29 апреля 1943 года совещание у Сталина на «Ближней даче» закончилось около двух часов ночи. Комиссар госбезопасности 2-го ранга Абакумов сразу же выехал к себе в Главное управление контрразведки Смерш.

Пятеро старших офицеров, вызванные на срочное совещание в половине третьего ночи, вошли в кабинет Абакумова и удивленно переглянулись. Здесь были не все руководители отделов, а только те, кто непосредственно связан с оперативной работой. Это начальник 1-го отдела полковник Горгонов, занимавшийся агентурно-оперативной работой в центральном аппарате Наркомата обороны. Подполковник Карташев — начальник 2-го отдела, в чьи задачи входила работа среди военнопленных, проверка военнослужащих Красной армии, бывших в плену. Начальник 3-го отдела полковник Утехин, в чьи обязанности входила борьба с агентурой, забрасываемой в тыл Красной армии. Полковник Тимофеев — начальник 4-го отдела по работе на стороне противника для выявления агентов, забрасываемых в части Красной армии. Пятым был майор Збраилов — начальник 10-го отдела, который в номенклатуре управления проходил как отдел «С».

Комиссар государственной безопасности стоял возле письменного стола. Большой кабинет с обшитыми деревом стенами, несмотря на позднюю ночь, был хорошо освещен. Подчиненные хорошо знали, что Виктор Семенович любил во всем основательность. Если изучение вопроса, то до мелочей, если подготовка, то максимально тщательная. Если освещение в кабинете во время совещаний, то полное. Чтобы хорошо видеть лица, глаза подчиненных. Да и сам комиссар госбезопасности 2-го ранга выглядел внешне человеком основательным — крепкое телосложение, правильные черты лица, высокий лоб и темные волосы, гладко зачесанные назад. Взгляд внимательный, уверенный. Взгляд человека, который умеет ломать психологически, да и физически тоже. Это знали все подчиненные Абакумова.

— Прошу садиться товарищи, — комиссар госбезопасности кивнул офицерам на длинный стол для совещаний.

Совещание началось не с докладов подчиненных, а с информации, которую доложил сам Абакумов. Он снова заговорил о задачах Смерш, о структуре организации. Для начальников вызванных отделов было непонятно, почему только они пятеро сейчас находились в кабинете. Кое-что стало проясняться, когда Абакумов напомнил, что название для органов контрразведки придумал сам товарищ Сталин.

— Наша контрразведка именуется теперь Смерш, то есть «Смерть шпионам». На этом настоял сам товарищ Сталин! — Абакумов обвел присутствующих суровым взглядом. — Прошу всех помнить и учитывать это. Товарищ Сталин будет лично интересоваться работой Смерш. Наша работа шире, чем казалось раньше. Не «Смерть немецким шпионам», как предлагалось раньше назвать нашу контрразведку, не «Смерть иностранным шпионам». Всем. Любым! И нам с вами, товарищи, придется сталкиваться с разведкой не только германской. Поэтому я предлагаю не замыкаться в прошлых рамках работы армейской контрразведки, а идти вперед, предлагаю новаторство, большую гибкость в работе. Быть на шаг впереди нашего врага. Нам нужно создавать новую структуру в рамках Смерш Наркомата обороны — Особый отряд Смерш под оперативным наименованием ИГЛА.

— Отряд пройдет по десятому отделу? — деловито спросил майор Збраилов — матерый, самый опытный оперативник среди подчиненных Абакумова, только что получивший майорские погоны.

— Нет, Леонид Максимович, — покачал головой Абакумов. — Этот отряд будет выведен за структурную сетку управления, но личный состав, который мы туда наберем, останется в штате ваших отделов. Такой подход позволит нам не рассекречивать деятельность этого отряда в текущих документах управления. Так мы сможем в значительной мере избежать утечки информации. А сейчас я вам представлю командира Особого отряда Главного управления Смерш Наркомата обороны.

Абакумов чуть наклонился к боковому столику с селектором и, нажав кнопку, осведомился:

— Полковник Завалкаев в приемной?

Сотрудники за столом переглянулись. Завалкаев? Тот самый? Егор Степанович? Так он живой? А вроде говорили, что он в Испании погиб? Или в боях во время финского похода Красной армии? Многие слышали об этом человеке, который не только стоял у истоков военной контрразведки, но и был признанным специалистом в разведывательно-диверсионной деятельности. Он развивал это направление в войсках, не только досконально изучив деятельность вражеских разведок на территории СССР, но и познакомившись с их методами на многих войнах, во время многих боевых столкновений.

Дверь открылась, и в кабинет вошел мужчина ростом выше среднего, ничем не примечательной внешности, в военном кителе с погонами полковника и двумя орденами Красного Знамени. Широкое открытое лицо, высокий лоб, зачесанные назад светлые волосы и холодные серые глаза, в которых не было ни капли эмоций.

— Товарищ комиссар государственной безопасности, — начал докладывать полковник, но Абакумов прервал его жестом руки:

— Надеюсь, представлять вам полковника Завалкаева особой нужды нет? — спросил он, обведя взглядом офицеров. — Прошу садиться, Егор Степанович. Изложите товарищам ваше видение и главное направление деятельности отряда ИГЛА, о котором мы с вами говорили.

38-летний полковник Завалкаев сразу оценил идею Абакумова, которую тот предложил две недели назад на заседании Государственного комитета обороны. В этом предложении заместителя наркома обороны и руководителя перестроенной советской военной контрразведки Завалкаев увидел то, что созревало в его собственной голове не первый год. Не выявлять на местах, не сидеть и ждать, когда в армейскую среду, в тыл тебе забросят очередного агента или группу агентов.

— Как говорят у нас в Сибири, — звучал сильный баритон полковника, — если хорь повадился кур воровать, то, сколько ты курятник не чини, он лазейку себе снова найдет. Так и в нашем деле — нужно активное боевое противостояние вражеской разведке. Хватит только ловить диверсантов, ждать их на своей территории. Нужно ликвидировать разведывательные школы, добывать документы этих школ с адресами и явками уже заброшенных агентов абвера. Уничтожать крупных разведчиков по ту сторону линии фронта, где они чувствуют себя в безопасности. Смерть им — это хорошо сказано в нашем новом названии. Такая вот война у нас — это не Халхин-Гол, не Финляндия. Тут либо существовать нам на земле, либо нет.

— Я еще добавлю к словам полковника, — вставил Абакумов. — Это мы тоже обсуждали. Нужно устанавливать предателей и пособников, особенно тех, кто участвуют в карательных операциях против советского народа, оставшегося на временно оккупированной территории, документировать преступления врага против человечности, с тем чтобы он понес ответственность не только перед советским народом, но и перед международным трибуналом. Нам нужны связи этих людей. Именно из этой среды враг черпает агентов, люто нас ненавидящих. Полковнику Завалкаеву предоставляется право отбирать в свой отряд сотрудников любых отделов и подразделений Смерш, включая и центральный аппарат. Прошу препятствий не чинить. За этим я прослежу лично.

…Уважение к полковнику — это одно, а вот отдавать своих сотрудников, своих опытных заслуженных оперативников никто не хотел. Но приказ есть приказ. И война идет уже два года. И конца и краю ей не видно.

Офицеры расходились, переговариваясь вполголоса. Но обсуждали больше сам факт, что Завалкаев, оказывается, жив и что этот человек способен на многое. Говорили о том, как Егор Степанович себя и на Дальнем Востоке проявил, и в Испании, налаживая контрразведку у республиканцев. А в зимнюю финскую кампанию он в наших тылах диверсантов ловил и за линию фронта за языками ходил. Пару диверсий, которые он организовал с обычными бойцами, а не со специально подготовленными диверсантами, удивляли самых опытных командиров. Талант был у полковника, настоящий талант. Понятно, почему Абакумов его разыскал и доверил такое важное дело.

— Вот тебе, Егор Степанович, первое задание, — заговорил Абакумов, усевшись за стол переговоров напротив полковника, когда разошлись начальники отделов. — Времени на раскачку у нас нет. Готовиться к операции будешь одновременно с подбором подчиненных.

— Я понял, товарищ комиссар госбезопасности, — кивнул Завалкаев. — Есть мысли, вспомнил кое-кого. А через опытных ребят и остальных подберу. Людей нужно много, несколько операций придется проводить одновременно, я так понимаю ситуацию. И тесный контакт с отделами нужен. Не все только силами Отряда ИГЛА придется делать. Часть вспомогательных действий будут проводить местные оперативники. А ИГЛА на самом острие операций, простите за сравнение.

— Очень правильное сравнение, полковник, очень правильное, — согласился Абакумов. — В этом весь смысл твоего отряда. Уколы точные, смертельные, в самое сердце. Не бомбовый удар, а именно укол. И чтобы потом после него работать можно было.

Абакумов поднялся, взял со своего стола картонную папку и положил на стол перед Завалкаевым.

— Первое твое дело. Материалы посмотришь потом, а суть задания следующая. Если коротко: есть у нас пара перехваченных радиограмм, есть показания одно пленного диверсанта. Нас интересует разведшкола, которая активно готовит и забрасывает агентуру в наши дальние тылы — в основном в промышленные районы, на военные заводы. Задача — разведка, вербовка, похищение документов и диверсии. Надо этот гнойник прихлопнуть на месте, а заодно захватить их архив с адресами, паролями, явками. Они примерно полгода уже забрасывают к нам агентов. Вот и надо установить, где кто осел, по каким документам и с какими целями. Личные дела курсантов, инструкторов, преподавателей школы.

— Примерный район дислокации школы известен?

— Да, генерал-губернаторство, как они теперь величают Польшу. Примерно восточная часть Варшавского дистрикта. Бывшее Мазовецкое воеводство. Сам понимаешь, что мы туда полк парашютистов отправить не можем. Это не войсковая операция.

— Это как раз понятно, — кивнул полковник. — Немецкими разведшколами я не занимался, на оккупированных фашистами территориях не был. Поэтому, товарищ комиссар госбезопасности, на эту операцию я пойду сам.

— Ну знаешь… — возмутился Абакумов. — Я тебя сюда назначаю не для того, чтобы ты там за линией фронта с автоматом бегал. Твое дело организовать людей, потренировать, подготовить и отправить. И в короткий промежуток времени.

— Раз вы меня на такое дело назначаете, — упрямо возразил Завалкаев, — то разрешите действовать так, как мне виднее. Я отвечаю за результат операции. Мне нужно понять, как работает на оккупированных территориях немецкая администрация. Как налажена служба местной полиции, служба полевой немецкой жандармерии, частей самого генерал-губернаторства. В том числе как организована работа самой школы. Чтобы наладить работу отряда так, как вы ее видите, мне нужно сначала самому все опробовать и почувствовать. Я не могу отправлять людей незнамо куда. Будут большие потери, и в результате мы перед немцами «засветим» свои планы. Вы же опытный контрразведчик, Виктор Семенович, вы же понимаете, чем мы рискуем. Я погибну — не беда. Найдете другого толкового оперативника и организатора. А вот «засветить» наш интерес к школам в таком масштабе — это крах всей идеи. Абвер моментально почувствует угрозу и примет контрмеры. И тогда все осложнится.

— Все равно абвер на второй или третий раз поймет, что мы школами интересуемся и уничтожаем их по тылам, — ворчливо произнес Абакумов.

— Это неизбежно, — согласился полковник. — Но до этого мы должны успеть многое сделать. Это во‐первых. Во-вторых, все зависит от тактики, которую мы будем применять. И в‐третьих, мне нужна помощь Пономаренко. Мне нужны данные Штаба партизанского движения, связь с отрядами. Без их помощи на местах мы будем тыкаться, как слепые котята, и терять много времени на изучение обстановки.

— Ну это ты, брат, загнул, — покачал Абакумов головой. — Это уже Польша. Хотя… связи, может, и нет, но какие-то сведения у Штаба, я думаю, есть и по партизанскому движению на территории Польши.

Полковник Завалкаев остановил выделенную ему для служебного пользования «эмку» и, открыв дверь, несколько минут любовался архитектурой усадьбы Воронцова-Дашкова. Здесь, в селе Быково Раменского района, располагалась войсковая часть № 88, о которой мало кто знал в армейских кругах. Часть здания была скрыта разросшимися деревьями и кустарником. За время войны этот исторический памятник порядком запустили. Совсем недавно здесь располагался эвакогоспиталь № 1851.

Где-то совсем рядом послышались хлесткие пистолетные выстрелы, и Егор Степанович вышел из машины. Созерцание придется отложить. Он не спал вторые сутки, и даже короткая передышка в несколько минут казалась великим благом.

Школа по подготовке разведчиков-диверсантов существовала с 1941 года и только меняла место дислокации. На полигоне шли занятия по стрельбе, и Завалкаев поспешил именно туда. Увидев темноволосого мужчину с орлиным профилем в комбинезоне, который стрелял по мишеням из трофейного пистолета, полковник обрадовался. Это был как раз тот человек, которого он искал. Пограничник, капитан Воронин! И все тот же внимательный, чуть с прищуром взгляд, тот же поворот головы и упрямо сжатые губы. В 1941-м под Смоленском он с несколькими бойцами взорвал мост на реке Хлусовке, когда по нему шла немецкая колонна, не дал врагу выйти во фланг нашей обескровленной дивизии и фактически спас положение, дал возможность закрепиться советским частям на новом рубеже. Примечательно, что он провел эту лихую операцию почти без подготовки и не потерял ни одного человека. До войны Воронин служил на западной границе заместителем начальника погранотряда по боевой подготовке, хорошо знал немецкий и польский языки.

Пограничник закончил стрельбу и, вытащив из немецкого «люгера» пустую обойму, положил ее вместе с оружием на стол. Он что-то стал говорить стоявшему рядом курсанту, показывая на «грудную» мишень в 25 метрах впереди.

Завалкаев не стал подходить к огневому рубежу и остановился поодаль. Он услышал, как Воронин недовольно проворчал что-то про большое начальство, чьи визиты мешают процессу обучения. Полковник сдержал хитрую улыбку и решительно подошел к стрелкам. Капитан вскинул руку к пилотке, чтобы доложить, как того требует устав, но Завалкаев остановил его:

— Отставить, товарищ капитан! Говорите, что присутствие начальства мешает? Что-то мне не верится, что вам это может как-то помешать, учитывая ваше мастерство. Хотите посоревноваться со мной на спор? Берем ТТ, восемь патронов, восемь ростовых мишеней. Стреляем на время. Задание: левое плечо, правое плечо, голова, сердце, левое бедро, правое бедро, левая голень, правая голень. Не боитесь?

— Из незнакомого оружия, не пристрелянного… — пробормотал курсант и тут же спохватился, нарвавшись на ледяной взгляд незнакомого полковника. — Виноват, товарищ полковник.

— Ну, виноваты не вы, а ваш инструктор, который не привил вам мысль, что на войне надо не целиться, а попадать, — сказал как отрезал Завалкаев и посмотрел в глаза капитану: — Готовы? С 25 метров! На бутылку коньяка!

Пока курсанты устанавливали в ряд восемь мишеней на расстоянии метра друг от друга, Завалкаев снял китель и повесил его на спинку стула. Он проверил принесенное оружие, закатал рукав нательной рубахи и посмотрел на соперника. Воронин спокойно стоял у своего стола. Зарядив ТТ, он положил его на стол и молча ждал, глядя на мишени. Один из курсантов протянул зажатые в пальцах кончики спичек. Воронин вытянул длинную — ему стрелять вторым. На полигоне воцарилась гробовая тишина. В кронах деревьев вдруг затрещала сорока, встрепенулась и унеслась в сторону леса. Снова повисла тишина.

Завалкаев занял позицию, держа пистолет в опущенной руке. Прозвучала команда: «Огонь!» Вскинув руку, полковник хладнокровно начал отрабатывать «упражнение». Выстрел за выстрелом, пуля за пулей уходили в мишень. После восьмого выстрела курсант нажал кнопку секундомера и громко доложил:

— Семь ноль шесть! Оружие на стол. К осмотру мишеней!

Семь и шесть десятых секунды. Это был хороший результат — на каждый выстрел Завалкаев потратил в среднем меньше секунды. Научиться так стрелять не просто — нужно полностью изменить свое представление о стрельбе из пистолета. Именно это Егор Степанович и имел в виду, когда попрекнул курсанта тем, что на войне нужно попадать, а не целиться. Если бы он тратил драгоценные секунды на прицеливание, то на поражение мишеней ушло бы почти вдвое больше времени. Наверное, секунд на 5–7 больше, а в скоротечном огневом контакте каждая лишняя секунда может стоить жизни. Этой методике стрельбы Завалкаев научился еще до войны на Дальнем Востоке у одного старого циркача.

Весь секрет в том, чтобы научиться представлять, ощущать ствол пистолета как продолжение своей руки. Любой человек, не целясь, просто от живота может точно ткнуть пальцем в точку размером с квадратный сантиметр, нарисованную на стене на расстоянии вытянутой руки. И никому в голову не приходит прицеливаться. А тут надо просто научиться увеличивать это расстояние — точно так же «ткнуть пальцем», но на расстоянии в два метра, в пять, десять… двадцать пять. Научившись этому, можно стрелять и попадать практически из любого положения, а не только из требуемого «положения для стрельбы стоя» из наставления.

Курсанты притихли, когда один из них мелом отмечал попадания — дырки от пуль в каждой мишени. Все попадания были требуемыми, никаких «краешков» и «чуть зацепил». Воронин отнесся к результатам стрельбы полковника спокойно и, вернувшись вместе со всеми на рубеж огня, взял свой пистолет. Снова все замерли. Послышалась команда, щелкнула кнопка секундомера. Выстрел, второй, третий, четвертый и… тишина. Затвор пистолета замер в заднем положении после выброса гильзы, а у ног капитана лежала выпавшая обойма. Среди собравшихся зрителей пронесся вздох разочарования. Все знали, что у пистолета ТТ слабая защелка обоймы в рукоятке и то, что произошло сейчас, случается.

Завалкаев подошел, поднял обойму, сдул с нее песок и подал капитану.

— Ну вот случай нас и рассудил, — сказал он примирительно. — Но я не за этим приехал. Вы меня помните, Сергей?

— Помню. Под Смоленском, да? Вы тогда схватились на рокаде с группой диверсантов. Двоих, кажется потеряли?

Полковник кивнул. Вспоминать о потерях было всегда неприятно и горько. Тем более когда эти потери не по твоей вине.

Через полчаса они сидели в курсантской столовой и обсуждали предложение Завалкаева. Собственно, это было не столько предложение, сколько постановка перед фактом. Полковник в плане подбора оперативников имел почти безграничные возможности, которые ему предоставил Абакумов.

— Такое дело, значит? — отодвинув тарелку, задумчиво произнес пограничник. — Сократить количество диверсантов, перебив большую их часть на территории врага и захватив документы на уже переброшенных. Масштабно! Только ведь с каждым разом мы будем сталкиваться с уже подготовленным к нападению врагом.

Это «мы» понравилось Завалкаеву. Капитан в душе уже принял это предложение и размышлял сейчас как член группы, как один из командиров. Все достоинства этой идеи и все риски он понимал правильно. Схватил сразу, на лету!

— Пехота каждый день поднимается в полный рост в атаку из окопов, — тихо ответил полковник. — И каждый раз враг готов к их атаке. Каждый раз готов больше, чем в предыдущий. Задача командира сводится к тому, чтобы выполнить поставленную задачу и сберечь людей, свести потери к минимуму. Но совсем их избежать невозможно. И вы это знаете, Воронин.

— Да это понятно, — махнул капитан рукой. — Вы, значит, людей подбираете. Да, понадобится много толковых бойцов. Если вы мне доверяете, то я тут присмотрел двоих для своего рейда в немецком тылу, к которому готовились.

— Ну? — Полковник откинулся на спинку стула и выжидающе посмотрел на собеседника.

— Лейтенант Митя Бакин. Год назад выпустился из института. Толковый радиоинженер. Параллельно окончил радиокурсы. Хороший радист. Со здоровьем нормально — легкой атлетикой занимался. А вторая — женщина, если вы не имеете ничего против. Это второй радист в группе. Окончила разведшколу. А вообще она учительница немецкого языка. Зовут Майя. Майя Полянская. Девушка боевая. В спортзале за время обучения показывала хорошие результаты. Программу разведшколы освоила на отлично.

— Они здесь?

— Пока в распоряжении своего начальства…

— Напиши мне данные на обоих и давай телефон начальства. Сегодня вечером они должны быть у нас.

В особом полку НКВД, на базе которого была организована разведшкола, Завалкаева встретили спокойно. Полк как полк. Разведшкола как разведшкола. После реорганизации контрразведки в Смерш таких разведшкол появилось несколько. В них готовили бойцов и командиров для заброски в немецкий тыл для разведывательно-диверсионных целей, создания партизанских отрядов.

Подозрительной показалась реакция дежурного по части, когда приезжий полковник потребовал привести к нему сержанта Ксаверия Луговича.

— Прошу прощения, товарищ полковник. — Дежурный капитан немного замялся, не зная, стоит говорить полковнику всю правду или надо как-то выкрутиться, придумать что-то, чтобы гость не узнал о происшествии. Ведь это тень на всю часть, на командира.

— Я не понял вас, товарищ капитан. — Глаза полковника окатили дежурного ледяным холодом. — Вы не поняли моего распоряжения?

— Сейчас будет доставлен, товарищ полковник! — вытянулся дежурный, явно махнув на все последствия рукой. — Сержант Лугович сейчас будет доставлен с гауптвахты.

Завалкаев ни голосом, ни мимикой не выдал своего удивления. Как будто знал обстоятельства происшествия. Или как будто его это не волновало вообще. Он продолжал смотреть на дежурного, у того в голове начал тикать хронометр. Приказы в армии принято выполнять быстро. Он схватил трубку телефона и распорядился доставить сержанта Луговича к дежурному.

Зрелище было, конечно, не самое красочное, когда перед полковником предстал небритый сержант без ремня и в солдатских ботинках без шнурков. Доложил о прибытии конвоир, которого Завалкаев сразу же отправил ждать за дверью, а сам стал разглядывать арестованного. Крепкий, невысокий, лет тридцати пяти, глаза умные, но без упрямства. Осанка не совсем армейская, не строевая. Было в этом человеке что-то от… Завалкаев не нашел сравнения и спросил:

— За что сидим, сержант?

Полковник знал, за что. Дежурный по части рассказал во всех подробностях об этом инциденте, видимо, заняв позицию некоторой части офицеров. Сержант дал по морде начальнику медсанбата за то, что тот склонял к сожительству медсестру и угрожал ей в случае отказа. Девушка была землячкой Луговича, которая полгода лечила партизан в одном из отрядов на территории Белоруссии, прежде чем ее эвакуировали на Большую землю. Пожаловаться, попросить помощи ей было больше не у кого, кроме как у своего земляка.

Сейчас Завалкаеву было важно, что ответит сержант. Этот человек одно время по молодости работал в цирке шапито: был гимнастом, борцом на арене. Потом попал в армию и служил зенитчиком. Когда в 1939-м немцы напали на Польшу и Красная армия заняла восточные территории, фактически поделив Польшу и присоединив часть ее территорий к Украине и Белоруссии, Лугович вместе с солдатами своей части сложил оружие и в качестве военнопленного два месяца сидел в лагере, проходя проверки.

Потом его выпустили. Ксаверий попал в милицию, стал участковым в родных местах, теперь уже ставших Советской Белоруссией. После начала войны отступал вместе с частями Красной армии на восток в составе сводного батальона милиции, который наравне с другими подразделениями воевал, сдерживая фашистов.

Слыл хорошим стрелком, мастером рукопашного боя. Несколько раз вызывался добровольцем отправиться в тыл врага за языком, для чего собирал по своему усмотрению группу добровольцев и почти всегда возвращался без потерь. Немного знал немецкий язык, естественно, владел польским, как родным.

Сейчас ответ Луговича незнакомому полковнику многое скажет о его характере, его особенностях и возможном поведении во время операции. Невыдержанность, склонность к нервным срывам дорого обходятся в боевой обстановке.

— Так за что сидим, сержант? — снова повторил свой вопрос Завалкаев, видя, что Лугович не спешит с ответом.

— По заявлению офицера, что я его ударил.

— А на самом деле?

— А на самом деле, — спокойно ответил сержант, — я просто применил силу, мешая офицеру изнасиловать медсестру из вольнонаемного состава.

— Так удар был нанесен или нет? — с интересом наблюдая за сержантом, спросил Завалкаев.

— Была применена физическая сила, товарищ полковник, — упрямо ответил сержант. — Остальное есть в данных допроса, который проводился по этому делу.

Говорил Лугович спокойно. Он явно представлял себе последствия, а учитывая, что он в прошлом был сержантом польской армии, то закончиться эта история могла не просто штрафной ротой, а реальным сроком в колонии, а то и расстрелом. И очень сомнительно, что этот спокойный и рассудительный человек, обладавший явно сильным характером, мог необдуманно поступить, пойти на поводу у эмоций, действовать сгоряча. Значит, обдуманно поступил, значит, другого способа не было в тот момент, значит, пожертвовал собой из-за девушки-землячки. Мужество, самоотверженность ради товарища?

— Скажите, сержант, — Завалкаев прищурился еще больше, — а вы бы ударили офицера в другой ситуации? Ну, например, если бы он обижал ребенка, воровал при вас тушенку со склада.

— Виноват, товарищ полковник. — Лугович с удивлением посмотрел на собеседника. — Вы за кого меня принимаете? Я применю силу, если посчитаю необратимыми последствия или явный вред для человека или для государства. Но это не значит, что я стану размахивать кулаками в любой ситуации.

«М-да, а этот человек совсем не дурак, — с удовольствием подумал Завалкаев. — Видно стремление и умение анализировать ситуацию. В этом бойце мудрости больше, чем на 35 лет. Не зря мне его предложили».

Егор Степанович подбирал людей для своей группы для конкретной операции, которую решил возглавить сам. Он понимал, что от него ждали слаженной системной работы подразделения. От него ждали умного и эффективного руководства целым направлением деятельности. Но в первый раз ему следовало сходить за линию фронта самому. Потом эти люди будут работать уже в других группах. Наверняка на роль командира группы годится и капитан Воронин. Придется подыскивать и других, потому что неизбежно придется готовить сразу несколько операций по ту и по эту сторону линии фронта, руководить ими, держать руку на пульсе.

Закончилась Сталинградская битва, идут бои на Кубани, за Новороссийск. Назревает что-то серьезное и на западном направлении, потому что немцы пачками забрасывают агентуру в тылы Юго-Западного, Воронежского, Центрального, Брянского фронтов. И надо понять, на какое направление нацелена та школа в Польше. На прифронтовую зону или на глубокий тыл?

— Вы мне нужны, Лугович, — прямо заявил полковник. — Я собираю группу для выполнения важного и опасного задания в немецком тылу. Мне бы очень не хотелось, чтобы вы согласились на это из-за того, чтобы уладить свой конфликт.

— А я готов и в штрафной роте повоевать, — серьезно ответил сержант. — Когда совесть чиста, то и живется, и воюется легко.

Завалкаев не стал ему рассказывать, что решение уже принято и по поводу того начальника медсанбата, которого переводят на другой фронт, и по поводу пострадавшей медсестры, которую переведут в подмосковный госпиталь. Ему важно было желание Луговича сражаться, рисковать жизнью, в полной мере использовать свои таланты для защиты Родины.

То, что гауптман Хайнрих Штульман, находившийся в приемно-пересыльном лагере для военнопленных № 27, не тот, за кого себя выдает, оперативники догадались не сразу. Первым уличил немецкого офицера во вранье старший лейтенант Михаил Ордынцев. Он заподозрил военнопленного в том, что тот понимает русский язык. Вторым шагом к усилению подозрений стали показания самого Штульмана. Он не знал всех командиров и офицеров штаба своего полка. По своей инициативе Ордынцев составил запрос и убедил руководство переслать его в другие лагеря, в которых могли содержаться офицеры полка, в котором воевал Штульман. Более того, в полку не знали гауптмана Штульмана, а документы пленного, как следовало из обстоятельств его сдачи, погибли вместе с обмундированием.

Тогда и родилось предположение, что Хайнрих Штульман не офицер вермахта, а диверсант, выдававший себя за офицера вермахта. То ли ему не повезло и он попал в лагерь с другими немцами, то ли, спасаясь от советской контрразведки, он специально решил попасть в лагерь, чтобы избежать разоблачения, а потом попытаться сбежать и приступить к выполнению задания, с которым его забросили за линию фронта.

Самым надежным способом разобраться в ситуации было предоставить Штульману возможность бежать. Обычному офицеру вермахта незачем скрывать знание русского языка. Ему после Сталинграда вряд ли пришло бы в голову сбегать из лагеря. Выжил — и слава богу. И пропади она пропадом такая война. Тем более что добираться к своим пришлось бы через сотни километров по освобожденной Красной армией территории.

Штульману решили подставить немецкого антифашиста Отто Клицша. Отто был солдатом в передовых частях вермахта. Он перешел на советскую сторону в ночь с 20 на 21 июня 1941 года, когда на противоположном берегу Западного Буга солдаты вермахта уже снимали заграждения из колючей проволоки. Проверяли перебежчика, утверждавшего, что он коммунист, несколько месяцев. Потом несколько раз использовали в комбинациях против немецких диверсантов, окончательно поверив Der Rote Otto — Красному Отто, как его меж собой называли контрразведчики.

Отто Клицш появился в лагере неделю назад. Он старательно хромал на правую ногу, передвигаясь если не с трудом, то достаточно медленно и неуклюже. Его работа заключалась в сборе и мытье грязной посуды в столовой для немецких офицеров. В советских лагерях это называлось «расконвоированный». Клицша охрана выпускала за пределы жилой зоны, где он через административную часть на тачке возил на свиноферму немногочисленные отходы.

Штульман наблюдал за солдатом-инвалидом несколько дней. Оперативники заметили интерес гауптмана к Клицшу. И вот этот день наступил. Обед закончился, одна группа офицеров покидала столовую, на ее место вот-вот должна была прийти другая. И тут гауптман в толчее между столами поймал солдата-инвалида за локоть.

— Надо поговорить, — требовательно заявил Штульман. — Ты же без конвоя ходишь по лагерю. Когда сможешь прийти к бараку номер 12?

— Только до девяти вечера, господин гауптман, — вздрогнув от неожиданности и бросив взгляд на погоны мятого офицерского кителя, ответил солдат.

— В восемь возле 12-го блока. Место для курения, — коротко бросил Штульман и ушел вслед за другими.

Около восьми вечера рядовой Клицш неспешно ковылял возле офицерских бараков с ржавым ведром, в который собирал мусор. Несколько офицеров курили возле 12-го барака под навесом, но Штульмана среди них не было. Еще минут пять возле этого барака, и нужно будет уходить, чтобы не было подозрения. Но тут к Отто подошел лейтенант со шрамом и, бросив окурок ему в ведро, негромко приказал:

— Иди в сторону туалета.

Солдат заковылял по песчаной утоптанной тропинке, которая вела между деревьями с деревянному туалету. Это сооружение поначалу шокировало немцев. Но те, кто воевал не первый день, прошел через все трудности передовой, не особенно удивлялись. Рассчитывать на что-то, кроме деревянного сарая без дверей с дощатым полом, в котором прорезаны овальные отверстия над глубокой ямой. У сарая из-за дерева вышел Штульман, схватил солдата за рукав и потащил за угол.

— Ты давно в этом лагере? — прижав Клицша спиной к старой сосне, грозно спросил офицер.

— Вторую неделю, господин гауптман… после госпиталя…

— Тебя не проверяют, ты не кажешься русским опасным. Знаешь, как сбежать отсюда? Быстро отвечай!

— Я не знаю, господин гауптман, — заволновался солдат. — Как отсюда убежать, когда на вышках солдаты, прожектора по ночам, проволокой колючей все обтянуто. Куда бежать, когда кругом русские, которые нас ненавидят. Тут и не спрячешься…

— Заткнись! — оборвал солдата Штульман. — Отвечай только на мои вопросы. В воротах тебя проверяют?

— Да, конечно. Но я редко выхожу за ворота. Я, как и все нижние чины — на солдатской территории, вон там, за мастерскими.

— Хватит болтать, — снова разозлился офицер. — Ночью между двумя рядами проволоки патрули чаще ходят, чем днем?

— Я не знаю, господин гауптман, я не смотрю на них. Я ночью сплю. Нога очень болит под вечер…

Штульман едва сдерживал раздражение. Он задавал вопрос за вопросом и постепенно выяснил, что с западной стороны лагеря, где к лесу выходят свинарники, есть болота. Не очень глубокие, это не трясина, там даже телеги проезжают. Солдат это видел. Выяснив, что Клицш бывает в мастерских, гауптман снова добился ответа, что хромой уборщик сможет стащить там ножницы по металлу или другой инструмент, которым можно перекусить проволоку.

— Принесешь три мешка из-под угля и кусачки для проволоки в следующую ночь вон туда к пожарному щиту и положишь в ящик с песком. И как только за проволокой пройдет русский патруль, дашь знать. После того как я проберусь за проволоку, перерезанный кусок ты закрепишь на месте, чтобы сразу не бросался в глаза. Понял меня, солдат? Подведешь или обманешь — мы тебя из-под земли достанем!

Отто Клицш сник, опустил голову и пролепетал, что он постарается сделать все как надо. Он даже сделал робкую попытку попроситься бежать вместе с господином гауптманом, но тот резко отказал, заявив, что честный солдат пока нужен здесь. Его помощь понадобится еще много раз. Но его подвиг никто не забудет, и скоро он тоже окажется на свободе с оружием в руках, чтобы сражаться за великую Германию.

На следующую ночь, когда назначенный Штульманом молодой рыжеволосый офицер доложил, что хромой солдат все что нужно незаметно сложил в ящик с песком, гауптман заявил, что в два часа ночи они уходят через проволоку.

— А прожектор? — удивился лейтенант.

— Его еще не починили, — покачал Штульман головой. — Я сегодня слышал, как русский электрик ругался с каким-то командиром, что у него в щитовой перегорели плавкие вставки, а заменить их нечем, что ему не привезли нужные детали и он не может починить эту часть уличного освещения. Так что в этом углу света не будет.

— Но русские могут усилить патрули, поставить там пост. Они же понимают, что без освещения риск побега увеличивается.

— Успокойтесь, Курт, из этого лагеря еще никто не убегал. Русская охрана давно потеряла бдительность. Я все время наблюдаю за ними.

Ночь, к счастью для беглецов, была темной. Узенький серп растущей луны то и дело прятался в ночных облаках и появлялся снова с ленивой неспешностью. Прожектор на вышке после полуночи тоже стал все реже и реже поворачиваться к участку с поврежденным освещением. Штульман показал на вышку, напоминая о том, что он предупреждал.

Через несколько минут трое немцев, накрывшись мешками из-под угля, лежали возле проволочного ограждения, незаметные постороннему глазу. Отто подтвердил, что патруль по полосе прошел и в следующий раз появится только через двадцать пять минут. Штульман это знал и без того. Он сам долгое время наблюдал за охраной и патрулями, вел хронометраж. Сейчас он просто хотел проверить солдата, чтобы убедиться, что тому можно доверять.

Проход под проволокой прошел удачно. Чтобы не оставлять следов, Штульман вместе с лейтенантом забрали с собой мешки и инструмент. Хромой солдат послушно зацепил перекушенную проволоку, чтобы хоть на какое-то время скрыть место побега, и уполз на территорию лагеря.

После этого немцы поспешили к болотистому лесу. Остаток ночи они, двигаясь в темноте то по колено в зловонной жиже, то скользя на влажных кочках, поросших травой, пробирались на северо-запад. Когда над лесом посветлело и первые лучи солнца коснулись еловых верхушек, беглецы упали на траву, чтобы хоть как-то восстановить силы. Отдышавшись и немного просушив сапоги травой и прошлогодним мхом, немецкие офицеры вдруг прислушались. Неподалеку проехала и остановилась машина. Немцы переглянулись и, пригибаясь, двинулись на звук мотора.

Через пару минут беглецы увидели на дороге возле широкого быстрого ручья «полуторку» и молодого шофера. Набрав ведром воды, он осторожно лил ее в горловину радиатора, ворча недовольно себе под нос, когда вода брызгала ему на одежду. Этот шофер явно относился к своему внешнему виду с большой осторожностью. И фуражка на его голове лихо заломлена на одну сторону, оставляя на виду светлый чуб, и вельветовая куртка, и сапоги «гармошкой», начищенные до зеркального блеска.

Это была удача, спасение!

Немцы выскочили из кустов и бросились к машине. Водитель услышал шум и повернулся. Увидев двоих немецких офицеров, парень вытаращил глаза, неожиданно вспомнив, что рядом лагерь военнопленных. Бросив ведро, он кинулся к кабине и мгновенно выхватил из-под сиденья пистолет. У Штульмана не было другого выхода. Повернуть назад означало получить пулю в спину и сорвать побег.

Бросившись на водителя, он все же получал шанс справиться с ним и завладеть не только оружием, но и машиной.

Гауптман успел отвести от себя в сторону ствол пистолета. Тут же грохнул выстрел. Выворачивая руку шофера, Штульману удалось выбросить того из кабины на землю. Пистолет полетел под колеса грузовика. Шофер понял, что ему не справиться с двумя немцами, бросился в сторону от дороги, к дамбе. Выстрел наверняка услышали в лагере. Теперь уже не имело смысла таиться. Надо было поскорее убраться с дороги, затеряться и дойти до явочной квартиры в Одинцово.

Схватив пистолет, Штульман вскинул руку и выстрелил дважды в убегавшего русского. После второго выстрела тот остановился, сделал несколько неуверенных шагов и рухнул с дамбы в воду, скрывшись из глаз.

Это были последние патроны в обойме. Выругавшись и швырнув пустой пистолет на сиденье, гауптман приказал лейтенанту садиться в машину.

Неужели повезло? Майору абвера Йоахиму Вайгелю, заброшенному в Подмосковье для организации разведывательно-диверсионной работы, не удалось вовремя добраться до явочной квартиры, и он угодил в лагерь военнопленных, вовремя выдав себя за немецкого армейского гауптмана. А когда контрразведка, кажется, начала подозревать в нем диверсанта, подвернулся такой удачный случай…

— Старший лейтенант Ордынцев, — бойко, с задором представился молодой офицер с царапиной на щеке.

Завалкаев пробежал взглядом по спортивной фигуре. Старлей спокойно выдержал взгляд незнакомого полковника.

— Значит, все три патрона были холостыми в пистолете?

— Никак нет, товарищ полковник. — Ордынцев дернул щекой. Ему явно хотелось потрогать царапину, но он сдержался. — Только два. Первый был боевой. Диверсанты должны были это понять.

— А если бы вам не дали возможности сделать первый выстрел?

— Риск есть всегда, — старший лейтенант улыбнулся и посмотрел на немца в мятой солдатской форме. — Но риск расчетливый. Зато в воду я упал красиво! Как в кино!

— А вы, значит, немец? — Капитан Воронин, стоявший рядом с полковником, повернулся к солдату. — Вы тот самый Красный Отто, перебежчик июня 1941 года, немецкий коммунист?

— Так точно… товарищ полковник! — ответил солдат по-русски, но с сильным немецким акцентом. — Но только я никогда не состоял в коммунистической партии, хотя был всегда активным антифашистом. Я знаю, что на территории вашей страны хотят создать из немецких коммунистов и военнопленных «Национальный комитет „Свободная Германия“». Я почти год сотрудничаю с вашей контрразведкой, но пока удается лишь находить диверсантов, а не сторонников новой Германии без фашизма. Много уставших, запуганных, оболваненных.

Отто Клицша надо забирать из лагеря, чтобы не вызывать подозрений у тех немцев, кто мечтал о продолжении борьбы и хотел бы повторить попытку Штульмана. Стрельбу в лагере в то утро слышали многие, и сопоставить исчезновение гауптмана и рыжего лейтенанта с выстрелами на дороге было несложно. Тем более что планировавшие операцию «побега» контрразведчики удачно довели беглецов до явочной квартиры, и теперь эта «спящая» ячейка находилась под контролем и предполагалась для дальнейшей разработки.

Их было семеро — первые, кто вошел в состав Особого отряда Смерш ИГЛА. Будут и другие, ведь отряду предстоит выполнять многие задачи, часто одновременно на различных участках фронта и в тылах, как Красной армии, так и вермахта. Всемером выполнить приказ было не по силам, но задача группы, и особенно ее командира, была сложнее, чем просто атаковать школу в открытом бою. Стоя перед своими первыми подчиненными, полковник Завалкаев коротко объяснял ситуацию:

— Задача группы состоит в следующем, — говорил Егор Степанович, глядя в лица своих бойцов. — Перейти линию фронта, найти разведшколу, установить контакт с персоналом обслуживания или охраной школы, с кем-то из курсантов — с любым человеком, кто бы мог помочь изнутри во время нашего нападения. Установить связь с партизанами, подобрать и подготовить наиболее надежный и боеспособный отряд. Совместно с партизанами атаковать школу, уничтожить инструкторов и преподавателей, нанести существенный урон составу курсантов — предателей Родины, захватить архив школы. В случае невозможности вывезти — архив уничтожить. От места выброски до места предполагаемой дислокации разведшколы абвера нам придется пройти по немецким тылам около двухсот километров. Мой заместитель — капитан Воронин. Шесть часов всем на подготовку. Вылет в 23:00. Лейтенант Бакин, Полянская! Проверить рацию, батареи к ней. Сержант Лугович — вам полчаса на инструктаж об особенностях территорий, через которые мы пойдем. Особенно о местном населении и Армии Крайовой.

Члены группы принялись готовиться: перебирали и заново укладывали личные вещи, проверяли оружие, снаряжение, одежду, индивидуальные пакеты, НЗ.

Ордынцев улучил момент, когда они остались с Ворониным наедине, и спросил:

— Товарищ капитан, а Завалкаев — это тот самый?

— Тот самый, Миша, — кивнул Воронин, еле сдержав улыбку.

— Ну тогда у нас есть шанс, — кивнул Ордынцев. — Про Завалкаева много чего рассказывали. В основном, конечно, байки, устное народное творчество, но кое-что, я думаю, правда.

— Есть шанс — что? — переспросил капитан. — Вернуться?

— А? — Ордынцев удивленно взглянул на командира, а потом покачал головой. — Нет, я не о том. Есть шанс задание выполнить. А вот вернуться — это кому как на роду написано. Это, я думаю, даже не от него зависит, а от каждого лично.

— Миша, ты правда актером был? В театре играл?

— Было… — заулыбался Ордынцев. — Рязанский театр юного зрителя. Самые счастливые годы моей жизни!

