Москва, Лубянка. 12 августа 1943 года. 23:45.

В приемной было тише, чем на позиции перед атакой. Здесь не было звуков, которые можно было бы вычленить. Ни скрипа половиц, ни шагов за дверью, ни гула голосов из соседних кабинетов. Только ровный, приглушенный гул собственной крови в ушах, на который постепенно накладывалось ощущение: пахнет воском, старой бумагой и очень слабо табаком. Паркет под ногами, отполированный до темного зеркального блеска, не скрипел. Он глухо, почти неслышно пружинил под подметками сапог, сбивая привычный ритм шага.

Майор Иван Петров стоял у стены, не прислоняясь к ней. Спина, затвердевшая за два года в траншеях под Ржевом и в рейдах по тылам, сама держала прямую линию. Руки в замке за спиной. Взгляд сосредоточен на противоположной стене, где в строгой раме висела карта мира. Он фиксировал взгляд на одной точке, чтобы не отвлекаться на детали помещения: тяжелые бархатные портьеры, массивный письменный стол из темного дерева дежурного офицера.

На фронте, перед атакой, тоже бывало тихо. Но там в тишину вплетались дыхание бойцов, лязг затвора, проверяемого в последний раз, скрип ремней. Здесь же звуки не затихали — их здесь не существовало с самого начала.

Дверь вглубь кабинета, обитая темной кожей, приоткрылась беззвучно. Из нее вышел адъютант в форме НКВД, старший лейтенант. Лицо — бесстрастное, глаза быстрые и ничего не выражающие.

— Майор Петров. Вас ждут.

Петров кивнул, разжал замок из рук за спиной. Онемевшие от неподвижности пальцы слегка покалывали, будто по ним пробежал слабый ток. Он сделал шаг вперед, почувствовал, как подошвы сапог, на мгновение прилипая к полировке, издают легкий чмокающий звук.

Кабинет встретил его волной тепла и другого воздуха. Тяжелого, насыщенного. Здесь запах табака был гуще, смешивался с запахом кожи, хорошей бумаги и металла от массивного сейфа в углу.

За огромным, почти пустым столом сидел человек. Он не поднял головы, продолжая что-то писать быстрыми, резкими движениями. Свет от зеленого абажура настольной лампы выхватывал из полумрака только его руки — крупные, жилистые, — стопку бумаг и край карты, прикрытой калькой. Лампа гудела едва слышным, ровным гулом.

Петров остановился в двух метрах от стола, приняв стойку «смирно». Сапоги мягко уперлись в толстый ковер. Взгляд — чуть выше головы сидящего, на темное дерево панелей стены. Он дышал ровно, стараясь вздымающей грудью не выдавать волнение. Сердце билось четко, с небольшим ускорением.

Скрежет пера по бумаге прекратился. Человек за столом отложил ручку, наконец поднял голову.

Виктор Семенович Абакумов. Начальник Главного управления контрразведки «Смерш». Его лицо, освещенное снизу светом лампы, казалось резче, чем на фотографиях в газетах. Тяжелый подбородок, прямой, жесткий рот, глаза, смотрящие не на Петрова, а будто сквозь него.

— Товарищ Петров, — голос Абакумова был негромким, низким, без эмоциональной окраски, — подойдите к столу.

Петров сделал два четких шага. Теперь он видел стол целиком. Помимо лампы и письменного набора — три стопки папок с разноцветными корешками, тяжелая черная телефонная трубка аппарата правительственной связи, пепельница из темного стекла, в которой лежал окурок. И карта. Большая, развернутая. На ней не было привычной паутины фронтов. Вместо этого — белое, почти пустое пространство, исчерченное синими пунктирами меридианов и параллелей. Верх карты. Арктика.

Абакумов откинулся в кресле. Кожа тихо скрипнула под его весом.

— Снят с формирования 3-го Украинского. Направлен в резерв по рапорту товарища Судоплатова. Характеристика — оперативный работник, способный к автономным действиям в условиях дефицита информации и враждебного окружения. — Он говорил медленно, как бы зачитывая справку. Взгляд его скользнул по лицу Петрова, задержался на глазах. — Ржев, Вязьма, рейды по тылам группы армий «Центр». Несколько спецзаданий по дезорганизации коммуникаций. Знаете немецкий на уровне перевода технических инструкций. Холод переносите лучше, чем жару. Это так?

— Так точно, товарищ генерал-полковник, — отчеканил Петров.

— Здесь не фронт. Здесь — другая война. — Абакумов провел ладонью по карте. Его пальцы легли на белое пятно в синей сетке координат. — Земля Франца-Иосифа. Архипелаг. Лед, скалы, полярная ночь. Сотни километров от Большой земли. Там, где эти синие пунктиры, — конвои. Союзные. И наши. Они идут в Мурманск и Архангельск — с танками, самолетами, порохом.

Абакумов умолк, достал из ящика стола папку с синей полосой, открыл ее.

— Потери за июль: восемнадцать транспортов. Сорок тысяч тонн груза. Люди. — Он закрыл папку. Звук получился негромкий, но отчетливый.

