца. И даже ветер, напоенный запахами созревших трав, — солнечный ветер. Верблюды на этом ветру всегда упирались, никак не хотели идти, жадно втягивая ноздрями воздух. А я плакал от обиды, тщетно пытаясь сдвинуть их с места.

Ближе к вечеру солнце не греет, становится белесым, как уже постоявший кумыс. Скоро начнут таврить жеребят, отпустят доившихся кобылиц на волю, ветер будет в тот осенний день играть языками костра. А утро следующего дня всегда было для меня самым печальным.

Место, где привязывали кобылиц, темнеет в траве, похожее на покинутое стойбище. То входишь в юрту, то выходишь из нее, бродишь бесцельно, как верблюжонок на привязи. Скорее бы сняться с кочевья! Улетели птицы с озера, ни шума, ни крика над задумчивой гладью. Печалит душу эта картина, и невольно приходит в голову мысль, как быстротечно все в этом мире.

К началу учебного года уезжают из окрестных аилов дети скотоводов. Сбившись в стайки, ходят они по улицам городов и поселков, высматривают в витринах конфеты и печенье, готовя припрятанные за пазухой деньги, те, что дали им перед дорогой отцы, матери, старшие братья.

Хангайские травы от ласкового ветра колышутся, как лисий мех, склоняются, словно девушка в танце. Летнее мое желание навестить родные кочевья пропало, улетело, как та перелетная птица.

Млечный Путь — дорожка просыпанного зерна. Звонкая тишина в родных степях. Разъехались дети по школам, не доят кобылиц. Безмолвие щемит сердце, заставляет думать о смысле жизни. Осенью я сознаю свои ошибки.

Мать всегда первой видит снег. Когда она выходит из юрты, слышно, как он скрипит под ее ногами. Вот она идет по правой стороне, берется за веревку от дымника… В ворвавшемся в юрту снопе света плавно кружат мохнатые снежинки.

— Вставай, сын мой, вставай! Снег выпал на дворе.

Я выпрыгиваю из постели и босоногий выбегаю из юрты. Снег белый-пребелый, как улыбка, искрится тысячами бликов. Солнце перелило свое сияние в этот белый песок, что покрывает всю степь вокруг юрты. В утре первого снега чудится мне, что и овец у нас в загоне стало больше, чем было вчера.

…Я поехал учиться и скоро привык встречать в городе первый и последний снег. Здесь первый снег тает на удивление быстро, да и зима совсем другая, городская зима. Небо похоже на схваченное инеем окно, а солнце, словно лампа, прикрытая газетой, тускло просвечивает сквозь толстые облака. Не видно на улицах и площадях ли велосипедистов, ни красивых девушек. Не исчезают ли они осенью вместе со стаями перелетных птиц? Детвора, целыми днями пропадавшая на дворе, теперь сидит по теплым кухням, слушая сказки стариков. Кроме голубей и воробьев, редко какую птицу можно увидеть в окно. Тихим погожим днем голуби взмывают стаями в небесную высь, радуясь случаю стряхнуть оцепенение и усталость. От долгого пребывания в натопленной и душной комнате кажется, что все тело пропиталось запахом здания. Вспоминается та свежесть и прохлада, которые исходят от деревенского человека.

Едешь, бывало, по зимней степи верхом на верблюдице. Солнце закатилось. Ты один-одинешенек во мглистых сумерках. Вокруг не видно ничего живого, невольный страх леденит сердце. Ветер обвеет снежной пылью и, печально завывая, умчится прочь. Увидишь след отары, и он напомнит тебе о тепле. Потом эти следы будут попадаться все чаще и чаще, скоро появится тропинка, ведущая к зимовью, залает собака, пахнёт дымом очага.

На душе становится легче, представляешь, что где-то есть теплый очаг, у которого можно согреться. А каково сейчас скотоводу, шоферу или же сторожу в эту зимнюю стужу!

Ж. Бямба — поэт, драматург, прозаик. Родился в Ургамал-сомоне Завханского аймака в местечке Хунгуйн-Гол в 1933 году. Окончил в 1953 году торговый техникум. Первый рассказ «По следам преступления» опубликовал в 1957 году.

За четверть века литературной работы Ж. Бямба написал несколько романов, семь пьес, десять повестей, многие десятки рассказов и очерков.

Из юрты, над которой вился голубой дымок, вышла смуглая, худощавая женщина невысокого роста, огляделась по сторонам. Вокруг подернутые маревом простирались необозримые степи, синие от подснежников.

Солнце клонилось к закату. Дымка теплых испарений, исходящих от земли, прозрачной лентой закрывала далекие горы, и лишь одинокая вершина их, словно оторвавшись от подножия, причудливо парила в голубом, как хадак, небе.

— Ах, какой прекрасный вечер! — воскликнула женщина, любуясь весенним пейзажем.

Козы и овцы лежали в загоне или неподалеку от него щипали траву. Резвился сытый молодняк. Неугомонные козлята скакали по спинам взрослых животных. Неуверенно держась на ножках, по загону ковылял мальчонка. Каждый шаг его сопровождался звоном колокольчика, пришитого к дэлу. Заливаясь счастливым смехом, малыш пытался поймать белого ягненка. «Как он мил и доверчив», — подумала женщина, с улыбкой глядя на маленького сына.

Вдруг один козленок подпрыгнул и боднул мальчонку. Тот упал и заревел. Мандах, смеясь, подбежала к сыну, обняла его.

— Что, обидел тебя козлик? Ничего, не плачь, сынок, не плачь. Во-он, посмотри, как там красиво, — проговорила она, указывая на горизонт. Ребенок успокоился.

— Что-то папы не видно. Наверное, он только завтра приедет. Вернется и привезет сюда юрту соседей. А ты, сынок, пока поиграй со своим Болдом, — сказала она сыну.

Их семья только накануне перебралась на новое кочевье. Муж сразу уехал обратно, чтобы помочь собраться и перекочевать соседям.

Этот теплый тихий вечер навевал чувство безмятежного покоя. Овцы и козы, добравшись до новых пастбищ со свежей травой, ожили на глазах.

Вдруг на горизонте женщина заметила маленькое, величиной с бровь, темное облачко, и сердце у нее сжалось от недоброго предчувствия. «Неужто завтра холодный дождь пойдет?» — с тревогой подумала она.

…Мандах проснулась оттого, что на ветру громко хлопала покрышка над дымоходом. Неожиданно сильный порыв ветра и вовсе сорвал ее и в открытый дымоход посыпались снежинки.

— Что же это? Неужели в начале лета снег пошел? — прошептала про себя женщина. Рядом спросонья заплакал малыш. Мандах вскочила с постели, сунула ноги в сапоги и накинула на себя дэл. Пошарила платок. Не нашла.

— Как назло! — воскликнула она и, подпоясавшись, выбежала из юрты.

Снаружи было темно, как в пещере. Пронзительно выл ветер, сыпал снег. Привыкнув к темноте, Мандах увидела, что отара поднялась на ноги.

«Пропадут, если покинут теплые лежки», — подумала молодая женщина и бросилась наперерез отаре, беспорядочной лавиной хлынувшей из загона. Продрогшие козы, у них по весне вычесали пух, бестолково толпились, пытаясь укрыться за овцами.

— Овцам-то ничего, а козы вмиг замерзнут, — пробормотала Мандах и, щелкая кнутом, загнала коз в середину отары. К счастью, овцы, тесно прижавшись друг к другу, залегли. Вьюга врывалась в загон и время от времени снежной пеленой заволакивала отару.

«Хорошо, что овцам не дала уйти. Теперь, когда они залегли, буран им не страшен. А к утру, глядишь, прояснится. Сбегаю-ка к сыну, укутаю его потеплее. И покрышку на тоно натяну».

Но тут вихрь налетел с новой силой. Отара снова была на ногах. По краям ее, тревожно блея, метались козы. Мандах попыталась остановить отару, но та, кружась, словно огромный пенящийся водоворот, устремилась из загона. Колючий снег слепил глаза, и молодая женщина подумала: «Тут человек перепугается, а уж овцы и козы и подавно».

Поняв, что отару уже не остановить, Мандах в отчаянии застыла на месте.

«Что же делать? За овцами бежать или домой вернуться? Ведь малыш остался один в холодной юрте». И Мандах бросилась домой. Прежде всего она закрыла дымоход и, вбежав в юрту, зажгла свечу. Посреди юрты уже белела кучка снега. Мандах прижала к себе плачущего малыша.

— Я тебя и покормить-то не успею, сынок. Придется мне бежать за отарой, а то ведь она пропадет. Ты уж потерпи, сынок, — уговаривала она ребенка, кутая его в овчинный дэл. Потом выдернула заткнутый за жердь юрты поводок для верблюда, одним концом подпоясала сына, а другой привязала к ножке кровати. Малыш, всхлипывая, во все глаза смотрел на мать. Мандах накинула на мальчика еще один дэл, сунула в пухлую ручонку конфету. Наспех собрала что-то поесть и поставила пиалу перед сыном. Под руку ей попался кусок топленого масла в бараньем рубце. Она сунула его за пазуху и направилась к двери, но плач ребенка заставил ее вернуться.

— Ты не плачь, сынок. Скоро папа придет. Будь молодцом и присмотри за юртой, хорошо? — словно взрослому наказала Мандах малышу. Расцеловала его в обе щеки и, оглянувшись на прощание, выбежала наружу.

Некоторое время она бежала, спотыкаясь, потом остановилась, прислушалась. Кроме свиста ветра, ничего не было слышно. Женщина двинулась дальше, то и дело проваливаясь в сугробы.

Вдруг послышалось жалобное блеяние, похожее на мольбу о спасении. Мандах бросилась туда, откуда доносилось разноголосое блеяние, и, щелкая кнутом, попыталась остановить отару.

— Ча, ча! — кричала она, но овцы, тесня друг друга, бежали вперед.

Ветер выл, словно свора хищных, голодных чудовищ в предвкушении расправы над молодой женщиной и ее отарой.

Несмотря на все усилия Мандах, отара продолжала свое движение. Увидев, что козы сбились в кучу впереди овец, Мандах разогнала их. Отара остановилась, но овцы стали теснить коз, и старания Мандах пошли насмарку.

Снег лепил ей в лицо. Она споткнулась и упала. Животные, словно обрадованные тем, что избавились от помехи, побежали прямо по ней, больно ударяя острыми холодными копытцами по лицу.

— Нет, я не дам вам уйти, окаянные! — пробормотала женщина и двинулась наперерез отаре. Свирепый ветер сбивал ее с ног.

Мандах кляла себя за бессилие:

— Овец-то всего ничего, а остановить их не могу.

Но мысль, что без нее отара разбрелась бы по всей степи и погибла, немного утешила ее.

Хотя женщина упорно сопротивлялась воле неба, наславшего на нее страшную беду, силы ее слабели. Одежда, промокшая от пота и снега, отяжелела. В сапогах хлюпало. Нестерпимо хотелось пить. Она на ходу глотала обжигающе холодный снег, а в душе у нее полыхал огонь.

Между тем на востоке чуть посветлело. «Это хорошо, скоро утро наступит, а там, глядишь, и пурга стихнет», — подумала Мандах и приободрилась, хотя по-прежнему свистел ветер и сыпал снег. Сугробы становились все глубже. Мандах еле передвигала одеревеневшие ноги.

Мокрый дэл оледенел и стоял колом, словно жестяной. Лицо женщины, губы посинели от холода. Мандах растерла лицо и руки снегом и на некоторое время согрелась.

«Когда же кончится этот проклятый буран! — думала она. — Сколько мне еще брести за отарой? А сын?.. Бедненький, сидит голодный. Наверное, охрип, все звал меня, пока не заснул. А мать его тут мается… Может быть, муж вернулся, бросился меня искать. Как бы не заблудился: ведь ни зги не видно».

Тут вдруг Мандах заметила занесенные снегом заросли бурьяна. «Ведь здесь можно было остановить овец — как-никак укрытие», — спохватилась она, но было уже поздно. «Теперь идти против ветра я и сама бы не решилась, а уж скотина ни за что не пойдет. Впредь надо смотреть в оба».

Неожиданно ветер утих, крупными хлопьями повалил снег. Женщина оглянулась по сторонам, пытаясь определить, где она находится, но за пеленой снега ничего не было видно.

«Пора бы небу проясниться. Поскорее бы тучи разошлись, а то ведь молодняк в загоне остался, от голода ягнята совсем ослабнут», — подумала Мандах.

Воспользовавшись затишьем, она наконец остановила отару. На спины овец падали хлопья снега, но они, не в силах стряхнуть его с себя, стояли, устало опустив головы. Те овцы, что были слабее других, дрожали мелкой дрожью.

«Если муж вернулся, — размышляла Мандах, — о сыне можно не беспокоиться. Да и ягнята не пропадут. Дэмбэрэл накормит их мучной затирухой, чтобы не померли с голоду».

И снова налетела пурга, и снова, казалось, земля смешалась с небом. В вое ветра Мандах почудился жалобный зов: «Ма-а-ама-а!»

— Не может быть, — пробормотала она, с тревогой думая о сыне.

Отара, гонимая ветром, опять двинулась с места, и женщина снова вступила в неравную схватку с непогодой. Однако остановить овец в голой степи было невозможно. Отара, обтекая Мандах, с тупым упорством двигалась вперед. Женщина попыталась преградить ей путь, но безуспешно. Через мгновенье Мандах уже оказалась в середине этой живой лавины. И так происходило всякий раз, когда женщине удавалось опередить отару.

Вдруг одна овца застряла в сугробе. Жалобно блея, она отчаянно барахталась в снегу. Мандах, шатаясь, повернула назад, высвободила бедняжку из снежного плена и поспешила вслед за отарой.

Теперь овцы одна за другой вязли в сугробах и Мандах приходилось то и дело вытаскивать их.

«Когда же это кончится!» — в отчаянии думала она, а тут пришла новая напасть.

На ее глазах отара стала исчезать, словно проваливаясь сквозь землю. Мандах побежала туда, где мелькали головы исчезающих овец, и увидела глубокий овраг, в котором громоздились друг на друге животные. Их надо немедленно вызволять из беды, иначе обессилевшие овцы отстанут от отары.

Мандах почувствовала жар в теле, во рту у нее пересохло. В изнеможении упала она на овцу, которую пыталась вызволить из сугроба. Приподнялась, оглянулась.

Еще две овцы осталось вытащить. Когда она помогла выбраться второй овце, ноги ее сами собой подогнулись, руки со скрюченными пальцами утонули в снегу.

«Неужели здесь меня и застанет смерть?» — с ужасом подумала она и закрыла глаза. Мандах представила, как плачет ее малыш, жалобно блеют новорожденные ягнята, увидела трупы овец, усеявшие степь. «Нет, нельзя раскисать, я вернусь к тебе, мой сыночек», — беззвучно прошептала она и приподнялась. По щекам ее, мокрым от снега, текли слезы. Она утерлась рукавом, посмотрела вслед отаре, которая не успела уйти далеко: овцы и козы вязли в глубоких сугробах.

«Вот ведь как крепка в животных сила жизни! А что же я? Неужели дам непогоде верх над собой одержать! Отара без меня замерзнет. Сын сироткой останется. Нет. Никогда этого не будет. Главное — не падать духом. Животные — и те не сдаются, а я человек. Буду держаться возле отары». Мандах с трудом нашла в снегу свой кнут. Он стал тяжелым, словно свинцовый. Качаясь как пьяная, женщина побрела за отарой, в конце концов догнала ее и пошла впереди.

Время от времени оглядываясь, Мандах видела, как овцы вязнут в снегу. Они жалобно блеяли, молили о помощи, но женщина боялась отстать от отары. И вскоре увязших в снегу овец заволокла от нее пелена снега и только едва слышное блеяние доносилось сквозь свист пурги.

Мандах почувствовала, как все внутри у нее заледенело. Ее тряс озноб. Она поднесла окоченевшие руки к губам, дохнула на них — собственное дыхание показалось ей ледяным. Мандах охрипла, подгоняя отару окриком, и теперь из горла ее вырывалось лишь натужное сипение. Вот бы сейчас горячего чаю выпить! Тогда бы в два счета отару остановила! Да что там мечтать о чае… Ой, ведь у нее кусок топленого масла был. Как же это она до сих пор о нем не вспомнила? Конечно, масло не заменит горячего чая, но все же… Только не потеряла ли она его? Мандах пошарила за пазухой. Извлекла кусок бараньего рубца. Он разорвался, и масло из него, видимо, выпало. Мандах лизала рубец, еще хранящий соблазнительный запах топленого масла. Потом принялась отрывать кусочки рубца и жевать их. Почувствовала, как у нее сразу прибавилось сил.

«Ведь такая малость — кусок бараньего рубца величиной с ладонь, а как он пригодился!» — удивилась Мандах, и на ее посиневших губах появилось подобие улыбки.

«Дэмбэрэл небось за меня волнуется. Пошел искать. Только бы сам не заблудился.

…Дэмбэрэл… А как мы с ним бывало спорили. Он хотел, чтобы мы взялись пасти лошадей, а я — чтобы овец. Но все-таки я настояла на своем. В конце концов Дэмбэрэл согласился со мной. Это было в первую ночь нашей любви. Я помню, до рассвета все прислушивалась, крепко ли спит мама…

Дэмбэрэл сразу сдался — только я сказала: «Не пойду за тебя замуж, если чабаном не станешь!» Вот смешной! Я бы ведь все равно за него пошла. Но уж очень мне нравится с овцами возиться. Говорят, куда человека влечет, там его и ждет беда. Может, это так и есть? Неужели мое призвание обернется для меня бедой? Нет. Я спасу отару, непогода меня не сломит, как бы долго она ни длилась. Когда же наконец прояснится? Кто знает, что еще выкинет природа? Надо остановить отару. Заставить овец лечь гуртом, тогда холод им не страшен». Мандах попыталась преградить овцам путь, но те упрямо шли вперед, отказываясь подчиниться хозяйке. Вдруг женщина увидела поблизости заросли кустарника.

Она вскрикнула от радости. Вот оно, укрытие! И бросилась к нему, увлекая за собой отару. Потом на подветренной стороне зарослей стала лепить из брусков слежалого снега стенку. Она успела расчистить для отары большую площадку, дивясь, откуда у нее взялись силы. Отара приближалась, и впереди всех бежали козы. «Вот и хорошо, — обрадовалась Мандах, — им надо быть возле самой стенки».

Подгоняемые кнутом овцы сбились так тесно, что отара стала похожа на крепко сжатый кулак.

И тут Мандах оставили последние силы, тело ее обмякло, степь и отара поплыли перед глазами, и она повалилась на снег. Попыталась встать, но тщетно. Тогда, чувствуя, что теряет сознание, поползла к отаре.

Холод, казалось, пробирал до костей. Острые ледяные иголки впивались в поясницу, жгли руки и ноги. Наконец Мандах уткнулась в овечий бок и сунула руки в теплую шерсть. Прямо перед собой увидела упругое овечье вымя. Подставив одну руку под струю, другой потянула за теплый сосок. Глоток молока был подобен глотку живой воды. Однако доить в ладонь было неудобно, и Мандах принялась сосать овцу. Насытившись, она подумала: «Каким же щедрым и добрым создала природа это животное!»

Между тем ветер стих. С каждой минутой становилось все светлее. На западе из-за туч показался краешек желтого солнца. Вокруг простиралась ровная, как стол, степь. Летел легкий снег.

Мандах пригрелась под боком у овцы и не заметила, как заснула. Ей приснился страшный сон, будто ее малыш во время бурана заблудился в степи. Он плачет, сквозь вой ветра доносится до нее звон колокольчика, пришитого к его дэлу. Мандах бежит к сыну и никак не может добежать.

Она проснулась в испуге. Сердце матери тревожно сжалось. «Как он там без меня, бедняжечка!» — подумала Мандах. Вдруг невдалеке раздался звук, похожий на крик верблюда. Женщина с надеждой прислушалась. Вокруг была тишина. Но вот послышались голоса, скрип снега под ногами. Мандах попыталась встать, но отмерзшие ноги ее не слушались. Наконец, цепляясь за овцу, она чуть приподнялась. Откинула упавшие на лицо волосы и, приглядевшись, увидела трех человек, спешивших к ней верхом на верблюдах. «За мной, приехали! Наши, из объединения!» По щекам Мандах потекли слезы радости, посиневшие губы задрожали. А над ней простиралось серое, теперь обессилевшее небо, которое целые сутки насылало на нее ветер и снег. Еще пока негреющее, но яркое солнце высвобождалось из плена туч, края побежденного неба прояснялись…

Ш. Ванчарай родился в 1932 году в сомоне Яру Завханского аймака в семье арата. В 1959 году окончил медицинский факультет Монгольского государственного университета.

Литературным творчеством занимается с 1957 года. Автор ряда сборников рассказов и повестей — «Лебедь», «Жизнь», «Жарки», «Осень в Яру», «Хангайский перевал», «Песня сердца», «Свет души» и др.

В один из погожих июльских дней мы пошли вдвоем прогуляться в лес неподалеку от наших дач. Воздух был напоен свежестью. Утром моросил дождь, и сейчас от земли тянулись вверх теплые струйки пара. От этого деревья в сосновом бору казались еще более стройными и величавыми. Солнце поднималось все выше, блестящая густая трава, высыхая, тускнела. Между деревьями плыл голубоватый туман. Пьянящий аромат травы смешивался с прелым запахом мха и сена.

Мы вышли на просеку, сели на еще влажную теплую траву и принялись слушать пенье птиц. Воздух вдруг стал удивительно прозрачным, и только на горизонте еще висела серая мутноватая полоса тумана. Мягкие шелковистые верхушки молодых сосен уходили в ясное небо. Солнце достигло зенита.

— Мне было тогда двадцать четыре, — начал свой рассказ Буян. — В тот год я летом взял отпуск и поехал в родные места. Я был молод, свободен, не знал ни забот, ни привязанностей. И хотя мысли о будущем нередко приходили мне в голову, даже волновали меня, я не задумывался над тем, что весна в жизни каждого человека бывает всего лишь раз.

Первую ночь дома я спал очень крепко. Проснулся бодрым и свежим. По стене бегал солнечный лучик. Проснувшись, я сразу почувствовал чудесный, с детства знакомый запах кипяченого молока, наверное, мама готовила творог. Только крики птиц, доносившиеся с озера, нарушали стоявшую вокруг тишину.

Казалось, будто это огромный оркестр из тысячи инструментов играет вдали незнакомую мне мелодию. Я вышел из юрты. Увидел, как мать отвязывает телят, взглянул на видневшиеся вдали горы, ощутил под ногами влажную, мягкую, словно шерсть, траву, и от моей городской хандры и скуки не осталось и следа. В лучах солнца блестело голубое озеро. Чуть повыше, окутанный клубящейся дымкой, зеленел лиственничный лес.

Посреди озера на маленьком островке теснились гуси, утки, чайки, сверкая на солнце своим ярким опереньем. Рассекая водную гладь, плыли, будто в сказке, два больших белых лебедя. Я вырос в Западной Монголии, но никогда еще с такой остротой не воспринимал удивительную красоту природы. Может быть потому, что привык к ней, живя долгое время в деревне.

По расщелинам гор протекал ручей, то с громким шумом, то с тихим журчаньем. И я, как был босиком, пошел к нему. В воздухе висела синяя дымка. Все вокруг дышало безмятежным покоем… Чтобы стряхнуть усталость, я повалялся на мягкой траве и вдруг увидел у ручья Байгалму — дочь Банди-гуая. Она черпала латунным ковшиком воду и наливала в ведро. Ее красивые волосы, перехваченные лентой, блестели на солнце.

Девушка сидела на камнях, свернувшись клубочком и обернув колени полами легкого ситцевого дэла. Заметив меня, она наполнила ведро и встала.

— Вы что, босиком ходите? — насмешливо спросила она, щурясь от солнца и смело глядя на меня.

— Вспоминаю детство… — ответил я, тоже шутливым тоном.

Озорная улыбка промелькнула в ее черных глазах. Вдруг Байгалма потупилась, опустив свои длинные ресницы, отвернулась в смущении, взяла ведро и пошла домой. Тонкие стройные ноги легко несли ее по траве. Я ополоснулся холодной водой из ручья и тоже направился к дому, с наслаждением вдыхая напоенный ароматами воздух. Меня охватила приятная истома — предчувствие близкого счастья рождало в душе неясные желания. Что со мной? Может быть, это воздух на меня так подействовал или же красота природы? Или же?.. Я так и не смог тогда объяснить причину нахлынувших на меня чувств.

Дома я натянул гутулы. Мать уже отвела телят на пастбище и вернулась. Ласково взглянув на меня, она быстро развела огонь в очаге, помешала творог, наполнила им большую отцовскую чашку, добавила мягкие белые пенки и сметану и, держа чашку обеими руками, подала ее мне.

— Ешь, сынок! Городским жителям, говорят, творог очень полезен!

Я с благодарностью посмотрел на мать и сердце вдруг защемило. На висках у нее пробивалась седина.

В это время, разговаривая между собой, в юрту вошли отец и Банди-гуай, плотный мужчина. Когда-то я побаивался этого Банди-гуая. Он отличался строгим нравом. А сейчас питал к нему глубокое уважение, и мне было интересно узнать, как он живет.

— Присаживайтесь на почетное место, — пригласил я гостя, опередив маму, и подал ему невысокий стул.

Но Банди-гуай поставил стул рядом с собой, а сам сел на пол, привычно подогнув под себя левую ногу. Он вытащил из-за пазухи старый потертый кисет, набил табаком длинную белую трубку с коротеньким мундштуком из лиственницы, угостил меня табаком. Отец тоже стал меня угощать, вынув свою дымчатую в крапинку табакерку с крышкой из коралла.

Банди-гуаю было за шестьдесят, но выглядел он крепким и бодрым. Отцу исполнилось пятьдесят, но они казались ровесниками. Банди-гуай жадно затянулся и, глядя мне в глаза, сказал:

— Слышал, наверное, о моей старухе. В позапрошлом году она ушла от нас… Осень стояла тогда тихая, теплая… Теперь нам вдвоем с Байгалмой приходится управляться. В прошлом году дочь восьмой класс окончила, осталась работать в объединении. С коровами легко управляется. Училась отлично, до сих пор с книгами своими не расстается. Характером не в меня.

— А как же иначе, Банди-гуай? — вмешалась в разговор моя мать. — Дети должны идти в ногу со временем.

Снаружи доносился голос Байгалмы, которая пела, аккомпанируя себе на гитаре.

Банди-гуай молчал, о чем-то задумавшись.

— Как хорошо поет Байгалма, — сказал я.

— Да, поет она хорошо, — проговорил Банди-гуай и продолжал: — Нам, старикам, часто не понять молодых. Бойкие вы, до ученья жадные, и в работе не последние. Только очень горячи. Если рассердитесь — на все способны. — Банди-гуай выбил трубку и посмотрел на меня слегка насмешливым, снисходительным взглядом.

— Сынок, я оседлал твоего коня, — сказал отец. — Может, проедешься по северному лесу? Лето в этом году выдалось позднее, но цветы уже расцвели, ягоды поспели. Если углубишься в лес, такую красоту увидишь! Да карабин мой прихвати, может, какая дичь попадется.

— Какая сейчас дичь… — с досадой заметил Банди-гуай.

Отец сглотнул слюну, погладил усы:

— Банди-гуай! Сейчас хорошо на крупную дичь охотиться. По южному склону бродят архары. — Отец вздохнул и сквозь тоно посмотрел на небо.

— Рехнулся ты, что ли? — сказала мама, не отрываясь от пряжи.

Тут в юрту вбежала Байгалма:

— Посмотрите! Архары подходят к озеру!

Отец со словами «говорил же я!» — выскочил наружу.

— Что с ним сделаешь — ведь он родом с Хангая, — заметила мама.

Банди-гуай, глядя на дочь, сердито бросил:

— Ну и что, что архары. — И встал.

Я схватил свой старый плохонький фотоаппарат и тоже выбежал из юрты. Стадо архаров, голов двадцать — тридцать, расположилось на водопой чуть левее наших коров. Время от времени они величаво поднимали свои увенчанные рогами головы. Их лоснящиеся блестящие спины отражались на гладкой поверхности озера. Вдруг архар — вожак стада, с огромными крутыми рогами, будто вспугнутый пролетевшей птицей, шарахнулся в сторону и помчался вперед, отделившись от стада. Остальные архары бросились следом за ним и вскоре исчезли в горах.

Я сел на сивого коня, которого оседлал отец, и поскакал в ближайший лес. Солнце светило так же ласково, как и утром. Но в небе уже появились перистые облака, жаркий летний день вступал в свои права. Когда я подъехал к лесу, воздух стал влажным, запахло смолой. Где-то стучал по дереву, будто бил в барабанчик, дятел, и стук этот разносился эхом по лесу. Пискнул какой-то зверек и тут же побежал дальше. В неподвижном прохладном воздухе каждый звук был отчетливо слышен. На душе стало легко и спокойно. На опушке леса к запаху смолы примешался аромат пчелиного меда. Огромные тени исполинских деревьев становились все короче и короче.

Над деревьями кружил одинокий коршун. Вдали появилась пара турпанов, они летели в сторону озера. Я спешился и, ведя коня на поводу, пошел по густой траве на широкую, залитую солнцем поляну. Запахло смородиной. Ее кусты сплошь были усыпаны ягодами, коричневыми, чуть прозрачными, вобравшими в себя солнце. Они казались нанизанными на ветки, словно жемчужины, и свисали до самой земли.

Я полакомился спелыми ягодами и лег на траву. Пенье птиц вселяло в сердце покой, звучало удивительно ясно, видимо, потому что воздух в лесу такой чистый. Слегка колыхались ветки деревьев, отбрасывая тень мне на лицо. Я наблюдал, как трепещут тоненькие иголочки хвои. Так хорошо было лежать, глядя в бездонную глубину неба. Ветви деревьев, склонившись надо мной, казались то блестящими, ярко-зелеными, то темноватыми. Так обычно бывает в малый полдень[5]. Верхушки старых и молодых деревьев словно плыли по синему небу, напоминая рыб на дне прозрачной реки.

Медленно двигались белые облака. Они казались то ягненком, то навьюченным верблюдом. Такая радость переполнила меня, что словами не передать. Ее принесла та, о которой я думал сейчас. Я чувствовал, что на губах моих блуждает улыбка. Мне казалось, будто я лечу вслед за одиноким белым облаком… Отдохнув немного, я стал спускаться с пригорка и вдруг увидел Байгалму; в том же ситцевом дэле, в котором я видел ее в первый раз. Она шла, озорно пританцовывая, с ведром, полным ягод. Она была в этот миг такой же счастливой и прекрасной, как это весеннее солнечное утро. Я снова опустился на землю. Потупившись, Байгалма подошла ко мне, села рядом. От листьев, приставших к ее волосам, пахло смородиной. Лицо у девушки светилось радостью, глаза блестели. Ее свежий, бодрый вид так не вязался с моим, вялым, болезненным, какой обычно бывает у горожан, вечно корпящих над книгами.

Байгалма, поддразнивая меня, со смехом сказала:

— Вы так долго не возвращались, а ягод совсем не собрали! Красиво у нас! Нравится вам? — Она со вздохом посмотрела на небо.

— Мало сказать: «красиво»!.. Я здесь просто впал в детство и чувствую себя снова ребенком.

Байгалма громко рассмеялась, смех ее эхом прокатился по лесу.

— Впали в детство? — переспросила она шутливым тоном и добавила: — А у нас здесь и в самом деле красиво… Особенно утром, на берегу озера. Стоишь и уходить не хочется. Поешьте ягод. — Она придвинула ко мне ведро.

— Здесь только ваш отец любит ягоды, остальные их не едят. — Байгалма отправила в рот несколько ягод и, по-прежнему не поднимая головы, улыбнулась. Затем посмотрела в сторону Бага-нура.

— Что-то нет двух моих белых! — сказала она.

Я не понял, о чем она говорит, и, когда девушка повторила эти слова, спросил:

— Это твои коровы?

Байгалма опять рассмеялась:

— Нет, нет же. Наши коровы во-он там, видите? Белых коров у нас вообще не бывает.

И насмешливо глядя на меня, она объяснила:

— Я говорю о паре бага-нурских лебедей. Они никого не боятся — ни людей, ни животных. В жаркие дни они улетают в лес. — Помолчав, Байгалма сказала: — Как увижу их — грустно становится! — И тут же спросила: — Вы много читаете? Может быть, вспомните что-нибудь из «Евгения Онегина» Пушкина?

В последнее время я почти ничего не читал и, замявшись, ответил:

— Когда-то студентом читал «Евгения Онегина» на русском языке. Но сейчас подзабыл.

Сказав это, я покраснел. Но тут меня осенило.

— А может, ты что-нибудь помнишь? Почитай, я послушаю.

Байгалма, не отрывая взгляда от далекого холма, окутанного голубоватой дымкой, стала читать:

Каждое произнесенное ею слово отчетливо звучало в прозрачном воздухе и волновало мне душу. Тут Байгалма взглянула на часы, совсем крохотные, которые были у нее на руке, и сказала:

— Пора доить коров…

Девушка встала и взяла ведро. В это время вдалеке закричали лебеди. Байгалма, затаив дыхание, прислушалась.

— Это они, — сказала девушка, подняв голову и оглядываясь, — вон летят.

Я посмотрел туда, куда она показала рукой, и увидел над зеленеющим лесом двух лебедей, летевших друг за другом. Тот, что летел впереди, был покрупнее, с белоснежным брюшком, и кричал громче. За ним летела его подруга, поменьше, с серой грудкой. Она догнала его, негромко позвала несколько раз. Он круто повернул вправо и полетел дальше. Так они летели, то поднимаясь выше, то обгоняя друг друга, пока не сели на озеро.

Байгалма оживилась, ее глаза заблестели ярче.

— Это те лебеди, о которых я говорила! Были бы крылья у человека, полетели бы мы с вами вдвоем! Исчезли бы в синем небе…

— Бывает, что и у людей вырастают крылья, — сказал я.

— Как это? — рассмеялась Байгалма.

— Поживешь — узнаешь. Когда-нибудь у тебя вдруг вырастут крылья, и ты побываешь в стране Татьяны из «Евгения Онегина», понятно?

Байгалма пошла домой, а я направился к озеру напоить коня. В этот день вода в озере была на редкость спокойной. Легкая рябь, вдруг появлявшаяся на поверхности, тотчас же исчезала. На маленьком островке гомонили птицы. И вот, на поросший густой травой берег, вышли два лебедя, они вытягивали свои стройные длинные шеи и, играя, выщипывали друг у друга перья. Расправив свои великолепные крылья, лебедь, подпрыгивая, гонялся за подругой, которая неуклюже бежала, словно едва научившийся ходить младенец. Они скрылись в зарослях камыша, а я напоил коня и вернулся домой.

Отец и Банди-гуай с биноклями в руках сидели на траве возле юрты и смотрели на южный склон. Байгалма гнала с заливного луга телят. Мать отправилась за коровами. Отец не отрывал глаз от бинокля, будто увидел, наконец, редкую вещь, которую долго искал. Банди-гуай, как и подобает человеку сдержанному, смотрел в бинокль молча, совершенно спокойно. Отец передал бинокль мне и сказал:

— Видишь, там пасутся архары. Совсем не боятся нас, черти! Свалить бы одного, ведь в глуши живем, все равно никто не увидит…

Я посмотрел в бинокль и увидел возле красноватого квадратного утеса архаров. Одни лежали, другие паслись. И только самый крупный красивый архар, видно, вожак, настороженно озираясь по сторонам, остановился, затем спустился вниз, пощипал траву и поднялся уже на зеленый бугор. Его величавая серебристая голова словно плыла в воздухе.

— Какое красивое животное! — сказал с гордостью Банди-гуай. — И как им не быть такими, ведь и травы лучшие выбирают, и самую прозрачную воду находят. Нигде нет земли, богаче Хангая!

— Это уж точно, — согласился я.

Отец вдруг заволновался, то заходил в юрту, то выходил, под нос бормоча ругательства.

— Если бы твоя мать не уехала на смирном коне, я показал бы этим архарам… — сказал он.

Банди-гуай объяснил в чем дело:

— Ему все неймется прикончить какого-нибудь архара. Скажи отцу…

Я вбежал в юрту.

— Вы что собираетесь делать? Кто разрешил вам убивать архаров? Ведь это такие прекрасные животные!

После этого отец больше не говорил о том, что подстрелит архара, чтобы подарить сыну рога. Видимо, на стариков действуют слова молодых людей, особенно когда те сердятся.

Отпуск мой между тем подходил к концу, близился день отъезда. В порывах ветра, в журчанье ручья, в пожухлой траве, в желтеющих листьях — во всем чувствовались приметы осени. Но Байгалма ничего этого не замечала. Она по-прежнему была счастливой и радостной и, казалось, будет такой всю жизнь.

Незадолго до отъезда меня неудержимо повлекло к Байгалме. По дороге к ее юрте я спрашивал себя: «Уж не влюбился ли ты?» Внизу светлело опустевшее озеро — лишь пара белых лебедей медленно скользила по его поверхности.

Когда я вошел, Байгалма сидела с раскрытой книгой в руках и читала. На ней был летний шелковый дэл: по голубому полю — звездочки. Лицо ее показалось мне грустным. Увидев меня, Байгалма залилась краской.

— Где Банди-гуай? — спросил я.

— Уехал. В сомонный центр. — Байгалма, не торопясь, доплела косу, повернулась ко мне и спросила: — Идет мне голубой дэл?

— Очень! — ответил я и заметил, как она обрадовалась.

— О чем только я не думаю, — произнесла Байгалма. — Вдруг вспомнила, как была совсем маленькой… И мама рядом…

Она взяла гитару, настроила ее и низким грудным голосом запела о любви, о мечтах. Слова и мелодию песни я запомнил на всю жизнь.

— Вам, по-моему, не очень нравится, — сказала Байгалма, отложив гитару. — Иногда мне хочется уехать куда-нибудь вместе с отцом, иногда… А правда, что чтение не всегда идет на пользу?

— В какой-то мере — правда. Надо читать с разбором, не все подряд.

— А что бы вы посоветовали мне читать? — спросила она простодушно.

— Выбор зависит… от интересов…

— Вам не хочется со мной говорить?

— Отчего же!

— Вы не думайте, я не легкомысленная. А вот вы чуть-чуть злой, — заметила она. Я рассмеялся.

— И всегда вы смеетесь. — Помолчав немного, Байгалма продолжила: — Вы говорили, что у меня когда-нибудь вырастут крылья и я полечу… Если попаду в Улан-Батор, непременно постараюсь встретиться с вами. И послушать оперу «Евгений Онегин».

— Перед тобой открыты все дороги… — сказал я. Байгалма внимательно на меня смотрела. Вдруг снаружи донесся звук выстрела. Байгалма вздрогнула, выбежала из юрты. За ней вышел и я. Возле озера стоял зеленый «газик». Высокий человек с ружьем бежал в восточном направлении.

— Стреляют по птицам! Прекратите! — крикнула Байгалма. — Что делать? Наших коней ведь нет!

Она подбежала к юрте моих родителей, скинула путы с моего сивого коня и поскакала к озеру. Пригнувшись к гриве, она мчалась как ветер. Неизвестный, подняв с земли убитого лебедя, залез в машину. «Газик» тронулся, вздымая клубы пыли. Оставшийся в живых лебедь вертелся на месте и кричал вслед машине так жалобно, что сердце сжималось от боли. Байгалма поравнялась с машиной и продолжала скакать рядом. Я смотрел вслед, пока и Байгалма, и машина не скрылись из виду.

Все наши в тот день, захватив деньги, вырученные от продажи шерсти, уехали в сомонный центр за покупками. Вернулись они вечером, перед самой дойкой. С ними возвратилась и Байгалма. Она была очень расстроена и с волнением рассказывала о том, как привела в сомонное управление браконьеров из города. Конфискация ружей, добычи и штраф в сто тугриков казались Байгалме слишком мягким наказанием.

Теперь на озере остался один лебедь. Он тихо покачивался на озерной волне и изредка вскрикивал. Байгалма стояла у берега и наблюдала за птицей. Она сама была похожа на испуганного птенца. Я подошел к ней.

— Байгалма! Что ты здесь делаешь?

Она как-то нехотя окинула меня взглядом. Я взял ее руки в свои, они были холодны как лед.

— Птицы все улетели, он один остался… — с трудом вымолвила она.

— Он не сможет один улететь, — сказал я.

— Да, — кивнула она и отступила на шаг.

— Байгалма!

Она посмотрела на меня долгим, полным надежды, взглядом, неловко прильнула ко мне. Мои губы коснулись ее волос, от них пахло солнцем и ветром.

— Вы меня… — чуть слышно прошептала она.

— Что?

— Когда вы уезжаете?

— Завтра!

— …Ах, так! — Она отстранилась от меня.

— Давай посидим спокойно, поговорим!

— Зачем? Мне пора! — И она побежала в сторону юрт.

Я остался один и задумался. На душе было скверно, как у человека, который потерял коня в безлюдной степи. Вскоре я заметил Банди-гуая, он приближался ко мне на своем гнедом. Я пошел ему навстречу с таким видом, будто ничего не случилось. Он спешился, отдал мне поводья.

— Пойди, сынок, напои коня! — Банди-гуай присел, закурил. Когда я вернулся, он сказал: — Не беспокойся, сынок. Байгалма мне все рассказала. Это с ней впервые.

Мне стало неловко. Банди-гуай, не вынимая изо рта погасшей трубки, смотрел на лебедя, который светлым пятном выделялся посреди озера.

— Перезимует здесь рядышком, в полынье. Как-то раз один наш, местный, пристрелил лебедя. Так второй лебедь зимовал здесь… Не думай о нас, сынок, спокойно возвращайся к своей работе, хозяйству. Мы выдержим.

На следующий день я поднялся рано, собрал вещи и стал поджидать Байгалму. Но она ушла в лес и не возвращалась. Моя мать, не зная что делать, испуганно молчала. Банди-гуай, стараясь сохранить спокойствие, сидел возле своей юрты. Отец нервничал, бормоча себе под нос: «Ненормальная какая-то… Не все ли равно, встретишься ты с ней или нет…» Меня рассердили эти слова, но я промолчал. Так и не дождавшись Байгалмы, я заторопился в сомонный центр, чтобы успеть на самолет из аймака. Отец меня проводил.

Буян умолк и вытянулся на теплой земле. Щурясь, он смотрел на сверкающие в вышине ветки стройных сосен.

— Но это еще не все, — снова заговорил Буян. — Не успел я приехать в Улан-Батор, как получил письмо. — И Буян принялся читать письма Байгалмы.

Когда Буян закончил свой рассказ, я спросил шутливым тоном:

— А сейчас… Как сейчас живет лебедь на озере?

Буян пропустил шутку мимо ушей и, приподнявшись на локте, сказал:

— Говоря откровенно, были у меня девушки. Но в сердце осталась одна Байгалма. Я редко писал ей. Вряд ли я был бы счастлив, если бы женился на ней. А письма ее я храню. До сих пор помню, как она тогда прижалась ко мне, как посмотрела мне в глаза… Помню ее нежную ласковую улыбку, ловкие грациозные движения…

Помню запахи того лета. Лес, деревья, ягоды, траву. Птичий гомон, крики лебедей, стадо величавых архаров, — все это представляется мне с поразительной живостью… Осталось ли во мне хоть что-нибудь, что тронуло тогда сердце Байгалмы? Где она сейчас? Куда забросила ее судьба?..

Буян встал, собрался уходить. Поднялся и я. Когда мы возвращались, солнце уже клонилось к западу, и ветер, разгоняя полуденный зной, обдавал нас прохладой.

Ж. Гал родился в сомоне Бигэр Гоби-Алтайского аймака в 1937 году. В 1961 году окончил Монгольский государственный университет. Кандидат биологических наук (1968).

Ж. Гал вступил в литературу в начале 60-х годов. Его перу принадлежат сборники рассказов и повестей «Каменный як», «Росистые цветы Мянгана», «Легенда о Гоби» и другие, а также научно-фантастический роман «Тайна хрустального зеркала».

Доклад слушали в полной тишине. Каждое слово Мэргэна звучало ясно и четко. Он переходил от карты к карте, давая пояснения, точно преподаватель, читающий лекцию студентам.

Из последнего ряда Тунгалаг тайком следила за ним в просвет между головами сидевших впереди людей. Мэргэн понимал ее волнение. Он говорил уверенно и спокойно, но пока и сам затруднялся определить, какое впечатление производит его доклад. А он имел особое значение. Если мнение членов ученого совета будет положительным и они одобрят его гипотезу, перед Мэргэном откроются блестящие перспективы. Дальнейшая работа по интересующей его тематике будет обеспечена материальной базой, и возможность сделать крупное открытие (а в том, что оно будет сделано, Мэргэн нисколько не сомневался) станет реальностью.

Рассказать обо всем за двадцать минут дело отнюдь не легкое. Переходя к заключительной части доклада, он посмотрел на часы и облегченно вздохнул — оставалось еще несколько минут. Мэргэн оглядел зал, хранивший молчание. Глаза многих присутствующих — и знакомых, и тех, кого он видел впервые, — возбужденно горели.

…В такой же тишине он пояснял чертежи и диаграммы во время экзамена в институте. Тогда в комиссии сидел профессор Куликов — человек, ставший для него на всю жизнь примером научной одержимости.

Профессор смотрел на Мэргэна хитрющими карими глазами и едва заметно кивал. Молча он поставил в зачетку оценку и, пожав руку, сказал: «Спасибо». Студенты знали, если профессор начнет задавать вопросы — хорошего балла не видать как своих собственных ушей.

…Мэргэну казалось, что и сейчас профессор Куликов, оставшийся за многие тысячи километром отсюда, без разговоров поставил бы ему «отлично».

— Осадочный слой литосферы рассматриваемого района сформировался в основном в юрский период. В различные геолого-исторические периоды он претерпевал изменения, но не вызывает сомнения, что четыреста — пятьсот миллионов лет назад эта обширная территория была дном океана. Думается, что нет необходимости останавливаться на этом подробно, так как в работах советских геологов, посвященных Урало-Монгольскому региону, этот вопрос освещен достаточно полно. Невозможно создать верную теорию прогнозирования залеганий минералов, детально не разобравшись в тектоническом строении земной коры в данном регионе. Естественно, что эта схема, разработанная впервые, имеет ряд недостатков. Однако она не плод фантазии. Готовясь к докладу, я просмотрел все исследования по прогнозированию залеганий полезных ископаемых начиная с работ Обручева и Губкина. Предположительные места скопления нефти и газа указаны на схеме цветными пятнами. Красные точки — будущие разведывательные скважины, — улыбнувшись, закончил свой доклад Мэргэн.

Данзан-Очир, председатель ученого совета, несколько мгновений изучающе смотрел на него.

— Садитесь, пожалуйста, — наконец произнес он.

— Надеюсь, последуют вопросы. В докладе я осветил проблему обзорно, — ответил Мэргэн.

В зале зашептались, задвигались. Данзан-Очир тяжело поднялся, всем своим видом показывая: ему первому и начинать.

— У меня пока вопросов нет. Но здесь в зале присутствует много приглашенных товарищей, и мне хотелось бы представить им докладчика. Мэргэн год назад окончил Геологический институт в Советском Союзе. Окончил с отличием. Диплом защищал по теме: «Структура осадочных пород Туранской впадины». Он сразу привлек к себе особое внимание и был напечатан за границей. Специализироваться товарищ Мэргэн решил по разведке нефти и газа. Это очень интересная тема, однако в план работ она не вошла. В прошлом году мы предложили ему заниматься цветными металлами, но он отказался. Исчерпав свои доводы, мы обещали решить этот вопрос после обстоятельного обсуждения. За это время Мэргэн проделал большой объем работы и зарекомендовал себя как человек целеустремленный и добросовестный. На этом заседании мы должны вынести свое решение и представить его на рассмотрение в вышестоящие инстанции. Словом, нам необходимо все хорошенько обсудить.

За ним выступал старый профессор Баяр. Полузакрыв глаза, он говорил медленно, взвешивая каждое слово.

— Прежде все — это интересно… Северо-Алтайские впадины, говорите, — это долины древних озер? Однако ваше утверждение, что там и во впадине Больших озер нефти нет, но она обязательно должна быть под оконечностью Южного Алтая, не представляется мне достаточно обоснованным. Вы осматривали Гобийские впадины, особенно места исследовательских работ?

— Выводы подсказали не только результаты изучения современного состояния пород, но прежде всего предположения, сделанные на основе исследований самых ранних периодов геологической истории впадин. На иллюстрации номер три есть теоретическая схема сравнительного глубинного строения северо-западной долины Борхайрхана и впадины Орог-нур. Она, мне кажется, убедительно подтверждает мою точку зрения, хотя по названным вами районам я и не ездил.

— Не ездил! — иронически хмыкнул профессор и сел с оскорбленным видом.

За ним поднялась Оюунцэцэг, заведующая кафедрой, где работал Мэргэн.

— С кем вы консультировались при составлении этих схем?

В ее тоне слышалась скрытая обида: со мной советоваться ты не посчитал нужным?

— В частности с Очир-гуаем, Буянцогтом и рядом других ученых…

Присутствующие засыпали Мэргэна вопросами и по существу дела, и не имеющими отношения к его докладу. Казалось, они хотели уличить его в научной некомпетентности. Он старался отвечать четко, уверенно. Вопросы свидетельствовали о том, что тема доклада Мэргэна большинству казалась несерьезной.

Начались прения, и тут Мэргэну действительно пришлось поволноваться. Стоило только кому-либо из влиятельных ученых выступить первым и пренебрежительно отозваться о его работе, и на теме можно было ставить крест.

— Я считаю, что работу этого молодого человека следует одобрить, — высказался невысокий смуглый завкафедрой металлов Очир. — Ее надо включить в план. Вопрос о поисках нефти и газа уже назрел. Мэргэн учился у крупных, авторитетных ученых, сам он парень трудолюбивый, с пытливым умом. Сегодняшний доклад как как нельзя лучше иллюстрирует его исследовательский талант.

— Доклад, безусловно, заслуживает внимания. Показывает серьезную работу, проделанную при его составлении, — говорил старый профессор. — Однако разведка нефти в точках, указанных докладчиком, может привести к потере времени и средств. Нет достаточных оснований для бурения скважин именно там. Современные теоретические методы определения мест залегания полезных ископаемых, особенно нефти, слишком противоречивы.

За ним на трибуну поднялась Оюунцэцэг, откашлялась и строго начала:

— Наша дискуссия с этим товарищем продолжалась более года и, откровенно говоря, я от нее уже устала. Спорил Мэргэн со многими, не только со мной. Что хотелось бы отметить: он чрезвычайно самолюбив и самонадеян. Все стремится сделать по-своему, мнение же других просто игнорирует…

— Я полагаю, здесь неуместно говорить о ваших разногласиях. Давайте поближе к основной теме, — недовольно поморщившись, напомнил председатель ученого совета.

— Я занимаюсь микроэлементами и не могу судить о практическом значении данной работы. Но как член ученого совета и как завкафедрой, на которой работает товарищ Мэргэн, я против включения в план его темы. Думаю, не мешало бы вспомнить, к каким убыткам привели подобные прожекты в прошлом. Целесообразнее, по-моему, вернуться к этой теме лет через пять, когда она будет достаточно разработана. А пока заниматься ею параллельно с другой, основной.

В последовавших за этим выступлениях звучали подобные же сомнения и призывы к осторожности.

Беспросветный тупик — вот что видел перед собой Мэргэн. Его узкое, обычно бледное лицо покраснело, глаза сверкали.

Двое молодых ученых, выступавших в самом конце прений, высоко оценили методологический и теоретический уровень его работы и горячо поддержали сделанные выводы, но, судя по усмешкам сидевших в президиуме, их выступления не приняли всерьез.

— Ну что вы хотите! Молодежь! Им ли не поддержать товарища.

Решение должны были выносить после перерыва. Каким оно будет, было ясно каждому, в том числе и Мэргэну. Ему было не столько жаль скрупулезно разработанного теоретического обоснования доклада, на которое ушел целый год работы, сколько обидно за то, что большая часть труда пропадет даром. Все мысли из головы куда-то улетучились, в ушах стоял шум. Мэргэн огляделся вокруг — Тунгалаг нигде не было видно. Над этой темой они работали вместе. Пополам делили и трудности, и радости. И вот теперь она так переволновалась, что не отважилась выслушать приговор их общему делу.

На трибуну для оглашения решения ученого совета поднялся Данзан-Очир. Кашлянув, он сочувственно глянул на Мэргэна и начал старательно протирать стекла очков.

«Ну что же, ничего не попишешь. Но мое время еще придет, и я буду искать нефть в Борхайрханской долине», — успокаивал себя Мэргэн.

— Отмечая высокий методологический и теоретический уровень работы, показавший способности докладчика к серьезной исследовательской работе, — лились похвалы Мэргэну, — …но, учитывая то, что подобная тема не вошла в пятилетний план работы института, а также в связи с тем, что данная тема нуждается в доработке, основываясь на выводах участников расширенного заседания ученого совета…

«Бум, бум, бум», — кто-то барабанил в дверь. Данзан-Очир прервал чтение и поднял глаза. Дверь приоткрылась, и в зал заседаний нерешительно заглянул парень в пропыленной спецовке. В одной руке он держал сверток, другой заталкивал в карман мятую кожаную кепку. Кто-то из сидевших с краю подошел к парню и, обменявшись с ним несколькими словами, показал на Данзан-Очира. Зал напряженно замер. Извинившись перед собравшимися, Данзан-Очир направился к парню. Тот, передав сверток и клочок бумаги, топтался, не зная, что делать дальше. Данзан-Очир пробежал глазами записку и взволнованно спросил парня:

— Где? Покажи, — и потащил его на сцену.

Парень неуверенно приблизился к карте и ткнул указкой:

— Да вроде здесь, возле этой красной точки. На северо-западе от Борхайрхана, не доезжая Загинского колодца. Ну да, до него как раз километра два.

— В чем дело? — громко спросил кто-то из зала.

Данзан-Очир вынул из свертка две бутылки, встряхнул их, поглядел на свет и, вылив часть содержимого на ладонь, понюхал. По залу распространился специфический запах.

— Нефть! — закричал, вскочив, Мэргэн.

Данзан-Очир провел ладонью по лицу, оставляя на щеках черные полосы, рассмеялся и, качаясь как пьяный, пошел через переполненный зал к Мэргэну. Обхватил его за плечи, приподнял и закружил. Члены ученого совета, утратив всю свою степенность, бросились к ним и окружили плотным кольцом. Кто-то задел ногой бутылку с нефтью, она опрокинулась на пол, но никто не обратил на это внимания.

Парень застыл в изумлении.

«Ну и психи эти ученые», — можно было прочесть на его лице.

Данзан-Очир отпустил Мэргэна и радостно оглядел всех. По его черным от нефти щекам текли слезы…

…Первым из зала, сияя от радости, вышел Мэргэн. Тунгалаг ждала его в коридоре возле окна. Она и не подозревала о случившемся.

— Ой, что это у тебя с рубашкой! Сейчас же замыть надо…

Мэргэн подошел к большому зеркалу, стоявшему в конце коридора. На спине темнел отпечаток ладони Данзан-Очира.

— Замывать не будем. Это пятно историческое, — возразил Мэргэн.

— Что?

— Это же нефть, глупенькая. Искали воду рядом с точкой, которую я наметил для нефтяной скважины, и нашли нефть.

— Правда? Ну и что же теперь решат?

— Какие теперь могут быть споры. Нефть есть, — сказал Мэргэн, и глаза его сияли счастьем первооткрывателя.

Мы вели тихий, неторопливый разговор о новых, уютных домах, о многолюдном поселке. Горячий чай обжигал губы. Зоркий взгляд старого Дандара, прозванного Метким Глазом, упал сквозь открытую дверь на кремневое ружье, которое висело над моей кроватью, и он вдруг встрепенулся, словно голодный беркут, завидевший лисицу.

— Откуда у тебя это ружье? Ну и чудеса! — воскликнул он.

И тут история старого кремневого ружья, которое я нашел несколько лет назад в горах Таг, за Бурхан-будаем, перестала быть для меня загадкой. Вот что рассказал мне старик.

— Мне и не спилось, что я опять увижу это ружье, которое когда-то похоронил высоко в горах Онгийдог-хар! У меня, сына бедного охотника на тарбаганов, не было ни захудалой козы, ни убогой собаки. Родители отказали мне только это вот кремневое ружьецо. Я еще был подростком, когда остался один с двумя младшими братьями. Надеясь на щедрость Алтая, я бродил по горам, чтобы прокормить братьев. Полны были мои торока — я радовался, а были пусты — огорчался. В зимнюю стужу и в летний злой рыскал я как голодный волк в поисках добычи и целыми сутками выслеживал дичь. Юрта наша стояла у самого подножья горы, питались мы мясом джейранов. Сколько ночей пришлось мне провести под открытым небом! Я не расставался с ружьем и скоро в меткости превзошел своего покойного отца. Я почти не знал промаха.

Бил я дичь без разбора, бывало, по двадцать штук в день, но если и не находил ничего, тоже долго не горевал. Ведь охота не только кормила меня, но и была моей жизненной школой.

Конечно, год на год не приходится. Народная власть наконец помогла беднякам распрямить спины. Ведь из поколения в поколение перенимали мы покорность своей несчастной судьбе добывать скудный хлеб лишь охотой на тарбаганов. Но жизнь перевернула старую поговорку: «С тарбаганами и косулями еще не богач, с табаком и чаем — уже не бедняк». Теперь у людей появились и лошади в загонах, и укрюк в руках, и овцы возле юрты, и верблюды под потником. Наш дом хоть и не считали богатым, но и бедным он не был.

Ты знаешь, что все люди не дураки, но иногда даже умные делают глупости.

Наверно, все произошло оттого, что наши голубые горы Будая славятся красотой и изобилием. У каждого из нас было по три-четыре коровы, но ведь охотнику нет счастья без охоты. Бывает, что ни кожей, ни мясом не богат зверь, а охотник гонится за ним как сумасшедший и убивает. Прежде не было ни жалости у людей, ни запретов. Если бы мы были чуть рассудительней, меньше бы делали зла.

Эти горы кормили моих предков, а теперь кормят меня. Но мне никогда раньше и в голову не приходило, что умерь я свой охотничий пыл, несметные богатства земли моей, а значит, и мои богатства умножились бы.

В старину говорили: «Придет срок — и чаша наполнится». Может быть, это и так, не знаю. Но один случай так меня поразил, что я бросил это дорогое мне ружье, вещь, перед которой я благоговел с детства, память о моих седых родителях. С тех пор я забыл об охотничьих утехах.

Сначала земляки и все в округе смеялись: «Стрелок Дандар решил покаяться, стал монахом, и антилопы на Будае наконец обрели покой». Долго я еще был предметом насмешек, но постепенно все забылось.

Тут старик Дандар замолчал, набил свою длинную трубку зеленым китайским табаком, пригубил крепкой архи, которая стояла до сих пор нетронутой, и положил ружье перед собой. Словно мать, нашедшая наконец своего заблудившегося сына, с радостью и тревогой смотрел он на ружье. Большой шершавой рукой с искривленными толстыми пальцами он нежно гладил ствол кремневки, а потом вздохнул и продолжал:

— Охотник никогда не останется голодным в степи, даже если ему и не удалось подстрелить тарбагана.

Солнце опустилось довольно низко. Я вышел на гребень горы, но, не заметив вокруг ничего интересного, прилег в круглой, как пиала, впадине, заросшей пестрыми цветами. Это было в начале осени. День стоял тихий и солнечный. Годы берут свое, прежней удали и резвости у меня уже не было, и я мгновенно уснул.

Проснулся я от топота копыт. И что бы вы думали? Надо мной, по гребню горы, неслись восемь огромных архаров. Они мчались к солончакам. Мне просто повезло — добыча сама шла в руки. Дурак и тот бы не упустил своего. Стоит ли говорить, как захватывает дух при виде бегущих стрелой баранов. Я вскинул ружье и выстрелил. Эхо разнеслось по горам. Не успел я оглянуться, как архары были уже на перевале. Я хотел снова зарядить ружье и погнаться за ними, но вдруг обнаружил, что по дороге растерял все патроны.