Когда Воронин вошел в комнату к Завалкаеву, тот сидел одетый в летный комбинезон и что-то быстро писал на листке бумаги. Полковник жестом попросил подождать. Закончив писать и запечатав послание в конверт, повернулся к капитану.

— Жене? — кивнул на конверт Воронин.

— Нет, — полковник посмотрел на конверт и, помедлив, добавил: — Я один на этом свете. Не обзавелся ни домом, ни семьей. А это — некоторые соображения и предложения по организации деятельности Особого отряда ИГЛА. Ну как группа? Готова?

— Так точно, Егор Степанович! Группа готова вылететь в неизвестность.

Завалкаев внимательно посмотрел на своего заместителя, пытаясь найти признаки беспокойства или недоверия. Нет, спокоен Воронин, сосредоточен. Просто он понимает, сколько неизвестных у этой задачки.

— Да, точных сведений у нас о месте дислокации школы нет, — ответил полковник. — Будем работать головой. Поднимайте людей — машина ждет. Через час мы должны быть на аэродроме.

Ночь с 1 на 2 мая 1943 года была неспокойной. При приближении самолета к линии фронта внизу стали видны вспышки разрывов. Белорусская земля уходила вниз черной, изрезанной редкими прожилками рек равниной, и транспортный самолет тяжело резал этот мрак винтами.

Внутри фюзеляжа царил полумрак. Оперативники приникли к окнам, глядя с тревогой на черное небо вокруг. Здесь пахло брезентом, отработанным керосином, холодной смазкой оружия и еще тем особенным, едким запахом тревоги, который впитывается в ткань комбинезонов за минуты до прыжка. Иллюминаторы, маленькие, забранные мутным плексигласом, захлестывала бездна.

Линия фронта обозначилась неожиданно и очень ярко — самолет попал под заградительный зенитный огонь. За бортом то и дело появлялись яркие вспышки зенитных разрывов. Снаряды рвались нестройными букетами оранжевого и белого цвета. Самолет бросало то вверх, то вниз, то вправо, то влево. Летчики пытались уйти из зоны огня, старались не попасть в лучи зенитных прожекторов. Учитывая небольшую скорость транспортного самолета, вырваться из лучей прожекторов вряд ли удастся, и тогда конец.

Время поджимало. Завалкаев и Воронин собрали группу за двое суток. Да, все хорошие специалисты, толковые. Но командиров беспокоило, что оперативники еще не сработались, не стали командой. У них не было ни единой совместной тренировки, ни одной проведенной вместе операции, ни одной проверенной связки. Завалкаев это чувствовал физически — как занозу в ладони. Группа могла рассыпаться, стоило только ступить на землю. Но полковник верил в свое чутье, в свой опыт. Да и задание… время не терпело.

На несколько минут показалось, что самолет все же выскользнул за пределы немецкого зенитного огня, но потом неожиданно тряхнуло так, что Полянская ударилась головой об иллюминатор. Завалкаев взглянул на часы — скоро выброска. Полковник медленно вдохнул и выдохнул. То, что он ощущал сейчас, не было страхом. Это было обычное холодное, мудрое волнение, которое приходит перед боем, когда решение уже принято, а последствия еще не наступили.

Он окинул взглядом своих людей. Что ждет их на земле? Болота, которые не просыхают даже летом. Немецкие патрули на мотоциклах с пулеметами. Полицаи с волчьей сутью. Леса, где за каждым деревом может оказаться засада врага или боевой дозор партизан. И не меньше двухсот километров пешего марша по тылам врага.

А еще Завалкаев хорошо понимал, что вернутся назад не все. Знал он и то, что приказ любой ценой будет выполнен. Даже если вернутся не все, это будет означать, что архив школы уничтожен. Война есть война, и майская ночь над Белоруссией не давала скидок на праздник.

Май! Как же все это вдруг стало далеко. Последний счастливый Первомай 1941 года! Тревога была, но по большей части в головах тех, кто знал, что война вот-вот начнется, что она неизбежна. Но основная часть советских людей встречала праздник 1 Мая как всегда.

Для всей страны это был не просто праздник весны и труда. Это был праздник возрождения, надежды. Первые цветы на фруктовых деревьях, первая нежная зелень лесов и парков. Это первое тепло, когда можно сбросить пальто и шапки, от которых устало не только тело, но и душа. Завалкаев слышал, как на одном из митингов кто-то из советских писателей тогда очень красиво сказал, сравнив праздник 1 Мая с «биением гигантского сердца страны», «генеральной репетицией самой жизни», где каждый шаг праздничной колонны демонстрантов по мостовой отдавался в груди «громовым эхом».

Атмосфера праздника начинала зреть не в утро 1 Мая, а задолго до него. Города мыли, скоблили и белили с усердием. Из цехов фабрик и заводов, пахнущих мазутом и свежей краской, выкатывали грузовики. Их превращали в живые декорации: на брезентовых бортах возникали горы «железа» (настоящие мартены, тракторы, авиамоторы), сделанные из папье-маше, портреты вождей, глядящие в небо с улыбкой уверенности.

И наконец долгожданное утро — раннее, прохладное, с небом, вымытым до синевы. Выходишь на главную улицу — и у тебя перехватывает дыхание. Ты видишь не толпу, а множество воодушевленных людей. Плотное, бодрое, по-хорошему возбужденное многолюдье. Над ним качается лес транспарантов, плакатов и знамен. Знамена — тяжелые, ало-красные, с золотой бахромой. Их несут лучшие ударники: локти прижаты, древко упирается в живот, лицо сосредоточено, как у знаменосца на параде.

Но главное — кумач. Его так много, что воздух становится красным. Плакаты натянуты на рамах, летят в руках, свисают с балконов. «Даешь 500 миллионов пудов хлеба!» Это не просто лозунги. Это обещание, данное эпохе. Девочки в белых фартуках и мальчики в матросских костюмчиках несут флажки на палочках, и эти маленькие флажки трепещут так же задорно, как и большие полотнища.

Музыка. Ее не слышит весь город, потому что в любом населенном пункте она играет на самой главной площади. А потом она сливается с музыкой сводных оркестров праздничных колонн. Она начинается далеко, за поворотом. Трубы начищены до зеркального блеска, в них отражаются улыбки прохожих. Барабаны бьют дробь, от которой стекла в домах начинают звенеть тонко и жалобно, сдаваясь ритму. Марши чередуются. Ползучий, тяжелый «Марш Буденного» сменяется стремительным «Авиамаршем». Музыка то приближается, то удаляется, над площадью стоит многоголосый гул — смесь духовых инструментов, лязга трамвайных путей (по которым не ходят трамваи) и тысячи воодушевленных голосов.

Поют все. Поют нестройно, но мощно. «Широка страна моя родная…» — этот мотив подхватывает колонна студентов в косоворотках, потом вступает колонна текстильщиц в ситцевых платках, а следом за ними — суровые мужчины в промасленных брезентовых куртках. Песня не плывет — она стоит над улицей стеной.

И вот кульминация — прохождение мимо трибуны. Даже если трибуна — просто крыльцо райкома, на ней стоят герои: стахановцы, летчики, директора заводов. Колонна сбавляет шаг. Лица становятся каменными от напряжения важности момента. «Да здравствует 1 Мая!» — кричат мужчины, и крик этот перекрывает оркестр.

Воздух взрывает многотысячное «Ура!». Оно звучит радостно-яростно. Вверх летят шапки, картузы и кепки. Девушки бросают цветы — скромные букетики сирени или первых тюльпанов. В ответ с крыльца машут руками, и этот жест тут же копируют сотни людей в колонне, превращая строй в живое, колышущееся поле рук.

После парада — гулянье. Но главное чудо происходит именно на демонстрации. Ты шагаешь плечом к плечу с кузнецом и ткачихой, с профессором и уборщицей. Ты чувствуешь себя частью огромного отлаженного механизма.

Это был Первомай до войны. Праздник с запахом пороха в будущем, с привкусом надежды, которая еще не знала разочарования. И когда последний оркестр уходил за околицу, а последнее знамя вносили в проходную, в тишине, разлитой над городом, еще долго слышалось эхо: звон медных труб и тяжелый шелест алых знамен, хлопающих на весеннем ветру.

— Приготовиться! — голос Завалкаева перекрыл рев моторов.

И все — кончились вспоминания, исчезли трубы, флаги и яркое майское солнце. Только ночь, огонь вражеских батарей внизу, сожженные города и села под крылом. Братские могилы погибших солдат.

Люди поднялись разом, не сговариваясь. Каждый поправлял снаряжение, ощупывал ремни и крепления оружия — автомат, притороченный спереди, пистолет в кобуре на поясном ремне, десантный нож в ножнах. Все готово к скрытому десантированию и к бою сразу после приземления тоже, если случится такое, что внизу их ждет враг.

Замигала лампочка над дверью кабины пилотов. Открылась дверь, к парашютистам вышел штурман. Капитан Воронин лично карабином пристегнул каждого к тросу под потолком, чтобы кольцо парашюта выдергивалось натяжением фала, если десантник растеряется во время падения в темноте. Из семи членов группы опыт парашютных прыжков имели только трое. Завалкаев обратил внимание на бледность Майи Полянской, но женщина ничем не выдавала страха или волнения.

За иллюминаторами уже не полыхали разрывы зенитных снарядов, остались позади хищные лучи прожекторов. Самолет прорвался сквозь огненную завесу, ушел в сторону, к своей цели. Штурман открыл люк, в лицо ударил холодный ночной ветер.

— Пошел! — скомандовал Воронин, стоя у люка, и первый десантник исчез в грохоте и темноте ночного неба.

Самолет качнуло, чуть бросило в сторону. Один за другим оперативники исчезали в проеме люка. Капитан хлопал каждого по плечу, провожая очередным «пошел». Пятеро прыгнули, обернувшись на командира, Воронин кивнул и прыгнул сам. Завалкаев, сбросив вниз контейнер со снаряжением и боеприпасами, шагнул в пустоту последним.

Рывок — и полковник повис на стропах, стал озираться по сторонам. Плохо — он не видел куполов парашютов своих товарищей. Похоже, их отнесло в сторону. Надо приземлиться, а потом собрать всю группу вместе.

Его мотало ветром из стороны в сторону, очень хотелось схватиться за автомат, потому что внизу мог оказаться враг, оттуда могли послышаться выстрелы. Но руки послушно держали стропы, управляя спуском. Вон туда, правее, — там открытое пространство и нет деревьев.

Майя прыгала четвертой. Когда она училась на курсах радистов, группа проходила парашютную подготовку. Но на земле с тросом, а потом на парашютной вышке все это казалось не особенно страшным. Учительница считала, что страшно будет только в первый раз шагнуть в километровую пропасть из люка самолета. Перебороть себя один раз, а потом будет легче. Но оказалось, что как раз первый прыжок был самым легким. А вот сделать то же самое во второй раз она еле-еле себя заставила. А потом был третий тренировочный прыжок, ночью. И на этом подготовка закончилась. Но это были прыжки под присмотром инструктора, на своей территории. Ты знала, куда приземлишься днем, и, скорее всего, ничего страшного не произойдет ночью. Но теперь все иначе! Над территорией, оккупированной врагом, в неизвестность.

И Майя шагнула из люка самолета, как в последний раз, как навстречу смерти. Ей хотелось закричать от страха, вцепиться в чью-нибудь руку. Ветер ударил в лицо, ее закрутило, но рывок строп вернул тело в привычное положение, потом раскрылся купол, и Майя стала спускаться вниз, чувствуя, как по щекам текут слезы. Она взяла себя в руки, закусила от напряжения губу и стала пытаться управлять спуском с помощью строп, как их учили. Она видела под собой чей-то купол, левее еще один, он все время то исчезал, то появлялся снова. «Только бы не лес, только бы не река», — повторяла про себя Майя. А потом неожиданно появилась земля. Она вскрикнула и еле успела согнуть ноги в коленях, чтобы принять удар земли.

До рассвета парашютисты замерли каждый на месте своего приземления. Собрав парашюты, сунув купола под кусты или большие деревья, они ждали с оружием в руках. Подавать сигнал голосом или фонариком было нельзя.

Воронин сразу понял, что группу отнесло далеко в сторону от предполагаемого места высадки. А Завалкаев, прыгавший последним, решил даже, что он настолько сильно улетел от всей группы, что придется добираться к цели самостоятельно. Таков был приказ: если кто-то оторвется от группы, выходить на цель самостоятельно. Именно на этот случай полковник и подобрал себе толкового и опытного заместителя, который был в состоянии выполнить приказ.

Светать начало через час. Лугович сразу заметил купол парашюта и большой мягкий контейнер со снаряжением группы. Это было хорошо, что он не повис на каком-нибудь дереве. Стаскивать его было бы не очень просто, и времени на это занятие ушло бы очень много. А немцы вполне могли уже знать о высадке парашютистов.

Сержант встал в полный рост на опушке леса, где прятался сам и куда утащил свой парашют. Осмотревшись и прислушавшись, он постоял с минуту, потом, низко пригибаясь к траве, поспешил к парашюту.

Короткий свист заставил Луговича присесть. Не показалось? Вот снова дважды условный сигнал. Он повернул голову, пытаясь понять, откуда раздается свист, и тут же увидел Митю Бакина, который бежал к нему.

— Цел контейнер? — спросил лейтенант, присаживаясь возле груза и осматривая его со всех сторон.

— Цел, что ему сделается, — отмахнулся Лугович. — Кто-то из наших поблизости приземлился?

— Никого пока не видел. Когда спускался, показалось, что один купол или два вон там, западнее, опускались. Не разглядел. Крутило меня.

— Давай в лес оттащим контейнер, — приказал лейтенант. — Я посторожу, а ты, Ксаверий, проверь, есть там кто из наших.

Лугович быстро отсоединил крепления и, взвалив контейнер на плечо, тяжело пошел к лесу. Бакин следом нес скомканный купол парашюта. Лейтенант начал ломать нижние березовые ветки, когда сержант схватил его за плечо, призывая не двигаться.

— Что? — насторожился Бакин.

— Или мотоциклы, или мне мерещится, — тихо проговорил Лугович.

— Да вроде нет, — подождав с минуту, отозвался лейтенант.

— Ладно, значит показалось, — усмехнулся сержант.

Через час на поляне у самой опушки леса собралась вся группа. Все-таки многим удалось увидеть перед приземлением другие купола, определить направление. Не было только Воронина и самого Завалкаева. Ордынцев поторапливал товарищей, копавших небольшую яму под корнями старого дерева, где этой зимой, судя по всему, была медвежья берлога. Ее надо было немного углубить, сложить туда парашюты, пустой контейнер, а содержимое разобрать по личным вещевым мешкам. Митя поглядывал на старшего лейтенанта, не зная, чем ему помочь. Если командиры не найдутся в самое ближайшее время, тогда группой придется командовать Ордынцеву.

— Товарищи, но мы же не можем вот так уйти, бросить их! — вдруг резко заговорила Полянская. — А если кто-то из них ранен, ногу при приземлении сломал? Ему помощь нужна, а мы уйдем? Как это называется?

— Майя, это называется выполнение приказа, — грустно улыбнулся Отто, сворачивая потуже парашют и бросая его в яму.

— Что ты говоришь? — Женщина отшатнулась от немца, как ошпаренная. — Отто, это может быть, у вас там, в вермахте, так приятно, а у нас со времен Суворова всегда говорилось, что сам погибай, а товарища выручай!

Митя Бакин побледнел, когда услышал этот разговор. Он нахмурился, бросил наломанные ветки березы и подошел к Полянской. Увидев лейтенанта, Майя опустила голову, продолжая по-прежнему упрямо сжимать губы. Митя был лет на пять ее моложе, но она была его подчиненная, она — второй радист, он отвечал за радиосвязь. Наверное, следовало отвести ее в сторону и там объяснить, в чем она не права, может быть, даже отчитать как следует. Но Митя растерялся. Это было его первое серьезное задание в тылу врага.

— Майя Сергеевна, — строго сказал лейтенант. — Не нужно никого ни в чем упрекать. Это армия, это особый отряд Смерш, направленный в тыл врага с конкретным и очень важным заданием. Каждый из нас может погибнуть, но приказ должен быть выполнен любой ценой. Понимаете? Любой ценой! Сейчас это важнее жизни каждого из нас.

— Как-то вы… — Майя опустила голову и с болью посмотрела себе под ноги. — Вроде и слова правильные говорите, и про приказ все верно. Но только ведь мы люди, советские люди. И даже здесь, в тылу врага, мы не должны…

— Смотрите — полковник! — Лугович стоял в полный рост и показывал на опушку. Там среди деревьев мелькала ладная крепкая фигура Завалкаева, одетая, как и все члены группы, в темный летный комбинезон.

— Все целы? — первым делом спросил полковник, переходя на шаг и пробегая глазами по лицам людей.

— Воронина нет, товарищ полковник, — вышел вперед Ордынцев, бросив последние ветки на заваленные парашюты.

— Его относило в эту сторону, — заявил Завалкаев. — Я прыгал за ним. Пойдем в том направлении, может, найдем капитана. Отто, возьми вещмешок Воронина. Ксаверий, в головной дозор. Направление на запад — юго-запад. Уходим и попутно ищем Воронина. Ордынцев замыкает. Все! Вперед!

Все просто и понятно. Появился человек, который принимает решение, который готов отвечать за них, человек, который способен вести за собой бойцов и выполнить задание. И сразу на душе у всех стало легче и спокойнее. Найдут они капитана. А заодно быстро покинут место высадки. Им пешком еще идти и идти!

Воронин приземлился на опушке леса. В последний момент порывом ветра его отнесло на деревья, и он не смог справиться с парашютом — повис. Ноги почти касались земли, и, освободившись от крепления, капитан спрыгнул на траву. Очень открытое место, а парашют, как назло, накрепко застрял в ветвях. В темноте стащить его не удалось. Воронин решил дождаться рассвета. Он хорошо представлял, где приземлились его товарищи, но в темноте никто не пойдет искать друг друга. Все будут дожидаться восхода. И когда рассвело, Воронин продолжил свои попытки стащить парашют.

Звук мотоциклетных двигателей он уловил сразу. «А вот и сюрприз, — со злостью подумал капитан. — На рассвете? Значит, кто-то видел парашюты, значит, кто-то из командования предположил высадку советских парашютистов. Это полевая жандармерия, и они ищут парашютистов! Главное — побыстрее убрать следы. Главное — стянуть проклятый купол, пока солнце не высветило его над кронами. Парашют будет виден издалека».

Воронин рванул за кольцо, но ткань засела намертво — стропы перекрутились вокруг сука, и каждый рывок лишь раскачивал дерево. Капитан скрипел зубами от злости, сдирая кожу с ладоней. Где-то в километре-двух западнее уже приземлились остальные члены группы. Было темно, но во время спуска Воронин различил, что группа приземлялась относительно кучно. Ребята сейчас, наверное, собирают купола, маскируют тайники в траве. И ждут его. Он нужен группе, понимал Воронин, он один из самых опытных, поэтому Завалкаев и взял его с собой. А он торчит здесь, как балаганный клоун дергает за веревки.

Капитан уже отчетливо слышал вибрацию в воздухе. Такие звуки на рассвете всегда кажутся злее и ближе. Воронин повернулся в сторону поля, понимая, что не успел. И точно — из-за поворота лесной дороги, припудренной желтой сосновой пыльцой, вынырнули мотоциклы. Серые, приземистые, с колясками, из которых торчали дула пулеметов. Полевая жандармерия — «цепные псы» с бляхами на груди. Три машины. Пять — нет, семь человек. Мало, может, и удастся отбиться! А черт, там еще и грузовик… второй…

Воронин замер. Он глянул вверх — на свой огромный, белый парашют, который уже начал розоветь в лучах солнца. Глянул вниз — на свои следы, на сломаные ветки, на этот смертный приговор, выписанный самой природой. Спрятаться? Не успеть. Срезать стропы и бежать? Тогда купол останется здесь, и через пять минут немцы будут знать, что в квадрат забросили «русских шпионов». И пойдут по следу — прямиком к группе. Ребята услышат, полковник услышит, и у них появится шанс уйти от преследования. По лесу на мотоциклах не очень-то разъездишься. Ну вот решение и принято.

Сердце стучало где-то в горле, но мысль пришла холодная и ясная, как лезвие финки. Он не спасется. Это факт. Но он может успеть. Успеть дать знать своим, чтобы его услышали товарищи. Услышали и поняли: Воронин их держит, уходите.

Он отпустил стропы, перестал бороться с парашютом. Спокойно, даже буднично, снял с предохранителя автомат — немецкий МР-40, трофейный, проверенный в бою. Провел рукой по подсумку с запасными магазинами. Поправил в кармане комбинезона «лимонку» — старую ребристую Ф-1, которую держал по привычке для особого случая.

— Ну гады, — прошептал капитан одними губами. — Сюда. Ко мне.

Немцы заметили парашют почти сразу. Кто-то на втором мотоцикле, наверное, командир, начал махать рукой и что-то кричать своим солдатам.

Сейчас будут разворачиваться в цепь, понимал капитан, немцы не без основания могут считать, что их встретят огнем парашютисты. Воронин ждал, основательно устроившись за толстым дубовым пнем. Вот первый мотоцикл резко вильнул, из коляски выскочил долговязый немец. Он задрал голову, что-то крикнул командиру и ткнул пальцем в сторону леса. Моторы взревели, машины свернули с дороги, ломая кусты, и покатили на опушку прямо на Воронина. А следом к лесу уже приближались два грузовика.

Капитан лежал в низком березняке метрах в сорока от дерева, на котором трепыхался его злосчастный купол. Он видел их лица — сытые, выспавшиеся, уверенные в своей железной силе. Офицер на одном из мотоциклов даже не вынул оружия. Он выбрался из коляски, стал отдавать приказы, как на прогулке, покусывая мундштук.

Воронин выждал, пока передний мотоцикл не поравнялся с поваленной осиной. Выбрал момент, когда немцы сгрудились, разглядывая стропы на суку. И нажал на спусковой крючок.

Короткая очередь срезала офицера, как серп срезает колос. Тот даже не вскрикнул, просто сложился пополам и упал в траву. Один из мотоциклов сразу же круто развернулся, пулеметчик в коляске успел дать наугад длинную очередь в сторону леса. Пули защелкали в сосновых стволах, сдирая кору. Но Воронин уже сменил позицию. Прикрываясь кустарником, он перекатился по мокрой земле и дал еще несколько прицельных очередей с другой позиции.

Он стрелял по мотоциклам, по тем, кто залег за ними. Пули прошивали тонкий металл. Автоматные очереди поднимали фонтанчики земли, срезали траву. Кто-то из немцев заорал и стал корчиться на земле, кто-то упал и начал стрелять вверх, в кроны, решив, что парашютисты прячутся наверху.

Немцы пытались рассредоточиться, ни никак не могли понять, откуда по ним стреляют. Еще один мотоцикл развернулся и попытался уйти обратно на дорогу, но капитан всадил ему вслед длинную очередь. Пули прошили бак, брызнул бензин, и машина юзом влетела в канаву, перевернувшись на бок. Он не берег патронов, понимая, что бой все равно будет недолгим. Главное, чтобы его услышали товарищи, услышал полковник Завалкаев. Уж он-то, с его огромным опытом, сразу поймет, что происходит, и уведет людей. Только бы еще немного продержаться.

Грузовики не стали подъезжать близко к лесу. Солдаты попрыгали из кузова и залегли в траве, открыв беспорядочный огонь в его сторону.

«Теперь они поняли, откуда бьют, — хмуро подумал Воронин. — Умные, сволочи!»

Капитан сначала считал убитых и раненых, но потом сбился со счета. Фашисты начали методично прочесывать опушку очередями. Пули ложились густо, как град. Одна вспорола бересту над головой, осыпав лицо горькой трухой. Вторая чиркнула по левому боку — капитан даже не сразу понял, что эта боль не от упавшего сучка. Обдало жаром, рука намокла — кровь.

Он снова перекатился — туда, где чахлый ольшаник сплетался в живую изгородь. Силой выдернул пустой магазин, вставил новый. Рука слушалась плохо, пальцы скользили по металлу, но автомат снова заговорил — коротко, зло. Теперь Воронин бил прицельно. Он видел, как один немец приподнялся для броска гранаты, и тут же срезал его очередью в грудь. Тот упал, роняя на ходу каску.

А потом автомат замолчал. Кончились патроны. Одновременно с этим Воронин понял, что больше нет сил перекатываться, нет сил ползти, нет сил дышать. Вторая пуля — или осколок, он не разобрал, — засела в правом бедре, и нога сразу же стала чужой, деревянной. Он лежал на спине, глядя, как небо над лесом становится ясным, синим, почти мирным. Где-то далеко, за болотами, за полями пел жаворонок.

Немцы стреляли реже. Они поднимались, перекликаясь друг с другом, Воронин слышал их голоса все ближе. Они знали, что русский ранен, что у него нет больше патронов. Что он лежит там, в березняке, и истекает кровью.

Капитан улыбнулся. Медленно, с великим трудом вытащил из кармана гранату. Ребристую, холодную, шершавую, как наждак. Пальцы нащупали кольцо, разогнули усики. Он держал гранату, прижимая к корпусу предохранительную скобу. Во рту был какой-то неприятный привкус — кажется, это привкус крови. Значит, ранили и в грудь, вот почему так трудно дышать. Скулы свело от этого привкуса, а вот мышцы рук, наоборот, ослабли. В них совсем не осталось сил. Капитан прижал «лимонку» к груди, зажал локтем, чтобы не выронить.

И тут он увидел Завалкаева. Полковник стоял за деревом метрах в тридцати от него, и пули хлестали по ветвям, били в стволы деревьев. Они встретились взглядами. Не ушел, не увел людей? Но ведь нельзя так, задание…

— Зачем? — прошептал Воронин, еле шевельнув губами. — Уходи…

Никто этого шепота не услышал, да и Завалкаев не смог бы прочитать по губам, то, что сказал смертельно раненный капитан. Воронин попытался ободряюще улыбнуться, дать понять командиру, что все в порядке. Немцев он задержал, на себя отвлек. А живым он не дастся.

Если бы они были ближе друг к другу, если бы их не разделяли десятки метров, то Воронин удивился бы, увидев глаза полковника. Не было холодного взгляда, не было этих серых глаз, не выражавших ничего даже похожего на эмоции. Сейчас ничто не сдерживало их. В глазах Егора Завалкаева было столько боли, что сердце сжалось бы у самого хладнокровного солдата. Сколько раз приходилось полковнику терять товарищей, близких людей. И именно в таких вот ситуациях, когда задание, приказ были важнее жизни человека. И каждый, кто отправлялся на такие вот операции, понимал, что в любой момент его может подкараулить смерть. И умереть надо так, чтобы помочь товарищам, чтобы другие сумели выполнить приказ, могли идти дальше. К победе!

Воронин из последних сил двумя руками приподнял над собой гаранту, показывая ее командиру, и тут же уронил слабые руки на грудь. Еще не время, еще несколько секунд. И полковник кивнул, все поняв. Кивнул, чуть улыбнулся ободряюще, сквозь страшную боль в душе: «Не забудем тебя, Сережа! За то, что ты сделал для нас! Родина тебя не забудет!»

Воронин слышал, как хрустят ветки под сапогами, как немецкий унтер, тяжело дыша, говорит что-то — тихо, почти ласково, подзывая остальных. Они шли смотреть на того, кто осмелился вступить в бой в одиночку с несколькими десятками врагов. И они все еще боялись его.

Капитан закрыл глаза. Там он мысленно видел лица своих — Митю Бакина, Майю. Он видел хитрую улыбку Ксаверия, сосредоточенный взгляд Миши Ордынцева. И, конечно, Красного Отто. Они уже ушли. Они слышали стрельбу. Они поняли. Вернулся только Завалкаев — непостижимый человек. Вернулся, чтобы ободрить, попрощаться. А еще, как это ни страшно звучит, пришел убедиться, что товарищ не попал в плен живым. Ему важно знать это.

— Все нормально, ребята… — прошептал капитан одними губами. И разжал пальцы.

Взрыв разорвал тишину над лесом. Черный дым, ошметки кустарника разлетелись в разные стороны. Крики раненых немцев, стоны и проклятья, падающие в траву тела убитых осколками…

А потом наступила тишина. Эту тишину услышала группа, удалявшаяся в сторону от места боя, в лесную чащу. Каждый понимал, что мог означать этот одинокий взрыв в тишине, когда уже прекратилась всякая стрельба.

А потом их догнал Завалкаев. Оперативники обернулись на командира, но он в ответ только молча отрицательно покачал головой. Вот и все. Одного товарища они уже потеряли.

Через час Завалкаев разрешил перейти на спокойный шаг, чтобы дать людям передышку, восстановить дыхание. Миша Ордынцев шел за командиром рядом с Отто и показывал ему дырку от пули на рукаве комбинезона.

— Смотри, камрад! Еще бы сантиметр в сторону — и цугундер!

Оперативники, когда начался бой и когда они уже по приказу Завалкаева уходили в лес, слышали, как пролетали шальные пули, как они били в деревья, срезали ветки над головой. И когда полковник услышал за спиной разговор, он тут же остановился и приказал остановиться группе. Осмотрев рукав старшего лейтенанта, командир покачал головой.

— Немецкий ручной пулемет в войсках называют «косторезом», — сказал он. — Пять минут привал. Всем осмотреть имущество.

Случилось то, чего полковник и боялся. Когда оперативники стали осматривать одежду и свои вещмешки, Митя Бакин взглянул на стоявший перед ним на земле вещмешок и ахнул. Две пулевые пробоины! Майя Полянская присела рядом с командиром и зажала рот рукой.

— Это же чудо, что никого из нас пули не задели, правда?

— Товарищ полковник! — позвал Бакин и стал торопливо развязывать тесемки мешка.

Завалкаев подошел, молча наблюдая за радистами. Как они развязали тесемки, как осторожно вытащили завернутую в запасное обмундирование рацию, как размотали ткань. Одна пуля все же угодила в прибор. Бакин открыл крышку, стал включать питание, вращать верньеры. Сняв заднюю панель, он углубился в изучение повреждений, которые нанесла пуля. Группа сидела и ждала, что скажет радиоинженер. Наконец Бакин поднял глаза на командира и, увидев его ледяной взгляд, торопливо вскочил на ноги.

— Товарищ полковник, повреждения минимальные, но… рация не будет работать. Вышли из строя некоторые детали и…

— …И полный цугундер! — мрачно пробормотал Ордынцев.

На совещании Генштаба Абакумов сидел как на иголках. Чувство тревоги не отпускало. Не сегодня — завтра Сталин спросит, что с его идеей активного противостояния вражеским разведкам? Смерш стал работать лучше, чем прежние Особые отделы? Что изменилось в лучшую сторону и так ли товарищи поняли его указание?

После окончания совещания Абакумов направился в свой кабинет, только отмахиваясь в коридоре от подчиненных, которые обращались к нему с вопросами. Адъютант вскочил со стула, когда Абакумов ворвался в помещение, как вихрь. И только в своем кабинете комиссар госбезопасности смог снова справиться со своими чувствами. Походив из угла в угол и постояв у окна, он снова вернулся к столу и нажал кнопку селектора, вызывая адъютанта:

— Что от группы Завалкаева?

— ИГЛА молчит, — твердым голосом ответил молодой подполковник. — Вторая группа готова к вылету. Прикажете отдать распоряжение на вылет?

В кабинете повисла пауза. Абакумов замер над столом, как будто окаменел, глядя перед собой. В голове вихрем проносились самые разные мысли. Он прокручивал вариант за вариантом, вспоминал самого полковника Завалкаева. Нет, Егор не мог так легко пропасть. Не тот уровень, не тот опыт и подготовка. Погибнуть может каждый, никто не застрахован от случайностей, но Завалкаев обязательно нашел бы способ послать сообщение.

— Нет! — наконец отрезал Абакумов. — Будем ждать.

Сутки группа уходила от места последнего боя. Леса спасали. За это время несколько раз были слышны звуки автомобильных и мотоциклетных моторов — дороги патрулировала фельдполиция. Там проводился досмотр всего автомобильного и гужевого транспорта, шли обыски.

Завалкаев понимал, что нужно спешить, что провал на этом этапе повлечет за собой новые потери. Если он не выйдет на связь в ближайшее время, Абакумов в авральном порядке соберет новую группу и забросит ее следом. Значит, нужно решать две задачи: искать способ быстро покинуть этот район и любой ценой выйти на связь с Москвой, чтобы сообщить, что группа жива и продолжает выполнять задание.

Старший лейтенант Ордынцев, самый спортивный в группе, в третий раз полез на дерево на опушке леса уже к вечеру. Пока в глубине леса группа готовила ужин, Ордынцева ждали внизу Завалкаев и лейтенант Бакин.

— Где могут быть коротковолновые радиостанции? — размышлял вслух Митя. — У патрульных групп фельдполиции я не видел никого с антенной или с головными телефонами. На контрольно-пропускных пунктах мы тоже ни разу не видели раций. Рация может быть в населенном пункте, если там расположен штаб подразделения. Это один вариант, и то не особенно надежный. Немцы тут восстановили проводную телефонную связь. А мы, напав на гарнизон, «засветимся» и все равно останемся без рации. Немцы будут знать, что мы в этом районе и к тому же без связи.

— Ну и какие твои предложения, Митя?

— Нужен узел связи, надо его искать. Там обязательно есть запасные части, и даже целиком можно переносную рацию найти.

— И все? — усмехнулся полковник. — Нападать на узел связи в населенном пункте с гарнизоном?

— Да, — энтузиазм радиоинженера заметно угас. — Конечно, открытого боя нам не выдержать. Разве что ночью, тихо…

— Митя, учись мыслить системно. — Завалкаев похлопал лейтенанта по плечу. — Если есть радиоузел, то только при нем могут иметься передвижные радиостанции и, что совершенно точно, передвижные радиопеленгаторы. А уж там разбирай на запчасти любой прибор.

— Точно! — обрадовался Бакин. — Как же я сам не додумался, товарищ полковник.

— Митя, — улыбнулся командир, — я очень хочу, чтобы ты научился, как ты говоришь, «додумываться» раньше, чем дослужишься до звания полковника.

Наверху зашуршала листва, затрещали сухие ветки. Оперативники отошли в сторону. Ордынцев повис на руках на высоте двух метров, а потом аккуратно спрыгнул на траву. Получилось у него это очень пружинисто и почти бесшумно.

— Есть антенна, товарищ полковник, — отряхивая руки, доложил Ордынцев. — Больше скажу — там в городском сквере у них развернуто что-то вроде радиорелейной станции.

Группа ужинала и устраивалась на отдых. Еще до рассвета Завалкаев планировал выйти в массив северо-восточнее городка. Там рельеф местности заставлял изгибаться в нескольких местах шоссе и железную дорогу. Это давало возможность пересечь препятствие скрытно. Это был один из самых опасных участков пути, если не считать предполагаемую переправу через Буг. Дальше начиналась территория генерал-губернаторства.

— Лугович! — Полковник подсел к белорусу. Тот перекладывал свое имущество в вещевом мешке, чтобы при движении ничто не гремело и не упиралось в спину.

— Слушаю, товарищ полковник.

— Скажи, какая активность партизанских действий может быть в этих местах?

— Ну, в сводке, которую нам зачитывали перед заброской, хорошо изложили, — пожал плечами Ксаверий. — Многие ушли в леса, когда Красная армия из этих мест отступала. Конечно, много и таких, кто хотел отсидеться, когда пожгли села. Думали, уйдем в леса, а там, глядишь, что-нибудь да изменится. Но я вам точно скажу, есть тут партизаны, обязательно есть. Активные отряды! Да, в апреле же восстановили опять Центральный штаб партизанского движения.

— Вот и я о том же, — согласился Завалкаев. — Одно — прислушаться к мнению людей из Ставки верховного главнокомандования, а другое — понимать, как оно обстоит на месте. Значит, радиосвязь у партизан должна быть. Им по воздуху и радиостанции, и свежие батареи питания забрасывают. Без связи трудно координировать деятельность партизанского движения. Это яснее ясного. Но я не об этом. Поляки тут могут быть? Подразделения Армии Крайовой?

— Обязательно будут, — заверил Лугович. — Польское правительство не смирится с потерей территорий на востоке, которые вошли в состав Советского Союза. Но они тихо сидят, ждут изменений. Им важно понять, в какую сторону чаша весов качнется. Ихнее правительство, что в Лондоне отсиживается, оно же ждет момента удобного, чтобы силу свою показать. «Аковцы» сильно активничать будут — я читал приказ, который им пришел из Лондона. Но нас они ненавидят, это точно.

— Вот что, Ксаверий, нам нужна немецкая форма. Завтра на рассвете вы с Отто выйдете к поселку. Нам хотя бы пару мундиров и бляхи полевой жандармерии, желательно без дыр, — усмехнулся полковник.

Оставив Майю и Бакина в лагере, Завалкаев с Ордынцевым направились к дороге южнее лесного массива. Лугович и Отто Клицш пошли к мосту через местную речушку, чуть западнее. Во время нападения необходимо было максимально сберечь оборудование внутри машины. Да и сама машина после нападения должна оставаться на ходу. Ее немцы тоже должны найти не сразу.

Завалкаев и Лугович спешили через лес к опушке, где проходила накатанная грунтовая дорога. Воздух был душным, как в натопленной бане. Пот заливал глаза, комбинезон на спине промок насквозь, но оперативники не останавливались.

Услышав звук моторов, полковник остановился и поднял руку. Лугович замер рядом и прислушался.

— Слышишь? — спросил командир. — Уже близко. Лишь бы там движение было не как на Невском проспекте.

— Не должно бы. Шоссе в двух километрах, — ответил сержант и посмотрел вверх. — Дождь будет. Чувствуете, как парит! Надо спешить.

Завалкаев согласно кивнул, поправил на плече ремень автомата и двинулся вперед, огибая кустарник, стараясь не издавать лишнего шума. Лугович спешил в нескольких шагах сзади, уверенно выдерживая темп, заданный командиром. Сержант вообще показывал хорошую подготовку, хотя спортсменом не был. Природная выносливость — вот что оценил в нем командир, подбирая состав группы. Знание местности, обычаев, действие по ситуации. А еще знание белорусского и польского языков.

Лес жил своей настороженной жизнью: пискнула в кроне неуверенная пичуга и тут же смолкла, будто подавилась. Прошумел ветер в кронах деревьев…

Засаду устроили на опушке леса, почти у кромки песчаного проселка, под еловыми лапами. Отсюда удобно атаковать, отсюда удобно отползти в лес, если цель окажется не по зубам и возникнет реальная опасность.

Завалкаев чувствовал, как по спине течет холодная струйка пота. Это не важно, это даже не раздражает. А вот пот, заливающий глаза, это скверно. Оперативники по очереди, не ослабляя внимания, медленными движениями вытирали рукавом пот с лица и снова смотрели на дорогу. Командир покосился на руки Луговича. Сержант лежал спокойно — ладонь на рукоятке немецкого автомата, указательный палец чуть касается спускового крючка.

Ждать пришлось долго. Сначала проехали гужевые повозки тылового хозяйства: шесть нагруженных телег и десяток солдат с винтовками. Двигались спокойно, покуривали, весело болтая. Вояки чувствовали себя в тылу вольготно. Наверное, ждали, что вот-вот поступит известие, что русские разгромлены и войска вермахта вошли в Москву. Ох, как от этих мыслей хотелось нажать на спусковой крючок, полоснуть очередью по сытым наглым мордам. Но это был лишь внутренний позыв. Завалкаев всегда умел бороться с чувствами. Главным всегда было дело, предстоящая операция.

А вот Лугович смотрел на немцев по-другому. Командир видел, как прищурился белорус, как ходят желваки на скулах. Ему ли не знать, сколько сожжено сел и городов, сколько убито мирных жителей. Для него это не общее понятие — Родина. Для него это плоть от плоти родная земля, родной народ. Какую же силу воли надо иметь, чтобы сдерживаться вот так, глядя на врага и держа наизготовку оружие.

Ушли скрипучие телеги, через полчаса пронесся, поднимая пыль, грузовик с расшатанными бортами, в кузове которого сидело несколько солдат. Время спрессовалось в почти осязаемый резиновый жгут: сначала тянулось медленно, липко, а перед самым концом сжалось до звона в ушах.

«Спокойно, спокойно, — мысленно говорил себе полковник. — Нервы — это пережиток прошлого».

Он услышал их раньше, чем увидел. Сначала ветер принес запах бензина и разогретой резины. Потом — далекий, набирающий силу рык моторов. Лугович тоже услышал мотоциклетный рокот и прикосновением к локтю дал знать командиру. Завалкаев кивнул.

Не прошло и минуты, как показались два мотоцикла. Немцы ехали нагло, открыто: два мотоцикла с колясками, пыль столбом, автоматы на груди.

— Не дыши, — одними губами сказал командир. Старшина хищно улыбнулся уголком рта. Он и так не дышал.

Первый мотоцикл проскочил мимо их укрытия — тяжелый «Цундапп», рыжий от дорожной грязи. Проскочил, но тут же сбросил скорость и развернулся на месте. В коляске сидел унтер с железной бляхой полевой жандармерии на груди, за спиной водителя — еще один солдат — худой, с замотанным бинтом горлом. Второй мотоцикл отстал метров на тридцать — у него, кажется, барахлил мотор. Водитель — здоровенный детина с бычьей шеей — чертыхался, переключая передачу. Мотоцикл плевался, чихал и терял тягу, но потом как будто опомнился и снова попер по песку с прежней мощью.

— Пошли, — выдохнул Завалкаев.

План был прост: внимание немцев на переднем мотоцикле на какое-то время оказалось сосредоточено на отставшем мотоцикле, который никак не хотел ехать и приближался к ним, дергаясь и кашляя черным выхлопом.

Завалкаеву потребовалось всего несколько секунд, чтобы пересечь обочину и оказаться на дороге за спиной у немцев. Лугович потом справится со вторым, а сейчас самая опасная цель — эти трое. Но за эти секунды, что полковник преодолевал расстояние до мотоцикла, машина, буксуя, неожиданно рванула назад, навстречу отставшим. Завалкаев метнулся наперерез, низко, почти в прыжке дотянулся до водителя — его нож вошел под левую лопатку водителя первого мотоцикла. Немец дернулся, выпустил руль, тяжелая машина, взревев, съехала с дороги и завалилась в кювет, придавив худого стрелка. Но тот успел вскрикнуть — коротко, по-звериному.

Унтер в коляске оказался живучим. Наполовину придавленный коляской, он выбросил вперед руку, пытаясь выхватить автомат, но оперативник уже навалился на него сбоку. Удар был не рубящий, а давящий — ладонь в основание челюсти, следом — сильный рывок резко вверх и в сторону. Хрустнуло громко. Глаза немца закатились. Полковник подхватил обмякшее тело, выволок его из-под перевернутого мотоцикла и опустил на траву, как куль. И тут же понял, что у Луговича не все гладко.

