— Как, ты сказал, его зовут?

— Джо Байден.

Спрашивавший был крепким, бодрым мужчиной лет за пятьдесят. Все в его внешности выдавало политика: темно-синий строгий костюм, такого же цвета галстук в диагональную красную полоску, классическая прическа коротко стриженных светло-каштановых волос с первыми признаками седины. Иначе смотрелся этот мужчина на плакате, висевшем здесь же, на стене в штабе президентской кампании. С плаката смотрело то же лицо, изрезанное морщинами, которые усиливали эффект от широкой улыбки. Но человек на плакате носил фермерскую рубаху с закатанными рукавами, а полные губы, широкий подбородок и умение держаться приветливо создавали образ деревенского простака, выращивающего арахис.

Оба — и мужчина в костюме, и его двойник на предвыборной рекламе — сочетали в своей внешности зрелость, уверенность и доброжелательность — то, что любит американский избиратель. «Джимми Картер, лидер для перемен», — гласил плакат.

Отвечавший резко контрастировал с Картером. Широкое овальное лицо, длинный нос, черные волосы с обилием седых прядей. С виду типичный «законник», он при всем желании не сумел бы изобразить выходца из семьи фермеров. Болтавшийся на шее бейджик пояснял, что это Уолтер Мондейл, напарник Картера на выборах.

— Откуда мне известно это имя? — спросил Картер.

— Пресса изрядно шумела по его поводу четыре года назад, когда Байдена избрали сенатором от Делавэра. Самый молодой сенатор в истории США. Журналисты называли его «выскочкой».

— Теперь припоминаю. Говоришь, он активно поддерживает мою избирательную кампанию?

— О да, он вообще прикладывает много усилий для привлечения избирателей на сторону нашей партии. Например, именно он возглавил наши майские мероприятия в Мэне, активно выступал там. Что бы ни говорили журналисты, народ любит Байдена, а главное — его любит молодежь. Во-первых, потому, что он и сам очень молод по меркам политики, сейчас ему тридцать четыре, как-никак. А во-вторых, он обладает ценнейшим талантом говорить то, что на текущий момент правильно, и не говорить лишнего.

— Всем бы нашим людям такой талант… И что, этот твой Байден ни разу не высказался по поводу Кореи?

— Нет. Естественно, он целиком и полностью разделяет позицию других демократов касательно сдерживания КНДР через укрепление американо-южнокорейского альянса, но при этом не отметился никакими личными заявлениями по поводу военного присутствия США на полуострове, тем более по поводу сегодняшнего инцидента.

— Последнее особенно важно! В сложившейся ситуации нам необходимо дистанцироваться от республиканцев.

— Насколько мне известно, Байден сейчас готовит речь для выступления в Конгрессе о проблемах жилищного строительства. Его оценка, как обычно, взвешенная, осторожная, но вместе с тем такая, которая умножила ряды сторонников нашей партии.

— Превосходно, Уолт! Именно такой человек понадобится мне в сенатской комиссии по иностранным делам, чтобы разгрести ту кашу, которую заварил «старина Джерри». Подумать только, поставил Соединенные Штаты на грань новой войны, едва мы выбрались из Вьетнама. Вооруженный конфликт, тем более у южной границы Советского Союза, нам нужен меньше всего.

— Не думаю, Джимми, что президент преследовал цель развязать новую войну. Он прекрасно понимает, в каком трудном положении наша страна.

— О, я знаю. Ловкий мерзавец хотел создать проблемы мне одному. Мы ворвались в президентскую гонку, старина, в непростой момент. Что вообще там, у корейцев, произошло? Есть новости от вашего человека из Лэнгли?

— Он подтвердил, что провокация являлась частью операции ЦРУ. Подробностей не сообщил, разумеется, но сказал, что план одобрен лично президентом.

— Несомненно, одобрен! — фыркнул Картер. — Форд поставил Джорджа Буша директором ЦРУ в этом январе, и Буш не станет откалывать трюков за спиной своего патрона.

Хитрость действующего президента Джеральда Форда была очевидна. Желая пройти на второй срок, он воспользовался возможностью навредить сопернику. На текущий момент ключевое отличие демократов от республиканцев заключалось в том, что первые стояли на недопустимости войны с Северной Кореей. Купить мирными лозунгами симпатии уставшего от вьетнамского кошмара общества оказалось задачей нехитрой. Республиканцы в этом отношении проигрывали. Однако цэрэушникам зачем-то понадобилось организовать небольшую стычку на границе Северной и Южной Кореи, нечто вроде отвлекающего маневра. По согласованию с президентом столкновение проведено максимально шумно и, увы, с человеческими жертвами, хотя Форд мог бы настоять на том, чтобы Управление минимизировало риски. Итог — на тридцать восьмой параллели северокорейцами убиты два американских офицера, жертв среди коммунистов нет, и Ким Ир Сен посмеялся над беспомощностью своих противников.

Теперь от Джимми Картера как участника президентской гонки ждут громкого заявления с требованием возмездия. Если он потребует войны, то потеряет голоса. Если проявит слабость и не потребует отмщения, то потеряет не только голоса, но и уважение.

Мондейл, казалось, предлагал единственно правильный выход: возложить вину за гибель тех офицеров непосредственно на Джеральда Форда.

— Мы заявим, что глубоко возмущены варварским убийством американских офицеров, совершенным в демилитаризованной зоне северокорейцами. Это была бесчеловечная провокация со стороны коммунистического режима. Павшие патриоты были бы сегодня со своими семьями, если бы Форд не держал наши войска на полуострове без какой-либо убедительной необходимости. Ничто не оправдывает содержание 42 тысяч военнослужащих в Корее. Мы заявим далее, что наша цель — вернуть с честью исполнивших долг американских солдат и офицеров домой.

— Прекрасно, прекрасно! — восхитился Картер. — Это выступление похоронит Форда, ему ничего не светит, если связать с ним смерти двух офицеров. Не забудь сказать, что у нации сегодня есть возможность выбора: дальше стоять на грани войны в Корее или пересмотреть нашу политику в интересах будущего.

— «Возможность выбора»… — пробубнил под нос Мондейл, делая пометку в блокноте, и прокомментировал: — Логично в дни президентских выборов говорить о судьбоносном выборе нации. Я передам Збигу, пусть учтет при подготовке текстов.

Збигнев Бжезинский, которого друзья из-за труднопроизносимого имени звали просто Збигом, исполнял в штабе Картера обязанности ведущего советника по внешней политике и по этой причине руководил спичрайтингом кампании, то есть написанием речей по вопросам международной обстановки. Речи по внутренним вопросам Джимми Картер как уроженец мелкого провинциального городишки, стопроцентный выходец из низов обычно готовил самостоятельно.

— Прекрасно! — без устали повторял Картер. — Подготовленные Збигом тексты передай Байдену и объясни, что пришло время говорить о Корее. Говорить громко, открыто, на каждом публичном выступлении. Пусть изучит тезисы и в своих речах критикует Форда за гибель американских офицеров.

— Предлагаю сказать также, что война во Вьетнаме научила миллионы американцев подвергать сомнению внешнеполитические авантюры, не имеющие очевидного отношения к нашим собственным жизненно важным интересам. В условиях подлинной демократии внешняя политика требует общественного понимания и поддержки.

— Согласен. Напомнить людям про Вьетнам крайне необходимо, поскольку республиканцы будут, как обычно, вести агрессивную, провоенную риторику. Тем самым Форд окажется в положении политика, готового принести новые жертвы, чтобы отомстить за прежние, по его же вине появившиеся.

В итоге оба собеседника сошлись на том, что нации необходимо взглянуть на внешнюю политику в правильной перспективе. Слишком часто, кажется, внешняя политика США существует для того, чтобы несколько ведущих лидеров могли совершать грандиозные подвиги на мировой арене. Мондейл посоветовал подчеркнуть, что цель внешней и военной политики, напротив, состоит в служении собственному обществу и его защите. И если политические лидеры разрушают собственную экономику и пренебрегают внутренними потребностями ради чрезмерно амбициозной роли в мире, то внешняя политика достигает противоположного своей цели результата. В этом месте Мондейл посчитал возможным напомнить избирателям горячую просьбу Форда о выделении дополнительного миллиарда на поддержку Сайгона в то самое время, когда «старина Джерри» сопротивлялся федеральной гарантии выпуска облигаций на нужды Нью-Йорка.

— Это хорошо, что ты вовремя вспомнил про тот миллиард, — одобрил Картер. — Любое упоминание имени Форда в связке с Вьетнамом нам на пользу, а такой факт звучит просто убийственно.

— А теперь от общих слов переходим к конкретным цифрам, — продолжил Мондейл, сверяясь с заметками, — причем берем данные только по Южной Корее. Форд много на нее потратил.

Всего-то год назад, в августе 1975-го, тогдашний министр обороны Джеймс Шлезингер прилетал в Сеул, где, общаясь с корейским военным ведомством, обязался поддержать — посредством кредитов и прямых поставок оружия — новую программу модернизации местных вооруженных сил совокупной стоимостью три миллиарда долларов. И это при том, что в 1971 году Штаты уже выделяли полтора миллиарда на другую программу военной модернизации.

— Считаешь, в выступлениях нам стоит держаться только финансовой тематики, Уолт? — поинтересовался Картер.

— Как посмотреть, Джимми. Зависит от аудитории. Поскольку Байдену предстоит много общаться с молодежью, нам следует проработать тему угрозы ядерной войны. Студенты и активисты это любят, для них такие разговоры волнительны. Дадим молодежи повод возненавидеть Форда.

Картер ухмыльнулся. Сказанное Мондейлом не являлось преувеличением, в своей политике Форд действительно зашел слишком далеко и похоронил достижения американской дипломатии за последние два десятилетия. Когда в 1954 году администрация Эйзенхауэра представила Конгрессу Договор о взаимной безопасности между США и Республикой Корея, предполагалось, что в случае нападения каждая из сторон «примет меры по противодействию общей опасности, в соответствии со своими конституционными процедурами», следовательно, Америка в случае нападения Южной Кореи на Северную не станет вмешиваться.

Но действия нынешнего президента уничтожили эти гарантии. В обход закона он разместил американские войска к северу от Сеула — в демилитаризованной зоне между Севером и Югом или вблизи нее, что обусловливало автоматическое участие в любом новом корейском конфликте. В регионе находились 1700 тактических ядерных боеголовок, многие из которых были сосредоточены в Южной Корее.

— Шлезингер заявил, что мы вполне можем использовать их в случае начала боевых действий, — продолжил Мондейл. — И администрация Форда не только не опровергла такое заявление, но даже намекнула, что готова рискнуть ядерной войной ради южан. Не далее как 20 мая 1975 года президент Форд заявил газете «Нью-Йорк Дейли Ньюз»: «У нас есть договор с Южной Кореей. Полагаю, важно, чтобы мы дали им, а также другим, понять, что, по крайней мере, моя администрация намерена выполнить свои обязательства». Получается, независимо от того, как начнется очередное столкновение противоборствующих сторон на полуострове, Штаты будут в него втянуты вплоть до применения ядерного оружия.

— Студенты наверняка будут расспрашивать о нарушении прав человека в Южной Корее, — размышлял вслух Картер, — но не уверен, что нам стоит развивать эту щекотливую тему.

Президент Пак Чон Хи фактически являлся диктатором. Под давлением президента Кеннеди, угрожавшего отказать в помощи южнокорейцам, Пак согласился принять конституцию. Номинальная корейская демократия со скрипом просуществовала до 1972 года, после чего Пак объявил в стране военное положение и единолично отменил иллюзию объявленных гражданских свобод. Администрация Форда отнеслась к происходящему в Корее одобрительно, создав Америке образ державы, которая поддерживает тоталитарные режимы.

По сути дела, в глазах Запада Пак Чон Хи давно уже ничем не отличался от Ким Ир Сена: оба изображались мировой печатью диктаторами, с той разницей, что в биографии коммунистического лидера имелась борьба с японскими оккупантами, тогда как Пак не мог похвастать чем-либо подобным и потому не пользовался симпатиями прогрессивной общественности. В ноябре 1974 года Форд лично встречался с Паком в Сеуле, демонстративно избегая контактов с диссидентскими группами либеральных политиков и интеллигенции, на которых Штаты первоначально рассчитывали как на опору в сдерживании коммунизма в Дальневосточном регионе.

— Надо выждать время и посмотреть, чем завершится инцидент, — убежденно сказал Мондейл. — Вдруг Америке придется-таки начать боевые действия на стороне южнокорейцев? Как мы будем выглядеть в этом случае?

— Неприглядно, — подтвердил Картер. — Ты прав, нам придется помолчать. Лучше подумать над тем, как сделать так, чтобы в ходе дебатов нас не упрекнули в симпатиях к Северной Корее. Что предлагаешь?

— Скажем, что некоторые коммунистические общества представляют для свободного мира угрозу большую, чем другие. При этом некоторые из наших так называемых союзников по свободному миру представляют большую опасность для мира и наших ценностей, чем некоторые страны, слабо связанные с Москвой или Пекином.

— Обтекаемо.

— Сойдет для парней из Конгресса.

— Черт возьми, Уолт, хотелось бы узнать, чего ради ЦРУ устроило корейскую заварушку сегодня утром…

— Узнаешь, Джимми. Непременно узнаешь, когда окажешься в Овальном кабинете.

— Прошу проходить и садиться, товарищ Пак Чхун-сок.

Подполковник Чан Чонхва вежливо и уважительно поприветствовал вошедшего лейтенанта, ловко взявшего под козырек и вытянувшегося по стойке смирно. Пак Чхун-сок в нерешительности сделал несколько неуклюжих шагов в направлении стула. Старший лейтенант опасался, что за утреннее происшествие отправится под трибунал. Причин волноваться вроде не было, он и его люди вели себя достойно, однако армия — не клуб хороших манер. Пограничного конфликта следовало избегать любой ценой, а старший лейтенант Пак вынужденно принял участие в позорной потасовке, завершившейся весьма печально.

— Как ваше самочувствие, товарищ Пак? — допытывался подполковник, чем еще больше насторожил лейтенанта, несмотря на искренность в голосе.

Самим собой старлей был крайне недоволен, отчего полагал, что и другие смотрят на него осуждающе. Меж тем Чан продолжал задавать свои подозрительные вопросы:

— Как вижу, вас побили?

Ну, точно! Сейчас Паку устроят хороший разнос. Еще, чего доброго, обвинят в том, что это он, Пак Чхун-сок, развязал ту драку. Старлей оттер взопревший лоб и невнятно пробубнил в ответ, что серьезных травм не получил, только синяки и ссадины.

— Хорошо, хорошо! С нашей стороны пострадавших было мало, это радует. Товарищ Ким Чен Ир смеялся, когда ему сообщили об этом происшествии.

У Пака отлегло от сердца. Ну, значит, он не опростоволосился, раз сын великого вождя Ким Ир Сена отреагировал на происшествие весельем.

— А что сказал товарищ Ким Чен Ир? — не удержавшись, спросил он.

— Он сказал так: «Должно с вниманием следить за любыми возможными маневрами противника, но незачем всегда занимать оборонительную позицию». Он доволен, что вы поставили «хангук-сарам» на место.

Под «хангук-сарам» подполковник подразумевал южнокорейцев; их самоназвание означало «люди трех царств», поскольку на южных землях полуострова в незапамятные времена находились три государства.

Слегка накренившись вперед, он с лукавой улыбкой доверительно сообщил:

— В то время, когда товарищу Киму сообщили о случившемся, у него было запланировано прослушивание записей новых песен в исполнении Ансамбля песни и танца Корейской народной армии. Чиновники не хотели нести записи, решили, что сейчас это неуместно, однако товарищ Ким ответил, что не бросит работать по намеченному плану из страха перед неприятностями. Великий человек!

Старший лейтенант полностью согласился. Приватный характер разговора успокаивал и настраивал на ответную откровенность.

— Итак, товарищ Пак, припомните хорошенько утренние события и расскажите обо всем, чему были свидетелем.

Напрягать память не приходилось, свежие события охотно проплывали перед глазами. Старший лейтенант службы безопасности Пак Чхун-сок заступил на дежурство утром, в 8:00. На протяжении двух с половиной часов на границе все было сравнительно тихо, хотя в американском лагере Китти-Хок отмечалась какая-то возня.

…Строго говоря, настоящей сухопутной границы с юга у Корейской Народно-Демократической Республики не было. Была безлюдная демилитаризованная зона, образующая сплошной фронт протяженностью чуть более 240 километров — вдоль 38-й параллели. На месте бывшей деревеньки Пханмунджом, через которую пролегла граница между Кореями, по соглашению правительств образована Объединенная зона безопасности (ОЗБ) в виде круга с радиусом 400 метров. Здесь происходило общение Севера с Югом: дипломатические встречи, обмен пленными, визиты корреспондентов, мирные делегации и далее, далее, далее. Службы безопасности обеих сторон несли караул для обеспечения порядка. Фактически деревни не было, но название Пханмунджом за этой площадкой сохранилось. Политики образно называют этот пятачок земли «Деревней Мира».

Зона, достигающая в ширину четырех километров, по большей части пустынна и отлично просматривается в обе стороны. Здесь почти нет растительности, если не считать кучек низкорослых кустов да одиночно растущего тополя высотой примерно двенадцать метров. Сиротливое дерево единственное уцелело на земле, дважды выжженной огнем войны: сначала японцами, затем южнокорейцами. Древесную крону южане и их американские боссы с некоторых пор сочли чересчур густой, «ухудшающей тактическую осведомленность». Вроде бы она загораживала линию обзора между контрольно-пропускным пунктом № 3 и наблюдательным пунктом № 5, где находился мост Панмун.

Переброшенный через пограничный ров Панмун драматически прозван южанами «Мостом Невозврата», поскольку те, кто двигался по нему на Север, якобы никогда не возвращались обратно, исчезая в «коммунистической преисподней». Хотя сеульские репортеры регулярно снимают, как именно через Панмун на юг возвращаются лазутчики и американские солдаты, задержанные северокорейскими пограничниками. Например, на Рождество 1968 года по этому мосту вернулся к своим задержанный экипаж американского разведывательного корабля «Пуэбло».

Естественно, американо-южнокорейские военачальники спать не могли, терзаемые ужасом, какие злодеяния вытворяют северокорейцы, укрываясь за вредным деревом. Быть может, проклятые коммунисты сколотили бронированный кулак, способный стереть с лица земли всю Южную Корею или пробить планету насквозь и выйти в другом полушарии, обрушившись на оплот демократии? Дерево посреди пустыря может скрывать за собой сонмища танков и артиллерийских орудий. По крайней мере, в этот бред истово верили люди по южную сторону границы.

Отчего бы соседям не договориться о том, чтобы спилить злосчастное дерево? Нет, тогда не возникло бы поводов для претензий и условий для разжигания конфликта на пустом месте. А повод для агрессии должен иметься всегда — это фундамент политики! В итоге тополь пощадили, чтобы при случае можно было без пощады убивать тысячи человек.

Из года в год дерево регулярно обрезалось рабочими группами Командования ООН для восстановления «четкого поля зрения». Процедура осуществлялась в строжайшем соответствии с протоколами о перемирии 1953 года, разрешающими доступ ООН в зону безопасности. (Примечательно, что упомянутое соглашение о перемирии подписывалось в Пханмунджоме, отчего он и был избран в качестве ОЗБ.)

Сколько садовников нужно для обрезки одного дерева? Контингент ООН включал 13 южнокорейских рабочих, непосредственно занимавшихся обрезкой, 11 охранников (из них пять американских и шесть сотрудников Республики Корея), а также взвод южнокорейских пограничников в составе 64 человек, обеспечивавших дополнительную охрану.

Северокорейцы относились к подобным «садово-парковым работам» с нескрываемой враждебностью. Разумеется, не потому, что усматривали в них повод для противника зайти в зону безопасности, а потому, что обрезка тополиных ветвей демаскировала «секретные операции» КНДР в приграничной полосе, по версии Запада.

…Ближе к половине одиннадцатого Пак Чхун-соку донесли о возросшей активности южан. Примерно в 10:45 наблюдатели зафиксировали группу из 14 бойцов, несанкционированно пробравшихся в Объединенную зону безопасности с топорами в руках. Никакой обрезки сегодня не планировалось, иначе командование оповестило бы гарнизон. Вдобавок среди пришельцев не видно никого из южнокорейских садовников, обычно занимающихся этой работой, только десять американских и четверо южнокорейских военных. Пак заподозрил неладное и в сопровождении трех других сотрудников отправился навстречу незваным гостям, преградив им путь. Некто в капитанской форме объяснил, что дерево мешает силам ООН нести караульную службу. Пак возразил, что в одностороннем порядке, без соглашения обеих сторон проводить обрезку или рубку дерева нельзя.

Американские солдаты на время растерялись. Но ненадолго. Пак заметил, что почти у каждого из них что-то было в руках: у кого-то топоры, у других топорища. Топорищами не рубят, значит, ребятки готовились дать отпор, используя деревяшки в качестве дубинок.

И верно. Внезапно мужчина в форме американской военной полиции выхватил топорище у своего коллеги и метнул его в товарищей Пака. Деревяшка попала в рядового Ёнду, разбив ему лицо в кровь. Следом полетел еще один топор. Подлецы рассчитывали на то, что противник испугается численного перевеса, кроме того, не рискнет предпринять каких-либо действий в отсутствие прямого указания командования.

Не вышло. Пак перехватил летящий в его сторону топор, Гёнтэк подобрал с земли окровавленное топорище, а Чхангён положился на собственные кулаки. Внезапным и решительным натиском удалось обезоружить нескольких, в том числе два американских офицера получили серьезные ранения и не смогли подняться. Пак не рискнул вдаваться в подробности, чтобы подполковник не сменил благосклонность на недовольство. Правда заключалась в том, что старлей вступил в драку, намеренно атаковав капитана первым, причем постарался нанести ему серию сокрушительных, жестоких ударов.

Такова логика рукопашной схватки: пока главный на ногах, солдаты дерутся с максимальной отдачей. Потеря командира привела противника в замешательство. Оставшись без капитана, американцы разом поубавили спеси. Чувствовалось, что им захотелось поскорее поднять с земли офицера и пуститься наутек.

Раненый Ёнду смог быстро оправиться и присоединился к потасовке. Он с Чхангёном тоже забрали по топору у поверженных противников. Завязалась жестокая схватка, в которой четверым удавалось одерживать верх над четырнадцатью. Точнее, над двенадцатью, поскольку благодаря Гёнтэку вслед за капитаном на землю вскоре рухнул второй офицер в форме лейтенанта. Сержант Гёнтэк настроился на ту же волну, что и Пак, отчего поспешил устранить наиболее важную фигуру — второй номер после поверженного капитана. После этого американцы стали драться вдвойне неумело.

— Тогда я еще не знал, что Ёнду серьезно ранен, — пояснил Пак. — Он получил сотрясение, но это проявилось значительно позже. В бою же он держался храбро, несмотря на кровопотерю.

А вот тут память Пака начала подводить по-настоящему. Нет, он более ничего не скрывал, но в пылу боя нереально запомнить, как и кого разишь топором, как блокируешь встречные удары. Помнил лишь трусливую злобу в чужих глазах. Помнил брызги крови. Временами до ушей доносился жуткий хруст, от которого по коже пробегали мурашки. Сильнее всего запомнился собственный страх, обжигающий и липкий, который на удивление быстро прошел. В голове сделалось пусто-пусто, никакого испуга или других эмоций. Тело действовало автоматически, подчиняясь безошибочным рефлексам, вбитым в него упорными тренировками.

Удар, блок, отход, бросок вбок, обманка, еще удар!..

Скажи товарищ подполковник, что Пак Чхун-сок дрался полчаса, и старший лейтенант безоговорочно поверил бы — настолько долгой, трудной и изнурительной показалась та заруба. Как показали товарищи по другую сторону границы, бой длился всего-то четыре минуты. В лагере Китти-Хок взвыла сирена, и на помощь американцам, не мешкая, заспешила группа из тридцати солдат — заранее подготовленное подкрепление. Опасаясь стычки с десятикратно превосходящим отрядом, Пак и его люди сумели отбиться и пустились бежать на северокорейскую территорию по «Мосту Невозврата». Им навстречу выдвинулась на грузовике группа из тридцати сотрудников службы безопасности. Нарушать границу и вступать в бой с равным по числу противником американцы не решились, поэтому прекратили преследование.

— Те американские офицеры… Они серьезно пострадали? — настороженно спросил Пак Чхун-сок.

Его тревожило, что жертвы среди контингента ООН приведут к накалу напряженности и, быть может, к санкциям против КНДР или даже к чему-то более страшному.

— Их госпитализировали, — ушел от прямого ответа подполковник.

На самом деле от службы разведки Чан Чонхва знал, что от полученных ранений скончались оба офицера — командир роты Объединенных сил безопасности Контингента ООН капитан Артур Бонифас и командир взвода первый лейтенант Марк Барретт. При этом Бонифас умер на месте, а Барретт — в вертолете по дороге в лазарет. Еще восемь человек (четверо американцев и четыре южнокорейца) получили травмы разной степени тяжести — от переломов до рваных ран.

Уклончивость начальства не ускользнула от внимания Пака. К нему пришло осознание того, что подполковник, а возможно, и все высшее командование Народной Республики встревожено поступком (или проступком?), совершенным службой безопасности. Но наверху не могли признаться в своих тревогах, не могли никому показать свои опасения. Отсюда чрезмерная вежливость подполковника, который отказался просто поворчать, не говоря уж о нагоняе, напротив, поделился историей о том, как смеялся Ким Чен Ир. Несложно догадаться, что и смех Ким Чен Ира скрывал колоссальное внутреннее напряжение, которое испытывал сын вождя. Руководство страны и Вооруженных Сил не смело объявить выговор Паку и его людям, иначе военные, что называется, «потеряли бы лицо». Нет, все делали вид, что случившееся — правильно.

Чан Чонхва поднялся со стула и величаво произнес:

— Товарищ старший лейтенант, от лица командования Корейской народной армии объявляю вам благодарность за пресечение дерзкой попытки американского вторжения в зону безопасности!

Бывает такое, отпуск заканчивается, а ты понимаешь, что так и не сходил с мужиками на рыбалку. Между тем, по глубокому убеждению капитана Николая Дорохина, служить в спецназе КГБ и не рыбачить — вещь противоестественная и предположительно в обозримом будущем подлежащая запрету по уставу. Конечно, недурно бы собраться всем отрядом, но по разным причинам не получилось. Как выразился по этому поводу командир группы «Дон» — полковник Вячеслав Богданов, «есть желание, но нет возможностей». Вот почему на этот четверг из отряда договорились съездить за город, на Клязьму, только трое: сам Николай Дорохин, Александр Дубко и Алексей Лепилин. Поскольку выезжали поутру, в четвертом часу, как и полагается настоящим рыбакам, приготовления начались уже накануне, в среду, отчего трое столпились в гараже Дорохина, придирчиво перебирая снасти и отпуская критические замечания.

— Ладно женщины! Их дело рыбу жарить, а не ловить. Но как взрослый мужик может не знать, что такое мормышка? — не унимался Лепилин, шумевший пуще остальных, отчего в свое время и заработал прозвище «Леха-балагур». — Обычную блесну мормышкой называть стали. Как такое возможно?

— Давно ли ты заядлым рыболовом стал? — подтрунивал Дубко. — Помнится, от меня впервые слово «дурилка» услышал. И зевником пользоваться не умеешь до сих пор.

Леха-балагур — ноль внимания, знай себе соловьем заливался:

— В детстве я с пацанами вот в точности с такой же самой мормышкой на линя ходил. — И он показал заветную «дурилку», как прозвали в народе мормышку за то, что ею рыбу дурят. Прозвучало с гордостью, словно ходил Леха не на линя, а на медведя.

— А ты, Саня, смотрю, в снастях неслабо разбираешься, но вроде против рыбалки? — недоумевал Дорохин, обращаясь к Дубко.

— Я не против рыбалки, только есть в ужении нечто неприятное. Бредешком надо, бредешком. Наловил, сготовил ухи, отдохнул на природе. А удочкой стой часами, вытягивай по одной мелочь всякую, да еще рыбе пасть рвать крючком приходится. Фу, живодерство!

Лепилин тотчас возжелал поспорить, и друзья принялись переливать из пустого в порожнее, потому как переубедить рыбака нереально. Обретенные на рыбалке навыки цепляются надолго, если не сказать навечно. Отбить их в состоянии, наверное, только амнезия, хотя и в этом полной уверенности нет.

— Здорово всем! — В дверях гаража появился Юрий Казанец.

В группе «Дон» он давно, без малого лет восемь, но последние два года сослуживцы время от времени с шутливой торжественностью звали его «новым человеком», поскольку в 1974-м парнишка окончил Краснознаменный институт КГБ.

— Никак передумал, Юрка? Что, получится с нами за щукой махнуть? — спросил Дорохин.

— Новость у меня для вас! — сверкая глазами, произнес Казанец и с важностью добавил: — Фантастическая!

Мог бы вечерком обзвонить друзей, мог бы в другой день заехать или после отпуска встретиться, но нет, Казанцу захотелось непременно сейчас, едва услышал, поделиться «фантастической новостью». И вот, преодолев полгорода, он добрался до дорохинского гаража, зная, что застанет приятелей здесь. Ежеминутно перебивая собственный рассказ восторженными возгласами вроде «Великое достижение, неслыханный триумф науки!», младший лейтенант поведал о том, что сегодня, в 9 часов 36 минут по московскому времени, автоматическая станция «Луна-24» совершила мягкую посадку на поверхность естественного спутника нашей планеты в районе Моря Кризисов. Станция находилась в полете четыре дня, начиная с 14 августа. Большую часть времени заняла коррекция орбиты. Сама посадка, проходившая в режиме управляемого спуска, длилась всего-то шесть минут. Со слов Казанца, станции предстояло в течение ближайших суток выполнить внушительный объем работ: провести бурение лунного грунта, взять пробы и не далее как завтра вернуться с образцами на Землю.

Не в первый раз автоматы брали пробы на Луне, но всякий раз с поверхностного слоя. Сегодня же произойдет нечто особенное. «Луна-24» достанет образец из недр, с глубины двух метров, чтобы затем доставить двухметровую колонку керна целой и невредимой в земные лаборатории. А ведь прав Казанец, задача фантастическая!

Парни отреагировали по-разному. Дубко слушал с серьезным, задумчивым видом, зачем-то не переставая крутить в руках жестянку с грузилами. Лепилин краем рта добродушно посмеивался, но сдерживался от насмешливых комментариев, хоть явно подмывало сострить. Дорохин улыбался одними глазами, в душе радуясь тому ребячьему восторгу, который охватил Юрку Казанца.

— Путешествия в другие миры превращаются в обычную работу, — завершил свой рассказ Казанец с таким довольным лицом, будто лично участвовал в космической миссии. — Прилетел, забрал грунт, вернулся. Здорово же!

— Молодчина Бармин, отца не опозорил, — не выходя из задумчивости, проронил Дубко, как оказалось, внимательно слушавший товарища. Почувствовав на себе удивленные взгляды, он перестал копаться в банке, поднял глаза и пояснил: — Игорь Бармин — конструктор станций «Луна». Его отец — Герой Советского Союза, в войну летчиком служил.

— Ну, что ж, раз такие дела, с нетерпением будем ждать «Луну-25»! — провозгласил Дорохин под одобрительные реплики друзей.

С некоторым удивлением он заметил, что полет межпланетной станции, и впрямь являвшийся ошеломительным достижением технического гения, не оставил равнодушным лишь впечатлительного Юрку, в котором нежданно-негаданно проснулся мальчишка, грезящий космическими далями. На прочих, включая самого Дорохина, присутствие бурового робота на далеком небесном объекте не произвело столь сильного впечатления. После полета Германа Титова, «космонавта номер два», путешествия в иные миры внезапно утратили в глазах многих ореол романтики, превратившись в подобие заурядных авиарейсов Горький — Саратов. Хотя, строго говоря, прямые рейсы из Горького в Саратов тоже, вообще-то, немаленькое достижение, о котором лет сорок назад никто и помыслить не мог. Вот перекрой сейчас авиасообщение, чтобы слетать в другой город нельзя было или можно, но только с пересадкой в Москве, — посмотрим тогда!

Отчего же люди так быстро привыкают к хорошему, начинают воспринимать успехи и достижения, давшиеся тяжелым трудом, как должное, как само собой разумеющееся? Если подумать, очень нехорошая черта человеческой натуры. Отсюда произрастает неумение ценить важные вещи и дорожить ими.

«Но я-то когда успел таким стать?» — изумлялся своему прохладному отношению капитан. Он радовался, но радовался за полного восторгов Юрку, хотя должен был, по идее, радоваться за страну, за народ, за советскую науку…

Ход мыслей Дорохина прервался появлением следующего гостя. Похоже, на завтрашнюю рыбалку предстояло отправиться почти в полном составе.

— Вот вы где, — сказал вошедший к ним Богданов.

— Товарищ полковник, и ты с нами? — обрадовался Дорохин.

— Не совсем. Мужики, поступили экстренные новости. Мне только что передали.

Лицо серьезное, в глазах никакой радости не читалось, однако ребята, полные положительных эмоций, не сразу уловили настроение командира.

— Ты про Луну? — выпалил Казанец, довольный шансом сообщить, что первым оповестил ребят о грандиозном событии.

— Да-да, ты про Луну и Советскую страну? Или ты про Солнце и пузатого японца? — Лепилин, долго сдерживавшийся из уважения к Казанцу, дождался, наконец, возможности ввернуть хоть какую-то прибаутку.

— Представьте себе, про Солнце и японца, — невесело отшутился Богданов и, держа перед глазами исписанный карандашом листок, прочитал: — «Как сообщает Центральное телеграфное агентство Кореи, сегодня утром, 18 августа, в зоне совместной охраны в Паньмыньчжоне произошло столкновение, в результате чего имеются убитые и раненые. Столкновение было спровоцировано американо-южнокорейской стороной. Пхеньян опубликовал в печати решительное осуждение организованного американо-южнокорейской стороной провокационного инцидента, который назван преднамеренным и заранее спланированным преступным актом, имеющим целью еще более обострить напряженность в этом районе»…

Название Пханмунджома, по закрепившейся в русском языке традиции, ошибочно читалось на китайский манер: «Паньмыньчжон».

— Да как же так-то?! — не дослушав до конца, стал возмущаться Лепилин.

— «Известно, что размещенные в Южной Корее американские войска приведены в состояние боевой готовности, — невозмутимо продолжал зачитывать текст Богданов. — В том числе с военной базы Кадэка на Окинаве и из Соединенных Штатов в Южную Корею перебрасываются эскадрильи истребителей F-4, боевых бомбардировщиков F-111 и стратегических бомбардировщиков B-52. К границе КНДР перебрасываются более 1800 морских пехотинцев с Окинавы. В состояние боевой готовности приведена и южнокорейская армия, о чем сообщается в заявлении от сеульского информагентства "Хабтон"».

— Да ведь еще вчера… ну, вы же помните, еще вчера… — пуще прежнего разошелся Лепилин, которому никак не удавалось уняться.

Собравшиеся в гараже прекрасно помнили, что вчера, 17 августа, большая группа социалистических и развивающихся стран выступила в ООН с предложением о включении в повестку дня предстоящей XXXI сессии Генассамблеи пункта «Об устранении угрозы войны, сохранении и упрочении мира в Корее и ускорении самостоятельного мирного объединения Кореи». Объяснительная записка, адресованная генеральному секретарю ООН Вальдхайму, указывала, что на юге полуострова продолжается наращивание численности вооруженных сил, увеличиваются объемы поставок оружия массового уничтожения, включая ядерное. К записке прилагался проект резолюции, в котором содержались требования безотлагательного прекращения всех актов агрессии против КНДР и немедленного вывода из Южной Кореи новых видов военного снаряжения и вооружений. Под резолюцией подписались представители шести стран: СССР, Болгарии, Польши, Алжира, Ирака и Лаоса.

Рядовые граждане заметку об этом событии почти не заметили, но сотрудники КГБ уделяют повышенное внимание внешнеполитическим акциям и заявлениям, тем более таким, которые требуют ответа. Не прошло и суток, как ответ последовал в виде стычки в пограничном районе. Очередная провокация американской военщины, призванная показать мировому сообществу «агрессивность» КНДР. И, разумеется, Запад охотно поверит в корейский жупел, какие бы контраргументы ни приводились и сколь бы очевидной ни была ложь Вашингтона.

Впрочем, не вероломство американцев и их южнокорейских марионеток возмутило ребят. Дело привычное, ничего другого от Пентагона ожидать не приходилось. Последние десять лет южнокорейцы, науськиваемые Штатами, ежегодно совершают свыше 20 тысяч нарушений соглашения о перемирии, в том числе каждый месяц более 90 раз открывают неприцельный артиллерийский огонь в сторону КНДР и более 110 раз проникают в ее территориальные воды на своих судах. По сложившейся традиции мировое сообщество благодушно не замечает этих провокаций либо, в ситуации «деваться некуда», замечает, но списывает на акты «коммунистической агрессии», неизменно выставляя виновником Север.

Поэтому парней обеспокоило совершенно другое.

— Кто погиб? Сколько погибших? Со стороны северян жертвы были? — посыпались вопросы.

— Пока не знаю, но очень скоро узнаю, — ответил Богданов. — И вся группа «Дон» узнает, потому что нас по этому поводу вызывают наверх. Судя по всему, начальство решило, что инцидент заслуживает самого пристального внимания. Вероятно, в ближайшие дни нас ждет командировка в Корею.

— Ничего себе, наметили на рыбалку съездить! — охнул Дорохин. Он пристально посмотрел в глаза Богданову: — Слава, что думаешь? Неужели война?

— Надеюсь, что нет, поскольку если начнется война, то непременно ядерная. В Южную Корею свезено слишком много «Трайдентов», которые только и ждут своего часа. А это означает третью мировую.

Будет ли война, не будет, в любом случае конфликт разгорелся не просто в дружественном государстве, но и под самым боком у нашей страны, вблизи Владивостока. А рядом — недружелюбная Япония с ее непрекращающимися территориальными притязаниями. И Китай, который успел побыть и другом, и врагом, а сейчас, похоже, «и не друг, и не враг, а так». Впрочем, продолжает обижаться на «большого северного соседа» и в том числе усматривает в завязавшейся советско-вьетнамской дружбе надуманную угрозу каким-то своим внешнеполитическим интересам.

«Восток — дело тонкое», — некогда было сказано о Ближнем Востоке, но, похоже, чем восточнее, тем тоньше, и на берегах Тихого океана дипломатия обязана истончиться до степени даже не волоса, а паутинки. Малейший толчок в этом регионе принесет больше разрушений и жертв, чем самое сильное землетрясение где-нибудь в Индии.

— Зачем именно мы? — задал ключевой вопрос Дорохин.

И в самом деле, никто в здравом уме не отправит людей из столицы, когда на Дальнем Востоке есть свои квалифицированные кадры, которые давно следят за ситуацией, посвящены во все нюансы, а многие еще и обучены корейскому языку. Если только… Если только не намечается серьезная разведывательная операция, возможно, с вылазкой на территорию противника, для которой понадобился отряд спецназа с богатейшим послужным списком.

Богданову припомнился захватывающий и глубоко личный рассказ майора Павла Андреевича Семенова про лето 1953-го, когда спецподразделение «Дон» получило задание, связанное с «Движением 26 июля». Павел Андреевич поделился с Вячеславом своими переживаниями, охватившими его в тот момент, когда начальство сообщило о задании, не успев изложить подробностей. По признанию майора, в голове у него промелькнуло: «Никак в Корею направляемся?» Все-таки на полуострове шли последние бои гражданской войны. Ан нет, миссия была связана с Карибским бассейном. Куба, Фидель, революция.

Что до Кореи, то на следующий день, 27 июля, было подписано соглашение о перемирии, продержавшееся нерушимым аж целых 20 часов, после чего южане в целях провокации (и дабы выслужиться перед американскими хозяевами) открыли огонь по позициям северян. Вот и вышло, что не пришлось попасть «Дону» в Корею. Ну, то есть Семенов и Богданов решили так. И оба ошибались: «Дон» еще пройдется по корейской земле.

— Зачем? — переспросил Богданов и просто ответил: — Значит, без нас никак.

— К нам присоединился Василий Николаевич Емельянов, профессор МГУ, специалист по организации машинорасчетных станций на промышленных предприятиях, один из разработчиков счетной машины «Табулятор».

Такими словами, что называется по полной форме, генерал-майор Шабаров представил невысокого, худощавого мужчину в строгом сером костюме, молчаливо сидевшего на стуле у края генеральского стола, сцепив руки в замок на коленях. Емельянов негромко произнес нечто вроде «здрасс», сопровождая свои слова кивком, и принялся постукивать большими пальцами друг о друга, не расцепляя рук.