И злость меня взяла, и смех. Я сел, ничего не понимая. Где я мог их потерять? Искать бесполезно — ведь я бродил по горам целый день. Ладно, как говорят у нас — «найденное нашел, а потерянное потерял». Я стал гадать, попал я с первого же выстрела в барана или нет. Подойдя ближе к скале, я вдруг увидел там неподвижно стоявшего огромного голубого архара. «Видано ли, чтобы раненый зверь вернулся туда, где его настигла пуля!» — удивился я и стал тихонько подкрадываться к нему. Огромный, величиной с яка, архар стоял как вкопанный. По правому боку его текла кровь, прямые, стройные ноги словно приросли к земле, ясные, чистые глаза были устремлены вдаль. Струйка крови блестела в золотых лучах солнца, как фольга.

Прошло довольно много времени. Кровь все текла и текла. Вороны, радуясь предстоящей добыче, с карканьем кружили в небе. Поодаль парили два грифа. На горячем ветру кровь быстро запекалась, только тоненькая струйка продолжала стекать по ноге. Однако архар стоял не шелохнувшись, даже не моргая. Его красивая голова была по-прежнему гордо вскинута, а копыта под тяжестью огромного тела уходили в землю. Застыли наконец последние капли крови, и кровавый след, тянувшийся за ним, высох. Но архар все еще продолжал стоять. Мое изумление сменилось страхом: я не мог понять, какая сила удерживает его на ногах.

Хищные птицы уже кружили почти над самой его головой. Я отогнал их, сел возле барана и долго сидел так. Его гордая смерть как бы восставала против жестокости, в данном случае — моей жестокости.

Мертвый архар стоял на вершине высокой горы, почти у самого солнца, и четко выделялся на фоне ясного неба. Мне казалось, что он и меня призывает к мужеству, к справедливости. В тот день я поклялся никогда больше не убивать животных. Я снял ружье и спрятал его в расщелину под скалой. Сердце мое вдруг наполнилось незнакомой дотоле болью и тоской, из глаз хлынули горячие слезы. Сын мой, ты нашел мое ружье, потому я и рассказал тебе свою тайну, которую до сих пор берег от людей.

Природа встречает человека при первом же его вздохе, кормит и поит его. Но ведь несметные ее богатства даны не ему одному, а всем людям. Только тот, кто поймет это, может любить ее так, как она того заслуживает. Природа — мать всех людей, а если уж дитя не любит своей матери, кто же полюбит ее? Я всегда говорю детям: «Берегите природу! Пусть она вечно здравствует и цветет!»

Старый Дандар закончил свой рассказ, вытер пот с загоревшего, изрезанного морщинами лица и вернул мне свое ружье.

— Что ж, ведь мы тогда были неученые, не понимали всего. Не то что вы теперь, — каким-то грустным голосом сказал старик, будто в свое оправдание.

С тех пор я часто вспоминаю его простые, но мудрые слова о природе, матери всего сущего. Мне снится порою голубой архар, и я тогда думаю, что рассказ о нем привнес еще что-то важное в мои размышления о вечной связи человека и природы.

Д. Гарамжав родилась в 1922 году в сомоне Тумурбулак Хубсугульского аймака в семье арата. Окончила Монгольский государственный университет и Высшую партийную школу при ЦК КПСС в Москве.

Литературной деятельностью Д. Гарамжав начала заниматься с 50-х годов. За это время ею созданы сборники рассказов и повестей «Двойная радость», «У одинокого дерева», «Ягодная роща», «Цветы долины Шар» и др.

В год тигра весна выдалась ранняя. Все жарче пригревало солнце, и снег быстро таял, особенно возле домов. Дорогу совсем развезло, и пройти в унтах уже было нельзя.

Самый длинный переулок в поселке носил название Мокрого. По нему с рассвета до поздней ночи возили на тележках воду. Вдоль разбитой колеи не просыхали лужи и грязь. Стоял теплый весенний день. Из большой белой юрты, горделиво стоявшей на высоком фундаменте, вышла девушка в нарядных, расшитых цветной тесьмой унтах. Осторожно, стараясь их не запачкать, она прошла к забору, взобралась на лежавшие вдоль изгороди бревна, несколько раз громко позвала подругу-соседку Мядаг. Та в это время сидела на пороге юрты и вышивала замысловатые узоры на только что скроенных новеньких унтах из черной блестящей юфти. Услышав, что ее зовут, девушка отложила шитье и выглянула.

— Иди скорее сюда! Что я тебе скажу! — кричала Тунсаг, размахивая рукой.

Мядаг знала, что Тунсаг всегда в курсе всех городских новостей, и быстро подошла к забору, уверенная, что услышит сейчас что-то интересное.

— Говорят, вечером в Народном доме будет собрание женщин. Одних только женщин. Пойдем? — В голосе Тунсаг звучали просительные нотки, словно она боялась, что подруга откажется.

— Не знаю, подружка, — нехотя сказала Мядаг. — А что за собрание? И вообще, что может быть интересного на собрании? Там всегда скучно.

— В том-то и дело, что это не простое собрание, а какое-то особое. Что-то говорили про восьмое число, про свободу и права женщин. А после собрания будет спектакль. Разве это не интересно? — уговаривала Тунсаг. — Да, ты лекарство просила для матери, помнишь? Оно у меня, — добавила она.

На закате, словно стараясь догнать уходящее за гору солнце, по Мокрому переулку торопливо шагали две девушки. Одна из них, Тунсаг, тоненькая, белолицая, в ярко-желтом шелковом дэле, перетянутом широким кушаком, с длинными, небрежно заплетенными косами, на концах которых болтались жемчужные украшения, в сдвинутой набекрень соболиной шапочке-торцог с четырьмя уголками-отворотами, была единственной дочерью богатого торговца Жамбы. Ее все знали даже в соседнем квартале. Рядом с ней шагала ее подружка Мядаг. Из-под белой мерлушковой шапочки задорно выглядывала короткая челка, через плечо был перекинут шарф с длинной бахромой.

Мядаг была такая же миловидная, как Тунсаг, только на год моложе — ей только что исполнилось шестнадцать. Ее ясные, черные глаза блестели, словно бусинки на свежем смуглом лице, ослепительно белые зубы сверкали, как перламутровые. Словом, внешность у нее была яркая, которая привлекает к себе взгляд. Помогая родителям сводить концы с концами, она целыми днями сидела дома за шитьем и очень редко выходила на улицу.

Девушки быстро дошли до Народного дома, стоявшего на краю большой и пустынной площади. Собрание, как видно, уже началось. Когда они вошли, какая-то женщина звучным голосом читала доклад. Мядаг окинула взглядом сидевших в зале людей, президиум за длинным столом, покрытым красной материей, большой портрет Ленина, висевший в глубине сцены, и рядом еще один портрет не то мужчины, не то женщины — не разберешь, с виду русского.

Когда девушки, отыскав, наконец, свободное место, сели, какая-то женщина им шепнула:

— Шапки снимите. Не положено в шапках сидеть.

Мядаг сняла шапку и посмотрела на сидевших рядом женщин. Они были разодеты в нарядные шелковые дэлы, видимо, надели на себя все свои украшения, а на коленях держали шапки. Мядаг никогда не видела стольких нарядных девушек сразу. Ей было и интересно, и почему-то немного тревожно. Рассмотрев хорошенько соседок, Мядаг перенесла внимание на докладчицу. Красный бант, приколотый к ее пестрой шерстяной кофте, отливающие матовым блеском черные стриженые волосы, схваченные гребенкой, — все в женщине было для Мядаг новым и необычным. Она неотступно следила за каждым ее движением, ловила каждое ее слово, удивлялась тому, как гладко и ясно она говорит, и думала, что женщина наверняка занимает высокий служебный пост. Мядаг впервые видела, чтобы женщина читала доклад, и слушала ее, затаив дыхание, пытаясь вникнуть в смысл того, что она говорила.

— Борец за права и свободу угнетенных женщин, революционерка Клара Цеткин, — сказала докладчица, обернувшись к портрету, висевшему рядом с Лениным.

Тунсаг толкнула подружку в бок локтем:

— Посмотри вон туда, — шепнула она, — на эту красотку Хорло, она сидит позади толстой тетки Должин из бурятского квартала! Напялила шелковый дэл со звездочками, сразу видно, что с чужого плеча…

Мядаг ничего не ответила и даже не взглянула в ту сторону. Она не могла отвести глаз от докладчицы. А та продолжала:

— Теперь женщины пользуются правами, которые завоевали для нас народная партия и правительство, они могут учиться и работать наравне с мужчинами. Надо посылать как можно больше девушек на учебу, приобщать их к культуре, давать им образование.

Эти слова нашли живой отклик в душе Мядаг. Ведь она давно мечтает учиться и вот теперь перед ней открылась такая возможность. «Как бы мне не потерять из виду эту женщину, — думала Мядаг. — Надо бы узнать ее фамилию, адрес. Знала бы я, что такое полезное собрание будет, пришла бы пораньше, с людьми бы поговорила, — сетовала про себя Мядаг. — А я, дура, идти не хотела. Спасибо, Тунсаг уговорила. В голове у нее ветер гуляет, а душа добрая…»

Мядаг так была поглощена своими мыслями, что не заметила, когда кончился доклад. Все встали с мест, заиграл духовой оркестр. Мядаг испуганно вскочила, шапка упала с колен и покатилась под ноги толстой тетке. Та подняла ее, протянула девушке. Мядаг смутилась, поблагодарила и, оправившись от смущения, спросила у женщины:

— Кто это делал доклад?

— Это же председатель нашего женского комитета. Вам, молодым, надо бы ее знать.

От радости Мядаг чуть было не расцеловала незнакомую женщину и спросила у нее, как фамилия докладчицы. Но та лишь пожала плечами.

Люди повалили к дверям. Изредка в толпе мелькали фигуры мужчин, они казались старыми, кряжистыми березами среди молодой поросли березняка. В каждой комнате Народного дома толпился народ. Было шумно. Справа от зала заседаний находился буфет. Там пили чай, продавали разные напитки, бутерброды, сладости. Рядом была выставка фотографий, рисунков, книг и газет. Все они были посвящены одной теме: жизни женщин в дореволюционной Монголии, их бесправию, зависимости от жадных, развратных нойонов, лам, изворотливых торгашей. В одной из комнат слышались взрывы веселого смеха. Там стояли особые зеркала, и, отражаясь в них, люди казались то непомерно толстыми коротышками, то длинными и тощими.

После перерыва снова началось заседание. Женщин приветствовали по случаю Восьмого марта представители партийных и молодежных организаций, воинских частей, учащиеся школ. Тунсаг и Мядаг с интересом следили за всем, происходящим на сцене, и очень жалели, когда собрание кончилось. Когда они вышли из Народного дома, было темно, как в тарбаганьей норе, и люди окликали друг друга.

— Эй, кто в квартал Дариганги? Попутчики есть? В сторону восточного монастыря никто не идет? Дулма, ты где?

Мядаг тоже хотела найти попутчиков до Мокрого переулка, но Тунсаг ее отговорила.

— Зачем, и так не заблудимся. Одни быстрее дойдем.

Тунсаг взяла Мядаг за руку, и они зашагали по неровной дороге, спотыкаясь в темноте. Они не замечали ни рытвин, ни ухабов, так были счастливы, что столько интересного и нового узнали за один вечер, что, наконец, они смогут осуществить свои заветные мечты.

— А я все же узнала фамилию и адрес докладчицы. Хочу побыстрее пойти учиться. Что попусту тратить молодые годы? — говорила Мядаг. — Время сейчас такое — только учись. Давай вместе поедем, хочешь?

Но Тунсаг еще не думала всерьез об учебе и не знала, как быть.

В ту ночь Мядаг никак не могла уснуть, а к полуночи сон вовсе пропал. Теперь жизнь у нее пойдет по-другому. За один вечер все переменилось. Перед ней открывался путь, полный радостных ожиданий. В голове кружились мысли, одна радужней другой, сердце томилось в предчувствии нового. Она твердо верила, что не за горами тот счастливый день, когда она поедет в страну Советов навстречу знаниям, навстречу новой жизни.

В юрте было тихо. Лишь потрескивали дрова в очаге, да время от времени из приоткрытой дверцы вылетали искры. От очага тянуло жаром, но через тоно в юрту проникал холодный ветер, напоминая о том, что наступил последний месяц осени. Возле очага, освещенная тусклым, колеблющимся пламенем свечи, сидела молодая женщина и, подбирая куски лисьего меха, сшивала их, мастеря женскую шапку-ловуз. Увлеченная работой, она не замечала ни пышущего прямо ей в лицо жара, ни сквозняка, обдававшего спину холодом.

Женщину нельзя было назвать ни красивой, ни яркой, ни броской. Самая обыкновенная. Только сложена хорошо, красиво причесана и аккуратно одета. В общем Сэмжид (так звали женщину) выглядела привлекательной.

Когда несколько лет тому назад Сэмжид заканчивала школу, о ней ходило много разговоров в худоне.

— Слыхали? Средняя дочка нашего бригадира Соном-гуая после семилетки собирается работать в объединении, за скотиной ухаживать? Правда это?

— А что тут удивительного? Она с детства к скотине приучена, и сноровка у нее, и глаз наметанный. По всему видно, что из нее хороший скотовод выйдет.

Сейчас Сэмжид уже была замужем. Свадьбу ей устроили пышную. Родичи с обеих сторон хлопотали, начальство помогло обзавестись хозяйством. Поэтому в юрте у нее было красиво и уютно. В хойморе и по бокам очага были разостланы стеганые тюфяки из войлока. В глубине юрты стояла белая кровать, под кроватью узорчатый ковер. Сундуки были затейливо расписаны. Шкафы ломились от дорогой посуды, фарфора и хрусталя.

Сэмжид прислушивалась к каждому шороху. Ей было немного страшно одной в юрте. Даже собственная тень пугала. Всякий раз, как со двора доносился лай собак, она откладывала работу и с надеждой смотрела на дверь. «Вот что значит быть женой табунщика — вечно сидишь одна и ждешь, когда, наконец, послышится конский топот», — с грустью думала Сэмжид.

Муж редко наведывался домой. Ни днем, ни ночью не слезал он с седла. И когда, наконец, во дворе раздавался долгожданный звон стремян и уздечных колечек и в юрту входил хозяин, все преображалось, становилось теплее, уютней. После этих недолгих наездов, оставаясь снова одна в опустелой юрте, Сэмжид с тоской вспоминала жизнь в родительском доме, где всегда было шумно от веселой возни и звонких голосов ее младших братьев и сестер. Нет-нет да и приходила на ум Сэмжид мысль о том, что она поторопилась выйти замуж. Жила бы сейчас спокойно и счастливо в родительском доме и не сидела бы одна-одинешенька, не зная, как скоротать время.

Муж ее, табунщик Эрдэнэбат через день-другой собирался уехать на дальние отгонные пастбища, и Сэмжид, замирая от страха, думала о том, что снова останется надолго одна в огромной, пустой юрте. Она охотно уехала бы на это время домой, но в первый год замужества, по обычаю, не полагалось жить в родительском доме. И с мужем нельзя было ехать. Стоило ей заикнуться об этом, как Эрдэнэбат переполошился.

— Сэмжид, дорогая, об этом и речи быть не может. Я не козопас какой-нибудь, а табунщик. Засмеют меня, если я и жену с собой на отгон возьму. Скажут, может, ему еще мать да няньку с собой прихватить.

Сэмжид устыдилась собственной слабости. Что ж, придется одной поскучать, без мужа. Лучше скучать по любимому, чем изо дня в день видеть постылого. Они будут думать друг о друге, это ведь тоже счастье. Зато какой желанной будет встреча! А жили бы все время не разлучаясь, может, и надоели бы друг другу. Кто знает? Да разве сможет Эрдэнэбат, привыкший к чистому вольному полевому воздуху, целыми днями сидеть в душной юрте? И к табуну своему он привык, любит его не меньше, чем жену. Ну и что? Пусть любит. Лишь бы на другую не заглядывался, — успокаивала себя Сэмжид.

Сегодня с самого утра Эрдэнэбат уехал в сомонный центр и до сих пор не возвратился. А в сомонном центре много красивых девушек — и школьная учительница, и сестра нового врача, да мало ли кто еще. Любая девушка, увидев Эрдэнэбата, ловко сидящего, подбоченясь, в седле, на своем красавце саврасом, который словно танцует под ним, наверняка подумает: «Вот настоящий мужчина». Такие, как Эрдэнэбат, статные да красивые, нравятся женщинам. Но если мужчина не захочет, женщина первая не бросится ему на шею. Только этим и успокаивает себя Сэмжид. А Эрдэнэбат не такой, чтобы пялиться на первую встречную. Сэмжид отогнала от себя эти тревожные мысли и постаралась успокоиться. Повода для ревности нет. Но тот, кто любит, всегда ревнует.

Сколько раз подруги говорили, что она счастливая — какой хороший парень попался. Наверное, она и в самом деле счастливая. Говорят: «Не родись красивой, родись счастливой». Правда, злые языки судачили, будто она позарилась на известность Эрдэнэбата, на его золотую медаль и хороший заработок. Сэмжид это возмущало. Разве можно любить за награды? Ведь жить с человеком, а не с медалью. Медаль — вещь. Вот и все. Сэмжид лучше других знала Эрдэнэбата и готова была ждать его не то что одну зиму, но всю жизнь. Ее мысли прервал топот копыт саврасого красавца жеребца. Это приехал Эрдэнэбат.

Д. Гарма — прозаик, драматург, очеркист, детский писатель. Родился в 1937 году в семье скотовода. Окончил финансово-экономический техникум в Улан-Баторе (1958), Высшие литературные курсы при Литературном институте им. А. М. Горького в Москве (1966). Первые произведения Д. Гарма опубликовал во второй половине пятидесятых годов. Один за другим вышли его сборники рассказов и повестей о жизни молодежи — «Метель», «Разбитый кувшин», книга для детей «Веселые повести» (премия СП МНР), киносценарии «Мне бы коня», «Пора кукования», повесть «Тень войны» и некоторые другие.

В семидесятые годы получили известность «Повесть о капитане милиции», повести «Птичье ненастье», «Две звезды», «Горячее дыхание», «Дедушкино солнце», романы «Белый источник» (1972 — русский перевод 1977), «Голубые туманы тайги», сборник рассказов «Ононская переправа», книги для детей «Серебряное ведро», «Пастушок».

Тяжело фырча и охая, словно глубокая старуха, машина взяла подъем и остановилась на перевале.

— Ну, дальше пока не поедем, — сказал шофер. — Нельзя отрываться от своих. Они и так нас потеряли из виду.

— Конечно, впереди спуск, можно и перекувырнуться, — не то в шутку, не то всерьез сказал сидевший рядом с шофером молодой человек, обладатель модной бородки.

Он тут же открыл дверцу и вылез из машины. Солнце только что зашло, травы померкли. Откуда-то из окрестных далей, уже одетых в осенний наряд, набежал легкий ветерок.

«Неужто заблудились?» — с тревогой подумал молодой человек, оглядываясь вокруг. Между тем шофер тоже спрыгнул на землю, откинул капот и стал копаться в моторе, краем глаза наблюдая за своим спутником, фотокорреспондентом одной из столичных газет.

На вид ему было немногим больше двадцати. Тощий и сутулый, словно вопросительный знак, он был одет в кожаную куртку, мешком висевшую на нем.

«Огородное пугало», — подумал шофер и чуть было не расхохотался.

Джинсы со множеством блестящих заклепок и цепочкой на поясе и туфли на толстой подошве дополняли наряд корреспондента.

Надев очки в толстой оправе — «Бедняга к тому же, наверное, и подслеповат!» — и вытянув шею, юноша вертел головой, всматриваясь в даль.

«Поди ты, — настоящий орел! Только ему, пожалуй, не под силу поднять даже ветровое стекло», — усмехнулся шофер и по пояс залез под капот.

Между тем с того места, где они остановились, открывался замечательный вид. К югу змейкой вилась дорога, шедшая вниз от гребня перевала. К востоку тянулось широкое ущелье, в конце которого с крутого склона высокой горы низвергался водопад.

Вершины гор светились оранжевым светом, и было не ясно, исходит ли он изнутри, из глубины вечных снегов, или же это солнце, исчезнувшее за горизонтом, подсвечивает их своими последними желтовато-красными лучами. Корреспондент некоторое время молча любовался этой картиной, затем поднял аппарат, висевший у него на шее, сделал несколько снимков и вернулся к автомашине.

«И что мне с ним делать?» — с досадой подумал шофер, отрываясь от своей работы. Он выпрямился, обтер тряпкой замасленные руки и стал внимательно оглядываться по сторонам в надежде увидеть следы пребывания человека в этом глухом месте. И в самом деле, на гребне холма он вскоре заметил нечто похожее на стадо овец. Шофер показал рукой в ту сторону и спросил корреспондента:

— Ну-ка, посмотри вон туда! Видишь на том холме: это не овцы? Вроде бы стадо?

— Кажется, овцы.

— Вот здорово! Значит, и аил неподалеку. Не хочешь ли пройтись, посмотреть, а?

— Один, что ли? — В голосе корреспондента прозвучала тревога.

— Конечно, один. Придешь в аил, чаю попьешь. Черт его знает, когда машины подойдут, скоро или нет, — поди угадай. А ежели не скоро, так ничего не поделаешь, придется здесь заночевать.

Корреспондент ничего не ответил, взял из кабины туго набитую вещевую сумку, поднял воротник куртки, дабы не простыть на вечернем холодке, и зашагал в указанном направлении под взглядом улыбающегося шофера.

Шумное застолье по случаю новоселья подходило к концу. Гости, нетвердо держась на ногах, выходили из юрты и садились на коней. Разъезжаясь в разные стороны, затягивали старинную песню «Маленький мой соловый». Их хриплые голоса нарушали глухую тишину ночи.

Должин стояла на пороге, прислушиваясь к шуму удалявшихся голосов. «Как бы кто-нибудь не свалился в степи с коня», — подумала она, беспокоясь за своих подгулявших гостей.

Из степи дул легкий ветерок, доносивший запах дикого лука. В небе горели крупные осенние звезды. Через дымоход новой юрты пробивался яркий свет. Там еще шумела молодежь. Старая четырехстенная юрта самой Должин казалась теперь совсем невзрачной. Жалким бугорком сиротливо темнела она неподалеку. Должин вздохнула. Непонятная грусть вдруг охватила ее. С жалостью взглянула она на свою обитель, скромно приютившуюся под боком у нарядной белой юрты, и невольно шагнула к ней.

Нет, сегодня нельзя грустить. Дочке новую юрту поставили, и мать своими глазами увидела новоселье. «Разве это не счастье?» — подумала Должин, казня себя за неуместную грусть.

Войдя в свою юрту, она зажгла свечку, поставила ее возле очага на приступок с полуистершимися от времени узорами. Села у печки, отхлебнула холодного чаю. Он полоснул горло приятной прохладой. «Ох, господи, господи, заботы наши тяжкие, — вздохнула Должин. — С самого утра на ногах, ни на минутку не присела. Сколько хлопот с Этим новосельем!»

Из новой юрты, не умолкая, неслись громкие звуки музыки. От машины старшего сына, стоявшей рядом, тянулся через дымоход провод. Электрический свет ярко освещал внутренность юрты, пробиваясь наружу через открытые отдушины и дымоход. Слабое пламя свечи, горевшей в юрте Должин, казалось совсем тусклым в сравнении с этим электрическим сиянием. Новая юрта подавляла своим величием. Гомон и смех гостей, грохот музыки, брызжущий ярким светом дымоход, белое покрытие, ярко выделявшееся в ночной темноте — все это производило внушительное впечатление.

Должин, не раздеваясь, прилегла на кровать. Хорошо бы немного вздремнуть… Пусть дети веселятся, как им хочется. Ей, старухе, среди молодежи не место. Должин не стала забираться под одеяло. Надо быть наготове, вдруг дочка опять позовет зачем-нибудь. Нельзя же ей испортить праздник. Придется терпеть, ведь не каждый день новоселье справляют. Дочь в любую минуту может забежать, попросить: «Вскипятите, мама, чаю, гости пить хотят». А то вдруг молочка надо будет ребятам подогреть, тоже небось не спят из-за новоселья этого. Или кто-нибудь из взрослых снова поесть захочет, да мало ли что?

У Должин ныли уставшие за день ноги, сами собой закрывались глаза. Яркий свет, бьющий из открытой отдушины большой юрты, желтые ромбы новенькой обшивки, звуки музыки, нестройное пение, — все как будто отдалилось. Должин словно провалилась в глухую тишину. Сквозь эту тишину пробивался лишь надрывный тоскливый плач позднего сосунка-верблюжонка, которого Должин отпаивала из рожка.

— Потерпи, малыш. Дай вздремнуть. Отдохну чуть-чуть, потом встану. Детям сварю чаю и тебе рожок дам… Потерпи… — едва слышно шептала Должин. Легкий сквознячок задувал свечу, ее дрожащее пламя мигало в темноте.

Должин чудилось, что она ведет за повод верблюдицу, а на верблюдице, постелив под себя телячью шкуру, сидит внучка. В темноте видны только разбросанные повсюду золотистые ветки гобийской караганы. Верблюдица, тоскуя по своему верблюжонку, надрывно кричит. Пухлыми, смуглыми ручонками внучка вцепилась в передний горб. Глаза ее почему-то крепко закрыты. Опасаясь, что малышка упадет спросонок, Должин не отрывает от нее взгляда.

Размашистый шаг верблюдицы словно отзывается у нее в сердце. Она каждый раз испуганно вздрагивает, но внучка по-прежнему чуть виднеется из-за горбов. Должин боится, что верблюдица споткнется о камень или кочки, опасается ее тряского шага. Да и сама Должин ступает неуверенно и потихоньку вскрикивает от страха.

Как-то в прошлом году несколько дней гостил у нее старший сын. Когда он уезжал, Должин решила вместе с внучкой проводить его до железнодорожного разъезда. Она собрала в кожаный мешок гостинцев — что-то сама приготовила, что-то соседи принесли. Поклажа для верблюдицы получилась тяжелой, и до разъезда они шли пешком. Лишь на обратном пути она посадила на верблюдицу внучку. Без этой верблюдицы Должин не представляет своей жизни. Когда Цэнд, старший сын, был маленьким, она кормила его из рожка верблюжьим молоком. А сейчас на том же молоке растет внучка. Впрочем, Цэнду нет до этого дела.

— Вам, мама, лучше в город переехать, будете к нам поближе. Хватит, повозились на своем веку с верблюдами. Пусть объединение кого-нибудь другого подыщет. А вас мы увезем, — сказал сын, уезжая.

Должин обидно было его слушать. Допустим, он забыл, что вырос на верблюжьем молоке. Но сейчас он везет полный мешок и масла, и сушеного творога, изготовленных из того же верблюжьего молока. Грех обижать безропотную скотину, которая нас и кормит, и поит, и одевает. Нехорошо это.

Возвращаясь тогда поздней ночью от железнодорожного разъезда домой, Должин вспомнила всю свою жизнь.

В последний год войны, в конце зимы выпал большой снег. Началась голодная бескормица, и весь их скот пал. Вскоре скончался муж Должин, и осталась она одна с тремя детьми на руках. Ни денег, ни скотины, хоть землю грызи. С горя подалась Должин в аймачный центр. Там нашлись добрые люди, устроили на автобазу подметать двор. Теперь хоть дети не голодали. Из старья, которое давали соседи, она мастерила ребятишкам одежду. Словом, кое-как перебивались.

Сейчас она понимала, что старший сын с малых лет был эгоистом. Соседские ребята, если перепадала им случайно конфетка, несли ее младшим, а Цэнд все сам съедал. Правда, может быть, оттого, что был единственным мальчиком в семье, а к сестрам относился пренебрежительно.

Средняя дочь Бадам пошла в братца. От всех прятала значки, галстуки. Заботилась только о себе, до других ей не было дела.

Когда Должин, надорвавшись на работе, заболела, только младшая дочь и ухаживала за ней. Глядя на мать округлившимися от страха глазами, наливала ей чай (был он, правда, холодный). А Цэнд только буркнет: «Ничего себя чувствуете, мать?» — и, взяв велосипед, исчезнет. И Бадам вела себя не лучше. Подаст с недовольным видом чашку супа и уйдет.

Должин тогда не отдавала себе отчета в том, что дети растут черствыми. Ей казалось: они еще маленькие, со временем поумнеют. Вот подрастут и станут дружны между собой, будут по-другому относиться к матери. Старший сын вышел в люди, заведует гаражом. На работе его уважают. Средняя дочь замужем. Можно считать, судьба ее устроена. Теперь она будет при муже. А вот младшая пока еще в жизни не определилась. Она не очень-то преуспевала в учении, и это тревожило мать. Как человек умудренный жизненный опытом Должин решила приобщить ее к животноводству. Она надеялась, что, работая скотоводом, дочка заслужит уважение людей. Пусть как-нибудь закончит восьмой класс, а потом идет в животноводы. В этом желании матери сказывалась ее тоска по сельской жизни, по степи, пахнущей диким луком. Ей снова хотелось услышать мычание коров, блеяние овец, все, к чему она привыкла с детства. Должин мечтала под конец жизни снова очутиться в родной стихии. Там, в привольной степи, среди пологих холмов, она впервые встретилась с будущим мужем.

Дочь не пришлось долго уговаривать. Закончив восьмой класс, она изъявила желание работать в худоне, и ей сразу же дали назначение в одно из объединений.

Учитель дочери — вот чудак! — принялся убеждать Должин:

— Вы поймите, в сельской местности очень нужны люди, особенно молодые. Да и вам, я надеюсь, будет приятно жить в юрте где-нибудь посреди степи. Детство свое вспомните.

Но старший сын идею переезда в худон не одобрил.

— А что, если похлопотать, чтобы сестру освободили от этого назначения? — спросил он накануне переезда.

Мать знала, что сын говорит это лишь для приличия. Никакого участия в судьбе сестры он принимать не намерен. У него одно на уме: как бы из списанных запчастей собрать собственную машину.

— Год-два пусть проработает, а потом я возьму ее к себе, — обронила сестра, будто и в самом деле собиралась так сделать.

Тогда стоял такой же, как сегодня, теплый вечер. В аймачном центре уже собрались ребята, уезжающие в худон. А у них в юрте на семейном совете еще только обсуждался вопрос, как быть. Жизнь не была благосклонна к Должин. Рано овдовев, она лишилась опоры, не было рядом с ней человека, которому можно было бы вверить судьбу детей. В тот вечер Должин поняла, что отныне все решать придется ей.

— Сказали, что завтра утром пришлют машину. Хорошо бы, кто-нибудь помог погрузиться, — проговорила Должин, рассчитывая, что старшие сын и дочь поймут намек. Но они не поняли. Чинно посидели как в гостях, наговорили пустых слов и уехали. Разве это не обидно? Ведь они родные ее дети, она носила их под сердцем.

То, что именуется между людьми судьбой, — загадка, разгадать которую невозможно.

У меня был старший брат, и казалось, на роду нам было написано никогда не расставаться — как двум рогам джейрана. Все радости детства мы всегда делили пополам, как и те сласти, что перепадали нам от взрослых. Один день был прекрасней другого, и мы верили, что и в будущем жизнь не обойдет нас своими щедротами. Мы говорили, что никогда не расстанемся, и даже если обзаведемся когда-нибудь семьями, наши юрты все равно будут стоять бок о бок, ведь родились мы темя в темя. Но где все это, где? Едва успев переступить порог пятого класса, мой брат, словно цветок, попавший под копыта скакуна, был сражен болезнью…

И осенью, что и без того печалит душу, и светлыми весенними днями мне постоянно недостает старшего брата и бывает так одиноко, так тоскливо и грустно. Отчего эта боль не проходит?

Я думал об этом жарким осенним днем, когда сентябрь был уже на исходе. Я лежу на спине, солнце слепит мне глаза, и хоть я прикрываю их ладонью, его лучики все равно пробиваются сквозь пальцы. Словно прощаясь до следующего года, клонится белая береза и перешептывается с кем-то листвой. Рядом шумит Онон.

На Ононской переправе гомонит народ, гудят машины в ожидании своей очереди, с парома что-то кричат. В реку загнали табун лошадей. Сильным течением их относит к водоворотам, они плывут, фыркают, и только головы их торчат из воды. Из ивовых зарослей противоположного берега покрикивают табунщики, которых мне отсюда не видно. От кормы парома отделилась маленькая лодка. В ней сидит плотный мужчина в зеленой походной куртке геолога, его фигура, темнея, отражается в воде. Лодкой правит мальчик лет одиннадцати, орудуя квадратным, напоминающим деревянную ложку веслом. Из-под козырька новенькой, слишком большой для мальчика кепки торчат давно не стриженные волосы. Рыбацкие резиновые сапоги с длинными голенищами натянуты у него выше колен. На нем голубой выцветший тэрлик.

Он поет звонким детским голосом, и роща отзывается эхом, словно все деревья поют вслед за ним. И многие из тех, что галдели на берегу, умолкают и, затаив дыхание, смотрят на мальчика. Только бы не перевернулась лодка!

Лодка несется, словно щепка, по голубым волнам. Вот она уже миновала середину реки и приближается к высокому откосу, где нахожусь я. Я сразу узнал мальчика. Сегодня утром он подбежал к нашей машине, забарахлившей у самого парома, поздоровался и спросил у шофера, лежавшего между передними колесами машины:

— Что, рулевая тяга ослабла?

Да, это он, именно этот мальчишка. Шофер ничего не ответил ему тогда и продолжал возиться с машиной. Водителя раздражали в пути малейшие неполадки, сердился он и на сей раз, но мальчик словно бы не замечал этого.

— Аха, может, кто-нибудь с парома поможет? Там среди водителей несколько рыбаков. Я им показал излучину, где можно поймать тайменей… Если я им скажу, они обязательно помогут вам.

Шофер на минутку высунулся из-под машины, его испачканное маслом лицо выражало недоумение.

— Правда, аха. Я схожу. Здесь есть лодка… — Мальчик ждал лишь согласия и готов был тут же броситься на поиски.

— Ну что же, мальчик. Попробуй, сделай что-нибудь для нас, — сказал я ему из кабины, и он тут же, сорвавшись с места, исчез. И вот сейчас он возвращается…

Лодка коснулась берега, мальчик выпрыгнул первым и привязал ее веревкой к дереву. Потом он и его спутник дружно зашагали по тропинке и скоро скрылись за деревьями.

Направился к машине и я, хотя и был уверен, что они еще долго провозятся с ней, а мне придется только бессмысленно томиться рядом.

— Чего вам здесь делать? Лучше на реку идите… Переправить вас на ту сторону? — спросил у меня мальчик.

— Да вот не знаю, как машина…

— Можно порыбачить. У излучины ужас какие таймени водятся. И удочка у меня в лодке. Пока вашу машину наладят, я вам тайменя поймаю. — Глаза мальчика горели от нетерпения.

— Идите, мы здесь и сами справимся, — сказал шофер. Он знал, что я люблю ловить рыбу, и протянул мне безмен. Мы отправились. Сели в лодку, и над крутой ононской волной опять полилась песня.

— Как тебя зовут, мальчик? — спросил я, когда он кончил петь.

— Батсурь…

— А родители твои где?

— Родители?.. Они далеко. Отец у меня мировой! Пароход водит…

— Какой пароход?

— Ну этот, как его… Такой серебристый, большой… Видели? Иногда он по Онону на восток плывет. И мама у меня тоже хорошая. У нее ужас сколько орденов. Она очень добрая, конфеты мне всегда покупает.

— А кто она?

— Доярка… И старший брат есть у меня, он меня на спине катал, когда я маленький был. И сестра ость. Она в десятом классе учится. Всегда ласкает меня и жалеет.

— А что ты здесь делаешь?

— Я гулять люблю, когда время есть. Пришел сюда черемуху собирать. Осенью тут много черемухи. Сейчас-то ягоды осыпались, а те, что остались, посохли. Я и рыбу люблю ловить. А самому мне много не надо. Одной рыбины хватает. Остальные я отдаю тем, кто на пароме переправляется. Добрые люди бывают. Вот шапку мне подарили. И эти сапоги…

Я не перебивал его, но про себя удивлялся: «Занятный мальчонка. Но странно, почему он так далеко уходит от дома?»

Мы поставили крючки на тайменя. Мальчик взял из лодки мелкокалиберку и ни на шаг не отходил от меня. Скоро леска одного из крючков задрожала, напряглась…

— Тихонько, тихонько тяните! — вскричал мальчик, забредая в воду и прицеливаясь…

Мы вытащили на берег крупного тайменя. Лицо Батсуря разрумянилось, и, когда мы возвращались к машине, казалось, от радости он не чуял под собой ног.

Темнело. В горных впадинах чернели тени. Прохладный ветер засквозил в речных зарослях. Машина наша была готова продолжать путь. Шофер вытер перепачканные маслом руки и не спеша взгромоздился на сиденье.

— До свиданья, аха! — Батсурь помахал нам рукой.

— До свиданья!

— Приезжайте еще, обязательно приезжайте! Я вам еще побольше тайменя поймаю, вот увидите! — Батсурь бежал возле тронувшейся уже машины.

Мы переправлялись через Онон на пароме. У Ононской переправы билась о берег река. Я смотрел на нее, облокотившись на перила парома.

В это время раздался звонкий детский голос Батсуря:

Его лодка плыла прямо посередине сильного речного потока.

— Бедняга… — вздохнул рядом старик паромщик, тоже наблюдавший за мальчиком. — Сироты, говорят, любят петь…

— Как так? Батсурь сирота? Да он говорил мне, что у него есть и отец и мать!

— Он всегда так говорит. А сирота. Приехал к нам на школьные каникулы, собирает ягоды или вот на лодке переправляет людей с одного берега на другой. Добрый он по характеру, поэтому никому не в тягость. Такой одиноким никогда не будет.

Я посмотрел в сторону лодки. Разрезая носом крутые волны, она продолжала упорно пробиваться к берегу. И хоть большая вода преграждала утлой лодчонке путь, она плыла вперед и только вперед.

Когда мы достигли берега, Батсурь перестал петь и помахал нам на прощанье своей маленькой рукой.

— До свиданья, Батсурь! — крикнул я в ответ.

И меня почему-то охватила легкая грусть. Я вновь и вновь вспоминал, как Батсурь рассказывал о матери, об отце… Нет, ничто не выдавало его сиротства.

Конечно же, он не сирота, нет, сирым не может быть такое щедрое сердце. Но что же тогда тревожит меня? Уж не мысль ли о том, что я сам, увы, не умею, как он, делиться радостью с другими?

Мало-помалу горечь затаенных мыслей таяла, и в сердце начинала звенеть песня, которую я услышал на Ононской переправе от случайно повстречавшегося мне на пути мальчика.

Над степью нависла тишина, перестрелки не слышно, и это мертвое безмолвие тревожит Цэвэна. Он закрывает глаза, но сон не идет: сквозь полусомкнутые веки Цэвэн видит мелькающие силуэты лошадей. Слышится ржание, негромкие окрики. Кавалерийская часть, прибывшая вчера из Матадэ на Халхин-Гол, начала переправу. По замшелому мосту прошла техника. К воде спустились головные конники, и вот уже под копытами лошадей взлетают мутные брызги, пенистая волна набегает на берег.

Переправа напомнила Цэвэну первый бой. Досадно! Он лежит в медсанбатовской палатке из-за какой-то пустяковой раны и не может быть там, рядом с товарищами.

Фронт отдыхал перед завтрашним боем. Но сражение где-то продолжалось. Бомбардировщики громили далеко в тылу колонны с боевой техникой, взлетали на воздух армейские склады. На славу поработали разведчики, это их дела. Да, брат, не повезло! Совсем здоровым угодить в госпиталь!.. Наши сейчас, наверное, в пути. Верными проводниками светят им меж облаков звезды, за линией фронта полыхает зарево пожаров, в воздухе пахнет гарью. Они, наверно, уже добрались до места, попрятали лошадей и ползут дальше. А как Сандаг? Он тоже ползет, его ничто не остановит. Цэвэн улыбнулся. Ему показалось, что он я впрямь видит перед собой друга, долговязого Сандага, разведчика 17-го кавполка, его серые живые, как ртуть, глаза.

Однажды с Цэвэном случилась история, о которой он и сейчас вспоминает со стыдом. Это было перед самой войной.

Прошло несколько месяцев, как его призвали в армию. Часть квартировала в Белых казармах. Все дни были заняты боевой подготовкой. Время было неспокойное, и Цэвэну с трудом удалось выпросить у старшины увольнительную. На обратном пути из дому он заглянул в клуб. В фойе несколько девушек и военных танцевали. «Хорошо бы тоже станцевать с какой-нибудь», — подумал Цэвэн и тут увидел в углу девушку в голубом шелковом дэле. Но его опередил долговязый солдат. Девушка охотно подала ему руку, и они смешались с толпой танцующих. Цэвэну стало досадно. К тому же парочка смеялась так весело и громко, что Цэвэна передернуло: не над ним ли они смеются?

Девушка была невысокого роста, миловидна. Стриженная, в белом беретике, она выглядела очень привлекательно.

Долговязый словно прилип к ней. Цэвэн желчно подумал: «Ишь ты, верблюжатина вяленая!» Но от этого ему не стало легче.

Когда опять начались танцы, Цэвэн подошел к девушке и пригласил ее первым. Та вопросительно взглянула на своего партнера. Долговязый молча обнял ее за талию и ввел в круг. Это было уж слишком! Раздосадованный, Цэвэн резко повернулся и зашагал к выходу. Танцевать расхотелось.

Вскоре клуб опустел. Парочки стали расходиться по домам. Цэвэн один поплелся восвояси. Белесая луна висела над головой, слышался девичий смех, басовитые голоса парней.

Цэвэн брел, не замечая дороги, пока не наткнулся на ограду. В воротах стояли те двое. Заметив Цэвэна, девушка в голубом дэле вырвалась из объятий долговязого и шмыгнула во двор. Соперники остались одни с глазу на глаз. После недолгих пререканий засучили рукава и схватились драться. Силы у них оказались равными. Цэвэн, более увертливый, дрался как заправский горожанин, долговязый был физически сильнее и знал некоторые приемы борьбы.

— Тьфу! — сплюнул со злостью Цэвэн, поняв, что не одолеет соперника, и собрался уходить.

— Ну что, друг? — сказал долговязый, словно между ними ничего не произошло. — Мужчины знакомятся в драке, а расстаются в слезах, так, кажется, говорят. Будем знакомы, меня зовут Сандагом.

Цэвэну стало стыдно. Ведь, по правде сказать, он поступил непорядочно: испортил человеку свидание, спугнул девушку. А ведь долговязый тоже солдат и увольнительную ему дают не чаще, чем Цэвэну. Чувствуя себя неловко, Цэвэн решил, что в такой глупой ситуации знакомиться им ни к чему.

— Говорят, у мужчин дорога долгая… Может, и встретимся! — с вызовом ответил он, поднял с земли оброненную пилотку и, выколотив из нее пыль, отправился в часть.

М. Гурсэд родился в 1933 году в сомоне Цаганхайрхан Убсанурского аймака в семье арата. В 1964 году окончил Вечерний литературный институт при Монгольском государственном университете.

Первые рассказы М. Гурсэда появились в печати в 1955 году. Он автор сборников рассказов и повестей «Рев изюбра», «Баллада о молодости», «Длинный день» и др.

Весна 1945 года выдалась ранняя. Дружно зазеленела на солнце трава, распустились цветы. Но следы ушедшей зимы, трудной зимы страшного года обезьяны были повсюду. Юрты стояли мрачные, обветшалые. Люди говорили коротко, озабоченно. Улыбка редко озаряла их лица. Временами из степи доносилось надрывное карканье ворон, слетавшихся куда-нибудь в овраг к оттаявшему трупу павшего в зимнюю бескормицу животного. От этого карканья на душе становилось еще тяжелее. Да, нерадостной была весна наступившего года курицы.

И все же время брало свое. Скотина единоличников, которая паслась небольшими стадами, немного окрепла от свежей травы. Взлетит прямо перед коровой птица, корова с испугу шарахнется в сторону — значит, силы у нее появились. Длинная зимняя шерсть клочьями свалялась на тощих спинах животных, да и летняя, густая и короткая, еще не блестит. Но главное, что скотина ожила и уже не безразлична к окружающему.

Два наших хотона недавно откочевали в узкую падь Шургу, зажатую с обеих сторон невысокими холмами. И вот Дорлиг-гуай, всеми уважаемый человек, решил сдать в кооперацию коровьи шкуры и конский волос, которые он собрал в двух хотонах. Он отловил из табуна гнедого, сравнительно легко перенесшего зиму, оседлал его, привязал к торокам два тюка и отправился в сомонный центр. Два тюка — маловато, конечно, но что поделаешь. Раньше в эту пору с шестерых упитанных верблюдов мешок шерсти начесывали. А нынче и конскому волосу рады. Вообще-то Дорлиг-гуай отправился в сомонный центр не только за тем, чтобы сдать шерсть. Он еще рассчитывал раздобыть там трубочный табак да хотя бы немного чаю, и все жители хотона с нетерпением ждали его возвращения и то и дело выходили из юрт поглядеть на дорогу.

Время близилось к полудню, когда вдруг залаяли собаки и донесся громкий голос, понукавший коня. Хотонцы высыпали из своих юрт.

По крутому склону во весь опор мчался Дорлиг-гуай и хриплым басом кричал: «Хайя, хайг!» Такими возгласами подгоняют табун. Когда он был уже совсем близко, все услышали песню: «Гулял я благодатным летом…» Люди забеспокоились.

— Никак, он пьян!

— Что он мог пить? Воду из речки Ханчилпаг?

— Дорлиг-гуай в рот не берет хмельного!

— И все же он как будто бы навеселе. Вон как песню орет! Как молодой!

Между тем Дорлиг-гуай подскакал к нашему хотону. Женщины загомонили. Дети, на которых никто не обращал внимания, заревели и попрятались в юртах. Мужчины встали, каждый у своей двери. Дорлиг-гуай никак не мог остановить коня и раза три объехал вокруг нашей юрты. Наконец отец мой, улучив момент, изловчился, схватил повод и остановил коня. Тут соседи окружили Дорлиг-гуая. А он расхохотался, не спешившись, вытащил из-за пазухи початую бутылку водки и протянул отцу:

— Вот, пейте все! Ни капли не оставляйте!

Мы хотели отвести Дорлиг-гуая в юрту, но он растянулся прямо на траве, широко раскинув руки.

— В юрту не пойду, — решительно заявил Дорлиг-гуай. — Сегодня надо все баги объехать. Захмелел я… Ну и что? Пить буду, плакать буду. Конечно, мужчина скорее кровь свою прольет, чем слезы. Но сегодня я и попою, и поплачу. Видели вы когда-нибудь, чтобы горбоносый Дорлиг был пьян? Слышали? Ну, а сегодня я и пил, и пел, и плакал, и смеялся…

Он привстал было, но тут же снова свалился на землю. Отец вытащил из бутылки пробку и отпил несколько глотков.

— Правильно! Пей, пей! — крикнул Дорлиг-гуай. — Настоящий мужчина должен пить водку. Тебя водка с ног не валит, а я глотнул разок-другой и захмелел. А может, это хорошо, что я захмелел? Человек — не кувшин какой-нибудь, чтоб не пьянеть. А то иной вольет в себя водку и сидит будто истукан, только лицо у него то краснеет, то бледнеет. Не поймешь, радуется он или нет. А ведь водку по праздникам пьют, значит, она радость должна приносить. Второй раз в жизни я захмелел. Первый раз пьяным был, когда сына своего в армию провожал. Не повезло ему… в тридцать девятом, на Халхин-Голе… — Дорлиг-гуай крепко зажмурился. Из глаз брызнули слезы. Он помолчал и с горечью произнес: — Да, так вот… война меня горемыкой бездетным сделала… Как же мне не выпить сегодня! Люди избавились от большой беды. Мировая война, говорят, кончилась… Слушайте все, война, говорю, кончилась! Кончились черные дни!

Люди, окружившие Дорлиг-гуая, не поверили и загудели было. Но вдруг лица их осветились радостью.

А Дорлиг-гуай продолжал:

— Дорогие русские братья мои… Бог даровал им терпенье и силу. Не поставил их лютый враг на колени. Нынче радость пришла великая… — Он привлек к себе отца. — Раз братья наши старшие победили и война кончилась, пей, радуйся, плачь, если хочется, не оставляй на дне ни капли печали. Я с трудом раздобыл эту бутылку, председатель сомона помог (дай бог ему здоровья) и наказал, чтобы я каждому встречному сообщал, что окончилась война… «Гулял я благодатным летом…» Ну, я поехал. Во всех багах побываю. Дай-ка сюда повод…

Он выхватил у отца повод и с трудом влез на коня. Никто его не отговаривал. Все молчали. Только жена крикнула ему вслед:

— Конь твой еще в силу не вошел! Шибко не гони.

Но Дорлиг-гуай, наверное, не слышал ее. Взял с места в карьер. И по всей пади эхо разнесло топот копыт и удалую песню «Гулял я благодатным летом…».

После окончания института Куяга распределили в одно из объединений, расположенных в долине реки Керулен. Он надеялся остаться в институте преподавателем или вернуться в аймак, в свой родной Улангом, но все получилось не так, как он хотел. Куяг попытался было добиться отмены этого решения, но все, к кому он обращался за помощью, будто сговорившись, твердили что-то вроде:

— Молодой человек должен узнать мир, повидать людей, пока жив отец, объехать земли, пока под ним есть конь…

Потом, после знакомства с Улзиймой, ему трудно было себе представить, что он когда-то не хотел сюда ехать. А ведь если бы не поехал, не познакомился бы с Улзиймой. Куяг был уверен, что ни у одной девушки в мире нет таких ясных, чуть-чуть печальных, полных неизбывной нежности глаз, негустых, но длинных черных кос, темной родинки на щеке, будто нарочно прилепившейся, чтобы отличать Улзийму от других.

— Это судьба меня сюда привела, чтобы я встретил самого дорогого для меня человека, — сказал он как-то Улзийме, чем немало ее смутил.

С Улзиймой он познакомился в середине зимы. День был морозный. Куяг возвращался в сомонный центр, объездив несколько стоянок со скотом. Ехал он тихо, ленивой рысью, как вдруг конь его остановился.

Куяг с детства не любил ночевать у чужих. Однажды весной он, еще маленький, поехал проведать дядю со стороны матери и допоздна заигрался с его детьми. Уже солнце клонилось к закату, когда он спохватился, торопливо оседлал коня и, несмотря на уговоры хозяев, поехал домой на ночь глядя. Дядя все же послал с ним провожающего, чтобы тот помог довезти привязанную к седлу племянника посудину с айраком. За свое упрямство Куяг получил от матери нагоняй. С тех пор он не любит ночевать в чужом доме. На машине ли, на коне ли, он непременно возвращается домой, даже поздно ночью. Когда Куяг впервые приехал сюда осенью, объединение выделило ему бревенчатый домик из двух маленьких комнат. Старик кладовщик принес огромный блестящий замок и торжественно вручил его хозяину. Друзья в шутку прозвали этот замок «белоликой толстой хозяйкой» Куягова домика.

Куяг пришпорил было коня, но тот не хотел идти дальше. Вдруг из-за кустов ивняка, которым поросли берега Керулена, выехала девушка на чалой лошади и, поздоровавшись, спросила:

— Не вы ли будете наш новый сомонный ветврач? Мне сказали, что он должен сейчас здесь проезжать…

— Да, я. А что случилось?

— Корова у нас заболела.

— Когда заболела? Что с ней?

— Да вчера вечером, есть… перестала.

— Сейчас я не успею ее осмотреть. Мне обязательно надо успеть в сомонный центр. Конь устал, а до сомона еще далеко.

— А может, осмотрите? Мы дадим вам другого коня, если ваш устал, — продолжала упрашивать девушка.

Так они и познакомились.

Куяг поставил в загон своего коня, подбросил ему все еще пахнувшее летними травами душистое сено. Возвращаясь в сомонный центр на чалом коне старика Дугара, он вдруг с сожалением подумал: «Почему я не остался у них ночевать?» Родители Улзиймы были добрыми и приветливыми. А может, это ему показалось? Может, они просто обрадовались врачу, который помог их драгоценной корове? Они без конца суетились, не зная, как угодить Куягу. Угощали его домашним печеньем, поджаренным на топленом масле, хрустящим хворостом, сливочным маслом, конфетами. Пока доктор возился с коровой, сварили жирную говядину, согрели полный чайник молочной архи.

Куяг поел мяса, выпил две чашки архи.

— Время позднее, сынок. Как бы ты не заблудился в пути. Коня мы тебе дали послушного, смирного. Завтра поеду за лекарством, — добавил старик, — и приведу твоего коня.

Он не сказал: «Ночуй у нас, куда на ночь глядя едешь?» Но ясно, что не отказал бы в ночлеге, если бы Куяг захотел остаться. Пока Куяг сидел за столом в теплой юрте, Улзийма не появлялась. Она еще не управилась со скотиной. Вместе с соседской дочкой Баярмой она загоняла в хлев коров и телят, кормила их размоченным овсом, разведенным в воде концентратом, таскала в загон сено для утреннего кормления.

У изголовья красиво заправленной кровати Улзиймы стоял шкаф, набитый книгами. На нем — радиоприемник, над приемником висела картина в раме. Это был групповой снимок выпускников школы, окончивших седьмой класс. Улзийма и Баярма, оказывается, всего лишь три года назад окончили седьмой класс.

— Сынок, ты дома будешь, когда я завтра за лекарством приеду? — спросил старик, провожая Куяга и отгоняя собаку.

Куяг ехал и думал, как жаль, что приедет старик, а не его дочь.

Неужели вот так случайно, неожиданно можно встретиться с той, с которой, быть может, суждено прожить всю жизнь? Куяг отчетливо видел перед собой ясные глаза Улзиймы, ее робкий взгляд, маленькую темную родинку на щеке, тонкие брови.

Как-то, когда он еще учился в институте, среди однокурсников возник спор. Кто-то сказал, что мозг человека — это тончайший аппарат с высокой и сложной организацией, на что задиристый спорщик Дондов, ухмыляясь, заметил:

— Если твой мозг — это аппарат, сфотографируй меня, прояви и отдай мне фотокарточку. За это я, так и быть, пожертвую тебе в качестве премии двухмесячную стипендию.

Тут поднялся невообразимый шум, каждый доказывал свое. Сейчас Куяг с улыбкой вспомнил слова про фотоаппарат, потому что в мозгу у него словно отпечатался точный портрет Улзиймы.

Потому ли, что Куяг ехал на резвом легконогом коне, или оттого, что сытно поел и выпил, но он не заметил, как доехал до дома, даже мороза не почувствовал.

Коня он сдал в сомонную конюшню. Дома разжег в очаге огонь, выпил горячего чаю из термоса, но от этого почему-то теплее не стало. Он вспомнил, как тепло и уютно было в юрте Улзиймы. Частицу этого тепла он принес с собой, но оно тотчас же растворилось в его нетопленом, пустом доме. Впервые почувствовал себя Куяг одиноким.

Назавтра ни старик Дугар, ни Улзийма не приехали. За лекарством и конем приехала соседская дочь Баярма.

— А почему Дугар-гуай не приехал? — удивился Куяг.

Помолчав, Баярма ответила:

— Дугар-гуай поехал за сеном для нашей стоянки.

— А конь мой где?

— Дугар-гуай сказал, что его надо подержать несколько дней на хорошем корму, чтобы он отдохнул и набрался сил.

Баярма оказалась словоохотливей Улзиймы, с ней легко было говорить, и Куяг ее обо всем расспрашивал.

— Мы с Улзиймой еще в школе решили стать доярками. И теперь соревнуемся. В прошлом году я победила, постараюсь и в этом году не уступить первого места.

Когда Баярма собралась уезжать, Куяг ей сказал:

— Дня через два-три приеду на вашу стоянку, осмотрю корову Дугар-гуая. Заодно и коня своего возьму.

— Заходите к нам, — пригласила Баярма.

Дни и месяцы шли своей чередой. Куяг совсем забросил свой дом и все свободное время пропадал в стойбище старика Дугара. С наступлением тепла доярки хотона нередко просыпались от тарахтения его мотоцикла и выходили на утреннюю дойку. Однажды утром Баярму разбудил привычный звук мотоцикла. Она быстро оделась и вышла из юрты. Мотоцикл, издалека похожий на убегающего зайца, вскоре перемахнул через восточный перевал.

Баярма посмотрела на юрту соседей. Улзийма давно уже открыла тоно и теперь умывалась возле юрты. Баярма подошла к подруге, в глазах у нее стояли слезы, и спросила:

— Ветврач так рано уехал? Он что, у вас ночевал?

— Заезжал, сказал, что едет из города. За восточным перевалом, говорят, дорогу развезло. Вот, видно, он и решил подождать до рассвета, — не моргнув, соврала Улзийма, приглаживая мокрыми руками растрепавшиеся волосы.

— Зачем же скрывать от подруги? Сказала бы лучше правду! — Голос у Баярмы дрогнул.

— А кто тебе неправду говорит? — вспыхнула Улзийма, краснея.

На этом разговор кончился.

Примерно через месяц после этого Баярма заметила, как Улзийма пошла к реке стирать, и решила, что там у нее с ветврачом свидание, поэтому Улзийма и не позвала с собой Баярму, одна пошла.

Обходным путем Баярма тоже пошла к реке и притаилась в зарослях ивы. Но не похоже было, чтобы Улзийма кого-то ждала. Она торопливо выстирала белье, разложила его на траве сушиться, а сама зашла в реку купаться. Раньше Баярма и Улзийма были неразлучны, как два турпана. А теперь между ними словно кошка пробежала.

Улзийма вышла из воды, легла на траву и тихонько запела:

Потом она вскочила, нарвала синих колокольчиков и стала плести венок. Баярма уже устыдилась своей подозрительности и хотела уйти, но что-то ее все же удерживало. Улзийма надела на голову венок, который сплела, и стала собирать белье. Тут Баярма заметила рубашки, которых раньше у соседей не видела. Одну белую, другую пеструю. Точно, таких рубашек у Дугар-гуая не было.

Баярма хотела тут же подойти к подруге и объясниться. Заставить ее все рассказать. Но потом решила, что никакой вины за Улзиймой нет. Какой прок расспрашивать Улзийму, когда Баярма сама уже все знает. И девушка тихонько вернулась, прячась за кустами, чтобы подруга ее не заметила.

Тайна взаимоотношений Куяга и Улзиймы вскоре стала известна не только бригаде, но и всему объединению. Председатель обрадовался такому обороту дела, вызвал к себе кладовщика и сказал:

— Нам может понадобиться новая юрта. Уютная и красивая. Чтобы всем нравилась. Поэтому торопиться не надо.

Кладовщик никогда не перечил начальству. Он не стал расспрашивать, для кого и зачем нужна юрта, но, выйдя от председателя, решил действовать. Каркас он решил заказать артельщикам из Уянги, а подсобному производству поручил заготовить войлок и запасти брезент.

Л. Дашням — поэт и прозаик, родился в 1943 году в сомоне Тувшрулэх Архангайского аймака. В 1967 году окончил Московский государственный институт международных отношений, кандидат экономических наук.

Л. Дашням вступил в литературу в начала 70-х годов. Автор нескольких сборников рассказов: «Молодая трава», «Цветы Бурхантая», «Тайна любви» и др.

У мамы землистого цвета лицо; под тонкими полосками редких черных бровей узкие, словно она прищурилась, вглядываясь в даль, темно-карие глаза. Может быть, под солнцем или степным ветром огрубела и потемнела кожа на ее лице, а может быть, оно было таким всегда? Не знаю, я никогда не спрашивал об этом маму. Волосы она заплетает в косу, и ее толстая с заметной проседью коса пахнет полынью и диким луком.

А вот мамины фотографии, их у меня целая дюжина. Мой младший брат недавно «заболел» фотографией и нащелкал сразу столько много.

Вглядитесь хорошенько в эти снимки и, если доведется вам встретиться с мамой, возможно вы ее узнаете. Хотя впрочем, если вы ни разу не видели, как мама готовит пенки, подолгу колдуя над котлом с молоком, или, вызывая невольную усмешку и острое чувство жалости, стрелой несется отогнать от коровы теленка, который пристроился к материнскому вымени, если вам ничего этого не довелось увидеть, значит вы ее совсем не знаете и не сможете отличить от других женщин.

Чтобы все же узнать ее, понять, что это за человек, на худой конец вам хотя бы следовало попробовать пенок ее приготовления.

— И отчего это у некоторых пенки получаются такие тонкие, словно их кошка языком лизала! — частенько удивляется она.