Второй мотоцикл затормозил, его понесло юзом по песку. Немец успел заметить нападение впереди, прежде чем на него навалился Лугович. Детина заорал, пытаясь прибавить газу, развернуть коляску и уйти от нападения. Но сержант опередил его, буквально вынырнув из пыли уже перед мотоциклистом. Немец выпустил руль и вцепился в горло Луговича — по-медвежьи, с рычанием. Лугович стащил противника с мотоцикла, и они покатились по песку на обочине, подминая папоротник. Белорус был легче немца, ему никак не удавалось перевернуть и оседлать его, чтобы нанести смертельный удар. Немец выбил из руки сержанта нож, железные пальцы сдавили горло. Сержант пытался сбросить с себя здоровенного немца, но сил уже не хватало — воздух кончился, перед глазами поплыли красные круги.

Завалкаев понял, что Лугович не справится, и бросился ему на помощь. Он не стал возиться с ножом — достал из кобуры на бегу немецкий вальтер. Удар тяжелой рукоятью по виску. Еще, еще! Только с третьего удара детина обмяк и стал оседать на бок.

— Я сейчас, — кашляя и потирая горло, прошептал сержант. — Здоровенный бугай!

— Поторопись, — бросил ему командир. — Тело в кусты, мотоцикл за деревья!

Четвертый солдат — худой, с перемотанным горлом, которого придавило мотоциклом, — еще дышал. Он смотрел в небо стеклянными глазами, хватал ртом воздух. Завалкаев зажал ему рот рукой и нанес один короткий точный удар ножом. Мундир этого солдата не пригодится — слишком худой и высокий.

Теперь — торопиться. С трудом перевернули и поставили на колеса мотоцикл, Завалкаев не переставал прислушиваться. Теперь — тела на мотоцикл и завести движок. Есть, завелся! Урча мощным двигателем, машина послушно полезла через кустарник.

Теперь надо вернуться за третьим телом. Оперативники заглушили оба мотоцикла и замерли, слушая лес и поле за дорогой. Тишина. Только потрескивал накалившийся глушитель да пахло горелой смазкой. Ткнув пальцем в унтера, полковник приказал:

— Снимай. Быстро.

Он еще раз осмотрел мотоцикл. Кажется, все нормально. Это хорошо, что можно использовать технику. Если повозиться, то и второй можно будет привести в порядок. Но дальше оставаться здесь было опасно, можно сорвать операцию. Надо срочно уходить, торопиться, немцы скоро найдут мотоцикл и раздетые трупы, и сразу поймут, что кому-то понадобилась армейская форма, и будут настороже. А нападение на передвижной пеленгатор должно быть неожиданным. Машина должна будет остановиться, ничего не подозревая.

— Застирать в ручье! — приказал Завалкаев, когда они с Луговичем подъехали к поляне, где их ждали радисты. — Митя, быстро за Ордынцевым. Всех сюда!

Он бросил в траву третий китель солдата, которого ударил в спину ножом. Он тоже пригодится. Майя послушно схватила мундир и поспешила к ручью. Все, теперь подготовка, теперь надо додумать план до конца. Автоматы они забрали, но перегружать себя не стоит. Их придется бросить, оставив при себе лишь полные магазины.

— Ух ты! — восхитился старший лейтенант, выбегая на поляну вместе с Отто. — Здорово! А нам не повезло.

На траве лежали мундиры, рядом стояли сапоги убитых немцев. Михаил тут же кинулся прикладывать к своей груди китель, подбирая подходящий. Он не сомневался, что брать пеленгатор прикажут именно ему. Клицш укоризненно посмотрел на старшего лейтенанта и тихо произнес, но так, чтобы слышал только Ордынцев:

— Дисциплина…

— Война. — Майя остановилась возле полковника.

Прямая, как осина, руки опущены и сжаты в кулаки. Завалкаев посмотрел на нее с тревогой. Не сдают ли у бывшей учительницы нервы? Но Полянская заговорила твердым голосом:

— Война. И мне вот, товарищ полковник, не жалко тех немцев, которых вы убили. Раньше было страшно там, у нас в тылу. Смерть — это всегда горе, всегда трагедия. Знала, умом понимала, что чем больше наши солдаты на фронте убьют врагов, тем ближе будет победа, тем быстрее кончится война. А тут вот другое понимание пришло. Особенно после того, как погиб капитан Воронин. За победу нужно отдавать все. Как он там… держал гранату и ждал, когда они подойдут. Понимал, для чего это делает, помогал нам уйти от преследования. А сейчас… эти вот…

— Майя, — укоризненно проговорил Завалкаев, собираясь сказать, что не время для таких разговоров, но она вдруг повернулась к командиру:

— Товарищ полковник, я готова участвовать в захвате пеленгатора. У меня есть идея!

— Товарищ полковник! — Подбежал к командиру Бакин. — Передвижные пеленгаторы выехали.

— Где? Какой сектор?

— Западный! Точнее, северо-западный. Пока они только выдвигаются. Я думаю, через час встанут на позицию для пеленгации.

Группе, чтобы выйти на дорогу, по которой скоро проедет один из передвижных пеленгаторов, нужно преодолеть не меньше десяти километров. Причем очень быстро. Решение пришло само.

— Отто, Митя! Живо переодевайтесь в немецкие мундиры. Митя, запомни, что тебе нельзя поворачиваться к немцам спиной, там след от ножа. Ордынцев, Лугович — штурмовая группа. Мы делаем все, чтобы машина остановилась и немцы внутри поверили, что мы свои. После этого вы атакуете в удобный момент. Главное — аппаратура. Запомните! Майя, за руль мотоцикла! Двое едут с ней, остальные бегом следом. Через каждые пятнадцать минут меняемся — одни отдыхают, другие бегут! Время, ребята, время!

Им удалось добраться до места, где можно устроить засаду, за полтора часа. Все устали, но не настолько, чтобы попадать без сил. Дышали тяжело, стирая со лба пот.

Завалкаев еще раз осмотрел своих подчиненных, проверил, как на них сидит немецкая форма, поправил бляху фельджандармерии, висевшую на груди Отто, и повернулся к Майе:

— Все, раздевайся!

Ксаверий и Бакин побежали за деревья, к тому месту, где предположительно остановится машина. Завалкаев с удовольствием пошел бы с ними сам или отправил Ордынцева — все-таки Михаил был опытным оперативником. Но сейчас важнее убедительно остановить машину, чтобы у фрицев не возникло подозрений. Нужно убедительно говорить по-немецки. А это могли только сам командир и немец Отто Клицш.

Завалкаев внешне был спокоен. Никто не подозревал, что, натягивая немецкую форму, Завалкаев с горечью думал и о другом. Потеря Воронина — это не просто потеря бойца отряда, надежного человека. Воронин был во многом незаменим. Учитывая его опыт и подготовку, знание немецкого и польского языков, Завалкаев строил расчет в том числе и на том, что в случае необходимости именно Воронин сможет принять командование группой и довести дело до конца. В нужный момент он мог с частью отряда действовать самостоятельно, если возникнет такая необходимость. А она могла возникнуть.

Сейчас Завалкаев остался без правой руки в прямом и переносном смысле слова. Будь рядом Воронин, полковник ни секунды бы не сомневался в удаче задуманной операции. А сейчас… Только такой человек, как капитан Воронин мог сознательно принять на себя смертельный удар, до последнего сдерживать врага, дав понять товарищам, что опасность близка и что нужно уходить. И понимая, что самому не вырваться.

Было уже тепло. Полянская, раздетая до нижнего солдатского белья, не выглядела замерзшей. Она немного дрожала, но не от холода, а от волнения. И чтобы немцы не подумали, что перед ними мужчина, сейчас Митя Бакин стоял перед Майей на коленях и ножом обрезал ей мужские кальсоны выше колен. Не важно, что такого нижнего белья в Красной армии не существовало, главное, чтобы немцы поняли, что перед ними женщина, а не заблудившийся красноармеец. Вообще-то Майя готова была все проделать только в одной нательной рубахе, но ее длина… Одним словом, Завалкаев посчитал излишним так обнажаться Полянской при товарищах. А вообще она молодец, эта Майя Полянская, хорошую идею подала…

Машина вывернула из-за поворота и почти сразу остановилась. Здесь обзор был ограниченным — грунтовая дорога, огибая большой лесной массив, оказывалась на несколько сот метров зажатой между двумя лесными массивами. И здесь, посреди дороги, стоял немецкий мотоцикл. Отто Клицш в мундире унтер-офицера торчал рядом с мотоциклом, уперев руки в бока, и наблюдал, как Завалкаев и Ордынцев тащат к мотоциклу полураздетую женщину. Егор Степанович снова порадовался изобретательности Майи. Даже если бы солдаты тащили за руки пленного партизана или парашютиста, за которым бы волочился парашют, это все равно насторожило бы экипаж радиопеленгатора. Но женщина! Да еще полураздетая! И эти двое служак из фельджандармерии, которые посреди дороги ржут, как стоялые жеребцы! Тут для офицеров гарнизона, расположенного вдали от линии фронта, все очень даже интересно.

Открылась пассажирская дверь, на подножке появился молодой гауптман.

— Унтер-офицер, что здесь происходит?

Конечно, вопрос задан в приказной форме, но на лице гауптмана сияла задорная улыбка и полная готовность поучаствовать в этом спектакле. Увы, служба требует продолжения движения, но можно и отвлечься, хотя бы на минуту. А тут еще один из жандармов, пока его напарник держал женщину, подошел к ней спереди и рывком разорвал нательную рубашку так, что аппетитно колыхнулись белые груди.

Завалкаев с готовностью подскочил к машине и козырнул офицеру:

— Прошу прощения, господин гауптман, мы тут партизанку поймали! Не найдется ли у вас в машине фотоаппарата? Эта полька оказала сопротивление, а мы имеем приказ безжалостно уничтожать всех, кто берется за оружие и нападает на немецких солдат. Мы ее повесим в назидание другим.

— Не знаю, не знаю, — с сожалением покачал головой гауптман.

В нем боролись два желания: продолжить путь или сфотографировать процедуру казни. Много времени это не займет, зато — развлечение. Гауптман поднес к губам микрофон, который помогал держать связь с операторами в фургоне машины:

— Курт! У тебя там где-то валялся фотоаппарат. Он на месте? Пленка в нем есть?

И дверь фургона открылась! Завалкаев, стоя в трех шагах от кабины, хорошо видел, как из кустов выскочили две фигуры в летных комбинезонах. Ксаверий и Бакин должны были броситься к машине только в том случае, если откроется дверь. И тогда все решат доли секунды. И дверь открылась!

Короткая очередь свалила немца, он рухнул на пол, свесившись из фургона по пояс. В руке Завалкаева неожиданно появился пистолет. коротко хлестнули два выстрела. Гауптман, роняя микрофон и обрывая провод наушников, вывалился из машины; вторая пуля, разбив лобовое стекло, угодила шоферу точно между глаз.

Командир бросился к фургону и заглянул внутрь. Лугович и Бакин были уже там. Еще один оператор свесился с кресла, по его руке стекала струйка крови. Лейтенант обернулся и кивнул командиру:

— Все в порядке. Ничего особенно не побили!

— Закрывайте дверь! — крикнул полковник. — Уводим машину в лес!

Отто и Ордынцев уже укладывали убитого гауптмана в коляску мотоцикла. Так было быстрее, чем затаскивать его в машину. Полянская, успевшая наполовину натянуть комбинезон, обувала сапоги. Завалкаев, подвинув тело убитого шофера, уселся за руль. Через минуту туда же забралась и Майя, с гримасой покосившись на труп фашиста.

— Умница, Майя Сергеевна, — улыбнулся полковник, включая первую передачу. — Наша сегодняшняя удача благодаря тебе! Все сыграли убедительно и точно.

— Да я что, — Полянская отвела глаза и покраснела. — Ребята молодцы. Ржали как кобели на весь лес.

— Кобели не ржут, — спокойно возразил Завалкаев. — Жеребцы, ты хотела сказать. Но немцы купились на твои прелести, а не на их ржание. Если бы мы их просто попытались остановить приказом, они бы проехали мимо. Никто не имеет права их останавливать. Они подчиняются абверу, у них строгая инструкция.

Мотоцикл впереди свернул на лесную дорогу, полковник тоже повернул руль. Сначала они ехали по гладкой песчаной дороге по краю леса, вдоль прямых сосен, потом Ордынцев, который вел мотоцикл, прибавил газу. Завалкаев тоже нажал на педаль акселератора и усердно закрутил рулем, пытаясь на большой скорости объехать деревья и пни, точно вписаться в крутые повороты еле заметной дороги.

Приходилось торопиться, чтобы побыстрее убраться с места засады. Немцы не рискнут сразу сунуться в лес. Если радиопеленгатор кто-то угнал, то это могли сделать только партизаны. А значит, они обязательно устроят засаду на пути преследователей.

Ордынцев и Отто дважды чуть не перевернулись на крутых поворотах. Дорога становилась все хуже, пора было с нее съезжать. Михаил выбрал участок, где деревья были пореже, и свернул в лес. За ним повернула и машина. Скорость упала, водители вели технику с большим напряжением, лавируя в лесном массиве. Чаща становилась все гуще. Клицш на заднем сиденье мотоцикла все чаще посматривал на небо в тех местах, где кроны деревьев не закрывали небо.

— Все! — резко бросил Завалкаев и остановил машину.

Дальше на грузовике было не проехать. Полковник выскочил из кабины и сразу попал под сильный дождь, который, как будто только и ждал, когда колонна остановится. Оперативники бросились в фургон. Полковник на бегу велел Ордынцеву остаться и вести наблюдение.

— Ну что, есть что полезное для починки рации, а, Митя? — поинтересовался Завалкаев. — У тебя несколько минут, нам надо уходить.

— Двадцать минут, товарищ полковник! — заверил Бакин, хватая отвертку. — Я уже все продумал.

Двадцать минут прошли в напряжении. Мотор грузовика работал тихо и уверенно. Генератор в фургоне вырабатывал достаточно электроэнергии для работы радиостанции и, что сейчас было важнее, электрического паяльника, которым Митя перепаивал детали, меняя схему передатчика. Майя помогала ему. Оперативники слушали лес, но шум сильного дождя, почти ливня, заглушал все вокруг. Почти все сейчас думали о Михаиле Ордынцеве, который отошел сейчас метров на пятьдесят в сторону дороги. Оттуда могли появиться немцы, он должен был увидеть их первым.

Наконец Бакин доложил, что рация готова к работе. Завалкаев приказал ему на дежурной частоте выйти в эфир и передать кодовую фразу: «Муссон не принес дождей». В Москве поймут, что группа продолжает выполнять задание и все идет по плану. Потеря одного бойца не может повлиять на исход операции. Увы, потери были неизбежны, об этом знали все. Ордена живым и павшим будут потом, а пока группа шла к цели.

Закончив передачу, рацию упаковали в непромокаемый брезент.

— Сейчас у нас есть преимущество, ребята, — сказал Завалкаев, собрав всю группу. — В такой ливень немцы в лес не сунутся. Да и не собрали они еще силы для прочесывания. Ливень смоет все следы. Поэтому приказ такой: вперед к Бугу, бегом, чтобы оторваться, чтобы враг потерял нас надолго.

Их было шестеро. Мокрый топот шести пар ног тонул в шуме ливня, обрушившегося на землю два часа назад. Им удалось оторваться, им удалось починить радиостанцию и передать условный сигнал в Москву.

Первый час бежали молча. Только дыхание — хриплое, рваное — и чавканье сапог по моховой жиже. Дождь стеной. Казалось, лес утонул и они бредут по дну океана. Одежда сразу же промокла насквозь, даже нижнее белье. Вода хлюпала в сапогах, стекала по лицу, застилая глаза.

Ксаверий Лугович бежал первым. Он знал эти леса, он вырос здесь. Он мог без труда и компаса найти дорогу, выжить в этих лесах, потому что знал, что можно есть, что пить. Коренастый, жилистый, с провалившимися от бессонницы глазами, он не чувствовал ног — они превратились в две чугунные болванки. Каждый шаг отдавался в позвоночнике тупой болью. Мысль работала четко: «Через два километра — овраг. Там надо сделать передышку на несколько минут, иначе никто не сможет подняться по скользкому склону. Больше нельзя. Командир прав: нужно бежать, уходить как можно дальше от места, где они бросили передвижной пеленгатор. Собаки след не возьмут, но все равно надо оторваться на несколько километров к рассвету».

Сержант не оглядывался — он спиной чувствовал, что бегут все. Пока бегут.

Овраг был глубокий, с крутыми склонами, заросший ольхой. Обойти его можно, но справа он становился еще глубже, там его заполняла вода из родников. Слева овраг начинался от самой железной дороги, а выходить на открытое пространство не стоило — большой риск столкнуться с немцами. Этот овраг Лугович с командиром видели с холма час назад, и вот добежали.

Завалкаев поднял руку — все рухнули в грязь, как подкошенные. Три минуты. Дышали с хрипом, едва справляясь со спазмами. Никто не говорил. Только частое натужное дыхание. Бакин скинул с плеч лямки вещевого мешка с радиостанцией, на секунду прикрыл глаза. Отто Клицш лежал на спине, разинув рот, ловил ртом капли дождя — все равно мокрый, ему казалось, что холодная вода помогает. На Майю не хотелось смотреть: она сидела на корточках, сотрясаясь мелкой дрожью. Миша Ордынцев взял ее под локти и, насильно приподняв, отвел на пару шагов в сторону под раскидистые еловые лапы. Полянская хотела было отказаться, но потом благодарно кивнула.

Бакин лежал, уткнувшись лицом в мох, и не двигался. Завалкаев подошел к нему, перевернул на спину:

— Жив, лейтенант? Вставай! Помни, самое драгоценное, за что ты лично отвечаешь, — это рация. Если понадобится, ты за нее умереть должен.

Митя застонал, перекатился на бок и, как журавль, на подгибающихся ногах, с трудом встал. Командир глянул на бойцов.

— Встали. Бегом марш!

Люди начали подниматься. Никто не стонал. Не потому, что не хотелось — знали: стон — это слабость, а слабость заразительна. Ордынцев помог Майе. Клицш подтолкнул Бакина. И снова побежали, теперь уже медленнее. Ноги вязли в мокром мху, сапоги зачерпнули воды, каждый шаг отзывался громким хлюпаньем.

Лес стал реже, начался березняк. Это плохо — деревья не укрывают от взгляда с воздуха. Но дождь по-прежнему лил как из ведра, немцы в такую погоду «раму» не поднимут. Даже если они нашли пеленгатор и трупы, даже если они ищут диверсантов по окрестным лесам.

Полянская начала отставать. Сначала на шаг, потом на три, потом на пять. Немец обернулся и, посмотрев на женщину, покачал головой — она шла, пошатываясь, глаза полузакрыты. Он подождал, схватил ее за рукав, дернул вперед. Майя упрямо мотнула головой, но шаг прибавила. Через какое-то время она снова замешкалась. Уже не бежала — шла быстрым шагом. Тогда Отто взял ее за ремень и потащил, как буксир. Она сначала огрызнулась: «Пусти!» — потом замолчала и стала перебирать ногами, доверившись его силе.

Завалкаев оглянулся на группу. Да, сил уже ни у кого нет. Но нужно сделать что-то и сверх оставшихся сил. Он приказал перейти на быстрый шаг. И тут Бакин споткнулся во второй раз. Упал хорошо — лицом в лужу, рассек о корягу бровь. Кровь смешалась с дождевой водой, потекла по щеке розовым ручейком. Он лежал неподвижно, казалось, что не встанет никогда. Командир сел перед ним на корточки, заглянул в глаза:

— Митя, ты меня слышишь?

Бакин не ответил. Подошедший Ордынцев предложил снять с лейтенанта рацию и нести ее по очереди, но Завалкаев только покачал головой.

— Митя, мы тебя не бросим. Но ты встань сам. Слышишь? Сам. Потому что, если мы тебя понесем, то не сможем уйти. Все тут ляжем.

Бакин закрыл глаза. Потом открыл. Потом встал, покачиваясь как пьяный.

— Виноват, товарищ полковник… я сейчас, я уже иду… я смогу, товарищ полковник!

Они шли еще целый час, хотя никто и представить не мог, что сможет это сделать. Наконец Завалкаев приказал остановиться возле упавшего дуба. Это было крупное дерево, с корнями, вывернутыми из земли. Полковник дал на отдых пять минут — риск, но люди на пределе. Он понимал: если сейчас не дать им глотнуть воздуха, они начнут отключаться на ходу.

Они сели на мокрый ствол, никто не закурил — сигареты превратились в кашу. Бакин снял рацию, поставил рядом и вдруг заплакал. Тихо, без звука — слезы мешались с дождем. Никто бы не заметил, если бы не всхлип, который уловил только командир. Он подошел к лейтенанту и сел рядом так, чтобы никто не видел лица молодого человека. Молча сжал руку и не сказал ни слова. Просто сжал.

— Я слабее всех, я вас подвожу… — прошептал Митя. — Простите…

— Не пори чепухи, — тихо, но строго сказал командир. — Это только ты так считаешь, только ты так думаешь. Да сейчас каждый мается от такой мысли, что именно он слабее всех и подводит группу. Но только никто об этом не говорит. Для каждого это страшнее смерти. Война, Митя! Она от каждого требует полных сил, без пощады. Ты выдержишь и будешь этим гордиться. Возьми себя в руки и иди.

Завалкаев достал из вещмешка плоскую металлическую фляжку. В ней на всякий случай он держал спирт, разбавленный теплой водой. Сделав глоток, передал фляжку дальше. Каждый сделал по глотку. Ордынцев — последним, вытер рот и вернул пустую флягу.

— Командир, — сказал он хрипло. — Ноги не мои. Я еще километра два, может, три. Потом… не знаю.

Завалкаев посмотрел на него тяжело, по-волчьи — вот уж от кого он не ожидал таких слов!

— Дойдешь, Миша. Если я сказал, что дойдешь — значит дойдешь.

— Слушаюсь, — усмехнулся старший лейтенант одними губами. — Не поверите — сразу легче стало.

И снова — подъем. Бакин уже не ждал помощи, встал первым. Завалкаев это отметил и улыбнулся. Полянскую поднял Отто, вежливо отряхнул колени и рассмеялся. Оперативники увидели этот жест и тоже заулыбались. Завалкаев сказал уже очень просто, как будто предлагал прогуляться по лесу:

— Бегом.

Теперь бежали почти наощупь. Глаза слипались от усталости, дождь заливал лицо. Двигались как будто на автопилоте. Мысли кончились. Осталось только тело — тупое, покорное, бьющееся в ритме «шаг-шаг-шаг». Майя все время придерживала руками ремень, на котором висели пистолет в кобуре, фляжка и нож. Ремень бил ее, натирал под одеждой тело. Лугович задержался рядом. Он помог ей расстегнуть ремень и повесить его на шею. Так было легче. Бакин перестал чувствовать плечи. Рация врезалась в ключицы, натерла до крови. Но он не сбавлял шаг — просто не мог, ноги уже не слушались. Он бежал как заведенный.

И вдруг лес кончился. Резко, как обрезали. Впереди, за промоинами и перелесками, в серой пелене, чернела вода — Буг. Широкий, холодный, безжалостный. Завалкаев поднял руку — стоп. Все упали на землю, на границе леса и поймы. Командир оглянулся на своих людей. Пять мокрых серых лиц. Пять пар глаз, в которых даже уже не усталость, а что-то другое. Там, где кончаются силы, начинается воля.

— Спасибо, ребята, — сказал он тихо. — Спасибо, что выдержали, что дошли. Я верил в каждого из вас и не ошибся. К переходу будем готовиться. Нужна лодка, а здесь наверняка море патрулей. Так, Ксаверий?

— Мост охраняется, подходы к реке тоже. Стратегический объект, — сипло отозвался белорус. — К воде подойти будет непросто.

В кабинете верховного главнокомандующего стоял тот особый, почти осязаемый полумрак, который возникает, когда солнце за окном опускается за крыши домов. И тогда тяжелые портьеры и пахнущая деревом глухая стена создают в кабинете тени чего-то незримо присутствующего — то ли страха, то ли максимальной сосредоточенности и напряжения. Люди, входящие сюда, мобилизуются до такой степени, что не могут думать ни о чем, кроме дела, по которому их вызвал «хозяин». Пахло пылью на старых коврах, сухим табаком «Герцеговина Флор» и той трудноуловимой, леденящей пустотой, которая всегда предшествует разговору о самом важном.

Народный комиссар государственной безопасности Всеволод Николаевич Меркулов остался в приемной. В кабинет вошел только Виктор Семенович Абакумов — широкоплечий, с тяжелым, словно вырубленным из гранита лицом. Свежевыбритый, он нес с собой запах отутюженной формы, хорошего одеколона и едва уловимую, скрытую тревогу, которую умело прятал за маской деловитой невозмутимости. Абакумов знал: если Сталин вызывает по вопросу нового формирования — Особого отряда Смерш под кодовым названием ИГЛА, — значит, время не терпит, а ставки выше, чем когда-либо.

Сталин стоял у края стола, чуть ссутулившись, с погасшей трубкой в руке. Он не обернулся, давая Абакумову возможность собраться, прочувствовать серьезность предстоящего разговора. Пауза затягивалась. Наконец верховный повернулся. Взгляд его был тяжелым, колючим, проходящим сквозь сукно мундира — прямо к человеческой сути.

— Товарищ Абакумов, — голос «хозяина» звучал тихо, но в этой тишине читался раскат будущей грозы. — Докладывайте. Как ИГЛА — входит в тело врага?

Абакумов вытянулся. Ответил четко, рублеными фразами, каждая из которых, как он хотел показать, была пропитана потом оперативной работы.

— Работа идет полным ходом, товарищ Сталин. Личный состав ИГЛЫ сформирован из лучших оперативников, прошедших школу фронтовой и зафронтовой работы. Первая группа переброшена в тыл врага 1 мая. Цель: разведывательно-диверсионная школа абвера в районе восточнее Варшавы. Задача: не просто ликвидировать, но захватить архив школы с личными делами курсантов и с адресами заброски, явками и паролями. Мы намерены изучить эти материалы, получить имена заброшенных в наш тыл агентов. Важно изучить их вербовочные анкеты, их слабые места. Это поможет быстро и эффективно найти засланных врагов и использовать их в наших целях для дезинформации противника.

Сталин медленно опустился в кресло, не сводя глаз с комиссара госбезопасности. Абакумов продолжил, чувствуя, как под этим взглядом начинают неметь кончики пальцев.

— Группа высажена южнее Барановичей. Местность болотистая, противник активен, но высадка прошла без потерь. Форсировали Западный Буг севернее Бреста. Сейчас группа находится в зоне поиска в двадцати километрах от цели. Устойчивая связь поддерживается. Последнее донесение — группа на месте, ведется разведка по внешним признакам, по агентурным данным. Местная подпольная ячейка получила сигнал о прибытии группы. Пароли отправлены.

В кабинете было слышно, как тикают старинные часы. Сталин молчал так долго, что Абакумов начал чувствовать, как по широкой спине под кителем скатывается холодная капля пота. Он заставил себя не шевелиться. Замер, как часовой на посту, — каменный, уверенный в успехе, готовый выполнить любой приказ.

Верховный медленно поднялся. Подошел вплотную. Теперь их уже не разделял край тяжелого стола, покрытого зеленым сукном. Желтые тигриные глаза смотрели строго и особенно хищно.

— Товарищ Абакумов, — голос Сталина стал совсем тихим, отчего в горле у Абакумова мгновенно пересохло. — Вы отвечаете головой за каждую иголочку. — Он сделал паузу, затянувшуюся в бесконечность. — Но я хочу, чтобы вы поняли другое. Мы планируем серьезные фронтовые операции, мы сломали хребет вермахту в Сталинграде и будем развивать успех. Если кто-то из ваших людей будет выполнять эту работу плохо — проявит трусость, ротозейство или, упаси боже, предательство, тогда… — Сталин чуть наклонил голову набок, и в его светлых ледяных глазах заплясали тревожные искры. — Тогда ИГЛЕ придется поручить работу еще и по поиску врагов в нашем собственном окружении. Как вы считаете, товарищ Абакумов?

У Абакумова перехватило дыхание. Он услышал не угрозу — он услышал приговор. Приговор, который еще не вынесен, но уже подписан невидимыми чернилами. «Искать врагов в своем окружении» — это означало брать за горло своих же, вчерашних соратников, генералов и наркомов. Это могло означать новую большую чистку, новую кровь. И поручить это могли тем, кто не справился с внешним врагом. Секунда. Две. Три. Внутри все сжалось в тугой болезненный ком. Челюсти свело. В висках застучала тяжелая, свинцовая дробь. Горький прилив желчи подкатил к горлу. Он вдруг остро, до тошноты, осознал хрупкость не только своей карьеры, но и жизни — своей и каждого человека из отряда, который сейчас крадется по мокрым лесам Восточной Польши.

Но Абакумов был из той породы волкодавов, которые в момент смертельной опасности не скулят, а скалят зубы.

Он выдержал взгляд верховного. Не опустил глаза. На его тяжелом, грубом лице не дрогнул ни один мускул. Только чуть шире раздулись ноздри и угол рта стал жестким. Ответил твердо, чеканя каждое слово, вкладывая в них всю свою волю:

— Товарищ Сталин, я уверен в успехе. Группа не подведет. Личный состав ИГЛЫ прошел жесточайший отбор. Каждый оперативник знает: отступление назад — это смерть. Мною приняты все меры по дублированию связи и путей отхода. Если потребуется, я лично отправлюсь в тыл врага, чтобы возглавить операцию. — Он сделал короткую паузу, мучительно сглотнув тот самый ком. — Враги будут уничтожены там, за Бугом. Или здесь — моей собственной рукой. Но позвольте доложить: второе не потребуется. Мы победим. Это приказ. А приказы в Смерше не обсуждают.

Сталин очень долго смотрел на Абакумова. Затем медленно, по-крестьянски тяжело вздохнул. Обошел вокруг стола, вернулся к трубке, но не закурил. Положил ее на край пепельницы.

— Хорошо, — произнес он глухо. — Ждите результатов. Докладывайте мне лично. Каждые сутки. И помните, товарищ Абакумов: ИГЛА должна войти тихо… но точно.

Он махнул рукой, отпуская собеседника. Абакумов развернулся и, печатая шаг, вышел из кабинета. Только когда тяжелая дверь приемной закрылась за его спиной и он оказался в полутени длинного кремлевского коридора, генерал позволил себе коротко, прерывисто выдохнуть. Схватившись рукой за холодный подоконник, он на секунду прикрыл глаза, чувствуя, как дрожат колени. В голове билась одна мысль: «Там, за Бугом… или здесь. Выбора нет». И, сжав зубы, пошел в свой кабинет.

Предстояло еще раз все обдумать и проанализировать. Возможно, что вторую группу все же придется забрасывать. Так, надо звонить шифровальщикам. Это первое. Второе — снова связаться с Центральным штабом партизанского движения. Пусть проверяют связь с отрядами там, в районе Варшавы. Семь человек не смогут штурмовать школу, а им еще предстоит ее разыскать. Абакумов еще не знал, что в группе осталось только шестеро, что его любимец майор Воронин погиб, отводя врагов от своих товарищей. Эта ночь только начиналась, но для начальника Смерш она уже обещала стать бессонной.

Дождь перестал, но небо не очистилось. Найдя в чаще небольшой овраг, группа развела костер. Нужно было восстановить силы, просушить одежду и обувь. Спали мало, хотя все валились с ног и глаза закрывались сами собой. Нужно было стоять в охранении, ведь группа рисковала, остановившись на ночлег и разведя костер.

Рассвет наступил неохотно, лениво, растекаясь вместе с туманом по реке, пойме и кустарнику на опушке. Лугович и Завалкаев на высоком берегу осматривали в бинокли берег, стараясь разглядеть охрану моста — деревянного, рассчитанного на небольшую нагрузку, в основном гужевые повозки и грузовики. Танки здесь не пройдут.

— Вот он! — показал рукой сержант. — Он здесь есть, я знал. Не может такого быть, чтобы между двумя городами не было крупного моста, рассчитанного на проезд тяжелой техники. Железнодорожный далеко, а этот — вот он, красавчик.

— Похоже, его взорвали еще в 41-м? — задал риторический вопрос полковник. — А мост-то крепкий был. На каменных опорах и пролеты мощные, только два в воду уткнулись. А что, Ксаверий, это ведь то, что нам нужно!

— По конструкции, осторожно, ночью на ощупь? Может получиться! Даже в воду спускаться не придется.

— Что, на год вперед накупался? — усмехнулся Завалкаев.

— Ну да. Хоть и просох немного, а все кажется — выжимай меня как тряпку.

Сзади послышался шорох. Завалкаев перевернулся на бок, приготовил автомат. Это оказался Клицш. Он подполз ближе и вытер рукавом потное лицо.

— Ну что? — спросил полковник.

— Да, здесь я переправлялся через Буг в июне сорок первого года. Наша часть стояла километрах в пяти севернее. Там моста не было, и нам привезли резиновые лодки для переправы. Пока приказа не объявляли, но все понимали, что он может быть со дня на день, и тогда мы перейдем границу. А когда начали снимать колючую проволоку, то сомнений уже не осталось. И я решился переплыть Буг, чтобы сообщить командованию Красной армии о готовящемся нападении.

— Значит, там дальше моста тоже нет? — решил уточнить Лугович.

— Нет. Я думаю, что и этот, который тут охраняют, появился позже. А вон тот я видел еще до 22 июня. Он целый был. Его взорвали позже, уже во время боев.

— Хорошо, значит, на том и порешим. — Завалкаев опустил бинокль. — Ночью по обломкам пролетов переберемся на другой берег. Он наверняка патрулируется. На том берегу нам придется решать две задачи. Первое: нам нужна база в восточной части Варшавского дистрикта. Там мы начнем искать место, где дислоцируется разведшкола абвера. Но, чтобы добраться туда, нам нужна гражданская одежда, чтобы не бросаться в глаза и немцам, и полякам. Это второе.

С одной стороны, Завалкаев пожалел, что было принято решение не нагружаться лишним имуществом. Конечно, прыгать в брюках и пиджаках невозможно. Скорее всего, такая одежда порвется и придет в полную негодность уже в момент высадки с парашютом. Но брать с собой лишний груз было опасно, потому что группе придется на первых порах преодолевать значительные расстояния, а возможно, прорываться с боями. Что, собственно, и случилось. Вопрос экипировки предстояло решать уже здесь, исходя из обстоятельств.

Обстановка в генерал-губернаторстве была не самой простой. Завалкаев перед отправкой получил кое-какие сведения. Например, некоторые формы польской администрации нацисты для удобства управления сохранили или восстановили. Была возрождена польская полиция. Разумеется, она полностью подчинялась немецкой администрации, превратившись в орудие борьбы с собственным народом. Да и занималась полиция только борьбой с уголовными преступлениями и охраной порядка на улицах. Для этих же целей нацистами был сохранен польский суд. Распоряжением от 26 ноября 1939 года вводились польское и немецкое судопроизводства. Были сохранены некоторые формы польского местного самоуправления: гминные управления, войты и солтысы из числа лиц, изъявивших желание сотрудничать с оккупантами. Так что ждать добровольной помощи от населения не стоило.

— Отто, что там было в сорок первом в тех местах, где дислоцировалась твоя часть? — спросил командир.

— Несколько сел, городишка какой-то, — стал вспоминать немец. — Недалеко аэродром был. Военный. Да, там еще склады были. Нас туда несколько раз отправляли на погрузочные работы. Продукты, обмундирование, другое тыловое имущество. Но эти склады, я думаю, были временными, созданными непосредственно перед началом вторжения. А так, пара небольших заводиков, вроде несколько городков небольших. Да, в том городке, куда нас возили на работы, в 41-м был еще один склад. Его местная полиция охраняла.

— Что за склад?

— Как это назвать по-русски… конфискованное имущество, — нахмурившись, ответил Отто. — Все, что остается от арестованных или отправленных на принудительные работы. Мебель, одежда, другие вещи…

— В концлагерь? — сразу же спросил Лугович, и желваки на его скулах шевельнулись от нахлынувшей ненависти. — Вещи узников?

— Нет-нет, — замотал головой немец. — У узников все отбирают в концлагерях. Там действуют эсэсовцы. Они все собирают, учитывают, вагонами отправляют в рейх. Они за все получают деньги. Узники как будто сами платят за свое пребывание в лагере и даже за собственное умерщвление. А здесь — местные власти. Они выселяют евреев в гетто с минимумом вещей, а все остальное сдают на склады, под охрану полиции. Туда можно приехать с документом… с разрешением и выбрать себе что хочется. Чаще, правда, за деньги. Иногда можно просто дать денег охране и унести старенькую, но вполне еще пригодную дамскую шубу.

— Вот беда-то, — хищно оскалился Лугович. — А у нас и денег нет. Кошелек в другом пиджаке оставил! Как вам идея, товарищ полковник?

— Спасибо, Отто, это очень ценные сведения. — Завалкаев похлопал Клицша по плечу. — Потом покажешь туда дорогу. А пока для нас самое главное — переправиться через Буг на другой берег. Ребята, наблюдайте за берегом, смотрите, есть ли там патрули. Я в лагерь…

Вода — черная, с белыми гребнями пены — струилась, омывая каменные опоры разрушенного моста, плескалась в камышах у берега. Ветер не унимался, но сейчас это было даже хорошо. Немцев поблизости не было — только пост у деревянного моста в двух километрах ниже по течению, да еще откуда-то, наверное, от ближайшего населенного пункта, ветер доносил обрывки гортанной речи или ленивый лай овчарки. Группа лежала, вжимаясь в сырой прибрежный песок. Месяц то выглядывал из-за туч, то снова прятался. Вслед за ним, как по мановению волшебной палочки, появлялись и тихо исчезали тени.

Впереди, в двадцати метрах от края воды, чернел призрак моста. Два года назад при отступлении его взорвали, и с тех пор никто не притрагивался к этим искореженным фермам. Теперь два пролета, что когда-то гордо простирались над рекой, рухнули в середине, образовав хаотичную конструкцию, торчащую из воды. Стальные балки, скрученные взрывом, смотрели в небо рваными краями. Часть руин ушла под воду, часть еще держалась на честном слове, цепляясь за уцелевшие опоры. Примерно семьдесят метров до противоположного берега по этим балкам и швеллерам. Через две наполовину разрушенные каменные опоры.

Здесь, на левом берегу, пока тихо, но это не значит, что немцы не появятся с минуты на минуту. Они вполне могут сообразить, что партизаны, напавшие на передвижной радиопеленгатор, двинутся к Бугу. Именно в этом направлении ехали грузовик и захваченный ранее мотоцикл, который немцы вполне уже могли найти. Надо спешить. Кажется, на противоположном берегу тоже пока все спокойно.

Завалкаев чуть стукнул в плечо старшего лейтенант Ордынцева — начали!

Михаил легко поднялся и побежал по песку к мосту. Он ступил ногами на первую балку, та глухо загудела под ногами. Металл был холодным, скользким от ночной влаги, местами покрытым слоем рыжей ржавчины, которая сыпалась из-под ног мелкой ядовитой пылью. Ордынцев перебирался медленно, стараясь не делать нового шага, пока рукой не дотянется до другой балки, за которую можно схватиться.

Вторым пошел Лугович. Он запомнил наиболее опасные участки и теперь почти полностью повторял маршрут Ордынцева.

— Отто, давай ты, — шепнул Завалкаев немцу. — Попробуй правее по наклонной балке. Мне кажется, там будет проще. А перед первой опорой остановись — поможешь Мите с рацией.

Клицш шагнул на балку и, торопливо перебирая ногами, добрался до первого переплетения балок. Ухватившись рукой за угол, он легко перепрыгнул на следующий участок, и тут же под ним зашаталась часть конструкции. Немец замер на месте, пытаясь одними пальцами удержаться за угол балки. Все затаили дыхание, глядя на Отто. Прошло не меньше минуты, пока конструкция успокоилась, и немец поудобнее ухватился за конструкцию.

— Митя, ты следующий, — приказал командир. — Береги рацию. Отто тебя будет ждать у первой опоры. Передашь ему рацию — и забирайся наверх. Примешь вещмешок — и жди его. Так парой и идите до конца.

Бакин внутренне собрался, как перед подъемом по отвесной стене. Когда-то, в студенческие годы, он немного занимался альпинизмом, и сейчас его мышцы вспомнили былой опыт. Лейтенант нес вес больше, чем кто-либо в группе. Он понимал всю меру ответственности, и это не пугало Бакина. После той страшно тяжелой ночи, когда у него совсем уже не осталось сил двигаться, когда после слов командира его организм почувствовал второе дыхание, он стал верить в себя, относиться по-другому к своей работе. Теперь уже было стыдно вспоминать свои слезы беспомощности, которые видел полковник. Позор, позорище просто!

Митя шел, осторожно переставляя ноги, перехватываясь руками. Он хорошо помнил, что при подъеме обязательно должно быть три точки опоры. И сейчас, на мосту, в этом страшном переплетении уродливого металла, он действовал именно так. Две руки, одна нога. Потом две ноги и одна рука. Второй рукой перехватиться, и можно поднимать одну ногу. Так он добрался до Клицша.

— Сейчас, подожди. — Немец распахнул китель и стал разматывать на поясе веревку.

Небольшой кусок тонкой веревки, длиной метров двадцать. Бакин не сразу понял, что хочет сделать немец, ведь веревка не выдержит человека, да и подниматься на такой невозможно — слишком тонкая, она будет врезаться в ладони. Но альпинистский опыт все же пригодился.

— Ты где ее взял? — шепотом спросил Бакин.

— А, в машине, — улыбнулся Отто, — решил, что когда-нибудь пригодится. Вот и пригодилась. Привяжись и лезь наверх. Потом поднимешь рацию. И не надо с такой тяжестью лазить по рваному железу.

Завязав узел на своем ремне, Митя посмотрел вверх. Прямо по опоре не подняться. Мало щербин и выбоин, чтобы было куда поставить ногу и за что ухватиться пальцами. А вот если по металлу, по переплетению швеллеров, то на верхней трети можно и на опору стать. Там разрушенная часть, а значит, подняться будет легко.

Митя сплюнул в воду и полез по металлу.

Ржавые края впивались в ладони. Местами конструкция была нарушена и еле держалась. Но Митя чувствовал опасность интуитивно и, меняя направление движения, перестраховывался, не наваливаясь сразу всем телом на опасный участок. Несколько раз он останавливался и смотрел вниз на воду и берега. Ветер и мешал, и помогал одновременно. Иногда оперативники соскальзывали, и над рекой слышался глухой стук сапога о металл, скрип ржавой железки. Но до берега эти звуки не доходили.