Какое отношение специалист по промышленности мог иметь к ситуации в Корее, Богданову не хватало фантазии вообразить. Тем не менее Алексей Петрович Шабаров, вызывая полковника в свой кабинет, предупредил, что речь пойдет о недавних событиях на 38-й параллели. Видимо, Емельянов работал экономистом на каком-нибудь корейском предприятии или посещал КНДР с другой важной миссией. В помощь республике за последние два десятилетия было направлено немало советских кадров: управленцев, инженеров, металлургов, архитекторов, строителей, горняков и других.

Как бы то ни было, Богданов обрадовался. Два дня он со своими парнями пребывал в неведении: так надо ехать в Корею или не надо? «Ваше присутствие может понадобиться в любой момент», — заверил Шабаров, после чего зависла неопределенность. Советское руководство следило за развитием ситуации, а ситуация не развивалась, на полуострове раздора сгущалась напряженность. Впрочем, нельзя сказать, что спецслужбы сидели и ждали у моря погоды. Полковника не посвящали во все детали конкретно по инциденту 18 августа, но в целом Вячеслав Антонович четко представлял общую схему.

Внутри КГБ наверняка сформирована группа специалистов, которая напряженно собирала и анализировала информацию как из открытых, так и из засекреченных источников, пытаясь разобраться в первопричинах происшествия, узнать по возможности больше о действующих лицах, вычислить «кукловодов». В конечном итоге этот анализ позволит с относительно высокой точностью спрогнозировать последствия инцидента. Чем выше риски, тем активнее работает группа и тем больший объем данных она пропускает через себя. А риски исключительно высоки, поскольку не исключался ракетно-ядерный удар по Пхеньяну.

Временами аналитические группы приглашают экспертов со стороны — от химиков до синоптиков, — чтобы прояснить некие вопросы. И присутствующий в генеральском кабинете Емельянов однозначно относился к числу таких приглашенных консультантов.

— В прошлый раз я сообщил вам, Вячеслав Антонович, что американская провокация в Паньмыньчжоне выглядит подозрительно. Действия американских военных выглядели бы логично, если бы Штаты планировали войну. Но в год выборов это маловероятно, и наши люди в Вашингтоне полностью это подтверждают. Президент Форд, а именно он дал добро на провокацию, не рассчитывал на человеческие жертвы. У моста Панмун требовалось всего-то провести несанкционированную обрезку деревьев, которая должна была привести всего лишь к дальнейшему росту напряженности в регионе. Белый дом объявил бы на весь мир: мол, смотрите, какие северокорейцы плохие, не дают нам кустики подстригать. Это помогло бы Форду объяснить рядовым американцам, зачем он держит в той зоне свыше сорока тысяч солдат и зачем тратит миллиарды на вооружение Южной Кореи. Так сказать, оправдался бы Форд перед народом накануне выборов, глядишь, и сработало бы, остался бы на второй срок. Но все обернулось иначе…

Богданов, поглощенный рассказом генерал-майора, подался вперед. Полковник критически взвешивал каждое услышанное слово и убеждался, что пришел бы к тем же выводам, что и экспертная группа. Войны Форд не хотел, это известный факт. Будь на его месте Ронни Рейган, тоже республиканец, но куда более радикальный, то нельзя было бы ничего исключать, в том числе эскалации конфликта. Рейган и его ультраправые «ястребы», как они себя величают, за текущий август месяц внесли 22 поправки в программу советско-американского сотрудничества, возрождающие «лучшие» традиции холодной войны и сводящиеся к отказу от политики разрядки. Хорошо, что в свое время на предварительных выборах вместо Рейгана американцы отдали голоса Форду — тот более осторожен.

Если провокация проводилась не ради нападения на КНДР, то какой в ней тогда смысл? Анализируя данные о пограничном инциденте, руководство КГБ заключило, что понесенные жертвы несоизмеримы с масштабами акции. Зачем-то к группе из четырех южнокорейцев добавили сопровождение из десяти американцев, включая двух офицеров. Соединенным Штатам незачем было отправлять так много людей, в особенности своих, с поручением, которое легко выполнили бы их союзники. В ходе абсурдной провокации США потеряли жизни двух офицеров совершенно нелепым образом. В чем же дело?

Напрашивались два объяснения. Гипотеза первая: американские генералы совсем разучились здраво мыслить и готовы массово губить своих офицеров ради мелкой пакости вроде обрезки деревьев и кустиков. Генерал Ричард Стилвелл, командующий американскими войсками в Южной Корее, крайне жесток и решителен, он в любой момент готов развязать массовую бойню. Сразу после инцидента он занял непримиримую позицию и готовил ответный удар, намереваясь отомстить северянам. Но он не дурак. И вдобавок, несмотря на крутой нрав, дисциплинирован, строго соблюдает субординацию, то есть обязан был в точности выполнить распоряжение верховного главнокомандующего — президента Соединенных Штатов.

Итак, гипотезу номер один отметаем.

Гипотеза вторая: инцидент являлся частью более масштабного замысла. Последний вариант кажется правдоподобнее. Обрезку дерева изначально намеревались провести с шумом, чтобы переполошить северян. Возможно даже, американцы рассчитывали на легкую потасовку, без применения огнестрела. Но северяне не пустились наутек, они вдруг оказали дерзкий отпор, и план сорвался… почти. Или же он не сорвался, просто шумная провокация получилась более громкой, чем рассчитывали.

— Ваше чутье что вам подсказывает, Вячеслав Антонович? — хитро прищурившись, полюбопытствовал генерал-майор.

— Шумовое прикрытие, — без раздумий выпалил полковник. — Это первое, что приходит в голову, и самое простое объяснение. Хотя, признаю, возможны и более хитрые многоходовочки.

Да, многоходовок напрашивалось масса. За минувшие два дня Богданов досконально перерыл свежую прессу и переговорил со многими друзьями в КГБ и разведке, проводя собственное расследование. Его заинтересовало, какие события в мире произошли в тот же день, что и злополучный «инцидент с топором», как нарекли провокацию американские газетчики.

Оказывается, 18 августа выдалось весьма богатым на большие и малые происшествия.

На итальянском острове Маддалена приведена в боевую готовность американская военно-морская база, ее гарнизону запрещено без крайней необходимости покидать периметр, территория охраняется усиленным патрулем. Причиной тому послужили конфликты между местным населением и американскими военными. Общество взбудоражено слухами о возможном загрязнении моря радиоактивными материалами с американских подлодок.

В датском парламенте поднялась шумиха против покупки правительством 58 легких истребителей F-16. Жители маленькой страны не желают тратить 2,4 миллиарда крон на приобретение огромного числа американских военных самолетов. В самом деле, куда датчанам столько «Боевых соколов»? Сделка дурно пахнет, министр обороны явно погреет руки на этой бессмысленной покупке. «Лучше понижайте пенсионный возраст!» — требовали от правительства возмущенные депутаты. Увы, недовольные оказались в меньшинстве. Истребители куплены, а вместо понижения пенсионного возраста народу показали кукиш.

Сорвались планы ЦРУ по строительству в Великобритании радиостанции под вывеской информагентства «Свободная Европа», штаб-квартира которого находится в Мюнхене. Что позволено в ФРГ, то не позволено в Лондоне. Лейбористы каким-то образом разнюхали, что ИА «Свободная Европа» контролируется американским разведуправлением, и воспротивились его работе на территории Британских островов.

Только три новости, непосредственно касающиеся ущемления американских интересов в мире. А сколько других международных новостей, прямой связи с США вроде бы не имеющих! Уничтожение лагеря палестинских беженцев Телль-Заатар в Ливане, контртеррористическая операция в Португалии, расстрелы демонстраций в Порт-Элизабет в ЮАР, землетрясения на Филиппинах и в Турции… В том-то и штука, что американцам до всего есть дело, абсолютно любое событие они могут связать с угрозой национальной безопасности.

Одним словом, ни к каким окончательным выводам на основании газетных публикаций Богданов не пришел, зацепок не обнаружил.

— И что говорят наши специалисты? — спросил он.

— Тоже подозревают шумовое прикрытие, причем для местной операции. Затеять драку в Корее ради операции в Ливане, например, — это, сами понимаете, чересчур заумный план. Такие хитросплетения только в кино про шпионов показывают.

На месте коллег из Приморья Богданов для начала выполнил бы тщательный сбор сведений о прочих пограничных происшествиях на 38-й параллели за период с 1 по 18 августа. Затем, если бы по каким-то причинам в заброшенную сеть ничего не попало, сделал заброс шире, увеличив охват до 1 июля.

Как выяснилось, во Владивостоке рассуждали в точности так же. Естественно, происшествий насчитывалось множество: контрабанда, шпионаж, политические беженцы и, в обязательном порядке, нескончаемая череда южнокорейских провокаций. Точно как матерые урки на зоне, южане постоянно проверяли северного соседа «на слабо». Типичное для капиталистических агрессоров поведение. Увы, в этом потоке информации легко затеряться рапорту пограничников о ключевом событии, проливающем свет на «инцидент с топором».

— Наши дальневосточные товарищи не подвели, — похвалил генерал-майор. — Провокация, хотя бы и малая, бросается в глаза, ее агрессивный характер очевиден. Это неприкрытый вызов, и для него не требуется шумовой завесы. Поэтому управление КГБ в Приморье обратило внимание на сообщения о событиях странных, подозрительных, но внешне совершенно пустяковых, не вызывающих особых опасений.

Одним из таких событий стало задержание 15 августа грузовика, в кузове которого в ходе обыска удалось обнаружить небольшую коробку с бобинами от магнитофона. Шофер сообщил, что ему заплатили за перевозку «тлетворных буржуазных песен». Незнакомец в порту попросил доставить коробку приятелю в пригороде, и водитель грузовика согласился. Северокорейцы посчитали, что им в руки попали записи «битлов» или нечто похожее, и собрались коробку уничтожить. Но кто-то в службе безопасности задумался, зачем понадобилось завозить в бедную страну бобины с магнитофонной лентой. Здесь не Советский Союз, магнитофон у рядовых граждан — великая редкость. Кто будет слушать западные песни? Мало того, перевозчик не был контрабандистом, иначе в его машине и доме обнаружились бы какие-нибудь товары. Следовательно, записи не могли предназначаться и для продажи.

Итак, на магнитной ленте вряд ли записана музыка. Было принято решение записи прослушать, однако у спецслужб не обнаружилось магнитофона подходящей модели, которому бы эти бобины подошли. До поры до времени записи отправили на склад вещественных доказательств.

В Управлении КГБ по Приморью, натолкнувшись на этот малозначительный эпизод, выглядевший как переправка (пусть и не вполне законная) обычной музыки, предположили, что доставка на территорию КНДР загадочной посылки накануне американской провокации выглядит подозрительно. Наша страна осторожно предложила помощь с анализом записи. Перепуганные угрозой надвигающейся войны северокорейцы согласились. Так бобины попали в лабораторию Хабаровска, действующую там со времен Великой Отечественной, технически передовую, неоднократно выручавшую, когда требовалось разгадать очередную японскую головоломку или вычислить японского лазутчика.

Однако Хабаровск, при всей высочайшей квалификации своих технарей, спасовал. Посылка словно прибыла из будущего — или с другой планеты, населенной передовой цивилизацией. Поэтому бобины переслали в Москву в надежде, что в столице-то тайну магнитной ленты гарантированно раскроют. Изучение ленты в московской лаборатории показало, что на ней музыка не записана. Информацию расшифровать не удалось, но эксперты высказали смелое предположение.

— Тогда-то мы и привлекли к работе товарища Емельянова, — объяснил генерал-майор и обратился к консультанту: — Василий Николаевич, прошу вас, поделитесь с товарищем Богдановым своими открытиями.

— Советские инженеры в настоящее время как раз работают над кое-чем подобным, — взволнованно проговорил Емельянов. — Смею сказать, это поистине прорывная, революционная технология. Скачок человечества к новым способам обработки и хранения информации. — Тут он перевел взгляд на Шабарова и предложил: — Алексей Петрович, быть может, покажем товарищу Богданову ваш трофей?

Генерал-майор согласился, с громким лязганьем открыл сейф и извлек из металлического чрева здоровенную и, судя по всему, тяжеловатую металлическую бобину, чересчур широкую для обычного магнитофона.

— Так, я уже понял, что на ней не песни ливерпульской четверки, — неуверенно произнес полковник. — Но теперь сомневаюсь, есть ли вообще на ленте чей-то голос…

— Вы угадали, голоса на ней тоже нет, — с довольным видом подтвердил Емельянов. — Эту ленту невозможно прослушать, потому что на нее записана серия нулей и единиц…

В ожидании Дорохина Богданов, вытянувшись на диване у себя дома и ощупывая взглядом однообразную белую поверхность потолка, многократно прокручивал в голове небольшую лекцию Василия Емельянова. Теперь понятно, что в гостях у госбезопасности был специалист по вычислительной технике.

Двоичный код! Тот самый машинный язык, используемый для обработки данных на вычислительных устройствах. Но как такое вообще возможно?! Сказанное Емельяновым потрясло Богданова, хотя вместе с тем расставило все на свои места.

Электронно-вычислительные машины, сокращенно ЭВМ, используют для обмена данными и их хранения бумажные перфоленты. Даже самая продвинутая на сегодня британская автоматическая система связи «Фейс», работающая на базе ЭМВ MCS920B и применяемая для управления полевой артиллерией, не отказалась от бумаги. В этой системе используются съемные кассеты с перфолентой. Бумажная полоска с причудливым рисунком из дырочек давно сделалась символом информатики и научно-технического прогресса в целом. Но это сегодня. Богданову удалось взглянуть на символ завтрашнего дня. Перед глазами полковника блестело серым металлом фантастическое хранилище информации, призванное заменить бумажную перфоленту.

— Магнитная лента… Это же логично, — задумался он, от небольшого волнения произнося мысли вслух. — Двоичный код элементарен по своей сути: есть сигнал — нет сигнала. То есть электромагнитными сигналами от ЭВМ на магнитной ленте можно создать последовательность пустых, «нулевых», участков, чередующихся с участками заполненными, кодирующими единицу.

Легче сказать, чем сделать. Наверняка технари давно пытались вытеснить бумагу более компактным и удобным материалом. Магнитная лента узка, проста в хранении, легка в использовании, информацию на ней можно по сотне раз перезаписывать. Это явно лучше громоздкой одноразовой перфоленты. Пытались давно, и вот, наконец, кому-то удалось. Емельянов назвал такую технологию революционной, и он не преувеличивал. Стоит ее освоить и добиться широкого внедрения, как магнитные накопители произведут переворот в информационных технологиях, в промышленности, в науке. Возможно, позволят еще больше миниатюризировать ЭМВ, да и сами не останутся крупными колесами-бобинами, а сделаются чем-то маленьким вроде грампластинки.

Впрочем, строить проекты будущего — задача таких людей, как конструктор вычислительных машин Емельянов. А такие люди, как Богданов, решают другие задачи. И сейчас полковник обдумывал, как могла попасть магнитная лента для ЭВМ в Северную Корею. Вчерашняя аграрная, карабкающаяся из вековой нищеты страна не располагает предприятиями и научно-исследовательскими институтами, способными создать техническое чудо. В нашей стране технология находится еще на стадии разработки, есть несколько экспериментальных моделей. Но где-то ЭВМ нового поколения появились. Где? Разумеется, в Штатах. Они одни могли одержать верх в этом соревновании.

Факты говорили о том, что где-то в Северной Корее функционирует вражеский центр, оснащенный ультрасовременной вычислительной техникой. Богданов это понял моментально, без дополнительных пояснений. Руководство КГБ тоже сложило два и два… или, вернее, нолик и единичку.

Деятельность вражеского гнезда призвана была скрыть провокацию в Паньмыньчжоне, близ которого задержали грузовик, едущий в пригород Пхачжу. Что именно затевалось лазутчиками, остается гадать, поскольку «инцидент с топором» прошел как по нотам, заслонив собой прочие события того дня. Однако можно не сомневаться, что Форд не просто так отдал военным приказ провести несанкционированную обрезку дерева. Президент понимал, чем рискует: дерзкая акция накануне выборов, да еще в тот момент, когда посол находится в отпуске и покинул Корею. Об этой услуге президента попросил его друг Буш, возглавивший ЦРУ по протекции Форда.

Богданов поинтересовался, что может представлять собой этот объект. Корейцы опасаются, что в их стране действует микробиологическая лаборатория. Японцы во Вторую мировую «отличились» медицинскими опытами на корейцах и китайцах. Нельзя исключать, что какую-то из старых, заброшенных японских лабораторий нашли американцы еще в годы Корейской войны и продолжили работу предшественников. Затем КНДР победила, страны провели демаркационную линию, и выяснилось, что лаборатория досталась северянам. Вряд ли американцы свернули преступные исследования и покинули насиженное место. Секретные работы были продолжены на чужой территории.

Именно по этой причине Пхеньян согласился на содействие КГБ СССР в поисках и ликвидации вражеского центра. Корейцы не имели опыта ликвидации биоматериалов и опасались, что при неумелом обращении зараза вырвется наружу. Наша сторона, в свой черед, была довольна принять приглашение, потому как опасный объект (лаборатория или что-то другое) находился слишком близко к советской границе. Во избежание сюрпризов корейцам и русским было выгоднее действовать сообща.

Передать товарищам по отряду все подробности полковник не имел права. Ему поручили просветить своих людей «в пределах необходимого» и подготовить их к инструктажу перед скорым вылетом в Пхеньян. Но некоторыми деталями Богданов все-таки собирался поделиться с Дорохиным, чтобы разобраться в собственных мыслях. Конечно, есть народная мудрость, знакомая каждому чекисту: что знают двое, то знает свинья. Вот только своим ребятам Вячеслав Антонович безоговорочно доверял.

— Пошли-ка, Николаич, в парк прогуляемся, хочу ноги размять! — многозначительно предложил он едва переступившему порог Дорохину.

Тот понимающе закивал, и оба покинули квартиру. За прогулкой полковник обрисовал сложившуюся ситуацию. Его собеседник с ходу отверг версию с биолабораторией.

— Мощный узел связи и радиослежения, — категорично охарактеризовал он деятельность вражеского центра. — Причем многофункциональный. Слышал о провальной попытке ЦРУ построить радиоточку на Альбионе?

— Слышал… Точнее, читал.

— Так вот, подозреваю, в планах ЦРУ переоборудовать некоторые старые узлы, плюс построить новые, создав целую сеть с широким кругом задач: непрерывный сбор данных, отслеживание любых радиопередач и переговоров, молниеносная пересылка информации в любую точку земного шара, создание радиопомех при необходимости и много чего другого. Для обслуживания такой сети и понадобились ЭВМ следующего поколения.

— И один из узлов строящейся сети действует в Северной Корее, ведет наблюдение за всей территорией КНДР и прилегающим Советским Приморьем, — подытожил Богданов, довольный тем, что поделился с товарищем. Кто, как не Дорохин, разложил бы факты по полочкам столь виртуозно! Но, на всякий случай, он заспорил: — А точно ли радиоузел шпионского центра? Вдруг что-то серьезнее? Если не лаборатория, то законсервированный склад современных вооружений для диверсионных целей?

— Недурно сочиняешь. «Семнадцать мгновений весны» не ты, случаем, написал? — с добродушной иронией пошутил Дорохин. — Склад не станут оснащать такой «игрушкой», туда «Железного Феликса» из бухгалтерии поставят, и достаточно. Твоя ЭВМ стоит как чугунный мост или как новенький истребитель. Серьезные финансовые вливания для серьезного проекта вроде информационно-координационного центра. Наподобие Центра управления полетами у космонавтов.

— Нам стоит быть крайне осторожными. На тот случай, если корейцы угадали и там действительно находится биолаборатория. Неизвестно, какой гадостью мы заразимся, когда проникнем на объект.

— Само собой. Слетаем туда и проверим на месте.

Разговор прервался, какое-то время они шли молча, каждый был погружен в свои мысли. По глазам Дорохина было видно, что его нечто тревожит. Богданов с некоторых пор начал замечать, как волнует капитана тема зарубежной техники. Волнует — не в том смысле, что увлекает, а в том, что вызывает странное беспокойство. Он поинтересовался, в чем дело. Дорохин замялся, прежде чем ответить.

— Что меня по-настоящему смущает в этой истории, так это прорывное изобретение, сделанное в США. Почему, спрашивается, «загнивающий империализм» продолжает опережать нас, соцлагерь, по ряду направлений? Как им вообще удается создавать сложнейшие технологии? По идее, капиталисты должны деградировать и застыть на уровне 1950 года, плюс-минус. Но, получается, они по-прежнему идут впереди, а мы топчемся на месте. Автоматизация промышленности у нас тормозится, изобретения внедряются из-под палки. Вот что у меня в голове не укладывается, хоть зарежь. Это, знаешь ли, не философские размышления праздного человека. Меня тревожат вопросы, которые непосредственно касаются государственной безопасности, — вопросы научно-технического приоритета и технико-экономической независимости.

— Во-первых, кто тебе сказал, что империализм должен загнить за один день? Это долгий исторический процесс, — говоря неспешно и спокойно, пустился в объяснения Богданов, считавший себя сильным по части истмата. — Капиталистические отношения зародились пятьсот лет назад в Италии и только полтораста лет назад распространились по всему миру. Так происходит смена общественных формаций. Получается, что погибать капитализм будет тоже медленно. Может, лет сто или даже двести. Не станем уподобляться тем левацким писакам, которые предрекают крах США в ближайшем году. Такое витийство называется «выдавать желаемое за действительное». И все же признаки вырождения капиталистического строя налицо. Это, например, падение мировой системы колониализма.

— Допустим. И что во-вторых?

— Во-вторых, технический прогресс на Западе неравномерен. Капитализм в целом отличается неравномерностью развития. Есть богатые страны и беднейшие. В богатых странах есть передовые районы и депрессивные. Даже в каждом городе, пусть и богатейшем, непременно есть Ист-Энд и Вест-Энд — квартал нищих и квартал толстосумов. Так же и с разными направлениями техники. Какие-то отрасли получают много ресурсов и движутся вперед — в первую очередь военные разработки. Там мы видим впечатляющие успехи. Другие отрасли заброшены. Ты и сам это не хуже меня знаешь.

— Допустим, — упрямо повторил Дорохин. — Но почему у нас-то повсеместно тормозится научно-технический прогресс? Почему разработки отправляются «в стол», а изобретатели не поощряются, а то и подвергаются травле со стороны директоров предприятий? Почему мы боимся обогнать Запад?

— Прям уж повсеместно! Да, НТП у нас искусственно сдерживается, но немного, чтобы не возникло безработицы, как в капиталистических странах.

В какой-то момент Богданов подловил себя на том, что безбожно фальшивит. Раздулся от важности и менторским тоном цитирует сухие строки из учебников. Неудивительно, что Дорохин отреагировал резко.

— Чушь! — выдохнул он с таким звуком, словно собирался сплюнуть.

— С чего вдруг?

— Найдется куча отраслей, где людей хронически не хватает, и машинами их не заменить. Если на каком-то заводе рабочие вдруг станут не нужны, значит, нужно их переучить и направить туда, где дефицит кадров. А с такой политикой намеренно создается дисбаланс. Один в один как при капитализме: отдельные отрасли удерживаются без главного ресурса — трудового, пока в других отраслях людей канатом привязали к допотопным станкам. И вообще, я хочу сказать… — Он вдруг запнулся.

— Что ты хотел сказать?

Богданов искренне желал узнать, какие переживания одолевают друга. Полковник же не слепой, тоже видел вокруг себя много неправильного и тоже терзался непростыми вопросами, которые рискованно задавать вслух. И все же Дорохин реагировал как-то уж чересчур болезненно.

— Вот летим мы в далекую Корею, на другой конец континента, бороться с силами империализма… Как всегда, кому-то помогаем. А дома бардак развели.

— Да что с тобой происходит? — недоумевал Богданов.

— Ладно, закроем тему! — неожиданно передумал продолжать спор Дорохин. Боевой запал покинул его. — Давай лучше о задании поговорим.

«Какое тебе задание! — подумал Богданов. — В таком состоянии тебя из страны выпускать нельзя. Может, стоит исключить Николаича из группы? Начальству скажу, дескать, нездоровится мужику, прихворнул. Пусть отсидится, остынет, мозги на место поставит».

Вслух же он не стал высказывать своих опасений. Хочешь поговорить о работе? Будь по-твоему, потолкуем о работе. А он тем временем присмотрится к другу внимательнее. Окончательное решение подождет до вечера.

— С заданием все предельно ясно, — сказал полковник. — Угроза войны миновала, к счастью, напряженность пошла на спад. Американцы спилили злополучное дерево, товарищ Ким Ир Сен принес им соболезнования в связи с гибелью офицеров. Так что вмешательство нашей страны ситуации не усугубит, напротив, придется весьма кстати.

Дорохина слегка удивило, что в момент максимального накала командованию контингента ООН пришло в голову заняться «тополем раздора».

— Спилили? Когда? — спросил Николай Николаевич.

— Сегодня ранним утром. Северокорейцы поделились с нами отчетом об этом событии. Вот было представление! В цирк не ходи!

В ночь с 20 на 21 августа никто не спал. Трудно сказать, многим ли довелось поспать за последние дни, считая от восемнадцатого. И речь, ясное дело, не про рядовой состав, а о высшем командовании. В том числе о таких людях, как Пол Кливленд. Признаться, он не на шутку переволновался за генерала Стилвелла. Ни разу за три года, что Пол занимал должность военно-политического офицера в посольстве в Сеуле, не доводилось видеть генерала столь обозленным и жестоким. Ярость кипела внутри Дика Стилвелла неугасимо. Конечно, Пол тоже видел снимки убитых офицеров. Ужасное зрелище! Парней забили до смерти… И все же становилось страшно от того, что командующий американскими войсками в Корее потерял голову.

Да уж, безумные выдались деньки. Едва прибыв 18 августа в гарнизон в Ёнсане, сразу, как только заслышал о трагедии, Кливленд помчался в командный центр, где организовал нечто вроде «коммуникационного поста» в приемной генерала. С самого начала было видно, что Стилвелл занял чрезмерно жесткую позицию и готовил ответный удар по северянам, и это беспокоило Кливленда. Причем генерал не метался в бешенстве, не сыпал напрасными проклятиями. Нет, он целенаправленно что-то планировал, не посвящая других в свой замысел и стараясь не отдавать преждевременных приказов, чтобы посторонние не разнюхали о его намерениях и не стали бы совать палки в колеса.

Ситуация была очень напряженной. В приемную то и дело докатывался генеральский рык:

— Имбецилы!

С того дня, с восемнадцатого, Кливленд почти без отдыха двое суток просидел на телефоне. Большие «шишки» в Вашингтоне с нетерпением ждали информацию. В первую очередь предстояло связаться с Филом Мэйхью, заместителем директора управления по корейским делам. До прибытия посла большинство вопросов на месте решалось между Мэйхью и Томом Стерном, временно исполняющим обязанности посла в Сеуле. Вашингтон требовал рапортовать регулярно, отчего сообщать о событиях приходилось фактически в режиме реального времени. Узнав об этом, Стилвелл пришел в исступление, но возражать не смел, так как понимал, что отчитываться перед департаментом необходимо, так пусть лучше эту обузу взвалит на себя он, Кливленд, чем кто-то из людей генерала. Одно вызывало раздражение командующего. Он жалел о том, что в Штатах получают информацию слишком быстро, ему же хотелось опередить политиканов, так как их планы могли нарушить его планы.

Насколько Пол мог понять, генерал Стилвелл намеревался выполнить массовую переброску готовых к боевым действиям войск на север, к демилитаризованной зоне. Кливленд и остальные соглашались с тем, что Север переступил допустимые границы, но позиция генерала (а значит, и всей американской армии) казалась местью чистой воды. Такой подход вызывал серьезные сомнения и даже опасения, поскольку и без плана отмщения ситуация аномально накалилась.

Впрочем, Кливленд не имел возражений против желания командования возобновить рубку того дерева. Ни для кого в гарнизоне не подлежало сомнению, что Америка обязана отстаивать свои права в демилитаризованной зоне, а это означало необходимость вернуться к дереву и обрезать, к чертовой бабушке, ветви, как и намечалось. Вот только нечто в глазах, словах и действиях Стилвелла недвусмысленно намекало, что обрезкой тополя генерал не ограничится. Единственное, что сдерживало его, вынуждало тянуть время и откладывать задуманное, — необходимость собрать максимум данных для полноты картины. Нельзя сунуться в Объединенную зону безопасности, не выяснив всех обстоятельств инцидента и не понимая, что на уме у северокорейцев. Первоначальная информация о столкновении была фрагментарна. Вот почему первые сутки пришлось почти всецело посвятить сбору фактов и установлению последовательности событий.

Общение со Стилвеллом стало невыносимым. Объединенный комитет начальников штабов держал генерала на коротком поводке, которым служил шнур телефонной трубки, и диктовал каждое передвижение войск. На возраставшую жесткость контроля со стороны Вашингтона Дик Стилвелл отвечал угрюмой озлобленностью. Естественно, гнев командующего подпитывало недовольство собой, ведь на нем, на генерале, лежит львиная доля ответственности за «кривое» выполнение поручения президента. Теперь же в Вашингтоне перепугались и вдруг начали принимать в расчет риски, связанные с поспешными действиями, осознав необходимость обдуманных и взвешенных решений. Где они были, когда предложили обрезку дерева, не согласованную с северянами?

Уже на следующий день после инцидента с топором, 19 августа, в Вашингтоне администрация Форда созвала Вашингтонскую специальную группу действий, которую возглавил госсекретарь Генри Киссинджер. Задачей группы была оценка рисков на фоне поствьетнамской чувствительности мирового сообщества к предполагаемой слабости США. Здравая затея, но Кливленду она пришлась не по душе, равно как и генералу Стилвеллу. Затея-то здравая, да исполнение дурацкое — в который раз.

Как можно было поставить во главе спецгруппы Киссинджера? Вообще непонятно, с какой стати его считают гением дипломатии? Даже анекдоты сочиняют о том, какой он скользкий и ловкий в убеждении прохиндей. Ничего подобного! Злобный и кровожадный упырь. Если бы ядовитый сумах родился человеком, то принял бы облик Генри Киссинджера. В переговорах он хорош лишь тогда, когда требуется угрожать, запугивать, шантажировать. Вот и в этот раз он попытался направить работу возглавляемой им спецгруппы в русло агрессии и разрушения. С пылом заверял, что-де бездействие выставит Соединенные Штаты «бумажным тигром», и требовал выверенного военного ответа вместо дипломатических протестов. И это в то самое время, когда президент Форд, выступая на национальном съезде республиканской партии, подчеркнул необходимость избегать эскалации до полномасштабной войны.

Генерал Стилвелл наконец раскрыл карты. Он продавливал в спецгруппе план усиленной инженерной операции по полной ликвидации мешающего тополя. Вряд ли это то, чего жаждал командующий в первые часы после инцидента, но здравомыслие победило, генеральский план пришлось переосмыслить и адаптировать под политические реалии.

Так или иначе, спецгруппа и командование обсуждали всевозможные варианты. Пол Кливленд слышал про авиаудары по северокорейским объектам, про пролет бомбардировщика B-52 над Пхеньяном, про перенаправление авианосца «Мидуэй». В конечном итоге фантастические проекты группа отклонила из-за высоких рисков эскалации конфликта и внутриполитических ограничений в год выборов.

Возвращение из отпуска посла Ричарда Снайдера не снизило напряженности, скорее, наоборот. Дик Снайдер рвал и метал, поскольку летний отпуск был для него священен. А тут вдруг звонок от Фила Хабиба, помощника госсекретаря по делам Дальневосточной Азии, — и приходится очертя голову мчаться из самого Вашингтона в Сеул: перелет, достойный Санты в рождественскую ночь, только без волшебных саней! Стоит ли удивляться тому, что Снайдер, едва прибыв в штаб, первым делом сцепился со Стилвеллом, так что Пол подумал, что этих двоих придется разнимать. С момента прибытия в Сеул посол демонстрировал решимость взять руководство операциями США в Корее на себя, отодвинув генерала как можно дальше.

Позорная статистика тоже добавила масла в огонь.

— Какого дьявола в вашем рапорте говорится о дюжине северокорейцев? Не понимаете, как это смотрится? — вопил Снайдер и пояснял конкретно: — Двенадцать северян разбили четырнадцать наших бойцов! О таком не докладывают наверх на голубом глазу!

Пол сильно подозревал, что генерал отослал подправленную информацию, и корейцев в реальности было меньше дюжины, возможно, человек девять-десять. Но посла и отредактированные цифры не устраивали.

— Черт с вами! В следующий раз скажете, что окончательная проверка фактов выявила три дюжины солдат противника. Вам ясно? В конце концов, там же был грузовик с подкреплением, ваши люди это отметили.

И вот вчера, уже поздним вечером, все чины, политики и военные наконец договорились между собой, обсудив все детали. Командование контингентом ООН утвердило операцию по вырубке деревьев под кодовым названием «Пол Баньян». При чем тут Пол, хочется спросить? Нет, к офицеру Кливленду это название никакого отношения не имело. «Полом Баньяном» зовется великан-дровосек из старинных американских легенд. Командованием рекомендовалось применение «подавляющей, но контролируемой силы для предотвращения будущих провокаций Корейской народной армии». На вырубку дерева отводилось 45 минут. Северокорейскому командованию отсылалось уведомление по всей форме, с соблюдением протоколов, но только за три минуты до начала операции, чтобы у коммуняк не оставалось времени отреагировать.

В операции предполагалось задействовать 27 вертолетов, бронетехнику и пехотную поддержку. Уровень оборонительной готовности — третий (оранжевый код) для всех американских войск в Корее, что означало мобилизацию всех 42 тысяч военнослужащих, включая силы авиации (в первую очередь истребители F-4) и артиллерии. По оценкам ООН, прогноз масштабных боевых действий достигал 50 на 50.

Заветное утро 21-го наступило-таки. Вся королевская конница и вся королевская рать пришли в движение в 6:30. В Объединенную зону безопасности вкатили несколько колонн из американских и южнокорейских автомобилей, общим счетом 23 машины, которые везли, во-первых, военных инженеров с бензопилами и топорами — две группы, по восемь человек каждая, под командованием штаб-сержантов Брюса Симпсона и Чарльза Тваржицкого из роты «B» 2-го инженерного батальона 2-й пехотной дивизии. Этим парням предстояло срубить тополь. Во-вторых, несколько взводов охраны, вооруженных пистолетами и топорами, общим числом 124 человека. Из них 60 бойцов — пехотинцы США и 64 человека из южнокорейского спецназа, в совершенстве владевшие тхэквондо. Ударную группу усилили вооруженными взводами сопровождения, насчитывавшими 166 солдат, из которых 100 американских и 66 южнокорейских. Огневое прикрытие обеспечивали три гаубичные батареи со стороны США и какие-то артиллерийские части южнокорейцев — по ним Кливленд статистики уже не помнил. Он лишь знал, что полная численность объединенной американо-южнокорейской группы составляла 813 человек, включая тех, кто поехал непосредственно в ОЗБ, и тех, кто держал оборонительный периметр, будучи наготове выдвинуться в случае нападения северян.

Посол в операции не участвовал, каким-то чудом он вырубился после двух суток бессонной работы. Хотя непонятно, как можно спать в этом грохоте. Над гарнизоном стояло оглушительное гудение от обширной воздушной поддержки, включавшей 20 вертолетов модели HU-1 «Хьюи» для вооруженного наблюдения, 12 штурмовых вертолетов AH-1G «Кобра», три бомбардировщика B-52 «Стратофортресс», специально прибывших с Гуама и теперь патрулировавших над демилитаризованной зоной, и несколько истребителей F-4 «Фантом». В крайнем случае пополнить авиазвено могли 40 боевых самолетов с борта «Мидуэй». «Стратегический сдерживающий фактор» — так значилось в плане операции.

Наблюдая в бинокль, Пол прекрасно видел, что северокорейские силы мобилизовали в Объединенную зону безопасности сотни полторы военнослужащих, которые выставили пулеметные позиции и внимательно следили за происходящим, не порываясь вмешиваться.

В толчее кто-то спросил Пола:

— Что там за гребаное дерево вообще? Одни говорят, тополь, другие — осина.

— Тополь, — буркнул Киркланд, только чтобы от него отвалили.

В самом деле, он же не садовник, откуда ему знать, как называется то дерево? На осину вроде не похоже — ее ствол ниже и тоньше. Пусть будет тополь! В любом случае недолго деревяшке стоять осталось.

— Съемка ведется? — спросил другой офицер.

— Да, ход операции фиксируется.

В 07:02 открылись ворота в Объединенную зону, и конвой грузовиков подъехал к дереву. Первая спиленная ветвь рухнула наземь в 07:18 под ликующее улюлюканье солдат. Пол поглядывал на часы. Операция уложилась в 43 минуты. К 07:45 на месте дерева остался высоченный пень. Спилить его до основания генерал не позволил, чтобы обрубок служил напоминанием северокорейцам о том, что с Америкой лучше не связываться.

Впрочем, рубкой тополя инженеры не ограничились. План предусматривал снос двух контрольно-пропускных пунктов Корейской Народной армии, которые, как посчитало командование ООН, расположены в Объединенной зоне в нарушение соглашений.

Южнокорейцы бросили по ручной гранате в каждый из домиков, понадеявшись, что там укрывается кто-нибудь из северян. Вот злобные сявки! Пола не удивила бы ненависть корейцев к «белому дьяволу», но нет, южане и северяне гораздо нетерпимее относились друг к другу. В целом Пол заметил, что междоусобицы внутри государств подчас сопровождаются большей вспышкой ненависти, насилия и агрессии, чем войны между двумя разными народами. Пожалуй, причиной тому болезненная реакция на предательство. От чужака ждешь беды, от собрата — нет. И вдруг тот, кому доверял, втыкает тебе нож в спину. Или же причина коренится в чем-то другом: в идущей со времен убийства Авеля Каином преступной наклонности человека творить зло по отношению к родным тебе людям. Отсюда проистекают все гражданские войны, совсем по-библейски называемые братоубийственными. Кто знает! Пол не разбирался в тонких материях.

К счастью, в постах охраны северокорейцев не оказалось. Те северяне, что следили за сносом со своих позиций, не сдвинулись с места ни на миллиметр. От взрыва гранат обе постройки частично обвалились, их крыши рухнули внутрь, стены покосились и осели. К руинам прикрепили цепи, подсоединенные к грузовикам, после чего водители получили команду газовать. Остававшиеся стоять стены сложились, точно картонные.

Операция завершилась без потерь и инцидентов. Позднее Пол узнал, что в 10:15 несколько штурмовиков, облетая ОЗБ, сделали крюк над позициями северокорейцев, и коммуняки огрызнулись разрозненными, хаотичными выстрелами из винтовок и пистолетов. В ответ с воздуха пролились пулеметные очереди, заставившие северян притихнуть. Кого-то из экипажей «Кобр» поцарапало, в результате все одиннадцать человек, участвовавших в вылете, по приказу генерала получили «Пурпурные сердца».

— Рады приветствовать почетных гостей из великой Страны Советов!

Корея встретила отряд Богданова оглушительной какофонией. От аэропорта до здания управления безопасности, казалось, всю дорогу вокруг голосили рупоры, пели динамики, оркестры играли военные марши, чуть ли не на каждой улице проводились митинги и шествия. Конечно, это первое, ошибочное впечатление, и все же уши закладывало. Те корейцы, которые общались с Богдановым и его людьми, тоже говорили громко и пафосно, словно выступали на собрании.

Это напомнило Богданову рассказы стариков о юной Советской России, только что родившейся в пламени революции и Гражданской войны. Тогдашняя Россия тоже, говорят, была невообразимо крикливой. За шестьдесят лет она, конечно, изменилась. Теперь наши мероприятия проводятся с торжественной солидностью, без прежнего шума-гама. Улицы советских городов только три раза в году богато наряжаются в алые ткани — на Седьмое ноября, Первомай и День Победы, — но и эти важные дни отмечены степенством. Причем, правды ради, надо признать, что 9 Мая стали отмечать пышным парадом совсем недавно, до Леонида Ильича этот день почему-то воспринимался просто еще одной памятной датой.

В Корее все иначе. Как сами местные выражаются, в их стране «вечное 27 июля», подразумевая важнейший народный праздник — День Победы в Корейской войне — 27 июля 1953 года, когда КНДР разбила объединенные американо-южнокорейские силы, чем отстояла право на самостоятельность.

Молодость. Шумная, веселая, задорная, драчливая молодость нации. И не важно, что корейскому народу тысячи лет и он обладает богатейшей культурой, вековыми традициями. Четверть века назад нация переродилась, возникло новое государство, и оно хочет петь и голосить во все горло. Долго ли это продлится? Может, еще лет двадцать, затем непременно пойдет на спад. Если, конечно, руководство страны окажется достаточно мудрым и сумеет принять необходимость перемен.

После непростого разговора с Дорохиным в голову Богданову заползали разные тревожные мысли. Вот и сейчас, сравнивая Корею со своей родиной, Вячеслав Антонович задумался о том, какая судьба ждет их и нас. Будучи сотрудником КГБ, полковник осознавал, как никто другой, что нынешняя холодная война — это война в первую очередь идеологическая и психологическая, в которой победы одерживаются не на полях сражений, а в умах и сердцах людей.