Право сказать, пенки, которые готовит мама, самые вкусные на свете!

…Как только молоко в котле начинает закипать, мама берет в руки латунный ковшик; она зачерпывает им молоко, плавным движением вздымает ковш высоко над котлом, потом опрокидывает его, и молочный водопад низвергается обратно в котел. И так она делает много раз подряд. Молоко в котле пенится, и мне кажется, что я уже ощущаю во рту вкус ароматных пенок. Тем временем обильная молочная пена, еще минуту назад с шипением выползавшая из котла, начинает оседать и таять на глазах, — так исчезают за горизонтом звезды. Шипение стихает, и на молочной поверхности застывает толстая, с палец толщиной пенка, точно полная желтая луна, выплывшая из-за туч и застывшая на небосводе. Наблюдая за всеми этими чудесными превращениями, я простаивал возле очага так долго, что полы моего дэла покрывались желтыми подпалинами. Мысли сменяли одна другую, они были словно воздушные шары, жизнь которых недолговечна. Зачарованно, так могут смотреть только дети, я глядел на котел и всем существом впитывал в себя запах пенок. Именно тогда в детстве я узнал и запомнил на всю жизнь истину: чтобы приготовить хорошие пенки, молоко надо вспенить много раз, пока оно не заиграет всеми цветами радуги.

В прошлом году маме пошел шестьдесят первый год; у нас, монголов, он считается несчастливым[7]. Я далек от предрассудков и все же, вспоминая о матери, я каждый раз мысленно желаю ей долгих лет жизни. Впрочем, мама держится молодцом; она у меня великий жизнелюб.

Мама — человек открытой души, она приветлива и гостеприимна. Всех моих друзей она называет не иначе как сынок или дочка. Мама непременно сама встречает гостей: сразу начинает хлопотать у очага — подбросит дров в огонь, растолчет в ступке брикет чая и заварит его и между делом успеет рассказать гостю о нашей семье и о соседях. Протирая посуду, прежде чем подать ее на стол, она не преминет расписать красоты и достопримечательности нашего края.

Мама снова и снова наливает гостю крепкий, щедро забеленный молоком чай и охотно делится с ним своими мыслями. А он, плененный ее откровенностью, сам не замечая того, выкладывает о себе всю подноготную, поражаясь тому, насколько глубоки мамины суждения и как неравнодушно слушает она своего собеседника.

Советую вам присмотреться к ее движениям, она на диво ловко орудует кухонными принадлежностями — одним взмахом черпака может выудить из котла все, что угодно. С раннего утра мама суетится у очага: готовит пенки, выпаривает кислое молоко — так у нас делают творог; в особой посудине ставит закисать только что надоенное молоко — значит, завтра будет готовить сыр. Котел, что с утра на огне, мама подхватывает так ловко и смело, словно это кусок мокрого войлока.

А как самозабвенно мама смеется! Как она умеет заражать смехом собеседника. И вот уже вы смеетесь вместе с ней, удивленно думая: «До чего же она молода в ее годы…» Да, мама умеет смеяться от всей души; когда слышишь ее смех, кажется, будто скачешь во весь опор по цветущей долине, только что омытой теплым летним дождем.

Вот какая у меня мама!

Я написал о ней для того, чтобы вы, уважаемый читатель, вспомнили о своей матери, задумались о том, что нет ничего дороже и прекраснее безграничной родительской любви, и чтобы от этой мысли на душе у вас стало радостно и светло.

— Ты посмотри только, какие молодцы стали сыновья Доржа…

Не скрою, я был горд, когда однажды услышал эти слова, оброненные мне вослед одним из местных стариков. И обрадовался я тогда не столько за нас, вот-де наконец-то стали мужчинами и даже заслужили похвалу стариков, сколько за нашу маму, которая одна поставила нас на ноги.

Мой отец много лет назад сложил голову в боях на Халхин-Голе. С тех пор для односельчан мы перестали быть «семьей Доржа», нас стали называть, на мой взгляд, как-то безлико: Доржиевы. Если вам доведется побывать в наших краях, где плавно и величаво песет свои прозрачные, сверкающие на солнце воды река Тамир, и вы спросите, кто такие Доржиевы, вам наверняка назовут моего младшего брата, который унаследовал отцовский кров, и нас троих, разлетевшихся из родительского гнезда в разные концы страны.

Наша мама по-прежнему живет в той же самой благодатной долине, где когда-то появилась на свет. Она занимает правую почетную часть юрты своего младшего сына. Это ее владения!

Юрта брата — ее обстановка, внешний вид — не дадут вам даже отдаленного представления о том, какой она была при отце. Все здесь мы переделали, переиначили по-своему, так сказать, «в духе времени». И пожалуй, никто нас за это не осудит. Вот только сразу бросается в глаза, выделяясь среди всей обстановки, старенькая мамина деревянная кровать. Мама очень обижается, когда кто-то говорит о ее ложе с пренебрежением. И это вовсе не старческая причуда. Мамина кровать действительно замечательная! На этой кровати появились на свет мои братья, на ней родился и я, и первый мой пронзительный крик был моей первой песней во славу этого мира…

Если вы станете рассматривать мамину кровать, то непременно восхититесь искусной работой моего отца и деда, которые украсили спинки и продольную доску красочным орнаментом.

В изголовье и в ногах кровати лежат две продолговатые четырехгранные подушки; на их гранях золотыми нитками вышит орнамент, символизирующий у монголов мир и счастье. По углам — серебряные цветы, обрамленные круглыми выпуклыми бляхами. Цветы эти — эдельвейсы, символ вечной жизни. Я слышал, что в других странах смельчаки в поисках эдельвейса погибали, срываясь с круч; в наших же краях эти цветы растут чуть ли не на каждом шагу. Я не перестаю удивляться мудрости мастера, который предпочел отчеканить не какой-нибудь экзотический лотос, покачивающийся на водной глади, а наш эдельвейс!

Серебряные цветы на маминой подушке храпят следы прикосновений моих детских пальцев; на них невидимым слоем лежит пыль отчего края. В природе эти цветы белого цвета, вот почему мастер сработал их из серебра, и они до сих пор выглядят словно живые.

В детстве меня удивляло, что на маминой кровати одна подушка лежит в изголовье, а другая — в ногах. Позднее я прочел в одном древнем восточном трактате, что класть ноги на подушку полезно, это способствует кровообращению, а также расслаблению мышц и снятию усталости… Выходит, и в наших краях знали об этом.

Сколько загадочного таит в себе детство. Сколько «зачем» и «почему» рождает в эту пору окружающий нас мир!

Так для меня долгое время оставалось загадкой, чем мама набивает свои подушки. Однако расспрашивать родителей или самому рыться в подушках я так и не решился. Лишь много лет спустя, когда я, будучи уже студентом, приехал домой на летние каникулы, мама распорола подушку, которая всегда лежала у нее в изголовье, и достала оттуда мой старенький детский дэл; я носил его еще тогда, когда только-только научился ходить, и земля частенько ускользала из-под моих ног.

Этот дэл хранит запахи моего детства.

В той же подушке лежат аккуратно сложенные дэлы всех моих братьев.

Мы думаем, что напрочь забыли запахи детства. Ан, нет! Они возвращаются к нам, когда уже у нас самих рождаются дети…

Конечно, нам известно, что все в этом мире имеет свой запах, но только тот, кто впервые прошел рука об руку с любимой по весеннему полю, действительно знает, как благоухают весенние подснежники. И если вы никогда не покидали родные пределы, вам, пожалуй, и в голову не придет, что теплые ветры, дующие в лицо, когда вы возвращаетесь домой, впитали в себя запахи родительского крова.

Так думал я, когда ко мне снова вернулись запахи детства.

Запахи детства… Что это такое? Как выразить их в словах?

Это — священный запах материнского молока, вскормившего нас.

Это — половодье родительских чувств, готовых излиться на любимое чадо.

…Моя мама спит, положив под голову запахи нашего детства.

Если вы придете ко мне домой, я непременно покажу вам толстые стопки писем. Они занимают всю нижнюю полку моего книжного шкафа. Это — мамины письма; она присылает мне их, начиная с первых дней моего студенчества. Я до сих пор люблю их перечитывать. О чем только не написано в маминых письмах! А сколько в них наставлений!

Сама мама писать не может. Но видно, недостатка в помощниках у нее нет. Судя по подписям (мама всегда просит того, кто писал под ее диктовку, поставить в конце свое имя), она использует для этой цели любого грамотного человека, живущего по-соседству.

Помню, в одном из первых писем, которые я получил из дома, мама наставляла меня: «Занимайся прилежно, сынок! Не то пойдет о нас с отцом дурная слава…»

Что верно, то верно. Как говорится, добрая слава лежит, а худая бежит. Человек недостойный сразу становится притчей во языцех. Я находился тогда за семь тысяч километров от родного дома, но мне сразу стало не по себе при мысли, что маме, не дай бог, придется краснеть за меня перед людьми…

В другом своем письме мама сокрушалась: «…не приведи господь, полюбишь там какую-нибудь чужестранку, а мне ведь на старости лет чужой язык не выучить…»

Подумать только, именно это письмо под мамину диктовку писала дочь Очирбат-гуая Сурма… На меня разом нахлынуло столько воспоминаний!

…С Сурмой мы проучились вместе все десять классов. Дружили и как дружили — водой не разольешь! Сурма была моей первой любовью… Об этом мама прекрасно знала. Но теперь Сурма уже давно любит другого, а для мамы это осталось тайной. Кто знает, хотела ли она таким образом напомнить мне о Сурме или просто решила предостеречь от опрометчивого шага?..

Тем летом, когда я не приехал домой на каникулы, мама в очередном своем послании тревожилась: «Сынок, ты пишешь, что собираешься к Черному морю, что просто невозможно туда не поехать, так там прекрасно. Мальчик мой, если ты хочешь, чтобы мы с тобой еще раз увиделись, не заплывай далеко. Ведь не зря говорят: не зная броду, не суйся в воду. И еще: хоть там, поди, и жарко, одевайся, пожалуйста, теплее; захвати с собой куртку…»

Мне было тогда уже двадцать шесть лет. А для мамы я оставался все тем же мальчишкой-несмышленышем, не ведающим, как ему одеваться.

Конечно, мама знала, что это за край, Черноморское побережье. Ведь еще в детстве она рассказывала мне об этом удивительном уголке природы, о Черном море, вода в котором такая же голубая, как небо у нас на родине. Но, огорчившись, что я не приеду домой на каникулы, мама теперь наставляла меня так, словно я отправлялся на дальний север.

Вот такие они разные — мамины письма.

Чаще других приходится писать под мамину диктовку моему младшему брату. Мама даже шутя называет его «мой личный секретарь». Иногда брат самовольно опускает какие-то фразы, однако мама отлично помнит все, что она продиктовала, и это не остается незамеченным. Когда письмо окончено, мама заставляет брата перечитать его с начала до конца и, обнаружив какие-то неточности, требует все исправить.

— Ну и канители с ее письмами! За каждым словом следит! — как-то раз жаловался мне на маму младший брат.

А как же иначе, брат мой! Ведь в каждом мамином слове забота и тревога о сыне, о том, как проживет он жизнь. Потому-то она и не хочет, чтобы затерялось хотя бы одно-единственное слово, обращенное к нему. Ведь это обращение умудренного жизнью человека, и от того наставления мамы — суровы и поучительны, ласковы и трогательны.

Мамины письма… Они словно колыбель из овчины, которая некогда убаюкивала и согревала меня своим теплом.

После окончания института я поселился в столице. Теперь мама часто навещает меня. По обыкновению, она появляется в моем доме без предупреждения с тяжеленными сумками, полными всякой снеди. Здесь и бор тос — сдобренная специями смесь перетопленных пенок, муки и особо приготовленного творога; щедро пересыпанный сахаром сушеный творог — арул, кедровые орехи. Мама сама их собирает, долго кипятит, а потом выставляет на мороз. Распаренные скорлупки трескаются от холода и тогда остается лишь отделить от ядер шелуху. После этого орехи попадают ко мне на стол…

— К чему эти хлопоты? — укоряю я маму. — Я ж не малый ребенок…

— Да все думаю, тебе будет приятно, сынок, попробовать наши деревенские лакомства, — робко отвечает она.

И в этом вся мама: ей хочется, чтобы дети отведали всего самого вкусного на земле.

Самой же ей не нужны никакие деликатесы. Когда я накупаю для мамы на обратную дорогу конфет и фруктов, она недовольно ворчит:

— Зря только выкинул деньги, сынок! Чем покупать все эти лакомства, лучше бы послал младшим братьям из своей одежды что похуже. Авось и сносили бы…

Отъезд мамы столь же непредсказуем, как и ее неожиданное появление. Не пробыв в столице и десяти дней, она вдруг начинает собираться в обратный путь, и, уж если она решила возвращаться в деревню, нет никакого смысла ее удерживать. Она приведет множество доводов за то, что ей позарез необходимо быть дома. Порою доходит до смешного…

— Если я не буду понукать этого лоботряса Готова, — говорит мама о своем незадачливом соседе, — бедняжка Должин от него помощи не дождется…

Или вдруг примется сокрушаться о какой-то пестрой коровенке, которая, «если ее не подкормить как следует, ни за что не дотянет до следующего года»…

А то начнет горевать: «Как там мой бедный Дэндэв? Ждет меня, наверное, не дождется…» А на самом деле (я уверен) это она сама соскучилась по своему младшенькому.

Объявив об отъезде, мама проявляет такое нетерпение, что не остается ничего иного, как побыстрее купить ей билет на междугородний автобус.

Как-то раз, торопливо укладывая вещи, чтобы как обычно «сорваться» в обратную дорогу, мама сунула в сумку мой старый плащ. Я остановил ее:

— Ой, нет, этот плащ не бери. Я не могу его тебе отдать…

Без лишних расспросов мама повесила плащ на вешалку, а я промолчал, не стал объяснять, почему мне так дорога эта вещь. Дело же было вот в чем: девушка, которую я любил, сказала однажды, что этот плащ мне очень идет. С тех пор я с ним неразлучен; всякий раз, когда я его надеваю, мне кажется, что я становлюсь красивее и стройнее.

…В тот же вечер я застал маму тихо плачущей на кухне.

— Что случилось, мама? — спросил я.

Ответа не последовало. Но я догадался: мама обиделась на меня.

Худенькими морщинистыми руками, по которым пролегли синие жгуты вен, она смахивала со щек слезы. В мамином взгляде я читал: «Эх, ты! Пожалел для матери поношенный плащ…»

Я мысленно ответил ей: «Но ведь ты учила меня, мама: «Не торопись, сынок. Прежде всего узнай душу человека. Не забывай об этом и выбирая себе спутницу жизни…» Потому я и не стал выкладывать тебе всю правду, что сам еще толком не разобрался в своих чувствах». А может быть, я зря этого тогда так и не сказал ей? Представляю, каким праздником был бы для мамы тот вечер! Мы проговорили бы допоздна…

Но вместо того я сказал ей в утешение:

— Не плачь, мама! Стоит ли расстраиваться из-за такой безделицы? Просто я думал, что буду ходить в этом плаще на работу. Вот и все. Но если ты хочешь, забери его, пожалуйста…

Мама уехала, так и не взяв мой плащ.

На склоне сопки Тарвагат паслось небольшое стадо оленей. Срывая подснежники и пережевывая их на ходу, стадо вел золотистого цвета вожак. На вершине сопки он остановился, озираясь по сторонам. Глаза у него были большие, черные. Мимо вожака пронеслись несколько озорных оленят. Резвясь на усыпанном желтыми подснежниками зеленом ковре, они неловко хватали губами цветы и молодую траву и глотали их не пережевывая (молочные зубы у них уже успели выпасть, а коренные еще только резались).

Чулунжий на своем олене по кличке «Жарайжаг», объехала стадо справа и наконец тоже поднялась на гребень сопки. Олень под ней тяжело дышал. Он еле брел, вывалив изо рта язык, задрав куцый хвост и выгнув спину.

Чулунжий была очень огорчена тем, что ей пришлось долго гоняться за разбредшимися по склону оленями. Она торопилась поскорее добраться до вершины, чтобы еще раз увидеть Рэгсэла и проводить его взглядом до сопки Мунхшил, за которой он уже окончательно скроется из виду.

Словно поджидая Чулунжий, Рэгсэл сидел у подножья сопки Мунхшил. Рядом, пощипывая траву, паслись запряженные в телегу олени. Взгляд девушки мгновенно отыскал любимого.

«Слава богу, успела! Вон он сидит, мой Рэгсэл». — Сердце ее радостно забилось. Смуглое обветренное лицо Чулунжий и резкие, угловатые движения (то и другое выдавало в ней жительницу таежного края), ровные белоснежные зубы, открытый взгляд черных глаз, над которыми точно лунный серп изогнулись тонкие брови, — все в этой девушке нравилось Рэгсэлу, влекло к ней. Сейчас, когда она увидела любимого, ее лицо засветилось радостью и еще больше похорошело. Пусть он не знает, что она смотрит на него, Чулунжий все равно счастлива: Рэгсэл сел там вдали отдохнуть, будто дожидается ее. И в этот миг то, что было сокрыто в глубине ее сердца, стало явным. Чулунжий поняла, как сильно она любит Рэгсэла. Ей вспомнилась та пора, когда они с Рэгсэлом, совсем еще дети, беззаботно гонялись друг за другом по стойбищу, мечтали «взобраться на самую высокую гору и иметь большое-пребольшое стадо оленей». Чулунжий вспомнила, как они вместе пасли оленей и очень боялись повстречаться в таежных чащобах с волками и рысями, как валили и обтесывали деревья для новой яранги, а потом, чтобы им и впредь сопутствовала удача, свою первую охотничью добычу преподнесли местному юродивому уйгуру Аг-олу.

Воспоминания наплывали одно за другим. Годы учебы в сомонной школе, то неизгладимое впечатление, которое произвели на них увиденные впервые в жизни бревенчатые дома, застекленные окна школы, празднично оформленные витрины магазинов. А однажды они с Рэгсэлом удрали из школы и чуть не замерзли на перевале Эмгэн, где им пришлось заночевать в огромном дупле дерева. Разве могло ей прийти в голову, что когда-нибудь она будет с замиранием сердца смотреть ему вслед… Но шло время, и под его сенью расцвел, расправляя хрупкие нежные лепестки, дивный цветок, имя которому «Любовь». Душа Чулунжий устремилась ему навстречу, словно навстречу восходящему солнцу, которое озаряет светом тайгу.

…Тем временем Рэгсэл снова уселся на телегу, и запряженные в нее олени, обходя небольшие болотца и огромные валуны, неторопливо зашагали вперед. Вскоре, обогнув сопку Мунхшил, Рэгсэл скрылся из виду.

Покрытые лесом сопки, Тайжийские озера, над которыми плыла дымка тумана, — все это, словно сказочная страна, манило к себе; Чулунжий хотелось мчаться туда во весь опор. Ведь в той стороне скрылся ее любимый и оттуда же он появится, когда возвратится назад, полный стремлений изменить жизнь в здешних краях.

…Чулунжий очнулась от своих мыслей и заметила, что несколько оленей отбились от стада. Ивовой хворостиной, заменявшей ей кнут, она слегка коснулась рогов Жарайжага, и тот послушно двинулся вслед отставшим животным, а Чулунжий снова погрузилась в воспоминания.

После окончания школы жизнь, казалось, навсегда развела их: девушка вернулась в тайгу к родителям, а Рэгсэл уехал в столицу учиться. Друзья не виделись десять лет.

Все эти годы Чулунжий хранила в душе память о Рэгсэле, с которым когда-то их так многое связывало. Жизнь ее в этой таежной глуши была однообразна: как повелось здесь испокон веков, она пасла свое стадо оленей и не очень задумывалась о будущем, жила, как говорится, сегодняшним днем.

Но вот однажды к ним в район по ревсомольским путевкам приехали молодые парни и девушки — народ бойкий, образованный. С их приездом свежей струей воздуха ворвалась в таежную глухомань новая, доселе здесь неизвестная жизнь. Чулунжий сразу пришелся по душе молодой задор приезжих. Они организовали соревнование, стали уходить со стадами оленей на далекие горные пастбища. И Чулунжий была вместе с ними во всех их начинаниях. Но все же чего-то ей недоставало. Ведь не одним трудом, подчас тяжким трудом ради куска хлеба насущного, живет человек, но и мечтой, без осуществления которой не обрести ему душевного покоя. Но чтобы претворить в жизнь свои сокровенные мечты, ей необходима была твердая опора, надежная рука друга, нужно было обрести веру в себя. Все, о чем она мечтала, разом открылось ей, когда она снова встретилась с Рэгсэлом — открылось в ее собственной душе, долгие годы ждавшей любимого, в его мыслях и словах, на первый взгляд таких удивительных. Казалось, это Рэгсэл привел за собой в родные края нынешнюю раннюю весну. Под лучами необычно жаркого для этой поры таежного солнца на южных склонах сопок уже давно сошел снег, и тучные альпийские пастбища зазеленели молодой травой. Яркое горячее солнце словно говорило Чулунжий: «Это ты, дочь моя, должна строить на этой земле новую цветущую жизнь!»

Рэгсэл появился в один прекрасный день, словно утренняя роса на цветах. Ему, проведшему вдали от родины много лет, казалось непростительным по-прежнему жить в прокопченных ярангах, спать на жестких лежках, есть все ту же простую пищу…

— Только мы сами можем и должны изменить собственную жизнь, — страстно говорил ей Рэгсэл. — В то время, когда человечество достигло других планет, вы здесь прозябаете, не имея ни малейшего представления о том, что происходит вокруг вас. Хотя мать-природа и породила человека, мы — разумные существа и должны преобразовать окружающий нас мир, стать творцами нового быта.

Кроме слов «только мы сами можем и должны изменить собственную жизнь», Чулунжий ничего не поняла из речи Рэгсэла, будто он говорил на неизвестном ей языке.

«Да, конечно, мы должны что-то изменить в нашей жизни, — рассуждала она про себя, не отрывая взгляда от сопки, за которой скрылся Рэгсэл. — Даже здесь, кочуя со стадами оленей по тайге, можно жить по-другому. Но… но ведь наши предки всегда жили точно так, как мы сейчас. И это было совсем неплохо. Действительно, зачем нам, скотоводам-кочевникам, лишние хлопоты?! А может, все дело в том, что Рэгсэл просто стал до мозга костей горожанином?..»

И снова перед ней возникло лицо любимого; Чулунжий словно ощущала на себе взгляд его живых, блестящих, как у олененка, глаз. На нее повеяло сладостным ароматом далекого города. Ей вновь слышался громкий голос Рэгсэла, который со свойственной ему запальчивостью убеждал:

— Конечно, не следует оскорблять чувства стариков. Но нашу жизнь, наш повседневный быт изменить просто необходимо. Пойми, надо жить так, как живут все культурные люди. Вот вы говорите: «Нам ни к чему мебель, лишняя домашняя утварь, они, мол, помеха при частых перекочевках. Не нужны скотоводам-кочевникам дома, не нужен строгий порядок чередования пастбищ…» Нет, вы заблуждаетесь! Все это нужно! Все, чего раньше не было, о чем и думать не могли наши отцы и деды, мы должны создать собственными руками!

Чулунжий была счастлива, что Рэгсэл делился своими мыслями именно с ней. Значит, он верит в то, что она непременно поймет его слова и рука об руку с ним возьмется за переустройство здешней жизни.

«Да, да, Рэгсэл! — думала она. — Мы прорубим просеки и летом будем перегонять по ним свои стада, а зимой — ездить на санях. На основных пастбищах построим капитальные дома, и тогда нам не придется всякий раз ставить опостылевшие чумы. Будем жить по-людски: проведем в дома электричество, читай хоть всю ночь напролет. Будем идти «в ногу со временем». Кажется, так ты сказал, любимый? От одной мысли, что все, о чем ты мечтаешь, осуществится, дух захватывает. Ты не представляешь, как меня воодушевили твои слова! Только молю: не исчезай бесследно, как тогда, десять лет назад. Будь верен своим словам, как ты остался верен своему сердцу!»

Тут она легко спрыгнула со своего оленя, одернула дэл и, потуже затянув пояс, сняла с головы шелковый платок, подаренный ей Рэгсэлом. «К чему мне здесь в тайге такой нарядный платок? — проговорила она про себя. — Куда больше подошел бы какой-нибудь ситцевый… Однако, что же получается, если я живу в захолустье, значит, и одеваться не должна красиво? Нет! Рэгсэл тысячу раз прав. Я ничуть не хуже городских девушек».

Чулунжий вспомнила их последний разговор с Рэгсэлом.

— Вот я съезжу в Улан-Батор, сдам все дела и сразу же вернусь, — говорил он, прижимая ее к своей груди. — Самое большее — через месяц, не позже… Вот тогда мы всем покажем, как надо жить и трудиться.

— Что ж, поезжай, — едва сдерживая слезы, дрожащим голосом ответила она. — Только скорее возвращайся…

…Чулунжий наконец удалось собрать оленей в стадо, раз-другой хорошенько стегнув двух самых непослушных самцов, которые так и норовили увести за собой все стадо.

Погоняя животных, она двинулась вниз по отлогому склону сопки. Яркие цветы — синие, золотисто-красные, розовые — ласкали взор. Чулунжий вдруг с горечью подумала, что кроме сине-желтых подснежников, она не знает ни одного названия цветов, что растут здесь.

«А вот Рэгсэл наверняка знает, как называются эти цветы. Как-то он упрекнул меня за то, что «столько лет пасу оленей, а до сих пор и представления не имею, какую траву они больше любят, в какое время года где следует пасти стадо». Что правда, то правда! Столько лет при животных, а никогда об этом не задумывалась.

Выходит, все десять дней, что Рэгсэл провел здесь, он только и делал, что упрекал да поучал меня? Да нет, конечно же! Сколько нового и интересного я услышала от него за эти дни. Рэгсэл рассказал мне о замечательной книге «Смелая охотница». Вот только автора ее я запамятовала. Не то Рийтху, не то Рэтху[9]. Он пишет о таких же, как мы, оленеводах. До чего интересно они живут, как отлично трудятся. А как герой и героиня любят друг друга! Аж зависть берет!

Удивительно длинными казались сутки, когда рядом был Рэгсэл. И как замечательно постоянно узнавать новое. А у меня новостей — раз, два и обчелся, не то что у Рэгсэла!»

Чулунжий снова и снова пыталась представить себе свою жизнь в недалеком будущем. Они с Рэгсэлом обязательно съездят в столицу, побывают там, где кипит жизнь, познакомятся с людьми, которые творят эту новую жизнь. У них родится сын, такой же красивый, как его отец. «Только поскорее возвращайся, любимый», — тяжело вздохнула она и поняла, как ненавистна ей стала яранга, в которой, даже когда сидишь у огня, зябнет спина, кожаные мешки, где хранится истолченный плиточный чай и соль, шкуры, которыми устлан пол в яранге, — словом, все, что до сих пор окружало ее.

«Вот приду сейчас домой, — с горечью думала она, — и мама как всегда разольет чуть теплый чай по старым, видавшим виды пиалам, отрежет от связки хурута, что свисает с потолка, несколько кусков… Как представлю все это, ноги домой не идут, так бы и заночевала прямо здесь, среди этих цветов».

Вдали, словно глаза Земли, синели Тайжийские озера, в лучах заходящего солнца ясно как на ладони была видна дорога, по которой к ней возвратится Рэгсэл. Чулунжий казалось, будто она вдруг пробудилась от долгого тяжкого сна и всем сердцем ощутила ни с чем несравнимую радость бытия.

Ц. Доржготов родился в 1940 году в сомоне Хашат Архангайского аймака. В 1969 году окончил Московский государственный полиграфический институт.

Автор нескольких сборников юмористических рассказов: «Капля смеха», «Вечная вода», «Серый конь» и др.

Давненько не ходила под седлом гнедая старого Сэрэтэра. Пока старик прилаживал на лошади седло, предназначенное для выездов, Дулам-гуай разложила узел с его вещами на кровати, — они без слов понимали друг друга. Оседлав коня, Сэрэтэр-гуай вошел в юрту и увидел, что чай в котле закипает с середины.

— Хорошая примета, — заметила Дулам-гуай, — значит, дело выгорит.

— Ладно, ладно, нечего лебезить! Вечно ты чего-то напридумаешь… — Старик выпростал из узла поношенный дэл из зеленой чесучи и небрежно накинул его на себя.

Нисколько не обидевшись на мужа, Дулам-гуай поднесла ему полную до краев чашку чая.

— Прежде чем входить к председателю — постучись в дверь, — поучала она. — Так положено.

— С чего это я буду к нему стучаться? — Сэрэтэр-гуай неторопливо отхлебывал чай. — Было время, я к самому начальнику штаба заходил, когда хотел. А начальник штаба… да он может вызвать к себе сразу троих таких председателей!

После необычайно длинной речи старик покрутил головой, словно разминал затекшую шею.

— Так-то оно так, — ответила Дулам-гуай. — Да только…

Старик встал.

— Про приметы ты помнишь, а на дорогу коробок спичек положить забыла.

Дулам-гуай поднялась проводить мужа, и сразу дала себя знать резкая боль в ногах.

Сэрэтэр-гуай пустил лошадь легкой иноходью.

— Эй, тише едешь — дальше будешь. Твою гнедую, кроме ветра, давным-давно никто не седлал. Неизвестно, что она выкинет. Слышишь! Ты уж не тот Сэрэтэр, что раньше. Убьешься насмерть, черт старый! — кричала ему вдогонку Дулам-гуай.

С досады на жену Сэрэтэр-гуай что было силы ожег гнедую плетью, и она, вытянув голову и распушив хвост, помчалась галопом. Он обернулся. За облаком пыли все еще была видна жена, она по-прежнему что-то кричала, давая последние наставления. Старик насмешливо искривил губы и устремился вперед.

Сэрэтэр-гуай вступил в объединение еще в 1958 году и с тех пор неизменно пасет овцематок. Теперь ему под шестьдесят, жена на три года его младше. Старик ехал и думал, с чего начнется его разговор с председателем. Ну ладно, так и быть, он постучится, потом поздоровается. Как-никак, уже больше двадцати лет он пасет овец объединения и всякий раз получает приплод — иногда больший, иногда меньший. И все же, что ни говори, удач у него больше, чем промахов. А если за себя не постоишь, начальство вовсе на шею сядет… Да, удач больше, чем промахов. Так он и скажет, это истинная правда. А не слишком ли резко?.. Чем резче, тем лучше!

Гнедая шла ходко, старик поудобнее уселся в седле, и на душе у него просветлело. Вроде бы его речь перед председателем получается складной. Довольный собой, старик положил плеть поперек седла. Встречный ветер сорвал с его головы шляпу, и она повисла за спиной.

Этой весной Сэрэтэр-гуай с женой, приняв ягнят от двухсот с лишним овцематок, намучились как никогда. Боль в ногах так донимала Дулам-гуай, что она чуть ли не ползком ухаживала за ягнятами. Об этом-то и скажет Сэрэтэр председателю и попросит, чтобы им сократили отару. Правда, старик ни за что бы не решился на такой отчаянный шаг, если бы вчера поутру один заезжий шофер не открыл ему глаза.

Поскольку топить печь и готовить приходится мне, муж величает меня богиней огня.

Дорогие женщины! Если ваш муж, приходя с улицы, шлепает в грязной обуви по только что вымытому полу и заваливается на постель прямо в пальто, если он стряхивает пепел где попало, а помывшись, забывает закрыть кран, если Восьмого марта его не оторвать от телевизора и ваши слова он пропускает мимо ушей, а потом заставляет повторять все с начала — тогда прочтите этот рассказ!

Говорят, нет мужчины, которого нельзя вымуштровать. Однако такие же как я хранительницы очага хорошо знают, что заставить главу семьи поддерживать хоть какой-то порядок в квартире дело нелегкое. И поэтому, когда мой муж нарушал заведенные в доме правила, я винила не его, а себя, — значит, надо ужесточить режим, и… сильнее закручивала гайки.

Однажды мой благоверный приволокнулся за какой-то бабенкой. Ну, может, и не приволокнулся, но что-то, во всяком случае, между ними было. Тогда я, чтобы раз и навсегда проучить мужа, объявила, что немедля покину его, если он хотя бы глянет в сторону какой-нибудь женщины. Таков закон нашего дома, и его надлежит беспрекословно выполнять.

Через несколько дней мы пошли вместе в магазин. И вдруг я вижу, что, передавая чек стройной хорошенькой продавщице в мясном отделе, он ей подмигивает!

— Да помнишь ли ты, что по этому поводу гласит принятый в нашем доме закон? — строго спросила я. Он смущенно кивнул головой и попытался оправдаться.

— Нет, нет. Никакие оправдания не принимаются, — отрезала я и, вернувшись домой, принялась собирать свои вещи. Уложила их в дорожную сумку и, чтобы посильнее пронять мужа, поставила ее у изголовья кровати, на которой он, по обыкновению, возлежал прямо в пальто, заложив руки за голову.

Потом я несколько раз прошлась мимо него, покачивая бедрами, как манекенщица на показе мод.

«Пусть, думаю, — этот презренный умрет от сожаления, что такая прелестная женщина больше ему не принадлежит».

Теперь следовало уйти. Но в глубине души я надеялась, что муж все-таки попытается загладить свою вину. Бедная женская душа! И после всего случившегося ее не покинула надежда! Я еще раз прошлась, громко стуча каблуками по дубовому паркету, и со злостью подумала: «Так бы не по полу, а по твоей лысеющей башке постучать». Но пенять было не на кого.

— Надеюсь, ты не в претензии? — с издевкой спросила я.

— Что же теперь поделать, раз таков закон, — ответил он, уставившись в потолок и вздыхая так, что у меня сжималось сердце.

Я промолчала, а потом театральным голосом произнесла: «Прощай!» Схватила стоящую рядом с ним (чтобы ранить в самое сердце) сумку и повернулась к двери, но ноги мои отяжелели. В глазах у меня потемнело, а голова закружилась от сладкого предчувствия, что вот сейчас он не вытерпит… вскочит, бросится передо мной на колени, обнимет за ноги и закричит так, что соседи перепугаются. Но он не падал на колени, более того, он прикрыл глаза… Я с невозмутимым видом пошла к двери, внутренне сжавшись от напряженного ожидания и приготовившись к тому, что он подскочит сзади и, обняв, начнет молить о прощении. Но так и не дождавшись этого, ткнулась носом в дверь. С нарочитым скрежетом повернула в замке ключ. Дверь открылась послушно, без скрипа, словно приглашая: иди, иди. Я постояла, прислушалась. В квартире — ни звука.

«Избавиться от меня хочет», — возмутилась я про себя. Шагнула через порог и что есть силы хлопнула ненавистной дверью. Помыкайся один в своей берлоге!

Я привалилась к дверному косяку спиной и стала обдумывать свое положение.

«Неужто жалеешь, что ушла от этого проходимца? Вот уж ничуть не бывало», — фыркнула я и побежала вниз по лестнице.

«Сожалеть, расставаясь с таким ничтожеством, — позор». Я присела на перила, и мне вдруг, как в детстве, захотелось прокатиться по ним. С опаской оглянувшись, я съехала вниз…

«Разве я что-нибудь потеряла? Мне абсолютно не о чем жалеть. Я теперь свободная молодая женщина». И от этой мысли я почувствовала себя необыкновенно легко…

Нет, все-таки нельзя просто так уйти к родителям. Надо ему хоть раз досадить как следует. За что? За то, что он подмигнул той продавщице? Чепуха! Теперь я вовсе не находила это оскорбительным для себя. Мне самой иной раз трудно удержаться, чтобы не пококетничать, когда какой-нибудь нахал начинает со мной заигрывать.

Нет, я была оскорблена совсем другим. Почему он не уговаривал меня остаться? Значит, я совсем не дорога ему? А вот возьму и вернусь…

…Когда я вошла в квартиру, муж, счастливо улыбаясь, кинулся забирать сумку.

— Нет, нет, — остановила я его. — Вы меня не так поняли. Я вернулась за тем, чтобы вы меня проводили к родителям. Вы меня увели из родительского дома, вы меня туда и отведите.

Лицо у мужа вытянулось.

— Извини, я тебя не так понял, — пробормотал он.

Сразу идти на попятную было неудобно, и я сказала:

— Закон есть закон. Толковать теперь не о чем. Придется тебе проводить меня к родителям.

Его лицо стало мрачнее тучи.

— Ладно… провожу, — тихо произнес он и стал одеваться.

«Ну и дурак, не понимает, что я уже почти готова сдаться», — обругала я его в душе, а сама, притворившись разозленной, закричала:

— Испугался, что я от тебя не отстану… потащишь в дом к родителям? Я и одна дорогу найду.

Едва я села в автобус, как меня охватил страх: вдруг встречу кого-нибудь из знакомых? «Вовсе не обязательно, убеждала я себя, чтобы каждый сразу распознавал во мне брошенную жену». Решив ни за что не отступать, я собрала всю волю в кулак.

«Раньше надо было думать. Теперь скрывать нечего… А вдруг все же меня увидит кто-то из знакомых…» — с ужасом думала я и тряслась от страха.

Ш. Жамлийха — поэт, прозаик и переводчик. Родился в 1939 году в сомоне Толбо Баян-Улгийского аймака в семье арата. В 1965 году окончил филологический факультет Монгольского государственного университета.

Литературным творчеством занимается с 1958 года. Казах по национальности Ш. Жамлийха пишет на монгольском языке. Ему принадлежит книга стихов «Дыхание Алтая», сборники рассказов и повестей «Спутник солнца», «Листья».

Ш. Жамлийха перевел с казахского на монгольский язык романы М. Ауэзова «Путь Абая» и С. Муканова «Девушка Ботагоз», а также рассказы и повести казахских писателей, жителей Баян-Улгийского аймака.

Разговор подруг не взволновал Гулсин. Они совершенно не знали деревни. Она представлялась им то идеальной, почти сказочной страной, то местом, где нет ничего, кроме изнурительного труда, трудностей и лишений. И вот теперь им предстояло разгадать эту нелегкую загадку, по-настоящему узнать, что такое деревня.

Ажар была осторожной и сейчас, верная себе, сидела, подперев щеку рукой и слушала молча, но тут вдруг оживилась и сказала, что узнать то, о чем говорят подруги, можно, лишь став чабаном. А для этого одних разговоров мало, надо от слов переходить к делу. Во всяком случае она никогда не слышала, чтобы сельские жители охотно покидали родные места или тяготились своей работой. Все то лучшее, что есть в сельском жителе, его сноровка и закалка, помогают ему любить родные места.

Гулсин ничего не сказала, но в душе была согласна с Ажар, которая, хоть несколько сбивчиво и туманно, выразила ее собственные мысли.

Ажар принялась объяснять, почему она решила ехать в деревню, и Гулсин задумалась: а ей самой зачем понадобилось туда ехать? И тут она вспомнила своих отца и мать. Отец, похожий на старое дерево с крепкими корнями, выдержавшее за свою долгую жизнь и морозы, и засухи, и бураны, когда Гулсин уезжала учиться, махнул ей на прощанье рукой, напоминавшей голую ветку, и сказал:

— Закончишь ученье, возвращайся, будешь присматривать за скотиной, нам тогда уже не управиться с ней. Скотина тебе опорой в жизни будет.

Мать тоже хотела, чтобы дочь жила рядом, в родном худоне, и здесь вышла замуж.

Человек, считала она, должен жить там, где родился и вырос. Гулсин с малолетства привыкла ухаживать за скотом и часто выполняла мужскую работу. По утрам отлавливала и подводила к отцу стреноженного на ночь коня, днем собирала кизяк, вечером доила коров, в зимние каникулы пасла овец, чтобы дать возможность отцу немного отдохнуть. Но не только поэтому решила Гулсин ехать в деревню. Там жил Марат, о котором она непрестанно думала. Недавно он приезжал в аймачный центр за запчастями для машины и передал ей посылку от родителей.

— Закончишь учебу, возвращайся, — сказал Марат. — Я тоже решил остаться в деревне.

Уж не значило ли это, что он будет ждать Гулсин? С тех пор и зародилось у девушки желание вернуться в родной худон, и желание это крепло день ото дня. Все чаще всматривалась Гулсин в очертания далеких гор. До глубокой ночи проговорили выпускники школы, решившие ехать по ревсомольской путевке в деревню.

Х. Зандрабайдий — прозаик, драматург и киносценарист. Родился в 1934 году в сомоне Цаган-ово Среднегобийского аймака в семье арата. В 1973 году окончил филологический факультет Монгольского государственного университета. Литературным творчеством занимается с 1960 года.

Х. Зандрабайдий является автором сборников рассказов и повестей «Звон колокольчика», «Земляки», «Государственная тайна», «Белогривый конь буланой масти», «Сокровище», пьес и одноактных комедий «Назначенный день», «Задинские камни», «Вышка», а также сценариев к кинофильмам «Праздник овцы», «Крылья земли», «Дымка над зеленой травой».

Только одно живое существо могло беспрепятственно, не спрашивая разрешения, входить и выходить через ворота скотоводческого завода — бойни. Это был старый заводской конь, который всю жизнь прожил при заводе и потому, наверное, и пользовался этой привилегией. Все другие лошади, приходившие сюда полакомиться густой и сочной травой, изгонялись кнутами. Вообще возле бойни вечно собиралась разная домашняя скотина, а также бродячие собаки, привлеченные запахом отходов после забоя скота, так называемым «сорочьим мясом» и требухой, которая оставалась после разделки туш. Но проникнуть на двор бойни не было никакой возможности, и собаки, тихонько скуля и глотая слюни, убегали, чтобы камень, пущенный из пращи, не переломал им ребра. Неудивительно поэтому, что низкорослый толстобрюхий и широкогрудый конь с густой гривой и длинным, вечно спутанным хвостом вызывал зависть четвероногих охотников до даровой пищи.

Даже люди, бывало, ему завидовали. Забудет кто-нибудь из рабочих пропуск или потеряет и, стоя рядом с вахтером, не раз ругнется, видя, как спокойно и по-хозяйски проходит через ворота гнедой конь: «Гляньте-ка, паршивая скотина, а как важно идет!»

Гнедой конь и в самом деле вел себя по-хозяйски. Утром вместе с рабочими он проходил через ворота завода и шел в глубь двора, где стояли телеги, валялись старые колеса и прочий хлам. И там, в тени забора, целый день задумчиво и неподвижно стоял, наблюдая своими большими слезящимися глазами за торопливо снующими по двору рабочими. Никто не обращал на него внимания. Лишь изредка какой-нибудь старый рабочий, узнав его, ронял на ходу: «Гляди-ка, этот Гнедой Гэлэгравдана опять здесь стоит, дремлет». Если бы Гнедой понимал человеческую речь, он, верно, встрепенулся бы от этих слов. Но Гнедой не понимал человеческой речи, и ему было все равно, что о нем говорят. Он лишь негромко и дружелюбно ржал, видимо радуясь тому, что его не гонят.

Как-то раз по двору прошли двое немолодых уже рабочих. Высокий худой мужчина в потертом кожаном пальто шел, размахивая руками, и что-то терпеливо втолковывал седому старику в спецовке. Увидев их, Гнедой навострил уши, поднял голову, слегка выгнул спину, шагнул вперед и, помахивая хвостом, тихонько заржал. Человек в кожанке обернулся, вгляделся в него и вдруг, точно вспомнив что-то, обрадованно кивнул и помахал Гнедому рукой.

— С кем это ты здороваешься? С конем, что ли? Да разве бессловесная скотина тебя понимает? — изумленно спросил старик.

— Так ведь это же мой конь, Быстроногий Гнедой. Мы с ним всю нашу молодость проработали вместе на этом заводе. Он — умный, все понимает. И верный, видишь, сразу меня узнал.

— Да, видать, умный.

— И ты погляди, опять ведь пришел на старое место, туда, где его в телегу впрягали.

— Так ведь и осел, говорят, всегда тянется к своей шлее.

Гнедой, разумеется, ничего не понял из этого разговора, но человеческие голоса его успокоили, и он, вытянув шею, снова задремал, свесив голову.

Если кони тоже видят сны, то, наверное, Гнедому снились дни его молодости. Лет пятнадцать назад для работы в гужевом транспорте взяли на завод нескольких лошадей из государственного табуна. Молодой рабочий Гэлэгравдан, недавно пришедший на завод, но успевший зарекомендовать себя как человек великолепно справляющийся с лошадьми, отловил необъезженного гнедого жеребца-трехлетку. Упитанный, с лоснящейся гладкой шерстью, норовистый и крепкий конь никак не мог привыкнуть к упряжи и доставлял много хлопот хозяину. Но хозяин оказался сильнее и упорнее коня и все же подчинил его своей воле. На это у него ушел почти месяц. С тех пор Гэлэгравдан редко освобождал Гнедого от хомута и телеги, он возил на нем все, что можно было возить: шкуры и шерсть, одежду и обувь. В любую погоду — в зимнюю стужу и в летний зной, в снег и в дождь, — Гнедой, весь в мыле, послушно тащил тяжело груженную телегу.

Незаметно прошло пятнадцать лет. С восхода и до захода Гнедой ходил в упряжи, лишь под вечер его освобождали, и тогда он, выйдя через заводские ворота, отправлялся на ночной выпас. Тягловых лошадей перегоняли по мосту через реку Толу и оставляли у подножья горы Богдхан-ул, а рано утром пригоняли обратно. В зимнее время лошадей держали в загоне и кормили сеном. Это не нравилось Гнедому. Куда лучше вольно пастись, пить чистую родниковую воду, есть сочную зеленую траву. А жевать сухое сено, запивая его талым снегом, — радости мало. Но что поделаешь, другого выхода нет. Стоя в загоне, Гнедой вспомнил, какое же это счастье вольно пастись по несколько дней у подножья горы Богдхан-ул, на степных пастбищах, и с грустью думал о том, как быстро это счастье кончается. Каждое утро кони возвращались в город, и только вечером, наработавшись за день, снова шли на пастбище. Постепенно они привыкли к такой жизни.

Благодатной летней порой, когда все расцветало, хозяин куда-то уезжал и возвращался загорелый, словно покрытый бронзой. Но даже уезжая в отпуск, Гэлэгравдан не забывал о коне и наказывал своему напарнику беречь Гнедого, вовремя его кормить и поить. Гнедой не любил оставаться с новым хозяином. Когда конь, чуть ли не надрываясь, тащил тяжелую телегу, тот больно стегал его тугой плетью. В знак протеста Гнедой прижимал уши к затылку и грозно скалил зубы, готовый укусить обидчика. От грубого обращения у Гнедого портился характер. К тому же он любил своего хозяина и ему трудно было привыкнуть к новому. Стоило ему только увидеть Гэлэгравдана, как он снова становился послушным и смирным, ласково ржал, обнюхивая хозяина. И легко трогался с места. Хозяин никогда не ругал его по пустякам, не проклинал, не бил, за пятнадцать лет Гэлэгравдан привязался к Гнедому, и Гнедой это чуял. Бывало, что хозяин хлестнет его кнутом или оставит без сена и воды. И Гнедой ему это прощал. А чужих всегда норовил лягнуть, укусить. Рабочие это знали и спокойно проходили мимо, бросая на ходу предостерегающее «хишшу». А Гнедому, видимо, было обидно, что его никто не боится…

Как-то зимой он тащил тяжело груженную телегу. Копыта скользили по неровной обледенелой дороге. Мороз все крепчал. Гнедой изнемогал от усталости, пот с него лил ручьями и тут же превращался в сосульки. Гнедой задыхался, выбиваясь из сил, а расстояние как будто вовсе не сокращалось. Хозяин замерз, и то и дело хлестал Гнедого кнутом, покрикивая: «чиу», «чиу». Конь и сам хотел поскорее добраться до места, чтобы кончились его мучения. С каждым шагом телега казалась ему все тяжелее, а дорога все более скользкой. Кнут непрерывно свистел в руках хозяина. Пятнадцать лет возил Гнедой телегу и понимал, что скользкая дорога опасна, оступишься — не миновать беды. Но недаром говорят, чему быть, того не миновать. Как ни старался Гнедой удержаться на ногах, он вдруг поскользнулся и повалился набок. Все тело пронзила острая боль, из глаз будто искры посыпались. И тут же загремел сердитый голос хозяина. Он повторял одно и то же слово «кляча», тяжелым звоном отдававшееся в ушах Гнедого. Сзади просигналила машина.

— Гэлэгравдан, да убери ты свою телегу!

— Так эта кляча не встает… проклятая…

Из всего этого разговора Гнедой уловил уже знакомое ему слово «кляча». Впервые за свою жизнь он так опозорился и пожалел, что не понимает человеческой речи.

— Гэлэгравдан, сгружай поклажу, быстро.

— Да погоди ты, не видишь, что ли, конь помирает…

— Да, совсем доходягой стал твой Быстроногий Гнедой.

— Другой конь на его месте давно лежал бы копытами кверху.

— Только и осталось от него прозвище.

— Крепкое животное…

— Слов нет, славный был конь.

Гнедой лежал с закрытыми глазами и тяжело дышал, смутно улавливая в разговоре людей то похвалу, то осуждение. Несколько раз он пытался подняться с земли, но не мог. Даже открыть глаза был не в силах.

Тем временем телегу разгрузили. Гнедого освободили от упряжи. Бедняга дрожал всем телом, кости у него ныли, казалось, болит каждый волосок. Гнедой осторожно переступил копытами. Ноги как будто держат. Боясь упасть снова, он еще долго перебирал ногами, прежде чем уверился, что крепко стоит на земле.

— Постарели мы оба, и я, и Гнедой. Трудно стало тянуть служебную лямку. На пенсию, видно, пора.

— Коню твоему, да, а тебе с какой стати?

— Куда же девать беднягу Гнедого?

— Отдай его в загон для подкормки. Там много старых лошадей. За зиму его малость подкормят, а там на бойню сдадут.

Во время этого разговора Гнедой беспокойно двигал ушами и тихонько ржал. Заметив это, хозяин подошел к нему, снял с него хомут. Гнедому все не верилось, что он на свободе и твердо стоит на ногах. На всякий случай он не стал далеко отходить, но хозяин поднял плеть, и Гнедой осторожно пошел по дороге, не подозревая, что навсегда закончилась его трудовая жизнь и он получил свободу.

На следующее утро Быстроногий Гнедой как всегда перешел мост через Толу и направился было к заводу, но тут появился верховой и погнал его к откормочному загону. Гнедой не очень удивился. С наступлением зимних холодов, когда выпадал глубокий снег, тягловых лошадей не выгоняли на дальние пастбища, а оставляли в этом дворе и кормили сеном. Но ведь снег пока не глубокий, что же случилось? Несколько дней Гнедой провел в загоне. Что и говорить, хорошо было не таскать тяжелую телегу, а стоять в тепле и жевать сено. Ни труда тебе, ни заботы. Хозяин совсем не показывался, да и вообще никто не обращал внимания на Гнедого. Других лошадей каждый день запрягали в телегу или седлали для верховой езды. Гнедому даже завидно было, он соскучился по привычной работе. И днем, и ночью ворота загона были крепко заперты. Перескочить через забор или сломать его у Гнедого уже не было сил. В конце концов он совсем затосковал. Тело у него обмякло от вынужденного безделья, все кости ныли, и единственное, чего ему теперь хотелось, это снова очутиться в упряжи.

Долго держали Гнедого в загоне. Выйти из него он не мог, как ни старался. С тоскою слонялся он вдоль забора, как вдруг заметил, что ворота открыты. Неслышно ступая, он осторожно вышел и огляделся. Ночь была темная, ни зги не видно. Гнедой наугад пошел в сторону завода. Хорошо было выйти на вольный простор, пощипать травку, подышать свежим степным воздухом. Гнедой наслаждался свободой всю ночь, а утром, в обычное свое время, подошел к заводским воротам, думал, что они сейчас распахнутся. Но ворота были закрыты. За воротами стояли двое и разговаривали. Вначале они не заметили Гнедого. Потом один из них вдруг воскликнул:

— Это, никак, Гнедой Гэлэгравдана!

— Точно, Быстроногий Гнедой… Совсем одряхлел…

— Я его и не помню другим. Сколько работаю на заводе, он всегда таким был. А я здесь почти двадцать лег.

— Что это он посматривает на нас?.. Может, понимает наш разговор?

— Давай проверим.

— Эй, мерин, ты что здесь делаешь?

Гнедой продолжал смотреть на них умным, тоскующим взглядом.

— Смотри, какие у него глаза. Видать, доставалось ему от этого бешеного.

— Ты о ком говоришь?

— О Гэлэгравдане… Он в молодости бешеный был.

— А за что на такого коня злиться?

Услышав имя хозяина, Гнедой настороженно поднял уши.

— Смотри-ка, услышал имя хозяина и сразу уши навострил. Лошадь и в самом деле умное животное. Небось хозяина пришел искать. Пропусти-ка беднягу.

Ворота открылись. С трудом передвигая натруженные ноги с растоптанными, разбитыми гвоздями копытами, на которых болтались остатки подков, Гнедой осторожно вошел в ворота.

— Бедняга! Правильно говорят: старость — не радость.

— Раньше, бывало, только откроются ворота, рысью бежит. А теперь еле ноги таскает.

Гнедой вошел во двор и поплелся в свой угол, где обычно стояли телеги и лежала сбруя. Но сейчас там не было ни лошадей, ни телег… По земле лужицами растекалось вонючее машинное масло, везде валялись зубчатые шестерни, старые, рваные шины. В этом углу двора всегда было жарко, а сегодня — особенно. Но Гнедой чувствовал себя здесь уютно и привычно. Ночью в степи он продрог, а сейчас согрелся, и от радости тихо заржал. Потом, опустив голову, стал дремать.

Целый день мимо него проходили люди. Услышав шаги, Гнедой открывал глаза, но люди все были незнакомые. Правда, нет-нет да и попадалось знакомое лицо, но имени он не знал. Люди бросали беглый взгляд на коня, удивлялись и молча шли дальше.

К вечеру сонливость у Гнедого прошла. Рабочий день кончался, и Гнедой стал поджидать хозяина. Рабочие приходили, уходили, но хозяина среди них не было. Наступили сумерки. Раньше, бывало, хозяин допоздна не отпускал коня на пастбище, держал на бойне. Появлялся он поздней ночью, когда на небе ярко светили звезды, грузил на телегу что-то мягкое, мокрое, пахнувшее какой-то кислятиной, и трогал Гнедого. И сейчас Гнедой, как и в прежние дни, терпеливо ждал своего хозяина…

Между тем поднялся ветер, он все крепчал, а после не на шутку разбушевался. Сухой колючий снег залеплял глаза. Мороз становился все сильнее, стылая земля жгла копыта. В молодые годы Гнедому такой мороз был нипочем, а сегодня он вдруг почувствовал, что коченеет. И не только потому, что был стар, просто он долго находился в теплом загоне и отвык от холода. К тому же он проголодался и ему захотелось в теплый загон, где стоял стог сена. Он сделал шаг, но чуть было не упал, ноги словно вросли в землю. Гнедой сделал еще шаг и остановился — понял, что не дойдет. Ноги у него совсем окоченели. От последнего напрасного усилия сдвинуться с места голова у Гнедого закружилась, застучало в висках. Он хотел громко, как когда-то, заржать, чтобы горы и степь отозвались эхом, но в горле как будто стоял ком; хотел пробежаться рысью, но не мог даже хвоста поднять. В ушах шумело. Верно, Гнедому показалось, что кто-то идет. Уж не хозяин ли? Но у Гнедого не было сил поднять глаза. Даже тихонько заржать он не мог. Единственное, что осталось, это лечь. Но ему, Быстроногому Гнедому, рожденному гордым и сильным, не пристало лежать подобно ленивой корове. Собрав последние силы, он широко расставил ноги, уперся всеми четырьмя копытами в землю, которую топтал почти двадцать лет, и так стоял, не двигаясь.

Ж. Лхагва — прозаик и драматург, родился в 1942 году в сомоне Хубсугул Восточно-Гобийского аймака. В 1966 году окончил в Киеве политехнический институт.

Ж. Лхагва за пятнадцать лет своего творческого пути опубликовал сборники рассказов «Мышастый жеребенок», «Рев верблюдов за холмом», «Лунный грунт», «Пыль из-под копыт куланов», а также написал сценарий к кинофильму «Баллада о первой любви».

Поезд «Сайн-Шанд — Улан-Батор» медленно подошел к вокзалу. Из какого же вагона выйдет человек, которого я встречаю? Трудно будет отыскать его в толпе пассажиров. Может быть, самому встать так, чтобы он увидел меня? И я подошел к зданию вокзала и стал ждать.

Все пассажиры вышли, а его не было. Закурив, я медленно побрел вдоль состава и тут заметил в дверях одного из вагонов краснощекого подростка лет тринадцати, в дэле и шапке-ушанке, который поддерживал под руку худого сгорбленного старика в ловузе. Старик сел на верхнюю ступеньку вагона и начал соскальзывать вниз. Я поспешил к нему. Сойдя на землю, старик погладил меня по голове, затем по плечу и спросил:

— Ты чей будешь, сынок?

В ожидании ответа старик вздернул подбородок и застыл на месте. Уж не слепой ли он?

— Вряд ли вы меня знаете. Я сын Санжмятава.

— Какого Санжмятава?.. Того, чернявого?

— Нет, ведь я из сомона Хубсугул. А вы откуда?

— Ну, тогда не знаю. Я родом из Далан Жаргалана. А в каком году твой отец служил? Ведь моя служба прошла неподалеку от ваших мест, на заставах Цаган-энгэр и Ханги…

Старик заметно оживился, и я ответил в тон ему:

— Так вы служили на заставе Ханги? Там места очень красивые и источник поблизости есть.

— Еще бы! А какой там камень. Будто отшлифованный… Готовый строительный материал…

Старик вздохнул. Мне показалось, что где-то я уже слышал такие слова. Я внимательнее присмотрелся к нему. Слезящиеся красные глаза, нос с горбинкой, куцая бородка. Особенно привлекали взгляд его похожие на саперные лопатки ладони.

— Вы из аймака едете? — спросил я.

— Нет, прямо из Далана…

— Как вас зовут?

— Дугэром.

Тут я снова посмотрел на руки старика. Ну, конечно, это тот самый Дугэр, которого я знал лет десять назад. Тогда я наезжал в Далан Жаргалан по корреспондентским долам… В голове у меня промелькнуло: «Это же Камень Дугэр». Я спросил:

— Так вы Камень Дугэр?

— Да, звали так… когда работал, — ответил старик и протянул мне свою табакерку — агатовую, в красную крапинку. Я сразу узнал ее.

В последний месяц весны, когда уже отцвели первые цветы и отгремел первый весенний гром, когда перестаешь удивляться чуду пробуждения природы, в Киеве за одну ночь расцвели каштаны. При виде этой красоты на душе стало светло, как у человека, который уже давно вырастил детей и радуется теперь, услышав порой среди ночи тоненький голосок своего внука.

В такую вот ночь мне подумалось, что хорошо было бы привезти сейчас сюда мать, показать ей все это, а самому подменить ее у отары…

Рано утром я пришел бы на водопой у нас в Сайнтугруке, напоил бы верблюдов тетушки Аниа, овец старика Бала, коров дяди Мандаха… Как там сейчас у нас? Поди, уже задули, поднимая красноватую пыль, гобийские ветры. Эх, очутиться бы прямо теперь в родных краях… Вот приеду домой в такой ветреный день, мать в юрте не услышит, как я сойду с лошади у коновязи. И тогда я неожиданно войду в юрту… О, родные ветры гобийские!

Думы, думы… Забылись среди них и расцветшие каштаны, и их белые цветы.

…В тот год в наших краях случилась засуха, и мы перекочевали через перевал на южный склон горы. На новом месте было и озеро, и обилие сочной травы. Все здесь казалось необычным, даже птицы щебетали как-то иначе, а бабочки были пестрее и живописнее, чем у нас в Сайнтугруке. От земли до небес источали благоухание полынь и дикий лук. Мягкая почва этих мест была благодатью для избитых на камнях ног животных. Мой отец, который в Сайнтугруке целыми днями черпал колодезной бадьей воду, чтобы напоить толпившихся у водопоя верблюдов, здесь наконец-то разогнул спину и обычно посиживал, разминая давно замоченные кожаные ремни. Что и говорить — земля обетованная!