Петров молчал. Он смотрел на карту. На те немногие красные флажки, что обозначали советские полярные станции. Крошечные точки в белой пустоте. И между ними — пустота. Синие пунктиры конвоев шли вдоль кромки льдов, огибая ее. Ловушка была очевидна даже без пояснений.

— До сентября сорок второго года мы считали эти острова нейтральной территорией, — продолжил Абакумов. — Ошибались. Немцы не считают. Они действуют.

Он вытащил из той же папки несколько фотографий, положил их поверх карты.

— Аэрофотосъемка. Остров Земля Александры. Август сорок второго.

Петров наклонился. Фотографии были сняты с большой высоты, контрастные. Белый фон, черные пятна скал. И на одном из снимков — крошечные, но геометрически правильные тени у подножия ледника.

— Метеостанция «Кладоискатель», — произнес Абакумов. — Немецкая. Обнаружена в апреле. Передавала данные о ледовой обстановке, ветрах. Мы высадили группу морской пехоты в мае. Захватили. Часть аппаратуры, шифроблокноты.

Он отложил фотографии, взял другую стопку. Это были увеличенные снимки уже другой местности — сложная система антенн, вмерзших в лед, следы гусеничной техники.

— Но это — цветочки. Это — разведка погоды. А вот… — Он положил последний снимок. На нем, в глубине ледникового разлома, просматривалась массивная бетонная конструкция. Из нее выходили несколько толстых кабелей и что-то похожее на поворотную платформу. — Это — ягодки. Объект, условно названный нами «Нордлихт». Обнаружен неделю назад. С большой натяжкой можно принять за нашу заброшенную базу тридцатых годов. Но наши там не строили.

Он замолчал на несколько секунд. Гул лампы снова стал слышен. Затем продолжил:

— Перехват радиосообщений, дешифровка трофейных документов, показания пленных специалистов военно-морских сил Германии. — Абакумов перечислял пункты, слегка постукивая пальцем по столу. — Все сходится к одному. «Нордлихт» — навигационный комплекс. Мощный радиомаяк дальнего действия и, вероятно, радар. Их станция обнаружения. Он, как прожектор, освещает все северное море для их подлодок и разведчиков. Они видят наши конвои за сотни километров. Координируют атаки. А мы — слепы. Мы теряем корабли в районах, которые по всем данным должны быть чистыми.

Абакумов отодвинул фотографии, снова положил ладонь на карту.

— Этот комплекс — ключ к нашему северному флангу. Его нужно уничтожить. Физически. До основания. Но есть проблема, майор. Проблема под кодовым названием «крот».

Петров не моргнул. Мышцы спины напряглись чуть сильнее.

— Для постройки такого объекта нужны материалы, техника, люди. Его нельзя возвести тайно, даже в Арктике. Значит, были задействованы наши ресурсы. Ресурсы Северного флота, Главного управления Северного морского пути. Кто-то на материке давал санкции. Кто-то составлял ложные ведомости. Кто-то обеспечивал логистику предательства. Этот кто-то — не на острове. Он здесь. В штабах. Он передает немцам наши планы. Из-за него две предыдущие попытки найти и уничтожить «Нордлихт» провалились. Первая группа пропала без вести. Вторая наткнулась на засаду.

Абакумов выдвинул ящик стола, достал оттуда толстую папку с грифом «Особой важности» и металлическими застежками. Положил ее перед Петровым.

— Ваша задача — двойная. Первое: обнаружить и ликвидировать источник утечки. Найти «крота». Второе: используя полученную информацию, выйти на объект «Нордлихт» и уничтожить его. Взорвать, сжечь, сровнять со льдом. — Он отщелкнул застежки. Внутри лежали несколько документов, схемы, фотокарточки. Абакумов вытащил лист с изображением сложной схемы радиомаяка. — Это — предположительная схема их передатчика. И радара. Изучите. Запомните. Это ваша цель.

Петров наклонился ближе к столу. Глаза скользили по линиям, выхватывали знакомые обозначения: генераторные блоки, антенные фильтры.

— Можно сделать выкопировку, товарищ генерал-полковник?

Абакумов кивнул.

Петров расстегнул планшет, достал вощеный полевой блокнот в твердой корочке и остро заточенный карандаш. Развернул блокнот на чистой странице, прижал ладонью. Другая рука с карандашом зависла над схемой. Он сделал глубокий вдох, выдох — и начал переносить ключевые элементы на свою страницу. Контур, точки входа, вероятное расположение энергоузла. Рука двигалась твердо. Карандаш оставлял на вощеной бумаге четкие линии. Он фиксировал оперативную реальность, которая через несколько дней могла стать мишенью.

Процесс фиксации занял не больше пяти минут. Абакумов все это время молчал, курил. Петров закончил чертить, положил карандаш в желобок в корешке блокнота, закрыл его. Блокнот вернулся в планшет.