Когда-то наши деды создали подходящее идеологическое оружие. Отцы его обновили в годы Великой Отечественной. В «сороковые роковые» руководство СССР и деятели культуры не ленились, нашли время создать новое, вдохновляющее на победу искусство: появились удивительные и прекрасные, отвечающие текущему трагическому моменту картины, плакаты, книги, фильмы, спектакли, музыка. А ведь наверху могли бы сослаться на то, что-де гитлеровцев разбить надо, некогда такими «мелочами» заниматься, и вытащили бы «из сундуков» песни и плакаты времен Гражданской войны. Могли. Но не стали. Отчасти потому-то мы и победили, наверное.

А что в наши дни? На фоне Северной Кореи с особой отчетливостью видно, что Советскому Союзу нужна новая «одежда», нужен новый способ развивать культуру и традиции, чтобы не утратить их и не вызвать в народе отторжение и презрительность. А недовольство ретроградной политикой заметно: косность и замшелость воспринимаются обществом в штыки. Впрочем, дело ли в ретроградстве отдельных чиновников? Возможно, «староверы» лишь прикидываются блюстителями старины, скрывая тем самым лень и скудоумие. Сидят на «тепленьких» местечках, получают хорошую зарплату и ничегошеньки не делают, пальцем о палец не ударяют, чтобы переработать и обновить богатое наследие. Пускай народ окружают однообразные, морально устаревшие плакаты, лозунги, песни, традиции, которые рано или поздно утратят ценность и набьют оскомину.

«Эх, Николаич, чтоб тебе пусто было! Разворошил ты пчелиный улей у меня в башке!» — не без досады подумал Богданов, косясь на товарища.

Приставленный к группе «Дон» переводчик Чон Урам между тем добросовестно исполнял обязанности гида. Для перевозки русских спецслужбы Кореи выделили целый автобус и четырех человек сопровождения: водителя Чхве Джиа, двух вооруженных охранников — Хон Чхангёна и Ким Чхан Ука, а также военного переводчика Чон Урама. Все четверо служили в корейском аналоге КГБ, до недавних пор называвшемся Бюро политической безопасности. Но года три назад Бюро подверглось реорганизации, попутно сменив и название на Департамент государственной безопасности — ДГБ КНДР.

По правде говоря, в аэропорту встречала советских гостей более многочисленная делегация, включавшая генерал-полковника, еще несколько высоких чинов и толпу их охраны. Но потратив четверть часа на приветственные речи, высокое начальство укатило на кортеже из пяти черных авто, поручив переводчику доставить спецназовцев в штаб, откуда координировалась операция по поиску вражеского объекта.

Входило ли в это поручение требование развлекать русских по пути разговорами, неизвестно, но если так, то Чон Урам справлялся с задачей превосходно. Приятный парень, очень молодой, похожий на студента, с непокорными волосами. Веселый и словоохотливый, по-русски Чон говорил с сильным акцентом, но это понятно, главное — бегло, так что мог за пояс заткнуть Леху-балагура. Чон Урам начал знакомство с сообщения о том, что руководство операцией осуществляется из Кэсона — ближайшего крупного города к Пханмунджому, отчего иностранных гостей сегодня же доставят туда. Затем он без предисловий взял на себя роль гида и, тыкая пальцем вправо-влево, объяснял, что видят перед собой советские спецназовцы.

Слушали все, но каждый по-своему, как обычно и бывает. Прильнув головой к стеклу автобусного окна, Дорохин, которого полковник отважился-таки взять в поездку за кордон, жадно всматривался в проплывающий мимо городской ландшафт. Майор Александр Дубко, замкомандира группы, в окно отвлекался изредка, он больше внимания уделял Ураму, едва ли не в рот заглядывая корейскому другу. Алексей Лепилин слушал во все уши, но с виду не скажешь: развалился барином в кресле, блаженно закрыв глаза и подставив лицо палящему солнцу. Юрий Казанец, то ли слушая Чона, то ли витая в мыслях, смотрел главным образом вперед, на дорогу, словно это он тут водитель. Лейтенант Сергей Зуйков не мог усидеть на месте: то подсаживался поближе к Чону, то отбегал к окнам. Он — самый молодой «дончанин» в автобусе, парню двадцать девять лет, да и в группе он числится лишь с апреля прошлого года. Однако Богданов полагал, что откладывать загранкомандировку не стоит, пусть лейтенант активнее набирается опыта, тем более что приехали на территорию не вражеского, а дружественного государства, и потому, если парнишка в чем-то напортачит, проблему можно будет решить полюбовно.

Сам Богданов сидел ближе к Чону и крутил головой по сторонам, поглядывая то на виды за окном, то на переводчика, то на лица своих ребят. Мысли скакали соответственно поворотам головы: полковник размышлял то об особенностях жизни в Корее, то над своими впечатлениями от общения с Урамом, то о предстоящей работе: как вверенные ему бойцы выполнят намеченную программу?

Между тем Чон продолжал вещать, описывая городской пейзаж за окнами автобуса и умело вплетая в повествование «историю с географией». Знатоком столицы он был превосходным.

— Жарко у вас летом, — ни с того ни с сего заметил Лепилин, воспользовавшись паузой в лекции гида. — Еще десять утра, а уже припекает. Я-то на другое рассчитывал, думал, Корея — Страна утренней свежести.

Богданов, честно говоря, никакой «утренней свежести» не ожидал. В августе зной и духота — обычные явления, иной год они сильнее, чем в июле, хоть он и зовется макушкой лета. Причем, надо заметить, в Пхеньяне ощущение жары смягчалось тем, что город не был пыльным, да и зрительно производил благоприятное впечатление. Широченные улицы, аккуратные цветущие газоны и многочисленные открытые площади, очень чистенькие, дарили ощущение простора. Здесь не скажешь, как у классика: «Мне не хватает атмосферы». Нет, в Пхеньяне просто обилие воздуха.

— Чосон — это древнее название, — сказал Чон, запустив пальцы в непослушные вихры. — Сегодня мы зовем нашу родину иначе, говорим «Самчхолли кымсугансан». Это означает «Три тысячи ли гор и рек, вышитых золотом».

— Красиво, — признал Лепилин, — но все равно жарко.

— Что есть, то есть, — поддакнул Зуйков. — Здесь зима вряд ли бывает, полуостров ведь лежит в субтропических широтах.

— Бывает у нас зима, — засмеялся Чон над простодушием русских, затем, откинув голову назад, сделал глубокий вдох и продекламировал:

— Жак Ширак уходит? Серьезно?

Президент Форд выглядел удивленным. Не сказать бы, что он жаловал французского премьер-министра, потому как Ширак не одобрял вхождение Пятой республики в НАТО и в целом питал социалистические симпатии, можно даже сказать, идейно был ближе к политикам такого разлива, как Франсуа Миттеран, чем к ныне действующему президенту Жискару.

— По нашим источникам, документы на отставку уже поданы, завтра премьер официально сложит полномочия, — сообщил Буш. — Он не приемлет курс, избранный Жискаром. Конфликт назревал достаточно давно.

Просторная гостиная в доме директора Центрального разведывательного управления нередко становилась местом обсуждения в приватной обстановке важных государственных вопросов, вот и на сей раз здесь собрались, помимо хозяина, Джоржда Буша, и его друга Джеральда Форда, еще несколько высоких чинов. Во-первых, госсекретарь Генри Киссинджер, без которого редко обходилось какое-нибудь совещание по международным делам. Во-вторых, естественно, Фил Хабиб, помощник госсекретаря по делам Дальневосточной Азии, не так давно работавший послом в Южной Корее. Далее — Билл Клементс-младший, замминистра обороны, которого сопровождал Мортон Абрамовиц, заместитель помощника министра обороны по международным делам. Еще один из присутствующих — адмирал Джеймс Холлоуэй-третий, начальник военно-морских операций, член Объединенного комитета начальников штабов, в настоящее время курировавший действия американского флота в Желтом и Японском морях.

— Как не вовремя! — огорчился Форд. — Опять начинать все сначала.

— Жискар д’Эстен никуда не делся, он по-прежнему президент Франции, — со стоическим спокойствием заметил Клементс.

Замминистра импонировал Форду своей рассудительностью, а не только принадлежностью к республиканцам. Пожалуй, из всех присутствующих здесь Клементс являлся самым здравомыслящим и последовательным. Киссинджер чересчур суетен и агрессивен. Хабиб слишком эмоционален, корейские события выбили его из седла. Холлоуэй — отличный военный спец, но мыслит узко, не человек, а живое воплощение Пентагона: «Где мой авианосец?!»

— Поверьте, у нас есть рычаги отменить французскую сделку с Южной Кореей, — продолжал увещевать Клементс. — Сеул не получит те материалы, особенно сейчас. Я не поддерживал план Стилвелла по обрезке того чертова тополя, но надо признать, что операция устрашения прошла как по маслу. Ситуацию мы урегулировали и при этом продемонстрировали миру агрессивность Северной Кореи, продемонстрировали напряженность и нестабильность, царящие в том регионе. Достаточно одной зажженной спички… Французы это увидели и приняли к сведению. И раз Жискар планирует дальнейшее сближение с НАТО, он согласится соблюдать правила игры.

Кстати напомнил! Пять дней назад Клементс здорово струхнул, когда Стилвелл изложил свой план срубить дерево, стянув в Пханмунджом почти тысячу человек и уйму военной техники. Только поддержка Объединенного комитета начальников штабов позволила дерзкому плану реализоваться. Во многом тут заслуга адмирала Холлоуэя. Сейчас он отводит глаза, понимая, что победителей не судят. Однако план Стилвелла продавил не из разумных соображений, а во многом из лояльности к полевому командующему и из желания поиграть мускулами в том районе, откуда нас позорно выдавили накануне. Билл Клементс тогда бурно возражал, поскольку считал, что план Стилвелла обернется крупным пограничным сражением, отчего предлагал ликвидировать «дерево раздора» каким-то другим способом. Например, замминистра намеревался сбросить с вертолета мешок с напалмом и поджечь его. «Грандиозный фейерверк для всех» — так Билл выразился. Хотя «рождественская елка», изобретенная Клементсом, все лучше и безопаснее, чем замысел Киссинджера игнорировать дерево полностью, зато в ближайшее время, улучив максимально удобный для нас момент, накрыть северокорейские казармы артиллерийским огнем в качестве ответного удара. Впрочем, Киссинджер, брызгая слюной, предлагал также и другой план — провести артобстрел одновременно с вырубкой дерева. Этот абсурдный вариант, к счастью, был единогласно отвергнут даже без рассмотрения всеми: Клементсом, начальниками штабов, Хабибом. Бешеный придурок не сообразил, какому серьезному риску подвергаются лесорубы на открытом участке под залпами артиллерии.

Словом, помощи от советчиков в последние дни было мало. После долгих и мучительных раздумий Форд, как и подобает верховному главнокомандующему, принял непростое решение — продолжить реализацию плана Стилвелла, с той коррективой, что в случае огня по лесорубам генерал обязан немедленно отвести людей назад и начать артобстрел северокорейских казарм, а затем быть готовым к неизбежному ответному артобстрелу со стороны КНДР. Что-то подсказывало президенту, что северокорейцы при всей готовности играть в кровавую игру, скорее всего, оставят вырубку дерева без ответной реакции. Помимо решения о принятии или отклонении плана Стилвелла, на Форда повесили заодно и окончательное решение об уведомлении северокорейцев. «Хватит с нас, один раз попытались обрезать дерево без уведомления», — подумал в тот момент президент и, отсылая бюрократов к Закону о военных полномочиях, напомнил, что уведомление станет лучшим проявлением американской доблести.

— Насколько я знаю, твой соперник Джимми Картер горячо убежден, что «инцидент с топором» ты организовал, дабы навредить ему, — вдруг заметил Буш.

— О чем ты, Джордж?

— Мой человек из штаба избирательной кампании Картера разнюхал, что Джимми уверовал, будто корейскую заварушку ты устроил намеренно, чтобы на фоне международного скандала его фигура выглядела некрасиво. Этакий трюк, дабы обойти претендента на выборах.

— Неужели он и впрямь настолько глуп?

— Потомок фермеров, а ты чего хотел? Его предки растили арахис. Этому парню стоит оставаться в губернаторах, там его знание «реднеков» пригодилось бы куда больше.

Остальные, притихнув, слушали диалог Буша и Форда. В их присутствии позволительно было произносить такие слова, как «реднеки», то есть красношейные, — прозвище рабочего люда, тех, кто вкалывает на заводах, фермах и в автомастерских.

— Не ожидал от него, — недовольным тоном произнес президент. — Мне Джимми казался парнем башковитым. Он сколотил недурную команду. Один Збиг Бжезинский чего стоит, этого типа переманить бы на нашу сторону. Уверен, он пригодился бы Гарри.

Киссинджер издал деликатное «кхе-кхе», которое могло означать что угодно.

— Впрочем, какое нам дело до того, что там нафантазировал себе Джимми Картер? — спросил вдруг Форд. — Не ему жаловаться, он уверенно обходит меня в гонке, и с самого начала было ясно, что единственный достойный конкурент ему — наш Ронни. Увы, Ронни проиграл праймериз.

Действительно, на предварительных выборах внутри партии Рональд Рейган, энергичный и харизматичный, почему-то уступил Джеральду Форду, отчего последнего пришлось выдвинуть в кандидаты на президентское кресло. Не повезло республиканцам. Изначально было очевидно, что шансы на победу у Форда невелики. Он и первый-то раз сделался президентом волею случая — лишь потому, что Никсону объявили импичмент и кем-то надо было заткнуть образовавшееся пустое место. После пошатнувшего американскую демократию Уотергейта вице-президент Джеральд Форд сделался единственным за двухвековую историю США президентом, которого назначили, а не избирали всенародно.

Но дело даже не в назначении, конечно же. За Форда не станут голосовать, поскольку его имя тесно связано с громким политическим скандалом, в котором оказался замешан Никсон. Народ не простит, что Форд помиловал своего предшественника за совершенные им преступления, спустил расследование Уотергейтского дела на тормозах. Кроме того, имя Форда связано с Вьетнамской войной. Неважно, какие усилия приложил он в попытках исправить ошибки, допущенные Штатами в Индокитае. Новый президент вывел американские войска из Вьетнама, запретил оказывать помощь Сайгону, объявил амнистию в обмен на двухлетнюю службу для уклонистов и дезертиров. Но кто об этом вспомнит?

Имя Форда ассоциируется и с холодной войной, но разве не он подписал Хельсинкские соглашения, продлил затухшие было переговоры по ОСВ-2, встречался с Брежневым во Владивостоке? И опять об этом никто не вспомнит. С какой-то стати Форда отождествляют с Рейганом, который не боится делать агрессивные выпады и в целом стремится превратить Штаты в страну, которая вмешивается в любое — большое ли, малое ли — событие на мировой арене. Форд, напротив, не желал, чтобы США лезли в мелкие дрязги и теряли лицо. Как там выражаются в Кремле? «Мировой жандарм». Да-да, это они про Америку.

И кто вспомнит, что Фордом подписана историческая Прокламация о полном равенстве мужчин и женщин перед законом? А ведь завтра, 26 августа, исполняется год, как в честь этого события в стране введен праздник — День равенства женщин. Однако для миллионов американок Форд в первую очередь мужчина, а значит, враг. В этой стране отношения полов каким-то непостижимым образом за последние два десятилетия превратились в поле битвы. Нескончаемой битвы, абсурдность и жестокость которой только возрастают!

Возможно, осознавая несбыточность планов переизбрания на второй срок, Форд не заигрывал с избирателем, а занимался реальной работой, двигая длинный железнодорожный состав всевозможных дел и проектов.

— Картеру еще предстоит узнать, что в большой политике ни одно выступление не проводится ради достижения какой-то единственной цели, — заговорил Киссинджер. — Каждая политическая или военная акция решает сразу несколько задач.

— Именно так, как это было в Пханмунджоме, — согласился Клементс. — Во-первых, помочь нашему другу Джорджу, во-вторых, сорвать сделку Пака с французами. Но если попутно получится подтолкнуть Картера к непопулярным заявлениям в поддержку войны, то тем самым мы подмочим его репутацию и получим приятный бонус.

Республиканец до последнего оставался республиканцем. Впрочем, Киссинджеру такая форма согласия не слишком понравилась, судя по всему. Госсекретарь скривился, услышав о «непопулярных заявлениях в поддержку войны», потому что и сам не прочь был высказаться за войну на полуострове.

— Сегодня утром я слышал по радио сообщение о том, что Пентагон заявляет о немыслимости военных действий, — вернулся он к привычной теме. — Господин президент, полагаю, нам все-таки стоит обсудить возможные военные действия.

— Пентагон ничего подобного не утверждал, — категорично отрезал адмирал Холлоуэй. — Должно быть, это домыслы прессы.

— Стоит проинформировать наших союзников по НАТО, — потребовал Киссинджер.

Форд вопросительно посмотрел на Клементса, и тот пообещал:

— Мое ведомство этим займется.

— Но помните об осторожности, Билл, — сказал Форд. — Страны НАТО должны четко различать, что мы не избегаем войны, но и не готовимся к ней. Сейчас все зависит от последующих действий КНДР.

Клементс кивнул.

Тут из своего кресла откликнулся Хабиб:

— Если бы северокорейцы хотели начать нападение, они бы не забили двух американцев до смерти. Наш план действий в Корее основан именно на этом предположении.

— Откровенно говоря, сейчас многое зависит вовсе не от корейцев, — поглаживая подбородок, произнес Клементс. — Знаете от кого? От китайцев и русских. Если северокорейцы действительно хотят воевать, им по-прежнему нужна будет поддержка КНР и Советов. Из китайской же прессы видно, что в Пекине прохладно отнеслись к заявлениям Северной Кореи за последние дни. С другой стороны, китайцы нам не доверяют, задают каверзные вопросы. Например, спросили, с чего вдруг мы засняли инцидент на пленку.

— И что вы ответили? — поинтересовался Форд.

— Что прежние происшествия на границе вынудили нас документировать свои действия.

— Я смотрел ту запись и заметил склейку, — сообщил президент.

— Дефект пленки, — немедленно выдал Клементс.

— Мне нужна полная запись, Билл, — настойчиво повторил Форд.

Вмешался Киссинджер, который никак не унимался насчет генерала Стилвелла:

— Не будем отвлекаться, джентльмены! Нельзя позволить Стиллвеллу безнаказанно действовать по своему усмотрению. Мы не позволим ему вести себя, как Макартур. Стоило бы полностью исключить его из процесса и гарантировать, что всем этим займется заместитель командующего.

— Полноте! Дик просто обратится к министру обороны, — вставил адмирал.

— Неважно. Такого больше не должно повториться, — упорствовал госсекретарь.

— Я свяжусь с генералом и обсужу его действия, — нетерпеливо прервал Клементс, которому изрядно надоела нервозность Киссинджера. — По правде, гораздо больше дестабилизирует обстановку в мире американская печать. Пресса пестрит заявлениями о том, что нам следует вывести войска из Кореи. Некий Эд Райхауэр написал, что мы не должны выполнять свои обязательства перед Сеулом даже в случае нападения.

— Когда была опубликована статья? — полюбопытствовал Абрамовиц.

— Недели три назад, — ответил замминистра. — Знаете, у нас возникнут проблемы, если северокорейцы посчитают, что кризис в Пханмунджоме нарушит единство в нашей стране.

— Вы еще считаете, что «инцидент с топором» был спланированной акцией? — поинтересовался позицией Минобороны Киссинджер.

— Инцидент определенно спланирован корейцами, — твердо ответил Клементс, — но убийство двух американцев вряд ли входило в их план.

Усмехнувшись, Форд оставил обе реплики без комментариев. Иногда люди в его окружении боятся страшилок, которые сами же придумывают для запугивания рядового американца. Каким образом корейцы могли заранее спланировать нападение в Пханмунджоме, если американская сторона не уведомляла КНДР о намеченной обрезке? То есть коммунисты проснулись утром 18-го и решили: «Эгей, а не побить ли нам тех янки, которые тайком от нас задумали сегодня обрезать наш священный тополь?» Нонсенс!

Хотя, с другой стороны, можно допустить, что коммунисты проведали заранее о намеченной ЦРУ провокации, поэтому действовали на опережение. Но тогда это говорит о существовании «крота», очень глубоко окопавшегося в ЦРУ или в Минобороны. Вот о чем должны беспокоиться собравшиеся в гостиной дома Бушей. Искать внедренного агента, проникшего в святая святых и получившего доступ едва ли не ко всем сверхсекретным документам! Но нет, Киссинджер и Клементс, уверяя друг друга в осведомленности корейцев, даже не задаются вопросом об источнике осведомленности. Эффективная ложь создана, нет нужды развивать ее далее.

«Интересно, — подумал Форд, — кто-нибудь из них был скаутом?» Мальчишкой он состоял в скаутах, даже получил высшее звание «разведчика-орла». Сегодняшняя встреча напомнила президенту детские посиделки у лесного костра. Поздний вечер, смеркается, а ребятня сочиняет страшилки перед сном. Только здесь собрались отнюдь не дети.

Свежая американская печать провоцировала позывы к рвоте. Представитель Минобороны США возлагал ответственность за «инцидент с топором» на северокорейцев, заявляя, что они намеренно спланировали нападение на «мирных американских лесорубов».

Заручившись помощью переводчика Чона, подполковник ДГБ предложил русским обсудить публикации.

— Нечего тут обсуждать, товарищ Нам, — безапелляционно заявил Богданов. — Не тратьте драгоценное время на обычную ложь янки. Не скажут же они, что сами пошли на провокацию. Тогда не только у нас, но и в других странах зададутся вопросом, зачем понадобилось эту провокацию устраивать.

— Типично американский приемчик, — презрительно процедил сквозь зубы Дубко. — Изображают своих противников дикими зверями, готовыми вероломно наброситься и вцепиться клыками в глотку. Читать противно! Не понимаю тех психбольных, которые верят подобным подлым статейкам.

Лепилин усмехнулся, но злобной улыбкой, подчеркнувшей холод в его глазах:

— Америкашки всякий раз напоминают мне одного пьяного хулигана, у которого кулаки чесались. Бродил по ночной улице, искал, к кому прицепиться. Увидел меня и попер со словами: «Ты тут про меня гадости говорил?» Ну, пришлось уложить его баиньки в газон, чтобы проспался и протрезвел. Янки — такие же. Вечно набрасываются то на одну страну, то на другую. Видите ли, оттуда исходит «угроза» для Америки.

Раздались сдавленные смешки, сравнение «белого орла» с заурядным алкашом ребятам понравилось. Один Нам сохранял абсолютную серьезность. Ему было важно удостовериться, что иностранные гости правильно оценивают ситуацию.

— И все же вам следует знать, что акция, в которой нас обвиняют, не планировалась в ДГБ, — заверил он.

— Мы не сомневаемся, — поспешил ответить Богданов.

Но подполковник продолжал доказывать непричастность его ведомства к происшествию:

— Мы ничего такого не намечали по той простой причине, что не имели ни малейшей информации о предстоящей вылазке американцев в ОЗБ. Видимо, в Пентагоне полагают, будто у нас есть «засланный мужичок», или как вы, русские, говорите? Одним словом, внедренный агент…

— Мы говорим: «засланный казачок», — поправил его Лепилин.

— Так вот, внедренного агента в Штатах у нас нет, — категорично заявил подполковник и добавил: — А хотелось бы. Советская же агентура не сообщала нам о намерениях американцев обрезать дерево в ОЗБ.

— Потому что мы тоже ничего не знали, — сказал Богданов.

— Не забивайте себе этим голову, товарищ Нам! — посоветовал Дорохин. — Американцы сплоховали и теперь пытаются оправдать свою наглую провокацию в глазах мировой общественности. Поэтому выставляют не себя зачинщиками стычки, а вас. Ведь все, что им остается, — это очернять Корею.

Нам Чонхо недовольно фыркнул:

— Они мою страну даже не желают называть Кореей. Я видел много американских газет, много официальных бумаг, включая засекреченные. Везде слово «Корея» предполагает южан. Про нас, северян, говорят «КНДР». Отказали стране в имени, оставили аббревиатуру. Или, для целей пропаганды, уточняют: «Северная Корея», чтобы понимал далекий от политики читатель. Южную допустимо называть одним словом, без уточнений. То есть там, южнее 38-го градуса, — настоящая Корея, а здесь что?

Спецназовцы впервые увидели, как он начал закипать. Неужели этот неизменно уравновешенный, сдержанный сотрудник госбезопасности приближается к утрате контроля? И куда делась его безупречная выдержка? Богданов прекрасно знал о странном психологическом феномене, когда внешне спокойного, непоколебимого человека выводит из себя нечто, кажущееся со стороны незначительным, пустяковым. Словно задет скрытый под одеждой болезненный нарыв, и терпеть сил нет — хочется орать во всю глотку.

Но нет, Нам Чонхо совладал с собой и учтиво предложил вернуться к работе.

Команда Богданова не собиралась скрывать своих гипотез от корейских друзей. Уж лучше Нам посмеется над «странными русскими» и на пальцах докажет, что они не правы, потому что недостаточно хорошо знают местную специфику — корейскую историю, географию и культуру. А вот если в предположениях Дорохина содержится зерно здравого смысла, информацией непременно следует поделиться с сотрудниками ДГБ.

Нам не смеялся. Этот человек умел сохранять серьезность и непроницаемость, однако в данном случае отсутствие смеха не было простым проявлением сдержанности. Как оказалось, карты военной поры незачем выписывать из архива — кроме каких-то совсем уж редких. Многие же документы, достаточно подробно показывающие дислокации войск по театрам боевых действий, имеются в сейфе самого подполковника и некоторых его подчиненных. По ряду причин, включая высокую детализацию, эти карты и по сей день представляют большую ценность в текущей работе службы госбезопасности.

Через полчаса Нам разложил перед группой «Дон» пять большущих листов, испещренных черными и красными стрелками.

— Вопрос в архив я направил, — заверил он и пояснил: — На тот случай, если понадобятся еще карты.

Вместе с Дорохиным подполковник начертил границы круга с радиусом 20 километров.

— Где-то в этом секторе может проходить сеть тоннелей, ведущая за кордон, — показал карандашом Богданов.

Нам Чонхо принялся методично отсеивать никуда не годные варианты:

— Не здесь. В этой местности начинаются скальные граниты, сквозь них не пробиться. И не здесь. Близ этих деревень велись бои, и командиры не оставили никаких свидетельств о существовании укрепрайона.

На Богданова произвело эффект то, как Нам мастерски работал с картами. Создавалось впечатление, что подполковнику по большинству вопросов незачем обращаться за подсказкой к историкам или старожилам, настолько хорошо он ориентировался в операциях 1945-го. В целом из общения с корейцами через переводчика (и из общения с самим Чон Урамом) Богданов заключил, что в этой стране бережно относятся к памяти о событиях Второй мировой. Здесь не встретишь таких настроений, какие исподволь распространяются в нашем обществе под предлогом «не бередить раны» и против которых поэт Юрий Воронов написал в свое время взволнованные стихи «Я не напрасно беспокоюсь, чтоб не забылась та война…».

Кто мы без памяти о подвиге величайшей жертвенности? Кто, если забудем о трагедии, в которой сгинули 50 миллионов человек из 61 страны? Один в один наши политические противники — американцы, чью страну охватила историческая амнезия. Здесь растет поколение молодежи, уверенной, что Япония применила атомное оружие против США, сбросив его на Перл-Харбор, а концлагеря и военные преступления нацистов и японцев называют выдумкой. Белому дому на руку дремучее невежество молодежи. Почти треть американских студентов уверены, что Советский Союз был не союзником, а противником Соединенных Штатов в годы Второй мировой, и из этих невежд легко слепить махровых антисоветчиков.

С Америкой все понятно. Когда западные СМИ и кинематограф формируют образ СССР как противника, игнорируя его роль в антигитлеровской коалиции, не вызывает вопросов, кому и почему выгодна такая массированная дезинформация населения. Вот кому подобное выгодно у нас, в СС СР? Кто тихой сапой подталкивает нас к беспамятству? Полковник КГБ обязан задаваться этим неудобным вопросом.

С другой стороны, принципиальность корейцев в отношении к памяти о войне отличалась жесткостью, даже жестокостью. Еще до приезда в КНДР Богданов знал, что и здесь, и в Южной Корее стойко держится ненависть к японцам. Это чувство не находило отклика в сердце Вячеслава Антоновича: оправданно ли перелагать на всю нацию вину за преступления отдельных изуверов?

Что ж, некоторые японцы и сами так считают. Например, профессор Тадайоши Сайка сделал надпись на Мемориальном монументе Хиросимы: «Да упокоятся в мире души всех здесь; да не повторим мы такого зла». Под «мы» профессор понимал вину всего человечества, включая самих японцев, и смиренно признавал, что атомная бомбардировка была заслуженной карой. Ни с чем подобным Богданов не готов согласиться. Все внутри восставало в нем при мысли о том, чтобы возложить вину за мировую бойню на юную Садако Сасаки, которую так и не спасла тысяча бумажных журавликов…

Э, нет, старые чекисты наставляли Богданова в том, что у каждого преступления есть имя и фамилия. Дурацкая формула «В случившемся все мы виноваты» — не для чекиста.

Прокручивая эти мысли в голове, он следил за движениями карандаша в руке Нам Чонхо.

— Вот эти три группы деревень наиболее перспективны. Начнем поиски с них, затем, в случае неудачи, сместимся к следующим пяти группам. Вы согласны присоединиться к поискам на текущем этапе?

Видимо, он подумал, что советский спецназ подключится, когда вражеский объект будет обнаружен, чтобы принять участие в его ликвидации. Но Богданов отмел это предположение:

— Разумеется, согласны.

Остальная команда закивала. Огневая поддержка может понадобиться уже на этапе прочесывания местности.

— Предлагаю вашему отряду выдвинуться с моими людьми в район Кухвари, за сегодня у вас будет возможность посетить несколько деревень. Приступайте к сборам. Готовность — один час.

— Есть!

Хотя полковник был старше Нама по званию, но ситуация обязывала подчиняться. Тем не менее кое-что задерживало Богданова.

— Намерены ли вы, товарищ Нам, обследовать места уничтоженных укрепрайонов? — спросил он.

— Вы полагаете, враг мог вернуться и восстановить разрушенные фортификации?

— Вполне. В особенности бункеры и тоннели.

Странно, что это предположение родилось в ходе беседы, а не раньше. Почему-то Дорохин и остальные парни вцепились в версию с заброшенными постройками и как-то не сообразили, что шпиону удобнее всего прятаться на виду и нет ничего лучше того места, которое считается проверенным и обезвреженным. Разрушенный бункер идеален. Упоминания о нем удалены из документов, он никак не обозначается на картах, о его существовании не помнят краеведы и старожилы. Уцелевшие сооружения привлекают внимание мальчишек, туристов, ученых. А когда от сооружений остаются обломки кирпичей, то никто не потащится смотреть на этакие «памятники старины».

Если же справедлива гипотеза о подземной лаборатории, то, опять же, южнокорейцам было выгодно восстанавливать объект, над которым находится пустырь с грудами битого камня.

Нам помолчал немного, пошевелив губами, чем слегка взволновал Богданова. Что, если подполковник отмахнется от предложения обыскивать места снесенных фортификаций? Не отмахнулся. После краткого раздумья он кивнул и сказал:

— Резонно. Вы правы, проверить надо. В таком случае я выезжаю сюда. — Он ткнул острым графитовым клювом карандаша в деревеньку. — Точно помню, что тут имелась цепочка дзотов, все они уничтожены и сровнены с землей много лет назад.

— Ваши люди получат необходимые указания?

— Да, я распоряжусь, чтобы поисковые отряды в обязательном порядке расспрашивали местных в том числе и про те укрепления, о которых точно известно, что они разрушены.

— Разрешите отряду «Донганг» приступить к сборам!

Богданов намеренно произнес название своей группы на корейском. Хотелось подчеркнуть боевой задор. Впрочем, командир сию минуту засомневался, стоило ли так делать. Не сочтет ли кореец русских гостей шутами гороховыми? Как-никак, другая культура, другие обычаи. Скажет еще, мол, пригласили мы спецназ КГБ для ответственной миссии, а из СССР приехал бродячий цирк с клоунами.

Краешек рта у Нама дернулся, в глазах блеснул огонек.

— Разрешаю, — прозвучал ответ.

В голосе не чувствовалось раздражения или недоверия, только прежнее расположение. Значит, юмор Богданова пришелся подполковнику по вкусу.

Когда группа «Дон» вместе с переводчиком покидала кабинет подполковника, раздался телефонный звонок. Подняв трубку, Нам Чонхо посерьезнел еще больше, даже разволновался, хотя старался не подавать вида. Закрывая за собой дверь, Чон услышал обрывок разговора:

— Американцы хотят показать видеозапись по телевидению?.. Что на ней видно?.. Я понял, монтаж. Но эти фрагменты соответствуют показаниям Пак Чхун-сока или нет?.. То есть неясно? Хорошо, тогда будем держаться прежней версии… Нет, их беспокоить лишней информацией не стоит.

Чон понял, что этого русским лучше не переводить.

Многие кореянки долго сохраняют молодость и свежесть лица и тела. Иной женщине уже за сорок, а на вид девица. Старость приходит внезапно. Даже не приходит, нет — наглой, незваной гостьей вваливается в спальню к женщине после сорока пяти. Вчерашняя цветущая красавица просыпается, садится у зеркала, а из замутненной, отливающей темным металлом глубины на нее удивленно взирает незнакомая бабушка с дряблой, изрезанной морщинами кожей.

Иначе сложилась жизнь тетушки Гёна, которую удары судьбы состарили прежде срока. Женщина происходила из рода потомственных хэнё — ныряльщиц. Промысел водорослей и моллюсков ныряльщицами существовал в приморских деревнях Кореи веками, но никогда не приносил дохода, едва хватало, чтобы прокормиться. Однако, как поведала юной Гёна ее матушка Ро Хаксун, за десять лет до рождения девочки в их семье нежданно-негаданно появилось изобилие. Почему-то спрос на морепродукты вырос, на рынок постоянно прибегали скупщики, забиравшие весь улов большими корзинами. Хаксун стала приносить домой денег не меньше, чем отец семейства. Сплоченная община хэнё дождалась процветания.

Неудивительно, что девочку с малолетства стали приучать к морскому промыслу. Труд ныряльщицы тяжел и изнурителен, он требовал больших сил, выносливости и терпения. Девочки, девушки и женщины обходились без дыхательных трубок, без шлангов, соединяющих с поверхностью. О такой роскоши, как воздушный колокол, и подавно никто не слыхал. Словом, работали без каких-либо приспособлений, в одних трусиках, а дети так и вовсе нагишом. Просто набирали полные легкие воздуха, задерживали дыхание и юркой рыбкой устремлялись сквозь толщу воды ко дну, где среди заиленных камней собирали устриц, мидий, гребешков, морских огурцов и прочие дары моря. За семьсот лет в промысле не поменялось решительно ничего.

Упорный труд, морская вода и солнце сделали тело Ро Гёна крепким и стройным. В пятнадцать лет девушка превратилась в благоухающий гибискус мугунхва. Пошли разговоры о том, не отправить ли сильную, рослую девицу в город на заработки. Временами из города в деревни приезжали какие-то люди с полной сумой листовок. Приезжие раздавали эти бумажки сельской молодежи, заманивая на достойно оплачиваемую работу. Листовки приглашали здоровых девушек на фабрики, массово открывавшиеся в городах.

Матушка Ро опасалась, что достаток от промысла не продлится долго. Рынок непостоянен, сегодняшние хорошие продажи могут смениться резким спадом. Она припоминала рассказы бабушки о том, какой страшный голод порой приходилось терпеть ныряльщицам. Цены на моллюски держались низкие, а чиновники устраивали столь безжалостные поборы, словно хэнё каждый день вылавливают по жемчужине. Бедные ныряльщицы трудились до изнеможения. Нет уж, ворчала Хаксун, пусть дочка поедет за лучшей жизнью в город да поработает на фабрике. Фабрика — это стабильная высокая зарплата, это полезное ремесло швеи, а главное, это безопасность, чего не скажешь о погружении в морскую пучину. Листовка врать не станет!

Гёна и самой хотелось побывать в городе, овладеть профессией швеи, вкусить новой, незнакомой жизни, о которой в деревне судили только по одной-единственной книжке из сундука Хон Джиа, грамотной подружки Гёна. Книжку эту переполняли куртуазные истории о том, как горожане знакомятся, влюбляются и обретают счастье. Ничего и близко похожего на деревенский уклад, где судьбу девушки решают даже не родители, а бездушные обычаи и самодурство сельских богатеев — владельцев пахотных земель, лесных угодий, мельниц, кузниц, мастерских, прядилен. Находясь в постоянной финансовой зависимости от помещика, бедняки не смели распоряжаться собственной жизнью. Доля бедняка — до гробовой доски погашать бесконечно растущий долг и всячески угождать господину, чтобы долг не рос слишком быстро, а для натруженных рук находилась бы какая-нибудь работа.

Решено. Ро Гёна едет в Хэджу устраиваться на швейную фабрику некоего господина Миямото. Судя по имени, он японец. Их здесь много. Еще за пять лет до рождения Гёна, в 1905 году, Япония установила протекторат над территорией Кореи, навязав Договор о защите, а в 1910 году Корея окончательно утратила самостоятельность и была объявлена генерал-губернаторством Японской империи. То тут, то там на полуострове стали возникать японские предприятия, а иногда старые корейские заводы и рудники переходили в собственность богатых японцев. Видимо, одним из таких предпринимателей являлся и господин Миямото.

Первые подозрения возникли, пока Гёна сидела в очереди в конторку по найму работниц, среди десятков других девушек. Но сомнения вскоре затухли, их заслонила гордыня. Опытная пловчиха, довольно высокая и ладная для своего возраста, Гёна свысока смотрела на худеньких, тщедушных ровесниц. О чем и говорить, даже некоторые двадцатилетние не сравняются с хэнё в силе и ловкости. Ей наверняка не откажут в работе! Выносливой швее точно отдадут предпочтение перед тощими, нескладными девчонками.

Первое, что узнала Ро Гёна, попав за забор предприятия, — листовки врут. То объявление не солгало лишь в одном: заведение, принадлежащее неизвестному владельцу, действительно представляло собой фабрику. Производство по переработке женских тел и женских душ. Японцы подобные заведения иносказательно именовали «станциями утешения», а здешних работниц — симпатичных девушек от 15 до 25 лет — ианфу, то есть «женщинами для утешения». Местные произносили это слово как «вианбу». Утешать им приходилось японских солдат.

Свыше пяти лет девушка просидела взаперти за высоченным забором, выбираясь из-за него только за покупками под присмотром надзирателя. С покорностью сносила побои и бесконечную ругань охранников, издевательства клиентов. Из заработанных денег получала жалкие крохи, которых едва хватало на пропитание. Иногда побольше, если хозяин решал, что Гёна не помешает обновить гардероб, прикупить белила и гребни, поскольку этого требовала работа. Из пышущей здоровьем девушки пленница «станции утешения» превратилась в жалкую тень. Безвозвратно исчезли гордость и смелость. Единственную радость доставляла мысль о том, что на коже ни разу не появилось жутких высыпаний, которые лечит ртутью приходящий с регулярными осмотрами врач.

И вот что странно. Некоторые низкорослые, малахольные девчушки, попадая сюда, каким-то чудом приспосабливались и не выдыхались так быстро, как Гёна. Она же пожухла и посерела, точно выброшенная на береговые камни морская трава. В какой-то момент хозяин смекнул, что на этакой страхолюдине много не заработаешь, скорее распугаешь клиентов, и вышвырнул Гёна за дверь. Пусть подрабатывает на улице и не портит репутацию его заведения.

После освобождения Гёна избрала другой путь, она не захотела торговать собой в грязных закоулках темного порта. С детства приученная к простой работе, девушка отправилась в деревню. Нет, не в родную Сехвари — возвращаться домой было стыдно и страшно. Мать непременно набросится с расспросами и догадается, что ее дочь — презренная вианбу. Поэтому Гёна отправилась в глубь страны, на восток. Говорила всем, что пять лет была разнорабочей на японской фабрике и таскала тюки с тканями. Наконец, осела в деревеньке Саши, что в долине у южного склона Ахобирёна, где нашелся вдовец, которому приглянулась пришлая. Полюбила ли Гёна своего Чжин Кван Хуна? Нет, но он любил ее, был добр, и она отвечала добротой, скрывая, впрочем, от мужа тайну своего прошлого, которую доверяла по ночам лишь сырой от слез подушке.

Спустя несколько лет в Саши тоже появились японцы, они что-то строили неподалеку. Японцы, японцы, японцы! Казалось, они повсюду на корейской земле, нигде от них не укрыться, на каждом углу их мерзкие плоские рожи, похожие на деревянные маски хахвэ. До чего сильно Гёна ненавидела японских солдат!