И тем не менее некоторые верблюды не прижились на новом месте. Тогда я не мог уразуметь, что их так притягивало к холмам Сайнтугрука, к редкой полыни тех мест, росшей среди щебня в русле высохшей речки, когда здесь были в изобилии и ежовник, и перекати-поле, и можжевельник — все те травы и кустарники, которые так любят эти животные.

…Каждое утро верблюдицы, преодолев перевал, долго звали оттуда своих верблюжат. Но в конце концов, отчаявшись дозваться, уходили. Их видели на той самой дороге, по которой мы пришли из Сайнтугрука. Дойдя до родных мест, они поворачивали обратно и возвращались к нашему новому стойбищу, когда в юртах уже гасли очаги, а на остывающем в котлах кипяченом молоке образовывалась пенка.

Еще издали верблюдицы давали о себе знать протяжным криком, и вскоре степь оглашалась голосами верблюжат и верблюдиц, сопровождаемыми басовитым лаем старого Банхара. Дойные верблюдицы, прошедшие за день не один десяток километров, возвращались к стойбищу с выменем, полным молока, и будили среди ночи мою мать, чтобы она подоила их.

Когда она, приговаривая: «Проснись, сынок, помоги матери», будила меня, мне снился сон, будто, обув черные валенки, привезенные из Баянтумэна, я играю с белыми верблюжатами-близнецами… Вскакивая спросонок с постели и ощупью пробираясь к выходу, я уже слышал голоса приближающихся животных. «Мамки ваши вернулись», — радовался я в душе за верблюжат…

Прошло лето. Поблекла, пожелтела трава, разросся ежовник — спутник здешней осени. Верблюдицы возвращались все позднее и позднее. Наше новое стойбище мне уже не казалось таким прекрасным, как прежде. Я стал скучать по оставленным на прежнем месте игрушкам, мне уже не хватало росшего возле юрты молодого вяза. И не понимал я тогда, в чем причина прозрачных слез, которые навертывались порою на глаза верблюда, всегда стоявшего на дворе и используемого нами для подвоза воды и дров…

И хотя я сейчас далеко от родного Сайнтугрука, хотя ясно слышу доносящуюся из соседнего дома веселую музыку, мне видятся прозрачные слезы того верблюда, слышатся голоса верблюдиц, зовущих своих верблюжат из-за перевала, и в душе вырастают крылья, что понесут меня на родину.

П. Лувсанцэрэн (1933—1972) родился в сомоне Баян-булаг Баян-Хонгорского аймака. В 1967 году окончил Литературный институт им. А. М. Горького.

П. Лувсанцэрэн за десять лет своего краткого творческого пути написал повесть «Худонская повесть», а также много рассказов, которые составили несколько сборников: «Солнце еще не зашло», «Под звездным небом», «Весенние птицы», «Водоворот, или Дело Бордона».

Холодным осенним утром из маленькой серой юрты, толчком распахнув войлочную дверь, вышел старый Жанцан в толстом, туго перетянутом поясом дэле. Разгоряченный едой и чаем, он шел уверенно и быстро, как молодой. Оседланный коричневый верблюд, лежащий неподалеку, повернул голову и удивленно посмотрел на хозяина выпуклыми глазами.

Вслед за Жанцаном вышел крупный длинноволосый парень без шапки с черной юфтевой сумкой в руках. Он зажмурил глаза от яркого солнечного света, чихнул и спросил:

— Отец, вы взяли бинокль?

— Нет, нет, — сердито ответил тот, завязывая шапку и направляясь к верблюду. Сын побежал вперед и встретил отца, держа в руках повод.

— Не шатайся с ружьем, Чулун. Мать ведь одна остается. Да и верблюды без присмотра. Веди себя как человек… И потом, пожалуйста, подшей подол у своего дэла.

— Вы зря теряете время, отец. Пора ехать. — Чулун слегка подтолкнул отца к верблюду и подхватил с левой стороны, чтобы помочь ему сесть.

— Это еще зачем?.. Оставь! Я и сам могу… за ребенка меня принимаешь? А, чтоб тебя собаки лизали…

Жанцан откинул назад переметную суму, сел на верблюда, и тот сразу поднялся. Старик вытер слезящиеся глаза. Верблюд мерным шагом тронулся в сторону синеющих на северо-востоке гор. Осенний холодный ветер хлестал в лицо. Жанцан сидел боком, стараясь укрыться от холодного ветра. На пути то и дело попадались холмы и кочки. Примерно в полдень показалась долина Босо. Летом здесь колыхались под ветром цветы и травы, в причудливых картинах миража являлись табуны коней и верблюдов. Сейчас эта огромная степь пустынна. Лишь кое-где торчат засохшие стебельки ковыля да одинокая скала стоит, словно в карауле, и ждет не дождется щедрого теплого лета.

Хорошо и спокойно ехать вот так, задумавшись, полной грудью вдыхая чистый степной воздух. Верблюд привычно, без понуканий шагает по песчаной тропинке, и грива его развевается по ветру. Невольно вспоминаются старику давние времена, когда осенней порой, он, еще совсем молодым, не чуя под собой от радости ног, собирался в дальний караванный путь.

Верблюды выстоялись, сильны и упитаны. Караванщики готовят для дальней дороги поводья, веревки, покрышки, колья, колокольчики, палатки. Жены шьют им теплую одежду, родственники, друзья и знакомые приносят подарки, дают наказы, все суетятся, снуют взад-вперед по своим делам. Ревут верблюжата. Даже природа и та кажется взволнованной: ночами она устилает землю то прозрачной росой, то легким белым инеем. Теплый осенний ветер сочувственно вздыхает над желтой степью, изможденной летними хлопотами. Щемящая грусть и необъяснимый восторг сжимают сердце. Самая дорогая эта пора для караванщиков…

Впервые Жанцан отправился с караваном, когда ему было двадцать лет. Тогда он всем сердцем был влюблен в очень добрую и красивую девушку. Розовощекая, стройная, с гордо посаженной головой, она вызывала восхищение многих парней, сравнивавших ее красоту с прелестью диких степных кобылиц. О том, что отец собирается взять его с собой, Жанцан узнал в самом конце лета. В ту же ночь, уведя тайком из табуна коня, он полетел к своей любимой. А с первыми утренними лучами примчался назад, в бешеной скачке лишь грохотали камни на горных склонах.

По соседству с ними жила одинокая старушка Намба. К ней-то, не заходя домой, и пробрался Жанцан, чтобы спокойно и вдоволь выспаться.

Утром над аилом загремел голос отца: «Где этот паршивый волчонок?» С недоуздком в руках ворвался он в юрту старой Намбы. Увидев сына, который храпел в хойморе, закрывшись полой тэрлика, отец в бешенстве закусил губу, сдернул тэрлик и принялся хлестать Жанцана недоуздком прямо по синим хлопчатобумажным штанам. Однорядный ремень показался отцу недостаточным, и он сложил недоуздок вместе с поводом. Его бесило то, что он не может причинить сыну настоящую боль, в каждый удар он вкладывал столько силы, что с уней даже посыпалась копоть.

— Эй, Намжа-гуай, что вы делаете? Оставьте… — растерянно бормотала Намба, пытаясь одной рукой (другой она держала уполовник) схватить Намжу за пояс и оттащить от сына. Убедившись, что справиться с ним невозможно, старуха, причитая, выбежала из юрты:

— О, бурхан мой, как сильно он рассердился! Эй, люди!..

Прибежало несколько человек, любителей всяких происшествий и драк. Когда они вошли в юрту, Жанцан уже надел сапоги и стоял перед отцом, опустив повинную голову. Отец, засучив рукава, сидел на кровати старой Намбы и вовсю поносил сына. В передышках он набивал ноздри нюхательным табаком, руки у него дрожали, и табак сыпался мимо, прямо на одежду.

— Не хватает только, чтобы ты уселся мне на голову, дрянь паршивая. Ночами где-то шляешься, а потом, как вор, прячешься в чужих юртах? Чему хорошему ты научился? Посмотри на себя, позорище. Белый, как будто из тебя всю кровь высосали! Ты что, хочешь превратиться о дорожную грязь? — Намжа глянул на людей, набившихся в юрту, и крикнул: — Убирайтесь вон! Мои дела вас не касаются. А тебе, сынок, я не позволю садиться мне на голову! Все кости переломаю, но своего добьюсь, потом что хочешь, делай. Теперь одевайся и иди! И не косись, как волчонок, дрянь бессовестная! Иди, говорю тебе! Возьми буланого, поезжай сегодня же к своей беспутной девке и скажи, чтобы больше тебя не ждала. Послезавтра до полудня изволь быть дома. Не приедешь — изувечу! — Взяв уздечку, отец направился к двери. У порога он обернулся и зло бросил:

— Не забудь седло с уздой. И не стой, как нищий!

Два счастливых дня провел Жанцан со своей любимой, впервые не дрожа от страха опоздать домой, чувствуя себя настоящим мужчиной. Дагийма лежала, прижавшись лицом к его груди, ее ноздри вдыхали запах горячего мужского пота, руки ощущали биение сердца. Всем своим существом она отдавалась мучительно-прекрасному счастью, ее наивное девичье сердце жаждало бесконечной любви. Всю ночь напролет шептала она Жанцану нежные и ласковые слова… Такой и запомнилась: в глазах — огонь, на лице — отблеск зари.

Свой последний счастливый день они провели в степи, на пастбище. Сердце Жанцана переполняли счастье и боль. Неловко обнимая Дагийму, он целовал ее смуглые, пахнущие степным ветром щеки.

А рядом таращилась на них глупыми желтыми глазами какая-то белая коза. Она стояла, выпятив грудь и задрав вверх голову с длинной, торчащей, как рога, шерстью. Увидев козу, Дагийма засмеялась: «Ах ты, чума бессовестная!» — швырнула в нее камнем и вдруг густо покраснела.

И потом, много лет спустя, когда Жанцан вспоминал тот день, на глаза навертывались слезы. Отец понимал, что происходит в душе сына, и по-своему старался утешить его. Лютой зимней ночью шагали они по длинной караванной дороге. Под звон колокольчиков Намжа рассказывал сыну поучительные истории. Над головой мерцали бесчисленные звезды, небо светилось полоской зари, а они все шли и шли…

«Человек стремится к жизни до последнего дыхания, — говорил отец. — Караванщики — это особенные люди. Их не страшит ни мороз, ни ветер. Они не боятся голода и стужи, не знают отчаяния и тоски. Караванщики — это особенные люди, лучшие из мужчин. Чем крепче мороз, тем теплее караванщику, поступь верблюда отгоняет от него усталость, звон колокольчика веселит его сердце. Мужчина с бабьими повадками не может быть караванщиком. Тот, кто боится холода и привык сладко есть, тоже не может им быть. Только у караванщика сильное здоровое тело, чуткое ухо, острое, как у лисицы, зрение, тонкий, как у волка, нюх. Караванщик — верный и добрый друг. На худой конец, заболеет в пути — лизнет дорожной землицы и снова здоров. Говорят, что счастье мужчины — безлюдная степь. Много лет проводит в пути караванщик, ему не сидится дома, душа рвется на волю. Трус и плохой наездник никогда не смогут стать караванщиками».

Мерно покачиваясь на верблюде, Жанцан слушал отца и думал: «Разве можно так легко забыть любимую?» Душа ныла от воспоминаний и тоски. «Привези мне шелк, голубой, как вода, и гостинцев», — сказала на прощание Дагийма, простодушно улыбаясь и лаская его взглядом. Жанцану казалось, что он видит перед собой ясные глаза девушки, слышит ее милый голос: «…шелк, голубой, как вода, похожий на небо или на речку…»

Но не судьба была им испытать простое человеческое счастье, положить голову на одну подушку. По приказанию ламы отдали Дагийму невесткой в другой дом…

С тех пор много лет водил Жанцан караваны по пути своего отца… Поставил новую юрту, будил на рассвете жену, вставал и сам. Произвел на свет двух сыновей и дочку — прожил жизнь, как подобает мужчине. А сейчас он старик. Старик со слезящимися глазами, только на то и годный, что пасти овец да, сгорбившись, трусить на смирном коне. Но голова осталась по-прежнему ясной, а сердце молодым…

Чем больше старился Жанцан, тем сильнее тосковал о прошлом. Вспоминал шелк, голубой, как вода, привычный путь, длину которого мерял не один раз, свежий степной ветер, озера в чужих краях, высокое звездное небо, закаленных морозами попутчиков, однообразный звон колокольчика, походный чай, не забеленный молоком, палатки… Каждый год, осенью, когда открывался караванный путь, Жанцану становилось нестерпимо тяжко. Но никто не понимал отчаяния дряхлеющего старика, всем сердцем рвавшегося к дальней дороге и вынужденного оставаться дома.

Прежде чем силы окончательно оставят его, Жанцан решил в последний раз съездить и посмотреть, как уходят в путь караваны. Не раз бывавший в дальней дороге, верблюд шагал спокойно и неспешно, пощипывая ветки кустарника, плавно покачивая задумавшегося старика на своей теплой мягкой спине. В сомонный центр они приехали уже к вечеру.

Жанцан спешился у палатки караванщиков. В ней ярко пылал огонь, слышался оживленный говор и смех. Старик расправил подол, вытер глаза, откашлялся и вошел внутрь. Четверо мужчин с раскрасневшимися от жара лицами пили чай.

— А-а, это вы?! Хорошо ли доехали? Садитесь, пожалуйста, сюда! — приветствовали они Жанцана, указывая на самое почетное место.

— Почему вы так поздно? Здоровы ли?

— Я думал, что раньше, чем завтра, вы вряд ли уедете. Вот и не спешил. Когда собираетесь трогаться?

— Завтра. Сегодня получили товары.

— Накладные тоже на руках?

— Сказали, что утром выдадут.

— Хорошо бы пораньше выехать, — озабоченно сказал Жанцан, будто он сам собирался ехать. Он помнил, что отец, бывало, собьется с ног и других затормошит, но все приготовит с вечера.

— Баву все еще заведует сырьевой базой?

— Все так же.

— Шерсть везете?

— Откуда она сейчас! Одна овчина…

— А куда едете?

— Совсем близко, в аймачный центр. Не то, что вы, бывало, — в Пекин да в Калган. Ну-ка давай миску, Нашир!

— Да ведь ты сырое мясо вытащил!

— Готово! Режется хорошо.

— Вы один приехали?

— Вдвоем.

— С кем же?

— Да с моим старичком верблюдом.

— А наш Жанцан все по-прежнему балагур!

— Конечно, я ведь не умер, а только состарился, — улыбнулся польщенный до глубины души Жанцан.

Караванщики принялись за еду. Вкусно пахло еще дымящимся жареным мясом, блестели лезвия длинных и коротких ножей. У дверей палатки сидела, вся напружинившись, черная собака с белым пятном на груди. Она то и дело разевала пасть и облизывалась. Караванщики ели не спеша, разговор не умолкал ни на минуту.

— А когда вы обратно? — спросил у Жанцана его старый приятель толстый Лхагва. Жанцан, будто не слыша вопроса, спросил:

— Из восточного бага караван ушел?

— Как будто еще нет.

— Вернусь, когда уйдут все караваны… — сказал вдруг Жанцан.

— Почему?

— Кто знает, смогу ли я приехать на будущий год. Хоть немножко порадую себя. Не лежит у меня душа к юрте…

— Конечно, вы немало дорог изъездили, можно сказать, с детства в пути.

— Сейчас мне кажется, что водить караваны — самая замечательная на свете работа. Трудная, но замечательная. Помню, было мне двадцать лет. Ехал я в первый раз и очень волновался. Молод, неопытен, а рядом солидные бывалые караванщики, они и подшутить не прочь. Как-то ночью сунули длинную белую травинку чия и говорят: «Ну-ка, Жанцан, бери в рот да покрепче сожми зубами!» Сначала я отказывался, а потом взял, вижу, что сам Баяр-гуай держит травинку во рту. «Сейчас будет самый трудный перевал. Каждый должен зажать в зубах чий и читать молитвы Цаган-дарьэх[10]. Иначе пути не будет!» — убеждали меня караванщики. Хорошо они меня разыграли. Из-за этого чия я тогда все губы отморозил.

Поели, снова развели огонь, прошел час, второй… А Жанцан все говорил и говорил. Иногда казалось, что он в своих рассказах что-то сочиняет, слегка привирает. Но слушали старика внимательно и охотно смеялись его шуткам.

— Бедняга Найдан сейчас совсем сдал, а ведь был замечательный караванщик. Ловкий, проворный, удачливый, настоящий волк, который не знает ни усталости, ни холода. В самый трескучий мороз даже наушники на шапке не опускал. Борода заиндевеет, а он едет и что-то гнусавит в нос, горбатый, как у орла. Это у него называлось пением. Любил попеть. Только песен не знал — ни одной. Ни слов, ни мотива. Что-то тянет уныло, а сам доволен-предоволен. Как-то попал я в караван вместе с Найданом, своим дядюшкой Тойвом и корноухим Жамбой (он еще сторожем на соляном складе работал, умер в прошлом году). Этот Жамба был страшный лентяй. Даже приличной еды в дорогу не приготовил, только мешок жареной муки взял. Однажды ночью на привале выпил он чая с мукой, уткнулся носом в свой мешок и вовсю захрапел. Найдан прямо рассвирепел: «Сейчас спущу с него штаны и ошпарю горячим чаем!» Как-то мы действительно сняли с него штаны, а он так и не проснулся. А тут вдруг очнулся и видит: над ним чашка с кипятком. Он в сторону, схватил свою чашку и прикрылся… Мы чуть не до колик хохотали. Потом говорим: «А теперь лижи свою чашку!» Отвечает: «Своя же, почему не вылизать». Облизал до блеска и снова захрапел.

В другой раз мы с ним ехали след в след. Жамба впереди. Он заснул и упал с верблюда. Я тоже дремал и поэтому не сразу сообразил, что случилось. «Что с тобой?» — спрашиваю. Не отвечает, встает и как-то странно смотрит на меня. Тут я догадался, что он просто-напросто свалился на землю. Жамба тоже сообразил, что я все понял, но отряхнулся и спокойно так говорит: «Вот, черт, хотел спешиться, да упал». Смекалистый и хитрый был парень. Ночью обязательно в середину заползет, чтобы теплее было. Утром возьмет и чужие сапоги наденет. Но зря наговаривать не буду. Вообще-то он был невредный, потому и терпели. В нашей работе уверенность нужна. Иначе не вынесешь. Вот когда я был молодым, как вы…

Было ясно, что Жанцан может рассказывать бесконечно, поэтому караванщики поднялись и чуть не насильно уложили старика: «Уже поздно. Завтра нам рано в дорогу. Давайте спать».

Ночь была холодная. Жанцан с кряхтением заполз под крышу и зашелся сухим старческим кашлем. Согревшись, он ненадолго заснул, сжавшись в комок, словно маленький ребенок. Небо заволокло тучами, посыпались сухие тонкие снежинки. В полночь началась метель, ветер рвал и качал легкую палатку. Но к утру все стихло.

Жанцан проснулся и больше уже не спал. Как только рассвело, он встал и развел огонь. Караванщики сладко и крепко спали в тепле, пропитанном легким запахом кизяка. Жанцан сварил чай, посидел, ожидая, что они проснутся, но, так и не дождавшись, вышел из юрты. Было холодно. Заложив руки за спину, Жанцан прохаживался, внимательно разглядывая каждого верблюда.

Наконец караванщики встали. Жанцан продолжал бродить среди разложенных грузов. Он изучал со всех сторон каждый тюк, а один даже пытался приподнять. Потом откашлялся и пошел к палатке. Солнце стояло уже высоко. Караванщики кончили утренний чай и принялись за дело.

— Дугэрсурэн, ты иди за бумагами, а мы с Лхагвой погрузим, — сказал Жанцан.

— Вам же не поднять эти тюки, — запротестовал Дугэрсурэн.

Жанцан, не обращая внимания на его слова, подвел головного верблюда.

Лхагва поднес груз и стал наблюдать за Жанцаном. Закусив губу беззубыми деснами, старик долго примеривался, чтобы ухватить груз, и затем ловко закинул его на верблюда. Лхагва выровнял тюк и зашагал за следующим. Так же проворно Жанцан навьючил еще одного верблюда. Но в третий раз тюк сорвался и придавил старику ногу. Жанцан хотел приподнять его, чтобы вытащить ногу… и не смог. Он покраснел, как ребенок, с трудом оттолкнул груз, выдернул ногу и, не пытаясь снова поднять тюк, молча пошел прочь. Лхагва смотрел ему вслед. Жанцан ни разу не обернулся. Подойдя к тому месту, где еще утром стояла палатка, он сел, опустив голову и глядя в землю. А караванщики говорили:

— Жанцан-гуаю пора кончать это.

— Лежал бы дома, а то бродит, как ребенок…

— Как он себя чувствует?

— Давай-давай, грузи! Ничего не случилось.

Все уже было погружено, когда подошел Жанцан с палаткой в руках.

— На какого верблюда грузить?

Караванщики улыбались полунасмешливо, полусочувственно:

— Наш Жанцан, хоть и устал, а все же притащил палатку. Давай сюда.

Погрузили палатку. А Жанцан все не унимался. Как будто боясь, что кто-то опередит его, он суетился, носил подстилки, кухонные принадлежности и покрышки. Наконец осталась только его собственная переметная сума. Навьючив ее, он уселся на головного верблюда, и караван тронулся в путь. Старика прямо распирало от гордости. Вместе со всеми он доехал до Шарынского перевала.

На перевале он спешился и отвязал суму. В ней был один-единственный колокольчик, долго и свято хранимый в заветном сундучке. Этот колокольчик на длинном синем хадаке Жанцан привязал к шее последнего верблюда и сказал:

— Ну, доброй вам дороги! Пусть вечный путь принесет вам счастье!

По уходящей вдаль караванной дороге эхом отдавался мерный звон колокольчика. Караванщики то и дело оглядывались назад. А Жанцан все стоял и стоял на перевале, слушая перезвон колокольчика и пристально вглядываясь вперед. Чем дальше уходил караван, тем глуше слышался колокольчик и наконец совсем затих…

Жанцан посмотрел на небо, безмолвное, вечное, голубое, как вода. Потом — на верблюда, старого и коричневого, глядящего вслед ушедшему каравану черными выпуклыми глазами с мокрыми ресницами.

Старик тяжело вздохнул и огляделся. Вокруг громоздились горы в белых снежных папахах. Почему зимой кочевья кажутся такими пустыми?

Ветер поднялся ранним утром и усиливался с каждым часом. Плотная завеса пыли окутала дома и ограды — в нескольких шагах ничего не было видно. Пыль набивалась в рот и в нос, мешала дышать. Представляете, каково было тем, кто в такой день должен был работать на улице? Все восхищаются красотой хубсугульского аймака, а я шел и думал: «Интересно, чем здесь восхищаться?» Нас выстроили, как косцов, цепочкой на небольшом расстоянии друг от друга. Одним дали метлы, другим лопаты. В помощь нам ветер гнал с дороги пыль, мусор, всякую дрянь — казалось, его и наши планы полностью совпадают.

«Вот закончим благоустраивать город, и запахнет в нем свежей влагой, а не сухой пылью. И там, где ветер колышет ветхие ограды, будут шуметь сады. Вспомнят ли потомки тех, кто сегодня старается сделать красивым этот маленький городок? Должны бы вспомнить… Студентом я всегда восторгался московским метро и не просто восторгался, а с благоговением думал о людях, которые его строили. Какие это замечательные умельцы! Каждое поколение оставляет на земле плоды искусства своих рук и завещает потомкам бережно хранить эти нетленные сокровища. Если мы заново построим город, внуки помянут нас добрым словом», — примерно так размышляя, я продолжал орудовать лопатой.

Наступил полдень. Буран свирепствовал все сильнее. Рядом со мной размахивал длинной метлой высокий мужчина лет пятидесяти. На этом участке работали почти тридцать человек, но пыльная завеса скрывала от меня всех, кроме ближайшего соседа. Однако до сих пор мы не перебросились с ним ни единым словом. И глядя на его орлиный, резко очерченный профиль, я невольно подумал: «Этот человек должен быть очень смелым». Работал мой сосед добросовестно, но его сосредоточенный взгляд таил напряженную мысль.

— Послушайте! — окликнул я его, вызывая на разговор.

Старик разогнулся, подошел ближе, оперся на метлу и сдвинул с уха кожаную шапку, чтобы лучше слышать.

— Я вот тут все думаю и даже сравниваю наш Мурэн с Москвой… Конечно, смешно: наш субботник и строительство московского метро… — засмеялся я.

Мой сосед внимательно слушал, чуть склонив голову набок, потом бесстрастно улыбнулся, произнес что-то невнятное и смачно сплюнул, очевидно, песок попал ему в рот.

Я вытащил папиросу и угостил его. Покуривая, мы разглядывали друг друга. Я спросил, как его зовут? Он ответил: Жанжа, и тотчас обрушил на меня град вопросов: давно ли я живу в их аймаке, чем занимаюсь, женат или нет, скучаю ли по городу? Под конец Жанжа вдруг сказал:

— Приходи-ка к нам вечером. Сегодня я как раз буду жену бить… Мне нравится, когда при этом бывает кто-нибудь посторонний… Заодно и познакомимся поближе.

Я буквально остолбенел от удивления. Может быть, он шутит? Нет, на лице ни тени улыбки… Значит, серьезно? Но в здравом уме такого не скажешь…

До самого конца работы я бился над странным смыслом сказанных слов. Воображение рисовало картину, бросавшую меня в дрожь. Маленькая худенькая женщина с растрепанными волосами, вся сжавшись, кричит и плачет около печки, а Жанжа самозабвенно колотит ее огромными костлявыми ручищами… Мне стало страшно. Откровенно говоря, я ни разу не видел ничего подобного. И все же любопытство, столь свойственное людям, взяло верх. После работы я прямо с лопатой отправился к новому своему знакомому.

Он жил в небольшой пятистенной юрте. С восточной стороны стояла узкая кровать, над которой свисала на веревке пачка газет. Напротив — аккуратно застеленная детская кроватка, у изголовья — мандолина на красной ленте. На одном из маленьких сундучков в почетном углу юрты стояли шахматная доска и будильник. Нас встретила, сияя глазами, славная смуглая (даже не смуглая, а почти коричневая от загара) девчушка лет восьми-девяти. Она кипятила чай, подбрасывая в очаг сухие дрова. В девочке все было привлекательно: и круглое личико, и большие глаза, и черный тэрлик с короткими рукавами, сшитый из простой темной материи, но искусно украшенный белыми аппликациями.

— Молоко есть, доченька? — спросил Жанжа так ласково, что казалось чудовищным думать, будто он ударил в жизни хоть одного человека.

— Молоко кончилось еще вчера, папа, — тоном заправской хозяйки ответила девочка.

— Ну что же, тогда приготовь еще чего-нибудь, да повкуснее, — сказал Жанжа и предложил мне умыться.

Я осмотрелся, на языке вертелся вопрос: «А где жена, которую он собирается бить?» Однако я сдержался и промолчал. Слегка отмывшись, мы сели за чай, неторопливо перебрасываясь словами. В юрте было тепло, уютно, чай, хотя и без молока, но горячий, так что я почти забыл о сегодняшнем холодном и ветреном дне.

Вскоре подоспела еда. Жанжа опустился на колени, спиной ко мне, пошарил в коричневом сундуке, стоящем в головах кровати, и вытащил бутылку белой водки. Затем он поставил на столик два стеклянных бокала, обтер бутылку полотенцем, так что она заблестела, встряхнул, осмотрел снова, проверил горлышко и отбил сургуч ребром ножа. Я следил за каждым его движением как завороженный. Хозяин еще раз обтер бутылку, осторожно ударил по донышку… потом еще раз… И, вдруг что-то припомнив, взглянул на меня глубоко посаженными глазами, улыбнулся и сказал:

— Вот это и называется «бить жену»…

Я разочарованно подумал: «Вот черт, неужели он всего-навсего приглашал меня распить бутылку?» После первых двух рюмок я захмелел, смуглое лицо Жанжи потемнело еще больше, от такой водки любого в жар бросит. Разговор стал оживленнее, а голоса громче.

— Да, поколачивал я иногда свою бедную жену… — откровенно, как с равным по возрасту, заговорил Жанжа. — Ударю, потом места себе не найду… чудно, конечно… Стукну, а она как ни в чем не бывало усядется перед зеркалом, причесывается и лукаво на меня посматривает. Незлопамятная была, зла не таила и дурного за душой не держала. Совсем молоденькая, а голос громкий, на язык бойкая, шустрая, ничего не скажешь… Что-нибудь выкинет, сама же и прибежит: «Бей! Ну давай, бей же!» Сначала я и пальцем ее не трогал. Сама во всем сознается, скажу: «Иди прочь», — на том и делу конец. Так нет, ходит, как сонная, слова не добьешься, лицо бледное, напряженное, ну точь-в-точь, как змея, у которой в горле застряла полевая мышь. Глядя на нее, и мне тошно становилось. А разок ударю — да что там, шлепну только, и ходит веселая, лицо румяное, голос звонкий, в юрте словно теплее станет. Странная была: сказать, глупая — так нет, назвать умницей — тоже трудно… То злость на нее нападет, то смех беспричинный…

Жанжа прервал рассказ, разом опрокинул водку в широко раскрытый рот и потребовал, чтобы я тоже выпил. Сам он ничем не закусывал, не курил, только морщился и крепко жмурил глаза.

Снова наполнил бокалы, поднес бутылку к свече, посмотрел на свет и бросил в сундук. Тяжело вздохнув, продолжал рассказывать:

— Но когда она действительно заслужила, я и пальцем ее не тронул. Однажды вечером я мастерил новую головку к трубке. Она поела, уложила дочку, сама приготовилась лечь и вдруг присела возле меня. Оперлась рукой на колени, прижалась. От свечки лицо ее казалось худым и бледным. Глаза тоже какие-то странные: улыбались, а где-то там, в глубине, таилась печаль. «Отойди, ты мне мешаешь, жмешься, как избалованная кошка». Она внимательно посмотрела на меня, как будто впервые увидела, и тихо, так тихо, как никогда, сказала: «А ты ударь меня…»

Я же ничего не знал, ну и схватил, как ненормальный… толкнул… она упала на кровать. Не бил, нет… Только сказал: «Спи! Завтра не раздумаешь — побью», — и погладил по голове. Любил очень, а по-другому выразить не умел… Она вся в лице переменилась и легла. Я думал, что спать… А когда в полночь, кончив возиться с трубкой, ложился и сам, она еще не спала. Ее щека была мокрая и горячая.

«Ты плачешь?» — «Да», — она всхлипнула, глотнула слезы и опять заплакала. «Что случилось?» — удивился я.

Жена облизнула губы и, захлебываясь слезами, быстро и возбужденно зашептала: «Ударь! Мне все равно, я не обижусь на тебя, совсем-совсем не обижусь. Все равно я уйду, уйду от тебя! Останусь жива — убегу! Больше не могу, хоть убей. Куда ни пойду, одно слышу: «Живет с человеком, который ей в отцы годится»… и другие гадости тоже… Так тяжело… не могу больше терпеть. Ты должен понять — не могу. Я виновата перед тобой, я тебе жизнь покалечила, ты меня… хоть убей, все равно… я… я… я, — голос у нее почти прервался. — У меня есть…» — и она зарылась в одеяло.

Где там бить, я и слова не мог произнести. Больше мы не разговаривали, так и лежали до рассвета, слушая дыхание друг друга.

Много испытаний приходится на жизнь человека, но правильно пословица говорит: «Мужчина семь раз упадет, восемь встанет».

За те несколько лет, что мы прожили вместе, я очень привязался к жене и теперь не верил, что она уйдет от меня. Но однажды около нашей юрты остановилась большая зеленая машина… Жена погрузила в нее свои вещички, (их было совсем мало — мы так и не нажили добра), надела единственный у нее нарядный дэл, села на краешек старенькой кровати и, не поднимая от земли глаз, стала кормить грудью дочь. Сердце у меня сжалось от боли, в глазах туман, но ни слезинки я не проронил — жена ведь и так страдала. Настоящий мужчина берет все на себя…

Остались мы с дочкой вдвоем. Так до сих пор одни и хозяйничаем, поддерживаем огонь в нашем очаге… Она мне настоящий друг. Болтаем, а она спит — привыкла к гостям… Я ее на руках готов носить. Разное с нами было, теперь-то ничего, живем по-человечески. Люди помогли, конечно. Когда мы расходились, я спросил: «Как будем с дочкой?» Жена тогда очень правильно решила: «Не боишься хлопот — пусть с тобой останется… не так одиноко тебе будет».

Потом говорили, что жена бросила меня потому, что не выдержала побоев. Что ж, пусть будет так. Честно говоря, это я сам придумал, очень уж она боялась сплетен да пересудов. Меня и самого выспрашивали, я все подтверждал: «Бил, не очень сильно, но бил. Под горячую руку и покалечить мог, хорошо, что она ушла». Теперь-то у нее все в порядке: муж молодой, две дочки… все, как у людей… А у меня жены нет — колотить некого, снова жениться — сердце не лежит, окаменело оно…

Жанжа вытащил трубку, прочистил ее и набил табаком. Я поднес ему зажженную спичку. Он глубоко затянулся и посмотрел на меня с улыбкой:

— Поговорил с тобой, и на душе легче стало…

По радио передавали «Лунную сонату». Я задумался. Говорить не хотелось, на сердце было как-то смутно. Хозяин кончил курить, взглянул на меня и решил, что я заскучал:

— Спать хочется? — спросил он.

— Нет, нет. Я поздно ложусь.

— Тогда расскажи что-нибудь. В городе ведь много новостей.

— А что вам интересно?

— Все. Я люблю слушать. Есть здесь один человек… Шагдар… много всего знает. И человек хороший, иногда к нам заходит. Обязательно что-нибудь расскажет. Вот, например, о красном цветке счастья с горы Сумбэр. Жаль, память плохая, забыл все подробности, тебе понравилось бы. А Пурэва ты знаешь, Пурэва из нашей артели?

— Нет, не знаю, — с облегчением поддержал я разговор.

— Ну, потом познакомишься. Я очень люблю его. Мы почти двадцать лет работали вместе жестянщиками. Он ловко управляется, да и я ему не уступлю. Знаешь, у него какие-то удивительные глаза: посмотришь — и на душе легче. Мне нравятся народные предания и легенды. В них говорится: у доброго человека глаза и в будущем перерождении хорошие будут. Ты обязательно посмотри на его глаза. Вообще, в каждом человеке есть что-то особенное. Наш начальник умеет красиво говорить, ветеринар — умница, каких мало, мой сосед просто хороший человек, а у моей дочки славные глазки. Но чтобы все качества сразу у одного человека — так не бывает. Природа мудро устроила… Согласен? Ты тоже замечательный парень…

— В каждом есть и хорошее, и плохое. Но это не значит, Жанжа-гуай, что каждый — обязательно хороший человек.

Жанжа зажмурился, раскрыл свой огромный рот и расхохотался так, что дымоходная труба задрожала. Этот оглушительный и бесцеремонный смех почему-то нисколько не обидел меня. Перестав смеяться, Жанжа наклонился ко мне и серьезно сказал:

— Да ты еще совсем ребенок, Найдан! Самое легкое — увидеть в человеке плохое, нет ничего проще этого. Собака и та чувствует дурное. Ты подумай, о чем я тебе говорил… — И он снова закатился смехом, хлопая себя по коленям. Смеялся Жанжа удивительно простодушно и заразительно. Неожиданно для себя я тоже расхохотался.

Хозяин встал, потянулся, подняв вверх длинные руки.

— Ну ладно, буду стелить.

Я вышел на улицу. Ветер совсем стих. Взошла луна. Остроконечные вершины гор тонули в ночном тумане. Где-то мелькнул огонек машины. Все спали. Только в редких домах блестели полоски света, да шумел на мельнице дизель-мотор. В черном безоблачном небе мерцали звезды. Казалось, они шепчут о том, что хотят спуститься ко мне, на землю, просто я не слышу их голосов.

— Странная погода у нас весной. Сейчас тихая и красивая ночь, а днем был такой буран… — сказал я, возвращаясь в юрту.

Мы легли, Жанжа погасил свечку и тихонько окликнул меня:

— Найдан!

— А? — приподнялся я.

— Вот ты днем сравнивал наш Мурэн с Москвой… Это правильно. Настоящий мужчина должен за маленьким видеть большое. Мне нравятся такие люди, я сразу понял, что ты хороший человек. У нас обязательно будет красивый город! Приезжай через несколько лет, сам убедишься. Я верю, что Мурэн будет красивым городом…

Теперь, когда я лег, спать совсем не хотелось. Было обидно, что я так и не сумел рассказать ничего интересного. И я дал себе твердое слово: снова приехать сюда и непременно привезти для Жанжи-гуая подарок, который придется ему по душе.

После окончания техникума меня послали на работу в аймачный центр. Вскоре после этого я вышла замуж и, как говорят старики, стала тянуть семейную лямку. У меня родился сын. Теперь ему уже третий год. Первые несколько месяцев мы с мужем жили у родственников, а потом получили квартиру. До замужества я была озорной девчонкой, учителя частенько ругали меня за легкомыслие. И точно, я была кокетливой, любила принарядиться, потанцевать. Мои представления о мире были неопределенными. Словно укутанный утренней дымкой, сквозь которую пробиваются лучи солнца, он иногда мне казался прекрасным, порой — странным и непонятным.

Семейная жизнь, как известно, остепеняет. Так случилось и со мной. Почти весь день проведешь на работе, потом придешь домой, нужно с малышом повозиться, хозяйственными делами заняться (я не гнушалась никакой черной работой, да и муж тоже — всегда мне помогал). Глядишь, вечер прошел, спать пора. Назавтра все то же самое, и так изо дня в день. Гостей у нас в доме почти не бывало, и сами мы не часто выходили: знакомых по пальцам перечтешь. До веселья мой муж был не охотник. Он был, пожалуй, слишком замкнутым, порой заносчивым. Первое время после свадьбы мы ходили по вечерам в клуб на танцы или просто погулять, но потом он стал выискивать всевозможные предлоги, чтобы остаться дома. В конце концов я рукой махнула. Однажды, когда в клубе шел новый фильм, я не утерпела и пошла на него одна. Картина кончилась поздно, и меня проводил мой знакомый. Муж встретил меня недоброй усмешкой:

— А парень ничего… Где ты такого подцепила?

Я не смолчала, и мы поссорились.

В ту ночь я долго не могла уснуть. «Нет, довольно с меня такой жизни», — решила я, глотая слезы. Но тут же мысль о том, что будет с сынишкой, охладила меня. Да и так ли уж плох мой муж? Любит меня, заботится обо мне. Он готов все что угодно сделать, лишь бы меня не беспокоили всякими там собраниями и воскресниками… «Расти сына да дом в порядке содержи — вот и весь спрос с тебя. А ты-то, неблагодарная, из-за пустяка расхныкалась. Глупая, не понимаешь ты своего счастья, а оно в твоем доме, рядом», — убеждала я себя. А потом вновь одолевали сомнения: «Ну вот, кончила техникум, вышла замуж, растет ребенок. Зарабатываем мы достаточно, на жизнь хватает, нужды не знаем, квартира приличная. А дальше-то что?» Я не понимала толком, что со мной происходит. Нет, не мужа я разлюбила, не новой любви хотела. Но иногда мне казалось: иду по степи, ни о чем не думая, и вдруг вижу — солнце зашло, и я сбилась с дороги…

Может, потому я даже обрадовалась, когда из аймачного центра стали посылать людей в худон на сенокос и в их число попала я. Муж, конечно, был против, но я, несмотря на это, поехала. Мы набрали с собой одежды, подушек, одеял; собрались, как в дальний путь.

По степи мчались на грузовике. Дорогой было весело, пели песни. Приехав на место, поставили три большие юрты; в одной из них разместились мы, женщины. Нас было меньше, чем мужчин.

На следующее утро, надев желтую кофточку, повязав голову яркой косынкой, я почувствовала себя какой-то обновленной, бодрой. Нашей бригаде поручили скирдовать сено, и тут-то все началось… Честно говоря, я никогда раньше не работала на сенокосе, и первое время дело у меня не клеилось: то ли сноровки не хватало, то ли лошадь мне попалась хуже, чем другим, какая-то пузатая и ленивая.

Но мало-помалу я втянулась в работу. Мне нравилось здесь. Погода стояла чудесная. Еще девочкой мне доводилось пасти овец в Хондийгорской долине. Вот и тогда точно так же тянулись на юг перелетные птицы, осыпалась листва с деревьев. В ту осень умерла моя мать. Я выросла у бабушки, и потому, наверное, она мне всегда была как-то ближе матери. Только когда мамы не стало, я поняла, как она дорога мне, и ощутила всю тяжесть утраты: целыми днями я плакала, думая о ней, или пела грустные песни.

Вновь попав в эти края, я вспомнила ту осень. На глаза навернулись слезы, и я украдкой смахнула их.

Парни, которые скирдовали сено, прозвали меня Ак-Тамак. Стоило мне появиться с очередным возом, как она начинали кричать: «Ак-Тамак! Ак-Тамак! А ну, красавица, к нам подъезжай, теперь наша очередь!»

На второй день моим напарником оказался Дагда. Он был невысок ростом, узкоплеч и (как я решила про себя) не отличался силой. Ребята подсмеивались над ним: «Дагду записали к бабам! Вози теперь сено, бабий командир!» Однажды, когда он тащился мимо меня на своей лошаденке с подрезанным хвостом, я заметила, что он загибает пальцы и шевелит губами. Я не сразу сообразила в чем дело и лишь потом поняла: задели, видно, его за живое. Оказавшись среди мужчин последним, он задался целью быть хотя бы среди нас первым. Вот и считает копны. Я решила не отставать. «Обгоню его незаметно, — думала я. — То-то вечером посмеемся над ним».

— Эй вы, молодцы, пошевеливайтесь! — торопила я, стараясь не терять и секунды даром.

Впрочем, парня, который принимал мои копны, торопить не надо было. На этого крепкого, удивительно спокойного и молчаливого человека — звали его Найдан — приятно было смотреть: он ловко подхватывал вилами и высоко поднимал огромный ворох сена, такой огромный, что сам казался под ним карликом. Все это он проделывал с поразительной легкостью, будто раскладывал войлок. Рядом с ним копошился Даш, порядочный лентяй и волынщик. Большущими железными вилами он цеплял жалкий клок сена, да и с тем не мог управиться. То и дело он норовил забросить вилы подальше. Не работник, а одно недоразумение. Я принималась стыдить Даша. «Да для тебя, Ак-Тамак, я все, что хочешь, сделаю! А ну, смотри-ка!» — дурачился Даш и, паясничая, хватался за вилы, бросался к копне, захватывал пучок сена и при этом пыхтел так, словно гору поднимал. Что с таким делать? Плюнешь и пойдешь дальше — время дорого.

«Не успею привезти до обеда еще воза четыре, обгонит меня Дагда», — с тревогой думала я. Подбежал Найдан. «Попей кумысу, Ак-Тамак, освежись», — предложил он. Я пила, а Найдан стоял возле меня и очень серьезно смотрел мне в лицо. Раньше я видела его лишь мельком, в горячке работы, а тут он оказался рядом со мной. Полуденное солнце слепило ему глаза, и он прищурился, чтобы лучше видеть меня. На носу у него блестели капельки пота, в волосах смешно торчали застрявшие соломинки. Я выпила кумыс и отдала ему чашку: «Спасибо, Найдан». Он усмехнулся и ушел.

А Дагда будто и не собирался отдыхать, хотя по его вспотевшему лицу было видно, что он устал.

— Эй, Дагда, обедать пора! — крикнула я.

— Обедай, обедай! — отмахнулся он.

«Э нет, отстать от Дагды — это уж слишком. Привезу еще воз, а там посмотрю». Дагда, верно, рассуждал также. Он торопливо подтянул подпругу и как ни в чем не бывало двинулся дальше. В душе я уже проклинала этого чертова упрямца. Остальные-то наши давным-давно собрались около юрт и звали нас.

— Эй вы, обед простынет!

— Дагда, скоро вы там кончите?

Навстречу нам бежали Найдан и Даш. Не успела я опомниться, как Найдан схватил повод моего коня, а Даш преградил путь Дагде.

— Это еще что? Я не ребенок, нечего меня за ручку водить! — рассердилась я.

А Найдан лишь добродушно улыбнулся и склонил голову:

— На вот, ударь, вся твоя злость и пройдет.

Я прикусила губу, чтобы не рассмеяться.

Когда мы с Дагдой подошли к товарищам, нас встретили шумными возгласами:

— Наконец-то!

— Кормите их скорее, кормите!

— Ну и народ пошел!

Даш встал на четвереньки, на спину ему постелили клеенку, и нас обоих насильно усадили за этот импровизированный стол.

После обеда я только и думала, чтобы не отстать от Дагды, и даже не заметила, как рабочий день кончился. С непривычки мы все порядком устали. Усевшись под скирдами, одни молча курили, другие болтали. Я подошла к Найдану — он сидел с краешка, что-то напевая.

— О чем поешь? — спросила я.

— Про любовь. Хочешь послушать?

Я знала эту песню, но никогда не слышала, чтобы ее так пели. Она, видимо, понравилась и другим: все смолкли и стали прислушиваться.

Наши еще веселились на улице, когда я, чувствуя себя совершенно разбитой, легла спать. Кроме меня в юрте была Галцо — наш фельдшер. Только мы с ней разговорились, как в дверь заглянул Дагда.

— Что вы тут, как затворницы, сидите? А я за помощью к врачу. — Он хитро улыбнулся. — Рука что-то побаливает.

Галцо, как мне показалось, довольно равнодушно отнеслась к этой жалобе.

— Ничего, до утра заживет.

Дагда присел рядом с ней. Галцо покосилась на меня и покраснела. «Ого, — подумал я. — Дагда хоть мал, да удал».

— Ну, ну, иди, повеселись. — Галцо поцеловала его и легонько толкнула в плечо.

— Что же, оставайтесь! — Обрадованный лаской, Дагда, как мальчишка, выскочил из юрты.

— Ничего у него не болит. Это он все выдумывает, чтобы ко мне заглянуть.

— Так вы знакомы? — удивилась я.

— А ты не знала? Он мой муж.

На третий день с утра моросил дождь, небо прояснилось лишь после полудня. Теперь смотреть по сторонам нам было некогда — старались наверстать упущенное. Только успевай поворачиваться! Из нашей бригады один Гунсэн не работал. Он ходил за мной по пятам, путался под ногами и молол всякий вздор, делая вид, что хочет помочь. Ну какая от него помощь? Я старалась не обращать на него внимания. В конце концов он так осмелел, что схватил меня за руки и полез целоваться. Я замахнулась кнутом. Гунсэн вскочил и, прикрыв голову руками, бросился бежать. Все захохотали: «Здорово ты его напугала! Ишь, как запрыгал!»

Вечерами у нас было весело. Народ здесь был все больше молодой: один затянет песню, остальные подхватят. Пели хорошо. Я любила слушать, мысленно уносясь в прошлое, вспоминая школьные годы, когда я так же вот беззаботно распевала. Теперь я стеснялась петь: мне казалось, что стара для этого стала.

— Чего грустишь? Спела бы и ты, — сказал как-то Найдан.

Я смутилась, но потом подумала: «В самом деле, люди-то все свои…» — и стала вполголоса подпевать. Видимо, увлекшись, я запела громче, потому что, когда песня кончилась, Найдан воскликнул:

— Да у тебя отличный голос! — И непонятно, чего было в его словах больше: удивления или восхищения.

В тот вечер мы просидели допоздна, назавтра тоже, и так повелось: каждый день после работы мы вдвоем приходили на одно и то же место, пели песни, разговаривали.

Прошла неделя нашей работы на сенокосе. В этот день, устав больше обычного, я лежала в юрте с закрытыми глазами, с наслаждением вдыхала воздух, наполненный вечерней прохладой, и думала, думала. Давно уже я не испытывала такой радости. За все это время я ни разу не пожалела, что приехала сюда. Загорела, окрепла, почувствовала себя снова молодой; да и работалось тут хорошо. Меня словно подменили. Ведь недавно я не решалась даже петь со всеми, а теперь…

Однажды мы затеяли игру в кошки-мышки; Найдан должен был ловить меня. Конечно, убежать от него мне ничего не стоило, но вокруг стояли люди, которым тоже хотелось поиграть. Найдан, не рассчитав, наскочил на меня, споткнулся и упал, увлекая меня за собой. «Крепкие у него руки», — подумала я, стряхивая пыль.

Незаметно пролетело десять дней. Все чаще я ловила себя на мысли, что ищу глазами яркую рубашку Найдана среди скирд, разбросанных по степи. Наверно, за эти несколько дней я передумала больше, чем за много лет. Погода была по-прежнему чудесной, какая может быть у нас только осенью, но меня не волновал больше ни пряный запах скошенной травы, ни глубокая тишина ночей, ни утренняя свежесть. Мне стало казаться, что я попала в ловушку. И зачем мне встретился Найдан? Я боялась признаться себе, что полюбила его. «Нет, — уговаривала я себя, — мы слишком мало знаем друг друга. Разве любовь рождается так легко и просто? И в самом деле, почему именно любовь? Если Найдан смотрит на меня, разговаривает со мной, это еще ничего не значит. Он ведь и с другими разговаривает и на других смотрит так же», — внушала я себе. Такие мысли не покидали меня ни днем, ни ночью. Я мысленно ставила мужа рядом с Найданом и видела, какие они разные. В эти минуты меня охватывала решимость распрощаться с прошлым, потому что не было теперь человека, который был бы мне нужнее, чем Найдан. Но тут же меня одолевали сомнения: «Ты просто увлечена, сейчас ты готова пойти на край света за тем, кто тебе понравился. А если придется повернуть назад? Сколько слез тогда прольешь? Разве ты не могла обмануться в Найдане? Ведь он ничего не говорил тебе о своей любви». И тем не менее я была счастлива. Стоило мне увидеть Найдана, как я переставала сомневаться и размышлять. Бывает так в природе: молчит все живое, забывшись в дремоте, но лишь прокукует кукушка — и разом уходит сон, пробуждается жизнь. Так и со мной. Я привыкла к серой, однообразной жизни, но вот встретился человек и разбудил во мне мысли и желания, о которых я и не подозревала.

Срок нашей работы кончился, пришло время уезжать. Я собирала вещи, когда в юрту вошел Найдан. У меня застучало в висках: поняла — пришел поговорить со мной. Я, хотя и знала, что этого разговора не избежать, боялась его, боялась, что наши отношения изменятся. Мне хотелось, чтобы все оставалось по-старому. Найдан молча сел рядом со мной.

— Ты замужем? — спросил он глухим голосом.

Я кивнула, опешив от неожиданности: не такого вопроса ждала.

— И я женат… Жена за границей, учится… — Найдан, казалось, с трудом подбирал слова. — Ты ведь знаешь, как я отношусь к тебе, — продолжал он. — Так давай и расстанемся… друзьями.

У меня на душе стало как-то пусто и совсем спокойно.

— Давай… друзьями, — машинально повторила я.

— Я напишу жене о нас с тобой. И ты расскажи обо всем мужу…

Мы вышли из юрты. Наши играли в мяч.

Подошла машина, которая должна была отвезти нас в город. В суматохе я едва успела проститься с Галцо и Дагдой. Они расцеловали меня, а когда грузовик тронулся, долго махали мне вслед.

Конечно, я не удержалась от слез.

Дорога всегда успокаивает. Машина мчалась по бескрайней степи, а я думала о встрече с мужем, о том, как будем жить дальше. Найдан мне словно глаза раскрыл на жизнь, на отношения с мужем, на самое себя.

Все я высказала в тот день мужу, не утаив и встречу с Найданом. Сказала, что не так мы живем, как надо. Он выслушал меня внимательно и несколько дней молчал. Я радовалась: понял человек и задумался всерьез. А потом как-то из-за пустяка вышла у нас размолвка. И тут вдруг муж зло бросил:

— Совсем переменилась ты, как на покос съездила. Все поешь… Спуталась там с каким-то Найданом, вот и стала выискивать, что у меня плохо да неладно. А вообще-то правильно решила, ты ведь ученая… Ну, а мне… мне здесь делать нечего! — И он выскочил из комнаты, хлопнув дверью.

Я забилась в угол и разрыдалась… Не понял меня муж, не захотел прислушаться к моим мыслям. Обидно.

Я часто вспоминаю дни, которые провела на сенокосе; по ночам снятся мне скирды сена посреди степи, в ушах звенят голоса людей. Может, еще и не зашло солнце…

Д. Маам родился в 1935 году в сомоне Тувшинширэ Сухэ-Баторского аймака в семье арата.

Окончил педагогический институт в Улан-Баторе, а потом Государственный институт международных отношений в Москве. Кандидат исторических наук (1979).

Первые рассказы Д. Маама были опубликованы в 1954 году. Д. Маам известен монгольскому читателю сборниками рассказов и повестей «Последнее письмо», «Старый бродяга», «Разгорающаяся лампадка», «Баллада о верблюде», романами «Земля», «Изгнанники».

В нашем Союзе писателей есть комната, где всегда полно людей, — окутанные клубами табачного дыма, они ведут неторопливые разговоры, обмениваются впечатлениями, вспоминают, шутят, смеются. Здесь, в этом штабе современной нашей литературы, подобно тому, как на поверхности тинистого озера расцветают дивные цветы лотоса, в беседах и спорах зарождаются идеи новых романов, новых рассказов. Здесь услышал я, как один маститый писатель в кругу более молодых коллег воспевал монгольского верблюда за его красоту, силу, неприхотливость, выносливость. Слова этого писателя пробудили во мне воспоминания о детстве. Они всплывали одно за другим из недр памяти. Я взялся за перо, и вот что из этого получилось.

Оно далеко от сегодняшнего дня — с тех пор снег двадцати зим стаял под жаркими лучами весеннего солнца…

В детстве от взрослых я слышал много интересного о могучих верблюдах-бурах[11], и неудивительно, что мне они казались самыми сильными и самыми красивыми животными на свете. В местечке, где я жил с матерью и двумя своими братьями, я не раз катался на верблюдицах и молодых трех-пятилетних верблюдах, но никогда не доводилось мне даже издали видеть самца-бура. Дядя, к которому я приставал с расспросами, понемногу удовлетворял мое любопытство, и вскоре я уже знал об этом животном столько, что мог отличить правду от небылиц. А болтали о верблюде-буре разное: к примеру, соседский мальчишка говорил, будто во время гона бур становится все равно что бешеный и его не удержишь возле юрты. А еще говорили, что выхолощенный верблюд боится даже черепа павшего самца-бура.

Как бы то ни было, но мое детское воображение в конце концов нарисовало верблюда-бура в виде черной грозовой тучи. Когда небесные стихии начинали буйствовать, громадные, мрачные, подгоняемые ветром тучи наползали друг на друга и, сшибаясь, низвергали на землю потоки воды вперемешку со сверкающими молниями. Когда грохотал гром, от которого дрожали стены юрты, сработанной еще покойным моим отцом, а из лампады перед бурханами выплескивалось масло, мать говорила — это гремит небесный дракон, дети. Но я не верил — я знал, что реветь так может только самец-бур.

Ни одно другое домашнее животное, по моему мнению, не могло сравниться с красавцем-верблюдом. Больше всего мне нравились у него глаза, такие чистые и выразительные, что даже сравнение их с горным хрусталем окажется слабым. Мне случалось видеть, как плачут верблюдица и верблюжонок, когда их разлучают, и, скажу я вам, глаза животных в этот момент настолько выразительны, что диву даешься, почему эти животные не заговорят на человеческом языке…

Человек приручил верблюда многие тысячи лет назад. В старинных легендах говорится, что люди продевали сквозь ноздри верблюда золотую палочку и закрепляли на ней серебряный поводок. Да, верблюд поистине достоин украшений из золота и серебра. Любому жителю пустыни нестерпимо больно видеть ноздри верблюда-кормильца, разорванными нерадивым погонщиком.

Я считал верблюда самым большим животным в мире, пока не пошел в школу и не узнал про слонов. Со временем мои познания о мире очень расширились, и я с радостью понял, что имел в детстве не такие уж неверные представления о животном царстве — верблюд все-таки оказался одним из самых крупных его представителей. И еще мне было радостно оттого, что у меня на родине верблюд в почете. Во время моих странствований по другим краям и странам он стал для меня одной из тех ниточек, что связывают каждого человека с его родиной…

С той поры стрелки дикого лука двадцать раз прорастали весной и двадцать раз увядали осенью…

Одной такой давно минувшей чудной осенью я и увидел двух черных верблюдов-буров. Со времени моего детства два их поколения успели вырасти и состариться, да и самих этих черных красавцев уже нет в живых. Они ходили в стаде Агванбалдан-гуая, кочевавшего на юге нашего сомона. В ту памятную мне, да и не только мне, осень — седобородые старцы до сих пор рассказывают своим внукам и правнукам историю гибели двух черных верблюдов — Агванбалдан-гуай в поисках хороших пастбищ пригнал свое стадо в наши места, на Орлойскую возвышенность. Услышав от взрослых, что в густых зарослях поташника, километрах в сорока от нашего кочевья, можно полюбоваться на этих верблюдов, я упросил однажды старшего брата взять меня с собой в одну из его многочисленных поездок. Брат согласился, я оседлал свою ленивую белую лошадку и потрусил за ним. И я увидел их, этих верблюдов: я не мог оторвать глаз от двух могучих животных, откормленных, как и положено, перед периодом случки. Я смотрел на них как завороженный, а брат только посмеивался — немудрено: то, что мне было в диковинку, он видел уже не раз и привык.

Два этих верблюда были неразлучны всюду — вместе шли на водопой, вместе укладывались на ночлег, вместе щипали сочную траву на Орлойской возвышенности. Они по-настоящему дружили, так, по крайней мере, мне казалось. В ту осень мне повезло еще раз: мы перегнали свою отару к западу от Орлойской возвышенности и оказались неподалеку от стада Агванбалдан-гуая. Не раз верблюды-буры приходили вечером к нашей юрте и проводили ночь на теплой золе костра, а на рассвете присоединялись к своему стаду.

Однажды, забрав из соседней отары нашего ягненка, наловчившегося сосать чужих маток, я возвращался домой. Ягненок спокойно лежал у меня поперек седла. Лошадь моя плелась еле-еле, как ни лупил я ее пятками по бокам. В ответ на мои удары она только прядала ушами да размахивала жидким, как кустик чия зимой, хвостом. Никак не удавалось мне заставить ее пойти хотя бы легкой рысью. Так я и мучился, трясясь на костлявой спине моей лошаденки. Как мне хотелось встать на стремена, гикнуть и полететь по степи, но моя кляча не понимала моих желаний, и мне оставалось только злиться на нее. Кроме всего прочего мешал ягненок. И вот я ругательски ругал и лошадь и ягненка, называя их самыми глупыми животными во всей степи. «Из-за вас и я на недотепу похож», — думал я с досадой. Блеяние множества овец привлекло мое внимание — оказалось, что это наша отара после вечерней дойка шла на пастбище. Я с радостью скинул с седла ягненка, тот убежал к отаре, а я сделал еще одну попытку разогнать свою лошадку. Все было тщетно: как я ни старался, она продолжала брести все так же медленно, с понурой головой.

Вдруг в той стороне, куда стремительно убегало вечернее солнце, послышалась песня. От звонкого девичьего голоса, выводившего ее, в закатной степи стало чуть светлее, словно чудесный голос задержал наступление ночной тьмы. Я привстал на стременах, но ничего не увидел впереди. А песня продолжалась — она была быстрой, словно певунья стремилась поскорей донести слова до людских сердец, а нежные переливы мелодии походили на лунный свет, серебрящийся на поверхности реки. Пение невидимой девушки заворожило меня, я перестал управлять лошадью, и внезапно она остановилась. Только тогда я посмотрел под ноги. Мы подъехали к роднику Ул-булак. Сняв удила, я завел лошадь в воду. Лошадь жадно пила прозрачную воду, будто хотела до дна осушить родник. Песня продолжалась, и настроение мое поднималось буквально с каждым ее тактом. В сердце я ощущал незнакомое мне до сих пор стеснение. Душа готова была, как цветок поутру, раскрыться навстречу новым порывам и желаниям. Вскоре я уже хорошо различал слова песни:

И тут на вершине ближайшего к роднику холма показалась девушка верхом на черном верблюде. В поводу шел еще один красавец, той же масти, чуть поменьше первого ростом. В тот же миг песня оборвалась. Значит, песню, что так понравилась мне, пела эта девушка!