Вот и верхняя часть мостовой опоры. Пальцы стали шарить по выщербленному бетону. Есть удобная выемка, теперь надо поставить ногу… Готово! Вторая рука — и подтянуться… Бакин через несколько минут оказался наверху и привязал свой конец веревки к стальному пруту.

— Давай, сержант! Принимаю.

Вещмешок с рацией медленно пошел наверх. Опаснее всего было дать ветру раскачать груз и ударить его о металл или бетон. Еще несколько секунд, и рация была в его руках. Довольно улыбаясь, Митя вытер рукавом пот со лба. «А все-таки я молодец!»

Майя кивнула — полковник разрешил ей идти. Небольшого роста, гибкая, она стала быстро перебираться по разорванным мостовым конструкциям. Этот путь поначалу казался легким. Но на середине пролета, там, где конструкция висела над самым глубоким местом, она наступила на железный элемент, который держался на единственной заклепке. Тот качнулся, мерзко, с присвистом, заскрипел. Майя на секунду замерла, глядя вниз, в маслянистую черную воду. Ветер донес запах тины и ила — запах дна, куда так легко уйти с грузом оружия и амуниции. Она коротко вздохнула и сделала шаг — не назад, а вперед, переступая на соседнюю балку в тот самый миг, когда предательский элемент с тихим всплеском упал в реку.

Завалкаев шел последним и потому видел все: как качаются под товарищами балки, как от вибрации срываются вниз мелкие обломки, как где-то совсем рядом, в пяти метрах, поддерживающая ферма медленно отползает от опоры, увеличивая трещину с каждым новым движением человека. Ничего изменить уже нельзя, и этот путь надо закончить. Как всегда: вперед, только вперед!

Они перебирались почти два часа. Два часа непрерывного, выматывающего до ломоты в суставах напряжения. Два часа, за которые никто не проронил ни слова — только сбивчивое дыхание да иногда приглушенный мат сквозь стиснутые зубы. Два часа, за которые с них сошло семь потов, а руки были ободраны в кровь от острых кромок рваного металла. И когда командир последним из отряда оттолкнулся от крайней балки и рухнул в песок на другом берегу, никто не крикнул «ура». Просто не было сил, не было слов.

Они лежали и приходили в себя. Вразброс, как мешки, сброшенные с телеги. Кто на спине, кто ничком, уткнувшись лицом в прохладный речной песок. Песок был мелкий, прилипал к мокрым сапогам, к комбинезонам, пропотевшим насквозь, забивался в раны, но никто не отряхивался. Влажная земля пахла весной, прошлогодней листвой и свободой.

Отто лежал на животе и мелко трясся — огромное тело сотрясала нервная дрожь, которую он не мог унять. Губы его шевелились, будто в молитве, но звука не было слышно. Бакин скинул рацию и растянулся звездой, глядя в небо, где уже начало светать, — грудь ходила ходуном, как кузнечные меха, каждый выдох вырывался с присвистом. Одинцов привалился спиной к замшелому валуну и закрыл глаза — в тусклом свете начинающегося рассвета его лицо казалось восковым, мертвым, только тонкая струйка крови из рассеченной брови медленно ползла по виску, и он не вытирал ее.

Майя лежала на животе, щекой на песке, и медленно приходила в себя. Пальцы ее правой руки все еще сжимали ремень автомата, и разжать их не получалось — судорога свела. Она чувствовала, как песок холодит разбитые пальцы, как где-то глубоко внутри утихает колотящееся сердце, как из уха течет — не то вода, не то кровь. Но она была жива. Они все были живы. И она верила, что им теперь все по плечу, они все смогут. Ради погибшего капитана Воронина, ради Родины.

Никто не говорил. Зачем слова? Все, что нужно было сказать, осталось на том берегу, на ржавых, стонущих, смертельно опасных обломках моста. Впереди был враг, было серьезное задание, смерть, которая могла прийти в любую секунду. Но сейчас эти пять минут они могли просто лежать на песке, чувствуя, как земля успокаивает их, уставших, ободранных, мокрых, но живых.

Полковник Завалкаев, не открывая глаза, хрипло прошептал:

— Подъем, ребята. Клицш со мной в голове, Лугович замыкает. Уходим в лес, ищем склад, про который говорил Отто.

За час до рассвета, не встретив ни одного патруля, группа углубилась наконец в лесной массив. Приказав всем отдыхать, Завалкаев взял с собой Клицша и отправился на высокий холм, откуда открывалась панорама окружающей местности. Два небольших населенных пункта, в которых не было ни одного здания выше двух этажей; шоссе на северо-западе пересекались и убегали между лесами в одну сторону — на Брест, в другую — на Миньск-Мазовецки, а дальше, наверное, на Варшаву. От шоссе и железной дороги группе надо держаться подальше.

— Где ваша часть стояла перед вторжением? — спросил полковник, глядя в бинокль.

— Сначала мы стояли километрах в десяти от границы. А потом нас перебросили прямо к границе. Не могу точно назвать место на этом берегу. Но там, где я переплыл Буг, был населенный пункт, кажется, Новоселки. Меня задержали пограничники.

— Аэродром там был?

— Да, был аэродром. Но временный, без бетонного покрытия. Когда нас увозили к границе, я видел, что на аэродроме начали выкладывать металлические листы с дырками. Он как-то назывался. Кажется, на букву «Л».

— Лосице?

— Не помню. Не могу точно сказать.

— Посмотри вон туда, Отто, — Завалкаев показал рукой. — Что это там торчит над лесом?

— Это? Вышка какая-то… — Отто замолчал, потом обрадованно вспомнил: — Слушайте, это же пожарная каланча. Точно, склады были недалеко от сгоревшей пожарной части. И каланча там была! Я таких больше нигде тут не видел, когда на машине нас возили.

После трех часов сна люди с трудом поднялись, стали, кряхтя, разминаться. Болело тело, ныли многочисленные ушибы. После того как вскипел в котелке чай, быстро перекусили сухим пайком и стали собираться в дорогу. Впереди был переход километров десять по неизвестным лесам. Завалкаев видел, что лесной массив почти сплошь тянется до нужного населенного пункта. Но как там на самом деле, предстояло узнать.

— Ну все, — завязывая свой вещевой мешок, сказал Ордынцев. — Алес гутен морген!

— Миша, — укоризненно покачала головой Майя. — Ну почему вы все время коверкаете немецкий язык. Нахватались всяких там «цугундеров», этих вот «алес гутен морген», «швайн кляйн абер майн». Вы что, из школьного курса совсем ничего толкового не помните? Вам бы заняться немецким языком посерьезнее, при вашей тяге цитировать всякие словечки.

— Понимаю, Майя Сергеевна, — рассмеялся Ордынцев. — Ваш слух учительницы немецкого языка коробит мое произношение. Такой уж вот я непостоянный и непоседливый. Но совет ваш приму к сведению. Вот вернемся, буду у вас уроки брать!

Полянская опустила глаза и покачала головой. Клицш, наблюдавший эту сцену, улыбнулся. Как это получилось у русской учительницы? Это сокрушенное покачивание головой, это выражение недовольства учеником. Так ведут себя, наверное, все учителя мира. Вообще-то немецкий солдат был согласен с Майей. Ему вот понадобилось, и он выучил русский язык. И когда освоил его так, что мог бегло изъясняться, стал читать в подлиннике русские книги — Пушкина, Толстого.

Немец подвинулся к Майе и тихо сказал:

— Как же ты права. Выучить язык другого народа — это как прикоснуться к его культуре. Не было бы такого пренебрежения, если бы Михаил мог почитать в подлиннике Гете, Гейне, Шиллера.

— Слушай, Отто, — Майя с интересом посмотрела на немца, — а ты никогда не рассказывал, кем ты был до войны. Там, в Германии. Уж не учителем ли?

— Нет, — засмеялся Клицш. — Все гораздо проще, Майя. Я был типографским рабочим. Одно время наборщиком, потом печатником. Это была не самая крупная типография в Гамбурге, но мы печатали не только газеты, но и книги. Правда, когда к власти пришли нацисты…

Отто замолчал и развел руками. Его лицо изменилось, и Полянская вдруг почувствовала, что этот немецкий рабочий и правда очень любил немецкую культуру — музыку, литературу. Любил, ценил и очень тяжело переживал гонения от нацистов. Женщина улыбнулась и похлопала немца по руке:

— Все пройдет, камерад!

— Да, я помню, — кивнул Отто. — «И это пройдет». Так, кажется у какого-то древнего мудреца?

— Так. Мудрый царь Соломон. А у Гете? «Смерти можно бояться или не бояться — придет она неизбежно».

— Так! — улыбнулся немец. — Главное, чтобы рядом был близкий человек в эту минуту или верный друг.

— У капитана Воронина рядом не было никого, когда он умирал, — прошептала Майя и отвернулась.

Увидев на дороге указатель с названием городка «Ozorków», Завалкаев облегченно вздохнул. Ну хоть здесь повезло выйти в нужный район. Перед отправкой полковнику показывали карту и несколько населенных пунктов, в пределах которых должна находиться разведывательно-диверсионная школа абвера. И этот Озоркув был в числе тех городов. А на север от городка находился другой небольшой населенный пункт — Гнездич. В Центральном штабе партизанского движения Завалкаеву дали адрес и пароль явочной квартиры. Через подпольщиков нужно было выйти на партизан. А здесь были польские отряды и отряды бывших советских военнопленных, которым удалось вырваться на свободу и кто ушел в леса сражаться с нацистами.

Остатки дня ушли на то, чтобы присмотреться к городку с опушки леса, проверить подходы к складам, на которые указал Клицш. Весенняя зелень леса уже хорошо укрывала, и Ордынцев рискнул снова взобраться с биноклем на дерево.

Ночью Завалкаев и Отто, одетые в немецкую форму, должны будут пробраться непосредственно к складам, чтобы понаблюдать за охраной, наметить места возможного проникновения. Не хотелось испортить такой удачно подвернувшийся шанс с приобретением гражданской одежды. Трое в группе были одеты в немецкую форму, причем у Ордынцева на спине красовалась дырка от ножа. Другие все еще были одеты в летные комбинезоны, в которых группа прыгала с парашютами. Теперь нужно было устроить что-то вроде базы, если не удастся получить помощь от подпольщиков. С этой базы придется проводить розыск немецкой разведшколы.

Лугович, Митя Бакин и Майя залегли в ельнике на опушке. Они почти не шевелились, только изредка стряхивали с себя бесцеремонных муравьев и другую живность, которой кишела лесная трава. Их дело вместе с Ордынцевым, сидевшим сейчас в густой кроне березы, было ждать, слушать, прикрывать и, если что, уходить в чащу, уводя за собой погоню. За это время, пока не стемнело, из этой части городка проехало всего несколько машин и подвод, запряженных лошадьми. Немцев не было видно, польская полиция тоже не появлялась. От леса не было видно даже охраны складов. То, что к ним никто не приезжал на смену, означало, что охрана выставляется на сутки и смена будет только утром.

А впереди, в ста метрах от складов, на самой окраине городка возле сгоревшего в 1939 году пожарного депо стояла старая каланча. От огня она не пострадала, боевых действий здесь не было. Так что коричневая прочная башня не получила пробоин от пуль, снарядов или осколков. Лишь от времени прогнили некоторые ступени и доски пола наверху.

Это не помешало Завалкаеву и Отто забраться на самый верх и, лежа на животе, наблюдать за складами, которые охраняла польская полиция. Командир лично пошел вместе с немецким антифашистом потому, что оба были одеты в немецкую форму. К тому же Завалкаев неплохо владел немецким языком, так что, если они попадутся полякам, будет несложно усмирить их пыл и взять на испуг. Даже если появятся немцы и заинтересуются странным солдатом и унтером, все равно остается шанс выпутаться.

Склады находились на выгоне, за городской бойней, — три длинных амбара из некрашеного теса, крытые ржавым железом. Вдоль них тянулся забор из колючей проволоки, кое-где уже провисшей. Внутри, как рассказывал Отто, бывавший здесь летом 1941-го, штабелями лежало то, что когда-то было частью жизни: детские ботинки, женские пальто на вате, теплые платки, валенки — все, что захватчики отобрали у еврейского населения, согнанного в гетто, и у поляков из окрестных деревень, «принудительно эвакуированных», как гласил аккуратный канцелярский язык комендатуры.

Охраняли добро поляки из так называемой синей полиции генерал-губернаторства. Грязно-синие мундиры, унылые лица — люди, которым чужая война давно опротивела, но надо было как-то жить.

Оперативники уже довольно долго наблюдали за охраной и складами. Ночью придется вернуться к своим в лес и договориться о совместных действиях. А пока только лежать, смотреть и запоминать.

— Плохо несут службу, — сказал Завалкаев негромко. — Ты гляди, Отто. Вон тот, у будки, уже второй раз прикуривает. Пока смолит, он ничего не видит.

Клицш молча кивнул. Он заметил больше: смена караула происходит ровно через два часа, но приходят не все. Два поста всегда пустуют. Может, их выставят ночью? Кто-то бегает в городок — за сигаретами, за крепким польским самогоном, бимбером, — а кто-то, видимо, отсыпается в бараке за дальним углом. Часовых на двух вышках нет. Судя по всему, эти вышки находятся в таком плачевном состоянии, что на них опасно подниматься. Два поляка с южной стороны совершали обход, а потом присели покурить. Один курит задумчиво, а второй, чуть выше, с обвисшими рыжими усами, вообще, кажется, задремал, уткнув подбородок в воротник.

Перед самыми сумерками началось главное. К складам подкатил грузовичок с брезентовым верхом. За рулем сидел поляк в гражданском, рядом — двое полицейских с немецкими МР-40, висящими на ремнях через плечо. Из кузова выпрыгнул низенький юркий человек в фетровой шляпе — сразу видно, делец. Завалкаев для себя почему-то определил его как скупщика краденого. Было в нем что-то такое… криминальное.

Охранники, до того вялые, как мухи в ноябре, вдруг ожили. Один из них, с нашивкой старшего капрала, отпер висячий замок на воротах амбара под номером два. Другой, толстый, с отечным лицом, стал помогать дельцу вытаскивать тюки. На свет появились: связки добротных мужских костюмов, новые армейские ботинки — видно, с какого-то военного склада, даже радиола в деревянном кожухе. Толстый полицай, оглянувшись по сторонам, сунул себе за пазуху пару шерстяных чулок.

Завалкаев толкнул Отто в плечо:

— Видишь проход между вторым и третьим амбаром? Забор там давненько не чинили. Проволока висит. И кусты.

Клицш навел бинокль на указанное место, посмотрел внимательно. Да, действительно, узкая щель, заросшая прошлогодним репейником. Оттуда можно выйти прямо к торцу крайнего склада, а оттуда — к окну. Окно было заколочено досками крест-накрест, но доски, казалось, давно сгнили. Он мысленно прикинул: через пролом в заборе, потом по стене, перелезть через парапет и внутрь. Если спешить — пять минут. А если идти тихо — десять.

Дождь, собиравшийся весь день, так и не начался. На закате из-за туч показалось низкое, еще теплое солнце. В его косом свете полицаи совсем разомлели. Капрал, тот что со старческим лицом, достал из-под плаща дамское пальто на лисьем меху — вещь явно дорогую, из тех, что полагалось отправлять в рейх. Показал ее дельцу. Тот крутил пальто в руках, подносил к носу — нюхал, что-то быстро говорил, видимо, сбивал цену. Наконец сторговались. Деньги перешли из рук в руки. Пальто уехало в грузовике.

— И это люди, которым доверили охранять имущество, — прошептал Отто с горькой брезгливостью, которая бывает только у немца, знающего свою нацию изнутри. И добавил тихо: — Сволочи. Такие везде есть. Но сейчас это очень полезные для нас сволочи.

Завалкаев не ответил. Он посмотрел на часы — двадцать ноль-ноль. Сейчас будет смена караула, потом стемнеет, а ночью наблюдать будет сложнее. Но все равно надо еще посидеть тут, чтобы понять, как охрана ведет себя ночью. Но он уже видел: караульный у задних ворот уселся на лавку под грибком, закурил. А от караульного помещения отделился еще один полицейский и, не спеша, вразвалочку пошел в сторону поселка.

Смена прошла. На песчаной дорожке между бараками никого не было. Патруль не вышел. Скорее всего, и не выйдет. У главных ворот тоже никого. Оба охранника толкались у амбара номер один, греясь у бочки с тлеющим углем — ее выкатили из сторожки.

— Вот оно, — сказал полковник. — Наше окно. В двадцать ноль-ноль у них ужин. Остается один часовой — у задних ворот. И тот будет пить. Смотри, у него фляжка в кармане. Достал, пригубил…

Время тянулось медленно, как деготь. Завалкаев и Клицш осторожно спустились с каланчи и отползли назад, в лес. Там, собрав группу, полковник начертил прутиком на сырой земле план. Говорил коротко, рублеными фразами:

— Лугович, подготовь несколько распорок для проволоки. Она ослабла, провисла, ее можно не резать. Надо только приподнять и подпереть, чтобы можно было под ней проползти. Отто, ты у забора на страховке. На случай, если появятся поляки или немцы. Ксаверий, остаешься у проволоки, прикрываешь тыл. Митя, вы с Майей остаетесь в лесу с рацией. Я и Михаил идем внутрь. Дайте-ка я на вас посмотрю, чтобы с размерами не ошибиться. Кроме одежды и обуви постараемся захватить одеяла.

— Головные уборы, — подсказал Лугович. — Здесь с непокрытой головой не ходят. Шляпы или кепки. И кроме пиджаков, если получится, захватите какие-нибудь куртки. Кожаные, брезентовые. Плащи, может быть. Нам в городе ходить, под пиджаком автомат не спрячешь.

— Хорошо, — кивнул Завалкаев. — Я об этом тоже думал.

Он посмотрел на небо. Ночь уже полностью вошла в свои права. К двум часам должна взойти луна, но до того оставалась густая, хоть глаза выколи, темень. Лучшего времени и не придумаешь.

— Выдвигаемся, — приказал Завалкаев и оглядел каждого. — Идем тихо. Ни звука. Вопросы есть?

Вопросов не было. Дрогнула ветка — пробежала белка, все обернулись на звук.

Группа неслышно приблизилась к складам. В этот миг со стороны ворот заиграла губная гармошка. Полицаи у бочки отбивали ногами такт. Кто-то затянул песню — пьяную, тоскливую, про Вислу и про то, что дома ждут не дождутся.

— Пошли, — сказал Отто по-немецки и встал, поправляя мундир. Сейчас он был точь-в-точь унтер-офицер из тылового патруля — скучающий, слегка наглый.

Тени исчезли. Бакин с Майей стояли под деревом на опушке леса и прислушивались. Над городом, над руинами бойни, над амбарами, полными чужого горя, зажигались тусклые немецкие фонари, но в лесу было темно и сыро, почти уже привычно — как в тесном фронтовом окопе, из которого надо идти в атаку. Но им сегодня надо было остаться и ждать.

Завалкаев лежал у самой дороги на краю оврага, обильно поросшего кустарником. Кустарник буйно, по-весеннему зеленел, из-за чего пришлось маленькими щепками зафиксировать раздвинутые ветки для лучшего обзора. Митя Бакин и Майя лежали рядом. Полковник посматривал на них и думал, что уверенность в своих силах приходит с опытом. А Митя и особенно Майя слишком доверяются командиру, надеются, что он выручит, в любой момент примет правильное решение. Заметно расслабляются ребята, когда Завалкаев рядом.

Командиру пришлось снять свою немецкую форму и отдать ее Луговичу. Трое, кто на рассвете снова пробрался к каланче, должны быть в немецкой форме и изображать патруль полевой жандармерии.

Вчера очень понравилось полковнику, как преобразился Клицш, когда примерял на себя роль командира патруля, немецкого спесивого и самодовольного унтера. Хорошо Красный Отто знает «материал», он сработает как надо. Ордынцеву придется помалкивать и, как хорошему актеру с опытом, делать страшное лицо и все время угрожать расправой. А вот Ксаверий на немца не очень похож, но если ребята хорошо напугают польскую охрану, то и это будет уже не так важно. Главное, что Ксаверий хорошо говорит и по-немецки, и по-польски. И очень хорошо, что склады в этом городке расположены на самой окраине. Даже за окраиной — на старой заброшенной скотобойне.

Завалкаев увидел две телеги, которые ехали по дороге. Он навел на них бинокль, чтобы разглядеть, кого это понесло, когда на часах не было еще и семи утра. Хотя работящий люд во все времена и во всех странах встает рано — с первыми петухами.

Телеги были добротными, ухоженными, смазанными. Они не издавали скрипа, хотя были заметно нагружены. Не очень много, все укрыто аккуратно брезентом. Не рогожей, не старыми мешками, а зеленым хорошим брезентом. В каждую телегу запряжено по две лошади. И управлял каждой повозкой мужичок средних лет, явно из местных, но не из крестьян, судя по одежде. Оба в шляпах, чистые рубашки под жилетками. У одного даже цепочка карманных часов виднеется. Солидные мужички, торговцы, не иначе.

Командир напрягся, когда обе повозки свернули с дороги в сторону складов.

— Ребята, внимание! — приказал он своим бойцам, не отнимая от глаз бинокля.

Бакин и Майя насторожились. Их задача сейчас была наблюдать за окрестностями, вовремя заметить и предупредить об опасности. Могли показаться немцы или пришедшее раньше времени польское начальство с проверкой или для смены караульного подразделения. Ордынцеву сейчас там, около складов, виднее, что будет происходить, ему и принимать решение. Командир надеялся, что опытный оперативник не подведет, а талант перевоплощения поможет ему в этом деле. Михаил уже понял, что судьба предоставила им неплохой шанс, что этих двоих на повозках могло заставить свернуть с дороги к складам в столь ранний час.

— Посмотри на них, — толкнул Ордынцева локтем Лугович. — Торговцы. И неплохие торговцы. Очень хорошо одеты, к таким польская администрация относится с уважением. За их счет можно поживиться.

— А внутреннего патруля вдоль нашего забора нет, — вставил Отто. — Они его пускают только в то время, когда начальство может появиться, а сейчас еще слишком рано.

— Хорошо! Действуем, — согласился старший лейтенант. — Они наверняка подъедут к главным воротам. Тогда нам придется пробежаться, чтобы застать их врасплох — во время сделки. Мы же немецкий патруль!

Но все оказалось еще проще. Встреча была, судя по всему, запланированной. На ступенях караульного помещения появился польский капрал, он замахал рукой, показывая на южную часть ограждения, к задним воротам. Мужички на повозках натянули поводья, и лошади свернули вдоль забора. Через несколько минут ворота приоткрылись, капрал в расстегнутом мундире о чем-то заговорил с гостями, а за его спиной двое полицейских уже торопливо отпирали один из бараков. Поговорив с приезжими, капрал откинул брезент и стал рассматривать содержимое. Судя по довольной улыбке, оно ему понравилось.

Сделка состоялась. Полицейские, видимо, все приготовили заранее. Возможно, они даже выполняли приказ своего вороватого начальства. Уж больно хорошо все было обставлено. Пока возчики доставали колбасы, хлеб и бутылки с алкоголем, полицейские укладывали в телеги подготовленные тюки брюк и пиджаков. Были тут и лаковые штиблеты, и хромовые сапоги, и добротная кожаная обувь. А когда появились женские платья, Ордынцев присвистнул.

— Ксаверий, что ты об этом думаешь?

— Я думаю, что эти панове держат в соседних селениях магазины одежды. Торговцы. Торгуют в розницу подержанными вещами, а закупают их вот так, по дешевке, натуральным образом.

— Точно, — согласился старший лейтенант. — Как говорится: «Кому война, а кому мать родна». Ну что, братцы, делаем цурюк? Возвращаем награбленное народу на пользу победы над немецким нацизмом!

Они вышли из-за каланчи так неожиданно, что поляки заметили «немцев» с автоматами, когда те уже подходили к воротам. Ордынцев посмотрел на Клицша и вздохнул от зависти. Вот где настоящее актерское мастерство! Столько было на этом лице самодовольства и спеси!

Отто рявкнул несколько слов на немецком, поляки замерли на месте. Особенно заволновались полицейские. Наверное, поняли, что торговцы-то откупятся, а им теперь несдобровать. Могут загреметь на исправительные работы за колючей проволокой.

— Господин унтер-офицер спрашивает, что здесь происходит, — с готовностью пояснил на польском Лугович и ткнул стволом автомата польского капрала. — Отвечать!

Капрал понял, что над ним лично нависла смертельная угроза, что ситуацию разрешать ему и только ему. И он торопливо начал лепетать, что все совсем не так, как подумал господин немецкий офицер, что если у господина немецкого офицера есть какие-то пожелания… а может, у господина ефрейтора есть красивая фройлен, то они могли бы ему услужить. Тут есть очень хорошие вещи, которые можно преподнести немецкой фройлен, чтобы заслужить ее благосклонность.

Луговичу стоило большого труда, чтобы не расхохотаться, но он усердно хмурил брови и переводил на немецкий весь этот бред, который нес польский капрал. Отто стволом автомата с прежней брезгливостью приподнял край брезента и уставился на продукты, которые поляки не успели выгрузить.

— Как ты смеешь, свинья, предлагать это немецкому унтер-офицеру? — взорвался негодованием Лугович. — Документы! Быстро!

Бледные торговцы полезли в карманы своих жилеток, достали завернутые в узелки документы. Сразу стало понятно, что они действительно поляки и не имеют гражданства в генерал-губернаторстве.

Ордынцев, сурово сведя брови, рассматривал справки поляков, не забывая, что ни к кому нельзя поворачиваться спиной, где на кителе зияла дырка. Отто разошелся в своей роли не на шутку. Он сделал несколько шагов, взял из ящика, в который поляки успели переложить часть угощения и алкоголя, бутылку и посмотрел ее на свет. Небрежно бросил в телегу и отвернулся. Польский капрал и его помощник с готовностью продемонстрировали, что ситуацию поняли правильно. Они снова побросали продукты и вино в телегу и накрыли брезентом вместе с загруженной туда же одеждой.

Клицш объявил торговцам, что они задержаны. Лугович с удовольствием в душе, но с сожалением в голосе перевел слова унтер-офицера. Когда обоз двинулся прочь, полицейские в изнеможении, но с огромным облегчением опустились прямо на землю. Ноги их не держали. Ордынцев, которому пришлось сидеть лицом к задержанным, чтобы не вызвать панику и ненужные догадки раньше времени, едва сдерживался, чтобы не приказать подстегнуть лошадей. Но дорога была пустынной, а до леса ехать всего несколько минут. На опушке Лугович натянул поводья и приказал полякам встать у дерева. Жалости к этим торгашам, которые набивали карманы на беде своего народа, не было ни капли.

Отто, продолжая сидеть на краю телеги и держа автомат на коленях, тыкал пальцем в торговцев и сурово обличал их в воровстве, которое каралось на территории генерал-губернаторства смертью. Не важно, что склад охраняла польская полиция. Все здесь принадлежит Германии, а эти двое решили ее обокрасть.

Лугович, сняв с плеча автомат, переводил, поляки бледнели все больше, чувствуя, что сейчас их расстреляют прямо здесь. Оба упали на колени и наперебой стали умолять не казнить их, обещая златые горы и бесконечную благодарность от всех своих потомков.

— Господин унтер-офицер считает, что спорт — основа здоровья любой нации, — снова стал переводить Лугович. — А вы не любите спорт, это плохо. Господин унтер-офицер сказал, кто первый из вас добежит вон до той березы, останется жить. А теперь — бегом! Вперед!

Поляки бросились бежать через поле к одинокой поломанной березе, торчащей метрах в пятистах. К хохоту «немцев» примешивался еще и женский смех. На опушку вышли Завалкаев, Бакин и Майя. Отто поднял автомат и дал в воздух короткую очередь. Торговцы заметались из стороны в сторону, пытаясь бежать зигзагами.

— Они не то что станут рассказывать о нас кому-то, они постараются даже не вспоминать этот случай, — рассмеялся Клицш.

— Давай в лес! — приказал командир. — Они еще не скоро спохватятся. Так что даже их документами можно будет какое-то время попользоваться.

— Господи, какие подонки! — покачала головой Майя.

Оперативники уходили в лес подальше от дорог и населенных пунктов около двух часов. Наконец в глухой чаще, среди старых, почерневших от времени дубов Завалкаев остановил группу. Все поспешно переоделись, кроме самого командира и Отто Клицша. Они остались в немецких мундирах. Остальные подобрали себе одежду примерно по размеру. Теперь группа вполне могла сойти за местных жителей. Летные комбинезоны командир велел закопать. Разжигать огонь было опасно, тем более что и в кострище при желании можно найти остатки одежды. Таких следов лучше не оставлять.

Когда яму с комбинезонами накрыли пластами дерна, Завалкаев отдал приказ двигаться дальше. Нужно было выйти к местечку Гнездич — старому городку с ткацкой фабрикой, которую полякам удалось восстановить и с разрешения немецкой администрации запустить заново.

Карта нужна, понимал Завалкаев, без карты им придется тыкаться, как слепым котятам. Определив направление, он оставил вести телеги Ордынцева, Бакина и Майю. Бросать приобретенное имущество и продукты пока смысла не было. Автономность в тылу врага дорогого стоила.

Немецкую форму пришлось снять и переодеться во все гражданское. Форма могла выручить в какой-то момент за городом, на дороге. Так, как она, например, выручила у складов. Но в городе она наоборот будет привлекать внимание. Тем более что немецкого гарнизона там нет, могут лишь оказаться на какое-то время некоторые подразделения или группы солдат. А вот слиться с местным населением гораздо проще.

Оставив группу с повозками в лесу, Завалкаев и Лугович после долгого наблюдения с опушки леса наконец вошли в Гнездич. Городок был небольшой, но магазины работали, кафе и рестораны тоже. Кроме фабрики в городе работала лесопилка и небольшой кирпичный заводик. Прохожих на улице оказалось достаточно, чтобы затеряться и добраться до нужного адреса — Stara ulica, 16.

Стояла теплая тихая погода. Но от этой тишины не веяло покоем. Наоборот, она вызывала в душе тревогу, это была тревога разрушенного некогда устоявшегося мира. Пришла война, появилась нация, объявившая себя вершительницей судеб других народов. Она растоптала этот мир, прошла по нему гусеницами танков и грязными сапогами, оставила следы на улицах городов и в душах людей. Здесь уже никто не ухаживал за цветниками и парками, никто не мыл тротуары. Выщербленные мостовые, обрывки газет, набившиеся в закоулках дворов и улиц.

Нужный дом стоял недалеко от перекрестка, приткнувшись к стене бывшего костела. Двухэтажный, с облупившейся штукатуркой, он выглядел сиротливо. Окна первого этажа были наглухо заколочены досками — видимо, там раньше была лавка. На втором этаже, где располагалась явочная квартира, запыленные стекла тускло отражали лучи полуденного майского солнца.

Завалкаев и Лугович прошли мимо дома, не поднимая глаз. Обычные прохожие, одеты прилично, но не шикарно: ношеные костюмы, темного цвета рубашки, крепкие башмаки. На голове у Завалкаева обычная для этих мест фетровая шляпа, Лугович в сдвинутой чуть на затылок кепке. Обычные люди — рабочие или даже инженеры с фабрики. А может быть, мелкие коммивояжеры или служащие.

Напротив дома, на другой стороне маленькой, выложенной булыжником площади, работало захудалое кафе «Kawiarnia Stary Młyn». Название тоже говорило о многом. Если есть Старая улица, то почему на ней не может располагаться кафе «Старая мельница»? Старел, умирал старый мир, культура. И весь процесс отражался в названиях.

Веранда была завешена грязными марлевыми занавесками. Разведчики заняли столик у окна, заказав по кружке эрзац-кофе из желудей и козий сыр. Кроме них за столиком в глубине сидели две пожилые пани, сейчас они разговаривали с кельнером, да какой-то старик с остывшим кофе, бумагами и разложенными на столе счетами.

Час наблюдения — вечность. Завалкаев, не поворачивая головы, изучал окна «своей» квартиры. Лугович следил за прохожими и посетителями напротив. В кафе вошли двое железнодорожников. Они долго о чем-то поговорили с кельнером, потом купили сигареты и ушли. По улице прошел немецкий обер-ефрейтор, потом прокатила свою тележку тощая продавщица цветов.

Завалкаев прошептал:

— Смотри на второе окно слева. Сигнала провала нет?

— Чисто, — шепнул Лугович. — За час вошли трое местных. У двоих корзины с продуктами. «Хвоста» за ними нет.

Но этих наблюдений было мало. Хозяин явки мог быть арестован и работать «под колпаком». Знак могли и не успеть оставить, если арест произошел быстро.

Оставив на столе мелочь, оперативники вышли из кафе, разошлись в разные стороны и встретились через тридцать минут за домом, у водосточной трубы, как два старых знакомых, чтобы поздороваться и покурить.

— Что у тебя, Ксаверий?

— Проверил прилегающие подворотни, понаблюдал за чердачными слуховыми окнами и крышами сараев. Прямо напротив входа сидел пьяный, сам с собой разговаривал. Вроде все натурально, но сапоги у пьяного были новые, армейские, а пальто — явно с чужого плеча.

— Думаешь, наблюдатель? Изображал пьяного? — насторожился Завалкаев.

— Был момент, появились сомнения. Но он быстро ушел, шагал неровно, а на углу встретил такого же, и они подались вниз по улице. А вообще вокруг без подозрений. Голуби на карнизе сидели спокойно — значит, под крышей и на чердаке никого нет. Не спугнули. Можно сказать — чисто. Думаю, засады нет. Посторонних машин у обочины не наблюдается. Немцев, кроме того, в кафе нет. Да и не стали бы они открыто сажать человека в форме.

— Согласен, — медленно затягиваясь сигаретой, ответил Завалкаев. — Второе окно слева я проверил. Там висит льняная выцветшая занавеска. Она не задернута, а собрана аккуратно резинкой именно к правому краю окна, оконное стекло открыто ровно на две трети. Все точно — это сигнал, что опасности нет.

— Могли и не успеть, — вздохнул Лугович. — Ну что? Будем рисковать?

— Будем, — кивнул командир. — Остаешься снаружи. Если я не выйду через семь минут или не покажусь в окне, а тем более если услышишь выстрелы, уходи к нашим в лес. Не спасай меня, понял? И обязательный доклад в Москву.

— Есть, — глухо ответил Лугович, бросая на землю окурок и отходя к углу дома, где возвышалась куча дров.

Завалкаев затоптал сигарету и, сунув руку в карман, неторопливо пошел по улице в сторону 16-го дома. Двери были раскрыты настежь, солнце освещало пыль и мусор на полу подъезда. Жили здесь скверно, а может, и не осталось уже жильцов. Чьи-то же вещи свозят в такие склады, как в местечке Озоркув.

Полковник стал подниматься по лестнице. Здесь он обратил внимание, что середина ступенек немного чище, чем по краям. Значит, ходят по лестнице, только мести ее некому, не моют ее уже давно. Пахло неустроенностью и тоской. Старый каменный дом, в котором почти не осталось жильцов, не осталось жизни.

Завалкаев нащупал в кармане пистолет, сжал его в ладони, готовый в любой момент выхватить и открыть огонь.

Двери на площадке второго этажа были массивные, темные от потрескавшегося лака. На левой двери тускло блеснула медная табличка. На правой нет ничего. Завалкаев постучал. Условного стука не предполагалось, пароль должен был прозвучать на словах. За дверью ни звука. Полковник снова постучал. «Если сейчас откроется дверь напротив и мужской голос мне скажет, что „пани больна и ее отвезли вчера в больницу“…»

Прошла еще минута напряженного ожидания. Наконец дверь явочной квартиры открылась. На Завалкаева смотрела немолодая женщина. Лицо в морщинах, платок повязан узлом назад, одна рука в муке. Разведчику подумалось, что женщина специально долго не открывала дверь, чтобы посмотреть в окно и прислушаться. А рука в муке для того, чтобы оправдать, что так долго не подходила к двери.

Лицо хозяйки было спокойным, но в глазах читалась тревога. Завалкаев почему-то поверил в то, что перед ним настоящая подпольщица. Сработала интуиция. Но все следовало делать по правилам. Нельзя сразу показывать свое удовлетворение, ведь по легенде они совершенно незнакомые люди. Полковник спокойно произнес по-польски выученную фразу:

— Pani Maria przesyła pozdrowienia z Lublina i prosi o sól do zupy [1].

Женщина вздрогнула. Глаза ее расширились. Она секунду молчала, словно проглатывая ком в горле, а потом, глядя прямо в глаза Завалкаеву, произнесла отзыв:

— Sól już na stole. A w Lublinie deszcz pada? [2]

Мысленно Завалкаев улыбнулся, заметив, как спадает напряжение на лице женщины. Но он снова сдержался и ответил как положено:

— Pada, ale już przestaje [3].

Женщина вдруг обмякла, прислонилась спиной к дверному косяку, по ее щекам потекли слезы. Она схватила гостя за рукав плаща, потянула внутрь и, забыв о тишине, прерывисто зашептала по-польски:

— Panie… Towarzyszu! — Но потом перешла на русский с сильным акцентом: — Вы из Москвы? Из самой Москвы? Мы уже и не надеялись… Эти годы… нацисты! Страх каждой ночи и надежда!

— Тише, тише, — Завалкаев приложил палец к губам, на его обветренном лице наконец тоже появилась улыбка. Он по-братски тепло обнял женщину за плечи и прошептал: — Из Москвы. С Большой земли. Принимайте гостей, только тихо. Там еще один человек внизу. Я сейчас позову.

Увидев командира в окне и поняв его знак, Лугович мгновенно вышел из-за поленницы, не спеша пересек улицу и скользнул в подъезд. Женщина, назвавшись Марией, говорила, почти не переставая. Она смотрела на гостей с робкой нежностью, как на собственных детей, как на мечту, которую страшно спугнуть.

Накормив гостей вареной картошкой и жареной речной рыбой, хозяйка заявила, что ей нужно оставить сообщение о приходе гостей. Русские могут остаться здесь. Тут не опасно.

Связной от подполья пришел утром. Это был молодой русоволосый улыбчивый поляк лет тридцати в железнодорожной тужурке. По-русски он не говорил, поэтому Луговичу пришлось стать переводчиком.

— Зовите меня просто Марек, — предложил парень. — Нам велели оказывать вам любую помощь. Но, по законам конспирации, пока встречаться с вами буду только я.

— Это разумно, Марек, — согласился Завалкаев. — Меня можешь звать… Гжегож, а моего товарища…

— …Кшиштоф, — подсказал Лугович с улыбкой.

Доверие доверием, но настоящие имена, звания и должности в такого рода операциях — информация лишняя. Достаточно того, что руководство подполья знало о задании группы и получило указание к действию. Здешнее подполье, как Завалкаеву рассказали еще в Центральном штабе партизанского движения, вышло на связь с Москвой около года назад. Местные патриоты не относились ни к Армии Крайовой, ни к Армии Людовой. Это были люди, люто ненавидящие нацизм и готовые бороться за освобождение своей Родины. Были тут и коммунисты, были и беспартийные. И, главное, местное польское подполье имело тесные связи с русскими партизанскими отрядами, сражавшимися на территории Польши.

— Мы, когда получили задание из Москвы, сразу начали поиски этой разведшколы немцев, — начал рассказывать Марек. — Мы послали связников в другие подпольные ячейки. Ничего обещать в ближайшее время не могу. У нас мало кто имеет контакты с властями или с полицией.

— Ничего, мы поможем, Марек, — успокоил поляка Завалкаев. — Составим инструкцию вашим людям. Больше поручайте мальчишкам. Они все вокруг знают, везде бывают. Они глазастые и сообразительные, и, главное, на них у немцев и полиции вряд ли падет подозрение в причастности к подполью. А принцип простой: у каждой организации, в зависимости от специфики ее деятельности, есть многочисленные внешние, только ей присущие признаки, по которым можно определить ее место расположения. Если есть котельная, то у нее обязательно должна быть высокая постоянно дымящая труба. Если речь идет об очистных сооружениях, то обязательно должны быть большие отстойники и неприятный запах.

— Да-да, я вас понимаю, — заулыбался Марек.

— У подразделения абвера, которое готовит разведчиков и диверсантов, — продолжал переводить Лугович, — тоже есть свои внешние признаки. Во-первых, армейская охрана, казалось бы, невоенного объекта, территории или учреждения с абсолютно нейтральной вывеской. Например, какое-нибудь Управление дорожного хозяйства. Во-вторых, мощная антенна, потому что у разведшколы есть свой узел связи. В-третьих, у школы есть свой полигон, на котором курсанты учатся взрывному делу. А на полигоне макеты зданий, элементы мостовых конструкций, участки железнодорожного полотна. А еще там есть казармы, спортивный городок с полосой препятствий, есть стрелковый полигон, где стреляют из боевого оружия. И все это можно определить на слух. Понимаете меня?

— О да, товарищи, — с готовностью закивал поляк. — Я это запомню и передам товарищам. А еще с территории школы на эти полигоны будут возить курсантов на грузовых автомашинах, закрытых брезентом. Это в том случае, если полигоны находятся не на территории школы, а сама школа расположена в населенном пункте.

— Гляди-ка, — улыбнулся Завалкаев, — схватывает на лету! А еще, Марек, нам нужны карты нескольких районов. И связь с русскими партизанскими отрядами.

— Карты будут. С командирами мы вам устроим встречу.

Ордынцева и Отто Завалкаев оставил в лесу. Им предстояло осмотреться в Гнездиче, не вступая в контакт с подпольщиками и не показываясь на явочной квартире. Школа могла располагаться и здесь. Остальная часть группы двинется в направлении других небольших городков: Шиклов, Кобылин и Нувый Свят. В одном из этих трех населенных пунктов тоже могла находиться разыскиваемая разведывательно-диверсионная школа абвера. Командир исходил из того, что неподалеку находится военный аэродром Лосице. Оттуда вполне могли забрасывать диверсантов в советский тыл. Возить за триста километров парашютистов смысла нет. А еще неподалеку находились концентрационные лагеря Собибор, Майданек, да и Треблинка тоже. Оттуда сотрудники абвера могли черпать кадры для своей школы. Убедить, завербовать заключенного концлагеря гораздо легче, чем простого гражданина с улицы.

Отряд тронулся в путь вчетвером. Ордынцев получил свежую, прошлого года выпуска карту района Гнездича. Ему и Отто предстояло найти какую-нибудь дыру, подвал или чердак для ночевки, где можно оставить свое имущество и запасы провизии. Оттуда пара будет делать рейды в поисках школы.