Поначалу, обрадовавшись освобождению из борделя, она не питала сильной злобы к японцам, ее ярость с каждым годом угасала. Но затем до Гёна донеслись печальные вести о смерти матери и подруг, оставшихся в Сехвари. Японцы обязали ныряльщиц платить до половины дохода, и при этом, скупая морепродукты через специально основанную Ассоциацию рыболовства, занижали цены и всячески мухлевали. Женщины этой и соседних деревень восстали: проводили пикеты и демонстрации, собирались в комитеты, открыли курсы чтения и счета, чтобы повысить грамотность и не позволять себя надувать. В ходе одного из пикетов толпа женщин окружила машину местного чиновника Тайки Тагучи, разумеется, японца. Ныряльщицы требовали справедливых цен на их продукцию. Тагучи сделал вид, будто согласился. Однако затем по восставшим деревням прошелся полицейский рейд, несколько сотен женщин были арестованы, другие избиты и изувечены. Арестованные подверглись нечеловеческим пыткам. От рук японцев в полицейских застенках умерла Ро Хаксун. Ей ломали пальцы, заливали в нос морскую воду с перцовым порошком, затем душили. Озверевшие палачи и сами не заметили, как дыхание их жертвы остановилось.

Ненависть Чжин Гёна вспыхнула с новой силой, и пожар этот не погасили даже сообщения о триумфальных победах Народной армии, которые деревня встречала с ликованием. Гёна жаждала новых трупов и мрачно радовалась тому, что нашлась крепкая рука, переломившая корейской мотыгой самурайский меч.

В один из дней в Саши въехал отряд Народной армии. Тетушка Чжин засуетилась, вынесла бойцам воды и вызвалась сопроводить их к японским укреплениям, сооруженным в лесу неподалеку. Солдаты усадили «старушку» — а видели они перед собой очень старую женщину — в телегу и по петляющей тропинке направились в чащу. Здесь выяснилось, что бункер охраняли двое японцев. То ли остальные успели отступить, то ли подкрепление еще не прибыло. Допросить стражу не удалось, они оказали отчаянное сопротивление и были убиты. Сидя в телеге, Чжин с удовольствием вслушивалась в далекие выстрелы. Вот она, справедливость!

Корейские солдаты разворотили бункер и наскоро засыпали перемешанной с камнями землей вход в тоннель. Теперь сюда японцы точно не сунутся, на руинах им делать нечего.

Сейчас-то тетушка Чжин по-настоящему старая, в следующем месяце ей стукнет шестьдесят шесть. Она тихонько доживает свой век с Кван Хуном, не покидая Саши.

— Тетушка Чжин, откройте! — раздалось за окном, и словно время повернуло вспять, воскрешая события 1945-го.

Снова во дворе люди в форме, молодые офицеры. Неужели война? По радио говорили об американских проделках. А граница-то недалеко…

Чжин отворила дверь.

— Доброго денечка, уважаемая! — поклонился старший по званию, кажется, лейтенант. — Председатель сельсовета направил нас к вам. Здесь вся деревня рассказывает о том, как вы водили бойцов в лес к японскому бункеру. Не могли бы вы, уважаемая, показать нам дорогу. Это очень важно для безопасности нашей родины.

В памяти Гёна хорошо отпечаталась та поездка — маленькая месть обидчикам от потерявшей мать вианбу. Разумеется, Чжин с удовольствием проводит лейтенанта и его людей к руинам, путь она отыщет, хоть тропа та, никому не нужная, за давностью лет густо заросла папоротником.

Тетушке Чжин помогли взобраться в седло, и маленький отряд на шести конях тихой рысью двинулся в направлении леса. Сколько прошло времени, Гёна не знала. Не больше часа, если судить по солнцу. Наконец одинокая сосна, росшая в окружении осин и берез, подсказала, что до искомого места осталось недолго. Здесь женщину оставили, и офицеры отправились на разведку.

Поляна с тех пор густо заросла разлапистым кустарником, но благодаря подсказкам Чжин обломки укрепления на опушке удалось обнаружить довольно быстро. Хитрая ловушка! Едва заметный среди деревьев и кустов бункер призван был поливать огнем тех корейцев, кто имел неосторожность выехать на поляну, чтобы ударить по японцам с фланга.

Чудо, что кучу обломков не заволокла обильная растительность; а вот засыпанный вход в подземный тоннель придется поискать. Признаков американцев или «хангук-сарам» поблизости незаметно, и отряд, окружив руины, неспешно начал сжимать кольцо. Осторожность не повредит…

Командовавший отрядом лейтенант Кан вернулся по тропе туда, где, сидя на коне за спиной сержанта Дона, ждала Чжин Гёна.

— Спасибо вам, тетушка Чжин! — поблагодарил лейтенант. — Дон, отвези ее домой! И свяжись по рации с подполковником Намом. Доложи, что место найдено.

Вернувшись, Кан увидел, как один из рядовых срубил заранее припасенным топориком тонкое молодое деревце и принялся деловито отсекать его ветви, превращая в шест, чтобы отметить расположение бункера. Внимательно смотря под ноги, Кан обошел полянку, проверяя сапогом почву. Другие последовали его примеру. Увы, чуда не случилось. Поиски потребуют много людей.

— Товарищ лейтенант! Я нашел! — вдруг раздался голос сержанта Мина, единственного, кто не обходил поляну.

Выбирая местечко, куда воткнуть шест, Мин буквально в шаге от бункера заметил не заросший травой пятачок. Его выдавали округлая форма и обилие валунов. Вряд ли природа задумала сотворить на лесной опушке круг из камней, их сюда снесли люди, безвестные освободители Кореи. С легкой досадой Кан зацокал языком:

— Жаль, лопаты нет!

— Как сообщает ТАСС, по Венесуэле прокатилась волна незаконных арестов среди рабочих, протестующих против засилья американского капитала в экономике, — строгим и холодным голосом диктора вещал радиоприемник. — В том числе был задержан один из лидеров профсоюзного движения Николас Мадуро Гарсия…

Поймав владивостокскую волну, команда слушала свежие новости, пока грузовичок, хрипло ворчавший на низких нотах, ковылял по изобилующей ямами грунтовке. Радио ловило плохо, Ким Ир Сен застраивал страну «глушилками», которые без разбора давили как западные, так и советские трансляции.

Передача от подполковника Нама застала группу «Дон» в дороге из Чангпунга в селение Кагок. Когда-то, в конце августа 1945 года, здесь отступали под ударами нашей 25-й армии японские войска 17-го фронта. Проверить местность на предмет былых фортификаций стоило. Вдруг Нам Чонхо оповестил по рации, что в окрестностях селения Саши найден разрушенный бункер и засыпанный вход в подземный тоннель. Никаких признаков вражеской деятельности, но кто знает, куда ведет тоннель. Японские подземные переходы — это, как правило, сложные, разветвленные лабиринты с несколькими входами и выходами, а не кишка из пункта «А» в пункт «Б». И если один из входов засыпан землей (местная жительница помнит, что его заваливали не русские, а корейцы), то остальные продолжают функционировать.

Поэтому, немного не добравшись до Кагока, грузовик с советским спецназом развернулся и направился в Саши. По сообщению все того же Нама, на месте руин уже начаты земляные работы, так что через час, когда «Дон» прибудет на место, вход в тоннель будет частично расчищен от камней. Спецназ присоединится к расчистке завала, а затем проверит состояние входа, после чего, по согласованию с руководством ДГБ, будет принято решение об обследовании тоннеля по всему протяжению.

В каком-то смысле группе «Дон» сильно везло. Начиналось-то все не слишком хорошо. После пограничного происшествия прошла целая неделя, заполненная бесполезным топтанием на месте и попытками сориентироваться, поэтому Богданов втайне опасался, что поиски вражеского объекта займут тоже не меньше недели, а скорее всего, около месяца — при благоприятном исходе. Неизвестно, сколько за этот месяц вреда причинят КНДР (да и Советскому Союзу тоже) работы, проводимые на загадочном объекте. При неблагоприятном исходе локализацию американского центра не удастся выявить и за месяц пешего прочесывания.

Однако события складывались благоприятнее, чем думалось. Прежде всего, хорошо, что обошлось без дипломатических проволочек, поскольку корейцев сильно напугала угроза эпидемии. Вторично повезло с тем, что идея поговорить со старожилами себя оправдала и в первый же день удалось получить мало-мальски перспективные сведения.

Конечно, нельзя исключать, что та женщина из Саши не сообщила ничего полезного. Более чем вероятно, что указанные ею руины не связаны с деятельностью современного объекта, поэтому опросы населения в разных деревнях продолжались. Да, результат будет получен далеко не сразу, однако без опросов поиски вообще превратятся в бесконечную и бесплодную погоню за призраками прошлого.

И все-таки хоть какая-то информация позволила сдвинуться с мертвой точки. В глубине души Богданов надеялся, что засыпанный тоннель в Саши принесет полезные данные, поскольку фортификаций в этой части Кореи имелось очень мало: японцы сооружали такие укрепления преимущественно вдоль морских побережий (чтобы эффективно справляться с морским десантом) и гораздо реже — глубоко на суше.

Строго говоря, ситуацию ощутимо улучшила бы аэросъемка; по крайней мере, Богданов будет настаивать на проведении воздушной разведки. Территория сравнительно невелика, ее удастся покрыть быстро, без особых проблем. «Сверху видно все» — «бородатая» шутка, в которой есть доля правды. Выявить с воздуха строения и определить, используются ли они, не так уж трудно. Само собой, хорошая маскировка наземных целей до сих пор срабатывает на славу. И все же надо помнить, что сейчас не сороковые, когда летчики осуществляли разведку на глаз. Ныне делаются фотографии с применением разных фильтров, включая инфракрасный, то есть фиксирующий невидимое тепловое излучение. Это позволяет выявлять большинство объектов, включая превосходно замаскированные.

Беда, что в Корее нет ни летчиков, ни фотографов, обученных для проведения таких полетов, и уж тем более нет специалистов по дешифровке аэроснимков. Наша страна с удовольствием помогла бы кадрами и техникой. У нас, как-никак, накоплен колоссальный опыт подобных миссий, а правила чтения аэрофотографий столь тщательно проработаны и столь глубоко внедрены в разные сферы народного хозяйства, что не представляют секрета — с подобной задачкой справится и выпускник геологического или лесотехнического факультета. Для столь ответственной миссии мы, понятное дело, не студента бы выделили, а специалистов с передовыми фотокамерами. Но есть две неразрешимые проблемы.

Во-первых, самим северокорейцам вряд ли захочется, чтобы над их территорией нарезал круги чужой самолет. Здесь начинается область тонкой дипломатии. Дружба дружбой, а свободные полеты в чужом небе — нарушение международного права. Если же каким-то чудом удастся уговорить правительство КНДР (шанс, хоть и небольшой, все-таки существует), то возникает проблема номер два. Пролет советского самолета-разведчика близ 38-й параллели не пройдет незамеченным, и эта акция вызовет бурный резонанс как в Южной Корее, так и в США, а следом, по цепочке, во всех странах НАТО. Итог — международный скандал, ухудшение отношений с капиталистическим блоком. Кроме того, американцы немедленно сообразят, что именно выискивает советский самолет, поэтому все работы в лаборатории (или что там, на объекте, находится) будут в срочном порядке свернуты, материалы и оборудование эвакуированы. В качестве крайней меры объект может быть уничтожен взрывом или банальным поджогом.

Программа новостей закончилась, и Лепилин привернул радио.

— Перед поездкой я прошерстил американские газеты подполковника, — как бы между прочим, поделился со своим отрядом Богданов. — Оказывается, оценка инцидента как преднамеренного была выполнена в ЦРУ. Об этом сообщает «Гардиан».

— То есть церэушники провели провокацию и затем обвинили в преднамеренности корейцев, так? — произнес Дубко, криво усмехнувшись. — Ай, ловкачи! По крайней мере, своей ушлостью они себя выдали.

— Вот-вот, лучше бы не засвечивали и молчали в тряпочку, предоставили возможность высказаться Пентагону, — вставил Лепилин. — Теперь же отпали последние сомнения в нашей изначальной версии о том, что ЦРУ замешано в инциденте на всех его этапах. Армейские, когда сунулись в демилитаризованную зону, послушно выполняли приказ разведки.

— Вор первый бежит и кричит: «Держи вора!» — к месту припомнил пословицу Казанец.

— Это очевидно, причем не только для Москвы, — добавил Богданов. — По сообщениям той же «Гардиан», в Токио инцидент назвали «непростительным грехом» и обвинили Штаты в попытке обострить напряженность.

Весьма любопытная реакция из Страны восходящего солнца. Обычно японцы всегда и во всем на стороне США, но не тогда, когда ядерные ракеты начнут летать рядышком с их островами. Там слишком хорошо помнят Хиросиму и Нагасаки, поэтому панически боятся ядерного конфликта на территории соседней Кореи. Вот и нашли в себе силы высказать американцам в глаза то, что думают на самом деле. Команда Богданова переглянулась: парни понимали, что значит токийское заявление. Иной раз «синдром врага» вынуждает службы госбезопасности видеть то, чего нет на самом деле, подозревать противника в вынашивании несуществующих коварных планов. Но если надежный партнер Америки видит то же самое, что и КГБ, говорить о чрезмерной подозрительности не приходится.

— Японцы недовольны, зато южнокорейцы молчат, хотя это с их территории полетят на север ядерные боеголовки, — отметил Дорохин. — Пак совсем, что ли, рехнулся? Не понимает, чем рискует?

— Поверьте, друзья, Пак действительно рехнулся, — ответил Богданов. — Он жаждет войны с северянами гораздо больше, чем американцы. Они-то как раз пока не готовы к серьезной схватке.

Индокитай обескровил Штаты и подорвал их господство. По сути, вышвырнул их из мировой политики, причем в тот момент, когда американская экономика была максимально нестабильна.

Если говорить со всей откровенностью, то Богданов плохо понимал, отчего Советский Союз не воспользовался историческим шансом и не «похоронил» Штаты окончательно, когда те попали в тиски кризиса, пережив «потерянную пятилетку» с 1971-го по 1975-й. Опережавшая весь мир сверхдержава превратилась в захудалую страну, где на заправках выстраиваются многочасовые очереди, цены на мясо взлетают в полтора раза, привычный автомобиль вдруг становится непозволительной роскошью. Около 32 миллионов американцев, которых лукавая статистика причисляла к «среднему классу», не могли купить жилье. Люди теряли работу, и даже сохранившие ее едва успевали за ростом цен. Череда ударов по американской экономике изменила жизнь всех и каждого.

Поражение во Вьетнаме наслаивалось на нефтяной шок, стартовавший в октябре 1973-го, когда ближневосточные страны ввели эмбарго на поставки нефти, отчего за считаные месяцы цена барреля взлетела в четыре раза. Во многих штатах были введены лимиты, заправки не отпускали более десяти галлонов бензина в одни руки.

Впрочем, катализатором проблем было вовсе не это, а принятое чуть ранее президентом Никсоном решение об отмене золотого стандарта. Шаг, потрясший мировую финансовую систему. Отныне доллар потерял свое обеспечение, его нельзя было обменять на золото. «Вечнозеленый» превратился в бесполезную бумажку, которую Америка пыталась всучить другим странам в обмен на реальные ценности.

Для многих в Штатах пришло время, когда американская мечта рушилась и будущее казалось туманным. «Эх, надо столкнуть колосса на глиняных ногах! — не без досады размышлял Богданов. — Чего мы выжидаем? Почему сюсюкаемся и дипломатничаем?»

Тем временем Штаты лихорадочно искали заработок на стороне в виде войнушки чужими руками. И нашли. В конце прошлого года ни с того ни с сего начало расти напряжение на экваторе. Шестого декабря в Индонезию отправился кровавый маньяк Генри Киссинджер, а на следующее утро берега Восточного Тимора — молодой страны, только-только обретшей независимость от Португалии, — содрогнулись под оглушительным грохотом орудий индонезийского флота. Стартовала военная операция «Лотос».

Президент Индонезии Сухарто без колебаний провозгласил территорию бывшей португальской колонии частью своего государства. Под предлогом борьбы с коммунизмом и поддержания региональной стабильности индонезийские войска вторглись на территорию крошечного соседа, занимающего восточную половину острова Тимор.

Несмотря на героическое сопротивление местного населения в первые месяцы оккупации, превосходство захватчиков в численности и вооружении оказалось решающим фактором. Немногим более месяца назад, 17 июля, война завершилась, в покоренной стране установлен оккупационный режим. Благодаря американским поставкам Индонезия установила контроль над прибрежными районами и основными городами, вынудив партизан отступить в труднодоступные горные районы центральной части острова.

О происходящем на Тиморе известно мало, информации оттуда почти никакой не поступает. Агент КГБ «Татьяна», работающая в Сиднее, сообщала год назад о гибели группы австралийских журналистов от рук индонезийских головорезов, но подробностей не знала: австралийским СМИ было велено помалкивать, потому что правда могла навредить американскому ВПК, делавшему хорошие деньги на конфликте и вытягивавшему таким образом Америку из болота кризиса. Оружие, ставшее избыточным после поражения во Вьетнаме, нашло новое применение в Тиморе. Если удалось замолчать гибель четверых (или пяти, не ясно) белых граждан «свободной» страны, то несложно вообразить масштабы трагедии среди бесправных островитян. Доносящиеся слухи рисовали картину целенаправленного геноцида, систематических погромов, сожжения деревень и других военных преступлений.

Мировое сообщество цинично предпочло игнорировать агрессию Индонезии. Оккупация беззащитного Тимора, осуществляемая руками индонезийских военных, позволила американцам не только компенсировать потери, но и укрепить свое влияние в Юго-Восточной Азии. «А вот прижали бы мы их в прошлом году, так мерзавцы не развязали бы бойни на экваторе и ослабели бы еще больше, — сердито подумал Богданов. — А в этом году, глядишь, оставшись без американской поддержки, рухнул бы режим Пака, а Корея сделалась бы единым государством, каким была до войны».

Но нет, Америку с пьедестала не столкнули. Пока что она не хочет сама ввязываться в войну, чувствует свою слабость, однако активно готовит новую заварушку чужими руками. И на сей раз — здесь, в Корее. Американцы вооружили Сеул огромным количеством новой боевой техники: танками, пусковыми тактическими установками, самоходными гаубицами и пушками, скорострельными зенитками, сверхзвуковыми истребителями, вертолетами. По американской лицензии в Южной Корее налажено производство винтовок «М-16». За счет американских кредитов как на дрожжах растет военный бюджет южан. В прошлом году он приблизился к миллиарду долларов США, в этом году превысил полтора миллиарда, не считая дополнительных займов в размере 200 миллионов.

Эти затраты совершались неспроста: нападение на Северную Корею непременно произойдет. Пак усиленно торопил этот момент, и в этом нет никакой тайны. Сеульская печать открыто заявляла о намерении диктатора-президента сделаться правителем объединенной Кореи. Всей душой Богданов надеялся, что из-за своей поспешности и кичливости, из-за своих имперских амбиций Пак рано или поздно рассорится с Вашингтоном, так что подготовка к войне сменится угрюмым противостоянием. «Иногда худой мир лучше доброй ссоры», — вполуха слушая разговоры друзей, подумал он, когда раздался крик водителя.

Громкий такой возглас, будто на дороге впереди дерево рухнуло или еще что-то нехорошее случилось. Переводчик оставался спокоен. И глазом не моргнул, заслышав вопли, вместо этого с невозмутимой улыбкой пояснил:

— Подъезжаем к Саши.

С севера лощину окружали горбатые холмики, позади которых синел горный хребет. На фоне панорамы выделялся изглоданный дождями и ветрами островершинный «зуб» одиночной скалы, служивший верным ориентиром при поисках заветной полянки. С юга холмы покато спускались в долину, окутанную знойным маревом. Ткнув в сторону долины пальцем, Чон пояснил, что там находится демилитаризованная зона, а за ней протянулся фронт — иными словами не назвать линию, на которой южанами обустроено 56 оборонительных рубежей и где сосредоточено свыше 60 % боевых соединений и частей южнокорейской армии.

Грузовик сюда бы не проехал, так что группа «Дон» от окраины деревни до поляны шла пешком. Прибывшие раньше русских корейцы с типично восточной хитростью предусмотрительно воспользовались лошадьми.

На полянке кивали головками цветы, порождая видимость идиллии. Их век столь недолог, что им некогда думать о войне. Под кронами сосен успел раскинуться небольшой военный лагерь. Два ряда палаток, между ними виднелись аккуратно сложенные кучки всяческой поклажи: тюки с продовольствием, ящики с боеприпасами, катушки телефонного провода, тачки с лопатами и прочим инструментом. На ветвях деревьев то тут, то там покачивались от редких порывов ветра потертые армейские вещмешки, в нашей стране называемые «сидорами». Землекопы работали, вычерпывая камни из засыпанного тоннеля. Лошади, жуя траву, тихонько похрапывали и помахивали хвостами. Игра теплых солнечных лучей внезапно сменилась тенью. По небу лениво ползло странное облако: сверху белоснежная кучевая пирамидка, снизу грязно-серая туча, придавившая лес своей мрачной тяжестью. Туча была клочковатой, так что тень нависала над соснами недолго, вскоре лес и полянка вновь озарились солнцем.

Гостям из СССР доложили, что поляна и лесная опушка тщательно обследованы, руины бункера разобраны, но не обнаружено ничего подозрительного, ни малейших признаков недавней активности. Укрепления тридцатилетней давности никем не использовались с того самого дня, как сюда явился отряд наступавшей с севера Народной армии. В общем, получилось так, как и ожидал Богданов. Глупо рассчитывать, что первая же наводка старожила позволит выйти на действующий вражеский центр. Но тоннель все же найден. Почем знать, вдруг он связан с катакомбами? В таком случае это немалый успех!

Советский спецназ занял место в лагере и разместился в ожидании своей смены. Скоро ребятам Богданова предстоит взяться за лопаты, а пока есть время отдохнуть с дороги. Работы впереди много, копать предстоит до сумерек. На ночь расчистку тоннеля остановят, солдаты разбредутся по своим палаткам, останется только парочка часовых. С первыми лучами солнца землекопы возобновят расчистку завала, а когда проход освободится, сюда вызовут Нам Чонхо, чтобы он лично осмотрел вход в тоннель, оценил обстановку и дал распоряжения касательно дальнейших действий.

Перед отбытием подполковник Нам обмолвился, что командование считает необходимым наполнить тоннель угарным газом и русских туда не пускать. Глупый план, Богданов против него возражал. Нам Чонхо тоже, но спорить с руководством ДГБ не собирался, разумеется. Абсурдность затеи заключалась в том, что тоннель так и не будет обследован, и вражеский центр не обнаружат. Подумаешь, перестанут янки и южнокорейцы пользоваться тоннелем! Значит, найдут другой способ проникать на территорию секретного объекта. К тому же какие-то участки катакомб могут оказаться чисты от угарного газа. Тогда их быстренько изолируют, замуровав связующие переходники, и продолжат ими пользоваться.

Нет, комплекс коммуникаций требовалось обследовать и обезвредить, вражеский центр — обнаружить и ликвидировать, материалы и оборудование центра — изъять и тщательно изучить. Странно, что есть человек, который этого не понимает. Впрочем, генералы с заскоками — штука обычная во всех странах мира. Как бы там ни было, впереди группу «Дон» ждала перепалка с неизвестным корейским начальничком, возомнившим себя гением стратегии и тактики.

Отсев поодаль от отдыхавших ребят, Богданов обрисовал перспективу для Дорохина. Тайной мыслью полковника было не просто поделиться информацией, но еще и проверить реакцию товарища, чтобы удостовериться, что он собран, мыслит трезво, сохраняет боевой настрой и не пошел вразнос. Проверку Дорохин выдержал с честью. Было видно, что Николай Николаевич и душой, и телом, и разумом присутствует на операции и всецело готов выполнить задание.

Лицо Богданова расплылось в довольной улыбке.

— Чего лыбишься? — не понял Дорохин, поскольку ничего хорошего командир не сказал. — Хитрость, что ли, придумал, как тупого генерала обдурить?

Богданов понял, что выдал себя, и не стал секретничать, рассказал, сколько волнений испытал после «антисоветской» критики, услышанной от Дорохина.

— Так вот о чем ты беспокоился! А я-то смотрю и удивляюсь, что ты какой-то несобранный. Обычно опережаешь нас на два шага, моментально оцениваешь ситуацию, но не в этот раз…

— Зря ты за меня тревожился, — покачал головой Дорохин. — Прям как маманя-наседка, которая великовозрастного детину в лыжную секцию отпустить боится. Получается, мне с лучшим другом мыслями поделиться нельзя? Все в себе держать, чтобы тебя не волновать? — И он невесело усмехнулся.

— Больно мрачные мысли тебя посетили, — сухо ответил Богданов.

Капитан, сощурившись, причмокнул и произнес:

— Не ты один газеты читал. Знаешь, я ведь с позапрошлой среды тоже кучу новостей просмотрел, пытался выяснить, зачем американцам понадобилась эта провокация. Но читал не только о международных делах. Получилось наоборот — больше внимания привлекли статьи о внутренних событиях. Так много информации за раз навалилось, что голова вспухла!

— Какой информации?

— О жутком бардаке, что у нас в Союзе творится. Почти в каждом выпуске «Правды» заметка о том, как директора заводов гробят оборудование, срывают план, портят материалы и продукцию, природу губят, берут взятки, подворовывают… И что? Наказание одно и то же — строгий выговор. Хуже того, эти преступники не чувствуют себя виноватыми, они хамят, грозятся засудить рабочих и журналистов, которые их делишки вывели на чистую воду. Порядочных людей в антикоммунизме обвиняют. Органы бездействуют, никого не арестовывают. Словом, скис я как-то… Тут ты еще со своей «идейностью», беспредел оправдываешь.

Обвинение было внезапное и болезненное, как пощечина.

— Не перегибай! Ничего я не оправдывал, — заспорил Богданов. — Всего-то объяснил, что научно-технический прогресс приведет к безработице, если его не сдерживать.

— Как друг тебе говорю, казуистика — твои объяснения. Их придумали «карманные» академики, чтобы оправдать произвол все тех же директоров, которые душат советскую экономику, по двадцать лет оборудование на заводах не обновляют, превратили рабочих в рабов.

— В каких еще рабов?

— В зрячих! «Рабочий» означает «раб очий», то есть зрячий, который видит вокруг несправедливость, а причин не разумеет. Пойми же, советский строй создавался, чтобы люди не пахали по шестнадцать часов в сутки. Механизация должна сократить человеческий труд, чтобы у людей появилось море свободного времени на участие в управлении государством, на культурное развитие и на творчество. При чем тут страх безработицы? Если рабочий благодаря машинам стал производить в два раза больше, надо этому рабочему сократить рабочую неделю в два раза при сохранении зарплаты. Пусть освободившееся время посвятит себе, семье, городу, стране. Нет безработицы при настоящем социализме, а есть неуклонное сокращение рабочего времени. Таков был изначальный замысел. Но раз мы боимся безработицы и не хотим сокращать рабочий день, о чем это говорит?

— О чем? — насторожился Богданов, угадывая неприятный ответ.

— Не строим мы давным-давно коммунизм! Одна вывеска осталась. Сам посмотри, что вокруг творится. Неприкасаемые директора сформировали плутократию. В экономике вновь возник страх безработицы. После косыгинской реформы предприятия ориентированы на прибыль. Из руководящих документов вычеркнуто упоминание диктатуры пролетариата. Объявлено построение «общенародного государства», один в один по лекалам корпоративного госкапитализма. Все как на Западе! Куда нас ведут, я спрашиваю? Что мы строим?

— Ну, ты и загнул. Хорошо, никто тебя не слышит.

— Я вижу, что никто-никто меня не слышит, — грустно подтвердил Дорохин. — Никто ничего не слышит, не видит и знать не желает. «В Багдаде все спокойно» — вроде так в детской сказке пели?

— Я, знаешь ли, не спец по части госуправления, — рассердился Богданов. — Я просто мужик с винтовкой. Чего ты от меня требуешь? Каких ответов ждешь? Меня объяснение насчет безработицы вполне устраивает. Академики так говорят.

— Что-то в тридцатые годы не боялись мы безработицы, поощряли изобретательство и рационализацию, такой индустриальный рывок совершили, какой сегодня и не приснится. Благодаря этому рывку в войне победили.

Богданов чувствовал, что крыть нечем, и выходил из себя, отступая перед несокрушимой, но неприятной аргументацией товарища. Неужели Дорохин прав? Богданов устыдился своей горячности. Желание поспорить, всенепременно доказать другу, будто ничего в Датском королевстве не подгнило, привело к обратному результату: полковник нес всякий вздор, какой никогда в голове не держал, и тем самым оскорбил товарища.

— Думаешь, ты один замечаешь тревожные сигналы? — отбросив аргументацию, почерпнутую из заумных книжек, спросил он напрямую. — Нет, многие замечают. Но я не знаю, куда нас ведут. Я просто выполняю свою работу, обеспечиваю безопасность страны и народа. В органах другие есть, кто за внутренними делами следит.

— Ладно. Ты извини, набросился я на тебя.

— Да я сам виноват, конечно.

К Богданову с Дорохиным подошел Дубко и весело спросил:

— О чем разговоры? Почему без нас?

— Да вот, решаем с Николаичем, дать вам передышку или пригласить к «дискуссии», — полушуткой отозвался полковник.

— К дискуссии, конечно. Мы еще лопатой не махали, устать не успели, так что незачем нам отдыхать-прохлаждаться, — категорично заявил Дубов и зычно гаркнул: — Мужики!

Не прошло и десяти секунд, как отряд собрался вокруг командира, словно парни только и ждали этого призыва. Чон тоже подсел рядышком, рассудив, что клич Дубова относится и к нему. «Так даже лучше, пусть с нами поучаствует в обсуждении, потом проще будет Наму перевести, о чем мы тут между собой договорились», — подумал Богданов и обратился ко всем:

— Расположение и структура катакомб нам неизвестны. Предполагаю, какая-то часть лабиринта заминирована. Мера рискованная, я бы на такое не пошел. Один взрыв, пусть и малой мощности, способен вызвать обвал не только конкретного ответвления, но и соседних проходов. Однако минирование подземных лабиринтов выполнялось не раз в разных странах. В наших одесских катакомбах в годы войны имелись такие ловушки. Вывод: продвигаемся осторожно, под ноги смотрим, обследованные участки помечаем. Будем оставлять предметы на полу, рисовать стрелки на стенах. У командования необходимо запросить бухту троса, чтобы прокладывать его вдоль маршрута. Про нить Ариадны все наслышаны? Самый надежный способ, проверен тысячелетиями.

Парни закивали, и полковник продолжил:

— Второе. В подземных коммуникациях установлена телефонная связь с объектом и наружными постами охраны. Наша первоочередная задача — найти главный кабель, чтобы двигаться вдоль него. Это поможет избежать ловушек, тупиков, неиспользуемых веток. По кабелю быстрее выйдем к вражескому центру.

Никто слова командира не оспаривал, поэтому он возобновил обсуждение, более походившее на инструктаж:

— Следует помнить, что изначально катакомбы предназначались для других целей. Это отчасти помешает нам ориентироваться под землей.

Богданов не тратил время на объяснение понятных вещей. Каждый в его отряде понимал, что японцы прорыли сеть тоннелей, когда не ждали удара с севера и планировали долгий срок сдерживать наступление американцев. Поэтому в 1945-м катакомбы служили не просто коммуникациями, а частью военной базы. В них наверняка были предусмотрены укрытия от противника и интендантский склад. Сейчас планировка в целом осталась прежней, но назначение тех или иных частей лабиринта резко отличается от первичного.

— Как я посмотрю, вы считаете, что тоннель не будут заполнять газом, — осторожно заметил Чон, внимательно выслушав полковника.

— Надеюсь, — кратко ответил Богданов. — Так будет лучше для операции.

Он не рискнул распространяться, чтобы не задеть национальной гордости Чон Урама. Переводчик мог ошибочно посчитать, что русские гости невысокого мнения о корейских спецслужбах, а это совсем не так. Если говорить о личных симпатиях Вячеслава Богданова, то он с уважением относился к Нам Чонхо, считая подполковника докой в своем деле.

— Товарищ Нам такого же мнения, — зачем-то сказал переводчик, хотя Богданов это уже знал.

— Товарищ Нам правильно оценивает ситуацию. Мне бы хотелось, чтобы командование к его мнению прислушалось.

— Генерал Ли Инсу не всегда демонстрирует благоразумие.

Этим комментарием переводчик и сам продемонстрировал неблагоразумие, высказываясь о начальстве без должного пиетета. Зачем вдруг Ураму понадобилось говорить вслух дерзости, Богданов не знал, хотя догадывался. Чон боготворил подполковника, у которого служил, и не хотел, чтобы спецназовцы из далекой Москвы посчитали Нама за круглого дурака по вине какого-то там невесть что возомнившего о себе генеральчика. Вячеслав Антонович поднял брови, придав лицу выражение «куда ж деваться?», но вслух сказал лишь:

— У нас, у русских, есть армейская поговорка: «Приказы не оспариваются!»

— Я знаю эту поговорку, — едва заметно улыбнулся кореец и медленно опустил веки, изобразив понимание и согласие с собеседником.

Нам Чонхо слегка потряхивало от негодования. Бросить руководство едва начавшимися поисками, бросить своих людей и очертя голову мчаться в столицу, к генерал-лейтенанту Ли Инсу, которого посетила очередная гениальная идея. Самодур, сумасброд! Бездарный лампасоносец! Как он вообще ухитрился просочиться на столь высокий пост? Вокруг него славные военачальники, прошедшие горнило Второй мировой и Корейской войн. Эти старые служаки не идеальны, конечно, таких людей вообще не бывает, но они все стреляные воробьи, а не кабинетные стратеги. Некоторые корейские генералы, увы, безнадежно застряли в прошлом, не видят путей к модернизации армии. Однако, имея опыт реального командования войсками, эти достойные люди никогда не дадут откровенно дурацкого распоряжения.

Ли Инсу — человек иного сорта. Чей-то бездарный родственник, которого продвигали из почтения к заслугам его отца или дядюшки. Кроме того, Ли умеет громче всех орать: «Слава великому Ким Ир Сену!» Такое тоже помогает в продвижении по карьерной лестнице. Лично Ким Ир Сен этих славословий не слышит, но окружающие слышат и почему-то умиляются.

Ощутив власть, Ли решил развернуться не на шутку, показав остальным, что тоже чего-то стоит. Получилось с точностью наоборот. Опростоволосился раз, другой, третий, затем окончательно потерял уважение окружающих — в первую голову собственных подчиненных, превратился в посмешище. От этого разъярился и принялся с остервенением плодить еще более идиотские, чем прежде, проекты, отдавать безумные приказы. Такому парад нельзя поручить! Каким-то образом он пролез в работу Высокой Комиссии по пограничным конфликтам. Хорошо еще, что безумный ставленник заседает в отделе по Объединенной зоне безопасности. А если бы сидел в отделе по советско-корейской границе? Тогда бы, пожалуй, Москва решила, что лучше ей сотрудничать с Сеулом, чем с Пхеньяном.

Вот и сейчас мерзкий клоп умничает и пыжится перед Нам Чонхо.

— Почему наши спецслужбы не знали о том, что американцы ведут съемку в Пханмунджоме? — гневно спрашивал генерал-лейтенант.

— Съемка велась противником скрытно, с высоты номер три на южнокорейской территории.

— Как много оттуда видно?

— Оттуда прекрасный обзор на зону безопасности, панорамный вид.

— Но там же тополь? Он ведь должен был закрывать обзор, или нет?

— Никак нет, товарищ генерал! Тополь не заслонял вид с высоты номер три. Это ложное заявление американской стороны, чтобы оправдать свое вторжение в ОБЗ. На самом деле тополь не являлся препятствием, поэтому весь инцидент был запечатлен на пленке съемочной группой. Как выяснено на текущий момент, в состав той группы входили старший офицер военной полиции, дежурный офицер американского миротворческого корпуса и капитан южнокорейского миротворческого корпуса. Американцы и южане тщательно подготовились к съемке.

— Тогда почему наши идиоты бросились защищать тополь, если он не служил естественной маскировкой?

«Да потому, безмозглый осел, что именно из-за тебя пограничники не знали, защищать им дерево или позволить американцам провести несанкционированную обрезку!» Подполковника начала распирать злоба.

Что уж греха таить, «инцидент с топором» случился по вине Ли Инсу. Да-да, можно до икоты винить в случившемся ЦРУ, но правда остается правдой. Тугодуму поручили сравнительно несложное задание: вычитать и дополнить инструкцию пограничникам и кадрам ДГБ об экстренных мерах при ЧП в демилитаризованной зоне. Генерал взялся за дело с присущей ему «изобретательностью». Насочинял уйму лишних, ненужных правил, отнимающих драгоценное время у людей, охраняющих государственную границу. Что-то полезное педантично вычеркнул. Но при этом не исправил ни одного устаревшего правила.

Страшно сказать, но инструкция до сих пор не содержит ни одного пункта, который бы касался провокационных действий противника в ОЗБ. Вдруг завтра американцы заявятся туда копать землю, сажать цветочки, ибо цветы — символ мира? Как, спрашивается, поступить северокорейским спецслужбам в подобном непростом положении? Прогнать америкашек метлой и лопатой? Обстрелять? Разбомбить? Присоединиться к посадке цветов? Полная неопределенность!

Возможна и другая ситуация. Вот сейчас у нас в гостях русские. Что, если среди них затесался диссидент? Он находится совсем близко к границе, его посещает желание пересечь ее, дабы броситься в объятия американцев, которые будут платить ему тысячи долларов за гнусную ложь о родной стране. Как поступить северокорейским пограничникам? Пуститься за перебежчиком в погоню и вторгнуться на южнокорейскую территорию? Или, не двигаясь с места, пристрелить советского гражданина? Как ни поверни, конфликтная ситуация получается. Почему о таких планетарных вещах должен думать лейтенантик на КПП? О таких вещах даже подполковнику Наму думать не положено. Есть Высокая Комиссия, пусть она и решает, а решения свои записывает в инструкцию.

Да мало ли какие еще происшествия происходят на границе? Их все необходимо предвидеть, заранее учесть и записать в официальных актах. Не должно возникать ситуации, в которой пограничник не знает, как правильно поступить! Просто не должно!

Ли Инсу этого не понимает и понимать не собирается, а ему, похоже, стесняются сказать, что он круглый дурак.

А вот чего не понимает и никогда не поймет подполковник Нам, так это того, зачем понадобилось задавать вопросы о событиях недельной давности в тот момент, когда Нам Чонхо поглощен поисками вражеского объекта на территории КНДР.

— Получится ли обстрелять высоту номер три? Например, из снайперской винтовки или из зенитки? — спросил у него Ли Инсу.

«С ума сошел?!» Внутри Нама все сжалось при мысли, что произойдет, если предоставить генералу карт-бланш. Начнется третья мировая война! Он поспешил заверить, что это технически невозможно, вдобавок будет расценено как нападение на Южную Корею и послужит поводом к началу войны.

Приняв позу Наполеона, генерал задумчиво сделал несколько шагов взад-вперед по кабинету.

— В таком случае мы обязаны свернуть операцию по поиску тоннеля. Американцы с высоты номер три увидят, как мы раскапываем тоннель, и поймут, что их тайная лаборатория скоро будет раскрыта. Тогда они захотят форсировать события и выпустят из нее микробов. Чтобы не допустить распространения опасной эпидемии по территории моей страны, я требую немедленно свернуть все работы… где, вы сказали, находится вход в тот тоннель?

— За горным массивом Хребет Великого Дракона! — выпалил Нам, сочиняя на ходу несусветную чушь.

Если начать препираться с Ли, то недолго распроститься со званием и со службой в ДГБ в целом. Объяснять, что окрестности деревни Саши не просматриваются с такого расстояния, хоть никакими горами с юга не заслонены, тоже не имеет смысла. Ли Инсу все равно не поверит. Лучше соврать и сыграть в дурачка, чтобы генерал почувствовал себя мудрым, прозорливым и важным.

Ли о чем-то задумался.

— По вашему приказу мы сегодня же под прикрытием Хребта Великого Дракона свернем все земельные работы и отправим русских домой в Россию, — вытянувшись в струнку, пообещал Нам.

— Русских надо выслать… — задумчиво произнес генерал. — Говоришь, хребет прикрывает вас от южан?

— Так точно! Хребет Великого Дракона — надежное прикрытие от глаз наших противников.

— Так зачем же сворачивать работы? Ты идиот?! — накинулся Ли на подполковника. — Если вы заслонены горами, то обязаны завершить начатое.

— Виноват, товарищ генерал! Не подумал.