Верблюды шагали неторопливо, раскачиваясь из стороны в сторону. Они медленно переставляли могучие ноги, и легкий ветерок развевал шелковистую шерсть животных. Лучи заходящего солнца застревали в длинных шерстинках, и казалось, будто верблюды тащат за собой на бесчисленных золотистых нитях солнечный диск.

— Как дела, дружок? — приветливо обратилась ко мне девушка. Я ответил на приветствие, глядя на нее во все глаза. Ей было на вид лет двадцать. На необычно белом для наших жарких степных краев лице с тонкими правильными чертами выделялись глаза, выразительные, живые, чуть навыкате. Нос у девушки был прямой, с небольшой горбинкой. Старенький тэрлик из коричневой далембы, подпоясанный крашеным бязевым пояском, ладно сидел на ее стройной фигурке, вокруг головы был искусно повязан тонкий шелковый платок. Больше всего поразила меня белизна кожи девушки. У красивых животных и хозяйка красавица, невольно подумалось мне.

— Вот забрели на вашу стоянку. Хорошо, что не потерялись, — сказала девушка. — Моя верблюдица повредила ногу, и я оставила ее у вас. Присмотри за ней, пожалуйста, пока она не поправится, потом я ее заберу…

Уж не знаю откуда, но девушка знала, кто я такой. Сама она оказалась дочерью Агванбалдан-гуая. Звали ее Гангадарь.

— Ну до свидания, дружок! Не забудь о моей просьбе, хорошо? — И она двинулась вперед.

— Хорошо, не забуду. Счастливого пути!

Я смотрел вслед девушке и ее красавцам верблюдам. «Замечательная девушка, красивая, — думал я. — А какие верблюды! Разве можно сравнить их с нашим выхолощенным?! У этих и грудь намного шире, и голова больше, и копыта острее, уж не говоря о росте. Наш против них все равно что камень против скалы!»

Душу мою переполняла радость, и мне хотелось, чтобы чувство это надолго в ней сохранилось. Издалека доносилась теперь уже знакомая мне песня:

Конечно, не страшны, о чем говорить! Я стегнул лошадку, и, к моему удивлению, она побежала. Из-под копыт с шумом разлетались мелкие камешки. Привстав на стременах, я скакал по бескрайней степи, и мне чудилось, что моя белая лошадка — настоящий рысак, а сам я — бывалый лихой наездник…

После теплых погожих дней внезапно повеяло зимой. У нас не скажут: «Наступила холодная осень», в наших краях говорят: «Ушло осеннее тепло». На севере и на юге сомона началась бескормица, и скотоводы со своими стадами потянулись к нам на отгонные пастбища. Только тут на небольшом пространстве от горы Тувшинширэ до Орлойской возвышенности можно было прокормить скот.

В один из дней к нам пожаловал высокий степенный старик с длинной белой бородой. У него был тонкий прямой нос с небольшой горбинкой и красное обветренное лицо. Из разговора старика с матерью я понял, что наш гость — Агванбалдан-гуай, хозяин двух красавцев верблюдов. Я с волнением вглядывался в лицо человека, у которого были лучшие во всем сомоне верблюды и чудесная дочь. Старик соответствовал моим представлениям о том, каким должен быть такой достойный человек. Он сидел на кошме, скрестив ноги, потягивал из серебряной пиалы поднесенную ему матерью молочную водку и вел неторопливую беседу о том о сем, добродушно, как и полагается хорошим соседям. Помнится, он рассказывал какие-то поучительные истории о жизни. Я жадно слушал, втайне надеясь услышать хоть что-нибудь о двух черных верблюдах, поразивших мое воображение. Но он уехал, так и не сказав ничего о них. Однако спустя три недели моя мечта увидеть верблюда-бура во время гона сбылась сама собой.

Уже стояла зима. Солнце желтым шаром висело в полуденном небе. Вошла в юрту мать и будничным голосом сказала:

— Ты, кажется, хотел увидеть верблюда-бура? Иди посмотри: я слышала, как он клацает зубами в соседней лощине.

Я опрометью выскочил на улицу и сразу услышал странные звуки. Приглушенные расстоянием они, скорой, напоминали звон, чем клацанье зубов. Я смотрел во все глаза. Вскоре на вершине недалекого холма показалось несколько верблюдиц, на шее одной из них болтался латунный колокольчик, звук которого был гораздо тише того звона, к которому прислушивался я. Потом на вершину выбежал черный верблюд, меньший из двух. Его отделяло от меня расстояние не больше, чем между двумя юртами одного кочевья. Поднимая могучими ногами снежную пыль, он согнал верблюдиц в круг. Затем, словно желая покрасоваться передо мной, подошел к одной из наших телег, широко расставил ноги и начал хлестать себя хвостом по сильному стройному телу. На фоне безоблачной небесной голубизны он казался мне живым мостом, соединявшим заснеженную землю и небо. Белая от инея и примерзших к шерсти льдинок голова верблюда напоминала большой снежный ком, над которым клубился пар. И в этом снежном коме бешено вращались два свирепых черных глаза. Мне стало не по себе. Белая голова самца и сверкающие черные глаза, казалось, отрицали все другие цвета и оттенки, кроме двух, находящихся на полюсах всего цветового многообразия мира. Густая, как у жеребца, черная грива верблюда, немного редея у ключиц, достигала колен, окаймленных темной шерстью. Присев на задние ноги, верблюд нещадно хлестал себя по горбу заледенелым хвостом. Его широкие, как ступни слона, копыта, тяжело упирались в землю, будто он пытался удержать на себе весь небосвод. Глядя на этого верблюда, широкогрудого, с подтянутым, как петля укрюка, животом, я казался самому себе взрослее и сильнее, чем был на самом деле.

Вдруг раздался громовый рев. С юго-западной стороны на нашу юрту неслась не то туча, не то гора! Я пригляделся: сверкая копытами, легко неся огромное тело, к нам приближался второй самец-бур Агванбалдан-гуая. Из раскрытой пасти верблюда вырывался неумолимый рев, гигантская голова в такт прыжкам раскачивалась из стороны в сторону, из пасти и из ноздрей валил пар, черная грива развевалась.

Завидя приближающегося соперника, меньший верблюд выпрямился, вытянул шею и припустил ему навстречу, грозно вращая глазами. Потом неожиданно повернул к верблюдицам, отделил от их стада белую корноухую самку и погнал в степь. Второй верблюд тотчас изменил направление и кинулся наперерез беглецам. Увидев это, похититель остановился и, оставив подругу, смело двинулся на соперника. Вытянув шею и угрожающе тряся головой, самцы сближались. Они шли теперь совсем медленно, словно собираясь с силой, задевали мордами невысокие кустики, и на землю летела снежная пыль. Из их разинутых пастей бежала белая, как снег, пена. Глаза, казалось, испускали стрелы ненависти. Сойдясь почти вплотную, оба верблюда разом остановились. Одновременно расставили ноги и начали хлестать себя хвостами по бокам. Потом сорвались с места и, ревя, бросились друг на друга. Словно молнии, они проскочили один мимо другого, и вдруг большой верблюд упал на бок. Хотя я не спускал с них глаз, я не понял, каким приемом меньший самец свалил большого. Не успел я опомниться от изумления, как поверженный соперник уже был на ногах, и схватка возобновилась. Теперь верблюды сошлись грудью. Больший налетел на меньшего, рассчитывая смять его одним наскоком. Но тот оказался не из пугливых. Он бесстрашно принял удар, а когда нападавший, вытянув шею, схватил зубами его заднюю ногу, он, перегнувшись через шею противника, впился в его левый бок. Некоторое время невозможно было разобрать, что происходит на снегу, — просто огромный черный шар перекатывался с места на место. Потом верблюды расцепились. Оба уверенно держались на ногах. Силы противников оказались равны…

Поединок верблюдов продолжался до захода солнца. Поначалу это зрелище приводило меня в восторг, но очень скоро я понял, что соперники бьются не на жизнь, а на смерть. Восторг мой сменился страхом, холодной ящеркой прокравшимся в сердце. Только став взрослым, я понял, что красавцы верблюды слепо исполняли предписанный им закон природы, и ни один из них не был виновен в том, что желал другому смерти…

До наступления ночи ни один верблюд так и не осилил другого. В пылу сражения, продолжая биться за давным-давно скрывшуюся из виду белую верблюдицу, они ушли далеко от нашей юрты, к зарослям поташника на границе Шутинской пустыни. Там, обессилевшие и голодные, они легли отдохнуть, карауля друг друга. Ни один не желал уступить…

Ночью поднялась метель. Верблюды с трудом встали на ноги, и тут на них напала стая волков. Их было не меньше пятнадцати, судя по следам. Забыв о своем соперничестве, два верблюда дружно отбивались от хищников…

Когда на другой день Агванбалдан-гуай нашел останки своих верблюдов, а рядом с ними валялись трупы семи волков, затоптанных ногами или разорванных крепкими верблюжьими зубами, он с горечью произнес:

— Что поделаешь, животное есть животное. Если бы мои верблюды не обессилили друг друга дракой, они расправились бы с этими пятнадцатью волками, как с ягнятами…

Жаль было верблюдов, но ведь и волки — дети природы, законы которой непреложны для всего сущего на земле.

Двадцать лет с той зимы, когда погибли два верблюда-бура, пролетели в мгновение ока. И вот я опять в родных краях. Уезжал я отсюда в большую жизнь один, вернулся погостить — с невестой. За эти двадцать лет я побывал в разных странах. Некоторые из них лежат далеко-далеко от моей родины. Но нырял ли я в теплые воды какой-нибудь африканской реки, нежился ли на золотистом песке Александрийского пляжа, я помнил двух черных верблюдов. Это воспоминание навевало светлую чистую, как безоблачное небо той осени, грусть. И лишь зловещие образы пятнадцати волков омрачали душу.

Утром я пригласил свою невесту прокатиться туда, где двадцать лет назад волки загрызли могучих животных. Там мы нашли только два верблюжьих черепа, а от волков не осталось и следа.

Возвращаясь домой стремя к стремени, я под негромкое пофыркивание лошадей и звяканье удил размышлял: «Вон за тем синеющим вдали холмом юрта моей матери. Она стала совсем старой, но мечта ее сбылась — она успеет заплести косы своей невестки…»

Возле юрты вертелся на привязи черномордый верблюжонок, потомок одного из тех погибших верблюдов. Мне хотелось верить, что его не подстережет такая же горькая участь. Умерла и хозяйка черных верблюдов Гангадарь, сердце мое сжалось от этой печальной вести. Однако жизнь продолжалась. Рядом со мной была Нил-Ажа, моя любимая, и я знал, что она стала для меня тем человеком, который в трудную минуту поддержит, в печали — утешит…

пела Нил-Ажа, а меня по-прежнему не оставляли мысли о черных верблюдах, об их нелепой гибели. Почему бы не поставить памятник там, где лежат сейчас два их черепа, и не сделать на нем надпись черной, как шерсть самой черной из семидесяти сказочных коз, краской?..

«Моя Лейла и мой верблюд — два самых прекрасных создания на свете», — говорил мне один египтянин по имени Махмуд, когда мы сидели у него за праздничным столом. И еще он мне сказал, что на арабском языке красивую девушку называют «джамиля», а верблюда — «джималь»…

Да, верблюд — чудесное творение природы: умный и терпеливый, добрый и смелый, сильный и красивый.

Строками песни, которую двадцать лет назад пела прекрасная Гангадарь, я и закончу свой рассказ о двух черных верблюдах.

Нил-Ажа вложила свою руку в мою и, глядя на меня полными любви и счастья глазами, ясными, словно утреннее солнце, ласково проговорила:

От этих слов радость всколыхнулась в моем сердце.

— Ну что ж, давай сложим свой очаг!

— А я весь век свой буду при нем, стану его хранительницей, — улыбаясь, подхватила Нил-Ажа.

В следующий миг мы разом привстали на стременах, и наши кони, будто целый день только и мечтали размяться как следует, рванулись вперед, рассекая воздух. Мы мчались навстречу своему счастью!

Из-под копыт вспорхнули рябчики. Я насчитал их девять. Некоторое время они летели четким строем, один за другим, будто нанизанные на нитку девять белых монет, а потом разом опустились на землю, словно исполнилось девять заветных желаний. «Наша жизнь с Нил-Ажа, — подумал я, — начинается с добрых предзнаменований. Оставалось лишь сделать так, чтобы ее продолжение оказалось не хуже начала». Уверен, что о том же самом думала и моя невеста. Со счастливой улыбкой, поглощенные мыслями друг о друге и о нас обоих вместе мы скакали по степи.

Навстречу нам дул ветер грядущего…

Ч. Нацагдорж — прозаик и драматург, родился в 1935 году в сомоне Сэлэнгэбурэн (ныне Хангал) Булганского аймака в семье арата.

Свой первый рассказ опубликовал в 1960 году. Автор нескольких сборников рассказов и повестей: «Безымянный цветок», «Баллада о мужестве», «Девять страниц из дневника».

В последние годы выступает и как драматург. Его перу принадлежат либретто оперы «Цветы посреди бурьяна» и пьеса «Мой храбрый юный друг».

Крепко перебравшего толстяка мотало из стороны в сторону, как тростинку на ветру. Он с величайшим трудом отдирал подошвы от размякшего под жгучим полуденным солнцем асфальта, но упорно не желал покидать шоссе. Выглядело это настолько забавно, что Амра прыснул, забыв на время о своем огорчении: купленная им несколько минут назад модная кофточка по размеру больше подходила свояченице, чем жене.

Сейчас все происшедшее казалось ему невероятным: и то, что он, человек в общем-то несведущий, сумел с первого взгляда оценить совершенство линий этой изящной вещицы французского производства, что была в руках у стоявшего на углу магазина мальчугана. И то, что он после короткого, но яростного препирательства сумел перехватить эту кофточку у двух теток, которые тоже положили на нее глаз.

Улыбнувшись, мальчик взял протянутые деньги и, не пересчитывая, сунул их в карман. Вспоминая сейчас его смышленую рожицу с черными глазами-смородинами, Амра пожалел, что не догадался поблагодарить мальчика, но догонять его не решился. Солнце пекло так, будто оно висело не высоко в небе, а пылало где-то рядом, в соседнем переулке, и над раскаленным асфальтом струилось удушливое марево.

Вечером Амра показал кофточку жене.

— Умеют все-таки на Западе делать вещи! — сказала она. — Наши нечто подобное пытались выпускать — да только куда им.

Она повертела кофточку и показала мужу аккуратный ярлычок с надписью «Made in France» и названием фирмы, вышитым золотом.

— Вот, пожалуйста. Казалось бы, мелочь, а как отлично сделана. Это и есть культура производства! Наши сами ничего путного выпустить не могут, только и знают — чужие образцы копировать. Да хоть бы копировали бы по-человечески, а то… Прямо обидно даже.

— К сожалению, есть у нас еще люди, которые не хотят своим умом раскинуть, — согласился Амра. — Чтобы дешевую славу заработать, поднимут шумиху: модная «новинка», модная «новинка». А о возможностях предприятия в горячке позабудут. Вот и получается ухудшенная копия какой-нибудь импортной модели.

В конце концов они с женой решили, что не обязательно ждать праздника. Подарок можно вручить и заранее, хотя бы сегодня вечером. Почему бы не порадовать обновкой сестру, тем более, что вещи отечественного производства она никогда не носила.

Примерив кофточку, свояченица потеряла дар речи… А когда пришла в себя, заахала:

— Ах спасибо, ах угодил! А я-то голову ломала, что на праздник одеть. Да такую кофточку не одну стоит купить.

— Где-нибудь еще увидишь — сразу покупай, денег не жалей, — поддержала сестру жена.

Теперь Амра ежедневно приходил к магазину в надежде встретить знакомого мальчишку. Иногда кто-то что-то перепродавал, но среди предлагаемых вещей кофточек не попадалось. Можно было, конечно, попытать счастья на толкучке, но, по правде говоря, он предпочел бы этому неделю работать дворником.

Постепенно страсти улеглись, поутихли и разговоры о кофточке, пока однажды вечером в дверь не позвонили…

В прихожую влетела знакомая свояченицы. Вид у нее был такой разъяренный, что Амра оробел.

— Сестра там… на кухне, — пробормотал он.

Женщина стремительно пронеслась мимо — Амру даже ветром обдало.

— Ну и дела… Что же это случилось? — озадаченно поглядел ей вслед Амра и заходил по комнате. Тут ему показалось, что его кто-то зовет из кухни.

Амра робко заглянул в дверь.

— Иди, иди, не бойся, — засмеялась, увидев его, свояченица.

— Если уж ты, человек с высшим образованием, на это попался, то нам — сам бог велел, — сказала она и, оторвав ярлычок, протянула его Амре.

— Погляди-ка как следует. Это же подделка. Вы ему свою кофточку покажите, — попросила она приятельницу.

Та извлекла из сумки кофточку, как две капли воды, похожую на купленную Амрой. Все было яснее ясного. С кофточек отечественного производства кто-то спарывал настоящие ярлычки и пришивал фальшивые. Невыпоротые нитки были тому уликой. Сообразив, что его роскошный подарок оказался жалкой подделкой, Амра напрочь забыл о своем поползновении выяснять, каким же образом это удалось выяснить.

— Об этом проходимце в милицию сообщить надо. С виду такой приличный мальчик, а на поверку — настоящий аферист! Вот уж воистину: человек не змея — окраской себя не выдает. Представляю, каковы родители у такого ребенка, — кипела возмущением гостья.

Наконец она отбыла восвояси, но разговоров о кофточке хватило на целый вечер.

Амра рассказал обо всем вернувшейся с работы жене. И он, и свояченица, стыдясь признать себя одураченными, делали вид, будто ничего особенного не произошло. Подивились проницательности их общей знакомой, которая заподозрила неладное, заметив, что вышивка на ярлычке линяет. Решили, что все это не более, чем забавный, но поучительный случай, и разошлись спать. Но и утром Амра чувствовал себя не в своей тарелке. Завтракать не хотелось, тянуло пройтись, и он, не дожидаясь жены, вышел из дома.

По улицам уже сновали машины, но запах бензиновой гари еще не успел заглушить аромата только что распустившейся листвы. Воздух был прозрачен и чист, но и это не радовало Амру. И он понял почему, как только вспомнил приснившийся этой ночью сон. Ему снилось, будто у дверей большого универмага мальчик торгует кофточками «сделанными во Франции». Вокруг толпится народ. Вдруг из магазина слышится вопль. Оказывается, там есть точно такие же кофточки, но отечественные и они намного дешевле! Разъяренные, с налитыми кровью глазами покупатели подступают к маленькому мошеннику, а он, как ни в чем не бывало, продолжает предлагать свой товар! Обстановка накаляется, но тут раздается свисток. Мальчик исчезает, а покупатели удивленно оглядываются по сторонам. Обнаружив, что знакомая свояченицы тащит мальчишку за ухо к милиционеру, толпа восторженно вопит: «Ура-а».

Но почему-то такая концовка не устраивала Амру.

«Нет, нельзя его вести в милицию», — подумал он и огляделся: не мелькнет ли в толпе знакомое мальчишечье лицо.

«С другой стороны, если этого не сделать, он может натворить что-нибудь посерьезнее».

Мысль о мальчике занозой сидела в мозгу. Но не прошло и получаса, как на автобусной остановке Амра столкнулся с виновником своих тревог лицом к лицу. Судя по всему, мальчуган ехал на занятия: в руках книги, тетради.

«Только бы не отвернулся», — с тревогой думал Амра, но по глазам парнишки понял, что тот его тоже узнал.

«А если он откажется разговаривать со мной? Упрется — мол, не я это был, и все», — засомневался Амра. Подмигнув, он кивком головы отозвал мальчишку в сторону. Тот, ни о чем не подозревая, двинулся следом.

— Слушай, парень. У тебя французских кофточек больше не осталось? Мне еще одну позарез надо, — заговорщицки прошептал Амра.

— Вечером, — улыбнувшись, коротко ответил мальчик.

«Да что я с ним хитрю, точно с каким-то рецидивистом? Не лучше ли поговорить начистоту. И если парень раскается в своем проступке и подобное с ним больше не повторится, разве не стоит ради этого мне — опоздать на работу, а ему — пропустить урок? Впрочем, неизвестно еще, что он за птица!»

Однако, решив не бросать начатого дела на полпути, Амра повел мальчика в сквер, подальше от людей.

«Вот привязался», — словно говорил всем своим видом парнишка, но безропотно шел рядом.

Выслушав Амру, он поник и будто весь сжался.

— Если вы пообещаете ничего не говорить маме, я вам все-все расскажу. Все как есть. Я и в милицию с вами пойти не испугаюсь. Только пусть мама ничего не знает, — попросил мальчик.

— Я-то ей не скажу. Но это может сделать кто-то другой. Попробую тебе помочь, но только уговор: не врать! — предупредил Амра и на всякий случай дал мальчику свой адрес, назвал имя и фамилию.

Между тем Ганбилэг начал рассказывать:

— Год назад умер папа. Мне тогда тринадцать лет было. Остались мы впятером: мама, сестра, два брата и я.

Самый младший в семье, он рос вольно, ни в чем не нуждаясь. Способный от природы — хорошо учился. Был очень самостоятелен и резок в оценках и суждениях. (Это Амра сразу понял.) Маленький и худенький — не боялся ребят много старше себя.

— Какой же ты мужчина, если кого-то боишься? И еще мужчина должен держать свое слово, — излагал свою жизненную позицию Ганбилэг.

«М-да, не все взрослые еще доросли до понимания этой истины», — думал Амра, слушая мальчика. Иногда он чувствовал себя просто сопляком по сравнению со своим юным собеседником.

…Ганбилэг без памяти любил мать, гордился своей старшей сестрой. Они обе были швеями. Однажды он зашел в универсальный магазин и, остановившись у отдела трикотажа, с радостью подумал: «Здесь продаются кофточки, сшитые моей сестрой и мамой».

Тут к прилавку подошла молодая пара.

— Ну и шьют у нас! Ты погляди на эти платья и кофты. Они только на портянки и годятся! Старомодные, мешки — мешками, что ни возьми, — презрительно сказал парень, и они с девушкой громко захохотали. Ганбилэг был вне себя от злости и поклялся, что они еще пожалеют о своих словах.

Никто тогда не сумел бы убедить Ганбилэга, что молодая пара издевалась вовсе не над его матерью и сестрой.

Придя домой, Ганбилэг поделился со старшим братом идеей — нашить для любителей заграничного тряпья поддельных ярлычков. Брат одобрил эту затею и взялся за работу. Мастер на все руки, он уже через месяц делал ярлычки не хуже фирменных.

— За правое дело надо бороться, а не глотку драть, — вспоминал Ганбилэг фразу из какого-то кинофильма и считал себя настоящим борцом. Кофточек он продал довольно много, но все вырученные деньги отдавал на хранение брату и поэтому никто в семье ни о чем не подозревал.

Сначала Ганбилэг пытался продавать кофточки по их цене, вызывая удивление и недоверие покупателей. Но стоило набавить цену, и дело сразу пошло на лад. Кофточки просто рвали из рук. Продавал он их только по одной, не больше. На вырученные деньги покупал новые кофточки, шелковые ленты и нитки, которые шли на изготовление ярлычков. Пару раз Ганбилэг угостил одноклассников мороженым и сводил их в кино. Но основную часть денег хранил и мечтал потратить на какое-нибудь благородное дело.

Рассказывая все это, мальчик думал о своем собеседнике:

«Если и он не сдержит своего слова, я больше взрослым никогда не поверю. Лучше умереть, чем вырасти и стать таким, как эти взрослые».

А Амра, слушая рассказ мальчика, поначалу засомневался, правду ли тот говорит, но стоило ему взглянуть в черные, как смородина, блестящие глаза Ганбилэга, как все его сомнения отпали.

А мальчик уже рассказывал о другом случае из своей жизни. И этот случай потряс Амру.

С отцом дружил рабочий — некий Жамьян. Но стоило ему выбиться в начальники, как их дружбе пришел конец. Жамьян перестал заходить к ним домой. Один раз он заглянул, когда отца перевели на инвалидность, и больше не показывался. Не пришел и на похороны. Даже не позвонил. Ганбилэг переживал это острее всех в семье.

— Почему Жамьян к нам больше не заходит? — спросил он как-то у матери.

— Был бы человеком — зашел бы, — ответила она.

«Среди взрослых Жамьян хуже всех», — решил мальчик и в конверте без обратного адреса отправил ему лист с тремя большими буквами «ГМК» на красно-черном траурном фоне.

— Это расшифровывается: «Граф Монте-Кристо», — виновато глядя на Амру, пояснил мальчик. — А еще букву «Г» можно прочитать и как «Ганбилэг». Вы, наверное, не заметили, что эти три буквы есть на всех ярлычках, в углу. …Только вы маме ни о чем не рассказывайте, — помолчав, снова попросил мальчик. — Я тогда сделаю все, как вы мне скажете. А если мама узнает, она просто умрет со стыда. Я ее лучше, чем себя, знаю, — судорожно вздохнув, сказал Ганбилэг.

Амра слушал мальчика, и ему чудилось, что деревья согласно кивают ветками его словам. Ему казалось, что все это говорит не подросток, а зрелый мужчина.

— Ладно, Ганбилэг, — ответил Амра, обнимая мальчика за плечи. — Беги в школу. Я потом зайду, скажу учителю, что урок ты пропустил из-за меня. Но если ты действительно любишь мать — немедленно прекрати свои торговые операции. Женщины и без поддельных ярлычков будут носить эти кофточки. Разберутся, что они ничем не хуже заграничных. И тогда твой обман окажется преступлением. И брату это растолкуй, не забудь. А если случится, что тебя кто-нибудь узнает, сразу меня разыщи. Хоть ты и меня надул тоже, я слово свое сдержу, как подобает мужчине, — сказал Амра и протянул руку. Ему было приятно ощутить в своей ладони крепкую и теплую ладонь мальчика.

— До свиданья, дяденька, — радостно улыбнулся Ганбилэг. — Вы, действительно, настоящий мужчина, — и зашагал к остановке.

Прислушиваясь к скрипу гравия под его ногами, Амра смотрел вслед мальчику до тех пор, пока маленькая фигурка не затерялась в толпе прохожих.

— Ты хотел, как граф Монте-Кристо, быть благородным мстителем, наказать тех, кто презирает все свое, не понимая, что вол во дворе лучше оленя в горах. Ты не прав, мой маленький брат, за глупость не мстят, и ты скоро сам это поймешь. Твои черные, как смородина, глаза верно видят мир. Прощай, братишка. Надеюсь, все у тебя будет хорошо, — вздохнув, едва слышно произнес Амра.

Ж. Пурэв родился в 1921 году в сомоне Хайрхандулан Убурхангайского аймака в семье арата. В 1952 году окончил Монгольский государственный университет, а в 1963 году Высшие литературные курсы в Москве.

Литературным творчеством занимается с начала 40-х годов и за это время опубликовал сборники рассказов и повестей «В худоне», «Рукавицы», «Честь», а также романы «Инженер Ундрах», «Три узла».

Экономист одного из столичных торгов Сугар, его жена, Туменделгер, ревизор по профессии, и их дочь, третьеклассница Туя жили в современной, со вкусом обставленной двухкомнатной квартире. Новая полированная мебель, красивый ковер на стене, трюмо — все свидетельствовало о достатке. Однако, как считал глава семьи, в квартире явно кое-чего не хватало. В последнее время Сугар спал и видел на полу перед диваном огромную медвежью шкуру, а над дверью ветвистые оленьи рога.

Два года назад супруги, аккуратно откладывая с получки деньги, купили хотя и не новую, но довольно в приличном состоянии, что говорится «на ходу», машину. И конечно же, благодаря ей они пристрастились к дальним поездкам за город.

До сих пор свой отпуск супруги неизменно проводили в худоне у родителей Туменделгер. Пили вволю парное молоко и кумыс, ели домашнюю сметану, творог и пенки и, загорев и поправившись, словом, прекрасно отдохнув, возвращались в город к повседневным делам и заботам. Правда, а прошлом году выбраться к родителям так и не удалось. Сугар был очень занят по работе. Зато нынче они собирались поехать непременно. Да и время для отпуска подгадали хорошее. В эту пору лета, когда у овец, как говорится, жирок начинает завязываться, в худоне в изобилии бывает молоко и кумыс, а любимых с детства молочных блюд ешь — не хочу.

От радостного предвкушения отпуска Сугар не находил себе места. Вот и сегодня, оставшись дома один, он взялся было за книгу, но душа явно не лежала к чтению. Его мысли были заняты лишь одним — подготовкой к предстоящему отпуску. Сугар отложил книгу, взял бумагу и карандаш и начал торопливо писать: «…Водка — три бутылки, конфеты — пять килограммов, сигареты — пятнадцать пачек, шелк на дэл — двенадцать метров, ружье, патроны…» Составив список, он достал из стенного шкафа свое ружье и принялся любовно его разглядывать. Темно-коричневый приклад удобно умещался в руке. Сугар прицелился. Металлическим блеском сверкнул нарез ствола. Необъяснимо приятное чувство охватило его. Он улыбнулся: «Пожалуй, в умелых руках оно уложит наповал любого зверя…»

«Да, это — оружие настоящего мужчины, — лаская взглядом ружье, проговорил про себя Сугар. — Подумать только, когда-то я считал его ненужной роскошью. А пойди сейчас найди такое. Вот только бы стрелять научиться как следует. Сколько я бродил с ним, а подстрелил-то всего ничего — одного джейрана. Ну да опыт — дело наживное». Он еще раз вскинул ружье и прицелился.

«…Когда целишься из надраенного до блеска ружья, по телу сытость разливается… Кажется, так говорят охотники», — продолжая беседовать с самим собой, пробормотал Сугар. Он только начал чистить шомполом ствол, как раздался звонок в дверь. Пришла с работы Туменделгер.

Улыбнувшись, — сразу видно, в хорошем настроении, — она еще с порога спросила:

— Ты, никак, укладываться уже начал? Что, и ружье свое решил взять?

— А как же! Для чего, спрашивается, я его тогда покупал?

— Смотри, как бы не пришлось тебе там с ним распрощаться. Ты ведь знаешь, как мой отец оберегает тот десяток диких оленей, что пасутся чуть ли не в его стойбище.

— Слава богу, на пади, где кочует твой отец, свет клином не сошелся. Почему бы мне не забраться поглубже в лес да не поохотиться там, авось и подстрелю какого-нибудь зверя, а? Пожалуй, тогда никто из вас не откажется от свежатины.

— Да ладно уж. Поживем увидим.

— А что слышно насчет твоего отпуска, Туменделгер? — спросил Сугар.

— Начальство отпускает с послезавтрашнего дня! — торжествующе ответила жена.

— Да ну? Значит, все идет по плану. У дочки тоже послезавтра учебный год заканчивается. Так что через два дня на третий рано утром в путь! Завтра еще раз машину посмотрю. Даже не верится, что мы скоро снова будем в этом раю! Сегодня же надо уложить чемоданы, — добавил Сугар и подал жене только что составленный список. — Вот взгляни, я уже тут кое-что прикинул…

Обсуждение списка длилось долго, и все это время Сугар возился с ружьем, а Туменделгер охорашивалась перед зеркалом.

С. Пурэв — прозаик. Родился в 1941 году. Работал шахтером в городе Налайхе. Окончил торговый техникум, затем педагогический институт в Улан-Баторе. Литературным творчеством занимается с 1963 года. Вышли два сборника рассказов С. Пурэва, сборник повестей «Горное эхо», роман «Камень родной земли». За последние пять лет писатель опубликовал повести «Осень в горах» (1976, русский перевод — 1979), «Вера», «Мир идет за солнцем», «Не забуду соседку», «Миражи трех гор», рассказы «Забытая пора весны», «Синие горы счастья». В 1979 году окончил Высшие литературные курсы при Московском литературном институте им. А. М. Горького.

Я впервые увидел море, будучи человеком не первой молодости, когда еще сохраняется бодрая осанка, но живость движений, юный задор уже позади.

Маленький прибалтийский город, куда я приехал в командировку, был тих и прекрасен. Справившись с первыми делами, я отправился к морю. Далеко-далеко за его равниной простиралась сизая полоска горизонта, где рождались пепельно-серые волны и плавно одна за другой катились к берегу. Тут они разбивались о камни, обдавая мне лицо влажной, бросающей в озноб, прохладой. С некоторой робостью я подошел к воде, окунул руку и смочил себе лоб. Заметил неподалеку несколько крупных валунов и сел. Голодная чайка резанула острием крыла по гребню волны и, взмыв ввысь, закружилась в воздухе, похожая на листок бумаги, попавший в воздушный водоворот.

Прозрачное желтое солнце опускалось к горизонту, постепенно наливаясь алым светом, пока не превратилось в огромный огненный шар, отчего все вокруг тоже окрасилось в этот торжествующий, но тревожный цвет: приближающийся к причалу большой теплоход, гудевший, как печь, в которой развели сильный огонь, и берег, и чайки, что печальными криками провожали угасающий день. Перерезанный линией горизонта, солнечный диск скрылся в красных волнах.

В этом маленьком городе солнце встает из воды и садится в воду. А в моем родном краю, в Хойсын-Гоби, оно встает и садится в степи.

В детстве я был уверен, что солнце ночует за далекой темной сопкой у озера Далан-Гурун, а по утрам, пробудившись, забирается на небо. Восходы в наших краях удивительно красивы. Солнце выглядывает из-за сопки, когда скот и лошадей только выгнали пастись и еще не утих жалобный плач верблюдицы, разлученной со своим верблюжонком.

Большое, с юрту, красное солнце медленно движется по небосводу, постепенно уменьшаясь в размерах. К полудню оно нависает прямо над головой, заливая ярким светом и степь, и далекие горы, и наше озеро, которому никакой зной не страшен. Мне тогда казалось — нигде на свете нет больше воды, чем в этом озере. Тогда я не знал, что такое море. Море… Оно удивительно напоминает степные просторы Хойсын-Гоби — такая же безбрежная гладь и горы вдали — как океанские лайнеры.

Подрастая, я начал постигать тайны солнца и земли, познал радость надежды и горечь утрат.

Самым близким для меня человеком в то время была дочь наших соседей, моя подружка Гандийма. Мы выросли вместе, в одно время, взрослея, простились с детством. С Гандиймой мы крепко дружили, а вот отца ее, Чогсома, буяна и драчуна, я тогда недолюбливал. Бывало, перепьет в гостях, вскочит на коня и летит домой, не разбирая дороги. Перед дверью лошадь осадит круто — пыль столбом. Все вверх дном в юрте перевернет, жену и дочь до смерти перепугает. С годами Чогсом остепенился, благородная седина покрыла голову; теперь он сам наставляет молодежь на путь истинный. Что ни говори, время любого может укротить…

Помню, кончалось лето. Потускневшая от зноя степь дышала жаром. На небе ни облачка. Лишь со стороны озера изредка тянуло прохладой. Собираясь в стаи, пронзительно галдели перелетные птицы. Жеребята-стригунки валялись в разогретой пыли, а потом, вскочив на ноги, долго отряхивались.

Чогсом попросил меня отогнать его табун на дальнее пастбище. Я медлил с отъездом, и не зря — из соседской юрты вышла Гандийма, прищурившись, долго глядела на небо, стараясь угадать погоду на завтра. Потом подхватила ургу и направилась ко мне.

— Скажи Бадралу, — шепнула она, передавая мне ургу, — жду его в полночь. — Ее круглое личико светилось радостью.

— Он и так помнит. Бадрал никогда ничего не забывает, — заметил я.

— Мало ли что, — отмахнулась моя подружка. — Так ты напомнишь? — Она бросила на меня задорный взгляд и неожиданно грустно вздохнула.

— Ладно, чего уж там.

Я галопом подъехал к табуну и погнал его в открытую степь. Кони мчались вперед, распластав по ветру огненно-рыжие гривы, словно сказочные скакуны.

Когда мы спустились в котловину, Бадрал был уже там, хотя, видно, опередил он меня ненамного — его лошадь была вся в мыле. Почуяв жеребцов, она насторожилась, уши встали торчком. Мой жеребец раздул ноздри и приветствовал кобылу призывным ржаньем.

Бадрал, сидевший на траве, чертыхнулся и вскочил — на колени ему юркнула ящерица.

— Я тебя заждался, думал, скорее весна наступит, чем ты появишься.

Похоже, он действительно считал минуты — на траве маленькими камешками были выложены замысловатые фигурки.

— Велено передать — сегодня в полночь. И не забудь — надо еще заарканить иноходца для Гандиймы, — сказал я, отыскивая гнедого взглядом. Я обнаружил его на краю табуна — статного, высокогрудого. Он настороженно поглядывал на нас.

— Успеется, — небрежно бросил Бадрал. Ему ли не быть уверенным! На конных соревнованиях между тремя сомонами именно он, к зависти и восхищению своих сверстников, ловчее всех заарканил резвого скакуна. — Скажи лучше, как там Гандийма.

— Рада до смерти!

— Мы с ней нашли друг друга. Эх, если бы еще отец ее дал согласие на свадьбу…

— «Нашли друг друга», — передразнил я Бадрала. — А кто вам помогал? Не я разве?

Бадрал ничего не ответил. Пекло становилось невыносимым. Синева на горизонте дрожала от знойного марева, и казалось, будто перед горным хребтом Хасагт-Хайрхана с неба струится вода. «Ну и денек нынче!» — подумал я, чувствуя, как лень овладевает всем моим существом.

— Что ж, заарканим иноходца? — предложил Бадрал. Я нехотя кивнул.

Бадрал поднял с земли ургу и едва вставил ногу в стремя, как хитрый гнедой, зорко следивший за нами, стрелой сорвался с места и, оставляя за собой клубы пыли, помчался прочь, как бы в просвет между солнцем и степью. Бадрал пустился следом, я — наперерез. Гонка длилась долго, только на самом краю степи нам удалось заарканить иноходца. Почуяв петлю на шее, строптивый упрямец мигом превратился в кроткое существо, позволившее надеть на себя недоуздок.

Весь день и в самом деле стояла редкая даже для наших краев жара — саранча и та попряталась. Вернувшись, я пошел к Чогсому и там первым делом осушил большую чашку кумыса. Гандийма сидела за шитьем, еле слышно напевая какую-то песенку. Мне показалось, что она с трудом скрывает волнение. Однако родители ее, очевидно, ничего не подозревали. Отец был занят тем, что выделывал ремень для недоуздка, а мать распускала какое-то вязанье. Я давно уже не чувствовал неприязни к Чогсому. Однажды я слышал, как он говорил моему отцу: «Гляди-ка, сосед, выросли наши дети. Пора нам подумать об их будущем». Эти слова повергли меня в ужасное смятение — долгое время я не смел посмотреть в глаза Чогсому.

Ближе к вечеру мы с Гандиймой отправились по воду на озеро, навьючив на верблюда две большие деревянные бочки. На обратной дороге одна из бочек дала течь. Вода забила тонкой струйкой и потекла по левой лопатке верблюда. Гандийма изредка подставляла ладонь под струю и влажной рукой проводила по лицу и по шее. Мы оба молчали.

— Мне будет плохо, когда ты уедешь, — не выдержал я наконец. — А Бадрал — парень славный, с ним не пропадешь. Я всегда считал, что тебе нужен именно такой муж.

Она подняла на меня глаза и застенчиво улыбнулась.

— Не знаю, как сложится наша жизнь. Нрав у меня переменчивый, как весеннее небо. Сам знаешь!

Вовсе я так не думал, во всяком случае упрекнуть ее было не в чем. Но я только головой покачал. Мне вдруг стало очень грустно.

Мы снова замолчали, и только у самого дома Гандийма сказала:

— Ты ведь проводишь нас нынче ночью?

— А как же! И даже длинный ёрол произнесу!

— Обидно, что я выхожу замуж тайком от родителей. Пусть я буду последней монголкой, которой приходится поступать так, — вздохнула моя подружка. Неприязнь к ее отцу снова всколыхнулась во мне — он слишком помыкал дочерью, не было между ними никакой душевной близости.

Мы с Гандиймой постояли еще немного. Верблюд, освобожденный от бочек, с наслаждением валялся в золе. Ягнята толкались, укладываясь в длинной тени, которую отбрасывала юрта. Самый крупный ягненок оттеснил остальных и выбрал себе местечко получше. Из юрты появился Чогсом с биноклем в руках — значит, жара действительно спала. У Чогсома привычка — часами просиживать с биноклем, наблюдая за окрестностями, а потом рассказывать обо всем, что попалось на глаза, с видом путешественника, исколесившего весь свет. Сейчас при виде Чогсома у меня невольно сжалось сердце. Этот человек когда-то был красивым и сильным, не один горный хребет преодолел. У нас говорят: когда мужчина стареет, тело его остается в дымной юрте, а душа витает в горах. Молодость удивительно быстро покидает человека. Вот и Чогсом поседел, мышцы его утратили былую силу, и теперь, посули ему хоть какую награду, он, пожалуй, не смог бы буянить, как бывало.

Смеркалось. Наступила пора вечерней дойки. Мы с Гандиймой, как всегда босиком, гонялись за кобылицами, и вдруг меня осенило: наступит завтра, и я уже один буду делать все то, что до сих пор привык делать вместе с подружкой. Настроение у меня совсем упало.

После дойки я снова потащился к Чогсому — меня в тот день туда как магнитом притягивало.

— Мама, — попросила Гандийма, — приготовила бы ты сегодня мясо на ужин.

— Мясо за занавеской, возьми да приготовь сама, — сердито буркнул Чогсом. — Можно подумать, что без мяса поесть нечего. Избаловались, забыли, что иной год летом у нас куска мяса не было.

«Интересно, у Бадрала есть с собой какая-нибудь еда? — вдруг подумалось мне. — И он, наверно, там чуть от жары не умер, а я ему даже воды не привез!»

— Халзан, сынок, оставайся с нами ужинать, — ласково сказал Чогсом. Совесть не позволила мне принять его приглашение, я нехотя поплелся домой.

Поздним вечером я вышел из юрты и направился в ту сторону, где паслись стреноженные кони. И тут же навстречу мне поднялась темная фигура. Бадрал!

— Только недавно вспомнил, что не привез тебе воды, — с раскаянием произнес я.

— Ничего! — отмахнулся Бадрал. — Жара, конечно, стояла убийственная, но я даже не заметил, что хочется пить. Видно, переволновался, ничего не чувствовал. Где она?

— Дома еще.

Мы взглянули на небо. До полуночи было далеко. Я принес нарядное новенькое седло, и мы оседлали гнедого для Гандиймы. Ночь была темная, душная.

— Никогда не забуду, что ты для нас сделал, Халзан, — растроганно заговорил вдруг Бадрал. — Надеюсь, расстаемся ненадолго. Приезжай в гости через несколько дней, а? Видит бог, нам с Гандиймой не хотелось нарушать обычай, да Чогсом никогда не согласился бы, чтобы мы поженились. Впрочем, в недалеком будущем мы вернемся за благословением. Так ты приедешь?

— Постараюсь. Я выручил немного денег за шерсть, надо же их потратить. Хочу купить у вашего торгового агента себе сапоги, да шелку на халат для матери, да муки мешок.

На небо выполз запоздалый месяц, и в степи посветлело. Поднялся птичий щебет, но тут же смолк. Снова весь мир объяла тишь, только изредка шелестела трава код ветром. На пороге юрты неслышно возникла Гандийма, замерла на мгновение, словно прислушиваясь к тишине.

Мы подошли к ней. Девушка протянула Бадралу небольшой узелок и потуже завязала платок на голове. В лунном свете Гандийма показалась мне удивительно красивой. На ней был новенький дэл — это его она дошивала сегодня.

— Подержи узелок, я сейчас! — шепнул Бадрал. Он достал из-за пазухи длинный хадак и привязал его к веревке, которой крепят снаружи юрту. Так заведено, когда из юрты забирают невесту.

Мы вскочили на коней и тронулись в путь. Миновали ложбинку, поросшую на диво густой травой, выехали на наезженную дорогу, и тут Гандийма вдруг спохватилась. Как это она забыла налить кипяток в термос! Утром матери придется снова топить очаг. Ее мать имела привычку, поднявшись с постели, тут же выпивать чашку горячего чаю, точно так же, как ее муженек, едва одевшись, пристраивался к бурдюку с кумысом.

Мне было пора поворачивать обратно. Мы спешились.

— Будете проезжать ущелье — поосторожнее, придержите коней, — сказал я. Мне было тяжело — я чувствовал, что теряю что-то бесконечно дорогое, словно бы частицу самого себя.

— Спасибо тебе, Халзан, — сказал Бадрал, — спасибо за помощь.

— Ты уж пригляди за моими родителями, — попросила Гандийма. — Осенью мы непременно вернемся сюда. А ты приезжай к нам в любое время, рады будем.

Печаль сдавила мне сердце. Я ничего не ответил.

— Женился бы ты на Цэрэндолгор, дочке Шагдара, она такая славная, — добавила Гандийма с глубоким вздохом.

И вот мы распрощались, и друзья мои уехали. Я глядел им вслед до тех пор, пока их силуэты не поглотила ночь. Что-то светлое, близкое, дорогое навсегда ушло из моей жизни.

Я стреножил коня и пустил его пастись, а сам уселся неподалеку. Разные мысли теснились у меня в голове. Где сейчас Бадрал с Гандиймой? Миновали ли благополучно темное ущелье? Дальше дорога пойдет хорошая, безопасная. Вдвоем им не страшно.

Странное дело, еще вчера мне льстила мысль выдать замуж подругу детства. А когда свершилось, она уехала, поступок этот перестал мне казаться свидетельством моего возмужания. Мало того, откуда взялась эта тоска, щемящее чувство непоправимой утраты?

Небо начало светлеть на востоке. На озере подняли гвалт ранние пичуги. Я расстелил на земле потник из-под верблюжьего седла, бросился на него и уставился невидящим взором в бледнеющее небо. Совсем рассвело, когда войлочная дверь соседской юрты резко распахнулась, выпуская наружу мать Гандиймы. Охрипшим от испуга голосом она позвала: «Чогсом, а Чогсом!» На ее зов выскочил отец девушки. Подобрав полы дэла, он затрусил к нашей юрте. «Все пропало, начинается!» — подумал я и зажмурился. Когда я открыл глаза, Чогсом с моим отцом стояли неподалеку. Отец тихо увещевал соседа. Вскоре тот побрел домой, понурый, притихший.

Хребет Дарвийн, к которому ехали наши беглецы, порозовел, взошло солнце, и тогда я увидел, что все осталось на своих местах: и степь, и озеро, и верблюды на его берегу, и наши юрты. Нет только одной Гандиймы.

Я несмело заглянул к соседям. Чогсом сидел на своем обычном месте. Непонятно только было, опечален он или разгневан. Еще вчера я втайне злорадствовал, провожая Гандийму, что она проучит несговорчивого, злого отца. Теперь мне было стыдно. Еще бы! За несколько часов Чогсом совсем постарел, его рука, державшая трубку, мелко дрожала. Хозяйка возилась у очага, тщетно пытаясь разжечь сырой верблюжий помет. Я взялся за бурдюк, чтобы налить себе кумысу, и только тогда Чогсом заметил меня.

— Беда настигает человека внезапно, — с горечью изрек он.

— А все из-за тебя! — набросилась на Чогсома его обычно такая кроткая жена. — Всю жизнь только и знал, что бранить дочь, а вот теперь от нее дома одни старые сапожки остались.

Чогсом не возразил ни словом — да и что тут возразишь! Он только сказал мне:

— Ты пей, сынок, кумыс. Пей!

Тем временем хозяйке удалось растопить очаг. Она вытерла слезы с морщинистого лица и попросила меня съездить за дочерью и ее мужем.

— Уважь стариков, съезди, — поддержал жену Чогсом. — Права жена — из-за меня дочка тайком убежала. А я ведь не соглашался только потому, что больно далеко живет от нас парень. Беда нынче с молодежью! Не успеют на ноги встать, а уж пускаются в погоню за счастьем. Все готовы позабыть: и родителей, и край родной…

Я вышел из юрты и посмотрел на хребет Дарвийн. Далекие горы белели в синеве, как корабли в морском просторе, которого я тогда еще не видел. Я поспешно оседлал коня…

…Вот какая история пришла мне на память в день моего первого свидания с морем. Воспоминания эти жили во мне и тогда, когда я пришел попрощаться с ним. Глухо прогудел теплоход, отходящий от причала. Берег был пустынен, лишь чайки носились вокруг с надрывным криком. Волны утихли, и море лежало спокойное, гладкое, как степь. И вдруг печаль, владевшая мною в последние дни, исчезла, и на смену ей пришла радость. Скоро, очень скоро я увижу родную степь, и над ней — красное раскаленное солнце, и табуны лошадей, и стада верблюдов!.. Бескрайние просторы Монголии звали назад своего сына — сына Хойсын-Гоби, той степи, где живет Гандийма.

Кочевье двинулось из Гоби на рассвете, чтобы пройти часть пути по утренней прохладе. К полудню оно наконец достигло подножья горы. Впереди, растянувшись по тропе, бредут коровы. Долгая дорога их утомила, они разминают шеи, вскидывая кверху рога. Возле своих матерей перебирают тонкими ножками и вертят влажными мордочками телята, которые еще ни разу не проходили через Гоби, не преодолевали горного хребта. За ними, взметая коричневую пыль, неторопливо бредут овцы, принадлежащие хозяевам обеих юрт. Гэрэлма о чем-то призадумалась, слушая маленький радиоприемник, прикрепленный к луке седла.

В этом году Цогтбаяру исполняется восемнадцать лет, он уже почти взрослый мужчина, но все еще не решается открыто смотреть на Гэрэлму. Юность одаривает человека и силой, и ловкостью, и прекрасными чистыми порывами, но при этом вселяет в него и застенчивость, и робость перед девушкой.

По древнему обычаю, караван ведет мать Цогтбаяра, смуглая, крепкого сложения женщина. Подергивая за повод старого выхолощенного верблюда светлой масти, у которого вечно слезятся глаза, она едет, слегка склонившись набок. Под ней смирная лошадь из табуна: неразумно пускаться в дальний путь на норовистом коне, слишком много хлопот с ним. В двух корзинах, навьюченных на старого верблюда, сидят братишки Цогтбаяра, близнецы. Легкий встречный ветер обдувает их лица, они увлеченно играют, позабыв про усталость. Рядом с караваном бежит облезлая черная собака. Она так стара, что вряд ли выдержит еще одно кочевье. Собака вяло трусит, спотыкаясь о камни, однако это не мешает ей обнюхивать придорожные кусты. Ей тоже хочется увидеть еще одно лето в прекрасных прохладных горах. Верблюды каравана, втянув шеи и раздувая ноздри, тяжело поднимаются в гору. Где-то посередине каравана, покачиваясь от мерного шага коней, о чем-то беседуют отцы Цогтбаяра и Гэрэлмы. За последним вьючным верблюдом едет стройная, еще сохранившая красоту молодости Чулун, мать Гэрэлмы, кроткая и сердобольная женщина. Лицо ее в едва заметных пятнах. За всю свою жизнь она родила единственную дочь, Гэрэлму. Чулун каждый год замыкает караван, она следит за вьюками, подтягивает ослабевшие ремни, подправляет накренившуюся ношу верблюда.

Когда дорога свернула в тесную долину хребта Дарвийн, на путников и скот пахнуло свежей прохладой воды. От юрт, белевших на северной террасе возле реки, как стрелы вылетели навстречу каравану собаки, злобным лаем оглашая всю долину. На шум вышли из юрт люди. Женщины и дети, с кувшинами чая, с едой на больших тарелках, направились к каравану. Мать Цогтбаяра, Ханд, натянула поводья лошади, и весь вьючный скот остановился, принялся разминать уставшие ноги. Верблюды с удивлением смотрели поверх гор, будто видели их впервые. Некоторые мочились, и желтые струи ручейками стекали по траве. А раз была трава, значит, здесь шли дожди, значит, земля в этих местах напоена водой. Гэрэлма и Цогтбаяр, томимые жаждой, подъехали к каравану.

Путники, обливаясь потом, пили оранжевый от густой заварки и молока чай. Эрдэнэ достал свою длинную трубку с мундштуком из халцедона, закурил.

— Видели мы, часто в горах белело от гроз. Это хорошо, что дождя много — скот разговеется, — сказал он.

— Мы знали, что вы не сегодня-завтра придете в горы. Старик наш совсем вас заждался. Сегодня он за вьючными верблюдами поехал. Тоже думаем перекочевать, в такой духоте не усидеть, — глухо и монотонно проговорила маленькая женщина, угощавшая гостей. Сынишка женщины, уцепившись за ее подол и выставив из-за ее спины круглое, пухлое личико, смотрел на всех удивленными, широко раскрытыми глазами. Мать мальчонки, взглянув на Цогтбаяра, сказала: — Ох и вырос ваш сын! А ведь совсем недавно сидел в корзине, как и его братишки, — и она понюхала макушки близнецов. Авир с одобрением посмотрел на сына.

— Да, растет. Но десять верблюдов ему еще не под силу навьючить. Вот отслужит в армии — там и силенок наберется и ума. — Он отломил большой кусок урэма и положил себе в чай.

— Значит, ждали нас? Даже отложили, говорите, перекочевку? — спросил отец Гэрэлмы.

— А как же не ждать. Вы ведь через Гоби кочуете, а это дело не простое. И хороши бы мы были, если бы откочевали, не встретив вас чаем. Что бы люди сказали? Такое не принято в наших краях, — отвечала маленькая женщина, разливая чай.

— А куда вы собираетесь на лето откочевать?

— На склон Майхана. Старик что-то говорил о Майхане.

— Вот хорошо! Хоть одно лето соседями будем. Весело заживем.

Кочевье тронулось дальше в путь. Авир, затягивая подпругу, сказал:

— Дети, коров так оставьте: они уж как-нибудь сами перевал одолеют. А вот овец гоните да за козами присматривайте. Козы, они прыткие по скалам бегать, заберутся на склоны — тогда уж их не согнать вниз.

Синий шелковый платок и плечи протертого тэрлика Гэрэлмы покрылись пылью, поднятой копытами бредущего скота. Две косички, доходившие до седельных ремешков, делали ее похожей на школьницу. Вот только лент в косах не было. К тому же она выросла и стала так хороша, что притягивала к себе взгляды. Цогтбаяр и Гэрэлма ехали стремя в стремя и, когда догнали отару, остановили коней, оглянулись. Там далеко внизу, в Хойсын-Гоби переливался голубой водой мираж, размывая волнами то место, где небо встречается с землей. Если приглядеться, вдали синеет дымка, едва касаясь горизонта, а над ней небо светлое и чистое. Где-то там родилась Гэрэлма.

— Погоним отару с двух сторон, — предложила Гэрэлма.

Цогтбаяр, втянув голову в плечи, ухватился за луку седла. Он вдруг сразу сник от этих слов.

— Давай гнать вместе, — едва слышно сказал он.

— А что родители скажут?

— Родители? А может, мне твой приемник охота послушать.

— Тогда возьми себе. — Гэрэлма сняла С луки седла приемник и протянула Цогтбаяру.

— Зачем он мне? — буркнул сердито Цогтбаяр.

— Уж не задумал ли ты увиваться за мной? Помни, я старше тебя. Да про родителей помни, они следом едут. — Гэрэлма отвернулась, и было видно, как в беззвучном смехе затряслись ее плечи.

— Если бы ты родилась раньше меня хотя бы месяцев на шесть, тогда могла бы такое говорить, — сказал он и тут же с опаской оглянулся, не слышат ли родители его слов, но караван бурой сороконожкой уже начинал вскарабкиваться на склон далеко внизу. Он вдруг выхватил из рук Гэрэлмы поводья. — Вот пущусь галопом и тебя за собой увлеку! — пригрозил он.

— А я сойду с коня и останусь.

— За твоим языком не угнаться.

— А за твоими мыслями и подавно.

И они оба громко расхохотались, а дотом еще долго смеялись. Гэрэлма поглядела на громоздившиеся впереди скалы.

— Посмотри! — воскликнула она.

Коза по кличке Слива, возглавляя все стадо, устремилась в горы.

Если козы взберутся на скалы, никакая сила не повернет их назад, они, словно огонь, вспыхнувший у подножия дерева, будут карабкаться все выше и выше. Цогтбаяр подстегнул коня и поскакал к Сливе.

— Эй, Цого! А приемник разве не возьмешь с собой? — крикнула ему вслед Гэрэлма. «Ну, погоди! — пробормотал про себя Цогтбаяр. — А может, я что лишнее сказал?» — с тревогой подумал он. «Он был такой тихий в школе. Слова из него не вытянешь. А теперь такие разговоры заводит, прямо его не узнать. Странный он парень», — подумала Гэрэлма, не отводя глаз от скачущего Цогтбаяра. С тех пор как кончили школу, они уже успели отвыкнуть друг от друга. В душе Гэрэлма затаила обиду на Цогтбаяра — очень он невнимателен был к ней. Во всяком случае, так ей казалось.

Но ссориться они не ссорились, летом по очереди ходили пасти овец обеих юрт, смеялись, когда было весело, грустили, когда было грустно, — и так росли вместе под солнцем и под ветрами Алтая.

Цогтбаяр согнал в долину взобравшихся на склон коз и подъехал к Гэрэлме. Некоторое время они ехали шагом, опустив поводья, а когда поравнялись с заброшенной стоянкой, заросшей крапивой и бурьяном, Цогтбаяр кивнул на обвалившийся каменный загон и сказал:

— Давай построим здесь новую стоянку?

— Строй, если хочешь.

— Я серьезно.

— И я не шучу. Гляди, снова эта коза на склон побежала!

— Пускай, далеко не убежит. Я хочу с тобой поговорить.

— Я музыку слушаю. Ты вроде тоже хотел послушать? — улыбнулась Гэрэлма. Она старалась казаться равнодушной, но искорки в глазах говорили о том, что она слушает вовсе не музыку.

— Выключи приемник, батареи сядут.

— Ну и ладно. Пускай поет, так веселей.

Они поднимались вверх по склону, все приближаясь к прохладному голубому небу.

Когда караван поравнялся с этой заброшенной стоянкой, отец Цогтбаяра подъехал к своей жене.

— Ну что, Ханд, устала? — спросил он.

Со стороны казалось, что за двадцать лет супружеской жизни они уже обо всем переговорили — такие оба были неразговорчивые. Ханд удивленно посмотрела на мужа.

— Что это с тобой сегодня?

— А помнишь, Ханд, юрта твоего отца стояла вон там, на восточной стоянке, а наша напротив — на западной. А ведь хорошо было тогда, а?

Ханд выпрямилась в седле. Хотя она ласково смотрела на мужа, голос ее звучал жестко:

— Вспомнил, как ты тут позабавился?

«А ведь в молодости мой Авир был красавец хоть куда. Нельзя было его не любить», — подумала Ханд, нежно глядя на загорелое лицо мужа.

— Что ты говоришь — позабавился! Разве мы от этого хуже стали? У нас, гляди, три прекрасных сына. Таков закон жизни. Уж сколько лет прошло, как мы покинули стоянку. Загон наш совсем обвалился, крапивой и бурьяном так зарос, что только пятачок остался.

— Будь ты поумней, привел бы в порядок стоянку, вместо того чтобы меня сторожить. Не мы — так другие сюда приедут. Верно говорят, никчемный мужчина все возле юрты вертится. — Ханд испытующе посмотрела на Авира. Из крапивы с шумом вылетели воробьи и, сев на кошару, стали чистить перышки.

«Мы с ним слишком любим друг друга, чтобы ссориться из-за пустяков. Он отец моих сыновей, мужчина, который из моей одной жизни четыре горячих жизни сделал. Мне бы лучше попридержать язык», — думала она.

— На будущее лето сюда приедем. После смерти отца мы ведь ни разу не заезжали на эту стоянку. Я все думал: тяжело будет жить на месте, где умер отец. Мы приедем сюда. Пусть и дети знают, что мы тут впервые поставили нашу юрту. — Авир посмотрел на жену, ожидая, что она скажет. Но Ханд даже и не взглянула на него.

— Да, уж лучше при ясном уме дать детям наставления, чем копить их под старость. Отец мой о многом мне говорил. Предупреждал, что ты выпить любишь. Наказывал беречь тебя от проклятого зелья. А сейчас я говорю тебе, говорю — и все без пользы. Собака залает, и то ты обратишь на нее больше внимания, чем на мои слова. — Ханд вынула из-за пазухи большой платок и провела им по лицу.