Перед расставанием командир развернул карту:

— Вот здесь, в лесном массиве, между Кобылином и Шикловом, на карте есть значок родника. Туда регулярно будет приходить наш человек и оставлять вам записки. Это и будет местом нашей встречи.

— Есть, товарищ полковник! — вытянулся по-военному Михаил. — Искать, явку не спалить, немцам не попасться!

— Удачи, ребята! — Завалкаев пожал руки и обнял своих бойцов.

Ночью прошел дождь, и теперь сосновые лапы тяжело роняли на трухлявую подстилку холодные капли. Группа шла уже третьи сутки, стараясь сберечь лошадей, обходя немецкие гарнизоны и полицейские посты. Люди вымотались: под глазами залегли синие тени, сапоги чавкали по перенасыщенной влагой лесной земле.

Лугович шел первым, выбирая удобный путь для повозок, обращая внимание на приметы, точно ориентируясь в лесу. Невысокий, коренастый, с цепким взглядом, он был человеком, который в этих лесах чувствовал себя почти как дома. Да это и был его дом. Много мытарств из-за Первой мировой войны, из-за передела Восточной Европы претерпели местные жители. Говорил он по-польски без акцента, знал диалект многих районов Польши и Западной Белоруссии, знал, с какой ноги заходить в костел, какую женщину называть «пани», а какую — «паненкою» и когда нужно снять шапку перед придорожным крестом. Именно эти его знания и способности сейчас должны были помочь группе.

Завалкаев шел рядом с первой повозкой, которой управляла Полянская. Она несколько раз попыталась заговорить с командиром о том, что ее беспокоило, но каждый раз полковник подносил палец к губам — лес не любит шума.

Рация хранилась в вещевом мешке — один из самых важных грузов. Последний выход в эфир был вчера. Москва получила сведения о действиях группы, о положении в генерал-губернаторстве, о контакте на явочной квартире и начале совместной работы со здешним подпольем. Никто, конечно же, подробно не описывал события и планы. Все этапы были расписаны и продуманы до начала операции, а сейчас во время коротких сеансов связи Митя Бакин лишь отправлял кодовые фразы, которые в Москве могли правильно расшифровать. Лейтенант сейчас вел вторую повозку, держа автомат на коленях. Он был арьергардом группы, со своим планом действий на случай, если головная часть колонны попадет в засаду.

За поворотом лесной дороги, где старая береза расщепилась от молнии, Лугович вдруг поднял руку. Группа замерла. Ни скрипа колес, ни топота копыт. Тишина. Даже лошади перестали фыркать и трясти головами. Сержант уловил легкий хруст веток, слишком частый для зверя, и запах махорки пополам с мятой. Свои такую не курили.

— Легавые, — шепнул Лугович едва слышно. — Или поляки. Немцев тут нет.

Ксаверий сделал жест рукой, который означал «смотреть вокруг, приготовиться к встрече с чужаками». Только теперь Завалкаев увидел их. Из-за валежника выступили пятеро. В гражданской одежде — стеганые безрукавки, картузы набекрень, у двоих немецкие автоматы, у остальных польские «вислицы». Ксаверий сразу определил, что перед ним люди военные. Слишком прямая спина у того, кто вышел первым, командирский поворот головы, властное выражение лица — поручик, судя по тому, что на вид ему лет двадцать пять. Обветренное лицо с тонкими чертами и холодными глазами. Второй, с рыжей бородкой, держал палец на спусковом крючке, готовый выстрелить в любой момент. За ним еще трое — молодые, злые, нервные, именно такие шастают по лесам в поисках «советских диверсантов» или немцев. Это «аковцы», почему-то сразу понял Лугович.

— Стоять! — резко бросил поручик по-польски. — Руки перед собой. Кто такие?

Лугович медленно разжал кулаки, выпрямился, но руки поднимать не стал — только отвел их чуть в стороны, открывая ладони. Жест, показывающий, что угрозы нет, что я свой, а не враг.

— А вы, панове, из подполья? — спросил он в ответ очень спокойно на безупречном польском, на котором говорят в варшавских салонах и в штабах Армии Крайовой на улице Новы-Свят. Никакого восточного «оканья» или белорусского «дзеканья».

Поручик чуть прищурился. Он ждал немецкого акцента или русского «што», а услышал чистейшую речь мазовецкого шляхтича. Это его сбило с толку.

— Назовитесь. И без фокусов, — потребовал поляк, однако ствол опустил.

— Сержант Владислав Ковальский, прикомандирован к отделу связи при правительстве в Лондоне. — Лугович назвал фамилию, которую они отрепетировали до автоматизма: Ковальский — одна из легенд, которые он мог использовать, владея небольшой долей истинной информации. — Сопровождаю курьеров до Прушкувского предместья. Есть пакеты для делегатуры. Ваши люди должны были нас встретить на мельнице у Гродзиска. Но видно, что-то не получилось. — Он обернулся к Завалкаеву: — Прикрой оружие, Коцюба. Не пугай панов.

Разведчики замерли с непроницаемыми лицами. Больше всего поляков насторожила женщина на первой повозке, рядом с которой лежал автомат. Поручик недоверчиво скользнул взглядом по группе. Люди как люди — потертые куртки, обычные пиджаки. Но взгляд у каждого спокойный, цепкий.

— Как вы намерены пройти к Варшаве? — спросил поляк, все еще недоверчиво глядя на четверку чужаков. — Без проводника, не зная местности?

— Я знаю местность, пан поручик, — спокойно ответил Лугович, делая едва заметный акцент на «поручике». — Пришлось повоевать в 39-м. Если вы те, кто должен нас встречать, то напомню, что пакет в Лондон с подтверждением приема подписывал лично пан Грот. Если хотите, могу назвать пароль на встречу: «Висла не замерзла до Яблонны». Но вы, я так понимаю, отзыва не знаете. Или знаете? Уж не вы ли нас бросили на месте высадки?

Рыжий с бородкой подавил усмешку, сообразив, что ситуация очень серьезная и может закончиться неприятностями. Лондон есть Лондон. Поручик оставался серьезен, упрямо сжимая тонкие губы.

— Назовите имя офицера связи нашей хелмской бригады.

Это был капкан. Если бы Лугович начал гадать или замялся — все, полное недоверие вплоть до попытки разоружить группу. Но предварительная оперативная подготовка включала в себя не только знание общей обстановки. Они имели информацию о перемещениях отрядов АК, полученную от перебежчиков и через агентуру в Варшаве. Хелмская бригада была рассеяна немецкой облавой еще в марте, и ее офицер связи, некто капитан Жуковский, пропал без вести. Лугович сделал вид, что искренне удивлен:

— А вы, пан поручик, давно из Хелма? Жуковский, насколько мне известно, не выходит на связь седьмую неделю. Мы в Лондоне полагали, что он в гестапо на Шуха. Но если у вас есть другие сведения… — Лугович развел руками, изобразив легкое беспокойство. — Впрочем, может, мне и не стоит знать все ваши секреты. Мы всего лишь почтальоны.

Молодой польский офицер выдержал длинную тягучую паузу. Где-то высоко над лесом прошел самолет — «рама», немецкий разведчик. Все невольно пригнулись. И тут поручик принял решение.

— Документы, — коротко бросил он.

— Он что, идиот? — по-немецки громко спросила Майя. — С какими документами мы должны пройти до Варшавы этими лесами?

Поляки напряглись, услышав немецкую речь и уловив властные интонации в голосе женщины. Поручик, видимо, знал немецкий и понял упрек. Да и все прозвучавшее только что показалось ему убедительным. Возможно, что «аковцы» и правда ждали гостей из Лондона. Наверняка такие визиты не были редким явлением.

— Сержант Ковальский… Ладно. Но провожать мы вас не обязаны. У самих задание.

— А мы и не настаиваем, — неожиданно легко согласился Лугович. — Только дайте людей хотя бы до первой поляны за мостом. Дальше мы сами. Не хотите брать грех на душу, если курьеры нарвутся на фельдполицию? Пан полковник в Лондоне, говорят, будет менять всю сеть именно под наши явки. Мне не хотелось бы докладывать: «Связные погибли, потому что патруль Армии Крайовой пожалел пары сапог».

Он улыбнулся открыто и чуть устало — как человек, который делает одно общее дело и не ждет благодарности, но внутренне уверен в своей правоте.

Рыжий толкнул поручика локтем. Тот поморщился, потом нехотя кивнул.

— Двое идут с вами до развилки у Свентокшиских высот. Дальше, простите, не могу. — Он сплюнул сквозь зубы. — И передайте там, в Лондоне… пусть не забывают, что тут люди кровь проливают, а не только бумаги пересылают.

— Обязательно передам, — серьезно ответил Лугович, вкладывая в эти слова ровно столько искренности, сколько нужно, чтобы не переиграть. — С богом, панове.

Они двинулись дальше — теперь уже в сопровождении двух поляков. Одним из которых был тот самый, с рыжей бородкой.

Завалкаев отвел Луговича в сторону и приказал ему выбрать место, чтобы дать отдых лошадям. Тот кивнул и незаметно заставил командира повторить и запомнить польскую фразу:

— Konie są zmęczone. Musimy przestać [4].

Группа шла цепочкой: впереди с автоматом наизготовку молчаливый Збигнев с повислыми прокуренными усами, следом рыжий Войцех и Ксаверий. Дальше, как и раньше, две повозки и Завалкаев рядом с первой, которой управляла Майя.

— Лондон, — с заметной завистью произнес рыжий «аковец» и посмотрел на шедшего рядом Луговича.

Ксаверий заметил этот взгляд. В этом человеке появилось что-то новое. Хотя, может быть, как раз старое и всем в его окружении известное — зависть и жадность. Видимо, он уже был уверен: эти молчаливые люди с немецкими автоматами, с тем особым лондонским лоском — не чета здешним партизанам, хотя и одеты очень просто. Эти люди прибыли из-за Ла-Манша от эмигрантского правительства. Инструкторы. Связные. Может быть, будущие командиры. Войцех помнил, что приказано вести их осторожно и с почтением. Будущее Польши ковалось где-то там, за проливом. И эти люди близки к тем, кто будет руководить Польшей после войны. Война кончится, Германии не выстоять против союзников. Они завязли в войне, и этим надо воспользоваться, подготовиться хорошенько к борьбе за будущее Польши. За Польшу от моря и до моря!

— Идем вдоль кромки, — негромко бросил Войцех через плечо, обходя лужу с маслянистой радужной пленкой. — Немцы прочесывают шоссе. Но здесь, на юге от Радома, они не суют нос в чащу. Того и гляди напорешься на своих.

Свои — это «батальоны хлопские», крестьянские отряды, это националисты с таким клубком взаимной ненависти, что любой встречный в лесу легко может стать для них врагом. Советские разведчики молчали. И от их молчания рыжий поляк чувствовал себя не очень уютно. Ему хотелось общения с этими людьми, посвященными в тайну, облеченными неизвестной властью.

Группа вышла из низины, где пахло мокрой корой и гниющим папоротником. Сквозь молодую зелень берез снова заиграло майское солнце.

— Знаете, панове, — погладив рыжую бородку, заговорил Войцех, оглядываясь на темнеющую стену ельника, — сидим мы в этой норе уже который год. А приказ один: в бой не вступать. Ждать. Приказ генерала Ровецкого. Скопить силы, изучить, подготовиться. — Он сплюнул в сторону. — Хорошо готовиться, когда каждый день может быть патруль, облава или, не дай бог, «еврейский крест» на дереве. Ждем. Копим.

Не дождавшись ответа, поляк замолчал, но ненадолго.

— Лондон далеко, — сказал он тихо, с той особой, вымученной злобой человека, который привык повиноваться, но уже начинавший уставать от этого. — Им легко говорить: наблюдайте, не выдавайте присутствия. А здесь, — он указал рукой в серую мглу леса, — здесь немцы — хозяева. В каждой деревне — фольксдойч, в каждой гмине — шуцман. А мы — тени. И когда мы стреляем? — Он прищурился, как будто и правда целился одним глазом. — Мы стреляем, когда нам везет. А везет нам, — голос рыжего потеплел, как у охотника, вспоминающего удачный выстрел, — когда удается накрыть коммунистов.

— Гарды Людовы, — услышав слова товарища, подхватил шедший впереди Збигнев с внезапной, почти детской горячностью. — Сволочи. Они же с немцами воюют, а для нас они хуже немцев. Немец — враг ясный, а эти… они из нашего же народа, а пошли в Москву кланяться. Ихнюю гвардию мы щиплем, где можем. Или советских партизан, если забредут за Буг. Они думают, что пришли освобождать. — Збигнев засмеялся невесело. — Такие же оккупанты, как и немцы. Только другие. Придут — колхозы устроят, комбеды, будут говорить «товарищ» и в Сибирь ссылать. Лучше немца, что ли? Немца ты видишь в каске, а этот — с красной звездой и улыбкой. И такую же Польшу себе заберет.

Он осекся, вдруг вспомнив, что говорит с людьми из Лондона. Лондон, конечно, против немцев и против красных. Но Лондон далеко.

Войцех вздохнул, согласно кивнул, понизив голос до шепота:

— На той неделе повезло: наткнулись на отряд «молодняка» из коммунистического подполья. Спрятались в овраге, дали очередь. Двоих положили, остальные разбежались. — Он достал кисет, неторопливо на ходу свернул самокрутку. — Не геройство, панове. Не победа. Так, укол. Потому что приказано: не бой, только разведка, только накопление. А душа просит… — Он не договорил, остановился, прикуривая. Затушил спичку, сунул назад в коробок и затянулся горьким дымом.

Советские разведчики молчали. Майя, погоняя лошадей, слушала разговор, но, не понимая польского языка, чувствовала, как запах прелой листвы, эту чужую, почти физически осязаемую ненависть — к немцам, к коммунистам, к советским партизанам и, наверное, даже к тем, кого они вели через этот лес.

— Дальше нельзя ждать, — покуривая, сказал Войцех себе под нос, но все же достаточно громко, чтобы его услышали и другие «люди из Лондона». — Немец слабеет, а Красная армия прет. Вот кончится война — и что? Опять двадцать седьмой? — Лондону бы развернуться, а не сидеть с приказом «не бой». Но мы — солдаты. — Он выпрямился, прикоснулся пальцами к старому, стертому до блеска польскому орлу на петлице. — Приказ есть приказ.

Поляк бросил окурок, втоптал его каблуком в мягкую землю и поправил ремень.

— Идем, панове. До первых домов еще километров пятнадцать. А там шоссе. И чуть что — вы за нами, мы выведем.

— Лошади устали, — громко сказал сзади Завалкаев выученной польской фразой. — Надо остановиться.

Полковник ушел в боевое охранение первым, пока остальные разжигали костер и разогревали НЗ. Убедившись, что за ним не следят, разложил карту. Всю дорогу он запоминал ориентиры, примерно определял пройденное расстояние и направление. Сейчас Завалкаев примерно представлял, где они находятся. Большие дороги в стороне, населенные пункты тоже. К вечеру надо будет искать способ избавиться от «провожатых». Группе незачем двигаться в сторону Варшавы, а «аковцам» незачем знать, куда двинутся их «подопечные из Лондона». Ночью или рано утром надо сворачивать на северо-запад, чтобы выйти к городкам Шклов, Кобылин, Нувый Свят. Там искать школу, там произойдет встреча с командирами советских партизанских отрядов. Это надежнее, чем польские повстанцы.

Отдых закончился. Разведчики забрались в повозки и тронулись в путь. Снова «аковцы» и с ними Лугович шли впереди, а Завалкаев — рядом с первой телегой, которой управляла Майя. И Бакин, и Полянская держались уверенно, с достоинством, в разговоры не вступали.

Так можно было спокойно продержаться в компании поляков до вечера. Но тут колонна вышла на опушку леса и сразу оказалась на околице небольшого села. Лугович сбавил шаг и насторожился, схватившись за автомат, но Войцех его успокоил, беспечно махнув рукой, не снимая своего оружия с плеча.

— Тут немцев не бывает, — заверил он. — Они сюда не заглядывают, а наши бойцы часто наведываются. Здесь спокойно.

Но слово «спокойно» совсем не соответствовало шуму, который раздавался в селе. Войцех и Збигнев уверенным шагом вели гостей по улице. Из-за заборов на них смотрели женщины и старики. Смотрели настороженно и не очень приветливо. Было не видно ни детей, ни молодежи. Завалкаев хорошо знал этот признак населенных пунктов на оккупированной территории. Врага ждали каждую минуту, ждали тех, кто будет грабить, насиловать, угонять на работы молодежь. Бакин и Майя крутили головами, пытаясь разглядеть лица селян. Завалкаев тоже беспокоился, что можно нарваться на немцев или попасть в переделку. Лугович, похоже, не сразу среагировал. Надо было остановиться и отказаться ехать через село. Но что сделано, то сделано. Вскоре они вышли на центральную площадь села, на открытое пространство.

Солнце уже клонилось к закату, длинные тени пересекали пыльную площадь. Первое, что увидел Завалкаев, — это была толпа. Крестьяне стояли молчаливым, плотным полукольцом. Внутри, у старого колодца с облупившимся журавлем, маячили серые шинели «аковцев». А между ними — двое обреченных.

Они стояли на коленях, с заломленными за спины руками. Один, коренастый, с окровавленной повязкой выше локтя. Другой — совсем молодой, белобрысый, со сжатыми от злости скулами. И, что сразу отметил командир, лица этих двоих не выражали страха. Только глухую, поистине звериную ненависть. Ничего необычного в этих пленниках не было. Одеты как и все местные. Но судя по тому, что глумились над ними именно поляки, именно «аковцы», жертвы были или из Армии Людовой, или из партизан, возможно, даже советских.

Телеги остановились, но никто не обратил на них внимания. Местные стояли, опустив головы. Ясно, что их согнали силой смотреть на казнь. Войцех и Збигнев переглянулись и обменялись какими-то фразами, которых Завалкаев не расслышал. Но, судя по внешнему виду, сопровождающие были довольны зрелищем.

— Еще минута, — тихо сказала сидевшая в повозке Майя, — и их казнят. Они же всерьез, командир.

Полковник не ответил. Он осматривал толпу, пытаясь понять, есть ли там еще вооруженные люди, жаждущие крови. А потом он услышал главное. Один из «аковцев» говорил с пленниками по-русски.

— А ну сказывай, где ваши! — рявкнул сутулый «аковец» в офицерской фуражке без кокарды, лихо сдвинутой на одну бровь. Он размахивал пистолетом, целясь то в одного, то в другого. — Где схрон? Где остальные комиссары?

Раненый молчал, только тяжело дышал, раздувая ноздри. Тогда к нему шагнул один из поляков и занес над головой винтовку. Удар прикладом пришелся прямо в плечо, в свежую рану. Несчастный охнул сквозь зубы, но не упал — его тотчас подпер плечом белобрысый.

— Не трожь! — сказал вдруг молодой, и голос его, хриплый, но удивительно спокойный, перекрыл площадь. — Не трожь, палач. Мы солдаты. Ты тоже, говорят, солдат. Так убивай по-солдатски. Без цирка. Без надруганья.

Он поднял на «аковца» светлые, почти прозрачные глаза.

— Мы не в гестапо. И вы не бандиты с большой дороги. Или я ошибся?

Повисла тишина. Завалкаев подивился тому, сколько в этом парне силы воли и бесстрашия. Кто-то из баб всхлипнул в толпе. Но поляк в фуражке только скривился в усмешке и махнул рукой. Двое «аковцев» тут же шагнули вперед, накидывая на шеи пленным веревочные петли. Один конец перебросили через сук старой раскидистой ивы.

— Сейчас мы проверим, какие вы солдаты, — прошипел поляк. — На воздух их, хлопцы!

И тогда командир принял решение. Он повернулся к Бакину и Майе, кивнул им и поудобнее взял автомат.

— Пошли, — сказал он негромко.

Он миновал переднюю повозку, по пути толкнул локтем Луговича, а потом протиснулся через толпу, которая боязливо и с готовностью расступилась. Здесь боялись перечить. Люди были запуганы войной.

Все дальнейшее заняло всего несколько секунд.

Войцех и Збигнев уже стояли в первых рядах зрителей в предвкушении зрелища. Завалкаев хладнокровно дернул затвор автомата и направил его на своих «проводников». Две короткие очереди, и жители села с криками и визгом бросились в разные стороны. Оба поляка повалились на землю, даже не успев испугаться. Четверо «палачей» мгновенно повернулись на звуки стрельбы, схватились за оружие, но Лугович, держа автомат у пояса, длинной очередью свалил двоих «аковцев». Двое других бросились в сторону. Одного из них пристрелил Завалкаев, второй попытался укрыться за старой ивой. Он не понял, что эта женщина в городской одежде тоже окажется врагом. Майя, как на полигоне, вскинула автомат. «Аковец» не успел выстрелить — длинная автоматная очередь свалила его на землю под ветвями старой ивы. Майя медленно опустила автомат, холодно глядя на убитого врага.

— Нервы, Майя, нервы, — укоризненно сказал Завалкаев, держа автомат в опущенной руке и подходя к пленникам.

Лугович уже срезал веревки на их руках и помог вместе с молодым партизаном подняться на ноги раненому. Освобожденные пленники молчали, все еще не веря в чудо своего спасения. Им было трудно говорить, ведь только что они смотрели в глаза смерти.

— Быстро за нами, — бросил Завалкаев. — Вопросы потом.

Жители села разбежались с площади по своим дворам. И сейчас прятались за закрытыми ставнями, за наглухо запертыми дверями — ни звука, ни голоса. И это молчание было тяжелее любых криков и проклятий. Местные не любили немцев. Но и русские партизаны здесь были опасными чужаками, за которых немцы жгли целые деревни.

— Уходим, — коротко бросил Завалкаев, помогая раненому забраться на повозку к Майе.

Женщина посмотрела на партизана, потом обернулась на село. Позади, в сгущающихся сумерках, над площадью стояла тишина. Никто не вышел сказать «спасибо», никто не перекрестил уходящих.

— Потерпи, браток, — сказал Завалкаев раненому. — Надо подальше уйти отсюда, чтобы «в спину не надуло». Перевяжем тебя, да и поговорим заодно.

Темнело быстро, и Майя вместе с Бакиным нахлестывали лошадей. Командир с Луговичем шли рядом с повозками, посматривая по сторонам. Лес стал гуще, сержант забрался в телегу и стал управлять сам. Он делал это более умело, чем городская женщина. Повозка перестала цепляться за кустарник, наезжать на пеньки и поваленные трухлявые деревья.

Наконец стемнело так, что в нескольких шагах стало ничего не видно. Небо было пасмурным, низким, но ветра не ощущалось совсем. Завалкаев принял решение устроить передышку. Дать отдых лошадям, сделать перевязку раненому. Ну и побеседовать: кто эти двое, попавшиеся полякам?

— Сержант Переметин, родом из Рязани, — с готовностью представился белобрысый. — Командир отделения пулеметной роты стрелкового полка. В плен попал осенью 42-го. Бежал из поезда с военнопленными. Всю зиму скитался по Польше, пытался уйти на восток, пока не повстречался с нашими партизанами. Здесь, в Польше.

— А я ефрейтор Важин, — морщась от боли, пока его рану обрабатывала и перевязывала Майя, представился второй солдат. — Волжанин я, из Астрахани. Сапер. Партизаню тут уже почти год, как из лагеря бежал с двумя товарищами.

— А меня зовите пока просто — товарищ полковник, — усмехнулся Завалкаев.

— В окружение попали? — понизил голос Переметин и понимающе кивнул головой: — А ловко вы этих поляков перестреляли. Мы уж думали с Евсеичем, что нам крышка.

Оперативники не стали переубеждать слишком «понятливого» сержанта. Не время и не место открывать карты. Да и незачем этим солдатам знать об их группе, как незачем пока им знать и об Особом отряде Смерш ИГЛА. Поэтому, не вдаваясь в подробности и вполне обоснованно, Завалкаев попросил провести их в партизанский отряд и встретиться с командиром. Свидетельства этих двоих будут очень уместными. Бывшие пленники смогут поручиться за своих освободителей перед командиром отряда.

Это был бы самый быстрый и короткий путь в партизанскую среду. Неизвестно, сколько подполье будет выходить на связь с отрядами советских партизан. Да и гарантии городского подполья не всегда самые надежные. Городские неизвестные вполне могли быть подосланы гестапо, раздобывшим пароли и установившем явку. Немцы не оставляли попыток подослать свою агентуру в городское подполье и в партизанские отряды. А тут быстрая и умелая расправа над «аковцами». Правда, сомнения могли возникнуть и в этой ситуации. Формально и Армия Крайова, и фашистская Германия были врагами, но, по сути, активных боевых действий между ними почти не было.

К концу следующего дня повозки втянулись в старый сосновый лес. Колеса мягко катились по песчаной почве, густо усыпанной хвоей. Переметин шел рядом с Луговичем, показывая дорогу. Они же составляли передовой дозор. Оба шли молча, обмениваясь только короткими фразами по поводу выбранного пути, где могли пройти телеги.

А вот с раненым ефрейтором Важиным Завалкаеву удалось поговорить. Он умело развязал язык партизану, и тот довольно подробно рассказал о боевых акциях. Надо отдать должное, о командире и численности отряда сапер ничего не рассказал, но не удержался, чтобы не похвалиться работой. Опытному разведчику было достаточно и этой информации, чтобы сложилось впечатление о действиях партизан. А сделал отряд, судя по рассказам сапера, немало.

Отряд большой, но разбит на несколько подразделений, и у каждого свое место базирования в лесу. Это Завалкаев понял. Командир — кадровый советский военный, хорошо знающий штабную работу. Иначе бы он не смог наладить взаимодействие подразделений, снабжение и решать другие вопросы. Значит, в Красной армии он был на должности гораздо выше, чем командир роты. А значит, и звание не ниже майора. А еще у этого человека хороший житейский опыт, скорее всего, он родом не из города, а деревенский парень, который попал в армию и сделал там карьеру командира. Чувствовалась основательная хозяйственная хватка. Нет, он не был тыловым командиром, он умел смотреть широко. А может, у него за плечами и военная академия, но уж точно боевой опыт до июня 1941 года.

Почему так решил Завалкаев? Да потому, что, если исходить из рассказов ефрейтора, командир их отряда имел хорошую связь и умел наладить взаимодействие с другими отрядами, в том числе и с польскими. Смог же он весной этого года разгромить гарнизон одного польского города. Там на станции останавливался эшелон с медикаментами. Перебить гарнизон общей численностью около двухсот человек трудно, не имея хотя бы трехкратного перевеса в бойцах и вооружении. Трудно, если ты еще и не хитрец из хитрецов. А говоря по-военному — талантливый тактик боевых действий. Учебник и его разделы «Стрелковая рота в наступлении» и «Стрелковый батальон в наступлении» — это одно, а вот выстроить схему и реализовать ее на чужой территории, организовав для этого не своих, а дружественные части партизан, — это совсем другое.

— Стой, кто идет! — раздалось из-за кустов.

Лугович сразу остановился, чтобы дозорный за деревьями не расценил его поведение как опасное.

— Свой, не стреляй! — крикнул сержант.

— Это ты, Переметин? — снова раздалось из кустов.

— Давай сюда один, остальные на месте!

Переметин повернулся, поднял руку и скомандовал повозкам остановиться. Бросив Луговичу, что все нормально, это свой дозор, пошел на голос. Лугович стиснул зубы. Да, бывают такие минуты, что ты начинаешь жалеть, что совершил тот или иной поступок, что встретился с тем или иным человеком, что вообще ввязался в это дело, когда проще было пройти стороной. Проще и спокойнее.

Много мыслей промелькнуло в голове сержанта. Но самой яркой, от которой трудно было избавиться, была мысль, что они своими ножками, добровольно пришли в засаду. И очень яркой эта неприятная, мягко говоря, мысль была потому, что Лугович торчал сейчас на лесной дороге на открытом участке, видимый со всех сторон, как одинокий куст посреди поля. И, главное, ничего уже изменить нельзя. Неприятная мыслишка. Гаденькая.

Торчать пришлось до тех пор, пока снова не раздался тот же самый властный голос. Куда делся Переметин, Лугович выяснять не стал. Тут так: в чужой монастырь пришел, чужому уставу и поклоняйся. Голос приказал с места не двигаться, оружие держать на ремне. Не разговаривать. Ждать.

Лугович не удержался и съязвил:

— А по нужде отойти можно?

— Дуй где стоишь, — ответил другой голос, помоложе и позадорнее. — Если невтерпеж!

Следом кто-то хохотнул, но его осадил строгий командирский голос. Ясно — боевое охранение, отправили нарочного с сообщением командиру. Оттуда прибежит дежурное подразделение и сопроводит незваных гостей под охраной на базу. Ну что ж, хлопцы службу знают, только вот ноги уже сами не свои после трех суток ходьбы. Хорошо им там сзади, они хоть в телеге посидеть могут.

Погода никак не налаживалась или просто пыталась соответствовать ситуации.

Митя Бакин вздрогнул, когда из леса вышли с десяток партизан с трофейными автоматами и винтовками. Смотрели они на гостей настороженно. Никто в разведчиков открыто не целился, но было понятно, что команда может прозвучать в любой момент. Мужики разного возраста: кому едва стукнуло двадцать, как показалось Бакину, а кому уже перевалило и за пятьдесят.

Они шли сначала по еле заметной дороге, а потом напрямик, через лес. Он встречал их не птичьим щебетанием, а сырой, въедливой тишиной. Партизаны открыто не рассматривали гостей, но Важина узнали.

Лагерь они увидели не сразу. Сначала запах: терпкий дух прелой хвои, смешивающийся с дымом, который не поднимался вверх, а стелился низко, будто боялся неба. Потом — первая рогатка на тропе и окрик. Из-за поваленной сосны выросла фигура в телогрейке с дырой на локте, с винтовкой, направленной в грудь незнакомцев. Их встретили без выстрела, но и без хлеба с солью.

Командир отряда принял гостей в своей землянке — низкой, с потолком, пронизанным корнями, которые свисали, как жилы. Это был сухой, поджарый человек лет сорока в галифе и польском военном кителе без знаков различия. Только по выправке да по тому, как он разговаривал, чувствовалась командирская выправка Красной армии.

— Документы, — коротко бросил он.

Документов не было. Завалкаев спокойно высказался на этот счет.

— Какими документами мы можем располагать? — спросил полковник. — Настоящие советские — это смертный приговор, если мы попадем в руки гестапо. Любые поддельные ничего не стоят. В том числе и в ваших глазах.

— Обыскали? — проигнорировав замечания незнакомца, спросил командир отряда. — Разведите их по разным землянкам. Пусть не торчат под дулами на дворе. Женщину — в медпункт.

Завалкаев не двинулся с места, когда партизаны стали выводить остальных наружу по ступенькам. Командир отряда не возражал. Значит, поговорить удастся. Сейчас ему доложат обстоятельства знакомства с Переметиным и Важиным и дальше будет легче. В любых обстоятельствах лучше все-таки говорить, а потом уже стрелять. Увы, часто бывает наоборот.

Развели их быстро, без лишних слов. Мужчин — по землянкам, разбросанным по склону оврага так, что из одной не было видно другую. Их вели не под дулами, но все же не как друзей или дорогих гостей.

Когда Бакин и Лугович попали внутрь этих простых по устройству жилищ, внутреннее пространство рассказало им о многом. Особенно сержанту, который знал толк в блиндажах, землянках и дзотах, в отличие от Бакина. Землянки были не просто жильем. Это были норы людей, которые уже умирали один раз — в немецком плену. Внутри пахло горелой глиной, махоркой и тем сладковатым запахом, который бывает от долгого ношения одежды. Нары в два яруса. Меж бревен — влажный мох, который при малейшем ветре ронял на спящих мелкие капли. Света почти нет: коптилка из артиллерийской гильзы чадила маслянистым пламенем, выхватывая из тьмы обветренные лица. У стены в ящике несколько немецких гранат на длинной ручке. В центре между нарами небольшой стол, сколоченный из разномастных досок. По сторонам две лавки.

В одной из таких землянок Луговича встретил хозяин — бородатый человек без двух пальцев на правой руке. Он сидел, поджав ноги, и точил нож о кусок кирпича. На гостя, которого привел молодой автоматчик, даже не глянул. Сказал только хрипло, простуженным голосом:

— Сядь в углу. И не дергайся. Третьего дня одного с «языком» спутали — закопали. Отоспался потом.

Смеяться не хотелось. Луговой сел на крайние нары, откинулся спиной на бревенчатую стену и стал ждать. Все равно ситуация разрешится положительно. Скорее всего. Завалкаев свое дело знает получше любого здесь. Им и не снилось, какие он операции проводил, из каких передряг выпутывался. Обойдется. Нужно только время.

Майю отвели под навес, возле которого виднелись двери двух землянок. Под навесом висели пучки каких-то трав, наверное, лекарственных. Автоматчик кивнул на гостью и сказал девочке-медсестре:

— Вот, Анютка. Пусть пока у вас тут побудет. Так командир велел. Я рядом, если что.

Медпункт оказался самой большой землянкой, вырытой у подножия старой ели. Порогом служила дверца от немецкого кузова — с еще видимым номером части. Внутри горел фонарь «летучая мышь», Майя сразу зажмурилась, чтобы после яркого дневного света привыкнуть к слабому освещению.

Здесь были нары в один ярус аж в четыре ряда по всей землянке с узкими проходами между ними. Вдоль стен лежали люди: раненые, изможденные, изломанные. У стены два пустых места, застеленные одеялами. Майе вдруг показалось, что оттуда недавно вынесли умерших. Вместо стола — две доски на чурбаках. На них йод в пузырьке, горсть тряпок, ножницы, заржавевшие от крови. На подоконнике — вырезанная из дерева кукла. Чья-то тоска по дому.

Майе запомнился парень лет двадцати без ноги. Ампутация была сделана, видимо, обычной пилой — край жгута торчал, и бедро распухло, как колода. Рядом с ним лежал старик с перевязанной, неестественно запрокинутой головой, он дышал часто и неглубоко, как загнанная лошадь. В углу, поджав под себя уцелевшую ногу, лежал солдат в фуфайке, пробитой осколком. Медсестра, девочка лет восемнадцати в телогрейке не по размеру, меняла ему повязку. Она повернулась и спокойно посмотрела на Майю:

— Садись у печки. — Голос у нее был не по годам взрослый, грудной. — Топится она плохо. Зато не замерзнешь.

Печка была сделана из жестяной бочки, проржавевшей насквозь. В ней слабо догорали сырые ветки. Дыма было больше, чем тепла.

Майя сняла с себя жакет и прошла между лежанками к девочке.

— Давай я тебе помогу.

Командир отряда кивнул, и Завалкаев сел на лавку.

— За это спасибо, — устало выдохнул полковник. — Трое суток почти без остановки топаем.

— Далеко собрались? — вскинул бровь партизан. Терпения и решительности этому человеку было не занимать.

— Послушайте. — Завалкаев посмотрел внимательно в глаза командиру. — Я не знаю, как вас зовут, но думаю, что в Красной армии вы имели звание майора. Или подполковника? Хотя нет, майора.

— Это к делу не относится, — спокойно ответил командир отряда. — Речь о вас, а не обо мне.

— О вас тоже, но не прямо сейчас, — отрезал Завалкаев непререкаемым тоном. — Надеюсь, вам достаточно того, что мы с боем освободили двух ваших бойцов, когда их хотели казнить «аковцы»? Достаточно для того, чтобы доверять нам?

— Нет, не достаточно, — спокойно возразил партизан. — Вы перебили группу поляков, которые пусть и не любят нас и являются нашими врагами, но они враги и для немцев тоже. Разве не могло гестапо разработать такой план? Еще бы, спасение товарищей героями, о которых я ничего не знаю, но должен поверить им на слово!

— А вы молодец, — улыбнулся Завалкаев. — У вас очень живой ум. Немудрено, что вы создали такой отряд и так умело действуете. Хорошо, не будем обмениваться подозрениями. Я даже не буду пытаться объяснять вам, что и ваш отряд мог быть подставлен нам гестапо по вашей же хитрой схеме с гибелью нескольких «аковцев». Не будем терять время. У меня при себе рация и связь с Москвой. Если у вас есть связь с Центральным штабом партизанского движения, то вам там подтвердят, что мне можно доверять. И даже передадут, что вы должны мне помочь.

— Я? Должен? — Спокойствие и рассудительность вдруг изменили партизану и он, побагровев, уперся руками в самодельный стол и поглядел на гостя с недоумением. — А кто мне помог, когда я тут кровью харкал? Я один собрал людей, создал этот отряд. Я вооружил его, организовал другие отряды и теперь могу наносить серьезные удары по врагу!

— Хвалю, — спокойно ответил Завалкаев. — Хочу спросить только… так, на всякий случай, а то вдруг мы не понимаем друг друга… А что все остальные командиры Красной армии в это время делали? Я не думаю, что кто-то еще из старших командиров, даже не находясь в строю, сможет вот так заявить о своем неподчинении командованию. Думаю, что эту тему мы с вами поднимать больше не будем. Поговорим вот о чем. Если у вас есть связь с Гнездичем, можете спросить о нас у руководителя их подполья.

— Ждите утра, — после короткого молчания ответил командир отряда и кивнул автоматчику, чтобы тот увел гостя.

Завалкаева отвели в землянку, где спали двое бойцов. Автоматчик указал на свободную лежанку и сказал, что на ней можно отдохнуть. Сам уселся у двери и положил автомат на колени. «Ну и хорошо», — решил полковник и, натянув пиджак на голову, задремал.

За стеной стонал раненый. Сыпалась земля с потолка. Где-то в темноте фыркали лошади, укрытые под общим навесом из жердей и лапника — там пахло конским потом и солдатской кашей. «Может, и покормят», — подумал он, проваливаясь в глубокий сон.

Перед тем как отключиться, Завалкаев успел подумать, как там Ордынцев и Клицш. Ребята опытные, но не случилось бы беды. И на старуху бывает проруха…

Михаил Ордынцев думал об этом же ближе к вечеру, когда с окраины небольшого польского городка они с немцем двинулись к лесу. Их миссия закончилась, нужно было двигаться к месту встречи с группой. Никаких признаков школы абвера они тут не нашли. Значит, прав командир: искать ее надо в районе Шиклова, Кобылина и Нувого Свята.

Скоро сумерки. Небо темнело над польским местечком, выбеливая стены костела и превращая лужи на разбитой брусчатке в зеркала свинцового цвета. Ордынцев и Отто, тесно прижавшись к стене сарая на окраине, осматривали опушку леса. Последний шаг — метров четыреста — и все, лес. Дальше напрямик к месту встречи с группой и доклад командиру. Эту часть работы они с Красным Отто выполнили.

Старший лейтенант Михаил Ордынцев чувствовал, что опасность еще не миновала. То ли интуиция, то ли какие-то едва уловимые признаки, за которые цепляется взгляд.

Отто толкнул напарника в бок:

— Чего замер? Пошли. Скоро стемнеет, надо до ночи убраться отсюда подальше. Вдруг тот патруль в городке, который нас видел, сообщит, что двое неизвестных прячутся в развалинах. Перекроют выход из города, и тогда нам… как ты там говоришь? Алес?

— М-да, — не поняв шутку, задумчиво пробормотал Михаил. — Алес гутен морген.

Он чувствовал, как под гимнастеркой по спине течет липкая струйка пота — не от жары, а от напряжения. Еще вчера Отто Клицш сделал свой вывод: «Пусто, Миша. Их тут нет. Только комендатура и жандармы». Его немецкое гортанное «р» звучало сейчас, в тишине, особенно зловеще.

Михаил зло сплюнул. Значит, она западнее. Ближе к Варшаве, в ста километрах отсюда. Путь туда лежал через леса, болота и сплошную линию немецких постов. Но медлить нельзя — группа ждала их с данными, а Москва ждала срочный доклад. Не любят в Москве ждать, ох не любят!

Кивнув напарнику, Михаил двинулся дальше. Они прошли огородами, мимо заколоченных хат, пахнущих терпкой полынью и гарью.

Лес встретил их тишиной, которая на войне зачастую воспринимается хуже любого взрыва. Ордынцев первым почувствовал неладное и замер, подняв кулак. Отто застыл каменным изваянием. Они прислушивались к тому, что удалось различить за шорохом листвы в кронах деревьев. Щелчок взводимого курка был едва слышен, но он прозвучал как выстрел. Из-за густого орешника и старых дуплистых сосен появились фигуры. Зеленые петлицы с желтой нитью — полевая жандармерия. «Цепные псы»!

Фельдфебель с металлической бляхой на груди «Feldgendarmerie», поигрывая автоматом, лениво наставил ствол на Ордынцева. «Выследили! Поняли, где нас ждать. Значит, там, в городе, уже расставили секреты вокруг городка. Грамотно действуют сволочи!»

За спиной фельдфебеля маячили еще шестеро, с довольными, сытыми рожами. Конечно, это же не фронт. Для них это развлечение и возможность получить отпуск.

Положение было хуже некуда. Два пистолета против семи стволов в двадцати шагах. Мгновение, и их просто скосят очередью. Рука Михаила дернулась было к карману куртки, но вовремя остановилась. Не так, не успеть. Нужно иное решение. Нужен какой-то ход.

Выручил напарник, сообразив, что нужно сделать. Отто, продолжая, как и Михаил, держать руки чуть приподнятыми, сделал шаг вперед. Он нахмурился, изобразил суровое выражение лица и, глядя прямо в наглые глаза фельдфебеля, заорал зычным командным голосом, на котором говорят только в Берлине:

— Halt! Reichssicherheitshauptamtes! Schnell, die Waffen senken! [5]

Фельдфебель опешил. В его глазах промелькнуло что-то похожее на разочарование. Произношение, манера — все это было хорошо знакомо и требовало беспрекословного подчинения. Немцы замерли, инстинктивно опуская стволы вниз. Документы, конечно, придется проверить… вдруг и правда из гестапо? Секунда замешательства. Секунда чужого сомнения, но именно этого Ордынцев и ждал.

Михаил не выхватил оружие, не стал терять драгоценные секунды. Быстро сунул руку в карман куртки и сразу нажал на спуск, стреляя через карман. Первая пуля вошла фельдфебелю в плечо, заставляя его выронить автомат. Второй выстрел в голову солдату слева, он рухнул на бок, ломая кустарник. И только после этого Ордынцев вытащил руку с пистолетом из кармана и бросился в сторону.

— Врассыпную! За деревья! — крикнул он по-русски, и оба бросились в разные стороны.