— Остолопы! Почему вокруг меня сплошные остолопы?! — принялся возмущаться генерал. Он еще некоторое время ругался, но его мат становился все мягче и терял изощренность. Наконец Ли Инсу поостыл и распорядился: — Не мешкая возвращайтесь к работам! Тоннель должен быть расчищен в ближайшее время. О завершении работ тотчас доложить мне. Русских выслать обратно. Незачем было вообще их приглашать. Кто их позвал?

— У меня нет доступа к этой информации, товарищ генерал, — соврал Нам.

— Ладно, сам выясню, у меня есть доступ, — с важностью произнес Ли. Ему понравилось говорить с глупым маленьким подполковником. — Есть еще в наших рядах недалекие товарищи, которые не внемлют словам высшего руководства. Не понимают того, что изрек великий Ким Ир Сен об интернациональной помощи СССР. Наш вождь провозгласил курсом народа и партии опору на собственные силы. Опираться на собственные силы — вот источник национальной самостоятельности Кореи. Только дурак может выступать против национальной самостоятельности — так сказал в своей бесконечной мудрости товарищ Ким.

Генерал-лейтенант Ли еще несколько минут произносил громкие фразы, на разные лады интерпретируя речи генерального секретаря, из которых, похоже, не понял ни слова, кроме самых общих смыслов.

— Как прикажете достать из тоннеля вражеские документы и запасы — до того, как запустить туда газ, или после того, как газ выветрится? — продолжал корчить дурака Нам.

Ли раздраженно закатил глаза и чуть ли не прорычал:

— Ты разве не понимаешь, что газ будет выветриваться слишком долго? Сначала спуститесь в тоннель и заберите все что можно, а потом накачивайте туда газ…

Подполковник в разговоре четко придерживался тактики не перечить генералу и сделать вид, будто исполняет его приказы. В дальнейшем Нам свяжется со своим непосредственным начальником, который отменит приказ о закачке газа. Но это потом. А здесь и сейчас нужно подтолкнуть генерала Ли к тем указаниям, которые не сильно повредят делу. Он даже не сообразил, какой вздор несет, отвечая на вопросы подполковника. Газ из тоннеля не выветрится и за сотню лет, потому что катакомбы — не грот, в них не гуляет ветер.

Когда Нам Чонхо вырвался-таки из генеральского кабинета, было слишком поздно отправляться вслед за своими людьми в Чжубон. Придется связаться с отрядом и отдать распоряжение, чтобы старший лейтенант Хван Мёнбо, не дожидаясь командира, лично возглавил обследование старых дзотов. А он, подполковник Нам, отправится в Саши.

Жаль, очень жаль. Так хотелось бы вновь увидеть эти дзоты! Когда-то, около двадцати лет назад, молодой сержантик Нам прибыл в Чжубон выбивать отсюда «хангук-сарам». В памяти всплыла холодная ночь переброски полка через речушку, названия которой никто толком не знал. Небо отливало лакированной чернотой, ветер гнал низкие тучи, едва не касавшиеся верхушек деревьев. Паровоз, выпустив клубы пара, остановился на мосту. Из вагонов, похожих на огромные металлические ящики, на платформу выплеснулась солдатская масса. Среди них — Нам.

Вокруг царила кромешная тьма — ни гор, о которых столько говорили в пути, ни полей, ни деревни у станции. О разрушенной бомбежкой станции напоминала лишь смесь из резких запахов гари и машинного масла. Ах да, еще были невидимые рельсы, о которые чуть не споткнулся незадачливый сержант. Топот множества ног слился в единый гул. Нам любил этот шум, чувствовал свое единение с ним.

Кто-то предложил заняться ужином, но его не услышали. Командир отдал приказ найти место для ночлега, и большинство понимало, что это важнее, чем набить утробу. В марширующей толпе время от времени раздавались возгласы или ругань, но что именно кричали, Нам не разбирал. Пронзительно присвистнув, паровоз запыхтел и выпустил клубы белого пара, затем его колеса пришли в движение. Поезд отбыл от станции, направляясь на безопасный север, людям же предстояло оставаться здесь, у линии фронта.

Внезапно шум стих — ни топота, ни криков. В наступившей тишине отчетливо прозвучала команда «Стройсь!», пронесшаяся вдоль платформы. Бойцы бросились строиться, по рядам пробежала волна переклички. Затем прозвучала новая команда: «На плечо!» — и все вскинули винтовки, выстроившись в походную колонну.

Перед мысленным взором Нама мелькали картинки грядущих сражений, заслонявшие реальность: перрон, темное небо и тучи, нависшие над лесом. Последовала следующая команда: «Выступаем!» Колонна на марше растянулась вдоль дороги, извиваясь, точно сказочный дракон, скользящий вдоль морской глади…

Быть может, поэтому в голову подполковника пришел несуществующий Хребет Великого Дракона, пока стоял навытяжку в генеральском кабинете? Наверное, поэтому. Припомнилось то мифическое существо в холодной ночи, слепленное из десятков человеческих тел, одно из которых принадлежало Нам Чонхо.

Когда-то внутрь катакомб вела крутая лесенка, точнее — вереница грубо вытесанных в камне ступеней, жутко узких и кривых, спускаться и уж тем более подниматься по которым определенно было мучением. Как это удавалось японцам? Загадка. Увы, в ходе расчистки завала многие ступени были нечаянно срыты, в результате на месте лестницы образовался бугристый склон, близкий к отвесному. Лепилин негромко поругивался, не адресуя смачные эпитеты никому конкретно, так как понимал, что и сам внес немалую лепту в уничтожение спуска. Деваться некуда, спускаться в любом случае надо.

Удачно, что в лагерь завезли бухту пеньки. Богданов планировал использовать ее несколько иначе, теперь же в его планы внесена необходимая корректировка: по этому тросу парням предстоит спускаться, словно альпинистам в связке. Чон настаивал, чтобы русские надели перчатки. Богданов хотел было отказаться, затем, поразмыслив, согласился. Пеньковый трос наверняка обдерет голые ладони, а кто знает, с чем потом придется иметь дело? Возможно, с документами, заляпать которые кровью не хотелось бы. Или с токсичными веществами и культурами бактерий. Несмотря на убежденность Дорохина, что впереди ждет радиоузел, нельзя отмахиваться от первичной версии о биолаборатории, входить в которую с расцарапанной кожей смертельно опасно. Да и оружие держать, когда руки кровоточат, не слишком-то удобно.

Но, видимо, главным мотивом, двигавшим полковником, было требование «Не наследи!», усвоенное из опыта наставников, некогда обучавших Богданова. Появилась рана — перевяжи, и неважно, что она пустяковая совсем царапина. Нельзя изображать из себя безразличного к ранениям «героя», каких во множестве показывают в кинотеатрах. Зрителю такие никчемные, бестолковые персонажи почему-то нравятся. А еще больше они нравятся режиссерам, снимающим глупые фильмы и не умеющим показать подлинный героизм без пафоса и фальши.

Когда пулеметчик, забыв о простреленной руке и превозмогая боль, продолжает косить наваливающиеся на него орды врага — это настоящий героизм. Но в разведке игнорировать кровотечение нельзя, это создает прямую угрозу разоблачения. Боец кровью отмечает свои передвижения, а порой и свои мысли. Человек ведь не животное. Это охотник по каплям крови на траве видит лишь, куда побежал подстреленный зверь. А по кровавому следу человека становится ясно гораздо больше. Враг поймет, к каким предметам ты приближался, каких предметов касался, что и где ты искал. Так недолго раскрыть противнику свое задание.

— Скажите своим людям остановиться, товарищ Богданов, — посоветовал Нам Чонхо. — Мои ребята выгребут остатки камней сами, а вашему отряду следует восстановить силы перед обследованием катакомб.

Подполковник наблюдал за подготовкой к спуску поблизости. Его тянуло помочь, руки просились к лопате, но он себя сдерживал, осознавая, что его задача — руководить работой временного лагеря и координировать действия своих людей. К слову сказать, лагерь на опушке не такой уж и временный, если хорошенько подумать. Бойцам потребуется караулить вход в катакомбы до тех пор, пока операция не завершится ликвидацией вражеского объекта и повторной засыпкой тоннеля.

Нам Чонхо прибыл вчера поздней ночью, около 23 часов. Его прибытие нарушило чуткий сон Богданова. Вячеслав Антонович выглянул из палатки, где разместился с Дорохиным и Дубко, и, отмахиваясь от назойливых комаров, вгляделся в пляшущие огоньки на поляне. Было видно, как подполковник спешился с вороного коня, почти неразличимого в темноте. Затем вестовой увел его, а Нам подошел к часовым перекинуться парой слов, прежде чем отправиться спать. Утром же свежий и бодрый Нам Чонхо вышел из палатки, чтобы наблюдать за тем, как пробуждается лагерь и как солдаты принимаются раскапывать последние метры завала. Словно и не было никакой ночной поездки верхом.

По приказу Богданова группа «Дон» сложила лопаты, парни принялись перепроверять снаряжение и оружие, подготавливаясь к спуску. Прошли еще десять минут, и «отдых» пришлось закончить. Корейцев с собой решено было не брать, в том числе даже переводчика. В первый, пробный, спуск выдвигался только советский спецназ, без сопровождения. Чем больше человек в отряде, тем ниже его мобильность, ниже скорость реакции на окружение. Нельзя исключать и опасных природных процессов, неизвестной геологической активности, которая вынудит отряд срочно покинуть тоннель, не выполнив намеченных задач. Как-никак, катакомбы проложены в толще весьма податливого камня, пожалуй, мягче мела и гипса. Такая порода ненадежна, это вам не непрошибаемый доломит. Большое же число людей, стиснутых в тоннеле, затруднит эвакуацию. Подстроенные ловушки и засады еще более смертоносны, поэтому присутствие корейцев обернется лишними жертвами.

«Дончанам» повезло, Нам Чонхо не настаивал, скорее, даже обрадовался тому, что на начальном этапе разведки его люди не понадобятся.

Зашуршал по земле верткий канат, вырываясь из матерчатых перчаток. Каменная пыль, зависшая в воздухе после земляных работ, ударила в лицо и защекотала в носу. Под лучами утреннего солнца проход в подземелье казался просторным и светлым, но это была иллюзия, которая очень быстро развеялась. В каких-то десяти метрах от входа катакомбы погрузились во мрак.

Тьму в подземельях часто называют осязаемой, поскольку она густая; иной раз даже сравнивают с сиропом или чем-то столь же вязким и тягучим. Так оно и есть. Отчасти в появлении этих странных ощущений виновата психология. Человеку дискомфортно двигаться в пространстве, где не видно толком ни пола под ногами, ни стен, ни потолка, хотя вот они, рядом, незачем даже руку протягивать, чтобы нащупать: качнись чуть влево-вправо — и плечо ощутит неприветливую шероховатость камня. Отчасти виноват спертый, сырой воздух, который обволакивает человека, едва ли не сдавливая грудь. Поэтому Богданов ничуть не удивился тому, что темнота в японских катакомбах показалась ему осязаемой. Тусклый свет трех фонариков кое-как прорывался сквозь нее, подрагивающими лучами выхватывал белесые куски камня.

Шершавый, испещренный засечками камень повсюду, и он тоже давил. У японцев не было времени построить широкий тоннель, да и необходимость в том отсутствовала. Когда слышишь слова «подземные сооружения», воображаешь некий мощный комплекс, вгрызшийся в каменное нутро обширной каверны. Металлические мостки, ограждения, платформы, толстые двери с круглыми ручками маховиков. Реальность куда прозаичнее — и практичнее. Бойцов «Дона» встретил немыслимо узкий, тесный проход, вдобавок столь низкий, что макушка местами царапалась о потолок. Конечно, некоторые участки были шире и просторнее прочих, но разница не слишком велика. К тому же эта теснота была холодной. И этот холод тоже давил, а еще пугал. Пугал тем, что не остужал тело. От напряженного продвижения по узкому тоннелю мышцы разогрелись, а кожа покрылась испариной. Люди потели в холоде подземелья, и от этого становилось не по себе.

Фонарик имелся у каждого, но Богданов предусмотрительно запретил включать одновременно все, чтобы экономнее расходовать батарейки. Какой смысл от фонарика, упирающегося лучом в спину идущему впереди? Вот почему горели только три лампочки. Шедший первым полковник направлял луч вперед, неспешно переводя его со стены на стену. Далее шел Казанец, светивший под ноги и себе, и Богданову, и другим. Замыкал группу Дорохин, ощупывавший пространство позади отряда на случай непредвиденного происшествия, скажем, обвала потолка и стен или прорыва грунтовых вод сквозь трещины в камне, — иными словами, любого события, которое грозит отрезать «Дону» обратный путь.

По какой-то причине полковника посетила уверенность, что японцы проворно сновали по тоннелю, и вовсе не пользуясь фонарем. Зачем? На что тут смотреть? Катакомбы на всем протяжении одинаковы. Нужен опытный глаз горняка или каменотеса, чтобы по зарубкам и сколам на поверхности стен определить отличия одного участка в подземном лабиринте от другого. Для спецназа сероватые стены казались однотипными, точно забетонированными. Пройди здесь раза два и наберешься достаточно уверенности, чтобы в дальнейшем двигаться вслепую. А что такого? Здесь не естественная пещера, в которой имеются трещины, впадины, сталактиты и сталагмиты, даже водоемы. Абсолютно ровная, однообразная труба, где невозможно споткнуться.

Любопытно, что многие думали в точности о том же, Лепилин даже предложил потушить фонарики, чтобы не выдать себя, но Богданов отказался, напомнив, что за давностью лет тоннель местами мог осыпаться или, хуже того, обвалиться, поэтому осторожность не повредит. Вдобавок без фонарика легко не заметить ответвлений и кабелей. Главная же опасность состоит в том, что какие-то части катакомб могут быть заминированы, и нет ни малейшей гарантии, что ловушка не установлена прямо в этом тоннеле. Он же так и оставлен засыпанным, южане не попытались его расчистить, значит, сочли ненужным. А в ненужный проход ради пущей безопасности недурно было бы заложить приличный заряд взрывчатки и установить растяжку. Или воспользоваться обычной противопехотной миной, которая в чистом поле, под ливнями, сохраняет смертоносность годами, а здесь, в тиши подземных коридоров, никогда ее не утратит.

Шестеро спецназовцев двигались цепочкой, иначе никак. Они прижимались к стенам плечами и следили за тем, чтобы не задеть головой сырые, испещренные трещинами своды. Возможно, японцами, от природы щуплыми и низкорослыми, катакомбы воспринимались достаточно просторными. Наверное, даже излишне просторными. Богданову даже послышался доносящийся из прошлого сквозь рокот канонад гневный голос командира, какого-нибудь сердитого капитана Ямады: «Зачем было делать коридор столь широким, придурки тупоголовые? Это же напрасная трата времени! Или вы надумали строить метро для американцев? Или ваши задницы жирные, как у борцов сумо?»

В воздухе витало множество запахов. Уловить и распознать их получилось далеко не сразу, поначалу пришлось свыкнуться с влажностью, запыленностью и духотой катакомб. Затем донеслись запахи сырой земли, ржавчины и чего-то еще, едва уловимого, но тревожного, придававшего тишине привкус тления. Каждый вдох давался с трудом, а выдох превращался в туманное облачко, тут же растворявшееся во мраке.

Команд полковник не отдавал, переговоров между собой бойцы не вели. В том не имелось необходимости, все важные моменты обсудили заранее, перед спуском. Кроме того, есть вещи, очевидные для спецназовца, о которых командир не напоминает. Например, ступать шаг в шаг, смотреть под ноги. Под сапогами хрустели мелкие камешки и обломки, и тогда раздавался скрежет подошвы — звук, от которого невольно вздрагиваешь. Порой кто-то наступал на скользкий участок. Воды в казавшемся сухим тоннеле было предостаточно. Отдельные участки стен, казалось, дышали; по ним то и дело стекались тонкие струйки воды, оставляя на неровной поверхности блестящие дорожки. В некоторых местах из трещин пробивались бледные нити мха и иссохших кореньев, словно тоннель медленно, исподволь поглощался землей.

Лейтенант Зуйков на мгновение задержал взгляд на стене. В луче фонаря проступили едва различимые царапины — не то следы от инструментов, не то чьи-то давние пометки. Богданов, казалось, не придал меткам значения. Не заметил? Лейтенант хотел было промолчать, но передумал — чувство долга взяло верх. Он похлопал по плечу Казанца, тот передал сигнал полковнику, и группа остановилась.

Луч фонаря ощупал поверхность камня. Никаких указателей или других символов, просто следы инструментов. Однако неспроста кирка здесь постаралась сильнее, чем где-либо ранее. Всего в шаге от глубоких, грубых меток стена странным образом искривлялась, погружаясь в тень. Не сразу стало ясно, что это за причудливый изгиб и зачем его здесь выдолбили. Отряд обнаружил первое ответвление в тоннеле. Богданов не успел подать сигнал, как Зуйков достал аэрозольный баллончик с черной грунтовкой и парой взмахов нарисовал рядом с проходом условный знак.

Свернуть или идти далее?

И этот вопрос ребята обсудили заранее. Заваленный тоннель вряд ли используется активно, то есть это тупиковая ветка, отходящая от магистральной артерии, поэтому проходить его до конца нет резона. Конечно, далее по ходу тоннеля могли иметься какие-то другие ответвления, вполне вероятно представляющие больший интерес для отряда, если исходить из целей миссии. Следовать ли до дальних ответвлений, или свернуть в ближайшее, что называется, в первое попавшееся? Богданов предположил, что чем дальше от Саши на юг, тем выше нагрузка на подземные коммуникации, тогда как первый поворот может упираться в очередной тупик. По этой причине отряд, согласившись с командиром, принял решение первое ответвление игнорировать и сворачивать во второе, продвинувшись по возможности дальше в направлении государственной границы.

Легко обсуждать и принимать решения, сидя с друзьями за столом. Опыт подсказывал спецназовцам, что катакомбы преподнесут массу сюрпризов. Просчитать варианты — дело полезное, однако при планировании необходимо загодя обдумать такой важный момент, как отхождение от планов, их корректировка в полевых условиях. Отряд прошел примерно полчаса, прежде чем достиг первого поворота. То есть новая ветка начиналась сравнительно недалеко от Саши. Игнорировать эту ветку было нельзя. Почему? Прежде всего, потому, что отряд удалился от деревни на чересчур большое расстояние и, пожалуй, уже подходит вплотную к границе Северной Кореи, а значит, новая ветка должна играть некую роль в сообщении между вражеским центром, поверхностью и другими подземными коммуникациями. Кроме того, нельзя забывать про год постройки лабиринта. Катакомбы выкопали в конце войны, а не в благополучном для японцев 1942-м, когда имперский флот преспокойно размещал многочисленные базы на тропических островах Тихого океана. На раннем этапе японские военные инженеры располагали достаточным запасом времени и ресурсов (включая число рабочих рук), чтобы создавать грандиозные катакомбы в виде замысловатого переплетения тоннелей и помещений различного назначения. В 1945-м на 38-й параллели в Корее расклад сложился отнюдь не в пользу самураев. Требовалось в сжатые сроки выкопать катакомбы сравнительно небольшой протяженности, выполняющие минимальный набор функций.

В голове Богданова всплыла картинка: мятая и пожелтевшая от времени карта театра боевых действий, которую показал советским спецназовцам подполковник Нам Чонхо. Вот синей шелковой нитью петляет, образуя бесчисленные меандры, Имджинган, в те годы называвшийся Северным Ханганом. Река устремлялась на юг, пересекала территорию уезда Цойян, затем, огибая восточные склоны Пякамсана, у Хвачэна резко поворачивала на запад, устремляясь к столице — Сеулу, которого, однако, так и не достигала, впадая в низовья Большого Хангана.

Вдоль левого берега тянулись величественные отроги Ахобирёна, который уходил на восток — туда, где бесконечные горные цепи, словно каменные великаны, занимали большую часть полуострова, образуя естественный заслон. Между этими исполинами параллельно реке бежала узкая полоска шоссе — неприметной, но стратегически важной дороги третьего класса. Именно здесь в позднем августе 1945-го решалась судьба страны, проходил передний край противостояния.

Извилистая линия фронта острыми клыками вгрызалась в 38-ю параллель, рассекая горные массивы, долины и реки. Выцветшие отметки штабистов и условные обозначения, которыми пестрела желтая бумага, свидетельствовали о жестокости проходивших боев. Сражения не утихали ни на минуту — они вспыхивали на каждом повороте изломанной линии фронта.

Обстановка не позволяла развернуть масштабные работы по сооружению разнообразных фортификаций. Вполне допустимо, что подземный комплекс близ Саши — единственный на всю Северную Корею, других таких не построено. Раз он создавался в спешке и при ограниченных ресурсах, следовательно, насчитывает мало тоннелей, значит, любое или почти любое ответвление может привести к «сердцу» подземного комплекса, где в наши дни советские чекисты ожидают отыскать секретный объект ЦРУ.

Имелась и другая причина, по которой командир принял решение продвигаться далее. Засыпанный корейцами тоннель вряд ли когда-нибудь использовался с высокой нагрузкой. Ничто не указывало на то, что вдоль этого коридора регулярно сновали японские солдаты, иначе остался бы мусор. Человек, даже самый аккуратный, повсеместно оставляет за собой след из всяческого хлама, а в условиях напряженных боевых действий следить за чистотой не приходится. Дисциплина, пусть и строжайшая, не спасла бы катакомбы от засорения. На полу непременно должны были валяться гильзы, детали поломанного оружия, разбитые фонарики и батарейки от них, пустые консервные банки, доски от ящиков, рваные вещмешки, лоскуты материи. А еще, конечно, бумага — вездесущий, неизменный спутник человека, начиная с клочков упаковки взрывчатки, пустых сигаретных пачек и оберток от сахара и заканчивая обрывками карт, документов и плакатов. Необязательно целыми грудами, но все же хотя бы что-то одно из всего перечисленного где-то у стеночки да лежало бы.

Обживая заброшенные катакомбы, американцы, лишенные дисциплины и аккуратности, не только не очистили бы тоннель от старого мусора, но набросали бы своего. Опорожненные и расплющенные пивные жестянки, высохшие комки жвачки плюс картинки с обнаженными девицами — все это след, повсюду оставляемый «сапогом демократии».

Но этот тоннель был чист, словно в нем потрудилась бригада первоклассных уборщиков. Нет хлама — ни старого, ни нового, никакого! Вот почему продвигаться до самого конца тоннеля бесполезно, разумнее свернуть в одно из его ответвлений.

«Путеводный» трос давно закончился. Боковой проход остался далеко позади. Помнится, Зуйков — то ли в шутку, то ли всерьез — посоветовал в проходах, которые отряд оставляет за спиной, насыпать ореховой шелухи или битого стекла. В этом есть своя логика, но в текущей ситуации она не сработает. Понятно, зачем так поступают. Если противник заслышит движение «Дона» и захочет обогнуть группу, чтобы ударить с тыла, то треск скорлупы или осколков выдаст вражеских солдат. Вроде бы дельный совет, но только на первый взгляд. В действительности Зуйкову предстоит еще многое узнать о работе спецназа.

Уже на удалении в двадцать метров треск будет звучать приглушенно и искаженно из-за причудливой акустики. Его в обстановке тоннеля не удастся расслышать из-за шороха собственных шагов, от которого буквально уши закладывает. То есть фактической пользы — ноль! Зато себе отряд создаст помехи на пути к отступлению в ситуации, когда, быть может, понадобится экстренно занять соседний тоннель. Кроме того, старый трюк с орехами не столько помогает, сколько создает дополнительное психологическое давление на бойцов. Вместо того чтобы трезво оценивать обстановку, мозг разведчика всецело переключается на тревожное, изматывающее ожидание сигнала опасности: когда же позади хрустнет скорлупка или стекло?..

Богданов такое не раз замечал, знакомясь с историями разных агентов, выполнявших заграничные миссии. Импровизированная «сигнализация» обычно свидетельствует о чудовищном нервном напряжении.

Полковнику особенно запомнился рассказ об американце, которого преследовало ФБР в годы «охоты на ведьм», к слову, совпавшие с Корейской войной. Не сказать, чтобы он был коммунистом и другом Советского Союза, но попал в поле зрения как крупный юрист с левыми взглядами. Какое-то его расследование о нарушении прав человека сильно не понравилось Бюро, и агенты развернули травлю. Юрист догадался, что ему грозит не срок, а смерть — причем даже не казнь на электрическом стуле, а, скорее всего, удавка на шее в камере предварительного задержания, и подался в бега. Наш контакт предлагал ему помощь, но юрист, не доверяя никому вокруг, не отважился ее принять. Разумеется, выпускник юридического колледжа не представлял, как правильно скрываться. В панике парень менял мотели, в каждом из которых насыпал перед дверью в свой номер битое стекло, чтобы вовремя проснуться и выскочить в окошко. Бедолага довел себя до такого нервного истощения, что по ночам отрубался без задних ног. И однажды просто не услышал хруста за дверью…

Нельзя позволять страху брать контроль над собой. Нет, Богданов не поступит так со своим отрядом.

Протекли еще минут десять. Зависший в воздухе запах металла усилился, и это насторожило полковника. Кто бы подумал, что у проржавевших железяк есть целый «букет» ароматов, как у лучшего грузинского вина. Хотя даже не это удивляло Богданова, а то, что нотки в «букете» хорошо узнаваемы. Командир принюхался и велел парням сделать то же самое:

— Чувствуете?

Странная картина: темные силуэты застыли в скупом свете фонариков и вдыхают вонь ржавчины… Или не ржавчины, а чего-то другого? Ощущения Богданова не подвели, запах всех переносил в детство — в ту беззаботную пору, когда, преисполненный энтузиазма, бегаешь к отцу в гараж, чтобы «помочь», то есть вдоволь повозиться с железками и почувствовать себя взрослым мужиком. Запах отцовского гаража… Конечно же, в подземном «букете» совсем мало специфической вони от ржавчины, главным образом до отряда доносился кисловатый запах чистого металла с примесью душистых паров машинного масла. И в дальнейшем, когда уже тридцатилетним сталкиваешься со знакомым запахом в мастерских или ангарах, то невольно наполняешься приятными, ласкающими воспоминаниями и превращаешься в мальчишку.

Только не сейчас. В данный момент этот запах настораживал, предупреждал об угрозе, потому как в тоннеле, засыпанном тридцать лет назад, ему делать совершенно нечего. Когда в заброшенном помещении вдруг вновь запахло чистым металлом и маслом, это стопроцентный признак недавнего присутствия человека. Получается, в катакомбах до сих пор что-то делают какие-то люди.

Неужели объект найден?

Смешанные чувства. С одной стороны, некоторая растерянность. Не верится, что удалось так быстро выйти к вражескому центру. Не верится, что он вообще существует, настолько фантастической поначалу казалась гипотеза. Хотя все факты говорили в ее пользу, хотелось думать, что инцидент в Пханмунджоме произошел из-за нелепого недоразумения, всего лишь по причине наглости американских офицеров, вынудивших северокорейцев влезть в потасовку.

С другой стороны, торжество как у охотника-следопыта, вышедшего на логово опасного зверя. Плюс напряженное предчувствие жестокой схватки не на жизнь, а на смерть. Тот момент, когда каждый нерв становится туго натянутой струной…

Надо двигаться дальше, следующее ответвление совсем близко, оттуда маслом и потянуло. Шаг, еще шаг… Фонарик ощупывал стену. Вот он — изгиб стены, за которым начинается провал в темноту. Второй проход.

Бойцы мысленно перебрали вооружение. По согласованию с руководством ДГБ КНДР группе «Дон» разрешалось задействовать в операции пистолеты Стечкина, автоматы Калашникова и комплекты ручных гранат. Пистолетов и автоматов выдавалось на отряд по семь штук, то есть по одному на бойца плюс запасной на случай поломки оружия. Справедливости ради нельзя не упомянуть про ракетницу, но ее, понятно, выдали, чтобы «Дон» подал сигнал, когда выберется из тоннеля на поверхность. По рации общаться бесполезно, вряд ли спецназ определит координаты местности, поэтому подполковник Нам узнает, где они находятся, по запущенной ракете.

Маловато, однако, что и говорить, не побалуешь. Впрочем, на магазины к оружию жестких ограничений не было. Поручение ответственное, поэтому решено огня не жалеть. К слову, про огонь. Об огнеметах разговор тоже заводился, но их провоз на территорию страны корейские власти разрешат только после подтверждения наличия микробиологической лаборатории.

Интересно, если бы здесь находилась биолаборатория, то в прилегающих коридорах воняло бы спиртом и формалином? Богданов слабо разбирался в таких вещах, поэтому об заклад биться бы не стал, но инстинкт и дедукция подсказывали полковнику, что опыты с бактериями оставляют после себя крепкий душок, присущий медкабинетам и моргам. И если сюда долетает масляное амбре, то спирт наверняка пропитал бы воздух так, что покажется: еще немного нюхнешь и захмелеешь как на свадьбе. О формалине лучше промолчать, эта мерзость способна все нутро наизнанку вывернуть, настолько сильные приступы тошноты вызывает.

Итак, важный вывод — впереди нет лаборатории. Мозговитого Дорохина не подвел его острый, аналитический ум. У Богданова, признаться, от сердца отлегло. Не хотелось впускать ребят в ад кромешный, где неосторожный шаг грозил обернуться трагедией. Колбу нечаянно разбил, о чашку Петри ненароком порезался — и все, заражение, болезнь и смерть в мучительной агонии. Умереть под гусеницами танка покажется лучшей долей, чем вот так, корчась в инфекционном отделении, сгореть от неизвестного штамма патогенов, отравляющих кровь своими токсинами.

Скорее всего, мин впереди тоже нет. Заваленный трудармейцами тоннель не был заминирован, что косвенно подтверждало его бесполезность. В первом ответвлении еще можно допустить наличие ловушки. Но во второй ветке, так близко к радиоузлу, вряд ли кто согласится установить взрывчатку, пусть и малого радиуса действия. Хотя расслабляться нельзя, в чужую голову не заглянешь. В группе «Дон», как-никак, не психологи, а обычные парни с винтовкой, выражаясь словами Богданова, поэтому о предпринятых противником мерах безопасности знать заранее не могут. «Под ноги смотреть!» — жестами просигналил полковник. А то ведь ребятки в отряде шибко башковитые, смекнули, поди, как и их командир, что у входа на радиостанцию обычно взрывчатку не устанавливают, а смекнув, могли и бдительность потерять. Нет, ребятушки, рановато делать выдох!

Указание вскоре принесло плоды, причем несколько неожиданные. Растяжек на пути так и не попалось. Зато на полу краснела рисунком из ромбов игральная карта, измятая и покрытая пятнами грязи. Кажется, бубновая семерка. Вот и долгожданный мусор. Через пять минут луч фонаря уперся в гладкий, выровненный бетон…

Идеальный прямоугольник черноты окружали бетонные стены, по полу стелилась бетонная плита. Дверь американцы не устанавливали, оставив вход на объект таким, каким он был при японцах. Надо полагать, в 1945-м в этой части подземелья размещался штаб и центральный склад боеприпасов.

Часового не видать; он, видимо, где-то дальше, в следующей секции. Ясен день, главные дозоры выставлены снаружи, охраняют периметр радиоузла. Удара из-под земли здесь никто по-настоящему не ожидает. И все же, если комендант станции не кретин, то под землей несет дежурство хотя бы один дозорный. По крайней мере, группа «Дон» будет исходить из того, что охрана объекта осуществляется по уставу, а не абы как.

Зайти на объект — самый рискованный этап операции. В тесноте тоннеля отряд продвигался плотным цугом, здесь негде укрыться и не удастся распределиться. Необходимо ломиться в лобовую, полагаясь на элемент внезапности. Максимум, что в состоянии позволить себе бойцы, — приседать, и это единственный способ уйти с линии огня. Стой позади бетонного проема под надежным прикрытием двое солдат противника, они перестреляли бы советских спецназовцев шустрее, чем вылупившихся вчера гусят, семенящих за матушкой-гусыней. Остается благодарить американцев за недосмотр.

«Эх, щит бы сюда!» — подумал Богданов и внутренне посмеялся над собой. Он видел, насколько эффективно это архаичное средство защиты, которое вернула из Средних веков и благополучно модернизировала полиция буржуазных стран. Сколь бы жестоко и цинично это ни звучало, щит доказал свою полезность при разгоне демонстрантов и в уличных боях с пикетчиками. Нескольких минут просмотра документальной ленты о жизни Запада хватило, чтобы понять, что в советском спецназе щит абсолютно незаменим для штурмовиков. Оснащение, которое им следует перенять. В конце концов, Богданов же не против митингующих студентов собирался использовать эту штуку, а против вражеских солдат, наемников, террористов.

Но конкретно в этой операции щит, конечно, не выручил бы. Непосредственно в текущий момент любой лист металла, закрывающий от пуль, пригодился бы. Вот только дотащить его по узкому тоннелю было бы невероятно сложно. Парни бы выдохлись к концу пути, вдобавок наделали бы столько шума, задевая железякой стены (как ни старайся, громыхнешь), что гарантированно демаскировали бы себя, и американцы встречали бы отряд «с распростертыми объятьями».

Стараясь не производить шума, Богданов и Казанец побежали к проему и посветили внутрь. Сделали знак остальным, после чего нырнули в темноту. Отряд, включив фонарики, последовал за командиром. Кроме Дорохина, который проворно занял позицию у прохода спиной к бетонному косяку, чтобы обозревать тоннель и прикрыть тылы, если в катакомбы придет подкрепление.

Внутренность бетонной коробки отличалась просторностью. Эту секцию американцы использовали в качестве склада, здесь повсюду стояли металлические и железные ящики. В следующую за складом секцию вела металлическая дверь с узким смотровым окошком, из которого лился свет. По знаку Богданова группа распределилась, заняв позиции за ящиками, чтобы вести огонь по двери. Оттуда не доносилось ни звука, в окошке не мелькало теней. Работает ли кто-нибудь в освещенной комнате?

Казанец жестами показал, что намерен проверить, и Богданов ответил кивком. Зачем-то проведя пальцами по щеке, Юрий скользнул к двери, прильнул ухом, затем молниеносно отпрянул и подал знак тревоги, после чего не мешкая схватил ближайший пустой деревянный ящик и резким движением швырнул его в дверь.

Как и ожидалось, замок на двери не был заперт, в том отсутствовала необходимость. Ее вообще могли бы не закрывать, если бы из подземелья время от времени не наведывались неприятные гости — крысы и летучие мыши. Богданов догадывался, что замок поставили на случай спешного отхода при обнаружении радиоузла северокорейцами. Нагрянь сюда отряд подполковника Нама, например, и американцы уйдут в катакомбы, закрыв за собой дверь в прямом смысле слова, чем обеспечат себе безопасное отступление на территорию Южной Кореи.

От удара ящика дверь распахнулась. Хорошо, что перед дверным проемом никто из бойцов «Дона» не стоял. Бешеный лай автоматов огласил подземелье. С потоком света на склад пролился свинцовый дождь. Натужно взвыли металлические ящики, запрыгали по полу обломки деревяшек. Богданов ощутил, как несколько щепок вонзились ему в щеку.

Их ждали. Стало быть, как ни старался спецназ передвигаться тихо, здесь услышали чужие шаги из тоннеля. Услышали и поспешили занять позиции с оружием на изготовку. Это же ЦРУ, их голыми руками не возьмешь! Причем вряд ли эти сметливые ребятки полагаются только на винтовки. Какие еще сюрпризы впереди?

Цок-цок-цок! По полу скакал маленький металлический шарик. Откатился на небольшое расстояние от входа и замер. Четыре секунды — и граната взорвется.

Неужели на складе не хранилось ничего важного? Или церэушники не желали рисковать ради сохранности своего имущества? Впрочем, скорее всего, здесь лежат медикаменты, провиант, одежда, запчасти, инструментарий для текущего ремонта антенн и оборудования и тому подобный «хлам». То есть вещи, которыми не жаль пожертвовать в ходе боя. Арсенал определенно находится в другом месте. Нетрудно догадаться, что отдельный несгораемый шкаф в комнате операторов выделен под документы, включая данные на катушках с магнитной лентой. Топливо для генератора и подавно держат в каком-нибудь изолированном закутке в целях пожарной безопасности.

Казанец ждал эту гранату… Исходя из своего опыта, он заранее знал, что она прилетит сразу за автоматными очередями. Заученным движением рука выбросилась вперед, и шарик попал в цепкие пальцы. Следующее стремительное движение вернуло гранату туда, откуда она вылетела. Раздались звуки суеты, толчеи, испуганные возгласы… Их перекрыл громкий хлопок взрыва. Подземелье наполнилось гулом, в котором раздавалась череда новых звуков: лязгал покореженный металл, звенело разбитое стекло, грохотала повалившаяся на пол мебель, глухо стукались друг о друга мертвые тела.

Богданов с Казанцом заглянули в дверной проем, стараясь охватить и ощупать взглядом как можно больше пространства. То есть быстрая оценка повреждений и поиск живых солдат противника.

Полковник первым заметил угрозу и с силой толкнул Казанца в сторону от двери. Одной гранаты американцам показалось мало. Они планировали бросить две с небольшим интервалом. Агент уже выдернул чеку, когда «посылка вернулась отправителю». Упавший лицом вниз, он еще был жив и беспомощно шевелился. Его ослабевшие пальцы разжались, и смертоносный шарик выкатился на середину комнаты.

Громыхнул новый взрыв. Очередная какофония лязга и звона. Свет погас — вторая граната зацепила-таки зарешеченный круглый светильник под потолком.

Не успела пыль осесть, как Богданов с Казанцом, вновь включив фонарики, ворвались в разгромленную комнату. Остальные — следом.

Сейчас уже трудно сказать, что здесь находилось и какую работу выполняли люди. Перепрыгивая через валявшиеся на полу предметы, бойцы достигли следующей секции. Центр связи. Ярко освещенное множеством потолочных зарешеченных ламп пространство. Карты и приказы на стенах. Четыре стола посреди комнаты, попарно приставленные один к другому, заставлены оборудованием, образуя своеобразный пульт управления. На одном — рация с микрофоном, на другом — печатная машинка, на третьем — внешне похожее на печатную машинку приспособление, связанное толстым кабелем с выстроившимися вдоль стены высоченными ящиками с гладенькими стенками из металла и пластика.

Беленькие, аккуратные, совершенно не вписывавшиеся в интерьер подземного штаба ящики ощерились кучей разъемов и помигивали затаившимися в переплетении внутренностей диодами. Верхнюю часть каждого ящика занимала панель, придававшая ему сходство с магнитофоном: такие же зубчатые барабаны лентопротяжного механизма, почти на всех — катушки с магнитной лентой. Это же электронно-вычислительные машины! В Штатах их кратко называют «вычислителями» — компьютерами. И подключенная к компьютеру печатная машинка-телетайп являлась устройством ввода.

В центре связи находились трое уцелевших.

— Redalarm! Красный код! — на английском орал в микрофон один из них, склоняясь над пультом, тогда как двое других держали на мушке вход. Звучало как «красная угроза», и, в общем-то, так оно и было.

Заметив фигуры спецназовцев, стрелки возобновили огонь. У Богданова возникло искушение зашвырять помещение гранатами. Приказ недвусмысленно ставил главной целью ликвидацию вражеского объекта, в то время как сбор данных о его деятельности являлся дополнительной задачей, необязательной к исполнению. И все же капитан прекрасно осознавал важность дополнительной задачи. Информация — соль работы разведчика вне зависимости от выполняемой миссии: уничтожение противника, диверсия или что угодно другое. Потому что информация — гарантия безопасности, средство проникнуть в замыслы врага и предотвратить планируемый конфликт. Как говорится, предупрежден — значит, вооружен.

Решено: комнату лучше обстрелять. От пуль техника тоже пострадает, но достаточно много данных удастся спасти. Гранаты, напротив, разметают все ЭВМ на части, ничего не уцелеет.

Богданов сделал знак Казанцу и Лепилину. За их спинами находился секционный шкаф под одежду и личные вещи персонала. Парни схватили шкаф и повалили его на ребро, перегородив проход. В результате появилось достаточно надежное укрытие, из-за которого удобно вести стрельбу. Богданов, Казанец и Лепилин юркнули за этот шкаф и, вооружившись «калашниковыми», принялись не прицельно стрелять поверх металлического ребра.

Голос затих, донеслось движение. Лепилин проворно выглянул из укрытия и вновь спрятал голову за шкаф. В комнату ворвались пули, застучали по металлической задней стенке шкафа. Некоторые пробивали ее насквозь, но застревали внутри или в дверцах. Вещи, которыми были набиты секции шкафа, тормозили пули, снижая смертоносную энергию летящего свинца.

«Дончане» опять ответили неприцельным огнем. С той стороны — вновь движение. Богданов воспользовался тем, что враг пытается перегруппироваться, и, высунувшись из укрытия, выпустил две очереди по тем, кто попал в поле зрения. Кажется, в центре связи находятся уже четверо: из соседнего помещения прибежал еще один агент.