— Ты всегда преувеличиваешь. Я ведь тебя слушаюсь. — Авир приподнялся на стременах и, обняв жену за талию, привлек к себе. Ханд прижалась к нему плечом.

— Такая жара стоит, еще не хватало обниматься. Не надоело тебе?

— Хорошо-то как, а? — проговорил Авир.

— Отстань. Увидят нас Чулун и Эрдэнэ, что подумают! Скажут, совсем из ума выжили…

Авир убрал руку.

— Находит иногда на меня волнение, — задумчиво проговорил он.

— Не всегда я тебе по душе была. Некуда было с тремя детьми мне податься, вот и выношу золу из твоего очага. Я и согласилась быть с тобой потому, что пожалела тебя. Да и ты меня не часто баловал вниманием и лаской. Считай, я и не изведала женского счастья. — И Ханд лукаво улыбнулась.

«Эх, будь я неладен! Зря она ворчать не станет». Авиру стало жалко свою жену. Верблюды, неторопливо отпечатывая шаги плоскими копытами, прошли милю старой, стоянки, где впервые была открыта дверь их собственной юрты, открыт их дымник. Они ехали молча, вспоминая одно и то же — свое первое свидание, которой стало для них символом счастья, заслоняя все мелкие обиды и невзгоды. Авир глазами памяти смотрел на свою прожитую жизнь. Воспоминания были зыбкими, как туман над пожелтевшей осенней степью. «Стать бы снова молодым, тогда бы я прожил жизнь без ошибок и грехов», — подумалось вдруг Авиру.

— Ханд, помолодеть бы снова, а? — повернулся он к жене.

— Зачем? Чтобы на другой жениться?

— Да будет тебе. Может, думаю, прожил бы жизнь с умом.

— Чего ты сокрушаешься? Вон твоя молодость гонит овец на перевал. Вот его и сделай человеком, — сказала ему жена.

«И то правда. Мой сын становится мужчиной, — подумал он. — Был бы только хорошей опорой людям да не пилил бы жену. Нынче совсем другое поколение пошло, грамотное. Много знают, обо всем наслышаны — даром что мало горя видели. Я-то лично за Цогтбаяра не боюсь, он у меня парень серьезный».

«Сколько лет можно ворчать на него? Пора придержать язык. Не будь его, разве я жила бы так счастливо? Уж кто-кто, а он не отказал мне ни в чем». Ханд посмотрела на вершины темно-синих скалистых гор, близко подступивших к ним. За этими хребтами и находится их привольный летник. Над остроконечными горами легкий туман разрывался клочьями, и в просветы было видно голубое небо.

Эрдэнэ подъехал к голове каравана и поравнялся с Авиром.

— Заснули дети в корзинах, — сказал Эрдэнэ.

Чулун и Эрдэнэ очень любили близнецов Авира. И часто сетовали на судьбу за то, что она обделила их сыном.

Дети, убаюканные мерным шагом верблюда, спали. Один свернулся калачиком, другой свесил загорелые ручонки через край корзины. Склон становился все круче. Веяло прохладой, благоухали душистые травы. Появились ласточки. Они молниями проносились между ног коней. Прохладным летом Алтай зовет на свои склоны все живое. «Даже птицы летят туда, где пестрые цветы и травы, где живительный свежий ветер», — думал Авир, любуясь красотой родной стороны. «Какие только звери не водятся в этих синих горах счастья. Повезло тем, кто родился в таком краю! Счастливые мои сыновья! Не каждому ведь суждено ступать по такой земле, по такому разноцветью трав!» Тут Авир вспомнил наставление своего отца: «Мужчина должен быть тверд и надежен, как скала, а душой широк, как степь». Когда караван поднялся на перевал, огненно-желтое солнце первого летнего месяца сверкало над правым плечом могучей Сутай-горы. Овцы и коровы, преодолевшие перевал, уже вольно паслись внизу, в широкой долине. Парень и девушка стояли на горе, дыбившейся чуть севернее дороги.

Немного в стороне от дороги возвышается обо. Из него торчат два-три засохших деревца, к веткам которых привязаны разноцветные лоскутки материи. Караван остановился возле обо. И каждый из путников, следуя древнему обычаю, положил туда по камню. Авир опустил на колени головного верблюда и вытащил из корзин своих сынишек. Сонные дети сначала спотыкались в высоких травах, наконец совсем очнулись от сна и с удивлением стали озираться.

— Какое, благодатное нынче лето, — проговорил Эрдэнэ и, вынув бинокль, навел его на гору Гунийн-обо. На вершине ее, махая хвостами, кружились на одном месте два коня темной масти — каждый норовил спрятаться в тени другого. Вдруг из-за коней появилась его дочь, а следом Цогтбаяр. Эрдэнэ тут же направил бинокль в другую сторону.

— Какое благодатное нынче лето, — повторил он. Авир, краем глаза наблюдавший за ним, подмигнул жене, а про себя подумал: «Вот хитрец».

Чулун расстелила на траве стеганую кошму, разложила еду, расставила пиалы.

— Садитесь пить чай, — сказала она и, чтя обычай предков, первым делом брызнула чаем в сторону Алтая, потом положила на обо сыр, приготовленный из парного молока, кусок урэма и немного сушеного творога. Сам Алтай не будет есть принесенную ему еду, зато ею полакомятся звери и птицы, будь то лиса, заяц, малая птаха или даже волк. После этого Чулун дала старой собаке миску разбавленного молока.

— Детям надо бы чаю попить. Хотя они и без чая прекрасно обходятся. Пьют воду.

— Они скоро придут, только проверят поклажу. — Эрдэнэ, мельком взглянув на жену, вытащил трубку и закурил. Ханд достала изящный сосуд, носик которого, похожий на гусиную шею, был повязан голубой ритуальной материей. Исполнив надлежащий обряд, она опустилась на колени и стала разливать водку.

— Возьми, Эрдэнэ, Чулун, садись поближе. — Ханд подала сидевшим пиалы с водкой.

— А про меня ты не забыла? — смеясь спросил Авир и, довольный, сел поудобнее.

— Как же я могу мужа своего обидеть? — улыбнулась Ханд.

«Нас две семьи, и мы крепко дружим, живем в мире и согласии. Ханд и Авир — надежные, хорошие люди», — думала Чулун. На древней горе Гунийн-обо все еще стояли два коня, хвостами отгоняя слепней.

— Караван давно стоит на перевале, — сказала Гэрэлма, но продолжала сидеть и смотреть на горы с острыми вершинами, похожими на наконечники копий. Где-то с середины далекого хребта поднимался туман. Косые лучи солнца резче оттеняли складки бурых скал. Хойсын-Гоби, откуда они выехали, навьючив верблюдов еще ночью, переливалась чарующими цветами. И взгляд девушки был устремлен вдаль. Гэрэлма знала, что такое кочевье, ей не впервой преодолевать Гоби и перевалы, но сегодняшний переход был для нее каким-то особенно волнующим. Приемник, который висел у нее на луке седла, сейчас только глухо потрескивал. Гэрэлма сидела и смотрела на далекую Хойсын-Гоби, где она только вчера пасла отару. «Когда отец поедет на центральную усадьбу сомона, я попрошу привезти мне круглое зеркальце и крем для лица».

Цогтбаяр тоже смотрел на бескрайнюю степь и корил себя за то, что напрасно сегодня поддразнивал Гэрэлму. «Может быть, она даже обиделась на меня, поэтому и молчит», — думал он.

Две большие птицы, недавно кружившие над остроконечным пиком, сидели на белом от помета крутом утесе, повернувшись к солнцу.

— Пойдем? — предложил Цогтбаяр.

— Пойдем, — ласково ответила она и направилась к коням, отряхивая с подола прилипшие травинки. Цогтбаяр задумчиво посмотрел ей вслед.

Они спустились вниз.

— Как ты думаешь, что скажет отец? — с тревогой в голосе спросила Гэрэлма.

— А что мы такого сделали?

— Но все равно!..

Они направились к овцам, которые паслись у подножья перевала. Эрдэнэ, увидев их, откашлялся и спросил, глядя на Авира:

— Что, дети не придут утолить жажду?

— Конечно, придут. Дети с малых лет присматривают за скотом. Это хорошо, это им на пользу будет, — проговорил тот и стал махать им старой пропыленной шляпой.

— Может, не пойдем? — сказала Гэрэлма, пытаясь остановить Цогтбаяра.

— Нет, обязательно пойдем. Куда нам еще идти?

Гэрэлма последовала за Цогтбаяром. Ей казалось, что на всем белом свете нет человека надежнее и лучше его. «Он мужчина. Вот ведь, не побоялся», — порадовалась она про себя.

Когда они подошли, родители, к изумлению Гэрэлмы, ничего не сказали, а, наоборот, усадили их как дорогих гостей.

— Пейте чай, дети. Бедные, замучились совсем, гоняясь за скотом. Ну ничего. В наших синих горах счастья живут люди трудолюбивые, дружные. — Авир говорил сыну о том, о чем в свое время говорил ему его отец. И про себя одобрил сына, видя его сдержанность.

— Ну-ка, Авир, налей Цого архи, — весело сказал Эрдэнэ. Цогтбаяр покраснел, застеснялся отца. Авир налил водки и по всем правилам поднес ее сыну. «Ну и дела! Отец меня водкой угощает! Что он скажет, если я возьму да и выпью?» Цогтбаяр мельком взглянул на Гэрэлму, и та, что еще минуту назад дрожала от страха, как пойманный кролик, лукаво подмигнула.

— Как-никак ты мужчина, который взошел на перевал. Так выпей! — подбодрил его Эрдэнэ. Цогтбаяр зажмурил глаза и опрокинул пиалу. Он тут же задохнулся, на глазах выступили слезы, и что-то обжигающее прошло по горлу.

— Теперь в путь. Мы поедем вперед и отыщем место, где можно юрты поставить. А ты, Ханд, — Эрдэнэ повернулся к жене Авира, — как-нибудь доберешься с караваном следом за нами.

— А вы, дети, идите за стадом, — сказал Авир Цогтбаяру и Гэрэлме и поднял лежавшую на траве старую шляпу. Те поехали следом за скотом, а Авир и Эрдэнэ вскоре скрылись за выгнутым, как спина зайца, пригорком. Ханд и Чулун медленно тронули караван.

— Я все время ворчу на своего Авира, а он даже и не сердится на меня. А дружбе наших мужчин можно позавидовать. В наших горах других таких неразлучных друзей не найдешь. Да что о людях говорить — даже скот свыкается друг с другом.

— С самого детства они дружат. Нам с тобой повезло. У редких мужчин мы поддерживаем огонь в очаге.

На Майхане журчали и шумели речки, долина пестрела от цветов. Скот гнали в пустые загоны. Было шумно и весело.

Гэрэлма и Цогтбаяр подъехали, когда родители уже ставили юрты, а освободившиеся от поклажи верблюды шли на водопой.

Цогтбаяр приостановил коня.

— Гэрэлма, мы еще встретимся? — Это был не вопрос, а скорее просьба.

— Встретимся. Мы встретимся с тобой на Стожарах. Я буду тебя там ждать. — Гэрэлма прикрыла колени подолом тэрлика и выпрямилась в седле.

— А если серьезно?

— Я и говорю серьезно. Ты встретишь меня там.

То ли так показалось от усталости, то ли на самом деле так было, но сумерки тогда тянулись долго-долго: и пока расставляли вещи в юрте, и пока чинили загоны и отделяли телят от коров. А потом совсем стемнело. Спать легли, когда на небе уже мерцали звезды. Гэрэлма вынесла свою постель из юрты, сказав, что будет спать под открытым небом. Цогтбаяр тоже исчез, волоча свое одеяло.

Прохладны ночи в горах. Падает обильная роса. Где-то громко ревет бык, громко шумит речка на перекатах. О чем-то шепчет ласковый ночной ветер. Гэрэлма смотрит на совсем низко опустившиеся над ней Стожары. «Какие высокие наши хребты Дарвийн! На их вершинах овцы пасутся среди звезд. Вот и приехали мы на летник! Как хорошо!» — думает Гэрэлма, завороженная чудесной ночью.

Цогтбаяр лежал на спине, скрестив на груди руки, и тоже смотрел на ярко сверкавшие в темноте Стожары. «Какие красивые звезды! А Гэрэлма — странная девушка. Придумает же такое. Она тоже, наверное, где-то здесь…» — Он встал и крадучись пошел по росяной траве.

Он подошел, сел у ее изголовья, некоторое время смотрел на ее спокойное лицо. Гэрэлма, казалось, спала крепким сном. Дыхание ее было едва слышно.

— Гэрэлма, это я…

— А я уже приходила на свидание! — Гэрэлма не открывала глаз.

— Ты не спишь?

— Как тут заснешь? Я думаю.

— О чем?

— Когда отец привезет мне зеркальце, я наряжусь перед ним и снова пойду на свидание.

Цогтбаяру хотелось смотреть и смотреть на Гэрэлму. Она улыбнулась и тут же вздохнула.

«Может быть, придет время, когда я буду водить его караван по всем перевалам наших седых гор», — подумала она и горячей ладошкой сжала руку Цогтбаяра.

— Иди спать. Ведь завтра твоя очередь пасти овец. Иди…

Рассвело. Над могучими горами брызнули оранжевые лучи.

Лишь одно красное облачко, какие бывают только в разгар солнечного дня, цеплялось за скалы Гунийн-обо.

П. Пурэвсурэн — поэт, прозаик, переводчик. Родился в 1940 году. Закончил пединститут. Работал на телецентре в Улан-Баторе, стажировался в Москве. В начале шестидесятых годов выступил как поэт.

П. Пурэвсурэн — автор нескольких поэтических сборников. Лауреат премии Ревсомола. Его рассказы публиковались в периодической печати МНР.

В котле, закипая, булькал заправленный крупою чай. Рядом с ковшом в руке застыла Балжид. Она смотрела на синеватые язычки пламени, метавшиеся по раскаленным докрасна угольям, и усмехалась своим невеселым мыслям. За ее спиной притихли с чашками в руках дети. А с улицы неслись веселые голоса:

— Эй, Балда-ан! Погляди…

— Ага. Чуть поверни к солнцу. Хорош. Теперь в самый раз!

— Перекрывать давай…

Новую юрту час назад привезли из центра объединения. От пестревших узорами шестов, двери и пола пахло свежей краской. Войлок на стенах был двойной. Полотнища цельные, совсем новые. Тут же лежали белоснежные кошмы и пестрые нарядные занавеси. В стороне стояли новый широкий стол и белый, видимо, кухонный шкаф.

«Вот это юрта, — подумала Балжид. — Интересно, кто в ней поселится?.. Эх, а наша… Как вымокший верблюжонок. Почему они возле нас решили расположиться? Спросить бы у хозяина, да его здесь нет. Это все парни из сомонного центра, они там и живут.

— Чей же это аил будет? — не утерпела Балжид.

— Это? Новый аил, — улыбнулся один из ставивших юрту парней — секретарь сомонной ревсомольской ячейки.

— А что за семья, откуда?

— Сами скоро узнаете. Чайком не угостите работничков?

«Ой, и правда, надо же людей чаем напоить!» — спохватилась Балжид и бросилась к себе в юрту.

Сварив чай, она процедила его, а оставшуюся на дне крупяную гущу положила в пиалу — детям. Просидевшие все лето на простокваше и борцоках ребятишки с удовольствием — пыхтя и отдуваясь — ели горячую еще кашу.

Взяв чайник и тарелку, Балжид поднялась.

— Мам, это вы чай новым соседям несете? — спросил средний сын.

— Да, сынок, — кивнула она, выходя.

Ставившие юрту парни пили чай и нахваливали хозяйку. Балжид сияла. Ей было приятно побыть среди веселых молодых людей.

— А Догсомдорж дома? — спросил один из них.

— Носят его где-то черти, — раздраженно ответила Балжид.

— Вчера его около реки видели.

«Опять небось пьяный?» — подумала Балжид. Настроение у нее сразу испортилось. Она помрачнела. Подхватив пустой чайник, пошла домой, а за ее спиной опять загалдели парни.

— Веревки где?..

— Стоп. Теперь порядок…

— Хорошая юрта получилась.

— Дымник подтяни чуть-чуть…

Дома было пусто. Муж еще не вернулся, а дети убежали смотреть, как ставят новую юрту.

Балжид вымыла чайник и ковш, присела на кровать и, поправив растрепавшиеся волосы, вздохнула.

— Юрта вправду хорошая. Когда-то и мы с Догсомдоржем мечтали о такой. Да уже лет восемь как не вспоминаем о тех мечтах. Эх, Догсомдорж, Догсомдорж. И кто бы мог подумать, что ты таким станешь!

«Поначалу все у нас было, как у других молодоженов. Мне только исполнилось восемнадцать, и я была самая счастливая на свете. Да только не долго. Теперь уж пятнадцать лет с тех пор прошло. Постарела я за эти годы», — подумала Балжид и подошла к зеркалу, которое стояло в хойморе на стареньком, подаренном шурином еще на свадьбу сундуке.

Из зеркала на нее смотрела смуглая тоненькая женщина. Миндалевидные черные глаза, тонкие брови, чуть вздернутый носик, маленький рот. В уголках глаз — паутинка ранних морщин.

Балжид, словно маленькая, показала своему отражению язык и, покачав головой, нахмурила брови.

— Как время летит. Нашей старшей уже четырнадцать стукнуло. Куда мне теперь перед зеркалом, вертеться, — подумала она.

Снаружи голосов больше не было слышно — видимо, юрту уже поставили. Вскоре донесся рев мотора и, удаляясь, затих вдали.

Балжид выглянула в дверь. Напротив гигантской раковиной белела новая юрта. Ее крутые бока двумя черными полосками перетягивали веревки. Возле юрты крутились дети.

— Вы что это там делаете? А ну, не трогать ничего, — строго прикрикнула Балжид.

— Ма-ам, а какая юрта красива-ая. Здесь кто жить будет? — спросил, прильнув к ней, самый младший, семилетний сын.

— Очень красивая. А вот чья — не знаю, — ответила Балжид, гладя его по голове.

Горы на горизонте тонули в сине-зеленой дымке. Огромным зеркалом поблескивало вдали озеро. По берегу двигалась группа всадников.

«Моего среди них вроде бы нет», — вглядываясь в далекие фигуры, подумала Балжид. На востоке, словно мираж, сиял в лучах заходящего солнца центр объединения. К нему приближался грузовик, привозивший юрту. Где-то неподалеку заливался чекан.

«Чекан поет к хорошим вестям», — вспомнила Балжид примету и, присев на опрокинутую корзину, устремила вдаль задумчивый взгляд.

…Чем только ей не приходилось заниматься в подсобной бригаде объединения. Строить дома, плести волосяные веревки и поводья, чинить юрты и шатры. Она делала все, что ни попросят, — лишь бы прокормить детей. Муж в последнее время пил, бросил работать, и теперь весь дом держался только на ней…

— Догсомдорж, милый, ну хоть куда-нибудь устройся. Жили бы как все, — пробовала образумить Балжид мужа. Он или отмалчивался, попыхивая папиросой, или огрызался:

— Я из-за этой самой работы чуть в тюрьму не угодил. Ну чего нам надо? Четырех детей подняли. Вон старшая тебя до коров даже не допускает — сама доит. Всю работу по дому парни делают. Красота! Вот только еды на них не напасешься… А ботинки со штанами на этих трех сорванцах будто огнем горят…

«Уж скоро и новые соседи приедут, а его все нет. Как позавчера с утра уехал, так и пропал. Не обо мне, так о детях бы подумал! И что только водка с человеком делает! А вся беда оттого, что еще мальчишкой своевольничал», — вздохнула она.

Вернувшись в юрту, Балжид достала кусок ситца и принялась кроить сыновьям рубашки.

— Папа едет, — крикнул с улицы младший. Двое других выскочили из юрты.

— Едет, едет. Не качается, — наперебой кричали дети.

Бросив на кровать выкройки, Балжид вышла встречать мужа. Догсомдорж сидел в седле боком и лихо распевал:

Это был самый верный признак того, что выпил он основательно.

«Держится в седле прямо. Слава богу, головы не теряет», — подумала Балжид.

Спрыгнув с лошади, Догсомдорж поцеловал подбежавших детей. Бросил старшему сыну повод и направился было в юрту, но тут заметил новый аил. Остановившись в дверях, положил на плечо Балжид тяжелую ладонь.

— Это чей же аил?

— Не знаю. Говорят, скоро приедут.

— Та-ак! А когда?

— Да не знаю же.

— Ну что ж, значит, новоселье справлять будем, — радостно засмеялся он.

— Тебе бы только погулять, — горько бросила Балжид, но Догсомдорж как ни в чем не бывало ответил:

— Для коня счастье — скачки, — И, задев головой притолоку, шагнул через порог.

…Родился Догсомдорж в семье скотовода. Его отец, старый Балт, по всей округе славился зорким глазом. Ему даже прозвище дали — «Ворон».

Однажды летом он получил новую отару и выгнал ее на пастбище. Однако молодой его подпасок не доглядел, и овцы перемешались с соседней отарой. Овчары посокрушались и решили отобрать по двести животных, не разбирая, где свои, где чужие.

— Уже третьи сутки пасем, как своих овец не знать, — возразил Балт-гуай. — Он отобрал двести голов, отогнал их в сторону и пригляделся к отаре. — Нет, вон тот белесый корноухий баран не наш. А наш двухлетка во-он, он в вашей отаре. Комолый с черными передними ногами и залысиной на морде.

С тех пор и прозвали его Вороном.

С малых лет приучал Балт-гуай дочь и сына ухаживать за скотом. До призыва в армию Догсомдорж пас отары объединения, и люди его хвалили:

— В отца пошел.

Старшая сестра и по сей день знатный овцевод, победитель аймачного социалистического соревнования. А вот Догсомдорж…

Из армии он вернулся возмужавшим. В сером дэле, подпоясанном желтым поясом, черной, надвинутой на лоб шляпе и хромовых сапогах — был Догсомдорж так хорош, что не одна девушка в округе тайком вздыхала по нему. Среди них была и Балжид.

Несколько дней Догсомдорж ездил по родным и знакомым — праздновали его возвращение. И когда он в очередной раз заглянул к ним в юрту, Балжид заметила про себя: «Уже в третий раз приезжает!»

Посидев в гостях, Догсомдорж стал собираться домой. Балжид вышла придержать собак, а он, обдавая ее запахом молочной водки, прошептал:

— Ты сегодня на улице ночуй.

Она вспыхнула, хотя в глубине души и мечтала услышать эти слова, и опустила глаза.

— Договорились? Я ночью приеду, — сказал он и, не дожидаясь ответа, вскочил на коня.

День, казалось, никогда не кончится. Балжид то трепетала от радости, то дрожала от страха… Она постелила себе возле юрты и, глядя, как мигают усыпавшие небо звезды, лежала и прислушивалась: не раздастся ли стук копыт. Уже сквозь дремоту уловила шаги.

«Не Дондог ли? — подумала она, всматриваясь в приближающийся силуэт: — Кажется, нет», — и, с облегчением вздохнув, юркнула под одеяло…

В то время за ней ухаживал счетовод объединения, неуклюжий, мешковато одетый парень — Дондог. Он писал ей полные тоски любовные письма, предлагал быть его женой. И хотя Балжид была к нему равнодушна, по извечной девичьей привычке прочь не гнала.

…Догсомдорж присел рядом и осторожно кашлянул, а сердце Балжид заколотилось… С той ночи и началась их любовь. Балжид раньше и не представляла, что можно так любить. Теперь для нее на свете существовал только один человек — Догсомдорж. Не раздумывая, она пошла бы за ним в огонь и в воду. И хотелось ей поделиться своим счастьем со всеми — даже с родными горами.

Однажды к ним на выгон приехал Дондог.

— Ты теперь в мою сторону и не смотришь, — упрекнул он ее.

Но что эти упреки девушке, чье сердце переполнено радостью первой любви!

— Сосватали меня уже, Дондог, — мечтательно улыбнувшись, ответила она.

— Так ты на самом деле за Догсомдоржа выйдешь? — задыхаясь, спросил он.

— А что, разве понарошку замуж выходят?

Он обреченно вздохнул.

— А как же я?.. — Дондог всхлипнул и, не договорив, погнал коня прочь.

Той осенью на берегу озера появилась новая юрта — аил Догсомдоржа. Свадьба была веселой.

опьянев, пел Дондог, и слезы катились по его лицу.

Молодые взяли в объединении на выпас отару в пятьсот голов. Жили всем на зависть: весело, дружно. Скоро в их юрте раздался крик первенца. Пригодилась Догсомдоржу отцовская наука: несколько лет подряд они выращивали приплод без потерь, и о них стали отзываться как об искусных скотоводах. И дальше шла бы хорошо их жизнь, если бы не строптивый нрав Догсомдоржа.

…Весной они пригнали отару в долину Родников — на окот. Пришлось им нелегко: снежные бураны, мороз, а работников всего двое, да еще дети малые — по рукам и ногам связывают.

Догсомдорж метался от матки к матке. Только появится ягненок, он даст его матери вылизать и тут те кормит молоком первой сдойки. Ягненок насосется жирного горячего молока и не мерзнет. А переночевав один раз в степи, он уже потом не боится никакого мороза, растет крепким, быстро набирает вес. Это Догсомдорж слышал еще от отца, а теперь на собственном опыте убеждался в справедливости его слов.

Однажды к ним приехал новый председатель объединения — Того.

— Как молодняк? Здоров?

— Здоров.

— А в дальнем овраге чьи матки с ягнятами?

— Наши.

— Для кого же мы весеннее стойбище строили? Ты почему овец в хашане не держишь? Бросаешь с молодняком где попало!

— В прошлом году у меня матки окотились в хашане — так несколько ягнят на следующую же ночь простудились и околели. Молодняк проведет первую ночь в теплом помещении, а утром ему на холод — за матерью на пастбище. Что может быть хуже? Если уж решили содержать молодняк в хашане, то его там надо держать вместе с матками до тепла. А для этого корма нужны. Где они, эти корма в нашем объединении?

— Та-ак! Ты, стало быть, ставишь под сомнение верность линии, проводимой партией?!

— Как раз нет, ею руководствуюсь.

— Это так ты ею руководствуешься?

Оттого что председатель необоснованно бросает ему такие обвинения, Догсомдорж вскипел:

— Вы на меня ярлык саботажника и контры не навешивайте. Я потомственный скотовод и свое дело лучше вас знаю. Партия и правительство учит сохранять молодняк весь до единого. А вот ваши поступки, действительно, вызывают удивление. Одни указания партии вы выполняете, а о других почему-то забываете.

— Че-го? — выкатил глаза председатель.

— Да, хашаны полезны и нужны. Но при этом необходимы корма и чтоб их было вдосталь. А вы хашанов понастроили, да про корма забыли. Вот и приходится выгонять овец на пастбище. А что часть молодняка неизбежно погибнет, как только из теплого помещения попадет утром на мороз, вы, начальники, предусмотреть не соизволили.

— Ты мне не указывай…

— Ну тогда и вы меня не учите, как с молодняком обращаться.

— Ты у меня ответишь, если хоть один ягненок пропадет из-за твоих выкрутасов.

— Конечно, отвечу. Оно так лучше всего — отвечать каждому за свое…

Вот так и получилось, что Догсомдорж не поладил с с председателем. Впрочем, тот действительно прислушиваться к мнению других не любил, делами вершил единолично, а любые возражения решительно пресекал.

На одном из собраний, говоря о нерадивости и разгильдяйстве, он привел в пример Догсомдоржа.

— Напрасно ты с председателем ругаешься. Плетью обуха не перешибешь, — сказала после собрания Балжид.

— Ты-то хоть не суйся, — рявкнул Догсомдорж.

В том году они вырастили молодняк без потерь. Другим за это вручали премии и награды, а о Догсомдорже и слова хорошего не сказали.

— Пусть сначала вести себя научится, — пояснил свое решение председатель…

Поев супа с борцем, Догсомдорж уснул. Балжид села возле мужа, отогнала вившуюся над его головой муху.

«Бедненький ты мой, совсем измотался. И зачем тебе по соседним аилам шататься, в чужие кастрюли заглядывать? Осенью, говорил, с обозом пойдет. Отдохнул бы перед отъездом дома хоть немного», — подумала она.

Балжид по-прежнему любила мужа, отца своих четырех детей. Вот только горько ей было, что поселилась в их доме беда.

А случилось это однажды летом…

— К нам кино снимать приедут, — хвастались жители центра объединения всем в округе.

Вскоре на берегу озера Длинного началось столпотворение: ставили юрты, разбивали шатры. У озера гудели машины, суетились странно одетые люди. Балжид с Догсомдоржем решили откочевать ниже по долине — подальше от шума, но тут вмешался председатель.

— Оставайтесь. В кино сниметесь.

— В каком еще кино?

— Фильм о жизни современного сельскохозяйственного объединения снимают. Им нужно, чтобы был скот и озеро на заднем плане. Решили выделить твою отару.

— Вот здорово! О наших овцах кино выйдет. Интересно будет потом его посмотреть, — обрадовался Догсомдорж.

Да только напрасно радовался. Оказалось, что снимать кино — дело нудное и долгое. Только взойдет солнце, надо пригнать с пастбища овец и, сбив их в кучу на берегу озера, делать вид, будто доишь маток или подпускаешь к ним ягнят.

На четвертый день Догсомдорж не выдержал.

— Долго еще снимать думаете? — спросил он режиссера, носившегося по берегу с большим, точно граммофонная труба, мегафоном на груди.

— С месяц, должно быть.

— Да вы что, обалдели? Какой месяц?

— Обычный, календарный. Работа у нас такая, поняли?!

— Овцам сейчас вес набирать надо. А если их так целый месяц гонять, они то, что есть, потеряют.

— Послушайте, мы договорились с вашим объединением, деньги ему перечислили.

— Да я-то какое отношение к тем деньгам имею? Мне овец откармливать надо.

— А вот это уж я не знаю, — развел руками режиссер.

Тем же вечером Догсомдорж поскакал в центр объединения. В правлении никого не оказалось, и он направился к председателю домой.

— Мы откочевывать будем, председатель.

— Как это так? Объединение со съемочной группой договор заключило.

— Мне это кино всех овец загубит. Я их даже на пастбище выгнать не могу. А если сейчас они не наберут вес…

— Что же ты раньше молчал?

— Да откуда я знал, что это такая морока?

— Морока?

— Ну-у, не так быстро, как показывать. Они же один эпизод по пять-шесть раз снимают. То солнца ждут, то еще чего-нибудь, а овец отогнать на пастбище не разрешают. Не знал я, что это так делается. Думал, что они все кино за день-два снимут, а оказалось, на это еще целый месяц нужно.

— Догсомдорж, это дело государственное. Мы не вправе прерывать съемки.

— Тогда… взгляните на эту овцу…

— Ишь, какой своевольный выискался! — возмутился председатель.

— Какой уж есть. Завтра откочуем.

— Ну смотри. Придется тебе за весь срок простоя техники и съемочной группы штраф заплатить.

— Нет уж, пусть правление платит. Это оно за договор деньги получало, — отрубил Догсомдорж и, хлопнув дверью, выскочил на улицу.

— Ты у меня еще попляшешь, гад, — донеслось ему вслед.

По дороге домой Догсомдорж заехал в два аила. От выпитой водки по телу разлилось тепло, на душе полегчало. Но, подъезжая к дому, он увидел зрелище, которое его потрясло.

По берегу озера в свете десятков прожекторов металась отара.

— Еще раз овец на свет! Быстрее… Готовы? Раз… два… три… мото-о-ор! — истошно кричал режиссер.

Догсомдорж во весь опор погнал коня к берегу.

Глаза овец, напуганных ярким светом, горели зеленым огнем. Окруженные плотным кольцом людей, они сбились в тесную кучу.

— Еще раз сначала… Мото-ор, — заорал режиссер, и на отару бросилась специально, видимо, натасканная серо-рыжая собака, точь-в-точь волк. Овцы кинулись врассыпную, топча сбитых с ног животных.

Догсомдорж не помнил себя от гнева.

— Прекратить немедленно! — заревел он не своим голосом. Но в общем шуме его крика никто не услышал.

Лошадь, пугаясь света прожекторов, дальше не шла. Догсомдорж спрыгнул на землю, спутал ей ноги и бросился к режиссеру. Увидев, что глаза его горят бешенством, а крылья носа раздуваются, режиссер оторопел.

— Да вы успокойтесь. Всего один дубль остался.

— Никаких дублей. Вам животные — игрушки, что ли? — закричал ему в лицо Догсомдорж.

Балжид и дети, которые прибежали посмотреть съемку, подошли ближе.

— Ты что, Догсом, — попыталась урезонить его жена.

Хватая широко открытым ртом воздух, он смотрел на нее побелевшими от ярости глазами.

— Не мешайте работать, пожалуйста, — послышался из темноты чей-то голос.

— Вы мне тоже не мешайте работать! — заорал Догсомдорж.

— Овец сейчас же гоним домой, — заявил он жене, и вскоре крики «хаяа, хаяа» затихли вдали.

На следующее утро они спешно снялись и погнали отару прочь от озера. Тут же из лагеря киношников выехал «газик» и помчался в противоположную сторону — в центр объединения.

Не прошло и двух дней, как на их новую стоянку прискакал председатель.

— Возвращайтесь на старое место, — приказал он.

— Не можем. Отару другого аила для съемок возьмите.

— Другую, стало быть, можно, а твою нельзя? Ты эти обывательские штучки брось! О своих только интересах печешься.

— Если ты не обыватель, на, гони их. А ко мне больше не подходи. Нам с тобой разговаривать не о чем! — крикнул Догсомдорж и направился к лошади.

Разгневанный председатель бросился наперерез и схватил его за грудки. Догсомдорж резко рванул его руку в сторону и отступил назад. Послышался треск рвущейся материи…

Через несколько дней Догсомдоржа вызвали в аймачный суд, и безутешно рыдающая Балжид осталась одна. А потом пришла новая беда.

Однажды ночью началась сильная гроза. Напуганные вспышками молний и раскатами грома малыши ревели ревмя. Балжид не решилась оставить их одних. Овцы разбежались, часть отары попала в болото, и двадцать голов погибло.

Догсомдорж пробыл в аймаке два месяца. И хотя суд мотивировал его поступок заботой об общественном добре, но все же оштрафовал на тысячу тугриков за хулиганство и оскорбление должностных лиц. Когда Догсомдорж вернулся, Балжид ждала его в центре объединения. Она отказалась от отары, ей одной было не справиться. Увидев мужа, Балжид плакала и смеялась от радости.

— Может, опять отару возьмем, — предложила она в тот же вечер.

— Нет уж, хватит, — сказал как отрезал Догсомдорж.

Они распродали все мало-мальски ценное, что было в доме, чтобы заплатить штраф и возместить убытки объединению.

Однажды Догсомдорж встретился на улице с председателем Того.

— Ну что, пошел тебе на пользу горький опыт?

— Хорошо бы он вас чему-нибудь научил.

— Где работать думаешь?

— Поживем — увидим.

— Кто не работает — тот не ест, не забыл?

— Прокормимся как-нибудь. Мир не без добрых людей.

— За тунеядство у нас карают.

— А меня уже судили за то, что я хотел работать. Теперь если попаду под суд, так хоть знать буду, что за дело судят. Так что, пожалуйста, заявляйте, куда следует.

Разошлись они врагами. С тех пор Догсомдорж пристрастился к спиртному. Пил все подряд. Балжид уговаривала его, плакала.

— Ты меня своими попреками не выводи из себя! Лучше помолчи, — предостерегал ее Догсомдорж.

Если к нему обращался не председатель, а кто-нибудь другой из начальства, он ездил с обозами, на заготовку дров. Иногда перегонял скот.

Сначала Балжид расстраивалась, но потом смирилась с тем, что произошло.

Год назад Того сняли с работы. Поговаривали, что за превышение власти и неправильные методы руководства. Вместо него приехал молодой, чуть за тридцать, председатель по имени Лут. Человек прямой и дружелюбный, он быстро сошелся с людьми. Не раз Лут заводил с Догсомдоржем разговор о работе, но ничего из этого не получалось.

— Чем бы вы хотели заняться? — каждый раз спрашивал председатель.

— Не умею я, оказывается, работать, — упрямо твердил Догсомдорж.

Тогда Лут стал расспрашивать о нем старейшего коммуниста объединения, секретаря парторганизации Доржа.

— Человек он хороший, недостает ему лишь серьезности. Очень работящий. Вот упрямый только. Из-за упрямства своего и оказался в таком положении, — рассказывал Дорж.

Однажды Лут заехал в аил к Догсомдоржу, но хозяина дома не застал. Балжид было стыдно признаться, что муж который день пьет и не показывается дома, и она сказала, что он отправился к знакомым на нижнюю речку. Однако председатель уезжать не спешил. Он сумел разговорить Балжид, и она не заметила, как обо всем ему рассказала.

— Ну и как думаете жить дальше?

— Как-нибудь проживем. Нам бы хоть юрту поправить. Да уж очень доходы у нас невелики.

Председатель оглядел обстановку, привстав, потрогал войлок на стенах.

— Действительно, юрта никуда не годится, — сказал он и распрощался.

…Догсомдорж встал рано. Солнце только взошло. Природа неохотно пробуждалась от сна, лишь воробьи носились в воздухе и чирикали во всю мочь. Догсомдорж обошел новый аил, осмотрел каждый шов и даже притолоку.

«В прошлом году, когда Тундэву присвоили звание лучшего скотовода страны, ему подарили прекрасную юрту. Эта, пожалуй, ничем не хуже… М-да, здорово тогда мы у него погуляли… А я бы тоже мог такую получить. Не повезло мне. Да и сам виноват тоже. Вот и остался гол как сокол. Ну да что теперь об этом вспоминать. А может быть, еще и заведем новую юрту, кто знает», — думал он, шагая к дому.

Балжид уже поднялась и варила чай.

— Красивая юрта, — как ни в чем не бывало сказала она.

— Недурна, — ответил Догсомдорж, и ему вдруг стало до боли жаль свою Балжид. Дети еще спали, и Догсомдорж, не таясь, притянул жену к себе, поцеловал. Балжид положила голову ему на грудь и тихонько вздохнула…

Не успели вставшие дети попить чаю — как послышался шум моторов. Через распахнутую дверь юрты было видно, как проехала легковушка председателя, а за ней вчерашний грузовик. Машины остановились у нового аила, и там закипела работа.

— Кумыс принеси.

— Огонь разведите кто-нибудь.

— Чашки куда засунули?

Ребятишки наперегонки бросились туда.

— Что же это за аил все-таки? — спросил Догсомдорж, прислушиваясь к шуму на улице.

— Да какая нам, собственно, разница.

— И то верно.

Они замолчали. Балжид заварила для новых соседей крепкого чаю с молоком, приготовила тарелки и, выйдя из юрты, кликнула детей. Старшей дочери велела надеть розовое, с короткими рукавами платье, которое отец привез в прошлом году из поездки с обозом, а мальчикам — сшитые вчера пестрые рубашонки. Глаза у них радостно блестели: еще бы, теперь рядом будет новый аил. А Догсомдорж с нетерпением ждал, когда же их позовут на новоселье.

Тут подошел секретарь ревсомольской ячейки и, поздоровавшись, сказал:

— Вашу семью приглашают в новую юрту.

Догсомдорж взял шляпу, Балжид — чай, дочь — тарелки, и все двинулись к новому аилу.

В юрте было многолюдно и шумно. Догсомдорж поздоровался со всеми и стал искать глазами хозяина. Но того что-то не было видно. В юрте сидели только члены правления и кое-кто из служащих объединения.

Удивившись, Догсомдорж собрался присесть тут же, рядом с порогом, но парторг — старый Дорж — пригласил его.

— Проходи, Догсомдорж. И ты, Балжид.

— Проходите, проходите, — раздались голоса.

— Вот тут место есть.

Догсомдорж разглядел два стула в правой почетной части юрты. От волнения он даже вспотел. Он уж забыл, когда его сажали в хойморе.

— Нет, нет, я тут посижу, — отнекивался он.

— Давай, давай, — проговорил кто-то сзади и подтолкнул Догсомдоржа к стулу.

Тут встал Дорж-гуай.

— Я думаю, что первым с напутственным словом к хозяевам новой юрты должен обратиться председатель объединения.

Вокруг зааплодировали. Недоуменно переглянувшись, захлопали и Догсомдорж с Балжид.

Лут поднялся, держа в руках пиалу с кумысом.

— От имени парткома, правления и всех членов нашего объединения хочу поздравить хозяев этой новой юрты — Догсомдоржа, Балжид и их детей…

Догсомдорж в изумлении хлопал глазами.

«У меня ведь нет однофамильца по всей округе. Не сон ли это», — подумал он и ущипнул себя за палец. Поглядел на Балжид. Та даже рот открыла от удивления.

— …эту юрту, — продолжал Лут, — коллектив объединения «Светлое будущее» дарит товарищу Догсомдоржу, много лет успешно работавшему в животноводстве, его жене Балжид и их детям.

К лицу Догсомдоржа прилила кровь. Он снова бросил взгляд на жену. Она улыбалась, а в глазах ее стояли слезы.

— …человек — обществу и общество — человеку, вот наш принцип. И этот подарок — пример того, как он претворяется в жизнь. Правда, пока только наполовину: общество — человеку…

Голос председателя доходил до слуха Догсомдоржа то глуше, то яснее.

«Я… меня… значит, я не был обузой…» — с волнением и радостью думал Догсомдорж.

Мокрые щеки Балжид горели румянцем, и она, но стыдясь, утирала сбегавшие по щекам слезы.

— …Позвольте передать хозяину юрты эту пиалу с кумысом как знак доверия коллектива нашего объединения.

Когда Догсомдорж встал на ноги, колени его предательски дрожали. По обычаю опустив рукава дэла, он принял чашу. Руки у него тряслись от волнения. Гости зашумели, захлопали в ладоши.

Застолье продолжалось до самого вечера, но Догсомдорж за все это время не взял в рот ни капли хмельного. Он был непривычно задумчив.

Когда гости начали расходиться, Дорж-гуай подошел к Догсомдоржу попрощаться, поцеловал его и сказал:

— Устраивайтесь поудобнее.

— Товарищ парторг… — Догсомдорж запнулся, не найдя нужных слов.

— Потом поговорим, — ободряюще улыбнулся Дорж и вышел.

Провожать гостей пошли всей семьей.

— Папа, эта красивая юрта наша? — потянул отца за руку самый младший.

— Да, сынок, — твердо ответил Догсомдорж, хотя сам поверил в это только сейчас. Муж и жена переглянулись и, не скрывая радости, улыбнулись друг другу.

Следующий день Догсомдорж провел необычно. Он встал рано утром, поднялся на холм за юртой и долго там сидел. А вернувшись наконец домой, так и не промолвил ни слова. Но когда он взглядывал на жену и детей, глаза его оживленно блестели.

Вечером, после дойки, дети убежали гулять.

— Когда в новую юрту перебираться будем? — спросила Балжид.

— Что спешить. Сначала надо работу подыскать.

Балжид упала мужу на грудь и зарыдала от счастья.

Поутру Догсомдорж отправился в сомонный центр. Председатель был у себя.

— Добрый день, начальник.

— Здравствуйте, здравствуйте. По какому делу ко мне, Догсомдорж?

— Я… Работу бы мне какую-нибудь.

Пряча улыбку, Лут достал пачку «Беломорканала» и протянул Догсомдоржу.

— Что бы хотели делать?

— Да хоть что.

От волнения он ерзал на стуле.

— Подумайте, прикиньте, что вам по душе. Хорошо бы, отару взяли.

— Пожалуйста, о чем речь. Я, председатель, овец знаю неплохо.

— Тогда обдумайте все, посоветуйтесь с родными. Куда нам спешить? А я тем временем о вас с людьми переговорю.

— Что там думать, чем быстрее приступлю к работе — тем лучше!

— Хорошо, давайте встретимся через несколько дней. Договорились?

— Договорились, — радостно кивнул Догсомдорж и вышел из комнаты.

Лут, затянувшись папиросой, задумался.

«Да. Сколько разговоров было из-за той новой юрты. Спасибо, Дорж-гуай поддержал: «А в самом деле почему не попробовать». И как мы раньше до этого не додумались? Плохо еще люди относятся друг к другу. Ведь в конце концов не в юрте дело. Тут риск невелик. А вот человека бросить на произвол судьбы никак нельзя. За него самого, за его будущее бороться нужно и должно. И разве мы ошиблись в этом человеке? Убить веру в людей легко, но как трудно ее воскресить!»

С улицы донесся дробный стук копыт и, удаляясь, затих вдали.

«Домой спешит наш Догсомдорж», — улыбнулся председатель.

Вот и вся история о том, как в объединении «Светлое будущее» появился новый аил.

Л. Содов родился в 1929 году в сомоне Селенга Булганского аймака в семье арата. Окончил Офицерскую школу, а в 1961 году Ленинградский государственный университет.

Литературным творчеством занимается с 1958 года, автор нескольких сборников рассказов: «Весеннее солнце», «Легенда о двух белоснежных березках», «Конец золотого бурхана» и других, а также романов «Туман за рекой», «Под луной».

Неустанно несет свои воды река Селенга. Так же неудержимо, следуя непреложным законам бытия, бежит время, отпущенное человеку на жизнь. Глядя на шумящую под ветром старую осину, которая, словно слезы, роняет в воду багряные листья, уносимые рекой прочь, невольно задумываешься о том, что все на свете прочными узами связано с матушкой-землей…

Такой осенней порой от реки Ул-Алтад к Гуртинскому броду через Селенгу двигалось кочевье. Позади повозок, вздымая клубы пыли, шло большое стадо. Когда передняя повозка приблизилась к реке, на землю спрыгнула тоненькая, как былинка, миловидная девушка. Она подошла к самому берегу и, зачерпнув воду ладонью, смочила волосы. Потом присела на корточки и стала смотреться в воду.

— Цагандарь! — окликнула ее мать.

— Иду! — отозвалась девушка и побежала к повозке, на ходу выжимая волосы. Вода струилась по ее белой длинной шее.

Отец с матерью связали быков между собой за рога и вместе с остальным скотом погнали в воду. Козы и овцы, преодолев сильное течение, перебрались на противоположный берег и дружно заблеяли, будто жалуясь на свою трудную жизнь. Пока переправляли домашний скарб, стемнело.

Семья Ванчинсурэна прежде из года в год кочевала по степи. Но потом Ванчинсурэн решил, что ему — марамбе — легче будет добывать нужные для врачевания снадобья вблизи монастырей. Вот он и перекочевал в падь к западу от Хайлантайского монастыря. В округе Ванчинсурэн пользовался уважением. У него было много друзей. А с Хатан-Батором Максаржавом[12] он дружил с детства. Когда Хатан-Батор стал главкомом монгольских войск, он попросил Ванчинсурэна отпустить к нему писарем своего помощника Сайнбилэгта, которого знал как грамотного, способного юношу.

Д. Урианхай — прозаик и поэт. Родился в 1940 году в Булганском аймаке. Окончил экономический институт народного хозяйства им. Плеханова в Москве (1964). В 1968 году опубликовал первые стихи.

Вышли из печати два сборника рассказов и эссе Д. Урианхая: «Его величеству — человеку» и «Зимние птицы»; повесть «Ваш новый знакомый».

Миновав перевал, я слез с коня, чтобы немного передохнуть, а затем потрусил дальше. На тропке, по которой давно уже никто не ездил, кое-где пробились сквозь утоптанную землю кустики зеленой травы. Горы хранили безмолвие, и меня вновь охватило чувство одиночества. Над головой кружил коршун. Опаленная жарким солнцем трава на склонах начала желтеть. С горной террасы доносились печальные журавлиные крики. А вот и сами журавли взмыли ввысь, плавно и мерно взмахивая крыльями. Мой конь испуганно прядет ушами и крутит головой, в животе у него что-то екает. Солнце уже клонилось к западу, и мне пришлось подстегнуть коня. Я ехал рысью все дальше по распадку. Осталось миновать сопку Маньтын, и я буду на месте. Там пристанище наших косцов.

Позавчера председатель нашего объединения вызвал к себе несколько человек и дал им задание:

— Надо скосить травы в распадке за перевалом Чачартын. Косить придется вручную. Трактор там не пройдет — слишком много рытвин, да еще болотистая низина на пути. Я посылал дядю Дэндэва осмотреть луга, он говорит, что там вручную можно несколько стогов сена накосить. Собирайтесь — и завтра же в путь. Дел там самое большее на две недели. Продукты и все, что надо, выпишем.

На другой день с утра косцы собрались в путь. Кто-то предложил: «Давайте заедем в знакомый аил. Поохотимся. К вечеру все равно доберемся до места…» Предложение всем понравилось. И тут же решили: «Малой птице — чирикать, малому человеку — быть на побегушках», короче говоря, отрядили меня в бригадный стан за палаткой. А ближе к вечеру велели приехать к месту, где договорились разбить лагерь. Не знаю толком, кто из них был старшим, но среди десятка мужчин, отправившихся на сенокос, я сразу выделил Дэндэва, высокого осанистого старика, и с интересом наблюдал за ним. Дедушка Дэндэв перекочевал в наши края недавно, и мы еще недостаточно хорошо знали его. Как-то мы поехали в горы заготовлять лес на кошару для овец. Там-то и произошла ссора между Дэндэвом и моим отцом. Дэндэв схватился за жердину, и, если бы меня не удержали, я, наверное, бросился бы на старика: «Зачем он обижает отца!» А теперь мне некого назвать отцом. Уж несколько месяцев как его не стало…

Я спешился, поправил переметную суму, укрепил вьюк с палаткой. Потом поплотнее уселся в седло и стегнул коня. Встречный ветер приятно освежал лицо, метелки ковыля щелкали по стремени. Из-под копыт во все стороны разлетались кузнечики. Доехав до речки, я напоил коня и сам напился. Вода была холодная, чистая. Отсюда до сопки Маньтын рукой подать.

Я ехал, насвистывая протяжную песню. От прогретой каменистой земли шел знакомый запах. Даль застилало зыбкое марево.

…Отец частенько ездил по этой дороге и на телеге, и верхом. Каждый год, поближе к осени, положит, бывало, в телегу палатку, косу, еду и отправляется на сенокос на речку Харганы-Гол. На стоянку всегда останавливался возле этой самой сопки Маньтын. Пока отец ставил палатку, я собирал аргал на топливо. Потом он из камней сложит очаг, разведет огонь и поставит котел. Мы напьемся чаю. Лучшие куски отец по старому обычаю жертвовал доброму духу Хангайских гор. Перед тем как начать косить, отец не спеша обойдет луг, примеряясь, с какого края начать. Наконец расстегнет тугой ворот дэла, поплюет на руки и начинает косить. Коса ходит широко. Вжик, вжик — трава рядком ложится сбоку, а позади остается скошенная полоса. Пройдя несколько прокосов, отец достает из-за голенища брусок, поправит косу, потом садится немного передохнуть. Покурит, затягиваясь глубоко, с удовольствием, и снова за косьбу. Время от времени он принимается негромко насвистывать какую-то мелодию. Я любил смотреть, как отец размеренно машет косой, как, остановившись, вытирает распахнутой рубахой пот на загорелой груди.

«То, что раньше делал отец, теперь буду делать я. Постараюсь, чтоб у нас в хозяйстве был такой же порядок, как при отце. Чтобы всегда было вдоволь сена. Чтобы не выводился знакомый запах хорошо ухоженного скота. Чтобы всегда в загоне резвились телята и ягнята, а у коновязи ржали кони. И чтобы в юрте всегда было людно и весело, а из трубы вился теплый голубой дымок. Ведь всему этому учил меня отец, и я не посрамлю его имя».

Такие мысли проносились у меня в голове, пока я не спеша продвигался по горной тропке. Вдруг конь беспокойно запрядал ушами. У северного склона сопки уже видны щиплющие траву стреноженные кони, неподалеку поднимается дымок костра, а вон и люди. Я снова взмахнул плетью и подстегнул коня. Конь рванул галопом. Но я натянул поводья и перевел его на рысь. Ну, вот я и на месте.

— Ну как съездил? Что так долго? — окликнул меня кто-то. Дядюшка Дэндэв сидел молча, внимательно глядя на меня.

— Загостился, видно, в бригаде, — вдруг заговорил старик, — а потом спешил. Вон как коня загнал! И вьюк с палаткой плохо укрепил — ишь болтается. Попадись конь с норовом, живо скинул бы такого седока. Ну спасибо и за то, что не заставил нас ночевать под открытым небом. Слезай, попей чаю.

Я стреножил коня и собрался уже расстегнуть подпругу да снять седло, как Дэндэв остановил меня:

— Не расседлывай! Пусти его пока так.

«Ну и вредный же старикан», — подумал я. А вслух спросил:

— Почему же, дедушка? Подпругу все-таки надо бы расстегнуть. Вы думаете: обожжет мокрые бока солнцем? Так я их протру как следует.

— Ты что, не понимаешь, что тебе говорят? Сказано — пусти коня нерасседланного. Пей чай и дай коню отдышаться, ясно? — сердито выговаривал старик.

«Нет, и в самом деле ужасно вредный старик», — снова подумал я.

Но расседлывать коня все-таки не стал.

Кто-то подал мне пиалу с чаем. Он был очень горячий, и я стал дуть, ожидая, когда чай немного остынет. А сам украдкой наблюдал за дядюшкой Дэндэвом. На нем был поношенный, выцветший тэрлик из коричневой далембы, надетый поверх широченного дэла, тоже давно утратившего свой первоначальный цвет. На голове — видавшая виды широкополая шляпа. Лицо обрамлено окладистой бородой. Очки с единственной, да и то сломанной, дужкой оседлали массивный нос. Ростом он высок, но худ чрезвычайно. На длинных руках — длинные огрубевшие пальцы. Небольшие пронзительные глаза угольками сверкают из-под нависшего лба. Когда старик говорит, подбородок у него забавно двигается, а вместе с ним и борода, которую он то и дело поглаживает.

Я слышал, люди говорили, что старый Дэндэв мягкий, отзывчивый человек, это только на вид он суров. И все же во мне прочно засела неприязнь к нему.

Поспел ужин. Дэндэв выпил пиалу бульона, опустошил миску ячневой каши с маслом и стал устраиваться на ночлег.

Я проснулся, едва взошло солнце. Развел костер и побежал на речку за водой. Когда я вернулся, старик сидел, потягиваясь и широко зевая, и протирал слипшиеся после сна глаза.

— Лошадей близко не видать? — спросил он.

— Пасутся на том берегу, — ответил я коротко. Идти за лошадьми не хотелось. Вся трава в росе, и низ дэла, и сапоги, и брюки уже промокли насквозь. А лошади наверняка заходили в речку, ночь паслись на болотине, так что путы намокли — не развязать. Привязав коней, я зашел в палатку: надо было насадить косу на рукоять. Мать обернула отцовскую косу мешковиной, крепко обвязала ее, чтобы я в дороге не порезался. Коса целый год пролежала в сундуке и немного заржавела. Дэндэв поглядел, как я вожусь с ней, и хмыкнул. Небось думает: «Смотри-ка, какая у них хорошая коса. Такой косой день коси — не умаешься. А этот малый, видно, еще не знает как следует работы». По тому, как старик смотрел на меня, по всему его виду можно было понять, что именно так он обо мне думает.

Наконец Дэндэв заговорил:

— Отбить надо бы косу-то, сынок. А то не больно много накосишь.

— Вы не накосите, а я накошу, — дерзко ответил я.

Вскоре мы отправились на луга, разделившись на группы. Нас с Дэндэвом оставили возле овражка.

— Ну как, сынок, под гору начнем косить или в гору? — спросил старик.

— Решайте сами, мне все равно.

Дэндэв решил начать снизу. Он снял дэл и начал косить. Я шел следом. «Ну погоди, зловредный старикашка, — думал я, — сейчас увидишь, с каким косцом имеешь дело. Уж я тебе не дам передышки, пятки буду подрезать».

Коса мягко, ровно ходит из стороны в сторону, слышится лишь тихий посвист, будто шум набегающей на берег волны. В небе, чуть подернутом дымкой, заливается жаворонок. Неподалеку на скале неподвижно застыл коршун. Сверкает на солнце лезвие косы, с каждым взмахом слева от меня ложится аккуратная кучка скошенной травы. Валок получается ровный, как после комбайна. Из-под косы во все стороны со стрекотом разлетаются кузнечики. Вжик, вжик — коса срезает грубые стебли остреца.

Через несколько прокосов Дэндэв остановился передохнуть. Он снял шляпу, обнажив лысину, от которой шел пар, потом достал из кармана платок и, утерев пот, присел. Он снял и протер очки, закурил. А по щекам и по лбу по-прежнему струятся ручейки пота. Я пристроился рядом, собираясь отбить косу.

— А ты умеешь отбивать? — спросил Дэндэв.

— Конечно, умею. Меня отец научил.

— А-а! — протянул старик и больше не сказал ни слова.

Отбив косу, я направил лезвие бруском, потрогал пальцем, достаточно ли острое.

— Хороша у тебя коса, — сказал Дэндэв, — только точить ее надо как следует. Смотри, лезвие почти не стачивается — отличная сталь!

Я поднялся, опираясь на черенок. «Этот овражек мы быстренько обкосим, — думал я. — Никто не сможет сказать, что я ленивый. Наоборот, все будут говорить: «Вот, мол, у работящего отца и сын — хороший работник». И я снова начал косить, чтобы до жары пройти еще несколько прокосов. Сделал один прокос туда, другой прокос обратно. Дошел до Дэндэва, который все еще с наслаждением курил.

Не прерывая работы и не глядя на своего напарника, я начал было следующий прокос.

— Ты слишком высоко держишь ручку, сынок, — окликнул меня старик. — Возьми пониже — легче будет. А то надолго тебя не хватит.

— И верно, возьму, пожалуй, пониже. Спасибо!

До полудня мы выкосили весь овраг. Солнце стало здорово припекать. Скошенная трава источала резкий аромат, в кустах стрекотали кузнечики.

— Что-то пить захотелось, сбегай-ка за водой, сынок, — обратился ко мне Дэндэв.

С котелком, в котором утром мы кипятили чай, я побежал к речке. Вернулся, гляжу — Дэндэв отбивает мою косу.

— Немножко погнулась она у тебя, — сказал он. — Сейчас выправлю, будет сподручнее. А ты неплохо косишь. Я даже не ожидал. Думал: ничего-то он, наверное, не умеет.

Сказал он это так, что мне было совсем не обидно.

Отец был мастер на все руки. Работник отличный, и люди его уважали. А если спросят его мнение о чем-нибудь, склонит, бывало, набок седую голову, внимательно приглядится и скажет свое суждение. Как говорится, редко, да метко. И уж за что ни возьмется — сделает с душой, на совесть. Никто лучше отца не умел выделывать сыромятную кожу! А кто лучше, чем он, мог смастерить телегу?

— Мой отец всякую работу делать умел, — сказал я вслух.

— У-гу, — невнятно протянул задумавшийся о чем-то Дэндэв. Потом сказал: — Да, покойник был человек работящий. Тебе было с кого пример брать.

Он заткнул трубку за голенище и встал. Теперь мы начали косить за оврагом. Выкосили терраску, скудно поросшую острецом, обошли место чьей-то зимней стоянки. Время от времени налетали порывы ветра. Тогда на склоне горы начинали шуметь деревья, волнами колыхались травы. Терпкий сладковатый аромат разнотравья смешивался с запахом старого навоза на зимнике. На склоне горы то и дело мелькали суслики. Они прыгали и резвились, смешно задирая свои хвостики. А вон, возле куста, застыл любопытный тарбаган.

Сделав с десяток прокосов, мы снова присели отдохнуть. Был полдень, и солнце пекло нещадно. Вдали, возле нашей палатки, поднимался дымок. Кто-то махал нам оттуда белой рубашкой.

— Зовут, — сказал Дэндэв. — Пойдем, попьем чаю. Только я сначала покурю. — Он хотел подняться, но неловко подвернул ногу и упал на траву, далеко вытянув свои длинные ноги. И, лежа на земле, продолжал:

— Хангайцы привыкли, что вокруг полно травы. На бедный луг они и не посмотрят — тьфу! А для жителя Гоби самая скудная травка — богатство. Каждую травинку готовы руками выщипать. Да ты, наверное, и сам знаешь? А вот мы почему не ценим того, что под ногами? Избалованы… Если луг не даст несколько телег сена, его и косить никто не станет. А ведь если обкосить каждый склон, каждую полянку в лесу, каждый овражек, сколько это сена выйдет! Э-эх!