— Команда, — сказал Абакумов, откладывая сигарету. — У вас будет четверо. Лучшие. Капитан Ковалева — снайпер, медик. Старшина Иванов — силовик, подрывник. Младший лейтенант Соколов — радист, шифровальщик. Лейтенант Волков — следопыт, диверсант. Вы — пятый. Командир. Буран. — Он произнес позывной без эмоций. — Вы получите полный доступ к ресурсам Северного флота в рамках операции. На бумаге. На деле — будете обеспечены по остаточному принципу. Ваш приоритет — абсолютный, но только с моей подписью. У флотских свои задачи. И свой, возможно, «крот». Вы должны действовать автономно. Использовать, но не доверять. Понимаете?

— Так точно.

— Вам предоставляются чрезвычайные полномочия. Право действовать от имени Ставки. Право на изъятие любых ресурсов. Право на задержание и допрос любого лица при наличии обоснованных подозрений. — Абакумов сделал паузу. — Но помните, майор. Эти полномочия — не индульгенция. Это ответственность. Каждое ваше решение будет потом изучено. Если сорветесь — вас не расстреляют на фронте. Вас разберут здесь. И найдут за что спросить. — Он отодвинул от себя папку. — Операция получает название «Арктический щит». Документы по объекту, коды для связи — все здесь. Изучите в пути. Папка не должна попасть в чужие руки. При невозможности сохранения — уничтожить.

Петров взял папку. Она была тяжелой, плотной. Он открыл планшет, уложил папку внутрь. Застегнул ремешки.

Абакумов поднялся из-за стола. Его фигура заслонила свет лампы. Он подошел к сейфу, открыл дверцу. Внутри лежал журнал учета. Абакумов взял его, положил на стол, открыл.

— Распишитесь. За получение материалов особой важности.

Петров взял ручку. Она была теплой от чужой ладони. Он наклонился над журналом. В графе «Время» стояло: 23:55. В графе «Документ» — шифр: ОВ/781-АЩ.

Он вывел: «Майор Петров И. В.». Подпись — резкая, с угловатым росчерком.

Абакумов убрал журнал в сейф. Дверца захлопнулась с глухим стуком.

— Самолет в Мурманск — в шесть ноль-ноль с центрального аэродрома. Вас довезут. В Мурманске получите спецэкипировку, проведете смотр группы. Далее — на подлодке Щ-402 к месту высадки. Ориентировочно — мыс Желания. Дальше — ваш район. Связь с Центром — только через Соколова, в строго назначенные окна. Все остальное — на ваше усмотрение. Вопросы есть?

— Вопросов нет, товарищ генерал-полковник.

— Тогда выполняйте.

Петров резко развернулся кругом. Он сделал шаг к двери.

— Товарищ Петров!

Майор замер, обернулся.

Абакумов смотрел на карту Арктики, белеющую в свете лампы.

— Там, на островах, нет тыла. Там везде фронт. Или лед. Не подведите.

Петров кивнул:

— Не подведу.

Он открыл дверь, вышел в приемную. Дверь закрылась за ним с мягким щелчком.

Адъютант у своего стола поднял на него глаза, молча указал взглядом на выход.

Петров прошел по паркету. Его шаг был мерным, тяжелым. Планшет с папкой бил по бедру в такт шагам. В голове была схема. Маршрут: машина, аэродром, самолет, Мурманск, группа, подлодка, лед, враг.

Он вышел в коридор. Длинный, слабо освещенный. Где-то далеко щелкнул лифт. Петров направился к лестнице…

Мурманск, объект «Причал». 14 августа 1943 года. 19:00

Мурманск встретил его влажной дымкой. Не туманом — мелкой, ледяной взвесью, которую порывистый ветер с моря гнал между серыми корпусами ангаров и бараков. Воздух был пропитан гарью солярки, машинным маслом и едкой окисью металла — знакомым духом порта и аэродрома.

После московской тишины кабинета это был грохот войны: дальний гул авиамоторов на взлетной полосе, лязг гусениц тягачей, хриплые команды старшин, перекрывающие свист в проводах. Петров вышел из машины, вдохнул эту смесь полной грудью. Здесь была своя, простая иерархия шума и работы, в которую можно было встроиться. Он направился к низкому ангару из гофрированного железа, обозначенному в его памяти как объект «Причал».

Воздух внутри вобрал в себя запахи порта и еще нечто — спертость давно не проветриваемого помещения, кисловатый дух лежалой овчины. Свет из замутненных окон ложился пыльными лучами на штабеля ящиков с трафаретными номерами. Петров остановился у двери, дав глазам привыкнуть к полумраку. Трое мужчин и женщина в шинелях стояли в центре зала, под единственной горящей лампочкой под потолком, их лица — лишь бледные пятна в желтом свете.

Петров шагнул к ним. Его сапоги четко стучали по бетону в тишине, наступившей после захлопывания дверей. Он сбросил шинель на ближайший ящик. Под ней — гимнастерка без знаков различия. Майор шагнул в круг света. Четыре пары глаз встретили его. Ни страха, ни подобострастия. Взгляд насторожившегося зверя, оценивающего нового в стае.