Кого-то задело. Раненый вскрикнул и со стоном повалился на пол, судя по звуку, опрокидывая стул. Легкое замешательство среди врагов, благодаря чему Лепилин и Казанец тотчас выглянули из укрытия и тоже выпустили по очереди. Тем временем Зуйков передавал Богданову свой автомат, чтобы заменить рожок в оружии командира.

Топот ног, стоны… Центр связи опустел. Отряд осторожно осмотрел помещение из-за укрытия, затем Богданов, Дубко и Лепилин вошли в комнату, оставив Казанца в «каптерке» (иначе эту комнату не назовешь). Зуйков отправился на выход — сообщить Дорохину, что наши целы.

Два трупа, один раненый. Четвертый агент убежал. Куда? Схоронился в арсенальной? Сомнительно, это верное самоубийство. Ну, допустим, прихлопнет он одного-двух русских из засады, а дальше-то что? Его изрешетят на месте. Нет, это от армейского новобранца можно ждать подобной глупости, но не от агента, поставленного на секретном объекте. Сейчас он созывает наружную охрану, чтобы совместными силами штурмовать подземелье или чтобы перестрелять советских спецназовцев при их подъеме на поверхность. Одно из двух.

— Зуйков, Казанец! — позвал полковник и скомандовал, указав на раненого: — Связать его и заткнуть рот кляпом! Потом посмотрите, в каком он состоянии. Проверьте, нужна ли помощь. Аптечка здесь есть наверняка, ребятки недурно обустроились.

Дубко и Лепилин держали под прицелом проход, через который сбежал четвертый агент, или, правильнее, «оператор» — так они себя сами называют в разведуправлении. То, что здесь работали кадры ЦРУ, сомнений не вызывало. На всех военная форма, но без знаков отличия. Не разобрать, кто рядовой, кто офицер. Обязательные жетоны на нашейной цепочке тоже отсутствовали. У армейских так не заведено, да и делать им нечего на секретном радиоузле. За его работу и охрану всецело отвечали церэушники.

Богданов оглядел оборудование на столе: ЭВМ вдоль стен, повреждения техники минимальны.

— Дорохин, дверь проверь! — отдал новый приказ полковник.

Входную дверь, ведущую в катакомбы, желательно запереть и забаррикадировать, на случай, если на «красный код» откликнутся ребятки по ту сторону границы и по тоннелям сюда пройдут десятка два дюжих мордоворотов, вооруженных до зубов.

Как выяснилось, Николаич и без приказов командира успел закрыть дверь.

— Не запирается! — пожаловался Дорохин. — Взрывом задело. На вид ровная, не вижу я, где ее покорежило, но вплотную к косякам она не прилегает и в проем не входит. Запереть не получится. Могу завалить ящиками.

— Приступай! — одобрил полковник. — Зуйков, как там раненый?

— Жизненно важные органы не задеты, но нужна перевязка.

— Поищи аптечку и сделай все, что необходимо. А ты, Казанец, помоги Дорохину завалить вход. — Затем Богданов обернулся к Дубко и Лепилину: — Мужики, тянуть резину нельзя. Если церэушники решат, что мы собираемся здесь окопаться, то захотят нас выкурить. Спасать технику они и не подумают. Им на случай вторжения дана четкая инструкция ликвидировать объект к чертовой бабушке, чтобы ничего врагу не досталось. Поэтому они в выгодном положении, а мы здесь в западне. Замешкаемся — сдохнем.

— Что предлагаешь? — спросил Дубко.

— Выходим наружу, шлем сигнальную ракету и ждем ответных действий противника. Видимо, придется принять бой. Словом, понятия не имею, что там, на поверхности, но все равно лучше, чем сидеть в этом погребе и ждать, пока его взорвут.

— Добро! — первым отозвался Лепилин.

— Казанец, остаешься следить за тоннелем и пленником, — отдал распоряжение полковник. — Остальные — со мной!

Он решительно покинул центр связи, ступив в короткий коридорчик с одной лампой под потолком. По правую руку находилось углубление, оборудованное под арсенал: за распахнутой дверью виднелась пирамида с винтовками и шкафчик для пистолетов. Арсенальная комната пустовала, как и предполагал Богданов. Он невозмутимо миновал ее, двигаясь в сторону металлической лесенки, проложенной поверх кривых ступеней, высеченных в камне. Американцам не по нутру пришелся подъем, наспех сооруженный японцами, отчего прагматичные янки сварили здесь полноценную лестницу с перилами. Богданов крепче сжал автомат, задрал голову и, прищурившись, посмотрел наверх — туда, где в коридор проникал дневной свет.

Первое, что увидели бойцы «Дона», выбравшись из подземелья, — огороженный двор, простиравшийся до кромки леса, где в окружении деревьев высилась четырехэтажная каменная постройка, похожая формой на елочку с новогодней открытки. Это оказался заброшенный монастырь, а здание впереди, уходящее в тень от сосен, — пагода.

Слегка ошалевший Дорохин спросил у Богданова:

— Ты как угадал-то?..

— А какое еще может быть заброшенное, удаленное от людей строение, пригодное для маскировки антенны?

Одного взгляда на пагоду хватало, чтобы представить, как веками паломники останавливались на пыльной дороге у ее подножия, зачарованные величием постройки. Пагода возвышалась над землей, словно страж времени, берегущий тайны веков. Стоило поднять глаза и посмотреть туда, где, казалось, небо касалось крыши древнего сооружения, как разумом овладевало противоречивое состояние: с одной стороны, поражаешься гармонии и утонченности архитектуры, а с другой — тебя не покидает тревожность, ожидание чего-то плохого. Ощущение, что старая пагода не ведет больше к свету и ты попал в ловушку.

Богданов пробежался глазами по постройке. Четыре яруса, каждый украшен изящными карнизами и черепичными крышами, плавно изгибающимися к краям, словно крылья гигантской птицы, что создавало ощущение легкости и воздушности, несмотря на массивность конструкции. Судя по давно прочитанным Богдановым книгам, все изгибающиеся линии пагоды сводились к шпилю в центре крыши, увенчанному золотым украшением, которое сверкало на солнце, словно маяк, указывающий путь к духовному просветлению. Сейчас же крыша была частично разворочена, шпиля не осталось и в помине.

Впрочем, здание никогда и не было настоящим маяком. Его шпиль светил лишь немногим — и в прямом, и в переносном смысле. Монастырь находился посреди густого леса, в какой-то дикой местности. В стремлении к уединению монахи обосновались далеко от ближайших деревень, поэтому японцы облюбовали это урочище под склад. Отсюда боеприпасы и прочие ресурсы распределялись между разными участками фронта. Сюда относили раненых бойцов. Здесь был подготовлен плацдарм для безопасного отступления, когда на передовой американцы прорвутся сквозь цепочку бункеров и дзотов.

Несмотря ни на что, обветшавшее, местами разрушившееся, но полное величия и изящества сооружение и поныне впечатляло. Сильнее же всего поражала не столько архитектура, хоть она и была великолепна, сколько мастерство и тончайшее чувство гармонии, с которым неведомый зодчий вписал постройку в окружающий ландшафт. Дух захватывало от красоты, а уважение к создавшему ее гению граничило с преклонением.

Планировка двора указывала на то, что в прошлом вокруг пагоды монахи разбили зеленый парк, где деревья и кустарники создавали тенистую прохладу. В этом месте царила тишина, нарушаемая лишь шелестом листьев и пением птиц, чтобы каждый видевший монастырь испытал чувство благоговения и восхищения. Монахи и посещавшие их в разрешенные дни немногочисленные миряне чувствовали здесь, как время замедляется, секунды становились значимыми и наполненными смыслом.

Когда парк превратился в пустырь, неизвестно. Вероятно, в 1945-м, но нельзя исключать, что и раньше, когда хозяйство монастыря пришло в упадок в условиях японской оккупации и обнищания страны. Сегодня эта неприветливая площадка использовалась американцами для размещения комплекса антенн, группа которых образовывала аккуратную сетчатую «клетку» площадью около десяти квадратов, местами окруженную фрагментами каменных ограждений. Окрестные леса и горы когда-то надежно скрывали монахов от посторонних, сегодня этот же заслон надежно укрывал радиостанцию. Даже с воздуха заметить комплекс антенн удалось бы не сразу, так как его по ошибке можно было принять за строительные леса, используемые бригадой по восстановлению памятника старины. А поскольку в Северной Корее пока не выполняются аэрофотосъемки, вражеский объект оставался невидим для Департамента госбезопасности.

Бойцы короткой перебежкой преодолели небольшое расстояние между входом в подземный штаб и старинным парапетом, вдоль которого, судя по остаткам постаментов, восседали десятки статуй Будды. Теперь же парапет послужит укрытием, откуда удобно следить за территорией монастыря.

Осмотревшись, Дорохин достал ракетницу и выстрелил. С шипением, в рое искр из сопла вырвался полыхающий комок и, выпустив алый дымовой шлейф, устремился в небесную высь. Оповещение отправлено. Естественно, подполковник Нам прибудет не скоро, но его «дончане» и не ждали. Запуск ракеты преследовал другие цели.

Цель первая — сообщить о нахождении станции. Вдруг всю группу «Дон» в ходе операции уничтожат? Запросто! И тогда северокорейцам придется заново проделывать путь русского спецназа, жертвовать людьми почем зря и тратить драгоценное время, которое враг использует для новых провокаций или для организации ловушки. Цель вторая — заставить противника понервничать. Операторы ЦРУ не знают, насколько далеко подкрепление, и будут исходить из того, что коммунисты нагрянут с минуты на минуту. В таком состоянии враг начнет спешить и мельтешить, в итоге совершит ошибку, и, пожалуй, не одну.

С превеликим удовольствием Богданов передал бы по рации координаты места. На этот случай у Лепилина имелась при себе портативная рация. Однако никаких признаков, позволяющих понять, куда «дончан» вывели катакомбы, вокруг не находилось. Вот чем отличается ЦРУ от армии. Расположись в подземном штабе армейские, они на одной из повешенных на стене карт непременно сделали бы отметку, нечто вроде «Мы здесь» — для особо тупых дуболомов. Совсем уж недалекий сержантик держал бы на столе листок бумаги со шпаргалкой — широтой и долготой местности, чтобы не приходилось мучительно вспоминать цифры (да еще и перевирать их) в ходе сеанса связи. Американской разведке шпаргалки и метки на картах не требовались. Работавшие там спецы умели поглощать информацию, не выпуская ее обратно.

Вот почему ракета служила единственным средством сообщить о местоположении радиоузла. Сейчас она хлопнула и растаяла; в безоблачной лазури медленно, одна за другой погасли оставшиеся от нее звездочки.

— Пригнись! — предупредил Дубко, заметивший блеск оптики.

В полуметре слева от Дорохина просвистела снайперская пуля, прилетевшая со стороны пагоды. Прекрасное видение испарилось. Изящную старинную постройку заняли вражеские бойцы, с которыми предстояло вступить в бой.

— Где он? — спросил Зуйков, сглотнув слюну.

— Второй этаж, центральное окно, — внезапно осипшим голосом ответил Дубко.

Как передвигаться? Стрелок хорош, глупо отрицать. Не прошло и пяти минут, как уцелевший оператор покинул подземелье и сообщил охране периметра о нападении. Этого ничтожного времени хватило, чтобы снайпер занял удобную позицию в пагоде и подготовился. Замешкайся кто-то из спецназовцев на пути от входа до каменного парапета, и выстрел прозвучал бы раньше. Причем на сей раз снайпер не промазал бы.

Сколько человек в пагоде? Немало. Снаружи людей должно было находиться больше, чем внутри, чтобы патрулировать территорию. Сейчас они собрались внутри руин. Все? Вероятно. За исключением каменного забора и комплекса антенн, монастырский двор представлял собой ровную площадку, здесь негде затаиться, поэтому у операторов не было возможности разделиться и сформировать группу для удара по русским с фланга. Тактически правильно занять несколько этажей в пагоде и вести оттуда огонь, а когда советский спецназ, потеряв несколько человек и растратив боезапас, начнет отступать, зажать его в центре связи под землей и забросать гранатами. Рационально и прагматично. Сработало бы на раз-два, если бы ЦРУ противостояли овцы какие-нибудь.

В голове Богданова постепенно созревал план.

— Лепилин, ты же вроде мастерски владеешь ракетницей? — спросил он.

На лице капитана читалось недоумение: «Так мы уже запустили ракету». Лишь пару секунд держалось это выражение, затем губы расплылись в улыбке, но вместе с тем брови нахмурились, и он сделал предостерегающий жест:

— Погоди, ту храмину мы вряд ли подожжем. Попасть-то я попаду, но там кирпич в основном. Ну, вроде как балки деревянные кое-где виднеются, но этого маловато. Они толстые, старые, такие «дрова» скоро не разгорятся. Кроме того, мне надо изловчиться так, чтобы ракета угодила прямиком в дыру на крыше и застряла среди балок. Тут я пас.

Направление мыслей командира капитан уловил верно, жаль, пришел к неправильным выводам. Богданов сверкнул глазами и с хитрецой спросил:

— А кто говорит про поджог?

Парни повеселели. Случаются в разгар боя радостные моменты, когда видишь поддержку и единодушие товарищей и точно знаешь наперед, что делать, чтобы одолеть врага. Удивительное чувство непобедимости охватывает тебя и несет вперед, наполняя мышцы сверхчеловеческой силой и выносливостью, а сердце — отвагой. Вот и сейчас отряд воодушевился, невысказанная затея командира звучала между слов и пришлась всем по душе.

— Сколько патронов думаешь использовать? — спросил Лепилин, потирая руки.

— Все.

— Эх, вот бы лопухнулись, если бы по моему совету взяли стандартный комплект! — с печальной самоиронией в голосе вздохнул Дубко.

Майор-то на сборах разворчался, возмущаясь, зачем-де Богданов велел взять два комплекта сигнальных патронов вместо одного. В одном комплекте — пять патронов, вроде бы и так достаточно. Теперь же ясно, что полковник не прогадал, прихватив большой запас.

— Заставь дурака бутылку водки принести, он одну и принесет, — верный себе, сострил Лепилин и невольно потупил взгляд.

Сам-то он тоже сглупил не меньше остальных: как и его приятели, не понимал, на кой ляд тащить с собой десяток сигнальных патронов, и посмеивался над запасливостью Богданова. Фейерверк, что ли, полковник устроить надумал? Теперь же видно, что десяток ракет придется весьма кстати.

Одна уже запущена, ею оповестили северокорейцев о местонахождении радиоузла. Остальные полетят в пагоду и на прилегающее к ней пространство монастырского двора.

Поджечь постройку и впрямь не получится, но Богданов к этому и не стремился. Он намеревался напустить дыма в прямом смысле этого слова. Сигнальная ракета — не дымовая шашка, чадит слабовато, дым ее не поднимается высокой плотной стеной, но какую-никакую завесу создаст. Вдобавок, оказавшись в помещении, ракета помешает операторам спокойно целиться, поскольку будет не только дымить, но и разбрасывать снопы искр. Пока ее не закидаешь одеждой, она продолжит бить в лицо, ослепляя и обжигая людей.

— Семнадцать метров на восток, там перелезаем. — Богданов указал направление.

Из-за ограждения стрелять ракетницей жуть как неудобно. Расстояние слишком велико, да и высовываться лишний раз рискованно. Выгоднее приблизиться хотя бы на полсотни или, еще лучше, на сотню метров. Тогда и точность попадания вырастет, и дымовая завеса получится гуще. Поэтому полковник предлагал занять новую позицию — непосредственно у основания антенного комплекса, который располагался почти строго посередине между старинным каменным забором и входом в пагоду.

Как добежать до антенн и не поймать пулю? Шансы имелись. Для начала требовалось проползти вдоль парапета к тому участку двора, который заслонен от глаз снайпера антенным комплексом, словно занавешен металлической сеткой. Там, под прикрытием этой «сетки», бойцам предстояло перевалиться через старинное ограждение, чтобы затем подбежать вплотную к группе антенн.

Командир выдвинулся первым, за ним Дорохин, Лепилин, Зуйков. Замыкал вереницу Дубко. Ограда была невысока, во многих местах обвалилась, раскрошилась, кое-где зияли весьма опасные прогалины, в которые легко могла влететь пуля. Таким образом, ползти приходилось буквально на брюхе, вспахивая подбородками землю.

Скоро «дончан» заслонит переплетение антенн. Дубко предложил задержаться и проверить число снайперов. Рискованно, и все же информация чрезвычайно полезная, поэтому полковник позволил. Когда парни поочередно переваливались через ограду, Дубко затормозил в нескольких метрах от них, подобрал вывалившийся из кладки кирпич и пошевелил им над парапетом. Бахнул второй выстрел. Кирпич разнесло вдребезги как цветочный горшок. Майор с воем вцепился в кисть, но вскоре взял себя в руки и негромко, чтобы слышали только друзья, проскрипел:

— Все нормально! Чуть пальцы не сломало отдачей, когда кирпич развалился. А в остальном порядок.

— Точно порядок? — взволнованно спросил Дорохин.

— Полный. Сейчас поноет и пройдет. Зато мы слышали выстрел.

Судя по звуку, стреляли из одного и того же оружия. Следовательно, снайпер в пагоде только один. Это упрощало задачу. Выстрел говорил и о кое-чем другом. До Богданова дошло, что стрелок прекрасно разглядел в прицел кирпич, поскольку расстояние до пагоды смехотворно мало — менее трехсот метров. Будь расстояние метров пятьсот и более, тогда выстрел был бы оправдан: на большой дистанции кирпич недолго принять за руку или за голову в пилотке.

Итак, снайпер все видел как на ладони и мог не стрелять, но решил, что чужаки проверяют его меткость — все-таки первая пуля ушла в «молоко», поэтому среагировал в желании доказать свое мастерство и запугать незваных гостей. Пусть знают, с кем дело имеют! Пусть убедятся, что он продырявит каждого из них! Что сказать про такого? Глупый и гордый. По своей безмерной тупости даже не сообразил, какую именно проверку уготовили ему русские.

Не слишком похоже на людей этой профессии, обычно они хладнокровны и рассудительны, не суетятся и не рисуются. Зря стрелять, чтобы что-то там кому-то доказать, ни один нормальный снайпер не станет. Вдобавок с годами он учится понимать, что противник его постоянно провоцирует и тестирует. Проверки могут быть различными и преследуют различные цели, а вовсе не оценку меткости. Не всегда возможно понять, что конкретно хочет узнать враг, подбивая снайпера на выстрел. Выведать позицию? Вычислить напарника? Получить данные о винтовке? Да много чего! Чтобы не выложить эту информацию на блюдечке с голубой каемочкой, снайперы предпочитают стрелять только по делу. То есть по цели.

До сих пор операторы не глупили, действовали вполне профессионально, чем оправдывали репутацию ЦРУ — опасный противник! «Дончанам» приходилось быть максимально собранными и сосредоточенными, чтобы церэушники не порвали их на клочки. Как в ряды таких крутых ребят попал этот позер? Видимо, взяли за меткость. Просчет вышел, одного навыка маловато, будь ты хоть виртуозом по части стрельбы. Для службы не менее важны характер и здравомыслие, чего не поняли наниматели. Что ж, тем хуже для врага.

Когда японцы впервые попали в долину Чоннимса в августе 1945-го, они и представить не могли, сколько столетий истории запечатлены в этих руинах, отразивших, точно в зеркале, взлеты и падения целой страны. Возведенный по высочайшему указанию одного из королей-ванов, буддистский монастырь разместился в сердце Корейского полуострова, за крутым горным хребтом, в долине, надежно укрытой от окрестных деревень густыми лесами.

Поговаривали, что в стародавние времена странствующий монах Хван Сок, решивший отыскать себе подходящее место для уединенной молитвы, долгие недели бродил по горным тропам, пока не спустился в долину, где воздух был напоен тишиной, а лес словно оберегал это пространство от суеты мира. Здесь, среди вековых сосен и журчащих ручьев, Хван Сок возвел первую хижину. Постепенно к нему стали присоединяться другие монахи. Они вырубали деревья, строили простые деревянные здания, разбивали огороды. Место назвали Чоннимса — «Тысяча ли тишины». А после, когда община разрослась, король повелел организовать здесь каменное строительство.

Скорее всего, легенда далека от действительности: никогда сюда не заходил достопочтимый Хван Сок, да и название урочища означало что-то другое, но смысл старинного слова с ходом времени затерялся. Тем не менее монастырь неуклонно рос и к XII веку превратился в крупный комплекс с пагодой, маленькой библиотекой и общежитием. Каждое утро над долиной разносился звон гонга, созывая на молитву. Монахи усердно переписывали священные тексты, бережно сохраняя назидания предков. В те годы обитель процветала, став средоточием благочестия и сакральных знаний. Паломники здесь появлялись редко из-за удаленности Чоннимса от ближайших селений и дорог, но короли время от времени отправляли сюда богатые дары.

Нельзя исключать, что щедрость владык подпитывали предания о чудесах исцелений, происходивших в монастыре. Передаваемые устно иными паломниками, рассказы придавали Чоннимса особое значение и мистическое очарование. Одним из наиболее известных чудес было исцеление слепоты. Придворные хроники сохранили сведение о том, как некий крестьянин, потерявший зрение вследствие болезни, услышал голос во сне, призывавший его посетить монастырь. Когда слепец прибыл туда, монах благословил его глаза водой, после чего крестьянин тут же прозрел. Этот случай вскоре стал известен вану, который распорядился оделить настоятеля дорогими тканями.

Другое известное чудо связано с исцелением парализованного. Юношу, страдавшего тяжелой болезнью ног, привезли в монастырь родные. После долгих молитв и ритуалов монах возложил длани на стопы молодого человека, после чего тот смог встать и ходить самостоятельно. Настоятель, в свою очередь, получил от вана золотую чашу.

Также рассказывают о бесплодных женщинах, приходивших молиться о рождении детей. Одна молодая вдовица, оставшаяся без ребенка после смерти мужа, долгое время посещала монастырь, надеясь обрести милость неба. Спустя какое-то время она вышла вторично замуж и благополучно понесла. У женщины родился здоровый сын.

Настоятель же на сей раз не смог получить причитающихся даров, поскольку королевские гонцы не сумели отыскать путь в монастырь: в деревне, куда они пришли, никто не знал дороги, да и не слыхал о Чоннимса. Тогда король в изумлении задался вопросом, отчего в монастырь, где столь часты удивительные исцеления, не тянется непрерывный поток людей. Почему в соседних деревнях не слышали об этом месте? Доверие государя к предприимчивому настоятелю пошло на убыль, придворные хроникеры перестали упоминать о Чоннимса в летописях, а казначей — в ведомостях расходов.

Последующие правители отнеслись к легендам о монастыре с равным скепсисом. По мере угасания благосклонности королей приходило в упадок монастырское хозяйство. В конце XIX века традиционные устои корейского быта рушились под натиском модернизации, отчего деревни вокруг Чоннимса постепенно пустели. Крестьяне покидали родные места, отправлялись в города, а порой бежали в Китай и Японию за лучшей долей. Из пяти ближних к монастырю поселений выстояла лишь деревня Саши, да и та сделалась очень бедной. Финансовый поток в Чоннимса иссяк.

С началом японской оккупации жизнь в стране стала еще хуже и обитель окончательно пришла в упадок. Крыша пагоды прогнила от времени, стены покрылись мхом, библиотека пылилась без читателей. Кроме того, сама внутренняя организация монастыря подвергалась изменениям. Со смертью многих старых монахов новым членам братии становилось сложнее сохранять традиционную дисциплину и порядок. Молодые послушники зачастую испытывали сомнения относительно своего призвания и предпочитали уйти в мирскую жизнь. Отсутствие смены привело к постепенному исчезновению общины, ускоряя процесс распада.

В итоге из десятка монахов осталось лишь трое стариков, которые с трудом поддерживали порядок в опустевших залах и кельях. В 1930 году эти трое покинули Чоннимса, унеся с собой некоторые реликвии. Монастырь опустел, его пагода к началу Второй мировой войны казалась призраком былого величия. Все тропы к нему давно заросли бурьяном. Тишина, которая когда-то привлекала монахов и настраивала на медитацию, теперь казалась загробной.

В 1945 году японские военные случайно обнаружили руины. Оценив стратегическое положение монастыря, командование 17-го фронта превратило его территорию в штаб. Во дворе установили орудия для обстрела подходов к долине. В пагоде установили радиостанцию, откуда офицеры передавали приказы и координировали действия войск. Погреб для провизии углубили и расширили, превратив его в подземный склад и казармы.

По рельефу долина напоминала чашу из твердого камня, который образовывал зубчатые пики скал, включая одинокий останец на горизонте, служивший опознавательным знаком для войск. Внутренность чаши заполняла мягкая, податливая порода, подсказавшая идею проложить в ней три тоннеля, которые объединили бы бункер у деревни Саши с комплексом траншей, бункеров и дзотов у поселка Мачжи, на берегу Северного Хангана. Этот комплекс укреплений сдерживал американские войска, рвущиеся к Кэсону, а бункер у Саши прикрывал пути отступления через лес, где янки могли нанести удар с тыла.

Отсюда японцы координировали атаки против американских войск, продвигавшихся все ближе к 38-й параллели, незаметно и эффективно управляли операциями на данном участке фронта. Заброшенность монастыря делала его менее заметным объектом внимания противника. Японцы рассудили здраво: никто из корейцев не ожидает, что столь старая и малозначимая постройка может быть использована в военных целях, янки же и вовсе ничего не знают о Чоннимса, следовательно, шансы обнаружить и уничтожить штаб существенно снижались. Логичное предположение, командование ошиблось лишь в одном: корейцы и сами давно позабыли об этом монастыре.

Триумф был недолгим. После падения под натиском советских войск города Вонсана, а следом, три дня спустя, и Пхеньяна командование РККА выдвинулось в район Кэсона, чтобы двумя ударами разбить его слабую оборону с севера. Японцам пришлось разделить силы, в результате американцы прорвали оборонительную линию у Мачжи. Так янки узнали о существовании лабиринта. Толку от него на тот момент не было никакого, однако уже к концу сорок пятого ситуация радикально изменилась. Стало ясно, что тоннели начинаются в американской зоне оккупации, а заканчиваются в советской. Спустя всего пару лет катакомбы приобрели колоссальное значение для разведки, поскольку позволяли кураторам из США засылать южнокорейских агентов на территорию, контролируемую коммунистами. Весьма выгодный проход близ Саши, к сожалению, нашла и засыпала Народная армия (или же Красная армия — точной информацией в Сеуле не располагали). Однако проход на территорию Чоннимса оставался открытым, подземное убежище никто не обнаружил — ни северяне, ни русские.

К тому времени линия разграничения между двумя корейскими государствами превратилась в зону постоянных столкновений. С 1948 года эти конфликты слились в нечто вроде малой позиционной войны с применением артиллерии.

Лето 1949 года стало периодом особо напряженного ожидания на Корейском полуострове. Американская дипломатия внимательно следила за военными приготовлениями Северной Кореи. Вдоль 38-й параллели развернулись фортификационные работы. Вынашивавшиеся в Пхеньяне планы переноса столицы ближе к китайской границе свидетельствовали о подготовке КНДР к предполагавшейся агрессии с юга.

Как ни странно, Пентагон отреагировал на активность северян с нетипичной для них невозмутимостью. Военные эксперты сомневались в способности КНДР вести успешные боевые действия без прямой поддержки СССР и Китая. Командовавший американским контингентом в Корее в те годы генерал Ходж в своем отчете назвал действия КНДР ответом на провокации с юга. Командующего поддержал начальник группы американских военных советников в Корее генерал Робертс, который, в свой черед, добавил, что южане совершают чересчур глубокие вылазки через границу, чем дестабилизируют обстановку.

Казалось бы, точку в этом вопросе поставил посол США в Сеуле Муччо, который тщательно изучил добытые разведкой материалы по пограничным укреплениям Северной Кореи и доложил в Вашингтон, что эти фортификации носят преимущественно оборонительный характер.

Руководство ЦРУ не рискнуло спорить с военными и перевирать факты, но предложило собственную интерпретацию событий: 27 июля 1949 года на стол президента Эйзенхауэра лег документ, в котором предлагались поправки к стратегическому сотрудничеству США с Республикой Кореей. Аналитики ЦРУ подтвердили мнение военных, что КНДР не планирует напасть на юг, однако Пхеньян тщится раздуть страхи гражданской войны и выставляет южнокорейского лидера Ли Сын Мана агрессором.

Действительно, выглядело неприглядно: южане явно вели себя как наступающая сторона, а северяне — как обороняющаяся. Чтобы завоевать симпатии мирового сообщества, в разведуправлении посоветовали развернуть на юге параллельную программу усиления пограничных укреплений. Эйзенхауэр дал согласие на участие ЦРУ в качестве куратора при строительстве Ли Сын Маном пограничных фортификаций.

Южнокорейский президент зарекомендовал себя как человек, склонный к иррациональным решениям. Ему очень понравилась программа строительства фортификаций, умело преподнесенная церэушниками. А разведуправление использовало ее в качестве прикрытия ключевого проекта — создания на территории Северной Кореи, в долине Чоннимса, мощного радиоузла для сбора, анализа и передачи колоссальных объемов информации — военной, политической, экономической и прочей — сразу о трех потенциальных противниках Америки: о КНДР, Китае и Советском Союзе.

— Пять ракет на площадку перед зданием, четыре — в здание, первый и второй этажи, — инструктировал полковник. — После пятой начинаем выдвигаться. Первыми идем я, Зуйков и Дубко. Дорохин, прикрываешь из «калаша». Ты, Лепилин, бьешь ракетами по окнам, последнюю — в главный вход. Стало быть, расстреливаешь комплект и вместе с Дорохиным догоняешь нас. Вопросы?

Тишина в ответ.

— Глаза беречь! — продолжил Богданов. — На ракеты не смотреть, близко к ним не подходить. Ясно?

Такие элементарные вещи можно было не объяснять, но Вячеслав Антонович понимал, что штурм здания является моментом дьявольски напряженным. Кто-то из парней, сконцентрировавшись на конечной цели, мог забыть о простых мерах безопасности. Как-никак, «дончане» не тренировались бегать по полю, задымленному ракетами.

И вновь группа ответила командиру молчанием, а молчание, как известно, знак согласия.

— Тогда выдвигаемся!

Один за другим спецназовцы перевалились через ограду и, пригибаясь, побежали ближе к антеннам. Дикий лай вражеских автоматов разорвал утренний воздух. Вновь взвизгнула снайперская пуля. Ну, точно идиот! Видит же, что из-за антенн попасть в русских невозможно, и все равно палит — просто чтобы попугать. Или рассчитывал, что пуля-дура кому-нибудь, да достанется? Зря рассчитывал, снайперская винтовка так не стреляет. В этом отношении выше шансы уложить кого-нибудь у автоматчиков. Автоматные очереди покрывают территорию плотно, антенны жалобно звенят от свинцового града, так что одна шальная пуля запросто может волей случая проскользнуть между решетками антенн и угодить в живую плоть. Беды, однако, не случилось.

Оказавшись вплотную у радиокомплекса, отряд распределился согласно намеченному плану. Николаич поднял автомат, ожидая момента, когда командир поведет за собой Зуйкова с Дубко. Разложив перед собой оба комплекта с сигнальными патронами, Лепилин зарядил ракетницу и начал неспешно поводить вверх-вниз соплом, прикидывая лучший угол для стрельбы. «Оружие» оружием как таковым не являлось, независимо от чаяний спецназа, и для прицельного огня не годилось совершенно. Тем не менее «дончане» искренне верили, что Леха-балагур с поручением справится. Если же не получится у него, то ни у кого не получится.

Хлопок, вспышка, дикое шипение — первая пошла!

Зарядил следующий патрон, опять медленно возвел сопло… Хлопок — вторая!

Противник притих от неожиданности. Операторы не понимали загадочных и нелогичных действий советского спецназа, догадывались лишь, что это какой-то чересчур хитроумный ход, за которым должен непременно последовать удар. Чего добиваются русские?

Третья пошла! На сей раз Лепилин нажал на спусковую собачку почти не целясь, поскольку руки запомнили траекторию движения. Ракеты с шумом шлепались перед пагодой, взрывая землю, наполняя воздух багровым дымом, пылью и кусками каменистой почвы. Первая упала ближе всего к антеннам, вторая — дальше, третья — на полпути к пагоде.

Церэушники раскрыли нехитрый секрет «дончан»: русские готовят себе дымовую дорожку! Автоматные очереди со звериным ревом обрушились на антенный комплекс. Одна из металлических конструкций не выдержала повреждений и со скрипом повалилась наземь. Раздался чудовищный лязг, слившийся со звуком четвертого выстрела.

— Вперед! — крикнул Богданов, и в это время прозвучал последний хлопок ракетницы.

Дорохин начал поливать окна из автомата. Николаичу рожков оставили предостаточно, понимая, что огневое прикрытие должно быть максимально плотным. В пагоде на несколько секунд воцарилась тишина. Тем временем Лепилин продолжал расходовать сигнальные патроны, теперь ведя стрельбу по окнам. Сначала по центральному на втором этаже, самому опасному, за которым находится позиция снайпера.

Трое, пригибаясь, стремительно неслись по двору сквозь тающие клубы дыма и пыли. Так себе завеса, откровенно говоря! Повезло в том, что использовались патроны, предназначенные для дневного времени суток. Их пиротехническая смесь при сгорании дает сравнительно слабую вспышку, зато более-менее обильно выделяет красный дым. Есть же ракеты, рассчитанные на ночные часы. Смесь в таких патронах дает мощнейшую вспышку, но почти не дымит, поэтому никого бы не замаскировала: эффект тот же, как попыхивать сигареткой на бегу.

Дорохина не слышно — перезаряжается. Кто-то из вражеских автоматчиков, воспользовавшись затишьем, попытался возобновить беспорядочную пальбу по двору, но тут в окно к самонадеянному оператору влетела злобно шипящая ракета. Дом и двор огласились визгом. Похоже, она обожгла его. А следом уже летела другая!..

Богданов находился достаточно близко, чтобы услышать топот ног внутри пагоды. Так и есть! Операторы кинулись тушить залетевшие в окна ракеты, которые слепили их искрами и дымом.

— Ложись! — скомандовал полковник и вжался в землю.

Над головами троих лежащих спецназовцев, завывая, пронеслась последняя ракета. А позади уже слышался тяжелый бег четырех ног. Лепилин и Дорохин спешат к своим. Отлично! Пока все идет как по маслу.

— В атаку! — выкрикнул Богданов, включив фонарик.

Широкие ступени вели к четырем входам в пагоду, обращенным к сторонам света. У центрального входа, куда устремился отряд, над головой изгибались линии карнизов, напоминающие волны неутихающего моря. Внутри пагоды теплые оттенки коричневого и красного придавали зданию особую теплоту и уют. Окна, обрамленные резными рамами, пропускали внутрь много мягкого утреннего света, но он не проникал далеко, поэтому центральное пространство пагоды, огороженное стенами, было погружено в полумрак.

На стенах переплетались изящные узоры и символы, пересказывающие древние легенды и традиции. Богданов насчитал восемь росписей, видимо, повествующих о ключевых этапах жизни Будды Шакьямуни. Глядя на эти росписи, ощущаешь, как перед глазами оживает история. Бездна человеческого труда затрачена на создание красоты, сегодня пропадающей втуне. Те восемь росписей — единственное, что уцелело. Ни фресок, ни рельефов, ни статуй. Сплошь щербатые кирпичи. Деревянные балки над головами, некогда производившие впечатление надежного и вместе с тем воздушного, невесомого каркаса, ныне напоминают скелет кита, протянувшийся вдоль морского берега.

Значительная часть внутреннего пространства была заполнена дымом, который здесь, в тени, отнюдь не казался алым. Он серый, даже черный местами, и лишь там, где сквозь окна пробивались солнечные лучи, становился густо-бордовым. В его клубах метались темные фигуры.

Отряд Богданова выпустил несколько очередей по этим фигурам, после чего спецназовцы стремительно бросились к лестнице и отделяющим ее от главного зала колоннам. Кто-то из операторов упал, другие перестали бороться с ракетами и скрылись из виду, прижавшись к стенам.

Командир дал знак сменить оружие. С автоматом остался лишь Лепилин, не успевший ни единого патрона израсходовать из своего запаса рожков; другие бойцы достали «стечкиных», чтобы вести прицельный огонь по противнику.

Американцы сделали несколько пробных выстрелов, «дончане» ответили тем же. Наступило затишье, а потом началось какое-то движение: операторы уходили в глубину. Зачем? Они верно поняли, что безрезультатная перестрелка вслепую не принесет результата. Палить в пустоту до последнего патрона, чтобы затем броситься врукопашную, им не хотелось. А боезапас грозит истощиться довольно быстро, поскольку они и без того выпустили слишком много патронов, почем зря обстреливая двор в тщетной надежде загнать русских обратно под землю.

Идти в лобовую — тоже неважная перспектива. Нетрудно предположить, что американцы собрались разделиться. Несколько человек оставались на прежних позициях у стены, но большая часть охраны, похоже, направилась к другой лестнице, чтобы подняться на второй этаж и нанести удар сверху. Лестниц здесь две, они расположены симметрично относительно центрального входа. Отряд Богданова занял позицию у той лестницы, что слева. Правой, восточной, лестницы отсюда не видно, ее закрывала стена небольшой внутренней молельни, разделившая нижний зал на два крыла.

Как поступить? Разумно ли «дончанам» разделиться? Нет, силы неравны, поэтому разбивать отряд невыгодно. Подняться всем на второй этаж? Неудачный вариант. Там засел снайпер, который сейчас наверняка держит лестницу под прицелом и прибьет любого, кто покажет голову в лестничном пролете. Прорваться в молельню и занять там глухую оборону? То же самое, что спрятаться в ракушку. Вдобавок в ходе прорыва неизбежны потери.

Богданов не задумывался о том, как поступить. Едва его люди заняли позицию за лестницей, он знал, как поступит далее. Противник всегда сам подсказывает, как его сломить, нужно лишь суметь увидеть и осмыслить эти едва заметные подсказки. На протяжении всего боя оперативники добивались того, чтобы русские ушли в глухую оборону, забились в какой-нибудь угол и робко отбивались оттуда. Поначалу, в подземелье, Богданов этого не понял, закономерность не бросалась в глаза. Сейчас же она сделалась явной. Зажать и раздавить — вот как любила действовать охрана объекта. И сейчас она планировала окружить спецназ под лестницей. Прозрачный до наивности план. Упрямцы не теряют надежды, что русские выдохлись, что им надоело бегать.

«Не надоело! — мысленно сказал Богданов. — Еще побегаем!» Пока охрана не достигла восточной лестницы, необходимо как можно скорее нагнать ее. Этого маневра они не ожидают. А если и ожидают (все-таки не полные дураки), то будут совсем не рады преследованию, оно ставит их в уязвимое положение.

Командир достал гранату и, выдергивая чеку, подал знак товарищам. Они не допустят той ошибки, которую совершил оператор в «каптерке» подземного блока: не станут метать гранаты по одной — нужно бросить четыре штуки за раз. Недурно бы и пять, но кому-то ни в коем случае нельзя выпускать оружие из рук. Пускай Лепилин держит автомат на взводе, а остальные швырнут по гранате за стену.

Цок-цок-цок! Металлические шарики дружно покатились по полу. Раздались громкие крики, полные ужаса, и топот ног. Одну гранату русским еще вернули бы, но подобрать сразу четыре — нереально. Проще кинуться наутек.

Громыхнуло так, что многовековая постройка содрогнулась. Под скрежет с потолка посыпался обильный дождь пыли, кирпичных осколков и древесных щепок.

«Дон» устремился вперед. Лепилин прикрывал отряд, держа под прицелом лестницу. И не ошибся! Сверху донеслись торопливые шаги, на ступенях замаячили обутые в армейские ботинки ноги. Капитан открыл огонь по снайперу, который с воплем завалился на бок и покатился вниз. Попытался подняться, но перевернулся на спину и неподвижно застыл. Итак, сзади угрозы нет.

Тем временем Богданов и его команда открыли огонь по целям впереди. Одни оглушенные операторы поднимались с пола, другие, не оборачиваясь, неслись в направлении лестницы. Кое-кого реакция не подвела — они успели вжаться в стену, чем спаслись от летевших в них пуль. Когда отряд поравнялся с входом в молельню, все бойцы нырнули туда, а Зуйков бросил еще одну гранату в сторону операторов.

Раздался очередной взрыв.

Зуйков первым выскочил из укрытия и, молниеносно присев, возобновил стрельбу. Операторы уже не выглядели такими растерянными: они поняли тактику советского спецназа и приготовились обстрелять русских в ответ. Несколько пуль пронеслось над головой лейтенанта. К счастью, противник не ожидал, что Зуйков присядет. Еще они полагали, что русские опрометью кинутся следом…

Лейтенант произвел три выстрела — одно тело упало. В этот момент из молельни высыпали остальные «дончане» и обрушились на врага.