Немцы, выходя из ступора, бросились за деревья и открыли беспорядочный огонь. Пули засвистели над лесной опушкой, сбивая кору с сосен и срезая ветки. Отто выстрелил дважды наугад, пригнувшись, отскочил в сторону, упал, перекатился за толстый ствол упавшей ели. Не мешкая, он высунулся из-за укрытия и хладнокровно послал две пули в живот ближайшему солдату, который неосторожно высунулся из-за дерева. Тот закричал и, выронив оружие, мешком осел на землю. Михаил выстрелил еще дважды, продолжая метаться из стороны в сторону, не давая немцам вести прицельный огонь. Ему удалось укрыться за крайними деревьями. Он увидел краем глаза движение — один из немцев попытался обойти его справа. Ордынцев метнулся за толстый дуб, упал на спину и выстрелил снизу вверх. Пуля вошла немцу под подбородок.

— Уходи через лес! — заорал Отто, пытаясь перекричать звуки выстрелов.

Он сменил обойму в пистолете, выскочил из-за своей ели, пока немцы сосредоточились на русском, и всадил несколько пуль в спину очередному противнику. Тот упал лицом в папоротник. Четверо были убиты, один ранен. Оставшиеся двое, обезумев от страха, вместо того, чтобы стрелять прицельно, ударили длинной очередью наугад из автоматов, особо никуда не целясь. Пули взрыли землю прямо там, где только что лежал Михаил, но разведчик, сделав кульбит, оказался в кювете рядом. Высунув руку, он не глядя дважды нажал на спуск. Одна пуля ушла мимо, но вторая нашла свою цель — попала в бок автоматчику.

Последний немец, увидев, что из семи человек остался он один, да еще подвывающий раненый фельдфебель, бросился, ломая ветки, через молодой осинник. Отто хладнокровно прицелился, выждал секунду и выстрелил. Беглец ударился лицом в ствол молодого деревца, а потом сполз на землю всем телом, оставляя кровавый след на тонкой коре.

Тишина, повисшая над опушкой, показалась зловещей.

— Бежим! — выдохнул Михаил. — Через десять минут тут будет целая рота. Они нам перекрывают путь в лес.

Понимая, что им невероятно повезло, разведчики бросились в чащу. Сначала они бежали, продираясь через заросли кустарника, не разбирая дороги, перепрыгивая через валежник и увязая во мхах. Ветки хлестали по лицу, раздирали щеки. От сумасшедшего бега оба взмокли, сердце колотилось, дыхание перехватывало. Но постепенно, углубившись в лес, они перешли на быстрый шаг, а потом и совсем сбавили темп. И только когда за спиной, где еще недавно гремел бой, больше не слышалось ни криков, ни выстрелов, ни звуков моторов, пришло облегчение.

Такое дурманящее, сладкое спокойствие, какое бывает только на войне, когда смерть, которая уже дышала тебе в затылок, вдруг выбрала кого-то другого. Отто остановился, прислонившись спиной к шершавой сосне, и беззвучно засмеялся. Михаил сорвал кепку, вытер лицо рукавом. Кровь стучала в висках.

— Живы… — прошептал он. — Живы… Обошлось на этот раз.

Опасность миновала. Там, на опушке, остались трупы немецких автоматчиков. Сейчас начнется облава, но у них есть фора. А значит, теперь — только на запад звериными тропами, без привалов, пока не кончатся силы.

Они двинулись дальше, оставляя за спиной дымный майский вечер, трупы врагов и кровавый след среди мхов и лишайников. Где-то впереди, в темноте леса, их ждала группа боевых товарищей.

Только к утру, смертельно уставшие, они повалились на траву неподалеку от родника, где была назначена встреча. Отлежавшись, разведчики поднялись на ноги и стали искать следы. Но ни условного знака, ни записки, ни каких бы то ни было признаков человека здесь не было. Неужели что-то случилось?

Отто заволновался, вопросительно глянул на Михаила.

— Ждать! Будем ждать, — приказал Ордынцев. — Пока у нас другого выхода нет. Мы не на Невском проспекте, тут ситуации разные бывают. Как у нас с тобой недавно, а?

Марек вскочил с лавки и с широкой улыбкой бросился пожимать руку Завалкаеву. Те несколько человек, что находились в командирской землянке, переглянулись удивленно и немного смущенно. Значит, гости говорили правду, значит, повезло Важину с Переметиным, что бойцы вышли именно на это село и вовремя освободили их. А тут еще и связной Марек подтвердил, что направлялся в эти места, чтобы предупредить командиров больших отрядов о прибытии людей из Москвы.

— Вон вы как! — качал головой связной. — Вперед меня успели сюда добраться. А я думал, будете по лесам ползти, обходить населенные пункты. А вы, значит, напрямик?

— Не совсем напрямик, — похлопав Марека по плечу, Завалкаев уже не как гость, а почти по-хозяйски подошел к шаткому столу и уселся на лавку. — Я там оставил пару человек проверить насчет разведшколы. Они должны этой ночью прийти в условленное место. Надо бы их встретить и доставить сюда. Я дам своего человека, который эти места хорошо знает.

Командир отряда что-то шепнул одному из партизан, и тот быстро вышел из землянки. Работа началась, но странно, что еще не пришлось познакомиться. Теперь таиться не стоило, теперь можно действовать открыто.

Завалкаев поднялся с лавки, одернул пиджак, как гимнастерку, и представился:

— Я командир Особого отряда Смерш Наркомата обороны полковник Завалкаев. С группой товарищей направлен в эти леса под Варшавой с целью поиска и уничтожения разведывательно-диверсионной школы абвера. Через Центральный штаб партизанского движения отряды и подполье были предупреждены о нашем прибытии. Всем командирам предписано оказывать группе посильную помощь в выполнении этого задания. Не мне вам объяснять, какой ущерб наносит активно работающая немецкая разведывательно-диверсионная школа нашей армии и тылам. Ее уничтожение позволит сократить поток немецкой агентуры, а захват личных дел курсантов, а также архива школы даст возможность выйти на ранее заброшенных агентов, выявить их связи в нашем тылу. Время пассивного вылавливания парашютистов прошло. Смерш начал активную работу в том числе и за линией фронта. Прошу представиться.

— Командир партизанского отряда «Звезда» майор пограничных войск Громов. — Командир поднялся с места. Следом стали вставать и другие — заместитель командира, начальник штаба. Третьим по счету поднялся высокий, со спортивной фигурой молодой мужчина и, чуть улыбаясь, представился:

— Начальник особого отдела погранотряда Западного округа капитан Бурмистров. В настоящее время — заместитель командира отряда по разведке. — И чуть помедлив, добавил: — Здравия желаю, Егор Степанович! Помните меня?

— А я смотрю, лицо знакомое! — улыбнулся в ответ Завалкаев, делая вид, что только что узнал старого знакомого. — Олег Бурмистров? Харбин?

— Так точно. Я тогда в группе прикрытия был. Как Мария Ивановна? Благополучно тогда выбрались?

— Нет, Олег, погибла Мария Ивановна, — покачал головой полковник. — А ты-то как здесь оказался?

История разведчика оказалась непростой. 22 июня принял бой вместе с бойцами погранотряда, был контужен и отправлен в тыл. По дороге колонну разбомбили, Бурмистров отполз в лес. Когда пришел в себя, увидел, как немцы на дороге добивают раненых пограничников. Капитан в те дни сразу понял, насколько гитлеровцы ненавидели именно пограничников. Правда, иногда вместе с ними и военврачей расстреливали, не разобравшись, едва увидев зеленую окантовку и зеленые петлицы. Понял сразу, сбросил гимнастерку, сунул документы в карман штанов и в одной рубахе стал пробираться на запад в поисках какой-нибудь действующей части. Через пять дней мытарств, в течение которых он дважды нападал на немцев и перебил в общей сложности человек двадцать гитлеровцев, пограничник угодил-таки в плен. Документы спрятал под корягой, изобразил из себя контуженного. Понимал, что поступил не совсем по уставу, но в тот момент он уже считал, что лучше нарушить устав и, оставшись в живых, продолжать бить врага, чем сохранить документы и гордо погибнуть тут в безвестности.

А дальше все просто, все, как у многих, — временные лагеря, пересыльные лагеря, потом переброска в Польшу на восстановительные работы и побег. Он долго готовился, понимал, что второго шанса, скорее всего, не будет. Поймают после неудачной попытки — и конец. Не поймали.

Лугович с двумя партизанами верхом, с запасными лошадьми умчались встречать Ордынцева. Вернулись они чуть за полдень. Михаил и Отто ловко соскочили на землю, пробежали глазами по лицам, увидели, что вся группа в полном составе, и заметно успокоились.

— В указанном районе разведывательно-диверсионной школы нет, — доложил старший лейтенант. — Никаких признаков, товарищ полковник.

— Она, скорее всего, где-то здесь, Миша, — кивнул Завалкаев. — Как добрались? Без стычек?

— Была небольшая, — улыбнулся Клицш и показал на дырки от пуль на правом кармане Михаила, — но все обошлось.

Через час Завалкаев собрал в командирской землянке тех, кто ему был нужен, — Громова, Бурмистрова и связного Марека. Начиналось самое главное, теперь надо было не ошибиться в тактике проведения операции.

— Школу будем искать всеми силами, которые у нас есть, — строго заявил полковник. — Надо определиться с контактами. Есть два варианта: либо Марек по своей линии выходит на командиров отрядов и связывает меня с ними, либо…

— Я думаю, что у меня это получится быстрее, — закончил мысль Завалкаева командир отряда. — Марек — парень энергичный, но ему нужно время, а его не все тут знают. Через подполье оповещать — дело долгое.

— Вот и хорошо, спасибо, майор, — кивнул Завалкаев, разворачивая на столе карту. — Сейчас нужно привлечь к поискам другие отряды, но не все, а лишь те, кто находится в нужных нам районах: Шиклов и его окрестности, Кобылин и его окрестности, ну и Нувый Свят. Когда найдем школу, тогда по факту и будем планировать дальнейшие действия. Нам придется привлекать и других бойцов. Школа хорошо охраняется, да и количество курсантов там не пять человек, а несколько десятков. Плюс гарнизон, плюс польская полиция.

— А не слишком ли мы голову ломаем? — спросил Громов. — Дело-то простое, много раз испытанное! Так, Бурмистров? Окружили, забросали гранатами и взрывпакетами для воспламенения, пулеметами прочесали всю территорию — и в лес. Дешево и сердито. И главное, никаких концов, только одни головешки.

— Товарищ майор, — спокойно, но очень веско сказал Завалкаев. — Напоминаю еще раз, что цель нападения на школу — захват архива, данных агентуры. И только во вторую очередь — уничтожение школы и курсантов. В случае возникновения критической ситуации уходить придется только с архивом, не выполнив второй части задания. Это допустимо, но нежелательно. Уничтожению подлежат руководители школы, инструкторы и курсанты, которые являются предателями Родины. Исходить в процессе планирования и осуществления плана прошу именно из этих соображений.

Когда все разошлись и Завалкаев остался наедине с Громовым, майор вдруг заговорил другим голосом. Теперь в нем сквозила обида:

— Я, конечно, все понимаю, товарищ полковник. Вы прибыли из Москвы, у вас приказ, вы на службе. А мы вот здесь никаких приказов не получаем, мы просто бьем врага, где встретим. У нас один приказ — приказ сердца! Убивать, уничтожать. Родину защищают везде, а не только на линии фронта. А кто-то спросил нас, насколько нам это легко дается? Мы могли бы по хатам сидеть, паночек себе найти теплых и кормиться каждый со своего стола. И не опасно, и тепло. А мы сражаемся. Голодные, холодные, и в жару, и в холод — бьемся. А где помощь Родины? На передовой хоть боеприпасы выдают, кухня в каждой роте, повара, старшины. И валенки, и полушубки выдаются. Лекарства опять же! А вы спросили, как мы выживаем здесь — вот в этих землянках, почти без медикаментов, которые приходится отбивать у гитлеровцев. Без еды, которую тоже приходится добывать с боем и терять при этом людей.

— А вы думаете, товарищ майор, что на передовой легче? Легче в Сталинграде было, под Москвой? А знаете вы, в каких условиях сражаются наши войска под Ленинградом, где жесточайший голод? У нас у всех есть приказ и долг перед Родиной. Вы военный человек и принимали присягу, клялись своему народу. А трудно всем, невыносимо трудно всем. Продуктов вам не хватает? Медикаментов? А вы знаете, как стоят у станков подростки, как они падают от голода в обморок? Их отцы на фронтах, а они заменили их на заводах.

— Я понимаю, товарищ полковник… — начал было Громов, но Завалкаев его перебил:

— Понимать — значит видеть дальше, чем это можно делать с вашего командного пункта. Вас учили командовать, выполнять приказы любой ценой. И вы такие же приказы отдаете. Так что не надо этих разговоров и обид. Я до вас добрался, я вас свяжу с Центром партизанского движения. Да, не сразу, но и вы начнете получать помощь с «большой земли», как это у них называется. Но вы будете получать и приказы. Есть Наркомат обороны, есть Генеральный штаб и Государственный комитет обороны. А вы войсковая часть, пусть и без номера, без флага. Под Москвой десятки тысяч ополченцев полегли, преградив путь врагу к столице. Такие же вот, как и ваши бойцы. Вот все, что я могу вам сказать, товарищ майор.

Отто Клицш, пройдя с Ордынцевым немало километров, да еще и попав в засаду, никак не пострадал. А вот когда Лугович привез их с партизанами с точки встречи в лагерь, здесь немцу не повезло. Спрыгивая с лошади, он подвернул ногу. Завалкаев молча наблюдал, как местный медик Анютка осматривает повреждение, и холодно смотрел на виноватую улыбку своего бойца. А когда Анюта сказала, что ничего страшного, это просто растяжение связок, командир только покачал головой:

— Остаешься в лагере, Отто. Это приказ! Ты мне нужен здоровый и бодрый. На тебя расчет серьезный, а ты с лошади соскочить не смог. Тебе задание на эти дни — лечиться, ногу не травмировать и оберегать Майю с рацией.

— Товарищ полковник… — начала было Полянская, но Завалкаев холодно посмотрел на нее, и та замолчала.

— Людей не хватает, Майя, а ты нужна будешь и во время связи, и когда будем разгребать архив школы. Тебе и Отто придется за всех решать, с вашим знанием языка, что уничтожить, а что брать с собой в Москву. Это понятно?

— Понятно, — тихо ответила Майя.

— Вот как бы еще вам понять, что приказы не обсуждаются. Вы, конечно, человек не военный, но постарайтесь привыкнуть к нашей специфике.

Несколько групп партизан вместе с разведчиками ушли ближе к ночи на поиск. Надо быть на месте к утру, чтобы не терять ни часа светлого времени суток.

Майя, грустная, сидела у костра, когда к ней, опираясь на самодельный костыль, подошел Отто. Он постоял немного, потом уселся рядом на бревно. Некоторое время сидели молча. В лесу было тихо, только сверчки пели свои песни неподалеку в траве да потрескивали дрова в костре. Тепло огня ласкало лицо, а в ясном черном небе искрилась целая россыпь ярких звезд. Майя задумчиво подбрасывала в огонь хворост, а потом вдруг заговорила:

— Отто, я каждый день думаю об одном и том же. Я учила детей языку Гете. Их родители — рабочие, врачи, пекари — казались мне обычными людьми. Совсем недавно у вас было мощное коммунистическое движение. Тельмана знал каждый. И вдруг — Гитлер, исключительная нация, раса господ. Я не понимаю, как немцы приняли это? Ведь вы не глупее нас. Как за семь лет все так перевернулось?

Немец молча смотрел на огонь, положив подбородок на свой костыль. Пожав плечами, он грустно улыбнулся и посмотрел на женщину:

— Майя… ты спрашиваешь как человек, который смотрит на реку и не видит подводных камней. Я сам немец. И это моя боль. Не их, не нацистов, а моя боль за то, что мой народ сделал с собой и с миром.

Отто взял палку и поворошил угли. Искры тут же взлетели вверх и растаяли в темноте.

— Ты говоришь «вдруг», — продолжил антифашист. — Но ничего «вдруг» не бывает. Когда я был мальчишкой, в Гамбурге, после войны, в голодные годы, я видел, как росли цены, как они сжирала наши марки. Мой отец приносил домой чемодан денег, но на них нельзя было купить даже буханку хлеба. Люди теряли все. Им было стыдно. Они искали, на кого этот стыд переложить. Коммунисты говорили: «Виноват капитал, юнкеры, рейхсвер». Но для простого лавочника или безработного слесаря это было слишком сложно. А Гитлер сказал просто: «Виноваты евреи, марксисты и Версаль». Понятно? Унижение превратили в ненависть.

— Но Тельман! — перебила его Майя. — У него за спиной стояли сотни тысяч рабочих. Почему они не удержались?

Отто горько усмехнулся и покачал головой:

— Потому что коммунисты тоже сделали ошибку. Не знаю, но мне так кажется. В тридцать втором году мы называли социал-демократов «социал-фашистами». Мы били их, а не нацистов. А потом, когда Гитлер пришел к власти, — законно, через интриги и страх, — наши вожди растерялись. Тельман верил в последний бой, но ждал, когда поднимется весь народ. Загорелся рейхстаг, и поймали поджигателя с билетом компартии в кармане. Я помню возмущение многих людей, кто пока еще сторонился Гитлера и нацистов. Но Гитлер всех переиграл и получил большинство. Он знал, на каких чувствах народа нужно играть. Тех, кто больше всего ценит домашний уют и сытый желудок. Я не сужу, я просто пытаюсь понять сам и объяснить тебе.

— Но остальные? Те, кто не был коммунистом? Учителя, врачи, инженеры. Они что, поверили в арийскую расу?

Отто поднял на нее глаза, и Майя увидела, сколько в них боли, сколько усталости в этом еще не старом человеке. Немец снова заговорил:

— Знаешь, что сказал мне мой дядя, лютеранский пастор, в 1935-м? Он сказал: «Отто, они дают работу. Они строят автобаны. У моего сына теперь есть форма, он снова мужчина в доме». Вот как это работает, Майя. Не идеология — достоинство. Когда тебя десять лет унижают, а потом приходит кто-то и кричит: «Ты — великий! Встань!» — ты встанешь. Даже если этот кто-то — психопат. Ты закрываешь глаза на то, что он бьет соседа, потому тебе дали надежду.

Отто помолчал, поглаживая ноющую щиколотку, потом достал из кармана сигареты, закурил и продолжил:

— Потом пришел 1939 год. Победа над Польшей за два месяца — это опьянило всех. Когда танки идут не на тебя, а от тебя, кажется, что ты прав. А вера в исключительность… это самый легкий наркотик. Она не требует труда. Не нужно учить детей, растить хлеб, строить заводы. Достаточно родиться немцем — и ты уже лучше поляка, русского или еврея. А люди устали думать. Нацизм дал им право не думать.

— Но ты же перешел к нам. Значит, думал.

Отто криво улыбнулся.

— Мне негде было спрятаться, когда меня призвали в армию. Я не знаю, на что я надеялся. У меня и в планах сначала не было переходить на вашу сторону. Думал, найду товарищей антифашистов, тогда вместе и решим, как быть. А потом… я видел, как они расстреливали еврейскую семью возле Бреста. Старик, две женщины, девочка с косичкой. И мой сослуживец, с которым мы пили шнапс накануне, плюнул перед выстрелом и сказал: «Раса». Я понял тогда: это не величие. Это животный страх перед тем, что кто-то может оказаться таким же человеком, как ты. И если это право — убивать за происхождение, то я не хочу быть немцем. Я лучше буду Отто, который хромает сейчас у вашего костра и помогает советской контрразведке.

Майя долго смотрела на огонь, как будто не решалась задать этот вопрос. Но потом все же спросила:

— А когда мы победим… что будет с вашим народом, Отто?

Немец пожал плечами:

— Будет стыд. На несколько поколений. И это правильно. Но я надеюсь, что когда-нибудь немецкий ребенок захочет быть учителем или врачом просто потому, что это хорошо. А не потому, что он «исключительный». Исключительность, Майя, всегда оборачивается войной и кострами. Нашими. И вашими. И ничьими больше.

— Знаете, Отто, пережить можно многое, многое вытерпеть, когда все вместе. Вместе и праздновать, и умирать, наверное, легче. Трудно, когда по одному. Знаете, я никому этого не говорила. Стыдилась, что ли. Или боялась, что меня отчислят из разведшколы. Я боюсь остаться одна в трудную минуту. Один на один со страхом смерти.

— Не бойтесь, Майя. — Немец улыбнулся и положил свою ладонь на ее руку. — Обещаю быть рядом с вами всегда в трудную минуту.

…Через два дня вернулись первые две группы — из Кобылина и Шиклова. Громова еще не было, и Завалкаев ушел совещаться в командирскую землянку с Бурмистровым.

Капитан принес карту и расстелил ее на столе. Завалкаев поводил пальцем и уверенно ткнул в точку на северо-восточной окраине городка.

— Вот здесь — пересечение двух улиц. Напротив разрушенная ткацкая фабрика, на другой стороне — несколько сгоревших одноэтажных домов. Там теперь все поросло молодым осинником.

— Это раньше было какое-то предприятие, — задумчиво произнес капитан.

— Да, там даже вывеска есть. Правда, не знаю, новая она или от прежнего предприятия осталась. Выглядит потрепанной. Там написано, что это «Дорожно-транспортное управление № 38». Вышек нет, но за воротами я видел немецких солдат. Забор глухой, кирпичный, территория довольно обширная.

— А вы уверены, товарищ полковник?

— В шесть утра топот сапог в течение получаса. Судя по звуку, там бежали строем около сотни человек — утренняя зарядка. Машина зашла, груженная под завязку. Груз плотно накрыт брезентом, но в одном месте сыпется крупа. Поставка продуктов питания для кухни. В десяти километрах полигон. Там действующее стрельбище и макеты для подготовки взрывников. Туда курсантов привозят на грузовиках. И это если учесть, что военная комендатура немцев насчитывает не более ста пятидесяти солдат, включая связистов, шоферов, денщиков. Польская полиция — около тридцати человек вместе с отделом криминальной полиции. Сам объект охраняется хорошо — около роты солдат.

Приемная Сталина в тот утренний час походила на аквариум, заполненный вместо воды тяжелым спертым воздухом, в котором перемешались застарелый запах табачного дыма и запредельного нервного напряжения. Начищенный воском пол блестел, как зеркало, отражая лоск сапог, блеск наград и золото генеральских погон. Вызванные на совещание члены Государственного комитета обороны сидели вдоль стен — молчаливые, неподвижные, точно статуи, которых оставили в комнате после закрытия музея.

Виктор Семенович Абакумов занял место ближе к окну, откуда хорошо была видна дверь, ведущая в кабинет верховного. Его тяжеловесная фигура, облаченная в тщательно отутюженный китель, с таким же тяжелым лицом и высоким лбом выглядела глыбой. Однако глыба эта жила своей мучительной жизнью.

На коленях главы Смерш почти перпендикулярно полу лежала толстая кожаная папка. Снаружи — тисненая надпись: «На доклад», внутри — пустота. Вернее, там лежали старые сводки, материалы по разным фронтам за последние сутки, сведения о двух перехваченных группах диверсантов. Всего двух по всем фронтам. Результаты бесполезных опросов агентуры и карта с нанесенным предполагаемым районом, где, по всем данным, вот уже три недели должна была находиться разведывательно-диверсионная школа абвера под Варшавой. Должна была. Но не находилась.

Руки Абакумова лежали на папке. Пальцы — толстые, с квадратными ногтями — с силой стискивали кожаные края мертвой хваткой. Стоило ему чуть ослабить хватку, и генерал тут же чувствовал, как от пальцев к локтю, а затем к плечам бежит противная позорная нервная дрожь. Дрожь, которую невозможно было остановить силой воли. Воля кончилась сутки назад, когда из-под Варшавы в последний раз пришло лаконичное: «Объект не обнаружен».

Абакумов смотрел прямо перед собой, на двойные дубовые двери с массивными бронзовыми ручками. Он не поворачивал головы, но краем глаза видел соседа слева — командующего артиллерией, который сидел с абсолютно белым лицом и что-то неслышно шептал, уж не молитву ли? Абакумов не молился. Он старался не дышать. Внутри все сжалось, как перед выстрелом в спину. Мысль работала с пугающей ясностью, свойственной приговоренным. Он знал, что Сталин спросит. Обязательно спросит. Вождь сегодня в дурном расположении духа — это чувствовалось по тому, как нервно метался туда-сюда его секретарь Поскребышев. Спросит: «Ну что, товарищ Абакумов, нашли школу? Где диверсанты, которых уже месяц ждут на железной дороге под Минском?» Ответ был только один. Честный и смертоносный: «Не знаю, товарищ Сталин». Три слова. Короткая фраза, которая отдавалась в ушах звоном погребального колокола. В другое время это стоило бы должности. В лучшем случае — ссылки в Свердловск начальником областного управления. Но сейчас, когда каждый день приносит фронтовую сводку с «огромными потерями» и «оставлением невыгодных рубежей», ответ «не знаю» от наркома госбезопасности мог стоить головы. Буквально.

По спине Абакумова текла одинокая, непрошеная капля пота. Он не мог ее вытереть, не мог шевельнуться. Пальцы, сжимавшие папку, снова дрогнули. Он сжал ее с такой силой, что хрустнули суставы. «Тихо, — приказал он себе голосом, похожим на скрежет лопаты по мерзлой земле. — Только не руки. Пусть думают, что я спокоен».

Генерал справа от него, неудачник из Генштаба, пытался незаметно поправить очки на переносице. Абакумов видел, как у него дрожали ресницы. Ему вдруг стало от этого немного легче.

Время превратилось в вязкую пасту. Секунды скрежетали, как траки танка по голому асфальту. Абакумов смотрел на папку и видел вместо нее собственную могилу. Он уже слышал голос Сталина — глухой, с грузинским акцентом, тягучий, как патока, в которой топили: «Абакумов, вы нас подводите…» И тут же воображение рисовало картину, как он выходит из кабинета уже не генералом, а тем, кого ведут под руки двое из охраны.

Он даже начал подбирать слова для последнего «политического» доклада, как вдруг дверь приемной приоткрылась.

Это был адъютант Абакумова — молодой майор, почему-то бледный до синевы, с лихорадочным блеском в глазах. Он скользнул вдоль стены, бесшумно, как тень, и наклонился к самому уху генерала. Щека майора была холодной и влажной от испарины:

— Виктор Семенович… Радио. ИГЛА передала. Только что. Школа найдена. Начата подготовка операции.

И, не дожидаясь ответа, адъютант испарился так же тихо, как и появился.

С Абакумовым случилось то, чего он сам от себя не ожидал. Чудо, но не святое, а земное, офицерское, вымученное годами оперативной работы. Он не вскочил, не заулыбался, не перекрестился. Только на секунду закрыл глаза. Спасибо тебе, полковник Завалкаев…

Мир разжал свои челюсти. Спазм, сжимавший горло, прошел. Сердце, которое стучало где-то в основании черепа, медленно и послушно спустилось обратно в грудную клетку. Пальцы. Господи, эти несчастные пальцы! Он с удивлением ощутил, что больше не нужно так стискивать папку. Руки лежали спокойно, тяжело, как два заряженных орудия на передней линии.

Абакумов аккуратно, не издав ни звука, расправил плечи. Он больше не был статуей. Он снова был хозяином своей судьбы, своего страха и своей папки, которая теперь наполнилась невидимым, но плотным содержанием победы. Он бросил короткий взгляд на соседа-артиллериста и чуть заметно, только уголком рта, улыбнулся. Тот не понял — но так было даже лучше.

В эту минуту дверь сталинского кабинета распахнулась, и на пороге возник Поскребышев с блокнотом в руке.

— Товарищ Сталин вас ждет, — ровно произнес он.

Абакумов поднялся первым. Легко, без единого лишнего движения. Папку он взял под мышку — не прижимая к груди, как мертвого младенца, а небрежно, почти артистично. Он шел к дверям, чувствуя, как под подошвами приятно пружинит ковровая дорожка. Голова была ясной, как осеннее небо после грозы. За спиной остался страх. Впереди был вопрос Сталина, но теперь у Абакумова был на него ответ. И ответ этот пах порохом и пóтом арестованных немецких агентов. Он переступил порог кабинета, и — впервые за все это долгое невыносимое утро — его пальцы не дрожали. Абакумов уверенно и с готовностью посмотрел в глаза верховному.

Через сутки вернулись другие группы партизанских разведчиков. Сомнений больше не оставалось — на окраине городка Кобылин находится та самая разведшкола абвера, которую они искали. Капитан Бурмистров оставил возле школы двух наблюдателей и теперь сам отправился в Кобылин на встречу со своим человеком из местного подполья.

Завалкаев собрал свою группу в землянке.

— Приступаем к активным действиям, — заявил полковник, вглядываясь в глаза разведчиков. — Объект найден, через час выходим все. Митя, рацию оставляешь в отряде. Вы с Майей будете нужны мне оба. Отто, как твоя нога?

— В полном порядке, командир, — кивнул немец. — Готов к работе.

— Отлично. Вам приготовили немецкую форму, у партизан с осени стоит в лесу немецкий «мерседес». Бурмистров обещал, что подпольщики изготовят вам с Майей документы. Несколько дней продержаться сможете. Вы журналисты из Берлина, у которых барахлит машина, и поэтому вы вынуждены остановиться в этом городке. Журналисты не хотят терять время даром, они решили подготовить небольшой репортах о жизни гарнизона в генерал-губернаторстве. Ваша задача — узнать как можно больше о школе, о состоянии боевой готовности гарнизона. Но ни в коем случае не идти на контакт с руководством школы. Это абвер! Они сразу заподозрят неладное, и легенда с журналистами рассыплется.

— Когда подойдут партизаны? — деловито спросил Ордынцев.

— Думаю, рассчитывать надо на двое суток, — ответил командир. — Громов связался с другими отрядами, даже поляки придут. Но я не думаю, что получится многочисленная группа. У майора боеспособных — только двадцать пять человек. Если придут хотя бы еще человек тридцать, будет хорошо.

— 50–60 человек для штурма школы — это очень мало, — покачал головой Лугович. — Это не лес, тут засаду не устроишь. Атаковать придется гарнизон за стенами, а там казармы и прочие строения. Нам тройной перевес нужен, и то… — Сержант красноречиво покрутил в воздухе пальцами, так и не подобрав подходящих слов для описания возможной неудачи.

Завалкаев хотел сказать, что многое зависит от того, как будет спланирована операция, что часть сил надо каким-то образом отвлечь, но тут руку, как в школе за партой, поднял Ордынцев:

— Разрешите, товарищ полковник? Мыслишка есть одна. Чисто оперативная!

— Излагай, — кивнул командир.

— Чтобы бить наверняка и малыми силами, нам точно надо знать, куда бить и как. Для этого в школе нужен свой человек. А у нас нет времени искать кого-то, кто подошел бы для вербовки. Значит, надо засылать своего. Я что думаю… хороший материал для школы тут в большом дефиците. Ну ищут они по концлагерям отчаявшихся, согласных на все, лишь бы выжить. Народ там изможденный и ненадежный для вербовки. Немцы сами понимают, что больше половины после высадки в наших тылах сразу сдадутся. Я сам с такими встречался.

— Что конкретно ты предлагаешь, Миша?

— Подставить меня под вербовку. Я все-таки в контрразведке не первый день. Оперативную работу знаю. Главное, легенду понадежнее придумать. И не обязательно, чтобы она могла выдержать проверку. Остальное — на мне. Все-таки в народном драмтеатре играл.

— Рискованно, — проговорил задумчиво Лугович. — Но может сработать. Тут старший лейтенант прав. Голод у них на хорошие кадры, должен быть голод. А если патруль задержит не подозрительную личность, а сразу, как по заказу, готовую для работы, а?

— Вот-вот, — обрадовался Ордынцев поддержке. — Я как раз прикинул тут варианты. Например, сбежал из эшелона военнопленный. Проверять, из какого именно эшелона и были ли там на него документы, — это время. А я сразу признаюсь, что из штрафной роты или вообще разжалованный. Пробираюсь не на восток, к своим, а ищу теплое местечко, где спрятаться и пересидеть в тепле и сытости. Мелкий, подленький, гаденький, но не перегибая палку. Скажу, например, что и у партизан был, они, мол, меня подобрали, а я и от них сбежал.

— Показать ложный лагерь? — сразу ухватился за эту мысль Завалкаев. — Это хорошая мысль.

…Через пару часов вернулся Громов, а потом начали прибывать и командиры других отрядов, готовых участвовать в операции. Марек тоже был здесь. Спрыгнув с коня, он махнул кому-то рукой и поспешил к Завалкаеву.

— Пан полковник, представляю вам поручика Ежи Квятны, командира польской группы Армии Людовой.

Невысокий молодцеватый поляк подошел быстрым шагом и вскинул два пальца к черному берету.

— Пан полковник, польские патриоты с вами. Рад вместе с вами бить проклятых швабов!

— Спасибо, поручик. — Завалкаев крепко пожал руку поляку.

Пожимая руку, полковник бросил взгляд на группу людей, от которой отделился польский офицер. Группа была небольшая, всего десять человек. Ну что же, и это помощь, когда каждый боец на счету.

Громов вытер потный лоб и с шумом выдохнул:

— Ну вот, семьдесят два человека собрали. Если честно, я и на это не рассчитывал. Отряды невеликие, разбросаны на большой территории. Да и не могу я ручаться за всех. Здесь только те, на кого я надеюсь как на своих.

— Отлично, майор, собирайте командиров в землянку!

К вечеру Ордынцева переодели в старую одежду, чтобы он выглядел как сбежавший из эшелона военнопленный. «Случайно попасться» немецкому патрулю он будет должен в самом Кобылине, а лучше на окраине при попытке якобы покинуть городок. Это будет знаком, что он в Кобылине ничего не ищет. Если Ордынцева задержат в другом населенном пункте, то могут и не связаться с разведшколой абвера, могут запросто отправить в лагерь, а это уже полный провал. На всякий случай несколько человек будут наблюдать за задержанием, а потом проследят, куда поведут старшего лейтенанта. Если не в школу, тогда придется проводить операцию освобождения. А это уже бой, а бой в Кобылине может насторожить абвер. Одним словом — нежелательное развитие событий.

— Давай, Миша, — напутствовал Ордынцева Завалкаев. — Помни, главное — вжиться в образ. Будут бить — сыграй благодарность, униженную благодарность. И помни: ты не предатель, ты типичный прохиндей, ты человек, который во всем видит свою личную выгоду, и плевать ему на все народы мира. Но не перегибай палку, для такого прохиндея преклонение перед германской расой должно быть на первом месте!

— Понял, Егор Степанович, — улыбнулся Ордынцев. — Буду стараться. Понимаю, что в этом театре за плохую игру закидают не гнилыми, а свинцовыми помидорами.

Остаток ночи Михаил провел в Кобылине, в теплом подвале рядом с котельной. Он оставил после себя характерные следы ночевки с газетами, на которых спал, со скудными объедками. А еще рваные носки, брошенные потому, что удалось раздобыть относительно целые.

Под утро, убедившись, что на улицах появились дневные патрули, Ордынцев начал пробираться к юго-западной окраине городка.

Утро было теплым, тихим и спокойным. Михаил, одетый в замызганную брезентовую куртку не по размеру и в стоптанные рабочие ботинки, вышел из тени кирхи ровно в тот момент, когда немецкий патруль — трое мрачных солдат с винтовками на плече — заворачивал за угол. «Главное, не перестарайся, — говорил Ордынцев сам себе. — Будешь хорошо убегать, они поленятся догонять и откроют стрельбу».

Он не ошибся в расчете. Сделав вид, что заметил патруль слишком поздно, Михаил заметался, как загнанный зверь, побежал не в переулок, где можно было скрыться, а вдоль забора, открыто и глупо. Этот бег был спектаклем: он специально спотыкался, хватался за штакетник, но ни на секунду не ускорялся настолько, чтобы исчезнуть из виду. За спиной раздался гортанный окрик, потом выстрел в воздух — короткий, резкий, как удар хлыста. Ордынцев упал — не стоило рисковать. Лежал, сжавшись в комок, пока грубые руки не рванули его за ворот и не перевернули на спину.

Избивали его без желания, так, ради развлечения. Несколько раз ударили прикладами, пнули сапогом, чтобы в следующий раз не пытался бежать. В воспитательных целях, так сказать, но губу все же разбили. Михаил не стонал, не кричал и не сопротивлялся. Он обмяк, закрыл лицо руками, очень убедительно стонал. Ему было важно, чтобы немцы не пристрелили его на месте. И он добился своего. После нескольких слов о пощаде, сказанных им на русским языке, его подняли и тычками в спину погнали в комендатуру.

В здании было чистенько, пахло свежей краской. Видимо, тут недавно сделали ремонт. Дежурный, брезгливо осмотрев задержанного, велел не прислонять его к стенам и вообще не давать этому грязному человеку прикасаться к чему-либо. Даже не садиться на чистые стулья. Помощник коменданта, обер-лейтенант с обрюзгшим лицом и холеными пальцами, сидел за столом, рядом с ним пристроился переводчик, вечно кашляющий поляк в немецкой форме. Ордынцева поставили посреди комнаты, он чуть покачивался, изображая усталость и голод. Немец, надувшись от важности, стал допрашивать, а переводчик с холуйским видом старательно переводил.

— Господин офицер спрашивает: кто ты такой, что делал в городе? — Голос поляка был до тошноты неприятный.

— Ничего не делал, — ответил Ордынцев, старательно шмыгая носом и вытирая кровь с губы. — Так и скажи господину офицеру, что, мол, ничего не делал. Искал, где прижиться можно, чтобы я никого не трогал и меня никто не задевал.

Холуй перевел, но немец чего-то не понял. Видимо, очень уж не верилось ему в миролюбивость этого русского. Они с переводчиком несколько минут что-то обсуждали, пока обер-лейтенант наконец снова не обернулся к Михаилу:

— Ты так и не ответил на вопрос, кто ты такой. Почему нет документов, что ты, русский, делаешь в генерал-губернаторстве? Отвечай, или по тебе плачет концлагерь!

Михаил сделал вид, что совсем сник от такой угрозы. Офицер, ожидая ответа, сверлил его взглядом, переводчик подобострастно топтался рядом с немцем и тоже таращился на незнакомца, взгляд у него был не менее жалкий, чем у задержанного. И тогда Ордынцев начал, тиская в руках грязную кепку, виниться и каяться, что не хотел ничего плохо ни против поляков, ни против Германии. Просто хотел выжить. Он сказал, что фамилия его Новиков, что он был лейтенантом Красной армии, что его разжаловали за драку с особистом. А потом он в составе штрафного подразделения попал в окружение и решил не возвращаться к своим и сдался немецким солдатам. Потом — сортировочный лагерь и эшелон с пленными на запад.

— Вот с этого поезда мне и повезло сбежать, — виновато развел руками Ордынцев. — Уж больно не хотелось мне в лагерь, хотелось тихой жизни где-нибудь в захолустье. Вот уже третью неделю прячусь по окрестностям.

— Тебя схватили в городе! — напомнил переводчик.

— Да век бы его не видать, этот ваш город, — замахал руками Михаил. — Думал ночью стянуть чего-нибудь из одежки. Жратва попалась, я и заночевал в подвальчике. Хотел под утро пораньше уйти на запад, в деревню какую-нибудь поглуше, да проспал. Давно не ел так вкусно. Сморило. А тут ваши, с винтовками…

— Почему не идешь на восток? — переводчик задал вопрос с заметной насмешкой.

Ордынцев устало пожал плечами:

— Не хочу. Навоевался. Там пусть другие воюют, кому охота под пули лезть. А я свою выгоду в другом вижу. Хочу в тепло, к сытной пани, пересидеть, пока все не кончится.

Он сказал это с таким наглым спокойствием, что немец, услышав перевод, удивленно поднял бровь. В его глазах мелькнуло что-то похожее на интерес. Фанатиков и запуганных они видели каждый день. Но вот такого — битого, но не сломленного, готового торговать собой, — таких было мало. Обер-лейтенант вдруг взялся за телефон. Ордынцев не понимал, что говорит немец.

После звонка допрос продолжился. Расспрашивал немец в основном о том, где воевал разжалованный советский офицер, где и как попал в плен.

Через сорок минут в комендатуру въехал серый «опель», из которого вышел немецкий майор. Михаил сразу понял, что попал туда, куда хотел. Этот человек с тяжелым подбородком и светлыми, ничего не выражающими глазами приехал не просто так. Он сел напротив Ордынцева, долго молчал, разглаживая перчаткой скатерть на столе. Потом заговорил — на удивление по-русски, с чуть заметным акцентом. Вопрос был задан вполголоса, но для арестованного он должен был показаться угрожающим грохотом. Для любого другого, но не для Ордынцева — он был готов к таким расспросам.

— Ты встречался с партизанами? — спросил майор.

Ордынцев выдержал пару секунд и кивнул:

— Был и у них. Две ночи. Кормили, расспрашивали, поверили не сразу. Я им сказал, что хочу бить немцев. А потом тайком ушел. Не понравилось. Дисциплина жесткая, комиссар глазастый, каждое слово под подозрением. Да и толку с них? Сидят в лесу, ждут чего-то, кострами греются. А мне жить хочется.

Майор медленно наклонился вперед:

— Ты ушел от них. Живым. Как?

— Сказал, что пойду на разведку, — улыбнулся Ордынцев. — Верить перестали, но и стрелять не стали. Так и ушел в сторону фронта. А потом болото обогнул и обратно. Дураки!

Немцы промолчали. Михаил понял, что сейчас решается его судьба.

Майор спросил, почти шепотом, но с азартом:

— Ты можешь показать, где их лагерь?

Ордынцев даже усмехнулся сквозь разбитую губу — с готовностью, с охотой, как человек, который только и ждал, чтобы его об этом попросили. А чего не показать, если за это благодарность будет.

— Могу и показать. Лес за Кобылином, километров двенадцать на северо-восток. Там топи, но тропа есть. Я запомнил. Можем хоть сейчас пойти, если дадите хлеба и пару сигарет. Укажу, как на карте.

Он не врал. Лагерь там был, только партизаны, чтобы помочь внедрению Ордынцева, ушли оттуда еще вчера.

Немецкий майор, кажется, не нашел в его словах ни тени фальши. Он смотрел холодно, но чувствовалось, что взвешивает свои ощущения, примеривается к этому русскому. Продает тот себя за миску горячего и крышу над головой или способен на большее?

— Мы завтра же поедем туда, — сказал наконец немец. — И ты с нами. Если обманешь — повешу.

Ордынцев опустил голову, вздохнул и тихо ответил, глядя в пол:

— Не обману. Мне терять нечего. Кроме жизни.

Этой ночью в камере комендатуры он спал на голых досках, подложив под голову собственную кепку. Спал чутко, но ровно и спокойно, как человек, выполнивший трудную и нужную работу.