— Майор Петров. Позывной Буран. Ваш командир.

Ни одного движения в ответ. Только глаза, рассматривавшие его от сапог до лица. Он выдержал эту тишину, позволил им закончить осмотр.

— Обращение — по позывным. Вы: капитан Елена Ковалева — Снег, младший лейтенант Николай Соколов — Вихрь, старшина Сергей Иванов — Медведь, лейтенант Дмитрий Волков — Тундра.

Его взгляд остановился на женщине. Она уже сдвинула капюшон парки. Свет лампы падал на нее сверху, отчего скулы казались резче.

— Снег. Первое — медосмотр. Второе — все личное, любые бумаги с именами, всем сдать тебе. Начинай.

Ковалева кивнула. Она двигалась бесшумно, тратя на движение ровно столько сил, сколько требовалось. Подошла к Иванову. Без слов приподняла веко большим пальцем, посмотрела на зрачок. Взгляд скользнул по его лицу, шее, задержался на кистях рук.

— Старые травмы? Обморожения? — Голос у нее был низкий, без выражения.

— Поясница. Сорок первый год. Не беспокоит. Обморожений не было.

Она перешла к Волкову. Та же процедура. Вопросы, короткие ответы. Потом к Соколову. Радист снял очки, протер их краем гимнастерки. Его руки, пальцы, привыкшие к мелкой работе, были чистыми, без каких-либо следов.

Наконец она встала перед Петровым. Осмотрела его так же, как других. Отступила.

— Осмотр завершен. Состояние удовлетворительное.

Она открыла свой вещевой мешок, достала холщовый мешок. Иванов первым расстегнул шинель, достал из внутреннего кармана потрепанную солдатскую книжку, партбилет в кожаном переплете. Положил в мешок. Затем — два конверта с письмами.

Волков и Соколов сделали то же самое. Последним подошел Петров. Его удостоверение с грифом «Смерш» легло поверх других бумаг.

Ковалева затянула горловину мешка сыромятным ремнем. Достала из сумки сургучную палочку и коробок штормовых спичек. Шипение серы, короткая вспышка пламени, осветившая ее сосредоточенное лицо. Капля темного сургуча упала на узел. Она с силой вдавила в него печать с гербом из своего набора. Горячий сургуч застыл почти мгновенно.

Старшина Иванов шагнул к Петрову, протянул планшет с папкой. Петров раскрыл ее под лампой. Бумага хрустнула в тишине, нарушаемой только звуком редких капель, падающих с крыши.

— Слушайте приказ.

Он зачитал текст, не повышая голоса, но четко артикулируя каждый слог. Название операции, цель, координаты района. Права и полномочия, подписанные в Ставке. Ответственность, возложенная лично. Каждое слово будто падало в тишину тяжелым, неоспоримым грузом.

Поставил папку на ящик. Достал из кармана гимнастерки вощеный блокнот, обтянутый черной кожей, и короткий карандаш с колпачком из стреляной гильзы. Передал Ковалевой.

— Под подпись.

Ковалева поставила угловатый, резкий росчерк — К. Передала Соколову. Тот поправил очки, аккуратно вывел С. Иванов взял карандаш, нажимая так, что бумага едва не порвалась. Волков расписался последним, его подпись была быстрой, неразборчивой чертой.

Петров подписался последним, поставил дату: 14.08.43. Сложил лист, убрал в карман.

— Основание есть. Теперь — проверка экипировки и снаряжения по списку. Слушайте задачи.

Все четверо замерли, глядя на командира.

— Снег. Твое — снайперская винтовка Мосина с прицелом ПУ. И медикаменты из сумки. Проверяешь лично.

— Есть, — тихо отозвалась Ковалева.

— Медведь. Пулемет ДП-27. Инженерное имущество: тротил, детонаторы, шнур. На тебе.

— Понял, — кивнул Иванов.

— Тундра. Лыжи, крепления. Нарта-волокуша — проверь, она разборная. Ледоруб, щуп, компасы.

— Есть, — коротко ответил Волков.

— Вихрь. Рация «Север-бис», батареи БАС-60. Шифры «Зенит». Ничего не упустить.

— Так точно, — подтвердил Соколов.

— Я проверяю личное и групповое оружие, ракетницу, гранаты, список провианта. Все по описи. Работаем до получения результата. Вопросы есть?

Тишина. Никто не шелохнулся.

— Приступайте.