Их двое, всего-то двое!.. Вот сколько человек осталось от охраны радиостанции. Один из них, оттолкнув приятеля, бросился прочь… К лестнице? Вряд ли. Он уже не собирался подниматься на второй этаж, там делать нечего. Беглец рассчитывал добраться до восточного входа, чтобы скрыться в лесу. Сообразил, что всех русских не перестреляет, и надумал бесславно покинуть поле боя, бросив сослуживца.

Увы, себе хуже сделал. Тот американец, которого толкнули, покачнулся, замешкался и не успел совершить ни единого выстрела, из-за чего позволил спецназу приблизиться достаточно, чтобы двумя меткими попаданиями уложить обоих…

Миссия была завершена…

Богданов беглым взглядом окинул зал нижнего этажа. Повсюду трупы погибших от взрывов и пулевых ранений. Девять тел. В пагоде воцарилась тишина. Полковник провел отряд до восточного выхода — здесь никого. Затем спецназ с осторожностью поднялся по лестнице и обследовал второй этаж. Тоже пусто, только брошенная снайперская винтовка, владелец которой взял более подходящее оружие, когда направился к западной лестнице, чтобы напасть на русских с тыла.

Отряд еще некоторое время покружился в здании. Здесь особо негде было укрыться, на каждом этаже, кроме последнего, — молельня, две лестницы, четыре колонны и какие-то ниши, непонятно для чего предназначавшиеся.

Покончив с обследованием пагоды, Богданов распорядился возвращаться в подземный блок, чтобы сообщить Казанцу, что никто из товарищей не пострадал, и провести обыск центра связи. Необходимо осмотреть ЭВМ, снять с них катушки с магнитной лентой, а заодно забрать документацию. Кроме того, не помешает потолковать с пленником, чтобы он сообщил как можно больше о катакомбах: сколько входов, сколько выходов, к каким объектам ведут, какая и где выставлена охрана.

Выйдя с отрядом во двор, командир заметил, что Лепилин с любопытством разглядывает прихваченную из пагоды снайперскую винтовку, хотя прекрасно знаком с этой моделью. Типовая М40 от фирмы Ремингтона, даже не модифицированная. Что же привлекло внимание капитана КГБ?

Богданов приблизился, и Алексей, без слов поняв, что нужно командиру, со скептической усмешкой повернул приклад так, чтобы читались буквы. Владелец винтовки дал имя любимому оружию и аккуратно нацарапал его на металле. Надо заметить, явление не редкое среди снайперов, особенно в странах НАТО. Если не считать тех, кто особо гордится умением метко разить из любого вида оружия, многие снайперы горячо привязываются к своей винтовке — «подружке». Так было и с погибшим стрелком. Надо полагать, первоначально он служил в ВС, поколесил по миру, обеспечивал прикрытие бойцам в Азии, Африке и Латинской Америке, полагаясь на оружие, благодаря которому оставался жив и обрывал жизни других. Затем его заметили в ЦРУ и пригласили для выполнения более специфических заданий. Пять, всего лишь пять букв на прикладе, но как много они говорят о человеке. Кто-то скажет, что он простой солдатик, которого правительство и спецслужбы отправили убивать, а он покорно подчинился, поверив агрессивной буржуазной пропаганде. Подчинился ли, поверил ли? Некоторые вырастают бандитами и карьеру свою строят так, чтобы получить возможность творить зло, прекрасно осознавая, что делают. Видимо, потому-то снайпер покинул американскую армию, которая не удовлетворяла его кровожадности, показалась чересчур «гуманной». То ли дело Центральное разведуправление, где раскрывают сомнительные «таланты» наемные убийцы всех мастей!

Пять букв… WIDOW…

— «Вдова», — перевел Богданов.

В зловещем прозвище обнаружился двойной смысл. Металлическая красотка, сделавшая вдовами десятки женщин, теперь и сама овдовела. Остывающее тело ее хозяина распласталось на полу пагоды под витиеватыми буддистскими росписями…

«Первым делом надо оповестить корейцев, что мы обнаружили и ликвидировали шпионский радиоузел», — думал Богданов, покидая пагоду. Он связался с Нам Чонхо по портативной рации. Подполковник выдал краткий ответ: «Сигнальную ракету видел, вместе со своими людьми уже на подходе».

Затем «дончане» вернулись в подземный центр связи, где Казанец доложил об отсутствии происшествий. «Гости» не появлялись, пленник вел себя смирно.

Американец полусидел-полулежал на полу, вытянув и широко раскинув ноги. На спецназовцев старательно не смотрел, демонстративно уставившись в одну точку. При этом определенно не медитировал, а значит, отмечал каждый шаг русских и планировал линию поведения. Немного наигранно и ненатурально. По-настоящему подавленный и равнодушный к происходящему человек вел бы себя по-другому: рефлекторно реагировал бы на резкое движение и внезапные звуки, но смотрел бы отсутствующим, невидящим взглядом.

— А ну-ка, мужики, пошарим в их «каптерке»! — весело предложил Богданов, не уделяя внимания пленнику. — Найдем полотенце и канистры с водой. Сил нет, хочу морду умыть и превратить ее в лицо. Я бы даже сказал, слово «морда» тут не годится, надо что-то похуже. Весь задымленный, прокопченный, в пыли и в щепках. Жуть!

— Мы тут все такие, — хохотнул Лепилин.

Вода и чистые полотенца нашлись быстро. Парни принялись приводить себя в порядок, обтирая лица, шеи и руки. Умывались жадно и с наслаждением. Хотелось смыть не только и не столько пыль, сколько минувший бой. Во-первых, чудовищную усталость, ощущать которую поначалу накачанное адреналином тело отказывалось, а теперь испытывало в полной мере. Во-вторых, увиденную смерть. Хоть кровь и не попала спецназовцам на кожу, но зрелище гибели людей само по себе оставляет отпечаток. Неприятный, омерзительный, липкий след, от которого трудно избавиться. Необходимо нечто вроде символического омовения.

— Мурло! — вдруг ни с того ни с сего торжественно объявил Леха-балагур.

— Ты о чем? — раздалось сразу несколько голосов.

Даже американец подозрительно покосился на ликующего капитана, по лицу которого обильно стекала вода.

— Богданов сказал, что слово «морда» не годится, чересчур мягкое. Вспомнил я, какое слово жестче. «Мурло»!

— Давай, мой свое мурло! — сердито проворчал Дубко под дружное хихиканье товарищей. — Я думал, он что-то умное скажет. Эх, Лепилин…

Покончив с умыванием, посвежевший Богданов распорядился посадить связанного оператора на стул, снять кляп и узнать, не желает ли американец пить.

— Заодно, Казанец, повязку проверь, не усилилось ли кровотечение, — добавил Вячеслав Антонович, после чего переключился на другие дела: — Зуйков, отвечаешь за вход. Лепилин, на тебе арсенал. Составь опись оружия для конфискации. Дубко, тебе поручаю работу с документами. Проверить все бумаги, какие найдешь, и подготовить к изъятию. Дорохин, ты со мной. Надо осмотреть оборудование, отключить радиосвязь и снять бобины с магнитной лентой, повезем их в Москву на дешифровку.

Зуйков отправился на караул в «каптерку», Лепилин скрылся в арсенальной. Остальные принялись за методичный, тщательный обыск, обследуя каждый уголок.

Американец мало-помалу утрачивал самообладание, нервничал. Он не понимал происходящего. Думал, что русские по возвращении немедленно приступят к допросу, и внутренне готовился. Как ни странно, нет, их полностью поглотил обыск. Только этот молодой крутится вокруг, но без суеты. Осмотрел его рану: пуля прошла насквозь через левую руку, не задев кость и не причинив серьезных повреждений, молча принес кружку с водой, не пытается ничего выведать. Загадочные русские. Наверное, они английского не знают, поэтому так себя ведут. Или все-таки катушки компьютеров значат больше, чем информация от пленника? Неужели?.. — На лице раненого промелькнула растерянность.

Между тем полковник добивался именно такого результата. Оператор должен усвоить, что внимание КГБ стоит дорого, и сейчас любая бумажка важнее, чем показания этого субъекта. «Кстати о бумажках», — отвлекся Богданов.

— Дубко, есть что полезное? — спросил он.

Замкомандира сосредоточенно складывал обнаруженные в комнате папки и отдельные листочки в три стопки. Он поднял глаза на полковника:

— В шкафах полным-полно папок, я выбрал сводные ежемесячные отчеты за последний год. — Указательный палец майора коснулся толстенной стопки. — Здесь техническая документация. Возможно, есть что-то о работе ЭВМ. — Палец переместился на вторую стопку, толщиной поменьше. — А еще в ящиках вон того стола нашел несколько приказов. — Палец несколько раз строго постучал по тонкой стопке листочков.

— Все на английском… — задумчиво протянул Богданов. — На корейском есть?

— Представь себе, нет. То есть пока не нашел, но продолжаю искать.

— Отлично! Что нашел, упаковывай. Если наши мешки не годятся, то поищи в «каптерке» или на складе, во что сложить бумаги.

Группа знала, что в ходе операции с вражеского объекта предстоит забрать документы, которые могут заинтересовать руководство, а потому спецназ захватил с собой несколько пустых мешков из прорезиненной ткани для упаковки и перевозки наиболее значимых материалов. Аккуратно свернутые, эти мешки были уложены вместе с боезапасом и прочим снаряжением.

— Есть! — бодро ответил Дубко и принялся за дело.

Отбросив нарочитое равнодушие, американец пристально следил за указательным пальцем майора. Постукивания по приказам были оператору явно не по нутру, они выглядели так, словно русские нашли то, что им нужно. И сейчас церэушника не на шутку встревожило, представляет ли он вообще какую-то ценность.

«Главное — не переигрывать», — напомнил себе Богданов и, заботливо упаковав снятые с ЭВМ бобины, кивнул головой Казанцу.

Юрий встал к пленнику ближе, чтобы предупредить его возможные рывки или другие резкие движения. Полковник неспешно пододвинул пустой стул к оператору и присел. Глаза русского и американца оказались на одном уровне, и они не сводили взгляда друг с друга. Агент отбросил показную браваду, но старался казаться спокойным. Выдержка завидная, конечно, надо признать. Даже пот, пропитавший одежду и волосы, не портил впечатления, так как было видно, что американец вспотел из-за раны и кровопотери, а не от страха. Хороша подготовка в ЦРУ!

Богданов тоже был спокоен. В том и заключалась вторая причина, по которой он откладывал допрос. После жаркого боя, после увиденных смертей, после беготни под жужжащими — и жалящими! — пулями ни полковник, ни его отряд не были готовы к общению с агентом. Разгоряченные, запыхавшиеся, перевозбужденные, озлобленные, какой допрос они могли провести? Требовалось умыться, отдышаться и отвлечься на какое-то нейтральное занятие. Обыск — лучший вариант. Тихонько возишься с вещичками, аккуратно раскладываешь их по кучкам, а заодно упорядочиваешь дыхание, эмоции, мысли…

— Хочу, чтобы вы знали, — начал на английском Богданов, — где-то через полчаса сюда прибудут сотрудники северокорейского Департамента госбезопасности. Наша задача — передать вас этим людям. Полагаю, они захотят вас обменять на кого-то из своих агентов, захваченных южнокорейцами или вашими соотечественниками. Да, скорее всего, именно так и будет.

Полковник не спросил ни имени, ни звания, безразличный к таким «мелочам». Говорил негромко и вежливо, слова не чеканил, речь его звучала плавно, словно в подземелье непринужденно беседовали двое гражданских. Пленник неспешно опустил и поднял веки, продолжая выдавливать из себя невозмутимость.

— Точно я не знаю, конечно. Возможно, они захотят вас допросить…

Сказав это, Богданов о чем-то задумался, всем своим видом предлагая американцу тоже крепко подумать. Раненый, помрачнев, опустил глаза в пол.

— Да-да. Наши северокорейские товарищи, наверное, интересуются старыми японскими тоннелями, поэтому могут задать вам несколько вопросов, — снова заговорил полковник.

Пленник поднял взгляд. Его зрачки неудержимо расширялись. Правое веко моргнуло, выдавая нервный тик. Он не понаслышке знал, как умеют допрашивать корейцы.

— Пока мы еще с вами, скажите, не нужно ли вам чего. Поесть? Сходить в уборную? С вашей раной, кстати, не помешает принять антибиотики. Если в здешней аптечке есть такие, то скажите мне название, и я поищу для вас. Лично я не знаю названий американских лекарств.

Богданов лукавил, названия антибиотиков более-менее одинаковы на всех языках, угадать необходимый препарат нетрудно. Но американец должен сам попросить. И он попросил. Назвал лекарство и добавил «пожалуйста».

— Дубко, оставь пока бумаги! — распорядился командир. — Поищи в аптечке то, что он попросил.

Замкомандира внимательно следил за ходом допроса, хотя при этом ни на секунду не отвлекался от работы с бумагами, поскольку пленник не должен был знать, что допрос уже начался. Пусть считает, что допрос для него начнется с прибытием северокорейцев. Услышав приказ полковника, он отложил документы, кивнул и вопросительно посмотрел на Казанца, который жестом показал, что аптечка хранится в «каптерке».

Богданов откинулся на спинку стула и принялся наблюдать за Дорохиным. Тот тоже не отвлекался на пленника, возился с оборудованием, выписывая что-то (по всей вероятности, технические характеристики) на листок бумаги.

— Как думаешь, Николаич, хозяева сюда заявятся? Радиоузел отправил сигнал «красный код» и перестал выходить на связь. Они же захотят проверить, что случилось.

Краем глаза он следил за оператором. Хитрый черт умудрялся оставаться непрошибаемым. Его внутреннее волнение выдавали увеличенные зрачки, время от времени подрагивающее веко и периодически вздувающиеся вены на шее. Насколько можно было понять, русского языка пленник не знал, иначе как-нибудь отреагировал бы на диалог спецназовцев.

— Я полагаю, они, получив предупреждение, укрепили охрану на выходе из тоннеля, — выдвинул гипотезу Дорохин. — Быть может, захотят его взорвать или засыпать. Но пока выжидают, пытаются разобраться в случившемся. Знаешь, прошло слишком мало времени, чтобы принимать ответственные решения. Они надеются, что кто-то из персонала радиостанции с ними еще свяжется.

— Я тоже так считаю, — согласился Богданов. — Да и наш парень ведет себя слишком смирно. Если бы он ожидал скорый штурм, то вряд ли смог бы себя контролировать, чем-нибудь дал бы понять, что его люди на подходе.

— Это точно.

Вернулся Дубко с пузырьком, в котором, как горошины в погремушке, звонко перекатывались таблетки. Американец попросил две, Казанец отсчитал и положил их ему на язык, после чего дал воды запить.

Раненый проглотил лекарство, выпил много воды, затем поблагодарил. И с некоторым удивлением спросил:

— Вы не собираетесь меня допрашивать?

Плотину прорвало. Богданов добился того, к чему стремился.

— Нам это не нужно, — скупо ответил он. — Получением информации займется ДГБ. Корейцы это умеют. Вы и сами видели, как задают вопросы южане. Северяне не лучше.

Нервный тик усилился, затронув не только веко, но и щеку. В южнокорейском отделении ЦРУ состояло довольно много агентов местного происхождения. Видавшего виды американца всегда ужасало, с каким изощренным садизмом истязали южане попадавших к ним в лапы коммунистов, членов оппозиции, вольнодумную интеллигенцию и других бедолаг, большинство из которых даже не были связаны с КНДР, а просто осмелились критиковать режим Пак Чон Хи. Поэтому оператор в красках представил, что его ждет. А если учесть, насколько велика ярость северян и как сильно они хотят отомстить, то нетрудно додумать, какие формы примет допрос американца.

В действительности Богданов не знал, будут ли пытать оператора подчиненные Нам Чонхо. Вряд ли. С какой, спрашивается, стати кого-то пытать? Сопротивление человека всегда можно обойти другими способами, главный из которых — убеждение. Американец истово верил в предстоящий «допрос третьей степени», а полковник не собирался разубеждать пленника. Церэушник боялся, что к нему бумерангом вернется та боль, которую он и его подельники причиняли людям, оттого и нервничал.

— Вы ведь из Москвы? — спросил пленник.

У него напряглись жилы на шее и вспыхнули глаза, хотя лицо оставалось неподвижной маской, а дыхание не участилось.

— Верно.

— Я располагаю сведениями, которые интересны для КГБ.

— Мы собрали здесь достаточно информации, уж поверьте.

— Моя информация касается катакомб, — поспешил объявить оператор. — Здесь вы не найдете о них никаких материалов, даже чертежей…

— Катакомбы — это дело ДГБ, — перебил его Богданов. — Почему вы решили, будто нас они заинтересуют?

Американец не мог скрыть нервной дрожи. По необъяснимой причине спецназовцы, убившие его товарищей, вызывали у него гораздо большее расположение, чем корейцы. Богданов догадывался, что отчасти в том повинно расовое предубеждение. Корейцы казались более опасными, чем русские; они азиаты, поэтому не вызывали доверия, в отличие от белых людей. Второй причиной расположения служил профессионализм, продемонстрированный спецназом. Советские бойцы показали себя не шайкой головорезов, а гражданами цивилизованной страны. Группа «Дон» оружие применяла только против вооруженного врага в прямом столкновении. По отношению к раненому противнику агрессии никто не проявлял. Напротив, бой еще не был завершен, а русские нашли время оказать ему медицинскую помощь, затем дали воды. В руки северокорейцев передают его в целости и сохранности, насколько это возможно после перестрелки. Есть о чем призадуматься…

Вроде бы мотивы оператора предельно понятны. В то же время было и то, чего Богданов уразуметь не мог. Не получив ни разу по морде (или по мурлу, как сказал бы Лепилин), парень вдруг раскололся. Вот эта быстрота, с которой агент пошел на измену, вызывает сомнения. Уж не «дезу» ли задумал слить им американец, разыграв страх перед корейцами?

— Меня зовут Скотт Истленд, звание — капрал, — ни с того ни с сего представился пленник. — На станции слежения служу два года.

— Вы не ответили на мой вопрос, капрал Истленд, — напомнил полковник.

— До службы на станции был полевым агентом в Сеуле, несколько раз осуществлял вылазки на территорию КНДР, — продолжал излагать вехи своей биографии капрал.

— Так, и что?

— Правительство Северной Кореи заочно приговорило меня к смертной казни.

В кабинете директора Центральной разведки было только двое. Во-первых, сам директор, Джордж Буш; во-вторых, его заместитель, Генри Ноуч. Замдиректора — местная достопримечательность. Ему пятьдесят один, а он уже почетный реликт ЦРУ, сделавший блестящую карьеру, хотя никогда при этом не участвовавший в тайных операциях. Впрочем, он служил офицером военно-морской разведки начиная с 1943-го, а затем в Корейскую войну, прежде чем в 1953 году попал в Управление на должность военного аналитика. Так что назвать его полным профаном и «книжным червем» было бы неверным и оскорбительным.

— Что слышно из Сеула, Генри?

— Наш узел связи на территории КНДР прекратил свою работу. Сведений о пленных пока не поступало. Нельзя исключать, что их попросту нет. К сожалению, в руки коммунистов попало очень много ценной информации, добытой годами тяжелого труда. А еще они захватили технику.

За компьютеры Бушу было обиднее всего. Новенькие CCN2, их использование должно было стать прорывом и позволило бы завершить создание Евразийской аналитической сети, пригодной для одновременной обработки данных почти со всего Восточного полушария. Какое-то время директор молчал, затем, наконец, с раздражением произнес:

— Обидно. Не на это мы рассчитывали. Я думал, инцидент на «Мосту Невозврата» отвлечет северокорейцев от работ по восстановлению западного тоннеля.

— К моему величайшему сожалению, эффект получился прямо противоположный, провокацией мы лишь привлекли внимание к своему объекту. Не представляю, каким образом северокорейцы связали воедино все факты… Хотя нельзя исключать, что здесь замешана небезызвестная «рука Москвы». Три дня назад, 24 августа, в Пхеньян прибыла какая-то советская делегация «по обмену опытом».

— Знаю я этот «обмен опытом»! — огрызнулся Буш.

Ноуч невесело хохотнул.

— Точно так же мы отправляли Билла Клинтона в путешествие по Чехословакии и СССР в 1969-м, — прокомментировал он. — У нас сбор данных называется «путешествием», у них — «обменом опытом».

— Кто такой Клинтон?

— Неважно… Ему тогда не хватало денег на учебу. Мы помогли окончить Йель в обмен на небольшую услугу. Теперь он доктор права и всем вокруг рассказывает, что любой небогатый американец может окончить престижный университет, если будет достаточно целеустремленным.

— Законник?

— Нет, хвала небесам. Пошел в политику, метит в губернаторы. Башковитый паренек, слегка подражает Джону Кеннеди. Как знать, возможно, будет вашим соперником в борьбе за Белый дом.

— Перестаньте вы!

— Полноте, Джордж, мне известно о ваших амбициях. Я не возражаю, чтобы вы выдвинулись в президенты.

Голос ветерана звучал успокаивающе, и Буш глубоко вздохнул:

— Сейчас приходится думать о политических играх иного рода. Необходимо перестроить работу Управления в Южной Корее и обезопасить наши контакты в КНДР.

Ноуч кивал, поправляя пальцем сползающие на кончик носа очки с большими стеклами.

— Но на первом месте — урегулировать ситуацию на полуострове. Вы слышали об английском моряке XVIII века Роберте Дженкинсе? — спросил Буш и сам же ответил: — Он был капитаном торгового судна. В 1738 году этот малый явился в английский парламент и показал там свое отрезанное ухо как доказательство зверств, которые чинят испанцы в Карибском море.

— Карибский кризис XVIII века? — с усмешкой спросил Ноуч.

— Вот именно, Генри. В результате на следующий год Англия выступила войной против Испании. Конфликт этим не ограничился, год спустя в него оказалась втянута вся Европа, и у каждой стороны нашлись какие-то свои претензии. Раздел сфер влияния в Карибском бассейне вылился в борьбу за австрийское наследство.

— Понятно. Да, я тоже вижу историческую параллель с инцидентом в Пханмунджоме. Принцип домино?

— Смотрите глубже. Принцип домино морально устарел, он уже не годится для стратегического планирования. Историю английского моряка я услышал от нашего президента. Господин президент несколько раз повторил, что мы не должны допустить втягивания Соединенных Штатов в войну за тополевое дерево подобно тому, как Европа вела войну за ухо Дженкинса.

— Президент отлично проиллюстрировал свою мысль, — похвалил Ноуч, деликатно избегая рассуждений о том, прав ли Джеральд Форд или заблуждается.

Судить о вопросах войны и мира не входило в компетенцию замдиректора ЦРУ. Его дело — разгребать завалы, когда кто-то напортачит.

— Мы не должны допустить еще один эпизод международной угрозы. Настало время буквально увидеть лес за деревом, взглянув на более масштабный вопрос нашего участия в корейском конфликте.

Буш говорил и говорил, объясняя то ли Ноучу, то ли самому себе, что предстоящая переоценка их позиции в Корее должна основываться на понимании того, что многие из основополагающих международных принципов устарели и фактически послевоенная эпоха во внешней политике США подходит к концу. Сокрушительное поражение во Вьетнаме показало как минимум пределы военной мощи Америки даже против относительно слабых противников. Штаты еще не нашли новый путь, поэтому пребывают в замешательстве. Представления о внешней политике меняются, но остатки старых традиций по-прежнему определяют большинство действий Белого дома и Пентагона. Да и Центральной разведки тоже, говоря начистоту. Госсекретарь, определяющий внешнюю политику США на данном этапе, заявляет, что «мы должны быть очень осторожны с теми обязательствами, которые берем на себя». Следом требует «неукоснительно соблюдать взятые на себя обязательства». Хорошо ему, Киссинджеру, раздавать противоречивые указания. Или же они не настолько противоречивы? Или же старый ловкач учит гибкости, которой современные политики не обладают?

Америка взвалила на себя 42 официальных военных обязательства, многие из которых имеют неясное происхождение, но притом остаются в силе и в значительной степени не подвергаются сомнению. Договоры о военной помощи, исполнительные соглашения и сделки с оружием вовлекают США в отношения с примерно девяносто двумя странами. Штаты вынуждены «неукоснительно соблюдать» огромный груз наследия холодной войны — независимо от того, отвечают ли эти обязательства национальным интересам или нет. А все потому, что много лет подряд Америка с готовностью присоединялась к любой стране, которая обещала помочь подавить коммунистическую угрозу — даже в самых отдаленных и труднодоступных уголках планеты.

— Новая внешняя политика США, адекватная современным реалиям, не возникнет в готовом виде, Генри, — резюмировал Буш. — Нам предстоит долгий сдвиг к концепции, удовлетворяющей требованию наращивать международное влияние.

— И как лично вы понимаете слова Киссинджера? — поинтересовался Ноуч.

— Есть хорошая пословица: «Обещать — одно, исполнить — другое».

— Политика пустых посулов? — задумчиво поджал губы Ноуч. — Резонно. Обещание американской дружбы — хороший «пряник», за которым многие потянутся.

— Назовем это политикой предельной осторожности в отношении любых обязательств, как предстоящих, так и уже взятых на себя. Многие из наших нынешних обязательств перед зарубежными странами нуждаются в пересмотре с точки зрения их актуальности. Но это только первый столп нового внешнеполитического курса.

— А второй столп?

— Вопросы внешней политики должны решаться не только оружием.

— Ага, хваленая «челночная дипломатия» Киссинджера! — поспешил с выводом Ноуч.

— Отнюдь. Челночная дипломатия — миф по большому счету. Ради наращивания влиятельности Америке предстоит усилить свое участие в глобальном движении топлива, минералов и продовольствия. Заметьте, Генри, Центральная разведка тоже не уедет далеко на убийствах, интервенциях и секретности. Управление обязано больше внимания уделять контролю за распределением мировых ресурсов. В особенности — ресурсов стратегических. Вы же понимаете, Генри, что провокация на «Мосту Невозврата» проведена отнюдь не ради ремонта тоннеля?

— О, я прекрасно это понял, Джордж. Главная цель операции — вызвать резонанс в правящих кругах Франции и тем самым сорвать ее сделку с Южной Кореей.

Буш посмотрел на своего заместителя с недовольством. При всех своих аналитических способностях Ноуч так и не ухватил той мысли, к которой его терпеливо и многословно подводил начальник. Толковый сотрудник оставался полностью в прошлом, он закрыт для новых веяний. Воистину, реликт.

— Нет, Генри. Не просто резонанс. Наша цель — взять под контроль движение стратегических ресурсов в мире. В данном случае тех ресурсов, которыми французы распоряжаются чересчур вольно, в ущерб нашим интересам на Востоке. А если говорить точнее, то не «французы», а один конкретный француз — Жорж Басс.

— Кто он?

— Производственный директор в той компании «Кожена», что вела переговоры с Южной Кореей о поставках материалов. Формально не он возглавляет предприятие. И уж тем более не он определяет формат сотрудничества Франции и Кореи. Но по факту именно Басс непосредственно стоит за сделкой, он ее вдохновитель и лоббист. Другие фигуры, облеченные большей властью, ему потакают и предоставляют свободу действий, чтобы в случае осложнений отойти в сторонку с чистыми руками и незапятнанной репутацией.

Буш прошелся по кабинету и многозначительно произнес:

— Большинству людей присуще головокружение от высоты, Генри.

— Согласен, мне тоже… — робко ответил Ноуч и запнулся, понимая, что Буш опять говорит с ним иносказательно.

— Стоит человеку сесть на кресло повыше, как голова начинает кружиться от мыслей о собственном величии. Сразу кажешься себе таким влиятельным и всесильным, что вправе творить любую дичь, и никто тебе не указ. В упор не видишь, что политика — это система сдержек и противовесов. А главное, перестаешь видеть, что, сколь бы высоким ни оказалось твое кресло, всегда отыщется тот, кто сидит выше.

Эту поразительную, не укладывающуюся в голове особенность политики замдиректора узрел очень давно. В годы армейской службы мироустройство казалось простым и ясным. Земля имеет форму шара, а власть — форму пирамиды. Внизу рядовые, выше офицеры, затем министр обороны, а на самой верхушке сидит Верховный главнокомандующий — президент Соединенных Штатов. Чего проще! Но реальность оказалась гораздо более запутанной и многогранной.

Не может быть самым главным человек, который приходит к управлению на четыре года, максимум — на восемь лет, если переизберут на второй срок. В действительности президент решает не так уж много. Власть отнюдь не похожа на пирамиду, у нее словно нет вершины. Всякий раз, едва Генри начинало казаться, будто он понял, кто сидит выше всех и дергает за ниточки, выяснялось, что и на этого человека оказывают воздействие некие неизвестные лица, еще более могущественные.

Тем временем Буш продолжал раскрывать свою мысль, подводя собеседника к определенным выводам:

— Жорж Басс — из таких персон. Двадцать с лишним лет возглавлял ключевые предприятия с государственным участием, отчего и возомнил о себе невесть чего. Опасаюсь, что он не внял нашим доводам.

— И что вы планируете делать, Джордж?

— Пока ничего. Инцидент с топором убедил Францию не торопиться заключать сделку с режимом Пака. Однако, помимо Южной Кореи, есть и другие страны, с которыми пожелает сотрудничать «Кожема». Доходят слухи, что Басс инициировал переговоры с Ираном. Поэтому, даже если нам удастся приструнить Пака, проблема никуда не исчезнет. Проблема — Жорж Басс.

— Вы пытались нажать на него?

— Как видно, недостаточно сильно.

Ноуч нахмурился.

— Вы полагаете?.. — Он не закончил вопроса.

— Если придется, Генри. Если придется…

Скотт Истленд не сказал, в чем конкретно состояли его вылазки. Надо полагать, диверсии, почти наверняка — с человеческими жертвами. Уточнять полковник не собирался, он согласился на взаимовыгодный обмен: капрала арестовывает советский КГБ, и тогда оператор рассказывает о катакомбах. В глубине души Вячеслав Антонович желал, чтобы правосудие свершилось и преступника настигла заслуженная кара. Но это детское желание примитивного возмездия, взрослый человек обязан смотреть на вещи иначе. И Богданову гораздо больше хотелось, чтобы смерти корейцев, погибших по вине Истленда, не были напрасны — это раз; и чтобы подобные вылазки не повторялись — это два. Для этого требовалось перекрыть входы и выходы в злосчастное подземелье.

Доставшиеся южнокорейцам три японских тоннеля, не слишком-то замысловато переплетенные изначально, стараниями ЦРУ разрослись в запутанный лабиринт, который насчитывал в общей сложности пять действующих выходов. Разбросанные в безлюдных местностях, эти выходы были замаскированы под пещеры, высохшие колодцы и другие объекты, не привлекающие внимания. В настоящий момент к каждому из пяти выходов были отправлены люди подполковника Нам Чонхо.

Топографию катакомб проектировали таким образом, чтобы случайно попавший в них человек заблудился и погиб, либо вернулся обратно, либо вышел по другую сторону границы, где его бы схватила охрана. Выйти к радиоузлу в монастыре Чоннимса, не зная правильного маршрута, было почти нереально. Советскому спецназу повезло в том, что группа «Дон» продвигалась по тоннелю, который не подвергался изменениям со времен Второй мировой, а потому не образовывал сложных «петель». Этот тоннель был засыпан, и американцы благоразумно отказались от мысли раскапывать вход, а потому не стали включать в систему лабиринта, с которой он соединялся лишь в трех точках.

В целом со слов капрала Богданов понял, что блокировать эти выходы не имеет смысла, поскольку сами по себе катакомбы останутся, а значит, американцы смогут соорудить новые. Поэтому самым верным решением будет уничтожение как выходов, так и входов. Входов с южнокорейской стороны существовало три, все они вели к старым бункерам близ Мачжи, которые захватила американская армия при отступлении японцев в августе 1945-го.

Таким образом, перед спецназом стояла задача заложить взрывчатку в этих трех точках, а затем, когда входы от взрывов обвалятся, точно так же подорвать пять выходов из катакомб. В идеале стоило бы заложить взрывчатку в центральной части лабиринта, на узловых участках, где пересекаются несколько тоннелей. Катакомбы обрушатся в центральной части, тогда-то уж их точно не удастся возродить. Но, по мнению Богданова, перестраховка излишня. Факт ремонта тоннелей говорит о том, что мягкая порода, в которой они проложены, основательно изъедена карстом, значительно усиленным строительными работами. Японцы с подобной проблемой просто не успели столкнуться. Американцы же эксплуатировали катакомбы слишком долго, вдобавок по мере расширения лабиринта активность грунтовых вод неуклонно возрастала. Словом, совсем как в пещерах, катакомбы начали стремительно обваливаться в лежащие под ними исполинские каверны.

Впрочем, принимать такое решение единолично полковник не собирался. Он предложил обсудить план действий на совместном собрании с отрядом и подполковником Нам Чонхо. Вполне вероятно, что корейцы вообще откажутся от помощи советского спецназа. Вражеский объект уничтожен, наличие биолаборатории не подтвердилось, стало быть, у «Дона» не осталось причин задерживаться в КНДР. Благодарим за гостеприимство, позвольте откланяться!

— Не я принимаю такие решения, — неопределенно ответил Нам Чонхо, а затем, осторожно подбирая слова, пустился в пространные рассуждения: — Насколько я могу судить, наша операция не завершена. Потому что шпионский объект включает в себя не только радиоузел, но и подземные коммуникации. Оставим их в рабочем состоянии — и сохранится угроза диверсий против моей страны и Советского Союза.

Он посмотрел на «дончан». Богданов поддакнул, Нам Чонхо продолжил:

— Поэтому, если руководство КГБ сочтет необходимым участие группы «Дон» в полном… — Нам сделал паузу и потом с нажимом продолжил: — …в полном уничтожении объекта, то, пожалуй, мое командование одобрит ваше дальнейшее участие в операции.

Умен, дипломатичен и при этом абсолютно прав. Решение принимать Москве и Пхеньяну, хотя в силах полковника на это решение повлиять. Надо только проявить упорство и аргументировать свою позицию убедительно. Покидать Корею, затормозив на полпути, Богданов не горел желанием. Он считал, что подземные коммуникации требуется ликвидировать вслед за радиостанцией. Мнение командира отряд полностью разделял. Нам Чонхо, судя по сказанному им только что, тоже не возражал, осознавая, насколько солидным опытом обладает спецназ КГБ.

Тем не менее обстоятельства требовали быть реалистами и исходить из того, что начальство сегодня же отзовет «Дон» обратно. Поэтому Богданов посвятил собрание обсуждению информации, полученной от капрала Истленда, и обмену сопутствующими соображениями по поводу предстоящей ликвидации катакомб. Пусть Нам Чонхо получит от советского спецназа прощальный подарок в виде детально проработанного плана по подрыву тоннелей.

Подполковник, несомненно, был доволен, он искренне рассыпался в благодарностях. У восточных народов вообще принято несколько раз сказать «спасибо», тогда как русские скупы в этом отношении. Лично Богданову по душе, когда без лишних слов пожмешь человеку руку. Рукопожатие и выражение лица скажут о твоей признательности. Как хорошо, как правильно? Единого рецепта нет и быть не может, поскольку культурные различия слишком велики, традиции слишком сильны. Нам — кореец, и этим все сказано. Он не протянет руки, не обнимет, не похлопает по спине — для него это чуждые, непонятные эмоции. Для нас же чужда и непонятна привычка сто раз повторять слова благодарности, отчего они начинают казаться фальшивыми, хотя это не так. Просто в общении с человеком нужно помнить о его корнях, о среде, в которой он взращен и воспитан.

Нам понял смысл прощального подарка, и во взгляде подполковника читалось еще большее уважение. Без русских обрушение катакомб проводилось бы интуитивно. В Советском Союзе подобная операция планировалась бы с привлечением колоссального объема научной информации: помимо обычных топографических карт, Богданов использовал бы геологические и геоморфологические карты, аэрофотографии, визуальные и тепловые данные со спутников.

Северная Корея пока еще отставала в научно-техническом развитии от СССР. Ее территория не исследуется с самолетов и спутников, геологические экспедиции не отразили строение здешних недр на картах. Поэтому Богданов обучал корейцев, как собирать необходимые данные из доступных архивных источников — от чертежей старинных рудников до отчетов егерей. Одним из весьма малочисленных плюсов длившейся четверть века японской колонизации было то, что заморские хозяева требовали от местных властей безукоризненного ведения документации, поэтому в архивах отыскалось немало полезных сведений.

— На устойчивость сводов влияют длина тоннеля, его изгибы, перепады высот, тип грунта, наличие водоносных пластов, — пояснял Богданов окружившим его корейцам. — Важно учитывать риск обвалов в сильно закарстованной области.

В какой-то момент Чон Урам взмолился:

— Стойте-стойте, товарищ Богданов! Я таких слов не знаю. Или знаю, но перевести все равно не смогу.

— Когда я говорю «карст» или «закарстованный», вы говорите «подземные полости», «подземные пустоты». Они — наша главная угроза. Катакомбы сильно подточены водой, от взрыва они или обрушатся, или провалятся в глубинные каверны, или будут затоплены грунтовыми водами — одинаково вероятны все три исхода. Видите, сколько значков я нанес на карту? Это свидетельства активности подземных вод.

Полковник отметил в окрестностях катакомб родники, говорившие об обилии подземных вод. Рядом с родниками соседствовали заброшенные ломки гипса, говорившие о том, что недра в этой местности сложены породой, в которой вода с особой энергией промывает трещины и каверны.

— Рельеф тоже против нас, — продолжал Богданов. — Он говорит о том, что подводные воды скапливаются вот в этом пониженном участке между двумя возвышенностями.

— То есть при взрыве саперы либо будут погребены заживо, либо утонут? — уточнил переводчик.

— Именно так и переведите командиру, — подтвердил Богданов. — Саперам после закладки взрывных устройств потребуется отойти как можно дальше. Но на любом расстоянии риски весьма высоки. В идеале саперы должны покинуть тоннели и после этого произвести взрыв, но у нас нет шнура настолько большой длины. Радиосигнал же в катакомбах не пройдет. Придется довериться взрывателям замедленного действия.

— Но плюсы какие-нибудь есть? — Выслушав переводчика, подполковник не мог скрыть разочарования и обеспокоенности.

— Есть, — заверил Богданов. — Со слов арестованного, бункеры размещены вдоль подножия холма. Думаю, в этой части грунты особенно неустойчивы, то есть даже сравнительно слабого заряда хватит на то, чтобы вызвать не только обвал тоннелей, но и оползень, который засыплет все фортификации.

Спецназ продолжил обсуждение заключительного этапа операции. Капрал клялся, что ловушки в катакомбах отсутствуют. Бункеры невелики, поэтому в каждом из них могут находиться не более четырех человек, вооруженных преимущественно легким стрелковым оружием.

В центре связи нашлась чистая миллиметровка, на листе которой американец по памяти набросал от руки чертеж лабиринта. Сейчас, глядя на эту картинку, спецназ намечал возможные пути отхода и запасные позиции на случай столкновения с врагом в тесноте подземелий.

— Сильно сомневаюсь, что американцы пойдут в тоннели. Операторы предпочтут поджидать нас в бункерах, надеясь, что мы попытаемся проникнуть внутрь укреплений и заложить там взрывчатку. В бункерах у американцев несомненное преимущество, нас там легко перебьют, поэтому правильно будет разместить взрывные устройства на небольшом расстоянии у подземного входа в бункеры.

На финальный разбор полетов спецназ отложил обсуждение непредвиденных ситуаций из разряда «что, если». Что, если противник спустится из бункера в тоннель? Что, если взрывчатка не сработает? Что, если кто-то из группы получит ранение? Кому отвечать за установку взрывчатки, если группа разделится? Отвечая на каждый из этих вопросов, Богданов пояснял, как важно изучить жесты-сигналы для сохранения тишины, использовать эхо для обнаружения противников, правильно укомплектовать аптечку, иметь при себе набор инструментов для осмотра и ремонта взрывных устройств.

Напоследок он предложил провести для людей Нам Чонхо небольшую тренировку подземного боя, то есть тактики боевых действий в замкнутом пространстве при минимальном освещении.

— Мы отработаем проверку углов, встречу с засадой в узком коридоре, эвакуацию раненого при обрушении части тоннеля, — расписывал полковник программу предложенных тренировок. — Также выполним комплекс упражнений на командную работу в темноте и при дефиците кислорода.

Нам принял предложение, но было видно, что он погружен в свои думы.

— Вы уверены, что входы в лабиринт охраняются американцами?

— Так сказал арестованный. Но даже если бы не сказал, и без него понятно, что охрана там выставлена.

В разговорах с подполковником Богданов называл пленника «арестованным», делая вид, будто не знает его имени и звания. В противном случае корейцы проверят капрала по своим документам, узнают о вынесенном ему приговоре и затребуют Скотта Истленда для отправления правосудия. Вячеслав Антонович обещал Истленду, что не выдаст его ДГБ, если только руководство не прикажет поступить иначе.

— Нет-нет, товарищ Богданов, вы меня не поняли. Я хотел узнать, кто именно охраняет бункеры — американцы или южнокорейцы?