Этот овраг на окраине Кобылина местные называли Krowi wąwóz, что в переводе означало Коровий овраг. Но чаще его называли просто Коровий, хотя давно не пасли никаких коров. Когда-то, много лет назад, когда овраг только промывался весенним бурным водотоком, заливая талыми и дождевыми водами пойму реки, здесь, в его устье, были чудесные луга. Потом овраг стал разрастаться, обнажились щебенистые грунты, дождевая грязь постепенно заполнила луга, и хорошая кормовая трава постепенно заместилась жесткими многолетними устойчивыми травами и колючим кустарником. Да и сам овраг теперь было не просто объехать на телеге или даже машине. Через него лет двадцать назад построили мост, тем самым значительно укрепив и сам овраг от дальнейшего расширения.

То, что мост через овраг заминирован, первыми увидели полицейские. Партизаны, которые ночью провели эту акцию, умышленно не замаскировали взрывчатку и метра полтора бикфордова шнура, подготовленного, чтобы поджечь. Подпольщики сообщали, что саперов в Кобылине нет. Те два специалиста, которые состояли при комендатуре, уехали еще вчера утром в соседний район и должны были вернуться только через несколько часов. На это время полиция выставила пост на подъезде к мосту и перекрыла движение. На то Завалкаев и рассчитывал, отправляя утром к мосту Майю и Отто на «мерседесе», который им передали партизаны.

Опытный рабочий, который знал толк в технике, хотя и работал всю жизнь в типографии, Красный Отто умело нарушил настройку зажигания в автомобиле прямо на опушке леса. Как только они выехали к переправе, польские полицейские сразу услышали хлопки и рев неустойчиво работающего автомобильного двигателя. «Мерседес» двигался рывками, мотор еле тянул, из выхлопной трубы вырывались клубы черного дыма из-за не полностью сгоревшего горючего.

Поляки таращились на немецкую машину. Старший наряда, коренастый мужик с пышными усами в звании пжодовника, что соответствовало армейскому сержанту, неуверенно вышел навстречу машине. Подняв руку, он дождался, пока пыхтящая и стреляющая выхлопными газами машина доедет до моста и остановится.

Отто открыл дверь, поставил ногу на землю и принялся по-немецки ругать двигатель машины. Польскую речь он не слушал, да и не понимал. Польский полицейский оглянулся на своих подчиненных, гаркнув хриплым от волнения голосом:

— Янош, бегом сюда!

Молодой парень в очках с тонкой оправой, больше похожий на студента, чем на служителя правопорядка, бросился к командиру. Тяжелая винтовка, висевшая на плече, неистово била его прикладом по ноге. За несколько шагов до машины он перешел на шаг и, приблизившись, отдал немцам честь.

— Ну-ка переводи! — приказал ему пжодовник.

— Я не совсем понимаю, пан командир, но у него что-то с машиной.

— Я это и без тебя понял, дурак! — оборвал подчиненного командир. — Объясни ему, что через мост мы не имеем права его пропустить. Это опасно!

Отто продолжал возмущаться поломкой машины, явно наслаждаясь растерянностью поляков. И тут вдруг на мосту наступила тишина. Открылась пассажирская дверь «мерседеса», и из машины медленно и изящно вышла Майя. Она была одета в немецкий мундир с юбкой, который был ей чуточку маловат. Но это только подчеркивало ее фигуру в самом выгодном свете. Поляк открыл было рот, чтобы принести фрау свои извинения, — но быстро сообразил, что на петлицах и рукаве у нее эсэсовская символика, а на лацкане кителя значок члена НСДАП. Мундир был полувоенным, он не имел погон, и поэтому отдавать честь немке поляки не решились. А переводчик, с трудом подбирая слова, попытался объяснить, что на мосту обнаружили мину и теперь движение перекрыто. Пжодовник кусал от напряжения губы. Проверять у немцев документы или нет? Он еще не рехнулся, чтобы действовать настолько смело. Но кто эти люди и что они здесь делают? Вызвать кого-то из немецкой комендатуры? Сообщить фельдполиции?

Но тут все разрешилось само собой и даже лучше, чем мог бы придумать польский командир. По крайней мере, он с себя снимал в этом случае всю ответственность.

— Фрау говорит, что мы должны ей помочь, — торопливо переводил слова Майи молодой полицейский. — Она просит взять на буксир их машину и дотащить до немецкой комендатуры.

— Фу, — с облегчением выдохнул пжодовник. — А я уж и не знал, что делать. Бегом к машине! Сядешь за руль. Дотянете их до комендатуры — и сразу назад! Выполнять!

Полицейские быстро и без суеты взяли «мерседес» на буксир. Польский «фиат» взревел мотором и плавно потянул легковушку за собой. Майя поморщилась и подняла боковое стекло.

— Ну вроде сработало, — тихо сказала она.

— Посмотрим, — пожал плечами Отто, одетый в форму немецкого унтер-офицера. — По крайней мере, эти ребята перед нами сробели. Посмотрим, как поведет себя комендатура. Документы у нас не очень надежные. Будем надеяться на твое обаяние.

Майя рассмеялась и стала смотреть в окно. Пыльные дороги, ведущие к Кобылину, пахли полынью и прелой листвой минувшего года.

В центре города, где в здании бывшего технического училища обнесенная красивым кованым забором размещалась немецкая военная комендатура, было тихо. У разбитых ворот скучал часовой. Увидев машину польской полиции с «мерседесом» на прицепе, он даже не сделал попытки остановить ее и проверить документы. Идиллия тыла, которая рано или поздно формируется вдалеке от линии фронта, сделала свое дело.

Разведчикам снова повезло. Недалеко от ступеней здания какой-то крепкий военный с майорскими погонами вермахта распекал обер-лейтенанта. Когда на территорию въехал полицейский грузовик, тащивший на буксире «мерседес», майор перестал кричать и жестом отпустил молодого офицера. У майора с утра было паршивое настроение, лицо его стало наливаться гневом, вот-вот должна была разразиться гроза. Но тут с подножки грузовика соскочил тот самый полицейский, который немного знал немецкий язык, он козырнул майору и поспешил доложить, путаясь и задыхаясь от волнения:

— Господин комендант! На шоссе обнаружена машина из Берлина с представителями имперского министерства народного просвещения и пропаганды. Машина была неисправна, и мы доставили представителей по их требованию сюда!

Гроза не разразилась. Майор пошевелил густыми рыжеватыми бровями и стал разглядывать пыльный «мерседес», поляков и двоих пассажиров, которые выбирались из кабины. Недовольство и желчное настроение постепенно улетучивались. Первой из машины с ледяным достоинством вышла фрау в полувоенном мундире без погон, но в армейской пилотке и нашивками СС. Высокая, русоволосая, китель перетянут в талии офицерским ремнем. Она держалась так, словно здесь, в захолустном Кобылине, ей, личному корреспонденту доктора Геббельса, оказали недостаточно теплую встречу.

— Барбара Юнг, — холодным голосом с характерным «берлинским» акцентом произнесла женщина. — «Фелькишер Беобахтер», специальное задание рейхсминистра. Следую в Варшаву на фиксацию энтузиазма восточных территорий. — Майя чуть кривила губы, будто пробовала лимон. — Мой помощник и член нашей съемочной группы… — Она небрежно кивнула на Отто, который стоял возле машины и наблюдал, как поляки сматывают буксировочный трос.

Комендант перевел взгляд на Отто в аккуратной форме унтер-офицера с нашивками вермахта, слишком свободной для германского военного.

— Отто Клицш. — Немец поправил фуражку, еще раз мельком глянул на поляков и козырнул майору без подобострастия, с усталой вежливостью профессионала, который сто раз возил начальство и всякое видывал.

— Поломка в двигателе, господин майор, — пояснил Отто, — скорее всего, сбилось зажигание или засорился карбюратор. — Он ухмыльнулся, эта ухмылка была как раз той степенью солдатского цинизма, какую комендант ожидал от старого фронтового шофера.

Майор же, услышав про доктора Геббельса, расправил плечи и засиял, словно ему на грудь навесили Железный крест.

— Барон фон Штольц, — представился он и сделал шаг навстречу. — Господа, какая честь для нашей захолустной дыры! Прошу в дом. Специалистов найдем, машину поставим в гараж, к утру все исправим.

Комендант приказал побыстрее выпроводить польских полицейских обратно на пост, а сам галантно взял Майю под локоть. Отто повернулся было к подошедшему механику в черном комбинезоне, чтобы отдать ключи от машины, но майор властно махнул рукой:

— И вы, унтер-офицер, тоже со мной. За стол! Такой рейс не шутка.

В комнате, где господин комендант принимал пищу с офицерами гарнизона, пахло кофейным суррогатом, дорогим одеколоном и дезинфекцией. Комендант очень боялся заразы, особенно вшей и клопов. На столе, покрытом чистой, немного выцветшей скатертью с инициалами довоенного владельца, стояла бутылка кюммеля, рядом дожидались местные деликатесы: банка сардин, ливерная колбаса и кусок окорока, явно извлеченный для такого случая из неприкосновенных запасов. На стенах висели несколько неплохих репродукций натюрмортов, видимо, для улучшения аппетита господ офицеров.

— Прошу вас, господа! — с довольным видом пригласил комендант. — Давайте без чинов, чисто по-немецки, я вас приглашаю как добрых гостей из Берлина. О, Берлин, я там был в последний раз два года назад. Как давно это было!

Они обсудили погоду, поляков, партизан, войну вообще и на восточном фронте в частности. Майор благосклонно хлопал по плечу Клицша, норовил поцеловать руку Майе и при этом успевал покрикивать на какого-то Карла, который запропастился. Наконец вошел полный, с розовыми щеками, немолодой повар в белом фартуке и накрахмаленном колпаке, он держал перед собой супницу из хорошего дорогого сервиза.

Пока повар разливал суп по тарелкам, Штольц наполнил граненые стопки.

— За победу, фюрера и блистательный репортаж из Варшавы!

Майя — или теперь фрау Юнг — сидела с идеально прямой спиной. Она поигрывала серебряной вилкой и критично осматривала обстановку. Разговор зашел о службе вдали от Берлина, о трудностях быта. Майя и вежливый Отто задавали вопросы, которые комендант принимал за журналистское любопытство. Как часто случаются вылазки партизан? Как себя ведут поляки — лояльны или выражают неблагодарное недовольство?

Ну и кончено, разговор зашел о службе коменданта. За многим приходится следить лично, многократно проверять. Господин майор принялся приводить примеры, касающиеся и несения службы нарядами, и особенностей поведения местного населения.

Щеки фрау Барбары после третьей рюмки раскраснелись, она принялась восхищаться мужеством майора и его подчиненных, которые несут службу вдали от родных мест в тяжелейших условиях. Наверное, и по ночам приходится не спать? А патрули и комендантский час? Ах, комендантского часа нет?

Спустя время появились еще два офицера, а с ними и пластинки. В углу комнаты, на столике под большим шелковым платком, очень кстати обнаружился радиоприемник производства «Завода точной механики братьев Штайдингер».

Офицеры, умиленно посматривая на фрау Барбару со значком НСДАП на лацкане, глубоко вздыхали; они окружали чисто мужской заботой унтер-офицера, который состоял при этой берлинской звезде. Отто играл роль немногословного шофера. Он рассказывал о том, как работает их группа, что часть кинооператоров отстала в районе Кракова из-за разбитых дорог.

Комендант пытался быть настоящим хозяином, принимающим почетных гостей: он успевал уделять внимание и своим офицерам, и фрау Барбаре, и ее помощнику. Он с неподдельным любопытством интересовался:

— А вы, Отто, с вашей группой, наверное, много километров проехали по Европе? Много разного повидали? Как вам наши края?

— Да, пришлось. У нас много работы, немцы хотят знать правду, хотят видеть, что происходит в нашем большом европейском доме, — с притворной угрюмостью отвечал Отто. — А здесь, на востоке… Грязно у вас, господин майор.

Штольц захохотал на всю комнату:

— Каков унтер! Грязно ему здесь!

Майя постепенно начала улыбаться. Офицеры делали комплименты, лезли с рассказами о своих подвигах. Она сочувственно кивала, в страхе прикрывала рот рукой и качала головой — какой ужас! Она играла роль светской львицы нацистского Берлина, так, как ей казалось, это следовало играть. Местные офицеры, кажется, соскучились по общению с настоящими немками. А Майю, как журналиста, интересовало все. Например, госпиталь. В каких условиях там содержатся раненые, много ли персонала, успевают ли они окружить заботой каждого героя. Оказалось, что госпиталь расформирован и раненых почти не осталось.

Штольц, опьяневший от кюммеля и собственной значимости, подозвал одного из офицеров и, не подозревая, что унтер-офицер все прекрасно слышит, стал предлагать позвонить в дорожное управление и пригласить на вечеринку майора Либо. Слова «дорожное управление» комендант произнес с таким сарказмом, что Отто догадался, что речь идет как минимум о начальнике разведшколы. Вот и первая ласточка — майор абвера Либо.

— Господа, оставайтесь в нашем городке, — предложил подвыпивший комендант. — Мы устроим вам экскурсию, познакомим с достопримечательностями…

Он не успел договорить — в комнату вошел тот самый обер-лейтенант, которого не так давно отчитывал на улице комендант. Хмуря брови, он подошел к майору и вполголоса что-то сообщил. Видимо, новость была не из приятных, Майя насторожилась. Но комендант почему-то расцвел как майская роза и провозгласил, что сама судьба помогает фрау Барбаре задержаться в Кобылине. Поломка в их машине настолько серьезная, что нужную деталь придется везти из соседнего гарнизона.

— Ну что с вами делать, господа! — рассмеялась Полянская. — Я предполагала завтра, когда машина будет готова, отправиться дальше. Но, видимо, придется задержаться. Что ж, репортаж о вашем гостеприимстве будет в центре внимания читателей. — Она сделала ударение на слове «центр».

— О, фрау Барбара! — грянуло обрадованное застолье.

Но, ко всеобщему разочарованию, важная берлинская гостья, сославшись на усталость, предпочла закончить веселье. С сожалением ее отпустили отдыхать в отведенную гостевую комнату. Но Отто офицеры не захотели отпускать, и Клицш приготовился сражаться до конца, пока господа офицеры не попадают от алкоголя под стол. Они пели немецкие песни, говорили о Берлине, о женщинах…

Стрелка часов неумолимо ползла по циферблату. Когда время перевалило за полночь, «вышли из строя» сам комендант и молодой бледнолицый лейтенант из финансовой службы. Офицеры стали расходиться, уже плохо соображая. Отто прощался со всеми: он пожимал руки, говорил добрые слова. Наконец его отвели в отдельную комнату, где он упал, не раздеваясь, на железную солдатскую кровать.

Он лежал так, пока не прекратились хождения, пока не утихли голоса в соседней комнате, а потом и на улице. Голова гудела, хотя он и старался пропускать или не пить до дна. Поднявшись с кровати, Отто подошел к двери и осторожно приоткрыл ее. В коридоре никого не было. Удастся ли пройти незамеченным мимо дежурного? Возможно, из здания есть и другой выход. Но где он и открыт ли?

Вернувшись к окну, Отто приоткрыл створки. Отлично — окно открывается. Он высунул голову и осмотрелся. Перед ним был обширный двор, освещенный всего двумя фонарями ближе к воротам. Туда Отто как раз идти и не собирался. Его интересовал гараж, в котором сейчас стоял их «мерседес». Машина была с настоящими номерными знаками. Наверняка где-то в недрах гестапо имелась информация, что такая машина с такими вот номерами бесследно исчезла в прошлом году. Кто-то дотошный обратит на это внимание, решит проверить, и все — конец! Машина простоит в гараже еще несколько дней — об этом они с Майей позаботятся, — а потом все будет не важно. Сейчас главное — номера, чтобы они не попались никому на глаза.

Ночь выдалась темная, хоть глаз коли. От выпитого за вечер Отто заметно подташнивало. А тут еще эти резкие запахи. Ладно бы пахло отсыревшей землей или дымом печных труб. Так нет, в носу упорно стоял запах спиртного, который Отто Клицш только что пил с офицерами местного гарнизона. Он честно сидел за столом, смеялся в нужный момент, чокался, поддерживал разговор и старательно «пьянел» вместе с остальными. Немцы хлопали его по плечу — свой, берлинский парень, наверняка любимец самого Геббельса. А он ждал и вот дождался.

Когда храп за дверями офицерского общежития стал ровным и тягучим, Клицш через окно бесшумно выбрался на улицу. Прыжок — и рыхлая земля приняла его почти бесшумно. Немного подождав, Отто двинулся вдоль стены к гаражам. Хорошо еще, что он успел заметить, в какой бокс загнали их «мерседес».

Тихо ступая, немец добрался до дальнего угла. Это самый длинный путь, но зато пройти его можно по неосвещенной территории. Стараясь не делать резких движений, которые выдали бы его присутствие, Отто вышел к боксам. Старые постройки, еще царского времени. Замков нет, только широченные двустворчатые ворота из досок, собранных в железной раме. Ну и правильно — часовой не нужен, фронт далеко, партизан за прошлую неделю не было, а свои не крадут. Отто замер, прислушиваясь. Где-то за рекой крикнула и смолкла какая-то птица.

Ворота гаража поддались с тихим скрипом. Отто замер, считая удары собственного сердца. Тишина. Еще немного на себя, чтобы проскользнуть внутрь. Он прикрыл за собой створку и чиркнул спичкой, прикрывая огонек ладонью. Свет спички на миг высветил металлический бок «мерседеса». Темно-серый, с вмятиной на крыле. Он! Потушив спичку, Отто потрогал машину рукой, вспоминая, с какой стороны он видел слесарный верстак с инструментом. Снова спичка… теперь — пассатижи и на всякий случай пару гаечных ключей. Снова темнота. Опять постоял, прислушиваясь. Голоса? Черт, этого еще не хватало. Он стал прикидывать, куда можно спрятаться, если вдруг войдут люди. Нет… показалось…

Клицш присел возле заднего номера, ощупал его рукой и положил на бетонный пол приготовленный инструмент. Действуем на ощупь. Есть. Гайку на месте оставлять нельзя, лучше прикрутить назад. Теперь вторая…

Выйдя на улицу, Отто с наслаждением вдохнул ночной воздух. Где-то здесь, у забора, он видел старую кучу компоста. Нужна лопата или какая-нибудь доска. Отто приподнял слежавшуюся массу и сунул номера в пахучую глубину. Тут их точно не найдут. И нам они уже не нужны. Когда начнется бой, будет не до номеров.

Добравшись до своего окна, он приоткрыл створки и, подтянувшись на руках, перевалился через подоконник. Он не стал включать свет. Снова упав на койку, Отто наконец забылся спокойным сном. Надо хоть немного выспаться, завтра новый день и неизвестно, что он принесет им с Майей.

«Майя, — засыпая, подумал Отто, — какая все-таки замечательная женщина…»

Ранним утром, едва солнце поднялось над кронами деревьев, а в воздухе стали слышны первые птичьи голоса, немецкая колонна свернула с проселочной дороги к лесу. Два бронетранспортера, три крытых грузовика и дюжина мотоциклов с колясками — эти силы майор Либо собрал из солдат гарнизона и охраны школы, чтобы проверить, правду ли сообщил пленный русский. Офицер абвера и комендант городка не верили, что в этих лесах сосредоточены значительные силы партизан. И все же сводная рота при двенадцати ручных пулеметах со всеми предосторожностями подъехала к лесу. Первыми вдоль опушки пронеслись мотоциклисты, затем бронетранспортеры, и только потом у крайних деревьев остановились грузовики, через борта на траву стали выпрыгивать солдаты.

Немцы не любили лес. Для них он был не природой, а врагом.

Рассредоточившись и заняв позицию, солдаты приготовились войти в лес. У невысокого, поросшего вереском пригорка офицер комендатуры, мучавшийся головной болью после вчерашней попойки с гостями из Берлина, подозвал поляка-проводника и развернул перед ним карту.

Вообще-то гауптман Фогель не любил пьянок. Он вырос в хорошей немецкой семье с пуританским воспитанием. Но сейчас Фогель выглядел предосудительно. Получив рано утром приказ, он так и не успел отдать денщику погладить китель, в котором спал не раздеваясь, и теперь сухой, как трость, в мятом кителе, да еще со странным тиком под левым глазом, он страдал физически и душевно. От этого опасность предстоящей операции сама по себе отошла на задний план. Хотелось пить, хотелось лежать на мягком диване с холодным компрессом на лбу.

— Ну ты хорошо знаешь эти места? — спросил он проводника.

— Так точно, господин офицер, — с готовностью заверил поляк. — Я служил в этих местах в лесном хозяйстве. Проведу вас, не сомневайтесь. А место там и правда удобное для лагеря. Я думаю, что ваш человек не врет. И сильный родник есть, ручей потом разливается так, что лошадей поить можно. Правда, большой отряд там, я думаю, не спрячешь. Но человек двадцать разместить вполне можно. Полянка там, а вокруг старый бурелом.

Либо больше смотрел не на своих солдат, а на русского, назвавшего это место. Сейчас очень важно заметить, как он себя ведет, что испытывает, какие мысли пытается скрыть. Ордынцев видел, что за ним наблюдает начальник школы, и старался подыграть ему. Нервы? Конечно! Но только причина нервного напряжения другая. А вдруг партизаны нападут, а вдруг схватят его, когда немцы отступят? Казнят ведь. А если не партизаны, тогда эти казнят. Сказал же майор, что повесит.

Михаил сидел на корточках у заднего борта «опеля» и курил обещанную ему майором сигарету. Грязный, мятый, в стоптанных ботинках, он вызывал открытую неприязнь. Но это у рядовых немцев, а вот майор Либо должен радоваться, что ему попался такой человек, готовый кандидат в курсанты его школы. И Михаил Ордынцев старался вовсю: он даже дышал соответственно, с нервной хрипотцой. Уловив взгляд майора, он мгновенно поднял на него глаза, готовый слушать. При этом выглядел испуганным и одновременно очень усталым.

— Еще, господин майор, — сказал он, не вставая. — Там километрах в пяти за следующим перелеском начинается ихняя тропа. Но машины лучше оставить здесь. Они чуют моторы издалека.

Либо помедлил, ровно столько, чтобы показать, что он все взвесил. Затем резко взмахнул перчаткой и бросил через плечо:

— Командуйте, Фогель. Вперед!

Солдаты двинулись в лес редкой цепью молча, привычно. Видно, что это для них не первая подобная операция. Ордынцев даже мысленно похвалил их за выучку. Смотрят и вперед, и под ноги. Оружие наизготовку. Никто не разговаривает, не курит.

Лес принял их как чужаков. Несмотря на тихое утро, неожиданно наползли тучи, сразу стало сумрачно, будто сам день недовольно хмурился. Высокие сосны здесь росли вперемешку с кривым ольшаником, ноги тонули в прелой хвое, издававшей при каждом шаге тяжелый сырой хруст.

Шли медленно. Ордынцева немцы не отпускали от себя, опекали очень плотно. То ли чтобы не сбежал, то ли чтобы не убили раньше времени. Впереди двое автоматчиков. За ними в нескольких метрах — Фогель с поляком-проводником и Ордынцев, которого солдаты практически вели под локоть. Немцы сформировали три цепи прочесывания, в каждой по несколько пулеметов. Так что в случае неожиданного столкновения с партизанами получался шквальный огонь высокой плотности.

Предосторожности казались Ордынцеву забавными: люди шли зигзагом, обходили поляны, останавливались каждые сто шагов, чтобы прислушаться. Однажды метнулась в кусты какая-то мелкая зверюшка — и вся цепь упала на землю. Фогель выругался, а Ордынцев даже не вздрогнул. Он вел их уверенно. Лес в этом месте казался совершенно одинаковым, но приметы, которые вели к лагерю, Михаил запомнил хорошо. Ветка, замшелый валун, пересохший ручей. Еще одна ветка. Ордынцев подал знак остановиться и показал рукой вперед:

— За теми елями ихний лагерь. Но я говорил: мы должны зайти с тыла. Если они увидят нас спереди — уйдут в болота.

Фогель не стал спорить. Они обошли еловую стену по дуге, через густой орешник. Сучья хлестали по лицам, бряцали каски. Один из автоматчиков громко чихнул и получил замечание от офицера. Но вот орешник кончился, и немцы вышли на поляну. Она была пуста.

Лагерь — если судить по внешнему виду и характерным признакам — долго жил активной жизнью, но сейчас здесь никого не было. Немцы замерли на опушке, не решаясь выйти на открытое пространство. Фогель подозвал младших командиров и коротко отдал приказ, кому и куда вывести людей с максимальной осторожностью.

Через несколько минут лагерь был полностью окружен со всех сторон, и только тогда автоматчики вышли на поляну. Ордынцев, сделав испуганное лицо, внутренне ликовал. Все хорошо, успели уйти. Молодцы, ребята!

Немцы осматривали поляну, брошенные землянки, коновязь, навес для лошадей. Они видели черные пятна догоревших костров, вокруг которых торчали почерневшие от огня камни. Над одним из кострищ висел на палке закопченный котелок. Рядом с другим валялась пустая консервная банка, пробитая ножом. Землянки — пять штук — были врыты в склон небольшого холма. Двери почти у всех распахнуты настежь. Но главное — многочисленные следы, говорившие о том, что люди здесь жили сравнительно долго. На это указывали и бинты, еще свежие, только начавшие желтеть. Пустые гильзы от немецких винтовок, от трехлинеек и от ППШ. Тряпки. Табачная крошка. Ржаная корка, уже затвердевшая, но не начавшая гнить — значит, ее уронили пару дней назад. Чья-то портянка. Пустая фляга с отбитой крышкой.

Фогель жестом отправил нескольких солдат по периметру. Следы тележных колес, подкованных лошадей. Партизаны ушли через болота. Это было очевидно.

Ордынцев стоял с равнодушным лицом «мелкой сошки», которая сделала свое дело и теперь ждет благодарности. Гауптштурмфюрер обошел кострище. Ногой разгреб золу и поднес ладонь. Угли прогорели, но земля еще была теплой. Не больше суток. Он повернул голову, посмотрел на майора и беспомощно развел руками. Все. Ушли.

Либо подошел к русскому и хитро прищурился:

— Значит, ты ушел из лагеря пять дней назад? А партизаны ушли только вчера?

— Наверное, — пожал плечами Михаил. — Видать, не очень они меня подозревали, а то бы сразу собрали манатки.

— Что собрали? — переспросил Либо, хорошо знавший русский язык, но некоторые обороты ему были незнакомы.

— Манатки, — пояснил Михаил. — Вещи, скарб свой. А так они часто меняют базы. Это я слышал от рядовых партизан. Поживут месяц-другой — и на новое место. У них во многих местах землянки вырыты и сено для лошадей подготовлено. И закладки с боеприпасами есть. Одно слово — лесные жители.

— А ты, значит, не знал, что партизаны собираются сменить лагерь?

— Господин майор! — Ордынцев искренне вытаращился на немца. — Так кто ж мне такой план выдаст. Они, может, и от своих рядовых такие планы скрывают, а тут пришлый какой-то, без документов.

— Слушай меня, Назаров! — Майор подошел вплотную к Михаилу и сказал тихо, так, чтобы никто больше не слышал: — Ты, я понял, не дурак — предприимчивый, выгоду свою сразу понимаешь. И жить хочешь. И не просто жить, а с комфортом, сыто и спокойно. Так?

— А кто ж этого не хочет, господин майор. — Ордынцев тихонько хихикнул. — Это помирать раньше времени обидно, а жить любая букашка хочет.

— Ты же не хочешь помирать раньше времени? — повторил его же слова майор. — Тогда я тебе предлагаю выбор. Или ты соглашаешься пойти учиться в мою школу на разведчика-диверсанта, а потом выполнять задания в советском тылу, получать награды и жить спокойно, или…

— …Или что? — судорожно сглотнул Михаил, с благодарностью вспоминая руководителя их самодеятельного театра.

— Или вон веревка, а вон осина. Ты хоть знаешь, что Иуда, предавший Христа, повесился именно на осине? Символично, не правда ли?

«Сейчас бы побледнеть от страха, — подумал Ордынцев. — Но такое без тренировки вряд ли получится. Трудно бледнеть, когда радоваться хочется. Я, кажется, попадаю в эту чертову фашистскую разведшколу!»

Привезли его в закрытой машине, откуда даже через дырку в брезенте нельзя было посмотреть наружу.

«Ну вот я и у цели, вот я и в школе, — подумал Ордынцев, выпрыгивая из кузова машины на разбитый асфальт плаца. — А ведь здесь, под Варшавой, уже вовсю цветет черемуха».

Он вдохнул этот сладкий, удушливый запах, смешанный с пылью и мазутом. Да, пыль, пот, смертельная усталость и желание выжить.

С первого же дня, с первого часа своего пребывания в школе для Михаила начались изматывающие занятия. И по ночам спать курсантам особенно не давали — частые тревоги с марш-бросками на несколько километров, иногда хозяйственные работы до полуночи, а в шесть утра подъем и все сначала.

Первые двое суток Ордынцев почти не спал. Он смотрел. Он запоминал лица, голоса, людей. Внутри школы царил сумеречный, напряженный порядок. Главное место здесь занимали не инструкторы, а курсанты, в личностях которых ему тоже предстояло разобраться. То, что он намеревался выполнить, одному человеку было не под силу. Искать помощников или надеяться на чудо и везение? Мало узнать, где хранится архив, надо еще придумать, как до него добраться. Как не дать немцам уничтожить или вывезти его во время атаки партизан на школу.

Познакомиться с предателями удалось довольно быстро. Опытный оперативник, Ордынцев хорошо разбирался в людях, в мотивах их поступков, в их страстях и наклонностях. Они были разными, эти люди, и от этого у лейтенанта противно ныло под ложечкой, но их многое объединяло.

Первая группа, которую для себя выделил Михаил, — волчата-идеалисты. Открытые, незамутненные, как оконное стекло. Они не скрывали своего отношения к русским, к Советскому Союзу и большевикам, открыто показывали, как преклоняются перед всем чужим и заискивают перед «высшей расой». Это были молодцы из Прибалтики и Украины, уже напичканные антисоветской пропагандой и дышащие ненавистью. Смотреть на них было тяжелее всего — их глаза горели, они искренне верили в «новую Европу», в крестовый поход против большевизма.

Один, блондин по фамилии Шрам, на лекции по топографии чертил карты с такой одержимостью, будто рисовал икону. Они не брали взяток, не воровали, не пили лишнего и презирали смерть. Для Ордынцева эти были самыми опасными: их не купишь и не запугаешь. Это были настоящие враги, которые подлежали уничтожению.

А вот другая категория — золотари. Это были люди, которые пришли за обещанными тысячами рейхсмарок и земельными наделами где-нибудь под Орлом. Корысть на них была написана так крупно, что читалась без перевода. Бывший колхозный бухгалтер Кравченко, принявший имя Ганс, носился с мылом и куриными окороками, добытыми на кухне у своего земляка. Он планировал пересидеть войну, а потом открыть трактир на костях соплеменников. «Золотари» были противны, но предсказуемы. За деньги они могли продать и немцев, и своих.

Была и третья категория — самая многочисленная и молчаливая. Это отчаявшиеся лагерники. Бывшие военнопленные, штрафники, уголовники. Они согласились пойти в школу только ради одного: выбраться из-за колючей проволоки, где ежедневно умирали от голода и тифа десятки заключенных. Им пообещали котел баланды и чистую робу — и они пошли. Они не смотрели в глаза инструкторам, ели с нечеловеческой жадностью и боялись темноты в казарме. Ордынцев узнавал в них своих бывших солдат. С ними надо было работать осторожно, через отчаяние. Надежды на этих людей почти не было. Они прошли через ад, и возвращаться туда было выше их сил.

Были и просто опустившиеся люди, которые попали в лагеря по разным причинам. Мусор. Те, кому было все равно. Лица цвета солдатского одеяла. Им было наплевать на Родину, на фюрера, на награды. Они пришли только потому, что здесь, в отличие от концлагеря, кормили дважды в день горячей пищей. Ордынцев брезговал ими, но понимал: именно такие часто становятся палачами из-за пайки хлеба — в них уже не осталось ничего человеческого.

Распорядок дня в школе был отточен, как штык. В 6:00 подъем, пробежка, физзарядка. Потом завтрак — эрзац-кофе с сахарином и каша. С 8:00 до 12:00 — теоретические занятия по разведке: как вербовать себе помощников, как добывать сведения, по каким признакам можно понять, какое производство находится за заводским забором. Преподавали выжившие кадры царской контрразведки и перебежчики, хорошо знавшие жизнь и быт Советского Союза. Ордынцев затаился, слушал про способы шифровки, про верстку невидимок, про технику вербовки «на живца». Все это он знал, но сейчас смотрел на лица курсантов: «волчата» конспектировали старательно, кое-кто из «корыстных» пытался списывать, а «опустившиеся» просто отсиживали задницы, покачиваясь в такт бубнящему лектору.

После обеда — обычно это был жидкий суп с тухлятиной — начинались практические занятия по диверсионному делу. На оборудованном за окраиной города полигоне курсантов учили всему: от бесшумного снятия часового до постановки мин замедленного действия, собранных из подручных средств с помощью мыла и гвоздей. Инструктор — обер-лейтенант с обожженным лицом, который до войны был профессором химии, — показывал, как смешать селитру с сахаром. Здесь же учили закладывать мины под рельсы, под конструктивные элементы мостов, под автомобили и поезда. Учили работать в одиночку и в паре.

Воспользовавшись моментом, Ордынцев за три первых дня, отрезая обломком ножовки по небольшому кусочку толовой шашки, смог собрать полтора килограмма взрывчатки. Он заворачивал каждый кусок в промасленную бумагу и прятал на полигоне, надеясь как-нибудь доставить это богатство на территорию школы и спрятать в тайнике.

За первые пять дней Михаил побывал в кабинете майора Либо дважды. Начальник школы вызывал курсанта для беседы. Хотя смысла в этом Ордынцев не видел и предполагал, что майор хочет присмотреться к своему протеже, понять его, решить судьбу будущего диверсанта: куда и с каким заданием его забрасывать и использовать ли вообще.

Во время этих бесед Михаил торчал столбом посреди кабинета, а майор расхаживал и глубокомысленно читал ему нотации и нацистские проповеди, искоса внимательно поглядывая на реакцию подопечного. Но Ордынцев не просто преданно буравил глазами начальника школы, он успевал осматривать окружающую обстановку. Кабинет небольшой, в нем только письменный стол и несколько стульев. Сейфа не было, а секретные документы майор вряд ли стал бы хранить в выдвижных ящиках стола — слишком опрометчиво.

Выйдя на улицу после первой же профилактической беседы, Михаил посмотрел вверх. Двухэтажное деревянное здание, над кабинетом майора Либо небольшая мансарда без окна. Кто же строит мансарды без окон? Поздно вечером, когда он возвращался из конюшни, отработав очередной наряд на хозяйственных работах, Ордынцев еще раз посмотрел на фасад. А ведь окно в мансарде было. Просто ставни плотно прилегали к оконному проему и были сделаны из таких же досок, как и обшитая стена. Днем ничего не понять, а вот ночью тонкая полоска света пробивалась между досками. Так вот где хранится сейф, и доступ к этой мансарде только из кабинета майора. А он работает там по вечерам с архивом.

«Хорошо бы Либо меня снова вызвал для беседы, — с сожалением подумал Ордынцев. — Тогда можно было бы разглядеть и потайную дверь наверх. Наверняка она есть, просто хорошо скрыта от посторонних глаз. А ведь я многое успел, если учесть, что готовая взрывчатка ждет своего часа в укромном месте за конюшней. Вот только спать хочется смертельно. Силы кончаются…»

Ордынцев уже подходил к двери казармы, когда его окликнул голос из темноты:

— Здорово, новичок! Закурить не найдется?

Михаил обернулся и увидел возле стены здания фигуру. В кармане лежала полупустая пачка сигарет — личный подарок начальника школы. Для дела можно и пожертвовать.

— А ты чего тут торчишь? — отозвался лейтенант. — Не боишься, что накажут за нарушение распорядка?

— А ты не боишься? — вопросом на вопрос ответил незнакомец.

— Я из конюшни иду, я там загоны чистил по приказу начальства…

— Ты не узнал меня, Мишка Ордынцев? — вдруг произнес человек и вышел из темноты.

Город Кобылин, затерявшийся среди холмов и сосновых лесов, жил своей оккупационной жизнью: патрули на мотоциклах, очереди у комиссариата и сырая тишина, повисшая над рыночной площадью.

Военный комендант барон фон Штольц был из тех прусских аристократов, для которых война служила антуражем для фамильных амбиций. Он слыл человеком желчным, но неглупым. Встретив на пороге комендатуры журналистку, представляющую ведомство доктора Геббельса, барон сразу смекнул: вот она, ниточка, что потянет его из захолустного Кобылина прямо в коридоры власти на Бендлерштрассе, а то и выше. Ему нужны были не просто строки о доблести его трудной работы здесь, в генерал-губернаторстве, среди партизан, ненадежных поляков и прочей опасности, ему требовалась публикация с его портретом, намек на принадлежность к древнему роду, льстивая цитата из уст этой столичной барышни. Барон прекрасно понимал, что фрау Барбара не так проста, как кажется. Да иначе и быть не могло. В такое ведомство простушек не берут.

Барбара Юнг, прибывшая в обтягивающем полувоенном костюме, с первого взгляда очаровала фон Штольца. Светлые волосы уложены строгой волной, улыбка — ледяная вежливость берлинской выучки, а глаза… глаза были слишком внимательные для репортерши, пусть даже и столичной. Они не скользили по фасадам, они видели самую суть людей и событий. В этом комендант убедился после недолгого общения с Барбарой, слушая ее рассуждения и отзывы об увиденном.

— Фрау Юнг, — галантно, чуть прищелкнув каблуками, промолвил барон, открывая дверь своего «хорьха» с мягким верхом. — Кобылин — жемчужина, которую мы отвоевали у большевиков и нечистоплотного польского панства. Я лично покажу вам нашу средневековую ратушу, старый костел, а главное — место, где дух истории встречается с новой германской силой.

Под видом унтер-офицера, сопровождавшего журналистку и являвшегося членом съемочной группы, Отто Клицш всюду находился рядом с Майей. Он постоянно возился с громоздким фотоаппаратом «Лейкой» и штативом. По сути, его фото ничего не значили и не были нужны ни группе, ни партизанам. Но это была легенда, и немец ее добросовестно отрабатывал.

— Прошу внимания, барон, — звонко сказала Барбара, когда машина выехала за городскую черту. — Отто, будьте так любезны, снимите с этого ракурса. Военная архитектура должна соседствовать с величием природы.

Задрав голову, она как будто любовалась силуэтом костела, а на самом деле смотрела на здание военного госпиталя, откуда вывозили раненых. Госпиталь, насколько ей помнилось из рассказа коменданта, закрывался. Значит, и охрана исчезнет вместе с ним.

Отто, кивая и путаясь под ногами, клацал затвором. На самом деле он методично запечатлевал виды улиц и перекрестков, а также моста, виднеющегося вдали. Все это могло помочь в планировании будущей операции. Особенно полицейские посты на западной окраине.

— Здесь, фрау Юнг, — барон снисходительно указал на стену с выщербленными кирпичами, — наши доблестные части отбили атаки диверсантов. Гарнизон у меня небольшой, всего одна рота, но это очень храбрые солдаты. Этого оказалось вполне достаточно, чтобы усмирить паршивую шайку.

Комендант сам не заметил, как назвал цифру. Барбара, не меняясь в лице, поигрывала карандашом. Рота… пусть около ста человек. По немецким стандартам в каждом отделении пехотной роты есть по ручному пулемету. Плюс охрана школы — еще примерно рота. Восемь пулеметных гнезд по периметру. Два легких бронеавтомобиля и два бронетранспортера, которые стояли возле здания комендатуры. Грузовиков шесть, это трехтонные машины, которые могут взять около двух десятков солдат. Мобильный гарнизон. Это плохо.

— Ах, барон, вы геройствуете, — пропела она. — Но мне говорили, что ваш Кобылин — просто райский уголок. Вы умело используете на строительных работах военнопленных?

Барон фон Штольц заметно напрягся. Он не должен был этого разглашать, но желание блеснуть перед столичной гостьей не давало покоя. Как же подмывало наклонился к ее уху, пахнущему фиалками, и сказать — да, у нас здесь небольшая «курортная зона» для агентуры. Что под его покровительством майор абвера готовит здесь агентуру для работы в тылу врага.

— Ну-ну, барон, — рассмеялась Майя и прижала палец к губам, — я могила. Вы ничего не говорили, а я отражу в очерке ваши организационные способности. Без подробностей.

Они объехали здание разведшколы, Майя даже намеком не выдала своего интереса к этому учреждению под вывеской транспортного управления. Правда, Отто, споткнувшись и уронив штатив, успел сфотографировать ворота. Машина медленно катила по разбитой брусчатке. Барон, разомлевший от долгожданного внимания, уже строил планы, как уедет в Берлин по протекции фрау Юнг. Он не заметил, как Отто сделал контрольный снимок карты на повороте — той самой, что комендант развернул на коленях, показывая гостье границы своей зоны ответственности.

К вечеру, когда солнце окрасило небо в цвет запекшейся крови, Барбара попросилась посмотреть городские казармы: «Для этюда о германском порядке». Барон кивнул. Там, под видом восхищения царившей всюду дисциплиной, она насчитала еще почти два десятка мотоциклов.

Прощаясь у гостевого дома, Майя мягко улыбнулась:

— Барон, я вижу у вас большое будущее. Я напишу так, что сам доктор Геббельс запомнит вас.

Фон Штольц вытянулся, щелкнул каблуками и поцеловал ей руку. Оставшись наедине, Майя и Отто быстро записали мелким почерком на папиросной бумаге все: и численность гарнизона, и расположение дотов, и их состояние. И про перебои с электроэнергией, потому что трансформаторная подстанция «на ладан дышит». Уже через час записка была в руках партизанского связного, который доставил ее Завалкаеву.

— Ну что же, товарищи, — полковник обвел взглядом командиров. — Наши предположения о городском гарнизоне подтверждаются. Враг превосходит нас численностью, но в бою не это главное. Какие есть предложения?

— Если наши разведчики видели, что доты не совсем готовы к бою, то следует их заминировать, — предложил Громов. — Чтобы фашисты не воспользовались ими. Доты перекрывают наиболее уязвимые подходы к городу, а маленькими группами просачиваться в обход мы будем долго.

— Согласен, Вадим Сергеевич, — кивнул полковник. — Только это надо будет сделать непосредственно перед атакой. Так мы точно будем уверены, что доты не освоены и быстро разместить в них расчеты гитлеровцы не смогут. Пусть этим займутся ваши минеры. Еще есть предложения?