Я помог старику подняться и дойти до палатки. После обеда велел ему отдохнуть, а сам пошел к оврагу — ворошить сено. Потом я косил, а Дэндэв копнил просушенное сено.

Во время одной из передышек я спросил Дэндэва, из-за чего он тогда поссорился с отцом. Он откашлялся и коротко сказал:

— Да так… Слава богу, в тот раз обошлось без драки. — И, немного помолчав, добавил: — Я тогда еще плохо знал его. Разве сразу поймешь, что за человек перед тобой. А отец твой на вид был суровый: брови насупленные, резкая речь. Мне он показался очень заносчивым. Но работать умел, тут ничего не скажешь. После его смерти все очень жалели о нем. Вот смотрю сейчас на тебя и вспоминаю твоего отца. Да, жаль его, очень жаль.

Он сокрушенно покачал головой. Мне стало ясно, что отец и Дэндэв просто не успели узнать друг друга и судили один о другом по первому впечатлению.

— Отец был человек мягкий, но всегда учил меня: «Если человек как мука — будь с ним как масло. А если он как нож — будь как кинжал».

Дэндэв бросил на меня взгляд:

— Вот как? Смотри-ка ты! А что еще говорил твой отец?

— А еще он часто повторял: «Коня пои с уздечкой, сына приучай к трудностям».

— Вот это верно. Хорошо сказано. Это слова мудрого человека. — И старик снова покачал головой.

Мы обкосили террасу и, когда тень от горы накрыла нас, вернулись к палатке. Дэндэв достал из своей сумы припасы, я вытащил свои. Потом сварил мучную затируху, и мы вместе поужинали. На третий день мы перенесли палатку ближе к перевалу и разбили ее возле ключа. Всю траву выкосили и на склоне горы, и на лесных полянках. Скосили даже окружавшие источник камыши и осоку.

На следующую ночь выпала обильная роса. Солнце взошло поздно, и сено почти не сохло. Косить здесь было плохо — коса то и дело натыкалась то на пень, то на камень. Но когда один из мужчин предложил мне косить вместе с ним влажную осоку в низинке, Дэндэв рассердился:

— Ты что, один не управишься? Видишь, мы с ним в паре.

Мы поднялись еще выше к перевалу и, следуя друг за другом, начали косить на склоне. Двигаться по склону было трудно. Сделаешь несколько шагов и натыкаешься на кочку, и коса с размаху вонзается в землю. А то машешь косой впустую. Дэндэв все чаще останавливался, но отдыхать не садился, а сердито отмахивался от мух и комаров. «Вот черти проклятые! Так бы и убил их всех до одного!»

Коса застревала в густой траве, но я продолжал кость, хотя и двигался теперь с осторожностью.

После полудня с юга подул сильный ветер. Деревья зашевелились, зашумели. На горизонте показались пока еще далекие тучи.

— Быть к вечеру дождю, — сказал Дэндэв. — Вот тебе и Хангай! Все лето не было дождя, а как сенокос начался — полило. Давай-ка еще немного пройдемся, да и домой.

Ночью, когда все уже спали, разразилась гроза, ветер чуть не сорвал нашу палатку. Полил дождь. К утру ветер стих, заморосил мелкий дождичек. Долину окутал густой туман. Палатка сразу намокла, кое-где она протекала, и все вещи оказались влажными. Стало прохладно, и спящие тесно прижимались друг к другу. Я расстегнул полог палатки, развел костер и начал сушиться. Выйдя под мелкий сеющий дождик, чтобы набрать для костра веток, я увидел позади палатки наших коней. Мой гнедой пасся тут же, хотя путы у него были порваны. С деревьев падали крупные капли, пахло намокшей корой. Туман стал редеть, трава и цветы полегли от дождя. Я снял с гнедого порванные путы, стреножил его ремешком, который всегда ношу с собой, и с охапкой хвороста вернулся в палатку. Мои шаги разбудили Дэндэва.

— А, это ты? Что, путы порвались? Лошадь-то не убежала?

— Нет. Я ее снова связал. Ремешком. Путы старые, петля-то и оборвалась.

Я стал искать палочку, чтобы выстругать новый стопор для пут.

— Для стопора хороша береза! Лиственница очень твердая, ее строгать трудно, — посоветовал старик.

— Я знаю, дедушка. Отец, помню, тоже так говорил. Только поблизости нет ни одной березы. Вот сучок какой-то попался, обстругаю пока. Эти путы сплел еще отец, стопоры сделал все из березы.

И мне снова вспомнился отец.

— У отца очень хорошо получались и путы и уздечки. И он всегда сокрушался, когда они рвались.

— Значит, хозяйственный был. Вижу теперь, что хороший был человек твой отец. Человек богат не богатством — детьми хорошими. В детях человек долго живет! Вот понаблюдал я за тобой, прямо слеза прошибает. Помирил ты меня с покойником, подружил даже. У меня такое чувство, будто мы с ним давние и близкие друзья. Как я ругаю себя за то, что поссорился с ним тогда…

Старик не договорил и осторожно тронул мой лоб губами. Я и обрадовался и смутился.

«Бедный отец! Не довелось тебе узнать поближе этого человека! Зато теперь я с ним познакомился», — в волнении думал я.

Дни пролетели быстро, пришло время возвращаться домой. Долина уже заметно пожелтела. На юг потянулись косяки перелетных птиц. Начали облетать с деревьев листья. Дядюшка Дэндэв молча ехал впереди меня. Легкий ветерок шевелил поля его широкополой шляпы. Его приземистая, с коротким и жидким хвостом лошадка бодро трусила, словно чуяла, что путь ведет домой.

На склонах до самого перевала выстроились стога сена. На душе было хорошо и покойно. Мне казалось, что отец по-прежнему с нами, что он незримо присутствует здесь.

Д. Цэдэв — поэт, прозаик, литературовед, переводчик, видный общественный деятель. Родился в 1940 году в Баян-Хонгорском аймаке. В 1963 году окончил Монгольский государственный университет, в 1971 году защитил диссертацию и получил ученую степень кандидата филологических наук. С 1977 года возглавляет Союз писателей МНР, в настоящее время является депутатом Великого народного хурала, заместителем председателя Монгольского комитета защиты мира. Первое произведение опубликовал в 1957 году. Д. Цэдэву принадлежат книги: «Сын Ундрал», «Добрый человек на земле», «Вкус кумыса» (русский перевод — 1974), «Думы», «Традиция и новаторство в монгольской поэзии», «Мастерство писателя» и др. Писатель переводил на монгольский язык произведения А. С. Пушкина, Р. Тагора, Н. Хикмета, Р. Гамзатова, К. Кулиева.

Еще несколько дней назад желтые кончики прошлогодней травы таились под снегом, и все вокруг было серебристо-белым. А нынче поутру, выгоняя овец, я увидел, как они колышутся под ветром и темными пятнами проступила на снегу земля. «Куда же девается снег весной?» — подумал я. Я посмотрел на синее, безоблачное небо: за горизонт откочевали погоняемые свежим ветром перистые облака. «Наверное, снег весной превращается в облака», — решил я, сел на коня и стал собирать разбредшееся стадо.

Мшистое болото в низине хлюпало под ногами. А может быть, снег превратился в воду на болоте?

Я загнал овец в загон. Как только солнце заглянуло в тоно, я опустил в бледно-желтый, словно молозиво, чай кусочек масла и стал, смакуя, пить его. Вдруг налетел сильный ветер, веревка от дымника хлестнула по юрте. Потом кто-то грозно забарабанил по войлочной крыше. Я открыл дверь, выглянул наружу: небо посылало щедрый дождь. Это, наверное, возвращается на землю из далекой небесной выси весенний снег.

«Овцы и ягнята испугаются, собьются в кучу…» — забеспокоился я и поспешил к загону. По краю его из-под земли выглядывали молодые побеги — зеленые глаза травы. Весенний снег где-то глубоко в земле превратился в зеленую траву и снова предстал перед миром. «Так, и только так», — решил я.

Моя жена с подойником в руке пошла к коновязи, где были привязаны жеребята. А я, гикая, стал собирать рассыпавшихся по горным террасам кобылиц и подгонять их к стойбищу. У коновязи, протянувшейся саженей на шестьдесят, резвились жеребята. Когда я подошел поближе, пегий жеребенок, изо всех сил колотя передними ногами о землю, попытался вырваться на волю. Я отвязал жеребенка. На губах у бедняги выступила белая пена. «Ну-ну, малыш, не пугайся». Я потянул его за собой и подпустил к кобылице, а потом отвел в сторонку. Приятно было смотреть, как белые струи, звеня и пенясь, бьют о стенки подойника. Вот пена поднялась уже до краев и полилась на землю, а, когда она опала, молока оказалось лишь полведра.

— Значит, так, — сказала жена, — к вечеру я надою четыре ведра, а уж ты постарайся как следует взбить кумыс. Помнишь, ты обещал мне помочь. Слово дал…

— Не беспокойся, слово свое я сдержу. Только вот овцу заколю, а то неудобно будет этим заниматься, когда он приедет.

Жена согласно кивнула головой.

Несколько дней назад у нас, в долине речки Уртын, прошел слух, что приехал Дондов, наш земляк. В свое время мы вместе уехали из родного кочевья в школу-интернат. Сидели за одной партой и по-братски делили между собой гостинцы из дому — арул и другие домашние лакомства. В те времена мы были неразлучны — в классе, в общежитии, на кухне, в красном уголке. Вместе ходили в столовую и в магазин. Однажды осенью, узнав, что заболела мать Дондова, мы сбежали из интерната, но не сумели переправиться через речку Туйн-Гол. Там, на берегу, нас и настиг учитель и вернул обоих в школу. После этого нас еще долго называли «братья-беглецы». Окончив седьмой класс, я вернулся домой: надо было помогать семье. А Дондов поехал в столицу — там у него жил старший брат, — пошел в восьмой класс и стал учиться дальше. Как говорится: «Не думали расставаться, да жизнь разлучила».

Дондов приезжал однажды в родное кочевье, но меня тогда дома не было: в тот год я занимался перегонкой скота. Потом еще лет пятнадцать его не видели в наших краях: сначала он учился в школе, потом в институте — на родине и за границей, — а после окончания учебы остался работать в городе. Я уверен, что, если бы Дондова спросили: «Кто для тебя самый близкий человек здесь, в долине?» — он наверняка после отца с матерью назвал бы меня.

Вот почему в ожидании его приезда я решил держать жеребят на привязи, а кобылиц не отпускать на дальние пастбища. Жена моя, готовясь к встрече дорогого гостя, надела новый дэл, в который наряжалась лишь по торжественным случаям, аккуратно заплела косу и без конца суетилась: то подметала пол в юрте, то что-то протирала. Словом, тоже готовилась к приезду Дондова.

Закончив дойку, мы вернулись в юрту. Вдруг снаружи залаяла собака. Я выскочил на улицу.

— Ну что? Приехал? — спросила жена.

— Да нет, собака попусту брешет, чтоб ей сдохнуть!

— Как ты выражаешься, Лувсан, — сказала жена. — Когда мы познакомились, ты такого себе не позволял.

Конечно, она сказала это в шутку, но я подумал, что жена, пожалуй, права.

— Ну ладно. Уже поздно. Наверное, что-то его задержало. Ты достал пиалу для кумыса?

— Да, вот она. — Я взял с сундука и показал жене огромную, разукрашенную цветами и замысловатыми узорами пиалу.

Я знал, что Дондов большой любитель кумыса. Когда мы, бывало, в интернате получали из дому бурдюк кумыса, он, не сходя с места, мог осушить три такие пиалы — и хоть бы что! При одном только слове «кумыс» у него сразу текли слюнки. Как-то мы смотрели кино, и там по ходу действия разливали кумыс в пиалы.

— Глянь-ка, Лувсан! — шептал мне друг. — Эх, вот бы сейчас выпить! Смерть как охота!

Наконец все было готово. Овца заколота, мясо я повесил вялиться. Я лег спать и проснулся, когда уже начало светать. Прислушался. Кумыс в бурдюке шипел и булькал. Я встал, налил немножко, попробовал. Вот это кумыс! Так губы и обжигает. Глотнул раз-другой и замотал головой. Недаром у нас говорят: «Такого кумыса, как в нашей долине, нигде не сыщешь!»

Разве можно его сравнить с тем, что привозят в сомонный центр! Тот кумыс пить — все равно, что воду из Уртын-Гола.

Когда солнечный зайчик заиграл на стене юрты, к нам зашел знакомый парень с верховьев.

— Не слыхал, — спросил я его, — Дондов, сын вашего соседа Мишика, не собирается к нам заглянуть?

— Он поехал на центральную усадьбу. Может, вечером на обратном пути заедет.

— Кстати, — сказал я жене, — мне давно надо в правление, взять у счетовода кое-какие справки. До сих пор никак не мог выбраться. Съезжу-ка я туда сегодня, а вечером вернусь вместе с Дондовом. Ты теперь и без меня управишься. Смотри только кумыс в бурдюке не трогай.

И я отправился на центральную усадьбу.

…Да, мы были как родные братья — водой не разольешь. Вместе, бывало, сочиняли письма, которые Дондов посылал некой Д. из 7-го «Б». А почтальоном был я. В ту пору Дондов утверждал, что женится только на девушке из наших мест.

Теперь-то он, конечно, давно женат. «Ну, старина, — спрошу я его, — в каких же краях тебя зятем нарекли?»

Вот какие мысли теснились у меня в голове, когда я трусил к центральной усадьбе. Вдали показался поселок. Я остановился возле столовой и не успел вынуть ногу из стремени, как увидел Дондова с какими-то двумя спутниками. Вид у него был впечатляющий: голубая шляпа низко надвинута на лоб, коричневый дэл подпоясан зеленым кушаком. Крепкого сложения, рослый. Мне вспомнилось, как люди говорили: «Да, Дондов стал видным мужчиной, — вылитый отец!» Теперь я убедился, что это истинная правда. Раньше никто из нас не мог побороть другого, а теперь, пожалуй, мне было бы его не одолеть.

— Здорово, Дондов! — Я подошел к нему и протянул руку. Мне столько хотелось сказать ему. Но от волнения у меня перехватило дыхание, и я только спросил:

— Ты надолго в родные края?

— Да нет, уже возвращаюсь в аймачный центр. — И он повернулся к своим спутникам: — Вот только зайдем к председателю, выпьем кумысу — и в путь.

Капли падают на землю и, отскакивая от нее, разлетаются миллиардами водяных брызг. В двух-трех шагах белеет, словно поднимающийся над землей пар, дождевая завеса. И вот уже все рытвины, ямы и впадины заполнились водой, и, перелившись через край, она сбегает стремительным ручьем с пригорков, струясь меж травами. А ведь только что мой скакун вздымал копытами пыль на этом холме, в воздухе пахло сыростью, и от земли исходил влажный запах, а ласточки проносились так низко, что почти касались конского хвоста. Нет, тучи не удержат свое отяжелевшее тело. Надо было хоть что-нибудь накинуть на себя сверху, когда выезжал. Дуламсурэн ждет меня, уверенная, что я приеду. Осталось лишь миновать перевал. «Успею ли?» — думал я, скача во весь опор. Но вскоре поток скрыл под собой траву и только один-единственный ее кустик островком чернел посреди бурлящей воды. Ручьи сливались между собой, и поток становился все полноводнее и шумнее.

Ничего не оставалось, как спешиться возле аила у дороги. Я зашел в правую юрту. «…У нас уж здесь началась засуха. Слава богу, пошли дожди, и она отступила. Видишь, как пробуждается земля, оживают цветы и травы? Недаром, сынок, говорят: «Скотовод дождю радуется, как маслу». И правда, лучше не скажешь». — Так говорила хозяйка юрты Долгор, готовая подставить под дождь ладони и пить воду пригоршнями.

А потом она сказала, как это водится у стариков: «В наш аил издалека приехал гость. Тучным станет наш скот, прибавится молока, вдоволь будет угощения».

Выйдя от Долгор-авгай, я приоткрыл дверь в соседнюю юрту. Влажный аргал был уложен в очаг в два ряда, дымник закрыт кошмой. Жерди, стены и верхний круг юрты тонули в клубах дыма. В хойморе на коврике величиной с потник, вытянув ноги, сидела женщина в белом платке и дэле из красного бархата и что-то бормотала. Я прислушался.

«Гутулы и те мокрые. Что она сквозь горы, что ли, просочилась? Вот ведь беда, даже дымник не откроешь…»

«Как странно!» — подумал я.

Над тайгой, покрывающей северные склоны горного кряжа Зурхэн-Шовх, повисла голубая дымка. Что там, в тайге, — не разглядеть, сколько ни всматривайся. Один только человек в этих местах не боится ни лесной чащобы, ни колючек густого кустарника. Вот из ущелья поднимается столб дыма, он клубится и медленно тает в вышине. В глубине ущелья на поляне стоит небольшой бревенчатый домик, со всех сторон окруженный таежными зарослями. Со скрипом открывается дверь, и на пороге появляется худощавый старик лет шестидесяти, высокий и плечистый. Прямые длинные усы словно делят его лицо на две части. На ногах старика черные гутулы с высокими голенищами. На плече — видавшее виды, прокопченное ружье. Каждое утро спозаранку старик покидает свой домишко, всю обстановку которого составляют низенькая, выложенная из глины печурка, две деревянные кровати по обе стороны от нее, сундук в переднем углу комнаты да радиоприемник на нем. Старик неторопливо ступает по влажной мягкой земле, на которой его гутулы оставляют четкие следы, мгновенно заполняющиеся водой. Вот и солнце взошло. Верхушки деревьев вспыхивают червонным золотом, и кажется, что зажигаются в тайге бесчисленные свечи. Великолепное зрелище! Задетые на ходу пушистые лапы развесистых, устремившихся в небо могучих кедров обрушивают на лесничего серебряный каскад сверкающих на солнце капель. Они оставляют косые влажные полосы на его выгоревшей шляпе, на ружейном ремне, на одежде. Заросли низкорослого шиповника — в народе его называют «собачья морда», — густо усыпанного ярко-розовыми ягодами, похожи на красочный ковер. А какие запахи! Терпкий аромат горного можжевельника смешивается с благоуханием ландыша и черемухи. Вдыхаешь воздух, пропитанный этими таежными запахами, — будто пьешь душистый кумыс. Вот послышался перестук «лесного санитара» — дятла, поедающего гусениц, личинок и других вредителей. А следом «гурр-гурр» — характерное тетеревиное бормотание. «Таг-таг» — подает голос глухарь. Чуткое ухо лесника легко различает лесные звуки. Голоса эти — лучшие помощники старого Сандага. «А гроза грызунов — сова да филин — сейчас спят», — думает старик, вспоминая совиное уханье по ночам. Старику понятны птичьи голоса и повадки. Он умеет просвистеть в ответ на призывный голос любой птахи.

Сандаг останавливается, вытирает рукавом пот со лба — надо дать отдых натруженным ногам. Так начинается у лесничего каждое утро. Весной вся тайга цветет и зеленеет; кажется, что прямо на глазах появляются ростки и молодые побеги, и тайга словно потягивается, стряхивая с себя долгое сонное оцепенение. Стоит старику лесничему услышать весной голоса перелетных птиц, как его охватывает тревога, в глазах появляется беспокойный блеск, и он уже не может больше усидеть в сторожке — ведь долгую зиму он лишь изредка наведывался в заснеженные таежные дебри.

Под ногами хрустнула сухая ветка поваленного дерева. Старый лесник, да и его старуха тоже, всегда огорчаются, увидев погубленную молодую поросль. Вообще-то супруги ссорятся по всякому пустяку, и только в одном этом они со старухой сходятся.

Вот на вершине большого кедра, словно чего-то испугавшись, засуетилась белка. Секунда — и, мелькнув пушистым хвостом, зверек исчезает в пышной хвое соседнего дерева. Из чащи выскочил красный олень. Он застыл в напряженной позе: вздыбленная шерсть, остекленевшие от страха прозрачные глаза — видно, олень в страхе спасается бегством от смертельного врага. Старик вскочил как ужаленный и вскинул ружье. Он затаил дыхание, словно прислушиваясь к биению сердца. Куда девались его обычная степенность и неторопливость! Этот момент напомнил старику прошлое.

Много лет назад вот так же сидел он в засаде, укрывшись за деревьями, близ дороги, по которой должен был проехать крупный чиновник-гамин. Он подстерег ненавистного врага, пришедшего на его родную землю, и подстрелил гамина, а потом проворно ускакал. Вспомнилось старику лесничему, как поднимали они тогда аратов, как громили отряды гаминов, бесчинствовавших в округе… И он, Сандаг, вместе со своими друзьями-партизанами участвовал в освободительных боях, был свидетелем героических свершений, когда разгорелось пламя народной революции, видел, как рождалась народная власть. В одном из боев Сандаг был тяжело ранен и вернулся в родные места.

Много страданий принесла эта рана Сандагу. Но он не сдавался — пил прозрачную воду минеральных источников, вдыхал целительный горный воздух, — и недуги отступили. Сандаг свято поверил в правдивость утверждений одной старинной книги о том, что Великая тайга — это «целебное море».

Сандаг отдал немало ради счастья молодого поколения и сейчас, на склоне лет, мог бы отдыхать без забот. Но когда ему предложили стать лесничим, он с радостью согласился. Охранять тайгу, беречь от браконьеров редких животных — словом, делать все, чтобы не скудели несметные богатства Великой тайги, что может быть лучше.

На тропинке, где затаился, вскинув ружье, Сандаг, не было ни души. Лишь откуда-то издалека донесся едва слышный волчий вой.

— Хитрый, стервец. Учуял охотника, — сердито проворчал Сандаг, выходя из засады.

Между ветвями деревьев пробрался солнечный лучик и протянулся золотистой полоской. Если проследить за лучом, то в просвете между деревьями увидишь клочок синего неба. А прямо над головой причудливый орнамент-переплетение стволов и сучьев, хвои и листьев. Старик продолжал путь, а под ногами — будто рассыпанная связка кораллов — рдели ягоды брусники. И все-таки Сандагу словно чего-то не хватает сегодня в тайге. «Ах, вот в чем дело! Ведь в эту пору в тайге начинается рев оленей-изюбров». Тропинка привела его к лесной поляне. И тут же из-за деревьев лесник увидел красавца изюбра, тот стоял на поляне, горделиво закинув развесистые рога, приготовившись трубить — самозабвенно, на всю тайгу.

И радостное чувство охватило старого лесника — ощущение своей слитности с родной природой, со всеми этими соснами, березами, кедрами и кленами, и с кустами бузины, черемухи и черной смородины, со всем, что сейчас окружало его.

Три наши юрты, что расположились летом на берегу реки Нарийн, можно сравнить с тремя камнями, которые составляют очаг. И первым, кто установил их на земле и зажег огонь в этом очаге, был седой мой дед. Три камня — три юрты, в любой из них дед самый близкий и родной человек. К нам, своим младшим внукам он, пожалуй, благоволит больше, чем ко всем другим в семье, и даже допускает до своего боржигинского седла, серебряной узды и кизилового кнутовища. «Хороший скакун — редкая драгоценность! И потому все — от седла до узды и кнута — подбирать для него надо, как для драгоценного камня оправу», — не устает внушать нам дед. Вот и повелось так, что мы, как и наш дед, дорожим седлом и уздой. И я — его внук, неизменно следую этому наставлению деда.

Когда ослепительно засверкали под утренними лучами солнца воды реки Нарийн, я собрал табун и погнал его с пастбища к трем нашим юртам. Приподняв хвосты-кисточки, быстро переставляя тонкие ножки, бегут наперегонки впереди табуна жеребята. А самыми последними, разбрасывая тяжелыми копытами мягкую землю, трусят тихой рысью кобылы, будто уставшие нести отвислые животы с торчащими сосками вымени. Показался дед, он стоит, как всегда, перебросив через руку узду и недоуздок, и, приложив ладонь к глазам козырьком, пристально вглядывается в приближающийся табун, словно пересчитывает его. Все отчетливее видны его коричневый дэл с потертыми желтыми пуговицами, подпоясанный стареньким желтым кушаком («как раз то, что надо почтенного возраста степняку») и янтарные четки на шее. К расшитым узорами гутулам из черной юфти приклеена подошва, по краю которой пущен кант из зеленой сыромятной кожи, на загнутых кверху носках тоже узоры. Все это — творение умелых рук сестры. Я знаю: дед надевает нарядные гутулы, только когда собирается куда-нибудь из дома. «Куда это он собрался?» — думаю я.

Всякий раз, когда я вижу, как дед поджидает табун с ургой в руках, то хорошо представляю себе, каким он был прежде. Старики сверстники до сих пор восхищенно прищелкивают языками, вспоминая, как он без промаха, одинаково ловко и правой, и левой рукой накидывал ургу на голову летящего стрелой коня. Нет сомнения, что и в жару, когда докрасна раскаляется лист железа и скулит в изнеможении пес, и в лютый холод, когда табунщик роняет кнут и трещат рога бычка-трехлетки, он скакал, крепко сжимая в руках поводья и ургу. Взгляните только на его изуродованные пальцы, кривые и узловатые; суставы на них бугрятся, словно круглые бляхи-украшения на серебряной узде.

Я пригнал табун, вдоволь напившийся воды из реки, к привязи для жеребят.

— Отлови-ка Скорого Гнедого, сынок! — встретил меня дед словами.

— Я вам лучше рыжую кобылу приведу. А то вы проедетесь по аилам в Ар-жаргаланте, выпьете и на обратном пути со Скорым Гнедым не справитесь.

— Стеречь меня вздумали! А ты, ослушник, помалкивай! Лучше лови Скорого Гнедого, а не то отберу у тебя твоего коня и палку! — задыхаясь и кашляя закричал дед. Я не стал спорить и во весь опор, так что реденький хвост моего коня развевался на ветру, поскакал туда, где за рекой Нарийн паслись несколько наших лошадей.

Тем временем дед отправился жаловаться на меня моему старшему брату:

— Этот ослушник меня стережет, коня не дает!

— В самом деле, не лучше ли вам поехать на рыжей? — отвечал ему брат.

— Да вы все будто сговорились! Управы на вас нет! — горбясь, дед заковылял к привязи для коров, к нашей сестре:

— Эти негодники меня караулят…

Сестра не дала договорить:

— А как же! Отпустишь вас на легконогой лошади, потом сидишь и волнуешься! А вы все хорохоритесь, будто молодой!

Не знаю, кому еще успел дед нажаловаться на меня, но когда я вернулся с лошадьми назад, он продолжал бормотать себе под нос:

— Из-под копыт моих скакунов всегда сыпались искры. Эх, вернуть бы прежнюю силу!.. А следы тех скакунов наверняка должны остаться на земле. Жаль, глаза у меня сдали… Но я еще не таков, чтобы трястись на смирной кобыле, как мешок с овсом! — Он смотрел себе под ноги, словно искал те следы.

И в самом деле, дед вырастил прославленных рысаков, которые бессчетное множество раз простегали землю своими следами и сделали путь всадника короче. Пегий и Белый, Рыжий, Мохнатый и Гнедой… — все они прошли через его руки и стали рысаками. «Научить коня идти рысью легче, чем связать ему ноги путами», — говорит дед, наверное, потому что для него это дело привычное.

Каждый день он седлает по очереди скакунов и, подняв наушники своей шапки с бахромой и крепко сжимая в руках кизиловое кнутовище, пускается вскачь. Услышав позвякивание стремян, выскочишь из юрты и видишь: бока скакуна, на котором примчался дед, блестят от пота, ноздри его раздуваются, подпруга под брюхом провисла. Коней у деда хлебом не корми, дай поскакать по степи рысью, вздымая облака пыли. Они не любят, когда всадник сдерживает их бег, натягивая поводья. Да, дед тысячу раз прав, утверждая, что научить коня идти рысью легче, чем связать ему ноги путами.

Я смотрел на деда, и на душе у меня становилось тепло. А он, очнувшись от своих мыслей и только сейчас заметив меня, сказал:

— Эй, негодник! Всех вас я вырастил, поставил на ноги, а теперь, выходит, оказался под стражей! Мне ведь до небесного дома ближе, чем до юрты… — Глаза его влажно заблестели, и, когда из них полились слезы, я услышал голос брата:

— Вы только в меру угощайтесь. Сугар! Приведи деду Скорого Гнедого!

Я хлестнул коня и пустил его вскачь. Мне было жаль деда, похожего на обиженного ребенка. Недаром говорят: «Стар, что мал». Вот и мы иной раз обращались с ним как с малым дитем. Только я накинул ургу на Скорого Гнедого, как чуть ли не бегом прибежал дед, надел недоуздок и молча повел коня к юртам. Быстро и ловко взнуздал коня серебряной уздой и надел на него старое боржигинское седло с прокладками из свиной кожи.

И тут же, словно кто-то осторожно ударил по барабану, глухо застучали по рыхлой земле конские копыта. Дед в остроконечной, с бахромой шапке с поднятыми наушниками, помахивая кизиловым кнутовищем и неестественно прямо держась в седле, удалялся рысью в сторону холма.

На стук копыт вышли из юрты брат с сестрой. Они стояли и смотрели ему вслед. Сестра что-то говорила. Наверное, сетовала: «Вот упадет — руки-ноги переломает. Ведь кости совсем хрупкие стали». Ее не упрекнешь, она высказала вслух то, что каждый из нас, тревожась за деда, думал про себя.

И все же годы не погасили в нем былого пыла, не убавили бодрости духа. Видно, суждено ему, моему любимому деду, до конца своей жизни скакать на коне. Я долго смотрел, как всадник поднимается на зеленеющий вдали холм.

И вот уже только клубится над бирюзовым ковром, устилающим просторную долину, пыль, поднятая скакуном моего деда.

На окраине центральной усадьбы сельскохозяйственного объединения, среди юрт, огороженных забором, стоит юрта, покрытая сверху белым полотном и опоясанная черной волосяной веревкой. За опояску заткнут длинный укрюк. Он торчит выше железной печной трубы на верхушке юрты. Укрюк сделан из гладко обструганного ствола молодой хангайской лиственницы и прям, как шомпол. Тонкий конец его вибрирует на ветру, издавая глухой, едва слышный звук.

К этому звуку, похожему то на звучание гобоя, то на гортанное пение, прислушивается старый Ульдзий. Он стоит, смотрит на конец шеста, нацеленный в небо, и вздыхает.

Если бы кто-нибудь сказал ему раньше, что этот отполированный ладонями укрюк будет торчать здесь вот так, без дела, Ульдзий пустился бы в яростный спор, доказывая, что такое невозможно. И все же это случилось — стоит теперь юрта Ульдзия на центральной усадьбе объединения. В позапрошлом и прошлом году многие семьи, кто по указанию руководства объединения, кто по собственной воле, уехали с центральной усадьбы в степь, к стадам и отарам. Ульдзий же, наоборот, поселился здесь, хотя вовсе к этому не стремился. Как же это получилось?

Сын Ульдзия, проучившись несколько лет в Улан-Баторе, наконец вернулся в родные места. Хозяйства у него никакого, и пристроиться жить на центральной усадьбе вроде как негде. И еще одно обстоятельство: живя вдали от родителей, сын сильно тосковал по дому и теперь, вернувшись, заявил: «Вы немало потрудились, чтобы вырастить меня, поставить на ноги. Дали возможность учиться. Пора вам и отдохнуть!» Сын настаивал, чтобы они поселились здесь и жили вместе. К тому же подросла и младшая дочь Ульдзия. Давно ли, кажется, была она совсем крошкой — разума не больше, чем у ее куклы. Но вот пришло время и дочери поступать в школу.

— Много лет ходил я за скотом. Бывало, неделями словом не с кем перемолвиться. Возраст уже немалый, пора на земле осесть. Как ни крути, а придется, видно, поселиться с сыном и дочерью на центральной усадьбе! — И Ульдзий стал хлопотать о разрешении на переселение. И это разрешение он получил.

Пришлось Ульдзию расстаться и с конем и с укрюком и, как говорят степняки, приткнуться «в центре». Но и тут он решил, что не будет сидеть сложа руки. Он переговорил с рабочими из подсобного хозяйства и надумал заняться плетением ременных пут для коней и выделкой овчин. Теперь, придя с работы, сын натыкался на расстеленные по всей юрте полосы сыромятных кож, мокрые и распяленные для просушки шкуры, всевозможные скребки и инструменты.

— Какой ты неугомонный, отец! Отдыхал бы себе спокойно. Разве нам не хватает того, что я зарабатываю?

На это старик неизменно отвечал:

— Видишь ли, сынок, я всю жизнь работал, и мне уже поздно привыкать к праздной жизни. Сидеть без дела я не могу. Неужели мне только и осталось, что браниться со старухой?

Обо всем этом думал Ульдзий, глядя на укрюк. Затем снова вздохнул. «Хангайская лиственница век не гниет. Нет, не пришла еще пора пускать мой укрюк на «антину» для радио. Ох, уж эти дети! Ни во что старших не ставят! Я старался, отделывал укрюк, а они вон на что его приспособили! Завтра же поставлю сюда какую-нибудь жердину, а укрюк спрячу в сарай».

Ворча себе что-то под нос, старик вошел в юрту.

Любая вещь должна быть на своем месте. Тогда только она глаз радует. А ведь укрюк Ульдзия и в степи был своеобразной антенной. Его гибкий ствол легко резонировал и воспроизводил тысячи звуков и мелодий бескрайней степи. Вряд ли какой-нибудь музыкант сумел бы обработать и записать эти мелодии на нотной бумаге; но не было для Ульдзия мелодий, более дорогих его сердцу. Когда он слышал пение укрюка на ветру, его охватывал восторг. Крепко сжимая древко, он погонял горячего коня и мчался навстречу заснеженным горам, огненно-багряным на рассвете, или вихрем проносился по широкой долине, залитой полуденным солнцем, и весело распевал:

И действительно, когда всадник летит на коне с развевающейся гривой и самозабвенно выводит рулады песни, кажется, будто на могучих крыльях парит над белой, словно покрытой инеем, солончаковой степью сокол.

А вот теперь сидит он в юрте со своей старухой, они поужинали, напились чаю. Заходящее солнце бросает золотые блики на деревянный круг, венчающий кровлю юрты. Прежде к этому времени он за день успевал объехать окрестные степи и горы, преодолеть несколько перевалов. А сейчас сидит себе в уютной юрте и скоблит скребком овечью шкуру. Скребок, сдирая мездру, оставляет на шкуре светлые полосы, и овчина становится все мягче и эластичнее. Крошки мездры, падая, усыпают все вокруг, словно снег. Но не любо ныне Ульдзию дело его рук.

И он решает проветриться в степи. К тому же надо привезти воды. Как раз между двумя соседними аилами находится источник Хух-Бура, не замерзающий даже в самые сильные холода. Именно отсюда все местные жители возят в больших бидонах воду. Со склона сопки, что расположена севернее источника, на водопой спустился табун. Чьи же эти кони? Хозяина что-то не видно. Ульдзий подходит ближе, он уже возле самого источника. Высокая трава здесь, несмотря на близость воды, пожухла, сухие стебли и опавшие листья шуршат под ногами. Среди коней, стоящих в холодной, отливающей свинцово-стеклянным блеском воде, Ульдзий сразу приметил знакомого коня — рыжего с белой отметиной. Напившись и взмутив копытами озерцо вокруг источника, кони выбрались на берег.

…Когда приходилось собирать рассеявшийся по склону Цахир-горы табун, этот рыжий, будто желая покрасоваться, всегда оставлял позади себя любого другого трехлетку. Стегнешь, бывало, коня плетью, укрюк на изготовку, мгновенье — и сыромятная петля уже плотно стянула шею еще не объезженного скакуна. А рыжий с белой отметиной выделывает передними ногами какой-то замысловатый танец, только пыль летит из-под копыт да хвост и грива развеваются на ветру буйными космами. Мышцы уже готовы лопнуть, руки едва удерживают на укрюке «дичка». Верный конь, и прямой, как стрела, укрюк слиты в единое целое — любо поглядеть!..

Эти картины вставали перед глазами старого Ульдзия. Если бы он знал лошадиный язык, он спросил бы сейчас рыжего с белой отметиной, что нового в степи, как поживают и что поделывают молодые ребята-табунщики. Интересный вышел бы разговор…

«И куда смотрит главный табунщик нашей сури?» — подумал Ульдзий, провожая взглядом удаляющихся коней. Сначала табун направился было к горе Цахир, но вдруг завернул на восток — в долину.

— Вот молокососы! — воскликнул Ульдзий, входя в юрту. — Наш рыжий с белой отметиной и с ним еще несколько коней бродят без присмотра. Отбились от табуна, а мальчишки, наверное, ищут их по всей степи.

Старик был вне себя.

— Что ты расстраиваешься! Что у нас в объединении больше некому о скоте позаботиться? — промолвила в ответ жена.

— Не болтай чепухи! — рассердился Ульдзий. — Если бы все, как ты, рассуждали, от объединения давно бы уже ничего не осталось. Ведь из-за нас с тобой…

Старик не успел закончить фразу, когда в разговор вмешался сын:

— Из-за вас! А вы-то тут при чем? Разве ты сидишь без дела? Работаешь же в подсобном хозяйстве! Разве эта работа не нужна? Что ты на это скажешь?

— Так-то оно так. Но ведь речь идет о том, что человек должен делать ту работу, к которой привык и которая дорога ему, сынок.

После этого случая Ульдзий не мог спокойно сидеть в хойморе. Все его мысли были устремлены к горе Цахир. Разве что только птиц не спрашивал он о делах своей бывшей сури.

Несколько дней не было о табуне никаких слухов. И вот наконец однажды повстречался Ульдзию знакомый табунщик.

— У нас пропало несколько коней.

— Слышал я, что этих коней, среди них был и рыжий с белой отметиной, видели возле Улан-Хайрхана.

— Да, мы тоже слышали…

— А как нога у пегого?

— Ничего. Вот только подрался он с несколькими трехлетками. Хотели вам показать, думаем, надо сделать прививку.

— Да что же это у вас там делается?

— И сами не знаем.

— Ну и ну! Как же это вы?..

Ульдзий огорченно покачал головой и, озабоченный, задумался, упершись подбородком в ладони.

А через несколько дней возле крыльца правления на центральной усадьбе садился на коня высокий старик в кирпичного цвета дэле с широким оранжевым поясом. Рука его привычно опиралась на укрюк, на тонком конце которого висела петля из сыромятной кожи, прикрепленная очищенной от коры ивовой лозой. А над верхушкой белой юрты не видно было больше отполированного ладонями табунщика укрюка, еще недавно служившего шестом для антенны.

От центральной усадьбы объединения всадник двинулся на запад. Погоняя коня, который шел резкой рысью, Ульдзий думал: «Ну, старуха, отдыхай в юрте одна, грей свои косточки. А табунщику — место в степи. Перезимую как-нибудь с молодыми помощниками».

Ульдзий сделал выбор — он снова будет со своей сурью. Ни за что не променяет старик гору Цахир и поросшие степной травой просторы на тесную юрту.

О. Цэндсурэн родился в 1938 году в сомоне Дашинчилэн Булганского аймака в семье арата. В 1958 году окончил художественное училище, а затем Литературный институт им. А. М. Горького.

Свой творческий путь О. Цэндсурэн начал в 1965 году и получил известность как прозаик. До настоящего времени опубликовал книги рассказов и повестей «Таежный цветок», «Черный волк», «Мальчик с пальчик», «У лесного ручейка», «Нанзад из передового полка», «Шепот родного кочевья», «Долина в синей дымке» и др.

Единственный колодец в этих местах — в конце Долины ковылей. Рядом с колодцем лежит опрокинутый на бок деревянный желоб. Он позеленел от старости, покрылся морщинами трещин. Теперь на его месте стоит новенький, стянутый для крепости по углам проволокой. От сомонного центра к колодцу бежит, извиваясь между кустами бурьяна, высохшими ирисами, побелевшими и поникшими от жары ковылями, дорога.

По несколько раз в день шагает этой дорогой, бормоча себе что-то под нос, старик в желтом дэле с коротким кизиловым кнутом в руках и черным хайнаком на поводу. Первую колею этой дороги и проложила эта троица: старик Жадамба, его расшатанная арба и запряженный в нее черный хайнак. Притомившись, старик усаживается на оглоблю и едет, думая о своем. Хайнак время от времени останавливается, тянется за пучком травы. Тогда старик вскидывает голову и, взмахнув для порядка кнутом, покрикивает: «хоч, хоч». И тихонько бормочет:

— Нам прохлаждаться некогда. Там дети ждут. Им без воды не обойтись. И умыться нужно, и обед приготовить, и чай. Хоть ты и стар стал, но пока жив, мы еще повозим с тобой воду.

Подъехав к колодцу, старик распрягает хайнака, и тяжелая бадья летит в поблескивающую далеко внизу воду. Первую бадью старый водовоз выливает в желоб — хайнаку. Напившись, тот трясет мокрой мордой и принимается чесаться об углы желоба. А старик наполняет большую железную бочку и отправляется назад. Неторопливо, под равномерное поскрипывание колес, шагает хайнак к сомонному центру, нескольким белым зданиям, стоящим в окружении юрт.

Когда-то в молодости был старик Жадамба силачом и не раз боролся на надомах. Теперь же ничто не напоминало о его былой силе — спина сгорбилась, лицо избороздили морщины. Своих детей у старика не было и потому младших школьников в интернате он звал сынками. Ему нравилось, что все в школе, даже директор, называли его дедушкой. Он же всегда искренне интересовался судьбой бывших учеников.

Когда школьники разъезжались на летние каникулы, в интернате становилось непривычно пусто и тихо. Двор зарастал бурьяном, и в нем обосновывались бродячие собаки, в классы залетали ласточки. По вечерам двор тонул в молочном тумане, пахло прелью и свежескошенной травой. Летом в школу наведывался только плотник — подремонтировать парты. Все остальные разъезжались в отпуск. И лишь старик водовоз неотлучно находился при школе.

Однажды в полдень у юрты Жадамбы остановилась легковая машина. Из нее вышла молодая пара, по виду горожане. Старик отложил ножовку, стряхнул с дэла опилки и пошел навстречу приезжим. Молодой мужчина, блеснув стеклами очков, почтительно склонился к старику, справился о его здоровье.

Удивленный Жадамба-гуай приглядывался к гостю.

— Не узнаете, верно, дедушка, — сказал мужчина.

— Наран, неужели ты! — охнул старик и припал к плечу гостя.

Они вошли в юрту.

— Как живете, дедушка? Я ведь специально заехал проведать вас. Сейчас в Министерстве сельского хозяйства работаю, институт окончил. А это моя жена, — представил Наран свою спутницу.

— Вы-то, наверное, всего и не знаете. Наран попал к вам в интернат в год курицы, — оживленно начал рассказывать старик молодой женщине. — Был он среди ребят самым замкнутым. Я однажды не удержался, спросил у директора: «Почему этот мальчик такой нелюдимый?» А директор в ответ: «Он — сирота». Тогда я взял Нарана к себе. Вот одиннадцать лет назад он окончил школу, ученым стал.

Впервые в жизни старику Жадамбе доводилось пить такую странную коричневого цвета водку с чудным названием «Конь и як». Немного захмелев, он затянул дребезжащим тенорком:

Пропел несколько куплетов и умолк, тяжело дыша. Когда в юрту заглядывали соседи, Жадамба-гуай вскакивал, угощал их городскими сластями, поясняя:

— Вот сын приехал, подарки привез.

— А кто эта девушка? — любопытствовали некоторые.

— Да это моя невестка. Жена Нарана, — объяснял старик, укоризненно глядя на бестолковых соседей.

Прощаясь, Наран приглашал старика будущим летом к себе.

— Буду жив-здоров, непременно приеду, дети мои, — обещал растроганный старик. После их посещения Жадамба-гуай ожил, даже чувствовать себя стал бодрее.

— Я на следующее лето в город поеду, Наран меня домой к себе отвезет, — хвастался он знакомым.

Гана — новый учитель из Улан-Батора, смуглый и подвижный, был совсем еще мальчишкой. Одевался он по-городскому: носил шляпу и кожаные сапоги, серый дэл подпоясывал шелковым кушаком.

В сомонном центре никто не вставал раньше учителя. Он жил в маленькой школьной пристройке в одно окошко, рядом с которым была врыта большая железная бочка. Каждое утро учитель взбирался на бочку и трубил в горн. Ребятишки, услышав звонкое пение трубы, выскакивали из юрт и бежали в школу.

Тогда в четвертом классе учились «школьники», которые по возрасту годились учителю в старшие братья. Книги считались большой редкостью, а уж о тетрадях и говорить нечего.

Машины с грузом из Улан-Батора, направляясь в западные аймаки, обязательно проезжали через Да-сомон. Колонны грузовиков днем и ночью ползли по прямой, как стрела дороге, посреди заросшей чием и серой караганой степи. Люди уже давно привыкли к шуму моторов, и даже овцы перестали испуганно шарахаться от автомашин.

Те из местных, кто был половчее, знакомился с водителями и, случалось, приносил своим ребятишкам карандаш или тетрадь. Только у отпрыска председателя потребкооперации Жамбала не переводились химические карандаши и тетради. Их у него иногда отнимали, и тогда Ёнхор поднимал страшный крик. Он тянулся к ребятам постарше, но те дразнили его и часто доводили до слез. Да и сверстники не упускали случая состроить ему рожу или показать язык.

Сэртэв сидел с Ёнхором за одной партой. Его мать работала в пошивочной мастерской и нередко задерживалась там до полуночи. Сэртэв знал, что в какой-то далекой стране идет война. Приходя с работы, мать часто говорила:

— Тяжелое сейчас время, сынок. Уже два года война. Мы для советских солдат шинели все шьем и шьем, а конца и края не видно, — горестно вздыхала она.

Учитель Гана говорил об этом немного по-другому:

— Перебои с продуктами, тетрадями и карандашами — это трудности военного времени. Но скоро войне конец — русские наголову разобьют гитлеровскую Германию. — Он решительно взмахивал рукой, словно рубил ладонью воздух, и глаза его горели уверенностью.

Мука давно исчезла с прилавков, и Сэртэв каждый день представлял себе, как он ест настоящий белый хлеб… А еще лучше борцоки… из пшеничной муки, обжаренные в топленом масле… Но борцоков он не видел уже больше года. Мать, придя поздно вечером с работы, наспех просеивала отруби и, набрав горсть, делала болтушку, а Сэртэв вспоминал, как еще год назад борцоками, которые теперь можно было увидеть только во сне, он бросался в ребят их аила. На переменах школьники говорили о печеньях, сдобных булочках и лепешках и глотали голодную слюну. В их классе сытым был только Ёнхор. Иногда он приносил в школу толстые поджаристые борцоки и, хрустя, ел их прямо на уроках, вызывая всеобщую зависть.

Его отец — председатель кооператива Жамбал — большеротый и толстогубый, с щеточкой рыжеватых усов под мясистым носом, будучи в веселом расположении духа хохотал так, что в юрте звенела посуда. Его пронзительный взгляд наводил на людей страх, и только учитель Гана нисколько не боялся Жамбала. А тот при встрече с учителем отводил глаза в сторону. И на это была причина.

На собрании в сомонном управлении Гана разоблачил махинации председателя кооператива.

— Учитель моего сына всем нам открыл глаза на Жамбала, — говорила мать Сэртэва старикам из аила. — Мы тут полуголодные трудимся из последних сил, а Жамбал на нас наживается!

Мальчик, разглядывая пеструю пиалу, прислушивался к разговору взрослых и думал:

«Никого нет храбрее нашего учителя. Он один не побоялся пойти против председателя кооператива!»

Наступил Цаган-сар, но в этот Новый год редко у кого на столе были конфеты, бозы или хошуры. Зайдешь в аил — угостят серым, выпеченным из грубой ячменной муки печеньем, которое рассыпается, стоит взять его в руки. А бозы, слепленные из такой муки, расползались прямо в джингуре.

— Такого скудного Цаган-сара еще не бывало, — говорили старики после праздника: по монгольскому обычаю, на Новый год не следует упоминать о чем-нибудь неприятном. Тем более непозволительно затевать ссоры. Однако председателю кооператива Жамбалу не было дела до обычаев. В первый же день праздника он, нетвердо держась в седле, проскакал к школе.

Услышав стук опыт, Сэртэв выскочил из юрты и бросился следом за Жамбалом. Когда мальчик добежал до школы, там уже шумела толпа. Сэртэв увидел, как Жамбал поднял с земли свою шапку, отороченную собольим мехом, и, стряхнув с нее пыль, вскочил в седло…

— Учителя Гану избил, — говорили люди в толпе.

— За что?

— Сопляк учитель на прошлом собрании председателя кооператива критиковать вздумал. Вот Жамбал и проучил его, чтобы впредь неповадно было! — раздался в ответ чей-то злорадный голос. Однако никто в толпе не поддержал говорившего.

— Жамбал-кооператив много о себе воображает. «Против меня выступать что против ветра плевать», — передразнил председателя кооператива старик водовоз с темным морщинистым лицом. А ведь его в тюрьму упечь могут. Если учитель напишет заявление в суд, Жамбалу плохо придется.

«У-у, паразит! Вот упечет тебя наш учитель в тюрьму — будешь знать», — мстительно думал Сэртэв, возвращаясь домой. Ему не удалось повидать пострадавшего учителя. У того в это время был директор школы.

Ц. Шагдар родился в 1924 году в Улан-Баторе. Окончил Вечерний литературный институт в столице МНР, а затем Высшие литературные курсы в Москве.

С 1951 года им написаны сборники рассказов и повестей «У волнующегося моря», «Стремление» и др.

К осени Селенга мелеет, медленнее несет свои воды цвета расплавленного олова. Зеленой лентой тянутся по берегам рощи, заросли ивняка. Тишина. Нарушает ее лишь треск сорок да чириканье воробьев.

Но вот на противоположном берегу появилось с десяток автомашин. Из небольшой белой юрты, что стоит на изумрудной лужайке неподалеку от берега, вышел паромщик и поднялся в кабину переднего грузовика.

Доверху груженная щедро уродившимся в этом году золотистым зерном машина въехала на паром — две огромные деревянные лодки, сбитые для крепости бревнами и обшитые досками. Паромщик завертел барабан лебедки, похожий на пароходный штурвал, и громоздкое деревянное сооружение двинулось вдоль стального троса, натянутого между двумя берегами, рассекая течение реки и оставляя за собой белесый пенистый след.

Переправившись на тот берег, мы спросили, где нам найти старика Мягмара по прозвищу «Водяной».

— Сено косит на острове, — махнул рукой в сторону реки паромщик.

По заданию редакции мы знакомились с тем, как трудятся рабочие автобазы Гоби-Алтайского аймака на уборке зерна в близлежащем госхозе Ингэт-толгой, и нам довелось услышать немало интересного о старике Мягмаре. Пользуясь случаем, мы решили навестить его.

…На заливных лугах большого острова между двумя рукавами реки сноровисто управлялись с косилкой и конными граблями три бодрых, приблизительно одного возраста старика. Они заканчивали складывать второй десяток стогов, явно перевыполняя взятые на себя обязательства заготовить сто тонн сена.

Поздоровавшись, мы спросили, не думают ли старики заканчивать работу.

— Рановато, маленько еще покосим, — весело ответил нам Мягмар-гуай. — В этом году трава уж больно хороша: раз пройдешь — целый валок. Косить одно удовольствие. Да и погода балует — жаль время упускать. А на переправе работы мало. Чем там от безделья маяться, лучше здесь делом заняться.

Тот вечер мы провели в шатре у косарей. Небо было ясное, у костра тепло. Глухо и монотонно шумела река. Лишь изредка доносился всплеск — играла рыба.

Поначалу наш разговор не клеился, был по-официальному сдержан. Но постепенно старики разговорились, зашла речь и о Мягмар-гуае.

— Вот взять нашего Мягмара, он почти что партизан, — сказал старик Балдан.

— Почему это «почти», — не согласился Базар, обгладывая кость. — Самый что ни на есть настоящий и есть. Это уж он сам заартачился — не надо, мол, ему никакого удостоверения и пенсии ему не надо. С фокусами старик! — неодобрительно добавил Базар.

— Никакие это не фокусы, — возразил, попыхивая коротенькой трубочкой, старик Мягмар. — Таких как мы с тобой тогда в революцию пришли тысячи. А что до меня лично, так я ничего особенного не совершил, просто был одним из многих. Да и не надо мне ничего. Спасибо народной власти, мы теперь ни в чем не нуждаемся. Дети выучились — на ноги встали. Сам я без малого полсотни лет партбилет с честью ношу. Жизнь уж, почитай, прожил, и неплохую жизнь.

Старик Базар швырнул кость в костер, вытер пальцы о полу дэла.

— М-да, может, оно, конечно, и так. Не знаю, — сказал он, набивая трубку.

— Меня революция и зацепила-то самым краешком, — обращаясь к нам, продолжал Мягмар-гуай. — Поздней весной дело было в год курицы[16]. В Кяхте уже установилась народная власть. Главные силы гаминов и унгерновцев[17] были разбиты, но здесь у нас белых оставалось еще много. Они располагались в горах перед усадьбой нынешнего госхоза. Уж и не знаю откуда, должно быть с севера, но только понавезли они горы оружия. А нас заставили его через реку перевозить и складывать в ямы. Как закончили мы работу, согнали они нас на паром и говорят: возвращайтесь назад, домой. А сами, только паром на середину реки выплыл, стрелять начали. Я, недолго думая, сиганул в воду. Гутулы стянул, снял дэл, в одном исподнем остался. Только голову высунул — воздуха глотнуть — слышу: пальба продолжается.

Да, ничего не скажешь, эти сукины дети человеческую жизнь ни в грош не ставили. Не знаю, заметили они меня тогда или нет. То ли стреляли да не попали, а, может, когда я под водой остался, подумали, что добили, — толком сказать и сейчас не могу. Лишь много времени спустя я узнал, что из десятерых человек спастись посчастливилось мне одному. Эх, ребята, ребята, ни за понюх табаку пропали, а ведь у многих дома остались дети, жены, отцы с матерями.

— А вы-то как спаслись? — спросил мой товарищ.

— Селенга выручила! Вода что броня — пули не пропускает. Когда совсем невмоготу становилось, голову высуну — воздуха глотну и опять плыву под водой, пока в глазах круги не пойдут. Потом чуть живой на этот остров выполз. Отлежался в плавнях, а ночью ушел в горы. Бродил там по лесам, пока не наткнулся на скрывавшиеся от беляков аилы.

— А ваши что же от белых не прятались?

— И наши все попрятались. Да только нашлась подлая душа: в семье не без урода. Был у нас один такой гад — зайсан Намсрайн Жанцандорж. Продался белым и нас выдал.

— А дальше что с вами было? — снова спросил мой попутчик.

— Рассказал местным все как есть. Попросил совета, как быть дальше. А у них был один мудрый старик — Бат-Очир. Он-то мне и присоветовал:

— Ходит, сынок, слух, что сюда идет отряд регулярных войск под командованием Пунцага[18], белых выбивать будут. Десяток наших парней подались ему навстречу: хотят в его отряд вступить. Поспеши-ка ты за ними следом.

Ну вот, долго ли, коротко ли, разыскал я отряд Пунцага, вместе с ним участвовал в боях у Дух-нарса. Как сюда пришли, показал место, где беляки оружие припрятали. Вот тогда Пунцаг и послал меня с донесением к Хатан-Батору Максаржаву. Так что мне довелось встречаться с этим великим человеком. — Мягмар-гуай умолк, подбросил в огонь хворост и раскурил потухшую трубку.

Было уже за полночь, резко похолодало. Но нас так увлек рассказ старика Мягмара, что ни у кого и в мыслях не было идти спать. Мы лишь посильнее развели огонь.

Мне вспомнилась история о старике Мягмаре, которую рассказывал в гостинице, где мы остановились по дороге сюда, наш сопровождающий — представитель аймака.

— Мягмар-гуай, — не удержался я, — а правда, что вы однажды под водой целую баранью голову обглодали?

— Откуда же вам это известно стало? Дотошный вы народ — журналисты, — засмеялся старик. — Это не то, чтобы правда, но и не ложь.

— Расскажите, пожалуйста.

— Да уж и не знаю. Едете вы издалека, устали, поди?

— Ничего, ничего, расскажите, — не отставали мы.

— Действительно, было такое дело. Опять же из-за Жанцандоржа все вышло. Случилось это за год до революции. Наш аил бедный был — испокон века мы перевозом занимались. Попросили меня как-то летом домашние Жанцандоржа заколоть барана. Семья у него была богатая, и если поесть они умели и любили, то в работе толка вовсе не знали.

Ну, зарезал я им барана, освежевал тушу, в общем, сделал все как полагается. Получил за труды шкуру, голову и немного внутренностей. Вернулся домой, голову опалил, бросил варить — думал полакомиться с женой мясом. А тут заявляется к нам Жанцандорж и коротышка Бямба. Этого Бямбу я однажды здорово выручил. Дело было так. Приехал он в один аил поиграть в кости. Лошадь, не расседлывая, оставил на берегу пастись, только ноги ей спутал, чтобы далеко не ушла. Вдруг откуда ни возьмись волчица. Лошадь, ясное дело, от нее шарахнулась, сорвалась с берега, ну и пошла ко дну. Место там было глубокое, а с путами на ногах разве поплаваешь?! Бямба — ко мне, стал просить, чтобы я достал ему седло, уздечку и путы.

Ну а когда я выполнил его просьбу, он по всей округе разнес, что я плаваю как рыба и достал ему с умопомрачительной глубины сбрую с утонувшей лошади. Один Жанцандорж ему не поверил. Не может, говорит, такого быть. Не поверю, пока собственными глазами не увижу. Пусть, говорит, при мне нырнет. И если этот голодранец действительно такой прекрасный пловец, я ему свое седло отдам. Ну вот и пристал ко мне — докажи да докажи. Я, говорит, сейчас седло в самый глубокий омут брошу. Если достанешь его — получишь обещанное. А я возьми его да подзадорь. Была мне нужда, говорю, какое-то седло доставать, я лучше нырну да баранью голову обглодаю.

От неожиданности Жанцандорж будто язык проглотил: хлопает глазами и слова вымолвить не может. Потом опомнился и говорит:

— В таком случае я тебе вместе с седлом (а оно у него серебром выложено) и лошадь отдам. А сам с Бямбой на одном коне уеду.

Ну я его и поймал на слове.

— Смотри, говорю. Мужчина — своему слову хозяин. Не вздумай потом отпираться!

Достал я из котла баранью голову, она уже совсем разварилась, остудил ее в холодной воде и пошел к омуту.

— А дальше? — ахнул мой товарищ.

— Ну что дальше. Объел мясо и вынырнул.

— Так долго под водой сидели?

— Да ведь я как сделал: нырнул в омут, поймал баранью голову и вынырнул ниже по течению. Бямба-то с Жанцандоржем с омута глаз не сводили, а я обежал их, прошел выше по течению, обглодал как следует баранью голову, мясо даже ножиком поскоблил. Потом снова залез в воду и вынырнул у них перед носом, с бараньим черепом в руках.

После этого и пошли разговоры, будто я под водой баранью голову обглодал. Да только, сами подумайте, разве просидит человек так долго под водой? Схитрил чуток, конечно, — засмеялся старик Мягмар.

— Ну и любопытен был этот ваш Жанцандорж, а к тому же и глуп, — сказал мой товарищ.

— Потому и попался на удочку, недоумок, — восторженно пробасил Балдан-гуай. — Недаром говорят: «не пытайся вычерпать океан, не считай себя умнее других».

— Сам олух олухом, а других ни во что не ставил. Поделом ему, — поддакнул старик Базар.

— Да нет, Жанцандорж не так прост, — задумчиво произнес Мягмар-гуай. — У него был дальний прицел. Очень приглянулась ему моя жена. А я ему, как говорится, что бельмо на глазу. Вот он и хотел от меня избавиться, не так, так этак. Да только ничего у него не вышло. Потому он к белым и подался — выдал место, где мы укрывались.

В один из праздничных дней — по телевидению и радио как раз транслировали соревнования по национальной борьбе — к нам зашел какой-то дальний родственник жены. Старик оказался страстным болельщиком и сразу прилип к телевизору.

«Верно, сам в молодости боролся», — подумал я, оглядывая его широкую грудь, крупные цепкие руки и бугристую спину.