Вопрос застиг полковника врасплох. Командир «Дона» не предполагал, что существует принципиальная разница. В самом деле, чем одни отличаются от других? Или в Корее не работает русская поговорка про хрен и редьку?

Нам заметил недоумение на лице Богданова и пояснил:

— Южнокорейцы представляют собой более опасных противников. Наперед знаю, что они попытаются вас атаковать в тоннелях, причем не ограничатся перестрелкой. Они постараются втянуть ваших людей в рукопашную схватку, в которой одержат победу.

Наверное, Богданов выглядел в тот момент ошалелым, отчего кореец поспешил вежливо пояснить:

— Прошу принять мои извинения, товарищ Богданов, но это правда. На такой ответственный объект я бы поставил лучших своих людей, в совершенстве обученных единоборствам. Южане поступают точно так же. Их ключевые посты охраняются мастерами тхэквондо. В узком темном пространстве такие навыки смертельны, вам не остановить этих бойцов.

— Что же вы предлагаете?

— Предлагаю в ближайшие сутки провести с моими людьми комплекс тренировок, как вы и планировали, а потом отбыть домой. Ваши уроки и ваши указания будут нами усвоены и использованы с великой признательностью.

Растерянность отступила. Умеющий смотреть фактам в лицо Богданов признавал, что по части восточных единоборств его группа подготовлена слабо. «Каратисты» покалечат его ребят. В то же время полковник не страдал от избыточной тяги контролировать все и вся. Раз на заключительном этапе операции «Дон» помочь ничем не сможет, получается, надо предоставить работу специалистам. В этом тоже есть свои плюсы: не придется пускаться в объяснения перед руководством, доказывая необходимость участия спецназа в подрыве катакомб.

И все же торопиться с ответственным решением не хотелось. «Дончане» уже прошли один тоннель и представляют, с чем можно столкнуться под землей. Для корейцев же катакомбы — это старые карты, которые русский друг изрисовал причудливыми значками. Потому-то содействие советского спецназа позарез необходимо ДГБ. Как же поступить?

В голове Богданова родилась идея. Предположим, Нам Чонхо отправляет три отряда лучших бойцов к трем бункерам на территории Республики Корея, и в каждый из этих отрядов входят по два бойца «Дона» в качестве инструкторов.

Богданов широко улыбнулся Наму:

— Спасибо за предупреждение. После тренировок обсудим с вами новый план.

Светофор моргнул, черная «Рено» возобновила движение по бульвару Франсуа Распая. Сидевший за рулем Андре Жиро недолюбливал этот маршрут из-за поставленной здесь статуи Бальзака работы Родена, похожей на монстра. Так и кажется, что автор «Человеческой комедии», нахмурившись, гипнотизирует тебя своим испепеляющим оком, прячущимся на дне громадной черной глазницы. К счастью, осталось проехать совсем немножко — на следующем повороте предстоит свернуть на бульвар Эдгара Кине, где и находилась конечная цель этой утренней поездки. Вот и бульвар Кине, аллея, протянувшаяся вдоль его центральной части, что по левую сторону от Жиро, тесно уставлена лотками, с которых продаются овощи и всякая всячина.

По левую сторону от аллеи простиралось вдаль кладбище Монпарнас. По правую, по которой ехал Андре Жиро, выстроилась вереница трех- и четырехэтажных домов, своим неоклассическим стилем подражавших архитектуре 1860-х, когда под руководством барона Османа выполнялась реконструкция Парижа. Оттого-то эти здания, воздвигнутые в начале века, нередко называют «постосмановскими». Изысканная строгость их фасадов сочетала в себе сдержанность и утонченную декоративность, характерную для архитектуры столицы.

В те годы, когда бульвар Эдгара Кине застраивался, он славился богемной атмосферой, так как художники превратили в мастерские десятки здешних квартир. Вечерами в аллее под тенью раскидистых крон звучали веселые голоса гуляк-авангардистов и задорный смех натурщиц. Приятно было думать, что сейчас кто-то из тех живописцев, теперь уже ветхий старец, доживающий свой век в квартирке наверху, смотрит на него из окошка и уносится воспоминаниями в те дни, когда принимал у себя в гостях неукротимого Брака и угощал его рюмочкой, ах, нет, бутылочкой мерло.

Миновав несколько «постосмановских» домов, первые этажи которых заняты магазинчиками и кафешечками, «Рено» притормозила у двухэтажного здания за номером 12, в торжественно-симметричном фасаде которого декоративные элементы барокко эклектично сочетались со строгими линиями неоклассицизма. На этот дом, построенный в 1910 году, было приятно смотреть. Он облицован светлым камнем теплого бежевого оттенка. Первый этаж выделен пятью массивными арочными проемами, в которые погружены высокие, богато украшенные двери цвета насыщенного махагони, с витражными вставками, создававшими ощущение элитарности и защищенности. Арки опирались на пилястры, которые разделяла рельефная кладка, контрастировавшая с гладкой текстурой остального фасада.

Второй этаж оформляли прямоугольные окна в изящных рамах, расположенные на одинаковом расстоянии одно от другого, что придавало фасаду ритмичность. Венчавший здание карниз украшала скромная, без излишеств, лепнина классических мотивов, добавлявшая дому благородства. Но более всего Жиро восхищали два миниатюрных декоративных балкончика над дверями — с черными коваными решетками, орнамент которых был сложен из больших и малых окружностей. Похожие решетки, но меньшей высоты заменяли наружные подоконники.

Статусная постройка — достойный выбор владельца, с деловым визитом к которому направлялся водитель черной «Рено». Андре Жиро покинул салон авто и, приблизившись к двери, нажал кнопку звонка. Изнутри раздались неспешные шаги. Открыла привратница, она же горничная, — немолодая сухопарая женщина с недовольным лицом. Мадам Брийон была одета в неизменное строгое черное платье ниже колен. Жиро привык к тому, что горничные носят округлые кокетливые фартучки с кружевом по краю. На мадам Брийон сиял безукоризненной белизной прямоугольный передник без изысков, почему-то придававший женщине сходство с монахиней.

— Доброе утро, мадам! К мсье Бассу, — сказал Жиро, хотя мог бы не уточнять.

Он частенько появлялся в этом доме, так что горничная прекрасно знала, кто он, тем более знала, к кому идет гость.

Мсье Жиро состоял в руководстве той же компании, что и владелец дома 12 на бульваре Эдгара Кине. И если Жорж Басс занимал должность производственного директора, то Андре Жиро исполнял обязанности председателя. Впрочем, ему в ближайшее время светил председательский пост, едва их новорожденная организация встанет на ноги. Предприятие «Кожема» правительство Франции основало в текущем году, несколько месяцев назад. Необычное название являлось акронимом от «Компаниженераль де матирьер нуклеар» — «Генеральная компания по ядерным материалам».

Натужно вздохнув, привратница молчаливо поджала губы и отступила к стене, в темноту передней, как бы приглашая мсье заходить. Жиро переступил порог, подождал, когда горничная закроет дверь, и направился следом за прямой как палка мадам Брийон к лестнице, ведущей на второй этаж. Поднявшись, женщина постучалась в кабинет хозяина и, не дожидаясь отклика, распахнула дверь.

— Мсье Жиро, мсье Басс! — объявила мадам Брийон, после чего зачем-то вытерла ладони о передник и тяжелым шагом ретировалась, возвращаясь к домашним обязанностям.

В ярко освещенном кабинете за массивным антикварным столом сидел полноватый мужчина лет под пятьдесят, чье имя произносили кто с уважением, кто с легким восхищением, а многие с завистью. Над внешностью Жоржа Басса словно поработал все тот же Огюст Роден, когда ваял Бальзака. На овальном лице грубо выточены широкие скулы, брови нависают над глазами, от крупного прямого носа к губам тянутся глубокие складки, сеть морщин довершает образ. Темные волосы, аккуратно зачесанные назад, открывали высокий лоб. Глубоко посаженные глаза умели слушать не меньше, чем говорить. Во взгляде не было холода или спесивости, присущих властным натурам, — лишь спокойная проницательность человека, который привык разбираться в сути вещей. В чертах лица была заметна усталость, говорившая о бремени ответственности, которое директор крупной компании нес с достоинством. Однако тонкие губы, поджатые, как у его вечно недовольной горничной, обличали властность. Усиливал впечатление четко очерченный подбородок с глубокой ямкой.

Басс уже работал, на нем был темно-синий деловой костюм в тонкую полоску и такой же расцветки галстук. На столе разложен ворох бумаг. Заслышав имя Жиро, директор поднялся и торопливо вышел из-за стола.

— Андре!

— Жорж!

Они обнялись, поочередно прижавшись щекой к щеке вместо дружеского поцелуя.

— Ты отпустил шофера? Разговор будет долгим.

— Сегодня я без шофера.

— Ай-ай! Рискуешь жизнями парижан, Андре, — с шутливым укором произнес Басс, и приятели расхохотались.

В действительности Жиро не было смешно. Он знал, как редко услышишь что-либо веселое из этих уст. Сейчас же друг начал встречу с попытки быть остроумным и забавным, и это настораживало. Видимо, ожидающий их разговор обещает выдаться не только долгим, но и весьма серьезным. Строго говоря, разговоры о делах с Жоржем Бассом всегда серьезны. Этот человек не просто бизнесмен — он лидер, чье слово имеет вес, а решения отличаются дальновидностью. Андре ценил его профессионализм, партнеры уважали за надежность, политики доверяли его авторитету. Именно этим Басс завоевывал почтение окружающих, так что даже недоброжелатели признавали управленческие таланты директора компании «Кожема».

На сей раз предстояло обсудить нечто не просто серьезное, а чрезвычайно серьезное. Жиро догадывался, что речь пойдет о сорвавшейся корейской сделке.

— Могу я что-то предложить? — ладонью указал на буфет хозяин.

— Бокал помероля, будь любезен!

— Отличный выбор, — одобрил Басс. — Нынче мало кто смыслит в хорошей выпивке. Люди слепо следуют за американской модой — французы начинают день с виски. Представь себе, дружище, с виски! Этак и спиться недолго.

Приятели пригубили вино, молча улыбнулись друг другу и некоторое время посидели в комфортной тишине, изредка нарушавшейся возней горничной, хлопотавшей на первом этаже.

— Какие все-таки наглецы эти американцы! — после второго глотка заговорил Басс. — Указывают свободным европейским странам, что надо делать, а сами-то… сами беззастенчиво игнорируют решения мирового сообщества.

— Что позволено Юпитеру, то не позволено быку. Такова их позиция, — откликнулся Жиро.

— Ты же читал в газетах о Родезии? Америка любит вводить санкции против других стран, но когда ООН ввела санкции против родезийского режима, американцы преспокойно нарушают ограничения. Просто наплевали на ООН!

— Да-да. Полное бесстыдство!

— С ядерными материалами та же история. Сами торгуют ими, где вздумается, а другим запрещают. Надо было догадаться, что переговоры с корейцами доставят нам неприятности, — покачал головой Басс. — Следовало обратить внимание на то, что немногим ранее у Сеула зашли в тупик две перспективные сделки. Сначала Канада отказалась продавать Корее исследовательский реактор NRX в 1974 году. Затем зависли переговоры с Бельгией о приобретении завода по производству смешанного уранплутониевого оксидного топлива. Я-то обрадовался шансу обойти конкурентов и предложил Сеулу наш опытный завод по выделению плутония. Конечно, мы догадывались, что причиной тому давление США, но я и не подозревал, что Штаты зайдут так далеко и устроят провокацию, лишь бы помешать нам.

— Ты тысячу раз прав, — возмущенно поддакнул Жиро. — Из-за того инцидента неделю назад Корея оказалась на волосок от войны. О чем думали в Пентагоне, хочу я знать!

— Они опасаются, что появление ядерных технологий у Сеула побудит Пхеньян развернуть собственную ядерную программу и Советы вынуждены будут поддержать соседа. Хотя проблема может быть глубже и сложнее. Помнишь, в июне прошлого года президент Пак заговорил на пресс-конференции о желании обладать ядерным оружием?

— Помню превосходно. Как раз после того, как в апреле сам же ратифицировал Договор о нераспространении ядерного оружия.

— Пак Чон Хи более не делал публичных заявлений такого рода, но французская разведка донесла, что в его планах создание атомной бомбы.

— Невероятно! — изумился Жиро. — Теперь понятна суета американцев.

— Президент Пак знает, что очень нужен Америке для противодействия коммунизму на Корейском полуострове, чем беззастенчиво пользуется, теша свои диктаторские амбиции.

— Вот почему сместить его ЦРУ не решилось и вместо путча организовало тот инцидент на «Мосту Невозврата», — догадался Жиро. — Весьма действенно и наглядно, должен признать, после такой демонстрации Франция была обязана отказаться от сделки.

Басс провел рукой по волосам, обнажив залысины.

— Интересно, как Штаты пронюхали о нашей сделке? — произнес он, не обращаясь к Андре, словно разговаривал сам с собой.

— ЦРУ знает все, — смиренно заметил Жиро. — Зря ты думал, что правительству удастся утаить такой секрет. Уже один факт появления нашей компании в этом году должен был обратить на себя внимание спецслужб всего мира. Ведь во Франции действует Комиссариат по атомной энергии, его достаточно. Нетрудно догадаться, зачем понадобилось создавать «Кожема».

— И что? В этом же году появился «Фраматом», например. Почему бы не присмотреться к нему?

— Не волнуйся, Жорж, к нему американцы тоже присмотрелись. Кроме того, «Фраматом» занимается поставками реакторного оборудования, он менее интересен. Наша «Кожема» единственная, кто отвечает за топливный цикл, включая переработку отработавшего ядерного топлива и экстракцию плутония. Ясно, что в Штатах нашу деятельность изучают под микроскопом. Скажи спасибо, что Америка не устроила теракта на наших заводах, а вместо этого ограничилась корейским тополем.

Басс посуровел и продолжил изменившимся голосом:

— Хочу, чтобы ты был в курсе, Андре. Американцы не ограничились пограничной провокацией в Корее.

Было видно, что он хотел выговориться, но признание давалось ему с трудом.

— Жорж? — Андре взволнованно подался вперед.

— Я получил угрозы…

— Жорж!

— Неявные… скорее, намеки…

— Как это было?

— Помнишь воскресный банкет у Помпиду?

Жорж подразумевал встречу в неформальной обстановке в резиденции бывшего президента Жоржа Помпиду ряда влиятельных персон, которые отвечали за национальный ядерный проект.

— Ты про двадцать второе? — уточнил Жиро.

— Да. На банкете ко мне подошел иностранец. Представился Полом Крэнстоном, техническим консультантом. Я повел себя как осел. Сначала вообще не понял, о чем со мной говорят. Этот Крэнстон… имя наверняка вымышленное… Он ходил кругами. Мне хотелось оборвать разговор и уйти, но тут я понял, что он толкует о передаче технологий. И хотя рассказ американца касался других лиц и других компаний, ситуация один в один совпадала с нашей. Прохвост знал мельчайшие подробности. В общем, в его истории директор, отвечавший за сделку, погиб в автомобильной аварии.

— Боже мой, Жорж! — Андре оцепенел.

Басс, напротив, все больше распалялся:

— Мерзавец скорчил постную мину, а в это время его глаза смеялись. Он угрожал мне прямо в лицо и смеялся! У всех на виду, на таком важном мероприятии! Подонки! Да кем они себя возомнили?! Они еще не знают, с кем связались, Андре. Меня не запугать. Я вхожу в круг самых влиятельных бизнесменов Франции и намерен всем доказать, что «Кожема» будет осуществлять свои операции в любой точке мира, где сочтет нужным. Вопросы национального лидерства моей страны должны решаться в Париже, а не в Вашингтоне.

— Будь осторожен, Жорж, — предупредил Жиро. — Если нарвешься на неприятности, то потянешь за собой всех нас. Меня в том числе.

— Не думал, что ты струсишь.

— Это не трусость, а благоразумие. Я осторожен, друг мой. Но полностью разделяю твою решимость. Пусть сделка с Кореей сорвалась, зато остается Иран. Тегеран не отступит так легко под давлением Штатов. И еще одно, Жорж… В следующий раз, если опять услышишь угрозы, не утаивай. Немедленно сообщай мне.

Глядя на эти неровные голые стены, скудно освещаемые лучами фонариков, и не подумаешь, что перед тобой чудо инженерной мысли. Между тем грандиозный подземный лабиринт, сооруженный американцами из старых самурайских «кротовин», несмотря на кажущуюся примитивность, являлся на удивление продуманным. Богданов впервые обнаружил это, когда выяснил, что по новым тоннелям почти невозможно добраться до центра связи, чужак здесь наверняка заблудится. Напрямую к монастырю Чоннимса вели только три японские ветки. Впоследствии, когда «дончане» изучали чертеж капрала Истленда, всплыл еще один факт в доказательство таланта безвестного военного инженера. Американцы уподобили катакомбы Лернейской гидре из древнегреческих мифов, у которой на месте отрубленной головы вырастали две новые. Аналогично в лабиринте можно было засыпать все выходы на северокорейской земле, однако подземная сеть не погибала, она позволяла прокопать новые выходы в других местах.

Богданов ни секунды не пожалел, что буквально навязался в инструкторы. Корейцы сильны, выносливы и отважны. Некоторые из них явно превосходят по ловкости любого из бойцов группы «Дон», да и вообще любого, кого полковник когда-либо знал. Но опыта и подготовки для определенного рода миссий ребятам катастрофически не хватало. И здесь, в катакомбах, отряд бы себя похоронил. Если бы русский друг вовремя не остановил их…

До бункеров, согласно чертежу пленного капрала, оставалось всего-то метров сто. Впрочем, «всего-то» в узком темном подземелье — это очень и очень солидное расстояние, которое быстро не преодолеть. Здесь стометровки не бегают. И это означало, что, заложив взрывчатку, не припустишь наутек. Нет, обратно придется ползти с той же скоростью, с какой протискивался сюда, прижимаясь к этим грязным стенам.

Грязи никто из отряда не заметил. Не выработана у корейских чекистов та наблюдательность, какой обладал Богданов. Он дал сигнал остановиться и обшарил фонариком стены. Белесые и влажные. Влага в тоннелях повсюду из-за близости подземных вод. Настораживало то, что камень изменил цвет, еще более посерев, и начал блестеть под лучом. Вячеслав Антонович провел ладонью по стене. Она больше не шероховатая, а скользкая и жирная, причем очень мокрая на ощупь. Глина! Белый камень, богатый прослойками гипса, сменился серым камнем с примесью глины. Где-то прямо под ногами бойцов залегает глинистый пласт, служащий «днищем» для водоносного горизонта.

Разумеется, полковник не разбирался в свойствах камней и не мог сказать, например, из какого можно построить дом, из какого наколоть щебня, а из какого изваять Венеру Милосскую. Зато превосходно разбирался в том, где заложить взрывчатку, чтобы она произвела наибольшие разрушения. Если пойти ближе к бункерам и произвести взрыв, то даже здесь, на расстоянии ста метров, отряд не будет в безопасности, так как от сотрясения неустойчивые грунты заскользят по глинистому пласту и обвалятся людям прямо на головы.

— Дальше нельзя, иначе нас на обратном пути завалит, — наполовину жестами, наполовину шепотом объяснил Богданов своим бойцам.

Этот момент был тщательно продуман вчерашним вечером, к величайшему удовольствию Нам Чонхо, который радовался содействию советских специалистов. Само собой, всем хотелось разместить заряды непосредственно под бункерами. Всем, включая Богданова. Но полковник поборол себя и объяснил, что вряд ли трюк сработает без осечек, и предложил заложить взрывчатку на безопасном расстоянии от бункеров, то есть на таком, где сотрясение грунта не засыплет отступающий отряд.

Корейцы не сразу поняли полковника. «Почему не поставить часовой механизм на достаточно длительный срок, чтобы бойцы гарантированно успели покинуть катакомбы?» — принялись они спрашивать. Пришлось объяснять на пальцах:

— Производи мы взрывные работы в шахте, именно так и поступили бы: завели «будильник» на час, на два, на три — на сколько угодно времени — и без лишней спешки и сутолоки покинули бы подземелье. Увы, надолго оставлять бомбу на южнокорейской территории нельзя. Враг знает о захвате шпионской радиостанции, поэтому может патрулировать тоннели. Следовательно, оставленная больше чем на час взрывчатка будет обнаружена и деактивирована противником. Оптимальная задержка — полчаса. Этого срока отряды будут придерживаться с поправкой на условия продвижения в конкретном тоннеле. Ясно, что на каких-то участках катакомб продвигаться сложнее, чем на других. В таких случаях придется вносить коррективы согласно железному принципу «война план покажет».

Жаль, конечно, что к бункеру номер три не удастся подобраться ближе чем на сто метров. Его, скорее всего, вообще не заденет сдвигами грунта. Но это неважно. Главное — тоннель обвалится на территории Южной Кореи и станет непригоден к использованию. Восстановить его не получится, доступ к остальным катакомбам окажется перекрыт на веки вечные.

Каждый из бункеров, по предложению подполковника Нама, получил условный порядковый номер, в зависимости от расположения. К каждому из них была отправлена группа из пяти корейских бойцов, плюс двое русских инструкторов. Богданов и Зуйков выдвинулись к самому восточному из бункеров, обозначенному третьим номером. Средний бункер под номером два достался Дубко и Лепилину; туда же отправился Нам Чонхо. Добрынин и Казанец получили первый номер, располагавшийся западнее прочих.

Смутная тревога не отпускала Богданова. Увидят ли его товарищи признаки опасности под землей? Сумеют ли различить неустойчивость грунта? Хотелось верить, что их опыт и наставления командира помогут им не ошибиться и заложить взрывчатку на относительно стабильном участке тоннеля.

— Сверим часы! — объявил Богданов, сгибая руку в локте.

Светодиодный циферблат «Электроники» показывал, что отряд добирался до этой точки один час десять минут. А ведь поначалу Богданову не понравились эти часы, когда их подарили ему на день рождения. Сам бы он себе такую безделицу не купил. Показывают, который час, только тогда, когда нажмешь на боковую кнопку. Цифры светятся тусклым красным огоньком, так что при ярком солнце ни черта не видно, приходится ладонью закрывать. А если правая рука занята, как прикажете время проверить? Наручные часы следует делать проще и удобнее: повернул запястье, глянул мельком и узнал время.

Однако потом до Вячеслава Антоновича дошло, что подарок по-своему великолепен: ведь часы идеально подходили для оперативной работы ночью. Зажигаются только от нажатия кнопки — значит, берегут батарейку. Светят мягким красноватым светом, который не демаскирует и не режет глаза в темноте. Удачное решение! «Котлы», поди, техотделом КГБ разрабатывались… Вот и сейчас во мраке лабиринта «Электроника» моментально сообщила, «сколько там натикало», а корейцам и Зуйкову пришлось светить себе на запястья фонариками и, щурясь от бликов, выкручивать руки так и эдак, чтобы разглядеть расположение стрелок.

Час десять. Примерно столько же займет обратный путь, как ни старайся. Поставить таймер на час нельзя, на полчаса опасно, так как за 30 минут отряд не отойдет от эпицентра взрыва на более-менее безопасное расстояние. На этот случай полковник предложил отмерять две трети от затраченного времени. От 70 минут две трети составляют минут 45. Стало быть, часовой механизм следует выставить на 45 минут до активации. Покинуть катакомбы за это время отряд не успеет, но успеет добраться до такого участка, где вряд ли обрушится кровля.

— Устанавливаем здесь, — скомандовал полковник в надежде, что за 45 минут южнокорейский патруль не наткнется на их бомбу и не обезвредит ее.

Зуйков опустился на колени и бережно, точно хрустальную вазу, достал из мешка взрывное устройство, затем с такой же осторожностью поставил на пол. Командир и Чон Урам стояли рядом, светя лейтенанту фонариками. Не успел Зуйков активировать часовой механизм, как ему на плечо положил руку один из корейцев, сержант Дон, давший знак замереть и прислушаться.

Вчера на тренировках имя сержанта немало повеселило и русских, и корейцев. Все шутили, что парнишку теперь заберут в СССР, раз уж группа советского спецназа названа в его честь. Дон и сам заливисто смеялся, радуясь, что заполучил в копилку анекдотов хорошую байку, которую теперь будет травить сослуживцам долгие годы, вплоть до выхода в отставку. И Богданов посмеялся, но про себя отметил, что такого бы точно увез в Москву тренером и обратно не выпустил бы. Дон не обладал могучей мускулатурой, как у культуристов, и тем не менее при взгляде на его гибкое, рельефное, полностью свободное от жира тело, походившее на плотный, тугой канат, у многих появлялась зависть.

В настоящий момент круглое лицо сержанта было каменное, как стены тоннеля. Спецназовцы ничего не расслышали, но Богданов доверял развитому корейскому чутью. Пусть в чем-то сотрудники ДГБ немного неопытны, но в целом их подготовка великолепна: они отличные разведчики и отличные бойцы.

Спустя минуту полковник и сам ощутил близкое движение. Не то чтобы услышал, а именно кожей почувствовал по колебаниям воздуха, как невидимый враг крадется по коридору.

Патруль!

Оправдалось предположение о том, что южане (предположительно совместно с американцами) проверяют тоннели на подступах к бункерам в ожидании выброски с территории КНДР.

Любопытно, почему южане спустились под землю, вместо того чтобы организовать засаду внутри бункера? Напрашивался единственно здравый ответ: они опасались, что северяне не пойдут на штурм бункеров, а установят бомбу. По той же причине южане отказались от мин-ловушек. Казалось бы, заминируй тоннели и ни о чем не тревожься. Нет, враг боялся подземных взрывов, желая во что бы то ни стало сохранить катакомбы невредимыми, чтобы продолжать пользоваться ими. Противник до последнего рассчитывал, что северяне просто засыплют входы в подземелье и этим ограничатся, как поступили тридцать лет назад, а лабиринт в итоге останется пригоден для перемещения.

Дон принялся так стремительно жестикулировать, что полковник его не понимал. Впрочем, остальная команда понимала сержанта и начала занимать позиции.

— Нас окружают, спасайте бомбу! — зашептал переводчик.

В предстоящей перестрелке взрывное устройство могло или сдетонировать, или лишиться часового механизма, сделавшись бесполезным. Полковник махнул Зуйкову, чтобы лейтенант забирал взрывчатку и готовился к отступлению.

В этот момент из ближайшего прохода выпрыгнула человекоподобная тень и врезалась в одного из северокорейских бойцов. Следом еще и еще… Казалось, из-за каждого закоулка выскакивали, словно подземные демоны, вражеские боевики. Раздались глухие звуки ударов. В темноте лабиринта завязалась рукопашная.

Нам Чонхо предупреждал, что такая схватка возможна. Перестрелка под землей тактически невыгодна для обеих сторон, потому что половина пуль уйдет в стены, другая половина — в собственных товарищей. Лично Нам атаковал бы противника голыми руками, полагаясь на силу бронированных кулаков. Устроил бы хорошую «заварушку» в тесноте тоннелей, когда бойцы нос к носу с противником и никому и в голову не придет достать пистолет.

Дальше Богданов не успел ни о чем подумать, так как еще одна тень врезалась в него из мрака.

Здесь узко и неудобно, ходить трудно и невозможно проделать ни одного из тех трюков, которые выполнял на экране недавно умерший Брюс Ли. Ни замахнуться, ни подскочить, ни ногой брыкнуть.

Несмотря на это, противник бил. Бил сильно и больно, всегда попадая в цель. Его колени и предплечья работали подобно отлаженному механизму, нанося град ударов по русскому. Невысокий и щуплый, этот враг был смертоносен. Тхэквондо ли он использовал, или ушу, или карате — не разберешь, да оно и неважно — ясно, что американец так драться не сумел бы. Вот о чем предостерегал Нам, когда говорил о мастерстве южан.

Воздух сделался густым и вязким. Пот ручьями заструился по лицу Богданова, заливая глаза. Противник двигался стремительно, максимально используя преимущество в технике боя.

Первый удар в голову пришелся вскользь. Богданов интуитивно раскусил врага и успел поставить блок, но сила удара была такова, что полковника вновь впечатало в стену. Южанин, гибкий и стремительный, словно пантера, готовился к новому серьезному выпаду, пока его колени с невероятной скоростью молотили по корпусу. Эти удары не давали опомниться, мешали сосредоточиться и вынуждали уйти в глухую защиту.

А как тебе наше самбо? Богданов вновь ушел от летящего кулака в голову и нырнул под руку противника. По инерции он схватил южанина за ногу, чтобы бросить через бедро. Увы, в этой тесноте такие размашистые движения неэффективны. Южанин уперся обеими руками в стену, предугадав траекторию движения русского, извернулся и, приземлившись на ноги, тут же снова пошел в наступление, даже не отдышался. Совсем как робот, не ведающий усталости.

Бой продолжался в смертельном танце: молниеносные удары ногами чередовались с точными бросками, подсечками и захватами. Богданов чувствовал, как силы покидают его — еще немного, и он не выдержит натиска.

«Как там Зуйков? Его же по стене размажут!» — мелькнула тревожная мысль, но тут же улетела прочь. Схватка была настолько напряженной, что подумать о чем-то не получалось. Приходилось концентрироваться на движениях противника, которого даже не удавалось рассмотреть.

Угадать его тактику — вот что сейчас требовалось! «По стене размажут…» Точно. В этом и состояла тактика невидимого мастера. Вдавить соперника в камень, оглушить градом ударов коленями и, улучив момент, послать несколько сокрушительных ударов по голове кулаком. В целом невидимка предпочитает очень тесный бой, чтобы не тратить много энергии на удары коленом и самому не врезаться в стену. Как это использовать?

Получив очередной пинок в живот, Богданов подхватил корейца под колено и резко поднял вверх. Разница в массе — главное преимущество. Русский был тяжелее и устойчивее, поэтому мог отшвырнуть от себя врага как щенка.

Трюк сработал. Кореец врезался черепом в потолок и, покачиваясь, отпрянул. Вновь пошел в наступление, но теперь не стал вплотную прижиматься к спецназовцу, решил атаковать наскоками. Этого и ждал Богданов. Запас свободного пространства позволял применять самбо.

Пропустив парочку робких оплеух, полковник легко уклонился от очередного наскока и швырнул корейца лицом о стену, зашел сзади и выполнил удушающий захват, не переставая стучать головой противника по камню. Тот изо всех сил несколько раз ударил Богданова локтем по ребрам, но затем притих и отключился.

Полковник осмотрелся. В свете упавших фонариков метались чьи-то ноги. Он различил силуэт лежащего на спине Зуйкова, которого душили черные, тянувшиеся из темноты руки. Забыв о боли, Богданов подскочил к «невидимке» и нанес апперкот туда, где должна была находиться голова. Попал, но удар вышел слабым, по касательной. Противник отпрянул, затем снова бросился на полковника.

Тут возникшая рядом фигура, используя подсечку, сбила противника с ног. Это же Дон! Что-то сказал и вновь нырнул в темный человеческий клубок. Богданов оттащил в сторону лейтенанта и последовал за Доном, фигуру которого хорошо различал. Вместе они повалили еще одного южанина.

Бой прекратился так же резко, как и начался. Противники разбросаны: кто-то без сознания, кто-то пытается шевелиться, кто-то убит. Из наших серьезно пострадал рядовой Чхангён. Зуйкову досталось прилично, но меньше, обошлось без серьезных травм. Загнанно дыша, Богданов оперся о стену, чувствуя, как адреналин постепенно покидает кровь, и тихо произнес:

— Спасибо, братишка.

Дон молча кивнул в ответ.

Богданов осмотрелся и крикнул:

— Урам! Ты где?

Незаметно он перешел с переводчиком на «ты». Чон Урам появился перед спецназовцем, взъерошенный пуще прежнего.

— Урам, братишка, уводи отряд, уносите раненого, ему нужна срочная помощь. А мы с Зуйковым завершим установку бомбы и догоним вас. Вряд ли сюда придет второй патруль в ближайшее время.

В этот момент вдали что-то громогласно ухнуло. Наверное, такой звук ожидаешь услышать от рыгающего великана. По тоннелю потянуло сквозняком.

Кто-то из товарищей успел выполнить задание…

Столько дней пробежало, а группа «Дон» продолжала составлять детальные отчеты во Второе главное управление и заполнять еще какие-то бумаги, которым Богданов счет потерял. «Для порядку», как с важным видом не уставал повторять Дорохин, воодушевляя товарищей, хоть бюрократическую волокиту и сам не переносил. На сей раз, впрочем, рапортовать наверх было приятно, поскольку операция на «полуострове раздора» прошла превосходно. Все три тоннеля были успешно подорваны на территории Южной Кореи. Уже после отъезда русских корейцы продолжили подземные взрывные работы, полностью ликвидировав лабиринт и все пять выходов из него, о чем поставили в известность советскую сторону.

В ходе операции не погиб ни один «дончанин». Корейский ДГБ потерял из сотрудников только Хон Чхангёна, которому поломанные ребра проткнули плевру, отчего рядовой скончался по пути в госпиталь. Из-за этой смерти Богданов испытывал злость на себя, в то же время осознавая, что в сложившейся ситуации приложил все усилия для спасения раненого. Кстати, Нам Чонхо об этом знал и ни в чем Вячеслава Антоновича не винил, даже наоборот — прощался с ним очень тепло.

Поразительное совпадение: в той подземной схватке полковнику, как впоследствии показал рентген, тоже сломали два ребра. К счастью, переломы оказались не столь серьезными, угрозы для жизни не представляли, что отчасти странно, учитывая, как лихо молотил русского коленями мастер тхэквондо, чьего лица Богданов так и не рассмотрел.

У других тоже без травм не обошлось. Так, Зуйкову разбили нос; плюс лейтенант заработал легкое сотрясение от ударов головой о каменный пол. Дубко, чей отряд тоже нарвался под землей на небольшой патруль, серьезно повредил голеностоп. Суммировав результаты, Лепилин, который — вот везунчик! — в потасовке с «каратистами» лишь кулаки в кровь разбил да локти расцарапал, назвал корейскую операцию «прогулкой ясельной группы». И за длинный язык без костей немедля получил смачную оплеуху от замкомандира. Не хватало еще, чтобы за глаза отряд «Дон» прозвали «ясельной группой»! Юмористы-острословы в КГБ найдутся, так припечатают, что потом не отмоешься.

Отнюдь не обилие затянувшейся бумажной работы тревожило полковника. Спустя месяц, казалось, про Пханмунджом все позабыли. Советские газеты молчали, хранила безмолвие и мировая пресса. В сентябрьском выпуске «Международной панорамы», который Богданов посмотрел, как обычно, с жадным вниманием, тоже ни словом не заикнулись о событиях 18 августа и об Азии в целом: телепередачу почти целиком посвятили Африке, только и разговоров было, что о Намибии, Родезии, ЮАР.

Что же получается? Пхеньян извинился, Сеул проглотил, Вашингтон остался доволен собой? Выходит, что так. О существовании секретного радиоузла в монастыре Чоннимса, уничтоженного группой «Дон», все замешанные страны по неписаному «джентльменскому» кодексу договорились не упоминать в СМИ. На кого спишут свои жертвы американцы и южнокорейцы, неизвестно. Наверное, о погибших скажут, что те столкнулись с нарушителями границы.

По своим каналам Богданов разузнал о прошедших 15 сентября слушаниях в Сенате США, на которых упоминался-таки инцидент на «Мосту Невозврата», но совершенно в неожиданном ключе. Сенаторы возмущались по поводу «преднамеренной попытки Пака заставить Соединенные Штаты вмешаться в возобновление боевых действий между Севером и «Югом», таким образом внезапно переложив вину за провокацию на Южную Корею. Ругают не коммунистов, а почему-то собственную креатуру.

Видимо, время Пак Чон Хи неумолимо истекает. Южнокорейский президент сосредоточил в руках колоссальную власть, чтобы расправляться с неугодными ему людьми. Штаты пять лет сквозь пальцы смотрели на то, как он отправлял в тюрьму сотни людей, а десятки казнил за неосторожное слово. Аресты без ордера и пытки на допросах стали в стране узаконенной нормой. Половина новой конституции, упрочняющей безграничную власть Пака, написана китайскими иероглифами, чтобы народ не смог ее читать и обсуждать. Неутолимое желание развязать войну с северным соседом, чтобы встать во главе объединенной Кореи и тем самым вписать свое имя в анналы, преследует новоиспеченного «азиатского Бонапарта» днем и ночью.

Поддержка недемократического режима сама по себе портит репутацию Штатов, но ради внешнеполитических выгод они неоднократно забывали о репутации. Союз с диктатором страшил их нестабильностью. Америка не знала, каких выходок ждать от безумца и в какие проблемы он втянет ее на следующий день. Терпение Штатов было на исходе, поэтому рано или поздно тиран оступится и они откажутся его поддерживать.

С другой стороны, стоит американским спецслужбам сместить (или ликвидировать) диктатора, как политика США вернется в прежнее русло. Северяне опять окажутся «плохими» и войдут в американские учебники истории в роли зачинщиков провокации в Пханмунджоме.

Как бы то ни было, о войне США против КНДР пока никто не помышлял, напротив, в Сенате раздавались громкие призывы к выводу американских войск из Южной Кореи.

Приятное известие. И все же затишье вокруг «инцидента с топором» смущало. Инстинкт побуждал полковника КГБ рыть глубже, как бы странно ни звучали эти слова после спуска в катакомбы.

К слову о катакомбах. Подполковник Нам сообщил, что ДГБ переворошил старые карты и документы-первоисточники в корейских архивах и даже в музеях, выяснив, что других подземных коммуникаций японская армия в районе 38-й параллели не сооружала. Вряд ли корейцы что-то упустили. И дело тут вовсе не в их природной дотошности, хотя ее тоже нельзя сбрасывать со счетов. Дело в том, что на полуострове проходили последние бои Страны восходящего солнца, поэтому японцам некогда и негде было возводить мощные укрепрайоны и прокладывать подземные коммуникации.

Те катакомбы, начинающиеся у деревеньки Саши, были единственными в центре полуострова. По-хорошему, их бы сохранить для потомков, открыть для посещения и водить туда экскурсии, чтобы поведать о славной странице в истории Кореи. Возможно, так оно и было бы, если бы лабиринт не пересекала злополучная параллель. Но «линия слез», как назвал ее переводчик, не позволила катакомбам превратиться в памятник войны. Как Франкенштейн из книги ужасов воскресил мертвое тело, так Центральная разведка США вернула заброшенные тоннели и заставила их вновь работать на войну и разрушение.

Попытки Богданова расспросить о французской сделке, о которой мимоходом заикнулся Нам Чонхо, наталкивались на глухую стену, пока, наконец, кое-кто из руководства прямым текстом не запретил копать в этом направлении. Видимо, президент Пак надумал купить у французов нечто очень и очень серьезное. Причем, похоже, эта сделка никак не связана с инцидентом в Пханмунджоме. По крайней мере, Богданов такой связи не усмотрел, отчего подчинился приказу и расспросы прекратил.

В голове крутился последний разговор с Чон Урамом. Вихрастый показал себя не только хорошим переводчиком, но и хорошим бойцом. Напоследок он сказал русским друзьям:

— Когда вы только прилетели в Пхеньян, мне припомнился роман Жюля Верна «Дети капитана Гранта». Сейчас, когда вы покидаете мою страну, я вспоминаю другую книгу этого писателя — «Путешествие к центру Земли». Ну, вы поняли. Это потому, что мы спускались в катакомбы. Удивительное совпадение, правда? Как думаешь, товарищ Богданов, что оно значит?

Ответа у полковника не нашлось. Командир «Дона» отделался улыбкой.

А еще запомнилось прощание с подполковником. В день отлета «дончан» Нам Чонхо был по-прежнему сух, сдержан, немногословен. Только глаза говорили о его безмерной благодарности. «Человек из сверхтвердого сплава, — поражался Богданов. — Из сплава, еще не созданного металлургами и существующего лишь в книжках фантастов».

— Я очень надеюсь, что помог вам, — ровным тоном сказал Нам, и в его черных глазах на секунду вспыхнул огонь.

— Очень помогли, не сомневайтесь, — за всех ответил Дорохин.

— Я старался все делать по правилам, — теперь уже с грустью в глазах произнес кореец.

В такой форме он извинился перед русским товарищем за невольные утайки и недомолвки. Богданов все понимал, поэтому примирительно сказал:

— Вы все сделали правильно. И по правилам.

— Правила служат человеку, а не человек правилам, — подвел итог подполковник и взял под козырек.

Какие сильные и верные слова! Такие могли родиться только в благородной душе. Подполковник Богданову понравился, однако Вячеслав Антонович надеялся никогда больше не увидеть Нама. Потому что знал: если увидит, значит, на полуострове новый конфликт. И, вероятно, конфликт гораздо более тяжелый — такой, в котором страдают невинные люди, а пули останавливают храбрые сердца солдат. Нет, полковник не хотел возвращаться туда. Пусть лучше эта страна и ее дети живут в мире!

Мир нужен каждой стране.