Только после этого, по отмашке командира, Ковалева открыла медицинскую сумку. Разложила содержимое на расстеленном куске чистого брезента. При тусклом свете ее пальцы в тех же тонких перчатках перебирали индивидуальные пакеты, проверяя целостность обертки, считая бинты, жгуты. Сульфидин в вощеных пакетиках, шприц-тюбики с обезболивающим. Она поднесла одну ампулу к свету, щурясь, чтобы разглядеть мелкий штамп срока годности. Все соответствовало списку. Упаковала обратно. Затем подошла к длинному деревянному ящику. Ножом вскрыла восковые пломбы. Сняла крышку. Стружка пахла смолой и свежей древесиной. Внутри лежала винтовка Мосина образца 1891/30, а рядом, в отдельном футляре, оптический прицел ПУ. Она, не снимая тонких шерстяных перчаток, подняла оружие. Отложила прицел в сторону. Отстегнула погонный ремень. Ее пальцы нашли знакомые выемки, и затворная группа разобралась в ее руках одним плавным движением. На боевых личинках и стебле затвора блестел жирный, желтоватый налет. Она достала из вещевого мешка маленькую жестяную баночку. Морозостойкий состав ВСЦ. Клочок чистой ветоши. Удалила старую смазку, тщательно протерла все детали. Новый состав лег тончайшим, почти невидимым слоем. Сборка заняла меньше минуты. Затвор ходил идеально — плавно, без малейшего заедания. Ковалева установила прицел, закрепила, проверяя люфт. Щелкнула установочным барабанчиком. Подняла винтовку, прикинула на плечо, бросила взгляд на импровизированную мишень — черный крест, нарисованный мелом на дальнем ящике. Света было мало, но ей хватило. Опустила винтовку, завернула в промасленный холст из ящика и уложила обратно в стружку.

Иванов тем временем вскрывал ящики с боеприпасами. Цинковые коробки с патронами 7.62х54 мм лязгали, когда он срывал крышки ножом. Он вынимал по одной обойме, осматривал каждый патрон. Его толстые пальцы переворачивали гильзу, искали зеленый налет коррозии, проверяли клеймо завода и год.

— Три цинки — тульские. — Его голос прокатился по ангару глухим гулом. — Сорок второй год. У них бывает дефект дульца. Надо каждый проверить.

Петров, разбирая на ящике пистолет ТТ, лишь кивнул, не отрываясь от работы:

— Проверишь. После остальных проверок.

Сам он вместе с Волковым уже вскрыл ящик с пистолетами-пулеметами. Три ППШ-41 с секторными магазинами и один более компактный ППС-43 для радиста. Петров проверял каждый ствол на просвет, заслоняя лампу телом, чтобы луч света проходил по нарезам. Чисто. Переводчик огня щелкал с четким, сухим звуком. Приемник магазина — без люфта. Разборка, чистка, смазка. Металл оружия был холодным от сырости, и перчатки защищали руки не только от грязи, но и от ледяного прикосновения железа. Он работал быстро, но без суеты, оставляя Волкову время на его часть задачи.

Волков, закончив со своим ППШ, перешел к лыжам. Пять пар широких армейских лыж с тросиковыми креплениями. Он брал каждую, поднимал на уровень глаз, смотрел на просвет, ища невидимые трещины. Потом примерял крепление на свой валенок, обернутый бахилой. Тросик должен был затягиваться туго, но не пережимать ногу. Ослабить — одним движением. Одну пару отложил в сторону — тросик слегка перетерся. Достал из ремонтного набора запасной, заменил за минуту. Затем собрал трехметровый ледовый щуп, закрутив сочленения до упора, проверил острие — не затупилось.

Он подошел к нарте-волокуше, стоявшей в тени под брезентом. Сдернул покрывало. Конструкция из темного дюраля: длинные полозья, рама, брезентовый полог на дугах.

— Конструкция разборная, — доложил он, не оборачиваясь. — В люк подлодки в сборе не пройдет. Нужна проверка и разборка.

— Проверь и разбери, — отозвался Петров, откладывая в сторону последний проверенный ППШ и открывая ящик с ракетницей СПШ. Он проверил механизм, осмотрел десять сигнальных ракет в картонных трубах. — Медведь, подключишься до проверки патронов.

Соколов возился с радиостанцией «Север-бис». Металлический корпус был холодным и слегка влажным от конденсата. Он вытер его сухой тряпкой, осмотрел клеммы, телеграфный ключ. Проверил наушники, антенну-луч на катушке, запасную проволочную. Достал блок сухих батарей БАС-60, потряс у уха, прислушиваясь к глухому, плотному шороху. Не сыпется. Положил обратно. Затем — шифровальные блокноты «Зенит» в вощеной бумаге, карандаш. Все упаковал обратно в специальный деревянный футляр, обитый изнутри войлоком.

Иванов, закончив выборочную проверку, перешел к своему пулемету. ДП-27 лежал в ящике разобранный: ствол с газовой каморой, затворная рама, приклад, сошки. Он собрал его не глядя, руки сами находили нужные детали. Щелчок соединения, лязг фиксатора. Проверил зазор между затвором и казенной частью ствола — все в норме. Затем принялся за диски. Четыре магазина. Каждый разобрал, смазал подаватель и пружину тонким слоем ВСЦ. Снарядил патронами из уже проверенных цинков, укладывая каждый ровно, без перекосов. Готовые диски упаковал в брезентовые чехлы с завязками.