Гостей мы с женой в тот вечер не ждали, и угощать старика было нечем. Поставили на стол чай, хлеб, масло, конфеты и кое-что из закуски, что обычно бывает в городских семьях, и вышли на кухню — обсудить создавшееся положение.

— Это и есть наш родственник — Тасга Наван, — зашептала жена. — Старик наверняка любит поговорить, вспомнить прошлое. Так что ты займи его разговором, а я пока сбегаю в магазин за водкой и быстренько налеплю боз. Только смотри не вздумай смеяться над его рассказами. Обидишь старого человека — потом позору не оберешься.

Когда я вошел, Наван-гуай разворачивал конфету. Положив ее в рот, он отхлебнул чаю и, поставив чашку на место (чай без молока старик, видно, пить не привык), все свое внимание устремил на экран телевизора.

Я понятия не имел, о чем следует говорить с родственником, которого видишь впервые в жизни.

— Э-э, Наван-гуай, вы давно приехали? — осторожно начал я. — Как в ваших местах погода? Глубокий ли выпал снег? Нет ли дзуда?[19]

— Прилетел вчера самолетом. Думал повидать в Улан-Баторе внуков да потом съездить проведать дочку в госхоз Зун-Хара. А пока зашел посмотреть, как вы живете. Что ж до погоды, то зима в этом году хорошая, корма скоту хватает. Хотя, — тут в глазах старика мелькнула усмешка, — сейчас и хашанов много, и сена с комбикормами заготавливаем достаточно. Так что теперь ни снег, ни дзуд нам не страшен. Ну-ну-у, эх раззява, на бедро попался. Вот это да! За ногу зацепил. Нет, ты только посмотри. Сделал вид, что бросит через бедро, а сам за ногу подхватил!

— Вы, Наван-гуай, наверное, в молодости боролись?

— Было дело. На первом при народной власти армейском надоме удостоился звания начина. А там было много славных силачей: Гончиг, по прозвищу Волк, Сандаг, по кличке Бык, Самдан Долговязый, Жамьян-«Верблюд»… Так, так, захватил! Эх, не осилил. Ну что же, все правильно, захват слабоват, вот противник и вывернулся! Жилистый парень!

— Так вы со всеми этими силачами боролись?

— Если только это можно назвать борьбою, — усмехнулся старик. — Когда попадал с ними в пару — бросали точно мешок с опилками. Это только с нашими монастырскими ламами я ловко расправлялся, а с настоящими борцами не мне тягаться было, — сказал он и, достав из-за голенища гутула деревянную трубку, уселся на пол.

«Старик-то, оказывается, не из хвастливых», — подумал я.

— Может, вам на стуле будет удобнее?

— Нет, нет, сынок, я так больше привык, — ответил старик, набивая трубку.

Подав ему войлочный коврик, я протянул пачку сигарет:

— Угощайтесь.

— Спасибо, сынок, я к своему табаку привык. Как другого покурю — кашляю… — Во, видал! Закрутил, приподнимает… Эх, жалость какая, бросить не сумел. Вот так! Не-е, затянул, затянул. Гляди, гляди! Этот его хотел бросить, а он ему зацеп — и завалил! Ох-ох-хо, прямо из рук ушел.

Так мы смотрели телевизор и одновременно беседовали, пока в комнату не вошла жена с бутылкой водки и тарелкой боз, от которых шел аппетитный пар. Увлеченный разговором, я даже не заметил, когда она вернулась.

Не спуская глаз с экрана телевизора, старик выпил пару рюмок и принялся закусывать. Он аккуратно брал бозы щепотью и отправлял их в рот. Время от времени, когда поединок обострялся, взволнованно охал. Наконец диктор объявил перерыв.

От водки у старика на лбу выступила испарина, заблестели глаза. Он разговорился.

…Полюбили мы друг друга: я и Бума, дочь нашего богатея Няндага. А кто я был — простой батрак. Зимой водил его караваны, летом пас лошадей… Как прознал Няндаг про нашу любовь, стал ей мужа приглядывать из зажиточных. Тем летом на первом армейском надоме лошади Няндага участвовали в скачках, и он взял меня с собой. Пожаловал туда и князь нашего хошуна. За день до надома вызвал князь меня к себе, ласково так встретил:

— Верно ли, Наван, что ты дочку Няндага замуж взять хочешь?

Я растерялся, не пойму, куда он клонит.

— Верно, говорю, ваша светлость.

— Ну что ж, желание мне твое понятно, но только оно, может, так и не осуществится. Няндаг дочь за другого отдать думает. Ну да ладно, я тебе помогу. Но уговор такой: выполнишь мое условие — женишься на своей красавице, нет — пеняй на себя.

— Какое же ваше условие?

— Нужно выступить на этом надоме и завоевать звание начина. В нашем хошуне до сих пор нет ни одного титулованного борца. Поручаю это дело тебе. Ну так как, справишься?

Я стал прикидывать, не попытать ли счастья, тем более сам князь дает мне такой шанс? Бросал же я дзанов и аврагов на монастырском надоме. Может быть, повезет и на этом. А там… «Ведь, наверное, князь не подшутил надо мной», — подумал я и ответил:

— Постараюсь, ваша светлость.

Вернувшись в палатку, я пересказал весь разговор Буме. Она от радости даже поцеловала меня в щеку, а потом застеснялась, потупила глаза и прошептала:

— Ты уж постарайся. — И бросилась в богатый, украшенный яркими узорами шатер отца.

Да, молодость самоуверенна. Испытание предстояло трудное, и, чтобы с честью выдержать его, мне пришлось собрать все свои силы и мужество. Слабых борцов на этом надоме не было, но я все-таки победил в первых пяти поединках.

От звания начина меня отделял всего один тур. Оставался один-единственный, самый трудный поединок, от которого зависела моя судьба. Мысли о завтрашнем туре не давали покоя. Ночью я никак не мог заснуть. А когда наконец задремал, мне приснился сон, где радостные видения сменялись кошмарами.

…В большой и белой как снег пятистенной юрте справляют нашу свадьбу. Моя покойная седая мать наполняет пиалу молоком и со словами «живите счастливо» подносит ее нам. Бума отпила глоток и передает пиалу мне. А я выпил молоко до дна и протягиваю чашу матери. Вдруг из нее брызнул свет, и пухленький розовый младенец, суча ногами, закричал «па-па-а». …А вот начинается шестой тур. Я, несколько раз подпрыгнув, взмахиваю руками, и мне навстречу выскакивает черный многорукий мангас с пятнадцатью головами и, схватив меня за ноги, тридцать три раза переворачивает в воздухе. Не успеваю опомниться, и он перехватывает меня поперек туловища и, перевернув еще семьдесят три раза, кидает через шелковый шатер для борцов…

Я в ужасе проснулся и выскочил из палатки. Занималась заря. Утренний ветерок холодил лицо. Несколько раз хорошенько потянувшись и стряхнув с себя ночной кошмар, я помолился небу, богине Тара[20], милостивому духу-хранителю князя и, препоручив им свою судьбу, отправился кормить скаковых лошадей Няндага. Вчера они отличились в соревнованиях жеребят и двухлеток. Хозяин, весь вечер праздновавший это событие, стоял у привязи. На меня он посмотрел косо.

«Неужели князь ему обо всем рассказал? — похолодел я. — Да нет, решающий тур ведь еще впереди», — успокоил я себя.

На шестом туре меня вызвал Гончиг по прозвищу Волк. Бума пришла в борцовский шатер и осталась ждать исхода поединка, нервно теребя в нежных руках мой старый тэрлик. Наверное, она тайком молилась за меня, хотя, когда я потом ее об этом спрашивал, сердито отвечала:

— Вот еще, ничего подобного.

На мое счастье, секундантом у меня оказался опытный, известный по всей Халхе[21] Равдан-подсечка.

— Ну что же, дзана бросишь — сам дзаном станешь. С умом будешь бороться — на ногах устоишь. Только не волнуйся, парень, я, где нужно, тебе подскажу, — ободрял он меня.

Гончиг — здоровенный, с почти квадратным туловищем детина кружил вокруг меня точно ястреб. Воспользовавшись моим замешательством, он изловчился и ухватил меня за ногу. А потом навалился всем телом, пытаясь опрокинуть назад.

«Все, конец», — мелькнула мысль.

Но тут Равдан хлопнул меня по спине, и я услышал его голос:

— Резко уходи в бок!

Я рванулся изо всех сил в сторону. Гончиг, потеряв равновесие, упал, а я оказался над ним, стоя на четвереньках, Равдан потянул меня за дзодок.

— Поединок окончен!

Шум среди зрителей поднялся невообразимый.

— Победитель — на четырех ногах! Давай снова! Повторить! — доносились до меня выкрики.

«Во второй раз мне Гончига не осилить», — подумал я, выжидая, что будет дальше.

Гончиг поднялся с земли и подошел ко мне, признавая свое поражение.

Моей радости не было границ. Согласно правилу, побежденный прошел у меня под рукой, а я, обхватив его голову, поцеловал в мокрый от пота лоб.

Гончиг имел звание Слона, а Волком его прозвали вот за что.

Однажды, когда он пас овец, на него бросился бешеный волк. Гончиг вцепился ему в загривок, вскочил на волка верхом и переломил ему хребет. В то время, когда мы с ним встретились, Гончигу было уже за тридцать, в самую силу входил, а мне проиграл. Как говорится, на ровном месте споткнулся. А может, решил — пусть этот мальчишка начином станет. Не знаю. Но только уложил я его на обе лопатки.

— А дальше что было?

— Дальше-то? — Наван-гуай затянулся едким табачным дымом. — Дальше, в седьмом туре, меня вызвал Сандаг по кличке Бык. Тут мне пришла в голову дерзкая мысль: «Гончига я победил. Может быть, и Сандага одолею?» Да, необуздан человек в своих желаниях.

Сандагу было сорок лет. Не человек — глыба. На ручищах мышцы так и перекатывались. Талия тонкая, живот будто к позвоночнику прилип. А рослый он был! Между ножищами верблюд пройдет. Кожа смуглая, почти лилового цвета.

После шестого тура мне уже присвоили звание начина, так что терять было нечего. А вспоминая о нашем уговоре с князем, я чуть не прыгал от радости.

«Была не была», — подумал я и решил сразу же, как только начнется поединок, провести тот самый прием, который применил против меня Гончиг. И, улучив удобный момент, я рванулся Сандагу в ноги. Тот откачнулся в сторону, хлопнул меня ручищей по спине, и я рухнул на землю. Вот так и закончил я седьмой тур первого армейского надома.

— В каком же году это было?

— На следующее лето после установления народной власти.

В это время жена принесла чаю с молоком, и старик прервал свой рассказ. Я же, сгорая от любопытства, не удержался и спросил:

— Наван-гуай, а какое звание имел этот борец — Сандаг по кличке Бык?

— Лев семи хошунов[22].

— А почему его прозвали Быком?

— А-а, есть на это причина. Родом он из Гоби, Мэргэн-Ванского хошуна. Однажды осенью пропало у него несколько голов скота. Отправился он их искать. Видит, два быка дерутся. Он и так и сяк обойти их пытался, все впустую. Тогда Сандаг схватил быков за рога и отшвырнул в разные стороны.

«Ну уж это старик перехватил», — подумал я и иронически ухмыльнулся.

Наван-гуай, видно, угадал мои мысли, понимающе улыбнулся и как ни в чем не бывало продолжал пить чай.

— А с Бумой вы все-таки поженились?

— Конечно. Князь сдержал свое слово. Мы даже собственную четырехстенную юрту поставили. Никогда не забуду ту осень, когда мы с Бумой стали мужем и женой. Для меня она на всю жизнь останется самой прекрасной. Мне, простому батраку, привалило такое счастье. И я был уверен, что обязан им князю и Няндагу.

«Железные гутулы до дыр стопчешь, а счастья не найдешь. Но уж если отыскал свое счастье — любое дело тебе по плечу», — вспоминал я изречение какого-то мудреца. Я гордился тем, что стал зятем богача Няндага, и работал день и ночь. Пас скот, водил караваны, косил сено. Одним словом, вся работа по хозяйству легла на меня. Мои друзья, с которыми я был неразлучен с детства, помогали мне, чем могли. Они радовались моему счастью, но не раз пытались убедить, что старый князь и богач Няндаг сговорились и обвели меня вокруг пальца. Стреножили, словно коня, и сделали верным своим рабом. Я не слушал их, считал, что они просто мне завидуют. Им-то не удалось жениться на Буме, вот и злословят.

Наступила третья годовщина нашей свадьбы. За эти три года я и недели не прожил дома. То гонял скот на отгонные пастбища, то водил караваны, то пропадал на лесоповале. Все заработанные деньги до последнего мунгу отдавал тестю. В тот год, с осени до середины весны, с двумя наемными работниками я заготовлял на реке Баян дрова. Денег заработал много. Еще бы, раз в неделю привозил на продажу в Да Хурэ[23] по пятнадцати возов просушенной до звона лиственницы.

К концу весны волы отощали — осталась одна кожа да кости. Да и я сам выглядел не лучше. Деньги уже не помещались в кошель, по дому соскучился — сил нет. Работал я до седьмого пота, а распоряжаться деньгами не смел. Только и решился купить жене — сафьяновые сапожки с разноцветными узорами на трехслойной подошве да отрез бархата, себе — китайской чесучи на дэл и серебряные ножны, тестю привез несколько бутылок водки, теще — шелк на дэл, окрестной детворе — сладости.

Все остальные деньги — тысячу янычанов — отдал теще, но она, даже не пересчитав их, небрежно бросила в свой красный, обитый латунными гвоздями, сундук.

— Себе что получше привез, а нам со стариком ничего путного купить не удосужился, — ворчала старуха. — Вот так выкормишь телка, а он тебе в благодарность телегу сломает. Но пока я жива, по-твоему в доме не будет, — бранилась она.

Бума не стерпела и вмешалась:

— Хватит вам, мама. Он же круглый год работал, в жару, в стужу. Дома родного не видел. Тысячу янычанов привез, а вам все плохо.

— Ах, вот оно что! Ты, значит, вместе с этим голодранцем хочешь родителями помыкать? Да не будь ты такой дурой, давным-давно вышла бы замуж за богатого да знатного, был бы полон твой хашан скота, а дом — работников. Эх, да как говорится, пустишь собаку к столу, не сетуй, что стол в грязи. Так тебе и надо. А уж если выбрала в мужья нищего, иди на все четыре стороны, чтоб глаза мои тебя не видели. Лучше вовсе бездетной быть, чем иметь такую дочь, — крикнула старуха и выскочила из юрты.

Тесть, до сих пор молча потягивавший водку, обращаясь ко мне, сказал:

— Что с бабы взять, сынок. Не обращай на дуру внимания.

Ночью, прижимаясь ко мне, Бума плача говорила:

— Миленький ты мой, они же пользуются тем, что мы любим друг друга, хотят, чтобы ты на них всю жизнь спину гнул. Что нам за родителей держаться? Проживем и без их добра. С тех пор как мы поженились, ты и десяти дней дома не пробыл. Мне же без тебя так плохо, парни проходу не дают. Зачем тебе вдали от дома мыкаться? Работаешь, из сил выбиваешься, весь заработок им отдаешь, а они в ответ нас вон гонят.

У меня будто пелена с глаз упала. Друзья-то, оказывается, правы были. А старый князь себе на уме. Понял, что при народной власти прежние чины и звания ничего не стоят. В партию вступил — авось не сместят с должности хошунного правителя. Покровителем бедняков заделался. Подозревал, что мы с Бумой все равно поженимся, вот и решил сыграть роль благодетеля: помогу, мол, ее сосватать, если получишь звание начина. А Няндаг и не думал противиться. Он размышлял так: «Чему быть — того не миновать. Зато будет у меня даровой работник». А может быть, они и, правда, сговорились.

Тут Бума встала, умыла заплаканное лицо холодной водой и решительно сказала:

— Все, Наван! Уедем с тобой отсюда куда-нибудь подальше. Погрузим на телеги юрту, возьмем пару дойных коров и откочуем. Завтра же откочуем. Если родители захотят — разыщут. А нет — будь что будет. От судьбы не уйдешь. Отцу ты, словно старому мерину, — недоуздок, а матери, будто дикой кобыле, — путы. Достаточно мы терпели. Завтра же откочуем…

Подоспел ужин, и Наван-гуай снова прервал свой рассказ. За ужином мы смотрели вечерние телепередачи: показывали обзор новостей, программы из Москвы и Ленинграда.

Наван-гуай диву давался:

— Ну чем не чудеса! Сидишь себе дома, а видишь все, чем живет далекий народ. Разве не удивительно?!

Передачи продолжались до полуночи. Наван-гуай остался у нас ночевать, и жена постелила нам в одной комнате, налила в термос чаю с молоком.

— Время позднее. Вы, дядя Наван, ложитесь спать, а то муж вам всю ночь покоя не даст своими расспросами, — сказала она, выходя.

Наван-гуай усмехнулся.

— Так ведь и мне поговорить охота. Вот так рассказываешь и будто снова видишь молодость. Это тебе завтра на работу, а мне спешить некуда, — сказал старик.

— У меня отпуск. Пока сон не сморит, вы еще о многом рассказать успеете, так ведь?

Наван-гуай закурил трубку и кивнул головой.

…Я не стал спорить с женой, даже был рад такому решению. А тестю с тещей сказал на прощанье так: «Скот пасти лучше поближе к воде, а жить — подальше от родни».

Стал я настоящим главой семьи, и пошла у нас жизнь своим чередом. Выращивал скот, ходил с караванами. Охотился, пробовал и торговать. Достаток в доме прибывал, скота стало больше. Через год родилась у нас дочь. А потом довелось мне быть и начальником бага (оказала такое доверие народная власть), был и агентом первого кооператива, и разъездным продавцом, за всякую работу брался, чтобы прокормить семью.

— Наван-гуай, простите мне мое любопытство, но почему земляки называют вас Тасга Наван?

— Ха-ха-ха, — рассмеялся старик. — Тут вот какая штука. В нашей округе было много Наванов, ну и, видно, чтобы отличать их друг от друга стали им давать прозвища: Наван-селезенка, Наван-шея, Наван-дергун, лишний Наван, глухой Наван, кривой Наван, и так далее и тому подобное. Клички очень точно характеризовали человека, остро подмечая какую-нибудь его отличительную особенность, и потому прилипали намертво.

Кто меня таким прозвищем наградил, не знаю. Только я теперь и сам говорю: «Если приедешь в наши края и захочешь меня найти — спроси Тасгу Навана». Раз уж так прозвали — куда денешься. Раньше-то люди невежественные были. Вот и давали друг другу клички. Сейчас этот обычай, считай, перевелся.

Вообще-то слово «тасга» тибетского происхождения и связано оно с ламами Цаньдского монастыря в Да Хурэ, которые каждый год выбирали новое место для соревнования ученых знатоков сутр и ставили там жертвенные обоны. Они, кстати, и до сих пор называются тасгинскими. Так что само слово пошло от лам, а кому оно из наших земляков на ум взбрело, не знаю. У нас это слово понимают как «болтун».

А пристало оно ко мне вот почему. Когда мы перекочевали с Бумой в те места, я однажды рассказал своим новым землякам о том, как боролся с Гончигом и Сандагом, и объяснил, почему одного прозвали Волком, а другого — Быком, но они посчитали меня лгуном и подняли на смех. Тогда я обозлился и в самом деле стал врать. Наплел, что осенью ездил в Да Хурэ и боролся там на тасга-обонском надоме. Несколько борцов-лам так швырнул, что они еле поднялись. Потом уже я узнал, что эти надомы проводятся не осенью, а весной и к тому же на них не допускают никого, кроме лам этого монастыря.

А потом еще один случай произошел.

Однажды приехал я в город и увидел в аиле лампочку. Свет так глаза и слепит. Смотрю на нее — дивлюсь. А хозяин аила вздумал передо мной свою «ученость» показать и объясняет:

— Чему тут удивляться. Атмосферное электричество поймали, поместили в стеклянную колбу и проводом соединили с кнопкой.

Я и поверил. Вернулся домой, повторил землякам слова этого «ученого знатока», а они потешаться надо мной стали:

— Нашего Навана молнией не убило, так он собрался ее изловить и засунуть в бутылку, чтобы юрты освещала.

Вот такой у нас народ, что ни расскажешь — не верят, только и знают, насмешки строить.

— Так вас молнией, действительно, чуть не убило?

— Да, это так. Тоже, наверное, не поверишь? Пас я летом отару. Заехал в один аил попить кумысу, а тут дождь. От того аила до отары было километра четыре. Я вскочил на коня и помчался к овцам. Вдруг как сверкнет молния, как загрохочет гром, будто небо пополам раскололось…

Очнулся я на земле. Лошадь лежит далеко в стороне. Ощупал себя — переломов нет. Подошел к лошади, а ее молнией убило. Снял я седло, закинул на спину и пошел к отаре. Так с седлом на спине и гнал ее домой. А когда рассказал об этом людям, опять не поверили. Мало того, Наван-шея и Наван-дергун распустили слух, будто слышали от меня такую историю:

«В детстве в меня ударила молния. А я ее ногой ка-ак пну, она — назад от меня. Так я и остался жив».

А еще раз поехал я в город и попал там на лекцию студента партшколы. Задача ближайшего будущего, говорил он, состоит в том, чтобы обеспечить население худонов электричеством. С помощью электричества будем стричь овец, доить коров. Это очень облегчит тяжелый труд скотоводов.

Лекция произвела на меня большое впечатление. Вернулся я домой и не выдержал — рассказал, о чем услышал. Опять подняли меня люди на смех. Сейчас думаю: а ведь я сам был виноват. Толком ничего не знал, многого не понимал, нечего и говорить о том, в чем сам несведущ. Да и земляки разве могли тогда меня понять? Сейчас никого электричеством не удивишь: оно и в городе и в селе. Каждый знает, какую оно приносит пользу. А тогда не то что электричество, свечи редко у кого были. Как тут не показаться странными словам, что скоро всю страну будут освещать лампочки, а коров будем доить с помощью электричества, — рассмеялся старик. — Единственный человек, кто знал, что я говорю правду, был Дамба, которого прозвали Русский.

— Кто-кто?

— Русский Дамба. На самом деле он был монгол, но долгое время жил в России. Хорошо знал русский язык, книги на этом языке читал. Теперь он свекор моей дочери — Бурмы. Ну да хватит болтать. Собеседника найдешь — коров растеряешь. Поздно уже, давай спать, сынок.

Очень мне хотелось услышать историю про Дамбу по прозвищу Русский, но было уже три часа ночи, старик за день устал, и я поневоле отправился спать.

Л. Чойжилсурэн — поэт, прозаик, журналист, детский писатель. Родился в 1932 году в Архангайском аймаке. Был школьным учителем, в 1957 году окончил Государственный педагогический институт, а в 1967 году — Высшие литературные курсы при Литературном институте им. А. М. Горького в Москве. Печатается с 1953 года. Автор поэтических сборников: «Один день сельхозобъединения», «Под звездами горного поселка», «Весть весны», романов: «Стук копыт», «Гудок зовет».

В тот год полыхало пламя войны. В магазинах исчезли товары. Даже тетради и карандаши стали редкостью. И только осень, как в мирное время, пришла ясная, золотая. Хотя в военное лихолетье, казалось мне, природа должна была стать сумрачной и суровой.

Я перешел в последний класс начальной школы и очень этим гордился, с нетерпением подсчитывая оставшиеся до начала занятий дни. И вот, нарядившись в легкий плисовый тэрлик, перешитый из старого отцовского дэла, и в сапожках из сыромятной кожи я с ребятами из нашего аила отправился в школу. Мы рысью въехали на холм. Я посмотрел на раскинувшийся внизу сомонный центр. И таким он мне показался родным, милым сердцу! На правой стороне обрыва, среди глинобитных мазанок и юрт выделялся большой белый дом. В просторном дворе, огороженном частоколом, весело развевались на ветру красные флажки. Там была наша школа. Я стегнул коня и очень скоро очутился на школьном дворе.

Учитель был строг с нами: за невыполненный урок драл за уши, стукал лбом о доску, а то и швырял в нас мелом. А потом подбирал его с пола и, когда гнев проходил, сокрушался:

— Из-за вас, негодники, весь мел раскрошил.

Его огромные руки, красные, волосатые, наводили страх. И не только на нас. Говорили, что на надомских состязаниях сомонный дзан Сундуй одержал победу над ним только благодаря своей опытности. Никто из ребят не осмеливался при нем перелезть через изгородь или балансировать на каменных тумбах. Его пронзительный крик: «Ты что делаешь, негодник!» заставлял нас застывать на месте. Слезая с коня, я всё ждал, когда раздастся его громкий голос. Но учителя Сандага нигде не было видно.

Нас развели по юртам. В нашей оказалось десять коек. Мне повезло — здесь стояла та самая кровать, на которой я спал в прошлом году и вырезал метку. Но оказалось, что она стала мне коротка — когда я лег, ноги торчали наружу. Ребята удивились, как сильно я вырос за лето. После долгой разлуки мы смотрели друг на друга как-то по-новому. А школьный двор, расчерченный мелом, казался нам необыкновенно красивым, вызывая нежность в душе. И вообще, все вокруг казалось нам необыкновенно нарядным и красивым. Занятия еще не начались, и мы либо маршировали по двору, либо убегали в степь поиграть в кошки-мышки или белый платочек. Наш учитель все не появлялся, и нас слили с другим классом.

Однажды мой друг Гунга шепнул мне: «Говорят, наш учитель уехал в свой сомон, а нам пришлют нового». Не знаю почему, но яркий солнечный день вдруг померк и я почувствовал себя осиротевшим. Да и остальные ребята тоже. Все сразу заговорили о Сандаг-багше, вспоминали одно лишь хорошее, будто он никогда и не был строг с нами. Девчонки плакали, дав нам повод их подразнить.

— Какой же у нас теперь будет учитель? — гадали мы. Нам, детям, казалось, что лучше Сандаг-багши нет никого в целом мире.

Начались занятия. На первый урок пришел директор, написал на доске арифметические задачки, велел их решить и ушел. Так было и в последующие дни. Мы радовались вначале такому обороту дела, но мысль: «а вдруг учитель вообще не приедет» отравляла радость неожиданно обретенной свободы. Но недолго пришлось нам дожидаться нового учителя.

Вечером, после ужина, выйдя во двор, я вздрогнул от громкого крика: «Учитель приехал!» Возле юрты директора мы увидели светлолицего человека, который снимал с лошади поклажу, а рядом с ним тоненькую девушку в темно-синем дэле, туго подпоясанном ярко-зеленым кушаком. Девушка разговаривала с директором.

— Это и есть наш новый учитель? — разочарованно произнес я.

— Истопник так сказал.

— Хэ-хэ, рядом с нашим Сандаг-багшой… — сказал было я, но тут же прикусил язык.

— Не бороться же она сюда приехала, не на надом, — справедливо заметил кто-то.

— Это верно, но… — на этом разговор оборвался.

Утром мы с нетерпением ждали появления учительницы. Какая она? Странно, выходит, и женщины бывают учителями! Во всяком случае, она не будет на нас кричать и драть за уши, как Сандаг-багша. В крайнем случае поставит у доски.

Дверь распахнулась, и появился директор. Обернувшись, он сказал:

— Вот ваш класс. Разболтанные ребята. — И тут же ушел.

Учительница, держа журнал и книги в руках, строго, нас оглядела своими большими карими глазами и неожиданно высоким голосом произнесла:

— Здравствуйте!

— Здрасте! — громыхнули мы в ответ так, что задрожал потолок. Не знаю почему, я вдруг прыснул, но тут же зажал рот и виновато опустил глаза. Учительница строго сказала: «Садитесь», но глаза ее улыбались.

— Я буду вести ваш класс, — продолжала она. — Я окончила педагогическое училище. Родина моя — далеко отсюда, за тысячи километров, там есть и высокие горы, и пустыня.

От ее мягкого, ласкового голоса настороженность наша исчезла. «Учительница она настоящая, раз окончила педагогическое училище», — подумали мы с невольным уважением, которое возросло при мысли, что она приехала из такой дали учить нас. Она была в том же темно-синем дэле, волосы заплетены в косы, и одна коса переброшена на грудь, что очень к ней шло.

Мы раскрыли тетради, но учительница ничего не стала писать на доске, а принялась рассказывать нам о столице, о нашем будущем. Мы слушали ее, затаив дыхание, и очень жалели, что звонок прервал такой интересный рассказ. Он был таким же увлекательным, как сказка, и мы запомнили каждое слово. На ее уроках никому не хотелось баловаться, шалить. Все сидели тихо, не шевелясь, даже когда раздавался звонок, как полагалось по школьному уставу. Восьмой его пункт гласил: «На уроке следует сидеть, положив руки перед собой, и внимательно слушать учителя». Нам никогда не надоедало слушать учительницу, и мы постоянно просили ее рассказывать еще и еще. Она умолкала на минуту, словно стараясь что-то припомнить, и начинала рассказывать о прочитанных книгах. Долгое время воображением нашим владел Данко. Как-то вечером, вообразив себя Данко, я бежал, размахивая галстуком, и кричал: «Люди!» и вдруг натолкнулся на директора.

— Ты что, сошел с ума? Кричишь, порядок нарушаешь, — грозно произнес он. Я стоял, виновато опустив глаза и шмыгая носом.

Директор с силой взял меня за подбородок, и я, морщась от боли, поднял голову.

— Ты что на меня так смотришь? Вообще весь ваш класс безобразно себя ведет. А кто такой этот Данко? Ну, говори!

— Герой одной книги, — едва слышно произнес я.

— Скажите, какой умный выискался! Где это видано, чтобы из сердца делали факел? — Директор еще больше рассердился. — Чтобы я больше не слышал всяких дурацких песен и прочей чепухи!

Я очень перепугался.

На следующий день учительница опоздала на урок. Вошла мрачная, с припухшими веками. «Наверное, директор отругал ее и она плакала», — подумал я. Мне было жаль учительницу, но я ничем не мог ее утешить и лишь терзался угрызениями совести.

С того дня учительница ничего больше нам не рассказывала. А ребята из другого класса донимали нас: «Ну, что вы сегодня слышали интересного?» По вечерам мы разговаривали и строили различные догадки: «Может, это запрещенные книги. Говорят, есть книги, которые губят человека. Не зря нас не пускают на эти спектакли». В те годы в нашем сомонном центре ставили пьесы «Героический народ», «Комиссар Цэнд». Много из-за них было шума. Учительница вечерами шила костюмы для участников спектакля. Жила она одна. В хойморе у нее стояла аккуратно застеленная кровать, тумбочка, накрытая цветным покрывалом, на тумбочке — чемоданчик, справа — письменный стол со стопками книг и зеркалом. Обстановка была бедной, но все блестело чистотой. Мы с Гунгой помогали ей колоть дрова, привозили лед, а когда она уходила на репетицию, топили очаг, чтобы к ее приходу в юрте было тепло, и, ожидая ее, рассматривали книги. Она приходила поздно, принося с собой струю холода. И, глядя на нас своими блестящими глазами, ласково спрашивала: «Вы ели борцоки?», а потом говорила: «Ну, спасибо, мальчики, большое спасибо. А теперь бегите спать. Уже поздно». Ее слова я воспринимал, как награду, и, сияя от удовольствия, вприпрыжку бежал в нашу юрту.

Прошло полгода. Мы заметно преуспели в учении. А сомонные жители, узнав про красивый почерк нашей учительницы, все чаще просили ее научить их писать буквами[24].

Мы не раз видели, как она писала на половине тетрадного листа красными чернилами новую азбуку и раздавала ее тем, кто просил. Дома она бывала редко. Нам, общежитским, уделяла много внимания, даже чинила нашу одежду, ходила и к тем, кто жил дома, проверяла, как готовят уроки, беседовала с родителями. «Когда только она успевает читать свои книги? — удивлялись мы. — А сколько всего она знает, эта маленькая, хрупкая женщина!»

Как-то после уроков она с улыбкой сказала:

— Хотите, я перескажу вам одну интересную книгу?

Мы давно не слышали ее рассказов и пришли в восторг.

— Вот здорово! Расскажите, расскажите! — От радости мы повскакали с мест, захлопали в ладоши. А потом словно по команде притихли, положили руки на парты и застыли в нетерпеливом ожидании. Учительница обвела нас ласковым взглядом и сказала:

— Какие вы хорошие дети! Так любите книги! И глаза у вас умные. У кого такие глаза, непременно станет ученым. Верно я говорю?

Кто то откликнулся, остальные растерянно переглянулись и промолчали. Она рассказывала до самого вечера, а потом сказала:

— На сегодня хватит. Скоро стемнеет. Я как-нибудь в другой раз доскажу.

— Нет, завтра, завтра, — наперебой закричали мы.

На следующий день, когда учительница закончила пересказывать книгу, мы продолжали молча сидеть. Девчонки тихонько всхлипывали. Я испытывал странное, удивительное чувство. «Если жить, то только как Павка Корчагин», — дал я себе слово. Эта книга открыла передо мной совершенно иной мир чувств и мыслей. Чем больше я думал о жизни и борьбе Павки Корчагина, тем в большее приходил смятение: отринув привычные представления, я витал в заоблачных высях.

Ребята из другого класса завидовали нам и, чтобы как-то утешить себя, говорили: «Зато вы в политике ничего не смыслите. Наш учитель (директор) самый знающий человек». «Подумаешь, политика. Наша Жаргал-багша знает все на свете! Она не где-нибудь — в городе училась», — парировали мы. Все чаще возникали между нами споры.

Как-то директор велел своим лучшим ученикам переписать конспекты нашей учительницы. «Умней нашей Жаргал-багши не найдешь», — ликовали мы.

Однажды директор собрал всех учеников в столовой. «Что ему нужно?» — заволновались мы. Я боялся, что он заставит нас каяться в своих проступках. И вот вошел директор в сопровождении учителей. Сердце у меня екнуло, и я уставился в пол, предчувствуя беду, и в страхе ждал, когда раздастся грозный голос директора. Но директор медленно встал из-за стола и с торжествующим видом показал всем какую-то раскрытую книгу.

— Дети, я прочту вам сейчас одну интересную сказку, только что присланную мне из аймака. Пусть и учителя послушают. — Он полистал книгу и с чувством произнес: — Поистине редкая драгоценность.

Взглянув на Жаргал-багшу, он продолжал:

— Здесь, в мудрой сказке про золотую рыбку говорится о том, к чему приводят корысть и жадность.

У меня отлегло от сердца, и вместе со всеми я внимательно слушал сказку. Учитель читал с воодушевлением. Я недоумевал, почему же он тогда ополчился на Данко.

Наступила весна, началась оттепель. Дни стали длиннее. И вот однажды в теплую ясную погоду учительница повела нас на развалины Чулутского монастыря в нескольких километрах от сомонного центра. Там мы бегали среди развалин, подбирая куски узорчатой черепицы, обломки глиняных божков.

— Сурэн? Ты почему так легко одет? Где твой меховой дэл? — взволнованно спросила меня учительница.

Я не чувствовал холода и с гордостью ответил:

— Если я буду бояться холода, то никогда не смогу стать похожим на Павку Корчагина.

Учительница покачала головой и, смеясь, сказала:

— А ты гордый.

Она дала мне свою вязаную кофту, и я с волнением ощутил исходивший от нее едва уловимый аромат. Мне казалось, что нет девушки красивее не только в нашем сомоне, но и в целом мире. Когда мы взбирались на скалистый косогор за монастырем, я старался ни на миг не отставать от учительницы. Вдруг звонкие голоса ребят перекрыл громкий возглас Гунги:

— Учительница, здесь целая куча бурханов!

Мы побежали к тому месту, где был Гунга, и в темной расщелине скалы увидели, как тускло поблескивают статуэтки бурханов. Учительница стояла в задумчивости.

— Ведь это памятники культуры… — прошептала она. — Вытащите их, только осторожно, чтобы не поранить руки о камни.

Возвращались мы к вечеру, неся в руках наши находки. Навстречу с криком высыпали ребята и подняли невообразимый галдеж.

В ту ночь я заболел. Видимо, простудился. Но утром, несмотря на головокружение и озноб, пошел на занятия. Учительница озабоченно на меня посмотрела, подошла, потрогала лоб и сказала:

— У тебя жар. Иди ложись. Я вызову врача.

Врач осмотрел меня и велел положить в больницу. Я обрадовался, думая, что там будет весело. Но, увы, я оказался в пустой комнате, где стояло три койки и две тумбочки. Ничего интересного не было, и мне хотелось плакать. Вошла санитарка, дала мне таблетку и ушла. Ох, как мне было тоскливо! Даже частые приходы санитарки не могли скрасить моего одиночества. Во сне я мечтал о том, чтобы поскорее пришла учительница и положила свою прохладную руку на мой пылающий лоб. «Она непременно придет, как бы ни была занята», — думал я и не ошибся. Я сразу узнал ее легкие шаги. Лицо у учительницы было грустным, даже глаза потускнели. «Уж не ругал ли ее снова директор?» — подумал я и бросился ей навстречу.

— Что ты, Сурэн! Лежи, а то продует, — сказала она и, укрыв меня поплотнее одеялом, села на край кровати.

— Днем никак не могла вырваться, работы много, — виновато произнесла учительница, положив ладонь мне на лоб.

— У меня воспаление легких. Но через несколько дней я выйду из больницы, — сказал я, чтобы утешить учительницу. Я так ее ждал, не зная, как скоротать время, так радовался ее приходу, что даже не спросил, как у нее дела, не случилось ли что-нибудь.

— Я, как маленький, — оправдывался я, — вдруг простудился.

— Ничего, — ободряюще сказала учительница. — Ты был вчера разгоряченный, и тебя прохватило ветром. Скоро вырастешь, станешь настоящим мужчиной. Да, Сурэн! Я верю в тебя. Человек должен смело шагать по жизни.

Тут я представил себе гору Сумбэр[25]. Достигнуть цели — все равно что достигнуть вершины горы. Но уже тогда, хотя и смутно, я понимал, что за одной горой есть еще и другие.

Учительница каждый день навещала меня, а то и два раза в день.

— Вы и в будущем году будете преподавать у нас в школе? — спросил я у нее однажды.

— Как только вы кончите, — задумчиво произнесла учительница, — я, наверное, уйду. Поеду в город, хочу поступить в университет.

— Опять учиться? — удивился я.

— Да, я еще так мало знаю.

— Значит, станете ученым?

— Нет, врачом. Чтобы много пользы приносить людям. И тебя буду лечить. — Она снова коснулась рукой моего лба. И это ласковое прикосновение вселило в мою детскую душу решимость идти всегда вперед и стать таким же добрым и отзывчивым, как Жаргал-багша.

Через неделю я выздоровел. Мне не разрешали выходить на улицу и ребят ко мне не пускали. «К тебе приходили, но порядок есть порядок, особенно в больнице», — сказала санитарка. «Кто бы это мог быть?» — терялся я в догадках, досадуя на санитарку. Но вот как-то утром кто-то тихонько постучал в окно. Я привстал и, увидев меховой треух и блестящие глаза Гунги, обрадованно подбежал к окну.

— Ну, как ты? А нас директор выстроил и долго распекал. Он велел забрать у учительницы всех бурханов и передал их участковому уполномоченному.

У меня по спине побежали мурашки.

— А учительницу?.. — начал было я, но договорить не смог, комок подкатил к горлу.

В это время открылась дверь, и Гунга мгновенно исчез. «Ах ты, чертенок, перепрыгнул через забор», — проворчала вошедшая санитарка.

Конечно, директор не упустил случая причинить учительнице неприятности. «И почему он ее так ненавидит? Сам ведь десяти букв не напишет как следует. Зависть его гложет…» Мы хоть и малы еще были, многое понимали, сердцем угадывали.

Наша учительница Жаргал все умела и все знала. Так казалось нам в ту пору. Умела петь, играть на мандолине, танцевать современные танцы, бегать, прыгать, была ловка. Она и физкультуру у нас вела. Не только дети, взрослые тоже полюбили нашу Жаргал. «Приехала из дальних краев, с алтайских гор. Всем девушка взяла. И хороша и умна. А уж дети как ее любят. Но недаром говорится: в чужом краю несладко». Жаргал сочувствовали, приносили ей молоко, молочные, продукты.

Пришла наконец весна. Все вокруг зазеленело. Над равниной повисло голубое марево. Подошли к концу и занятия. Мы уже знали простые дроби, делили и умножали их. Теперь все разговоры шли о предстоящих экзаменах и о дальнейшей учебе в аймачной средней школе. Ребята из параллельного класса одолевали нас просьбами объяснить им дроби, и мы удивлялись их ненасытному желанию учиться. Будущее представлялось нам заманчивым. Казалось, мы готовы преодолеть любые трудности, как Данко и Павка Корчагин. Мы постоянно говорили об их мужестве, закалке, великой цели, к которой они стремились. В тот год мы многое познали, наши представления вышли далеко за границы родного края. И все мы мечтали, чтобы наша учительница поехала с нами и продолжала учить нас в средней школе. Никому и в голову не приходило, что она уедет еще до окончания занятий, улетит от нас, как перелетная птица.

В то утро она вошла в класс, как всегда оживленная, с улыбкой на лице, но в ее чуть нахмуренных бровях и необычно тихом голосе мы уловили печаль.

— Дети, теперь у вас будет другой учитель, — медленно произнесла она. Лица у нас вытянулись. В классе словно повеяло холодом, воцарилась глубокая тишина. — Дорогие мои ребята, желаю всем вам успешно сдать экзамены и перейти в среднюю школу. Не бросайте учебу. Вас ждет замечательное будущее. А я сегодня уезжаю, — голос ее дрогнул.

Потрясенные, мы ни о чем ее не спрашивали. Девочки заплакали. Учительница сама с трудом сдерживала слезы. Вдруг скрипнула дверь, и вошел директор в веселом, благодушном настроении.

— Что тут происходит? Блеете, словно ягнята. Учительница идет на повышение, а вы ревете. — Он вдруг расхохотался совсем некстати и добавил: — Нечего слезы лить, всем сидеть на местах, во двор не бегать!

Уроков не было. Мы столпились у окна, а кое-кто осмелился выйти во двор. У всех были грустные лица.

Вскоре подъехала машина. И мы, нарушив запрет директора, высыпали во двор. Жаргал-багша попрощалась с каждым из нас за руку и все повторяла: «Не бросайте учебу. Пишите мне». Слезы хлынули у нее из глаз, и она села в машину.

На душе у меня было скверно. Я готов был заплакать навзрыд, как девчонки. Нам незнаком был обычай махать рукой, и мы молча стояли, глядя на удалявшуюся машину. Сорвались с места и бросились бежать за ней следом. Машина уже почти исчезла из виду, а мы все бежали, задыхаясь. Потом остановились в изнеможении и нехотя поплелись обратно. Мы так и не узнали причину внезапного отъезда учительницы, но догадывались, что дело тут не в повышении.

Новый учитель едва не загасил огонь, который зажгла в наших сердцах Жаргал. Словно ветер, задул он разгоревшееся было пламя, но оставались жаркие уголья, которые никто не в силах погасить. У каждого человека есть свой первый настоящий учитель, и память о нем он хранит в душе всю жизнь. Мы не забывали нашу Жаргал-багшу, которая зажгла в нас негасимый свет знаний.

«Директор, этот шепелявый Донойон Намсарай, неучи тупица, только и знает, что командовать. Он завидует детям аратов, потому что они способны подняться к знаниям». Так сказал, узнав об отъезде учительницы, дзан Сундуй.

Жаргал-багша нам написала, как только приехала в аймак. Но встретиться нам не удалось. Она уехала в город до нашего приезда в аймачную школу.

В тот год многие из нас не попали в среднюю школу. А зимой дошла до нас весть, к великой моей радости, что наш директор смещен с должности и работает завхозом. Где наша учительница — мы не знали. Но не забывали о ней. Ведь она разбудила наши души, наш разум, раскрыла перед нами всю необъятность мира. Она научила нас не только слушать, но и размышлять над услышанным. И не появись она в нашей жизни, кто знает, какими мы выросли бы. Возможно, каждый трудился бы в меру своих способностей, ни к чему не стремясь.

Уже став взрослыми, мы при встрече не забывали справиться о нашей учительнице. Но никто о ней ничего не слышал. Прошло много лет. Но годы, текущие словно горный ручей, не затмили в памяти тот полный света год моего детства. Я стал зоотехником, работал в самых отдаленных краях. Изредка приезжал в город, навещал друзей, и мы за столом вспоминали наше детство, нашу учительницу. И вот однажды я только приехал из бригады, как вдруг ко мне в кабинет ворвался Гунга (он стал учителем), сунул мне в руки газету и крикнул:

— Прочти эту заметку. Видишь… «М. Жаргал защитила диссертацию на соискание степени доктора медицинских наук». Ты не помнишь… ее фамилии? Это может быть только она. — И, не дожидаясь моего ответа, Гунга на радостях бросился меня обнимать.

Никто из нас не знал ее фамилии. Но мы были уверены, что это о ней, о нашей Жаргал-багше написано в газете. Такие люди, как она, всегда достигают вершины знаний.

— Да, это она. Давай сейчас же напишем ей письмо.

Как и следовало ожидать, она проснулась среди ночи. В окно лился призрачный лунный свет, на небе мерцали яркие звезды. Было тихо до звона в ушах, и только будильник на столике перед зеркалом бодро тикал, отсчитывая секунды. Ариуна зажгла свет и бросила взгляд на циферблат: третий час.

«Если не приедет и в этот раз — значит завлекла его та женщина, и не судьба ему уйти от нее. Что еще могло задержать его в отпуске на целых двадцать суток? Вот и во сне он все звал ее: Дэнсма, Дэнсма… Недаром от него до сих пор ни слуху ни духу, точно в воду канул!» — бередила ей душу назойливая мысль.

Горько вздохнув, она выпростала из-под одеяла руки и отвернулась к стене. Издалека долетел гудок тепловоза. Ариуна, обрадовавшись словно ребенок, вскочила с постели… но тут же опомнилась.

— Вот еще, приехал так приехал. Не пойду больше его встречать. Хватит! А постучит — даже не встану, пусть своим ключом открывает, — громко сказала она себе и снова легла.

Заливистый гудок раздавался все ближе — поезд подходил к станции. Сердце Ариуны тревожно замерло, но она осталась лежать.

«С вокзала автобус ходит — доедет и сам! Чай в термосе горячий, мяса еще с вечера наварила», — убеждала она себя.

За последние несколько дней Ариуна совсем извелась, ожидая мужа. Поезд приходил поздно ночью, и она каждый раз ездила на вокзал: все надеялась — вдруг встретит. На перроне в колеблющемся тусклом свете редких фонарей она до боли в глазах всматривалась в лица выходящих из вагонов людей. Когда уходил последний пассажир и платформа пустела, Ариуна, глотая слезы, медленно брела назад к автобусной остановке. Было ужасно стыдно перед всеми на свете, и она прятала от прохожих заплаканное лицо.

Прошлой ночью на остановке к Ариуне подошел Даш, молодой техник-связист.

— А Гарьд, похоже, тебя бросил, — прошептал он ей на ухо, подсаживая в автобус. — Он и раньше то и дело менял своих подружек. Может, я тебя вместо него приласкаю, а? Поехали к тебе домой, — с мерзкой ухмылкой предложил он и стиснул ей руку. От обиды и отвращения у Ариуны перехватило дыхание, а на глаза опять навернулись слезы. Она хотела в ответ сказать что-нибудь резкое, но вокруг были люди, и она молча вырвала руку и забилась в самый дальний угол автобуса — подальше от Даша. Выскочив на своей остановке, Ариуна всю дорогу бежала без оглядки и пришла в себя только, когда закрыла дверь на все замки. Все время, пока Даш топтался возле двери, она не откликалась, а после его ухода еще долго сидела, сгорбившись.

«Всякий подонок норовит обидеть, — с горечью думала Ариуна. — Нет, что бы он ни говорил, я не поверю, что мой Гарьд такой! Только бы он вернулся живой и здоровый! И на работе чтобы у него все в порядке было!»

Как ей было известно, Гарьд сообщил в отдел кадров фабрики, что его задерживает заместитель председателя сомонного управления, и попросил вызволить его официальным путем.

На фабрике долго ломали голову: в чем там дело. Ариуна снова услышала насмешливый густой бас:

— Со своей худонской зазнобой никак расстаться не может, вот и ищет оправдания — морочит людям голову.

Нет, она больше не поедет на вокзал, решила Ариуна и взялась за книгу, но читать не хотелось, и она снова сунула ее под подушку.

Слышно было, как за окном, шурша шинами, проносились легковые автомобили, урчали грузовики. Но вот со стороны старого Дархана донесся натужный рев автобуса. Затаив дыхание, Ариуна ждала: не хлопнут ли на остановке его дверцы. Она лежала, прислушиваясь к каждому звуку, и вспоминала…

Три года назад, когда Ариуна работала в больнице медсестрой, однажды вечером в ее дежурство доставили на «скорой помощи» тяжелобольного. Тут же вокруг него захлопотали врачи, носилки внесли в операционную, и уже через час голова и грудь больного были туго перетянуты бинтами. Хирург мыл после операции руки и говорил:

— Ай да парень! Из такого жизнь так просто не вышибешь. Это надо же — с третьего пролета свалился. Три ребра пополам, сознание то и дело теряет, а хоть бы пикнул, только зубами скрипит. Ну и молодец, — восхищенно цокал языком хирург.

— Кто он, откуда? — не удержалась, спросила Ариуна.

— Солдат из стройбата. Они новый корпус фабрики строят. Его, кстати, в твою палату положили. Последи, чтобы он сегодня не двигался. Разве только голову поднять можно повыше, когда будешь поить его бульоном.

Первую неделю солдат был в тяжелом состоянии. Во время приступов боли он весь напряженно застывал, даже взгляд его останавливался, и только одеяло едва заметно приподнималось от дыхания. В эти минуты Ариуна старалась быть с ним рядом и хоть чем-то помочь. Но когда она спрашивала:

— Как вы себя чувствуете?

Он через силу улыбался:

— Ничего, раз не помер — терпеть приходится.

«Любой на его месте оптимистом станет. Еще бы: свалиться с такой высоты и остаться живым!» — думала Ариуна, всей душой болея за мужественного парня. Она и не подозревала, что жалость к больному перерастет в любовь, которая навсегда войдет в ее жизнь. Однажды Гарьд спросил:

— На щеке шрам очень заметный останется? — и с тревогой взглянул на нее карими глазами с длинными ресницами.

Ариуну позабавило его волнение.

«Как девушка, о своей внешности заботится, и это через месяц после того, как чуть богу душу не отдал». Но больному серьезно ответила:

— Ничего страшного, если при таких чудесных глазах на лице будет шрам. Мужчину шрамы украшают, — добавила она, спохватившись, что выдала себя.

С того дня Ариуна постоянно ощущала на себе его взгляд, и у нее будто вырастали крылья: движения становились легкими и грациозными.

Через два месяца Гарьда выписали из больницы. Ариуна до сих пор помнит, как он стоял перед ней радостный и взволнованный.

— Мне никогда-никогда не забыть твоих нежных заботливых рук, — говорил Гарьд. — Порядки в армии, конечно, строгие, но, если отпустят в увольнение, можно мне будет с тобой повидаться? Ты покажешь мне, где живешь? — Он просительно посмотрел на нее, и Ариуна утонула в его бездонных, словно горные озера, глазах. Через всю его щеку к подбородку тянулся тонкий шрам. Зря Гарьд волновался: швы наложили очень аккуратно, и шрам теперь был почти незаметен.

Ариуна вздохнула и опустила глаза. Она не знала, как ей поступить — вдруг его где-то ждет девушка. А когда наконец решила показать ему свой дом, от смущения убежала, поспешно бросив на прощанье: «Всего доброго».

Прошел месяц, другой, но Гарьд не объявлялся. Ариуна очень его ждала. И, оскорбленная до глубины души, решила забыть парня.

«Все они такие! Наговорят ласковых слов, завлекут, а потом носа не кажут», — раззадоривала себя Ариуна. Когда же Гарьд пришел, она и виду не подала, что рада, и небрежно обронила:

— У нас сегодня собрание, так что отложим разговор до следующего раза, — и стремительно — кончики платка развевались на ветру — зашагала к автобусной остановке. Однако Гарьда столь холодный прием не смутил, и через неделю он опять стоял у ее дома: высокий стройный солдат — чуть набок сдвинута пилотка, до блеска начищены сапоги.

— Погода сегодня чудесная. Пойдем пройдемся вон до той сопки. Ну, пожалуйста. Нам так редко дают увольнения, — говорил Гарьд, с мольбой глядя на нее. Его слова казались Ариуне прекрасной музыкой. По дороге Гарьд забежал в магазин и вышел, прижимая к груди множество кульков.

— Это же все уйму денег стоит! — ахнула Ариуна.

— Но ведь солдатам зарплату тоже платят, — улыбнулся он.

«Так вот почему ты так долго не приходил!» — растрогалась Ариуна.

Они шли навстречу весеннему солнцу и легкому ласковому ветерку, напоенному терпким запахом молодой зелени. Идти рядом с любимым было так легко и радостно, что время будто остановилось для Ариуны…

Но вот безоблачное бирюзовое небо подернулось мутной пеленой, и они увидели, что на долину со стороны старого Дархана стремительно надвигается, закручивая столбы песку, пылевая буря.

— Ой, гляди, что делается! — вскрикнула Ариуна. — Бежим скорее домой.

— Нет смысла, — покачал головой Гарьд. — Она быстро пройдет. Лучше спрячемся за какую-нибудь скалу…

Но буря тогда разыгралась не на шутку. Песок скрипел на зубах, набился в нос, уши… даже в швы одежды.

«У Гарьда плаща не было, и, усевшись потеснее, мы укрылись моим коротеньким дождевиком. Ветер выл и свистел и только чудом не срывал плащ. Набравшись смелости, Гарьд обнял меня и, стараясь получше укутать, прижал к себе. Я слышала гулкие толчки его сердца, но вот он наклонился, его дыхание коснулось моей щеки, и все вокруг будто перестало существовать. Я чувствовала только, как сильная рука все крепче прижимает меня к большому мускулистому телу. Костер, пылавший в моем сердце, опалял грудь, сушил губы, и только нежность Гарьда, которую я чувствовала каждой клеточкой тела, остужала сжигавший мою душу жар.

Впервые в жизни я тогда поняла, какое это счастье — прижаться в непогоду к широкой груди любимого. И хотя мы были одни в бескрайней степи и вокруг ревел и бесновался ветер, мне было хорошо и ни капельки не страшно».

А теперь тоже впервые в жизни Ариуна не менее отчетливо поняла, как тоскливо и плохо женщине одной без любимого даже в теплом и уютном доме. Да, странная штука жизнь.

Все тише становились гудки тепловоза. Смолк и шум автомашин.

«Если он приехал на этом поезде, должен вот-вот подойти. Может, в окно посмотреть? Что толку, оно выходит на другую сторону».

Ариуна погасила свет, словно это он спугнул ее воспоминания, и опять легла…

«После той встречи Гарьд снова надолго пропал, а я тосковала и казнила себя: уж не обидела ли я его чем-нибудь? И опять какой-то голос принялся нашептывать:

«А может, это и не любовь, может, он просто тебе благодарен за внимание и заботу?!»

Я перебирала в памяти события того дня, когда нас застала в степи буря.

…Гарьд разлил вино.

— Не знаю, — начал он, — что было бы со мной, если бы не твои руки. Первое, что я почувствовал, когда очнулся, — боль. Она билась в моей туго стянутой бинтами голове, словно пыталась вырваться наружу. Вдруг на лоб легла мягкая узкая ладонь, и боль будто притихла. Открыл глаза — надо мной девичье лицо. Я смотрел в твои глаза и ощущал, как жизнь возвращается ко мне. Тогда я вдруг понял: пока ты со мной — все будет хорошо. Такое никогда не забывается. Вот за это давай и выпьем…

А что же Гарьд говорил дальше? Ах да, он сказал, что фабрику скоро сдают в эксплуатацию, и он думает остаться здесь работать после увольнения в запас.

— Может быть, я выгляжу суеверным, но я решил: раз не разбился, сорвавшись с самой верхотуры, — значит, суждено мне всю жизнь работать на этом месте.

«Ведь он делился со мной своими сокровенными мыслями. А я, дурочка, только и догадалась что спросить: разве уже рабочих набирают? Может, он на это обиделся?» — горевала я.

Но прошло некоторое время, и Гарьд, улыбаясь, снова стоял у моего дома. Я ужасно обрадовалась, но из гордости постаралась скрыть свои чувства. Гарьда было не узнать: просторный, подпоясанный широким желтым кушаком синий тэрлик, серая шляпа и новенькие хромовые сапоги. Он смотрел на меня сияющими глазами и молчал. Я была изумлена.

— Что-нибудь случилось?

— Нет, просто пришел с тобой повидаться. — И, не сдержавшись, завопил: — Демобилизовали меня! Теперь я гражданский человек.

А у меня словно оборвалось что-то внутри. «Ну все! Он пришел со мной прощаться».

— Тебе очень идет штатская одежда, — проговорила я и, стараясь, чтобы это прозвучало как можно непринужденнее, спросила: — Когда едешь?

— А вот ехать я никуда и не собираюсь. Остаюсь на фабрике рабочим. Администрация удовлетворила мою просьбу, — сказал он, и, как я ни пыталась сохранить равнодушный вид, мои губы предательски растянулись в улыбке.

Вскоре фабрику пустили в строй, и я тоже поступила туда работать. Теперь после смены мы с Гарьдом возвращались на одном автобусе. Это было здорово, но от смущения у меня каждый раз лицо горело как маков цвет. Мы все больше привязывались друг к другу и в конце концов поженились.

Жизнь постоянно преподносит свои сюрпризы. Теперь бы я не решилась сказать, что знаю Гарьда как свои пять пальцев. Обычно немногословный, он всегда доводил дело до конца, за что бы ни брался. Таким же он был и на работе. Их цех обработки кожсырья — лучший на фабрике. А Гарьд всегда был в числе ударников цеха. И вот прогулял двадцать дней! И это после того, как его фотографию поместили на доску Почета. Что же все-таки с ним произошло?.. Нет, причина может быть только одна. Но почему же он мне не напишет!»

А в памяти всплывал случай, так больно ее поразивший.

— Оказывается, ты не равнодушен к какой-то своей землячке, — шутливо поддела она как-то Гарьда, не придавая особого значения своим словам. Его неожиданно болезненная реакция озадачила ее.

— Ты что, с ума сошла? — воскликнул он.

— Для тебя у вахтера лежит письмо, вот я и подумала, — пояснила она, потупив глаза.

— Не буду от тебя ничего скрывать, — сказал, взяв себя в руки, Гарьд, — До службы я встречался с одной девушкой. Говорила, что будет ждать меня из армии, а сама… Видно, ее больше привлекала моя внешность, чем чувства. Испугалась, наверное, что вернусь со шрамом во все лицо. Теперь это дело прошлое. Друг написал, что она вышла замуж за приезжего ветеринара, у них ребенок. И вообще после того, как у меня появилась ты, я о ней и думать забыл. — Гарьд говорил еще что-то, но, расстроенная, она уже больше ничего не слышала.

«С того дня я замкнулась в себе. В моем отношении к Гарьду появилась настороженность. Мне казалось, что он — человек двуличный, и даже улыбка у него неискренняя. Теперь мне было тошно вспоминать обо всем этом, грызла тоска. И как не тосковать молодой женщине, у которой муж вскоре после свадьбы уехал в отпуск и как в воду канул».

— Хорошо было бы вдвоем поехать, — вздохнула Ариуна, провожая мужа на вокзал. — Это правда, что у вас там чудесные места?

Гарьд, не отвечая на ее вопрос, решительно возразил:

— Вдвоем ехать кучу денег надо, а барахла сколько тащить придется, нагрузимся как волы.

Теперь ей ясно, почему он не захотел ехать вместе.

«Я была бы ему обузой! Он, видно, уже тогда решил от меня отделаться». Ей стало обидно до слез, и она расплакалась.

Но тут за дверью послышался шум.

«Приехал!» — обрадовалась Ариуна, слезы сразу высохли. Она вскочила с постели, но вдруг поняла, что это шаги не Гарьда.

В дверь осторожно постучали.

— Кто там? — полушепотом спросила она.

— Это я, Ариуна, открой, — донесся мужской голос. Она без труда узнала Даша. От радости не осталось и следа. Она содрогнулась от омерзения, бросилась на постель и зарыдала, уткнувшись лицом в подушку…