— Позвольте, пан полковник, — поднял руку Ежи Квятны.

Партизаны, сидевшие под навесом, покрытым еловыми лапами, заметно оживились. Завалкаев понял, что командиры истосковались по масштабным операциям, по серьезному делу. До этого они долгое время воевали каждый сам по себе. А тут такая возможность — ударить сообща.

«Ну что же, будет вам хороший урок, полезный опыт, — решил разведчик. — А вообще-то здесь просто не хватает объединяющей силы, личности, которая повела бы за собой не только свой отряд, но и организовала все партизанское движение в этом районе Польши. Да, Польша, — подумалось Егору. — Была — и нет ее. Целая страна легла под сапог вражеского солдата. Что ж вы, братья-славяне… Ничего, поможем, как всегда помогали. Вы, главное, духом не слабейте, чувствуйте себя нашими братьями, и тогда совместными усилиями все у нас получится. Русские своих не бросают. И не важно, что ты по национальности не русский. Все равно вы остаетесь для нас своими, если мыслите о свободе, сражаетесь за нее».

— Мы город знаем хорошо, — продолжил говорить Ежи, — нам день или ночь — все едино. А вот немцам будет неуютно. Они леса боятся, темноты боятся — понимают, что там мы хозяева. Аварию надо организовать, а при таком состоянии трансформаторного хозяйства это сделать нетрудно. И выглядеть все будет естественно. Есть у меня толковые электрики!

— Договорились, поручик, — кивнул Завалкаев и добавил: — И третье предложение — нам нужен отвлекающий удар. Нужно, чтобы часть гитлеровского гарнизона выехала из города. Желательно с бронетранспортерами и пулеметами. Это должно быть нападение партизан, которое их будет беспокоить, они должны почувствовать там серьезную угрозу. Когда мы атакуем школу, они сразу поймут, что это ловушка, но быстро вернуться не успеют. Нам нужно выиграть хотя бы час.

— Мост, — сразу предложил лейтенант Васильев — молодой парень со шрамом во всю щеку, командир небольшого отряда с юго-востока. — Мост на север отсюда через реку Водяну. Километров пятнадцать будет, но дорога там делает петлю, а напрямик грунтовая колея, по которой не шибко разгонишься.

— Серьезный мост? — Завалкаев пододвинул к себе карту.

— Не стратегического значения, конечно, — усмехнулся лейтенант. — Но все местные перевозки идут через него. Я к этому мосту давно приглядываюсь. Взорвал бы, да только вреда больше полякам, чем немцам.

— Чтобы немцы бросили туда половину гарнизона, нужно что-то серьезное, — задумчиво проговорил полковник. — А если подкараулить там немецкую шишку, потом как бы случайно выпустить и на их глазах начать минировать мост. Паника, звонок сюда, коменданту, неравный бой против партизан…

— Большие силы изобразить сможем, — кивнул Васильев, поглаживая щеку. — А потом взорвем мост и отойдем, чтобы не погнались за нами. На случай, если они попробуют к нам в тыл переправиться, а такое местечко там есть, я им засаду устрою. Свяжу боем на пару часов, это можно.

— Отлично, лейтенант! — похвалил Завалкаев, оценив тактическую смекалку молодого офицера. — Это сработает! Ксаверий, заход солнца?

— В восемь часов десять минут, товарищ полковник…

Все пока складывалось неплохо, но Завалкаева беспокоил Ордынцев. От него не было вестей. При подготовке проникновения в школу они оговаривали несколько вариантов связи. Например, жесты в определенную сторону в определенном месте, где постоянно сидит наблюдатель с биноклем. Малоэффективно, но можно подать какие-то сигналы общего характера — опасности, например, провала. Можно использовать вариант переброски в двух оговоренных местах записки. В конце концов, побег из школы. И в городе, и у реки его постоянно ждали два поста партизан. Но время шло, а вестей не было. Оставалось только начать операцию без сигнала Михаила, но это могло граничить с провалом. А если его взяли, если Ордынцев под пытками не выдержал и выдал готовящуюся операцию партизан? Тогда их ждет ловушка…

Михаил тоже понимал это. И знал, что нужно спешить. Сейчас один он ничего не сделает. Попытаться проникнуть в секретную комнату над кабинетом начальника школы? Шансов мало. Провал, и немцы будут знать, что партизаны охотятся за архивом. А задача, поставленная Завалкаевым, была не засветить настоящую цель операции. Пусть немцы думают, что это просто нападение партизан, которые попытались уничтожить гарнизон и разведшколу, если уж это вскроется. Но уничтожение ради уничтожения, а не ради документов. В противном случае вся агентура, следы которой имеются в архивах школы, будет считаться абвером засвеченной. Ее уже не используешь в игре разведок. А цель была именно такой. Взять агентуру на нашей территории под контроль и гнать врагу дезинформацию. Сама школа разведкой не занимается, но ее работа тесно вплетена в структуру абвера. Все данные по заброшенным агентам есть в местном бюро абвера в Варшаве. А у этого бюро, возможно, есть и другие школы. И там, в этом бюро, должны уверенно считать, что архив школы погиб в огне пожара во время нападения и заброшенные ранее агенты в безопасности.

…Сейчас, когда Ордынцев неожиданно встретил своего старого знакомого по военному училищу Лешку Лазарева, он понял, что опасность разоблачения близка как никогда. Лешка не доучился, его отчислили за кражу, кажется. Приговорили к лишению свободы или нет, Михаил не знал. А потом началась война. Ордынцев попал в особый отдел, и закрутилось…

— Как ты тут очутился, Мишка? — спросил Лазарев, пряча огонек сигареты в рукаве. — Отличник боевой и политической подготовки…

— Как и все, — хмуро отозвался Ордынцев. — Что — отличник? Надо было хорошо учиться, чтобы получить хорошее распределение, вот и учился. В жизни надо использовать любые возможности, которые дает судьба. Не так, что ли? Не сложилось, попал в окружение, потом в плен, бежал, да только назад уже не захотелось. Ну а здесь по простой причине. Тут выжить можно, да и выбора не было: либо сюда, либо к стенке. У тебя разве не такая история?

— Такая, — усмехнулся Лазарев. — Примерно. Ладно, бывай здоров, Мишка. Пошли спать.

Затоптав окурок, Лазарев пошагал в направлении соседней казармы. «Значит, мы в разных взводах, — с удовлетворением подумал Ордынцев. — Это хорошо или плохо? Были бы в одном, он был бы на моих глазах все время. А что мне это дало бы? Выдаст или нет? Это подозрительно, что я назвал другую фамилию начальству. Заподозрят, что я подосланный? Запросто. Рано сегодня спать. Утро может преподнести сюрприз».

Майор Либо стоял у темного окна. Огонек сигареты он заметил сразу. Двое прятались под темным навесом у второй казармы. Время около полуночи! Кто из курсантов не спит?

— Карл! — начальник школы подозвал унтер-офицера. — Выясните, кто из курсантов не в казарме и почему. Проверьте, кто еще выполняет хозяйственные работы. Только тихо.

Спустившись на улицу, Либо подошел к тому месту, где видел двоих курсантов. Посветив фонариком, он разглядел затоптанный окурок. Свежий, немецкая сигарета — дрезденская Mokri. Солдаты охраны курили польские и чешские сигареты. Тыловым службам было проще поставлять в войска местные табачные изделия. Сам майор Либо курил только немецкие сигареты, и именно пачку Mokri он вчера подарил новичку Новикову.

Либо видел, как унтер-офицер остановил курсанта у входа в казарму и, освещая его лицо фонариком, допытывал нарушителя:

— Какая группа, фамилия?

— Лазарев я, — начал виновато объясняться курсант. — Из третьей группы, господин унтер-офицер. С работы шел. На кухне чинил электропроводку.

— С кем ты тут курил пять минут назад? — спросил подошедший майор.

— Ни с кем, господин майор! Я спать шел после выполнения задания…

Либо сразу почувствовал знакомый запах табака. Скрывает? Почему?

— В карцер его, — приказал майор.

В казарме дневальный сообщил, что курсант Новиков с конюшни еще не возвращался. Либо заподозрил неладное. Сработала интуиция опытного разведчика. Он мгновенно сопоставил несколько факторов и вызвал начальника караула.

— Поднять караул по тревоге. Прочесать территорию, особенно тщательно — котельную, автопарк, конюшню, мастерские, продуктовый склад и склад вооружения. Задержать нарушителя. Стрелять только в самом крайнем случае, если попытается скрыться.

Солдаты выбегали один за другим и исчезали в темноте. Метались лучи фонариков. Ордынцев сразу же уловил тревожный топот десятков ног и бряцание оружия.

«Лазарев! Сволочь! Неужели выдал? А насколько это опасно? Ну и что, что я назвал чужую фамилию? В этом нет преступления. А если Лазарев знал, что после училища я попал служить в особый отдел? Нет, неспроста столько солдат мечется в темноте по городку школы. Ищут именно его. Прорваться к административному зданию, прямо к сейфу?»

Эти мысли метались в голове оперативника, и, как он ни крутил их, получалось, что ситуация безвыходная. Оставаться здесь нельзя. Доверия нет, и в школе его не оставят. Для группы в качестве арестованного он бесполезен.

Осторожно прижимаясь в темноте к холодной стене конюшни, Михаил добрался до спрятанной взрывчатки. Там он положил еще и два химических взрывателя, которые удалось стащить на полигоне. Обычно на брикет тротила они использовали по два-три взрывателя замедленного действия. Но после взрыва уже не определишь, сколько их было. Парочка у Михаила осталась, и сейчас эти два взрывателя могли спасти ему жизнь. Вот только время взрыва рассчитать трудно. Взрыватели старого образца, и разброс по времени у них приличный — от одной минуты до пяти. Только бы не сразу…

Михаил сложил взрывчатку у кирпичного забора. Воткнул одну ампулу химического запала, другую. Теперь сломать, и процесс пошел, начнется реакция…

— Стой!

Голос хлестнул по ушам, Ордынцев вздрогнул. Но рефлексы не подвели. Да и выхода у него другого не было. Он мгновенно вскочил на ноги и бросился вперед. Все получилось как надо. Караульный не ожидал нападения, к тому же ему приказано было не стрелять. Михаил успел поднырнуть под ствол автомата, рванув его вверх, а затем сильной подсечкой опрокинул немца на землю. Автомат выпал из рук солдата, пальцы незнакомца стиснули горло. Солдат хрипел и царапался. Но отчаянное положение только прибавило Ордынцеву сил. Он увидел рядом круглый камень. Мгновенно схватив его и нанес немцу удар в висок. Голова солдата безвольно мотнулась в сторону, тело обмякло.

Отбросив окровавленный камень, Ордынцев схватил автомат. Взрыва все не было, зато топот приближался. Михаил отскочил к стене конюшни, укрываясь от взрыва, и вскинул оружие. Первый же солдат, выбежавший из-за угла, напоролся на короткую автоматную очередь. Он рухнул как подкошенный лицом вниз, только пилотка полетела Ордынцеву под ноги. Остальные автоматчики остановилась за углом каменного здания. Как и ожидал Михаил, один из солдат быстро высунулся, увидел лежащего на земле товарища и тут же спрятался назад. Следом из-за стены показался ствол автомата, и длинная очередь веером прошила пространство. Пули пробили доски, разбили старый кирпич забора. На территории школы уже раздавались крики, слышались приказы офицера, метались лучи фонарей.

И тогда в голову Михаилу пришла мысль. Так он хоть еще немного продержится, убьет еще несколько врагов. После длинной очереди в его сторону он громко вскрикнул и издал долгий протяжный стон. Немцы решились высунуться, но, ничего не разглядев в темноте, выбежали на открытое пространство. Ордынцев этого ждал. Он дал очередь почти сразу, стоя на одном колене. Первый немец мгновенно опрокинулся на спину, второй в состоянии ужаса, что его сейчас убьют, заметался, но скрыться не успел. Следующая очередь свалила его на камни.

Михаил не успел облегченно выдохнуть, как возле стены раздался мощный взрыв почти полутора килограммов тротила. Вспышка на миг ослепила разведчика, взрывная волна ударила по ушам с такой силой, что он схватился за голову. Стараясь не отключиться, он успел подхватить выпавший из рук автомат и бросился к образовавшемуся пролому.

Часть старой стены обвалилась, превратившись в груду кирпича. Ордынцев перемахнул через нее одним прыжком и бросился к реке. На территории школы после взрыва несколько секунд стояла гробовая тишина. Немцы были поражены случившимся. Этим затишьем надо было воспользоваться. Михаил бежал, в темноте слабо разбирая дорогу… Спуск, колючий кустарник, скользкие доски под ногами, потом тропа, идущая зигзагами вниз… Споткнувшись, он полетел по склону, чудом не выронив автомат.

А со стороны школы уже трещали выстрелы.

Чертыхаясь, Ордынцев вскочил на ноги и, хромая, поспешил к реке. Он сильно ушибся при падении, но река близко, там, на другой стороне, секрет партизан. И тут длинная очередь хлестнула по траве, несколько пуль просвистели так близко, что внутри все похолодело. Михаил, спотыкаясь, ускорил шаг. Пули свистели совсем рядом, но он не останавливался. Река! Подняв автомат над головой и скрипя зубами от боли в колене, он поспешно вошел в воду. Сначала было мелко, удавалось идти быстро. Но вот вода дошла до пояса, он бросил автомат и поплыл, резко выбрасывая руки вперед. Вода приятно холодила ноющее колено, успокаивала. В воду немцы не бросятся, лодки на берегу нет. А плыть ему всего метров пятьдесят. Еще несколько пуль ушли под воду совсем рядом, одновременно что-то тупо ударило в бедро. Михаил даже не сразу понял, что случилось, решив, что зацепился за корягу. Но нога вдруг стала неметь, перестала слушаться, а потом тупая нестерпимая боль сковала ее до самого паха. Ранили!

Ордынцев бешено греб руками, стараясь помогать себе здоровой ногой, но силы заметно таяли. Дыхание сбилось, сердце стало колотиться так, что, казалось, вот-вот выскочит из груди. Разведчик дважды хлебнул ртом воду. «В третий раз точно захлебнусь, — подумал он со злостью. — Греби!» Но руки переставали слушаться. Какая-то странная апатия вдруг накрыла его, голова закружилась, холодная вязкая масса окутала тело.

Но вдруг… Чьи-то сильные руки внезапно схватили его и приподняли над поверхностью воды.

— Держись, парень! — раздался возле самого уха незнакомый хриплый голос.

Другие руки потянули Ордынцева за одежду, он внезапно ожил и сам стал цепляться за все, что подвернется. Лодка? Пальцы вцепились в мокрое дерево, еще усилие — и измученное тело перевалилось через борт плоскодонки.

— Свои, лейтенант, свои! — На этот раз голос показался Ордынцеву знакомым.

Михаил открыл глаза и увидел лицо Важина. Ну да, это же партизанский секрет на берегу. Значит, все в порядке…

— Иван Евсеевич, надо передать, — заговорил Михаил, но голос его был таким слабым, что он не слышал сам себя. — Иван Евсеевич, полковнику передать надо. Срочно!

— Передадим, лейтенант, что надо, все передадим.

— Сейф с архивом в мансарде над кабинетом начальника школы! Запомните, в мансарде над кабинетом начальника школы…

Ломота в раненом бедре стала до такой степени нестерпимой, что в голове Ордынцева помутилось. Но лодка уже ткнулась в противоположный берег. Важин проговорил строго:

— Андрюха, ты запомнил, что лейтенант сказал? Давай, паря, дуй во весь опор. У тебя ноги молодые, а я пока перевяжу его.

— Запомнил, Евсеич! — заверил Переметин, тряхнув белобрысым чубом, и скрылся в темноте.

Стрельба за рекой поутихла. Солдаты еще долго метались вдоль берега в поисках сбежавшего курсанта. Майор Либо схватился было за телефон, чтобы связаться с комендантом, потребовать от него лодку или катер, чтобы прочесать противоположный берег, но вовремя остановился. Медленно положив трубку телефона, он откинулся на спинку стула. А зачем? Чтобы поползло известие об этом инциденте, чтобы дошло до Варшавской абвергруппы? Что, в конце концов, произошло? Этот человек был заслан партизанами, советской разведкой. Так его миссия провалилась. Что он такого узнал, чего не знала советская разведка?

— Курсанта Лазарева ко мне!

Допрос длился минут тридцать. Лазарев сразу признался, что узнал старого знакомого по военному училищу. Михаилом его зовут. Михаил Ордынцев. Они покурили и разошлись. А что не сразу признался, так это с испугу. Либо смотрел на этого человека, и решение пришло в голову само. Вот и будет это самое объяснение. Никаких прочесываний, никаких поисков. Вот он, человек, из-за которого и случилась ночная стрельба.

Утром после подъема вместо утренней зарядки школу построили на плацу. Хмурые невыспавшиеся курсанты смотрели на человека, лежавшего посреди плаца, раскинув руки и ноги. Его сразу узнали — курсант Алексей Лазарев. Вон оно как получилось. Тихий, тихий, а взрыв устроил, на караул напал. Чего рыпаться, коли попал сюда. Все одно по-твоему не будет. Либо по-русски коротко объяснил, что произошло ночью, что засланный русский диверсант выявлен и убит при попытке к бегству.

Когда Завалкаев получил сообщение, что Ордынцев вырвался из школы, что он жив, только серьезно ранен, то сразу же понял, что начинать операцию нужно сегодня. Вряд ли руководство школы и начальство в абвере решит, что это подготовка к нападению на школу. Скорее всего — обычное дело: человек решил, что из концлагеря надо попасть в школу, оттуда легче сбежать. Вот и вся история.

Партизанские группы весь день выходили на рубежи атаки. Лейтенант Васильев, услышав приказ, поднес руку к армейской фуражке, прыгнул в коляску трофейного мотоцикла и умчался к своей группе. В семь вечера партизаны были у моста на реке Водяна. Двое из них, что дежурили тут уже сутки, доложили о движении по мосту, о польских полицейских и немецком патруле фельджандармерии.

Этот патруль был очень кстати. Лейтенант наблюдал за немцами, которые на двух мотоциклах остановились у въезда на мост, но никого не останавливали, а только внимательно рассматривали проезжающие крестьянские повозки, редкие легковые автомашины и грузовики. Васильев предположил, что стрельба на окраине городка беспокоила немцев, и они на всякий случай выставили дополнительные посты. Движение, которое и днем было не очень активным, к вечеру совсем прекратилось. «Не уехали бы немцы», — подумал Васильев и подозвал своего помощника сержанта-сапера.

— Открывайте огонь по немцам, только дайте одному из них уйти. Лучше на мотоцикле, а то будет неправдоподобно. И сразу тащите ящики, делайте вид, что минируете мост.

Партизаны через кустарник двинулись к объекту, но тут появился грузовик с польскими полицейскими. Немецкий ефрейтор махнул рукой, слез с мотоцикла и не спеша пошел к полякам. Старший открыл дверь машины, спрыгнул на землю, и в этот момент Васильев крикнул:

— Огонь, хлопцы! Больше шуму!

Ефрейтор и полицейский были убиты на месте. Фельдполиция метнулась за мотоциклы, в кузове грузовика заметались и попадали на пол несколько поляков. Партизаны продолжали вести вялый огонь по удалявшейся машине, немцы завели мотоциклы, но, как только они прыгнули на сиденье, попали под шквальный огонь. Еще двое были убиты, и только один, отчаянно виляя на дороге, умчался живым в сторону города.

Партизаны потащили ящики с взрывчаткой и с песком. На имитацию минирования тратить драгоценную взрывчатку не хотелось. Васильев то и дело смотрел на наручные часы. Прошло пятнадцать минут. Солнце все ниже. Еще пятнадцать минут продержаться, и стемнеет. А в темноте не повоюешь.

— Павло, давай с пулеметчиками к броду, — крикнул лейтенант. — Остальным занять позиции у моста.

Три немецких мотоцикла с пулеметами и два польских грузовика появились через десять минут. Огонь по мосту они открыли сходу, партизаны, имитировавшие минирование моста, быстро разбежались и залегли. Немцы командовали, польские полицейские, то поднимаясь, то ложась, пытались развернуться в атакующую цепь. Партизаны открыли ответный огонь, атака захлебнулась — обленившаяся польская полиция не была способна на такие операции. Еще около тридцати минут продолжалась бессмысленная перестрелка. А потом появились еще два грузовика и немецкий бронетранспортер. Вот теперь шутки кончились. Это подошла колонна из Кобылинского гарнизона. Немцы начали атаку сходу, поливая позиции партизан из пулеметов. И все же и эта атака захлебнулась.

Серые сумерки опустились на берег, над рекой поплыл туман. Васильев рассматривал противника в бинокль. Немцев из Кобылина прибыло человек тридцать. Не справились. Значит, должны прислать еще. В городе ребятам будет легче. А это что? Немецкий офицер и поляк трясли какого-то крестьянина, а тот, втягивая голову в плечи, испуганно тыкал рукой куда-то вниз по течению реки. Отлично, он им про брод рассказал. Значит, скоро будут нас и оттуда пытаться прощупать. Ну мы готовы!

…Барон фон Штольц был близок к панике. Что это такое, какой скандал! Во вверенном ему районе объявились партизаны? Мост? Когда пришло сообщение, что отправленный им взвод с бронетранспортером наткнулся на ожесточенное сопротивление русских, которые, судя по всему, готовятся взорвать мост, майор принял решение. Он отправил к мосту еще один взвод из гарнизона и второй бронетранспортер. Если есть возможность обойти партизан вброд ниже на реке, то нужно их взять в клещи. Гауптман Фогель — офицер опытный. Если он принял такое решение, значит, так и надо. Главное, спасти мост, иначе потом долго придется оправдываться перед начальством.

Черт побери, тут еще эта Барбара из Берлина! Только бы она со своим унтером не пронюхала. Нет, второй бронетранспортер я туда не пошлю, а то в городе ничего не останется. В школе ночью была стрельба. Правда, начальник школы Либо сказал, что взбунтовавшегося курсанта казнили, но все же.

«Темнеет. Машины ушли, а мне надо эту фрау Юнг занять чем-нибудь», — решил комендант. Постояв немного у зеркала, он вытер платком потное лицо, одернул китель, поправил манжеты рубашки с дорогими запонками и вышел из комнаты.

В столовой играла музыка. Фрау Барбара, красиво закинув ногу на ногу, сидела в кресле с бокалом и дразнила обтянутой тонким чулком коленкой молодого лейтенанта-связиста. Отто торчал возле проигрывателя и перебирал пластинки.

— Скучаете, господа? — осведомился майор, потирая руки и улыбаясь как можно естественнее. — Позволите мне вас чем-нибудь развлечь?

— А что там за стрельба, господин майор? — не поворачивая головы и продолжая разбирать пластинки, спросил унтер-офицер. — Как будто недалеко?

— О! Вам не о чем беспокоиться! — взмахнул рукой барон. — Это всего лишь плановые учения.

— И вы отправили туда еще одну группу солдат? — Отто повернулся и вопросительно уставился на коменданта. — Как же так? Фрау Барбара просила вас помочь ей сделать хороший репортаж о вашем гарнизоне! Не так ли, фрау Барбара?

— Нет-нет, — со смехом отмахнулся Штольц. — Учения будут проходить до самого утра, а утром я отвезу вас, и вы сами увидите результаты. Мы сейчас будем только мешать моим молодцам!

— Ну тогда веселимся? — спросила Майя и поставила бокал на столик возле кресла. — Можно и музыку сделать погромче.

Клицш повернулся к проигрывателю и сделал звук на полную громкость. Комендант поморщился, удивленно глядя на унтер-офицера. Лейтенант-связист продолжал сидеть и глупо улыбаться. И в этот момент Майя выхватила из-под лежащей рядом декоративной подушечки пистолет и дважды выстрелила в коменданта. Лейтенант вскочил, уронив бокал себе на колени, но на него уже смотрел второй пистолет в руках унтер-офицера. Еще два выстрела, и второе тело упало на пол. Отто убавил звук.

— В общей сложности они туда отправили больше пятидесяти солдат. Но второй бронетранспортер остался. Пошли!

На улице было уже почти темно. Клицш высунул голову наружу. Во дворе никого не было. Он спокойно, с деловым видом вышел из двери и направился к автомобильной стоянке. В багажнике автомобиля лежала канистра с бензином. Но Отто остановился возле бронетранспортера. Двое солдат, громко разговаривая о перестрелке у моста, прошли по двору. Еще двое торчали ближе к воротам. Чуть дальше — часовой у самых ворот.

Убедившись, что на него никто не смотрит, Отто быстро нырнул под бронетранспортер и в несколько движений перерезал тормозной шланг. Теперь эта машина станет неуправляемой на дороге.

Майя с нетерпением ждала его в помещении. Отто вошел с канистрой и подмигнул подельнице — все в порядке! Они прошли по коридору до телефонного коммутатора. Дежурный телефонист, положив ноги на стоящий рядом стул, читал журнал по радиотехнике. Увидев входящего унтер-офицера и фрау из Берлина, о которой уже знал весь гарнизон, солдат с готовностью вскочил на ноги, журнал упал на пол.

— Ничего, дружище, сиди, — усмехнулся Отто и, вскинув руку, выстрелил солдату прямо в лоб.

Этот выстрел могли услышать, но это было уже не важно. Двадцать литров пылающего бензина — это стихийное бедствие, остановить которое никто не в силах. Отто щедро полил мебель и аппаратуру.

Потом они вышли в коридор, оставляя за собой широкую бензиновую дорожку. Бросив канистру, Отто зажег спичку и прошептал:

— Будь ты проклята, коричневая чума!

Синяя дорожка огня побежала к двери коммутатора, Отто и Майя тем временем уже выскочили на улицу и сели в машину коменданта. Они едва успели тронуться, когда со страшным хлопком вылетели наружу окна телефонного коммутатора. Яркий сноп огня вырвался наружу, полыхнул и исчез. На смену ему возник страшный всепожирающий жар, черная копоть повалила из окна.

Навстречу им метнулась фигура часового, но Клицш даже не притормозил, сбив солдата ударом крыла. Тот отлетел в сторону, а «хорьх», протаранив ворота, полетел по ночной улице в сторону разведшколы.

…Завалкаев ждал с часами в руках. Первый бой у моста начался ровно десять минут девятого. Потом он поутих, как и следовало ожидать. Посыльный сообщил, что комендант отправил к мосту еще две машины с солдатами и бронетранспортер. То, что вторая броневая машина, вооруженная пулеметом, осталась в городе, было плохо, но и это было предсказуемо. Вскоре в районе моста снова началась страшная стрельба.

— Держись, лейтенант, — прошептал Завалкаев, — держись, Васильев. От тебя сейчас многое зависит.

А потом в районе комендатуры в темное небо взлетел столб пламени. Завалкаев кивнул и стал застегивать на руке ремешок часов. Ну вот и все. Запланированное сделано. Теперь штурм. Перебежав дорогу вместе с Громовым и несколькими партизанами, полковник оказался в сотне метров от школы. Партизаны бежали вдоль внешнего забора и бросали внутрь гранаты, тротиловые шашки и бутылки с зажигательной смесью. Они падали на стоянку автомашин, на подсобные здания, на кладовку.

Солдаты охраны заметались в растерянности. Взрывы, всполохи огня, осколки гранат. Майор Либо и гауптман Фогель бегали по плацу, отдавая приказы. Курсанты тащили шланги, ведра с водой, багры. Все были как на ладони среди огня и разрушений, и тогда заработали снайперы. Один со старой колокольни, другой с крыши трехэтажного здания. Выстрел за выстрелом они выбивали солдат. Очень быстро офицеры поняли, что попали под прицельный огонь, и приказали курсантам и охране отходить к казармам.

Взрыв развалил участок стены, полетели обломки кирпича, в пролом кинулись, расстреливая всех на своем пути, партизаны. Немцы заняли оборону и открыли ответный огонь. Еще немного, и атака захлебнется. Силы, несмотря на панику, пока еще слишком неравные.

— Огонь, больше огня! — командовал Громов. — Пулемет на правый фланг. Не давай им уйти внутрь, мы их оттуда потом не выбьем!

Майор крикнул и отшатнулся к стене. Завалкаев схватил его за плечи и буквально оттащил за угол. Громов прижимал к груди руку, через рукав сочилась кровь.

— Серьезно? — обеспокоился полковник.

— Да нет… Левая… обойдется.

Откуда-то из темноты в брезентовой куртке не по росту выскочила Анютка с индивидуальным пакетом в руке. В это время раздался второй, последний из запланированных взрывов. Стена около административного здания рухнула, тут же в ворота, снося ослабшие створки, врезался грузовик. Поляки поручика Квятны мелькнули в проломе, среди огня и исчезли внутри. Сам Ежи бежал впереди, стреляя от пояса из немецкого автомата.

Завалкаев взглядом нашел окно кабинета начальника школы и мансарду над ним. Держа в каждой руке по пистолету, он бросился в задние. Поляки сражались на первом этаже, немцы огрызались огнем из укрытий. Завалкаев двумя выстрелами свалил немецкого унтера и побежал вверх по лестнице. Боковым зрением он уловил движение справа и мгновенно пригнулся, почти упал на ступени. Автоматная очередь прошла над головой, расщепляя перила и балясины. Выставив руку, полковник сделал наугад два выстрела, и немецкий автоматчик полетел с лестницы вниз.

Завалкаев стрелял то с одной руки, то с другой. Когда в правом «вальтере» закончились патроны, он бросил его и перехватил из левой «люгер». Последними выстрелами он сразил еще двух автоматчиков и ударом ноги выбил дощатую дверь. В кабинете никого не было, но дверь в углу комнаты, еле заметная на вид, была закрыта неплотно. Полковник бросился туда. Небольшая деревянная винтовая лестница вела в комнату размером около десяти квадратных метров. Майор Либо стоял возле раскрытого сейфа, выдергивая оттуда папку за папкой, бегло просматривал документы и бросал их на пол. В стоящем рядом ведре горела бумага. Начальник школы пытался уничтожить важные документы.

Повернув голову и увидев вооруженного незнакомца в штатском, Либо рванул из кобуры пистолет. Но выстрелить не успел. Он только повернулся навстречу полковнику, как Завалкаев махнул рукой, и майор, взмахнув руками, повалился на пол. Из его горла торчал десантный нож. Партизаны унесли три мешка, набитых папками и бумагой. Тело Либо тоже спустили вниз, чтобы не наводить на размышления тех, кто будет потом расследовать это происшествие. Завалкаев запер пустой сейф и бросил ключи поручику Квятны:

— Ежи, сунь в карман майору! Уходим!

Партизаны, отстреливаясь, уходили к проломам в стенах. Здание уже вовсю горело. Пусть горит. Деревянное старое здание огонь сожрет в два счета. А сейф в кабинете Либо не выдержит такой температуры. Разберись потом, чего и сколько там сгорело. Сейф заперт, а ключи в кармане убитого начальника школы, лежащего у самых ворот.

Ксаверий и Митя Бакин, черные от сажи, сдерживали немцев у ворот. Сержант, прижимая к плечу приклад немецкого пулемета, бил короткими точными очередями. Это была последняя лента, а командир все не выходил. Но вот мелькнула фигура полковника, его группа и партизаны стали откатываться. Лугович стиснул зубы и разрядил длинной очередью ленту до конца. Немецкие автоматчики залегли, несколько человек отошли назад, к бараку.

— Командир! — Митя кинулся к воротам, где упал Завалкаев.

Полковник с пистолетом в руке отползал в укрытие. Митя сразу понял, что командир ранен. Откуда-то снова появилась Анютка. Они вдвоем оттащили полковника в сторону, девушка стала перетягивать ему ногу жгутом.

— Время запомните! — кричала она. — Там осколок.

Двое партизан бросили мешки и кинулись к полковнику, но Завалкаев страшным голосом закричал:

— Документы! Взять мешки — и вперед!

Бакин и Лугович схватили мешки, партизаны подхватили под руки полковника и поспешили к машине. В свете пожара нападавшие исчезали как призраки. Отход был продуман разными маршрутами. Завалкаева и группу на грузовике вывозили к лесу. Следом Отто вел «хорьх» коменданта и посматривал на Майю, которая не выпускала из рук уже полностью разряженный пистолет.

— Успокойся, уже все позади, — улыбнулся немец.

Майя посмотрела на него, устало улыбнулась и бросила оружие себе под ноги. На опушке леса машины бросили. Для Завалкаева быстро соорудили из жердей носилки. Полковник все время старался не выпускать из поля зрения мешки с документами. Шли быстро, почти без передышки, только меняя друг друга с носилками.

На рассвете группа натолкнулась на отряд фельджандармерии.

— Расходимся! — крикнул Бурмистров. — Разными путями!

Четверо партизан и Лугович с Бакиным понесли документы и командира в самую чащу, где через болото можно было выйти к месту посадки самолета. Митя уже три раза говорил полковнику, что передал в Москву кодовое сообщение и вызвал самолет. У Завалкаева начинался жар, он очень боялся потерять сознание. Группа шла быстро, но немцы не отставали, как будто знали, что нагоняют слишком малочисленную группу. Изредка наугад стреляли. Пули пролетали над головой, иногда бились в стволы деревьев, но партизаны и разведчики шли быстрым шагом, стараясь не останавливаться. Скоро болото, а там спасение. Немцы этих троп не знают.

Майя охнула от тупого удара в спину, и весь мир пошатнулся. Она только что шла быстрым шагом, и вот уже земля полетела ей навстречу. Женщина едва успела ухватиться рукой за гладкий ствол березы и тут же сползла по нему на землю. Пуля угодила ей в спину с левой стороны. Майя дрожала и не могла встать, не могла ползти. Она только цеплялась за корни дерева, пыталась подтянуться, но боль нарастала, заполняя все тело. А где-то уже совсем рядом кричали немцы, она слышала их голоса. И пистолет пустой, и она одна… как же это страшно, ребята…

Отто очень испугался, когда, оглянувшись, увидел, что Майи рядом нет. Он заметался среди деревьев, потом побежал назад, навстречу немецким автоматчикам. Он увидел поблескивающие от утренней росы глубокие каски, прижатые к груди автоматы, то и дело выплевывающие смертоносные пучки огня.

Майя сидела у большой березы, сжавшись, сквозь пальцы, скрещенные на груди, текла кровь. Она смотрела на Отто с такой болью, что у того на глаза навернулись слезы.

— Что ты, что ты… все хорошо.

Он попытался подхватить Майю под спину и поднять на ноги. Может, еще удастся уйти. Вон туда, в овраг. Она так боялась остаться умирать одна… Но поднять не получалось. Майя хваталась пальцами за руку немца, оставляя кровавые следы, в глазах умирающей было столько мольбы, что сердце Клицша сжалось от боли.

— Я с тобой, — проговорил он, проведя пальцами по ее щеке. — Я же говорил, что буду с тобой в самый трудный момент…

— Ты не бросишь меня? — прошептала Майя.

Она протянула было руку, но та безвольно упала. На Отто… нет, теперь мимо него — на утреннее небо смотрели уже мертвые глаза.

— Не брошу, — ответил он тихо, опуская тело на траву и доставая из кармана последнюю гранату.

Партизаны на миг остановились, услышав за спиной взрыв. Но надо было спешить… Впереди тропа через болота, которая выведет их в безопасное место. Каждый уже понял, что означал этот глухой взрыв.

Лес кончился внезапно. Впереди, насколько хватало глаз, расстилалась хмарь — зыбкая, дышащая холодом топь. Ржавая вода хлюпала между кочками с острой, как штыки, осокой. Идти было некуда. Назад нельзя, там — немецкие автоматчики; только вперед, в эту жижу. Четверо подхватили носилки — наскоро притороченную к двум ольховым слегам плащ-палатку. На них, бледный, с закрытыми глазами, лежал командир. Его голова мерно качалась в такт неровным шагам; идущий рядом то и дело поправлял сползающую повязку на его ноге…

Митя Бакин переживал больше всех — Майя Сергеевна была его подчиненной, а он ее не уберег. Но сейчас он почему-то вспоминал ее не как радистку, а как учительницу — тихий голос в довоенной школе, где пахло мелом и яблоками. «Дети, не шумите», — говорила она в классе, как и многие учителя. А здесь, в лесу, она так же тихо выстукивала ключом шифровки, принимала радиограммы из Центра. Она шла последней. Так получилось, так распорядилась судьба, а он, командир Бакин, недоглядел. Как это было? Когда очередь прошила кусты, она даже не вскрикнула. Только ахнула, как от неожиданного ветра, и осела на колени, прижимая ладонями расползающуюся гимнастерку. Митя мотнул головой, отгоняя видение. Сердце сжималось так, что нечем было дышать.

А Лугович думал об Отто. Он долго не верил немцу. Перебежчик, антифашист — слова, которые тяжело мешались с ненавистью, выжженной в каждом сердце. Но он брал на себя самое опасное и никогда не улыбался. Когда Майя упала, Отто вернулся за ней, он не оставил раненую врагам.

Один из партизан попытался что-то сказать о погибших, но Лугович его осадил:

— Молчи, ты их не знал.

Но молчать было труднее всего. Потому что в тишине этого гнилого, чавкающего болота каждый слышал последние секунды чужой оборвавшейся жизни. В бою не так страшно, когда ты защищаешься, стреляешь во врага, и пуля выбирает именно тебя. А вот так — остаться и умереть. Как он обнял ее за плечи, как прижал к себе, а потом — пустота. И тишина…

На закате группа была уже на месте. Самолет развернулся и замер на опушке леса. Его винты еще вращались, когда распахнулся боковой люк, и летчик спустил металлическую лестницу.

Завалкаев лежал на носилках бледный от потери крови, но взгляд его был ясным. Ежи Квятны протянул руку и грустно улыбнулся. Поручик потерял в этом бою восьмерых солдат. Держа советского полковника за руку, поляк сказал:

— Знаете, придет время, и, может быть, кто-то забудет о том, как мы сражались бок о бок. Я обещаю, что лично убью каждого, кто скажет, что этого не было или это все было напрасно.

— Не надо убивать, — улыбнулся Завалкаев.

— Хорошо, — кивнул поляк, — тогда просто набью морду.

— Ты знаешь, что Бурмистров погиб? — спросил Громов, сидевший рядом с перевязанной рукой. — Толковый был парень, пограничник. На нем у меня вся разведка держалась. Теперь после таких потерь придется уходить в глухие леса.

— Война, Вадим Сергеевич, — спокойно ответил полковник. — На войне всегда кого-то теряешь, чтобы другие потом жили в мире и спокойствии. Такая у нас с тобой работа, майор. Мы присягу давали Родине и народу.

— Я знаю. Вы скажите, эти бумаги правда стоят таких жертв?

— Эти бумаги бесценны, — успокоил Громова раненый. — С этим архивом мы сможем выйти на заброшенных в наш тыл агентов. У нас есть их личные дела, есть места заброски, адреса явочных квартир, пароли, имена и фамилии по новым документам, легенды, под которыми они будут действовать. С этими документами мы сможем предотвратить много бед. Мы с тобой, майор, сделали такое… Так что твои герои погибли не зря. И мои тоже…

— Ладно, счастливой дороги, Егор Степанович. — Громов поднялся, поглаживая раненую руку.

— Спасибо, — кивнул Завалкаев и, когда его носилки стали поднимать, торопливо продолжил: — А насчет помощи не сомневайся. Теперь ты в штате нашего Штаба партизанского движения. С тобой свяжутся. Жди помощи.

Самолет взмыл в вечернее небо и скрылся за облаками.

Завалкаев, лежа на носилках, подозвал Бакина:

— Митя, скажи штурману, чтобы связался с Москвой. Передай на нашей частоте: «Груз получен».

Лейтенант ушел в кабину пилотов, а Завалкаев бессильно откинулся на свернутый под головой ватник. Сергей Воронин — капитан-пограничник… Майя Полянская — учительница немецкого языка… Отто Клицш — рабочий из гамбургской типографии… Какие вы все разные, но сделали такое… Спасибо вам, ребята!

Михаил Ордынцев, небритый, в несвежей майке и спортивных штанах с вытянутыми коленями, тяжело оперся на костыль и заковылял к двери.

— Ну кого там еще черт принес?

Он откинул крючок, дверь старенького дома на берегу Волги со скрипом отворилась. На пороге стоял мужчина средних лет в чистеньком, но достаточно заношенном пиджаке и кепке, надвинутой на глаза. Ордынцев погонял папиросу во рту, хмуро глядя на гостя.

— Ну и? — ядовито спросил он. — Я по понедельникам не подаю.

— Что-то ты недобрый какой-то хозяин, — рассмеялся гость. — Ты в детстве сказок, что ли, не читал. В сказках как: ты меня накорми, напои да спать уложи, а потом спрашивай.

— А пошел бы ты! — изображая похмельное недовольство, отозвался Ордынцев и попытался закрыть дверь, но незнакомец подставил ногу в добротном ботинке и вполголоса произнес:

— Привет тебе, малой, от тетки из Казани. Кланяться велела, сетует, что не пишешь.

— Третьего дня только написал ей, — недоуменно ответил Михаил отзывом на пароль. — Неужто не получала?

— Может, запамятовала?

— А нет, — вздохнул Ордынцев. — Это я даты перепутал. Заходи!

Наутро в условленном месте появилась записка следующего содержания:

Прибытие агента «Знахарь» из «кобылинского списка» подтверждаю. Предположительная цель — создание агентурной ячейки, нацеленной на саратовский авиационный завод и железнодорожный мост. Лесник

Через два часа в кабинете Абакумова на совещании, на котором присутствовали руководители отделов Смерш, комиссар госбезопасности сообщил:

— Итак, товарищи, отмечу, что операция ИГЛЫ прошла в целом успешно. Работа с архивом «кобылинской школы» дает результаты. Выявлено и взято под контроль двенадцать вражеских агентов в разных городах Советского Союза. По явочным квартирам и адресам, которые удалось установить, ведется работа. Вскрыто двадцать восемь замороженных ячеек из забросок прошлого года. Архиву, который добыл полковник Завалкаев в Польше, поистине нет цены. Майор Грибанов, пока Завалкаев в госпитале, вам поручается руководство Особым отрядом ИГЛА. Вплотную прошу заняться разработкой саратовской ячейки. Там, кажется, уже начал работать капитан Ордынцев из польской группы Завалкаева. Очень толковый оперативный работник…

Пани Мария передает привет из Люблина и просит соль для супа (польск.).

Соль уже на столе. А в Люблине дождь идет? (польск.).

Падает, но уже перестает (польск.).

Лошади устали. Надо остановиться (польск.).

Стоять! Главное управление имперской безопасности! Быстро опустить оружие! (нем.)