Волков и Иванов подошли к нарте. Проверили каждое болтовое соединение. Один болт на правой поперечине был ослаблен. Иванов достал из своего набора гаечный ключ, подтянул до упора, проверил на ощупь. Затем они отсоединили полозья от центральной рамы, аккуратно положили их на пол. Сняли брезентовый полог, свернули его в тугой рулон. Демонтировали систему ремней. Получили три плоских, громоздких элемента и отдельно — рулон полога и сверток ремней.

— Нарта готова к транспортировке, — доложил Волков, отряхивая перчатки от металлической пыли.

— Теперь патроны, — сказал Петров, закрывая последний ящик с провизией и делая черточку карандашом в списке против пункта «Концентраты суповые — 30 пачек». — Тундра, с Медведем.

Они вскрыли три цинка с тульскими патронами, аккуратно высыпали содержимое на расстеленный чистый брезент. Патроны легли ровными рядами, гильза к гильзе. Каждый осматривался при свете: целостность гильзы, состояние дульца, капсюль. Бракованные откладывались в отдельную жестяную коробку из-под пайка. Работа шла молча, только раздавался редкий стук патрона о жесть. Всего нашли одиннадцать штук с едва заметными вмятинами у основания гильзы и наплывами металла на дульце.

— Брак — одиннадцать штук. — Иванов поставил коробку на видное место.

Петров подошел, взглянул, кивнул. Отметил в блокноте: «Патр. 7.62х25 Тула — брак 11 шт.».

Соколов в это время закончил упаковку рации и подошел к Петрову:

— Рация готова к детальной проверке.

Петров кивнул. Они вдвоем еще раз осмотрели «Север-бис». Петров проверил корпус на предмет скрытых вмятин, надежность всех креплений крышки, Соколов — чистоту контактов, целостность изоляции на проводах. Подключили одну батарею, на секунду замкнули ключ — стрелка на малюсеньком встроенном индикаторе дернулась.

Волков тем временем закончил подготовку лыж. Теперь он наносил на них состав для вощения — смесь парафина и дегтя, которую растирал специальной пробкой вдоль волокон, поворачивая лыжу к свету.

Петров обошел всех. Остановился возле Ковалевой. Та уже упаковала медицинскую сумку и теперь сидела на ящике, начищая сухой тряпкой линзы прицела ПУ. Винтовка лежала рядом в промасленной ткани.

— Юстировка?

— Не сбита, — ответила она, не отрываясь от работы. — Проверила по мишени.

Он перешел к Иванову. Пулемет в чехле, четыре диска в сумках. Ящик с инженерным имуществом запечатан сургучной печатью самого Иванова — он проверял тротиловые шашки, бикфордов шнур, капсюли-детонаторы. Все было сухим, упаковка не повреждена.

Петров взглянул на Волкова. Тот как раз заканчивал последнюю лыжу, ставил ее к стене рядом с остальными. Ледоруб, щуп и два компаса Адрианова лежали рядом, уже осмотренные.

— Тундра. Компасы?

— Стрелки ходят чисто. Девиация в пределах нормы для этого железа. — Волков указал подбородком на фермы ангара.

Петров подошел к Соколову. Тот уже уложил футляр с рацией в подготовленный деревянный обрешетчик, прокладывая войлоком.

— Шифры?

— Упакованы, серия Г. Не компрометировались.

Петров вернулся к столу, где лежал его список. Пробежал глазами все пункты, сверяя с пометками. Оружие, боеприпасы, связь, инженерное имущество, снаряжение, провизия, медикаменты. Все проверено, упаковано, кроме последних тюков. Перед тем как дать команду на упаковку, он открыл блокнот, сделал две черточки: Р/С «Север-бис» — исправна. Брака нет. Он посмотрел на часы. С момента входа в ангар прошло три часа десять минут.

— Упаковка в грузовые места. Груз — отдельно от частей нарты. По схеме.

Тихая, отлаженная работа закипела с новой силой. Ящики с боеприпасами, обрешетчик с рацией, мешки с провизией, ящик с инженерным имуществом — все укладывалось в отдельные, четко рассчитанные по весу и габаритам тюки. Каждый тюк туго перетягивался ремнями, образуя удобные для переноски лямки. Части разобранной нарты связали вместе прочным белым пеньковым шнуром, чтобы не гремели. Рулон полога и ремни упаковали отдельно.

Петров наблюдал, как Волков и Иванов поднимают первый тюк — самый тяжелый, с патронами. Их движения были синхронными, без лишних слов. Ковалева и Соколов подхватили второй, с провизией. Груз поочередно заносили в кузов ЗИС-5, заехавший в ангар. Укладывали плотно, по заранее продуманной схеме: тяжелое — вниз и к кабине, хрупкое — в центр, на мягкое. Сверху натянули общий брезент, его края закрепили веревками, пропущенными через рым-болты в кузове.

Последней внесли коробку с бракованными патронами и опечатанный мешок с личными вещами. Их положили сверху, у заднего борта, для быстрой передачи на хранение.

Группа заняла места в кузове рядом с грузом. Ковалева села на ящик с патронами, прислонившись спиной к кабине. Иванов и Волков устроились по бортам. Соколов пристроился ближе к центру, прикрывая футляр с рацией ногами.

Петров последним обошел ангар. Его взгляд скользил по цементному полу, выискивая забытые бумажки, гильзы, следы их присутствия. Чисто. Даже стружку от ящиков смели в угол. Он подошел к лампочке, потянул за шнур. Щелчок. Тьма нахлынула мгновенно, поглотив желтый островок. Но теперь в этой темноте были знакомые звуки — ровное дыхание четырех человек, скрип ремней под грузом — и знакомые запахи его группы: кожи, оружейного масла, сукна.

Он нащупал задний борт, подтянулся, сел на него, развернулся, опустил ноги в кузов. Занял свое место — у правого борта, лицом к направлению движения, чтобы видеть дорогу через просвет в брезенте.

— Готовы, — сказал он тихо.

Из темноты у кабины раздался скрип двери. Мотор грузовика взревел, заглушенный стенами ангара, и тут же стих, перейдя на ровный, глухой рокот. Ворота впереди заскрежетали, отъезжая в сторону. В проем хлынул серый, промозглый свет мурманских сумерек, пахнуло морем, угольной пылью и влажным асфальтом.

ЗИС-5 мягко тронулся с места, дал задний ход, выкатился из-под навеса. Холодный ветер с моря тут же ударил в лицо, неся с собой мелкую, колючую водяную пыль. Водитель переключил передачу, и грузовик, не включая фар, пополз по мокрому асфальту, скрываясь в серой пелене дождя и ранних сумерек, в сторону огней причала № 3.

Мурманск, объект «Причал». 15 августа 1943 года. 00:30

ЗИС-5 резко затормозил, его кузов просел на рессорах. Дождь, не прекращавшийся с вечера, барабанил по натянутому брезенту. Петров спрыгнул на мокрые плиты причала номер три. В двадцати метрах, в серой мгле, виднелась подлодка Щ-402. У рубочного люка под непромокаемым плащом стоял офицер.

Петров подошел, отдал честь.

— Майор Петров, группа «Буран». К погрузке готовы.

Офицер, старший лейтенант, сухо ответил на приветствие:

— Старпом Щ-402. Груз в отсек. Личный состав — следом. Быстро и тихо. У вас двадцать минут.

Он отступил в тень, его лицо растворилось в темноте.

Работали молча. Ковалева и Соколов подхватили носилки с рацией «Север-бис» в металлическом чемодане и двумя ящиками шифров. Вес заставил Соколова крякнуть, мышцы на его шее напряглись. Иванов и Волков, не сговариваясь, ухватились за основные тюки — брезентовые свертки с разобранной нартой, деревянные ящики с патронами, туго перетянутый бечевкой тюк с провизией. Петров передал шоферу под расписку пять свертков — личные вещи группы. Внутри только смена мехового белья, запасные портянки, письма из дома. Все остальное, вся тыловая жизнь, оставалась здесь, в этом вонючем, мокром порту.

Подача груза в черный раструб люка заняла двенадцать минут. Ящик с патронами застрял, пришлось подбить коленом. Снизу раздался приглушенный мат. Последним исчез тюк с палаткой и печкой. Петров отметил про себя время: 00:37. Все по графику.

— Вниз, — бросил он.

Ковалева первая скользнула в люк, ее шинель мелькнула и пропала внизу. За ней — Соколов, с трудом сумевший с вещмешком развернуться на трапе. Иванов и Волков исчезли быстро, привыкшие к люкам. Петров задержался на секунду, оглядывая причал. Огней почти не было. Часовой у ворот стоял спиной, его плечи были подняты из-за холода и дождя. Ничего лишнего. Он схватился за холодные, мокрые поручни трапа и начал спуск.

В нос ударил воздух — густой и тяжелый с запахом, вобравшим в себя все: едкую, химическую сладость паров регенерации (перекись и каустик), прогорклый дух старой солярки, впитавшейся в сталь за годы службы, запах влажной шерсти и человеческого пота. И под всем этим — холодная, солоноватая сырость, конденсат на металле. Звук. Равномерный, давящий гул вентиляторов, разнесенный по стальным трубам в монотонное, навязчивое урчание, под которое начинало стучать в висках. И редкие, четкие металлические лязги — где-то далеко хлопнул клапан, щелкнул тумблер.

Четвертый отсек. Торпедный. Две торпеды сняли со стеллажей, освободив место на решетчатом пайоле, под которым клубились тени и стояли лужицы влаги. По бортам, в три яруса, висели койки-гамаки из просмоленной парусины. Все нижние были заняты спящими вповалку подводниками, завернувшимися в шинели. Воздух здесь был еще сильнее сперт, температура не выше десяти градусов.

— Размещайтесь, — сказал Петров, его голос прозвучал приглушенно в стальных стенах. — Снаряжение под койки. Шинели сверху. Оружие при себе. Ковалева, Соколов — на левый борт, к переборке. Мы — на правый. И соблюдайте тишину.

Радиста — подальше от вероятного удара в борт. Снайперу — сектор обзора на вход. Группа беззвучно зашевелилась в тесноте. Ковалева, сняв мокрую шинель, тут же натянула толстый свитер из грубой шерсти. Ее движения были резкими, отрывистыми, чтобы можно было согреться.

Соколов, поставив чемодан с рацией между своей койкой и ледяной переборкой, немедленно расстегнул его. Его пальцы, уже знакомые с каждым винтиком, потрогали клеммы аккумуляторов, щеточки телеграфного ключа, потянули за антенный провод, проверяя натяжение. Иванов и Волков, уложив ящики под койки, связали их тонким белым шнуром в единый блок — чтобы при качке не разбило.

Петров наблюдал за каждым, отмечая про себя: Ковалева — собранна, но зябнет. Соколов — в своей стихии, паника отступила. Иванов, Волков — работают на автомате. Хорошо.

В 00:47, как только последний вещмешок был уложен, к ним подошел дежурный матрос, пахнущий махоркой и потом:

— Командир просит старшего группы к себе. В центральный пост.

Лейтенант-командир Щ-402 Александров оказался моложе, чем ожидал Петров. Сухой, с острым, уставшим лицом, он стоял у штурвалов горизонтальных рулей в центральном посту, не отрываясь от маневренного планшета. Воздух здесь был чуть свежее, пахло озоном и горячим металлом приборов.

— Майор. Александров. — Он не протянул руку, его ладони были заняты. — Переход займет семьдесят два часа, если ледовая обстановка позволит. Идем в позиционном положении, под самой кромкой пака[1]. Скорость — три узла. Шумность — максимальная экономия. Перископ поднимаем — раз в четыре часа, на двадцать секунд, для контроля. Понятно?

— Понятно, — кивнул Петров.

Вопросов не было. Тактика подводной войны была компетенцией Александрова, а не его.

— Ваши люди. Правила на моем корабле: без дела не шататься. Туалет — кормовой отсек, по графику. Питьевая вода — литр на человека в сутки. Умываться — влажной тряпкой. Запрещено: курить вне кубрика, громко разговаривать, стучать по переборкам. При тревоге — занять указанные места у аварийных люков. Ваша задача — сохранить боеспособность к моменту высадки. Моя — доставить вас живыми. Договорились?

— Договорились, — подтвердил Петров.

Это была не просьба, а констатация регламента. Он отметил про себя: командир лодки говорил четко, без панибратства, но и без враждебности. Профессионал. Это упрощало дело.

Возвращаясь в отсек, Петров задержался у переборки, наблюдая, как вахтенный механик у огромной панели с манометрами и вентилями проверяет систему. Тот, заметив взгляд, буркнул, не отрываясь от приборов:

— Воздух гоняем по кругу, через регенерационные патроны. Углекислоту жрут, кислород плюют. Дифферент держим в ноль, чтобы не трясло и шуму меньше. Ваша задача — не мешать.

Петров кивнул. Источник информации был.

Первый прием пищи прошел в полной тишине, нарушаемой только храпом далекой вахты. Старпом лично принес паек: на пять человек — буханка черного сухаря, банка шпика, брикет галет. Вода в алюминиевом бидоне — пять литров. Суточная норма.

Иванов раскрошил сухарь в котелки, залил теплой водой из бидона. Получилась серая, безвкусная кашица. Волков вскрыл шпик перочинным ножом, разрезал на пять точных, тонких ломтиков. Жир моментально застыл белыми прожилками на жести банки. Петров наблюдал, как группа ест: Ковалева — медленно, пережевывая каждый кусок, Соколов — торопливо, чуть не подавившись, Иванов и Волков — методично, без эмоций.

— Отчет о состоянии, — сказал Петров тихо, когда котелки были пусты. — Снег?

— Нормально, — отозвалась Ковалева.

— Вихрь?

— Нормально. — Соколов откашлялся.

Воздух щекотал горло.

— Медведь?

— Порядок, — произнес Иванов.

— Тундра?

— Все хорошо, — заключил Волков.

Петров кивнул. Расход ресурсов: пять литров воды, часть сухаря, шпика. Фиксировать в блокноте позже, когда будут одни.

Сон в гамаке был пыткой. Тело провисало, спина затекала. Каждые два часа подводники меняли вахту, кто-то спотыкался о ящики в темноте, слышалось бормотание. Петров спал урывками, контролируя слухом отсек. Рядом Соколов ворочался, скрипел гамак.

— Тихо, Вихрь, — бросил Петров в темноту, не открывая глаз.

Шевеления прекратились.

Глухой удар в левый борт отозвался вибрацией в стальной раме койки. Потом еще один, с протяжным скрежетом, будто по корпусу провели гигантской наждачной бумагой. Петров не открывал глаз. Влажный, спертый воздух гудел в ушах. Слева послышался резкий, подавленный вздох, затем сдавленный кашель.

Он открыл глаза. В свете малинового аварийного фонаря Соколов лежал на спине, пальцы судорожно сжимали край шинели. Его глаза были широко открыты.

— Битый лед о корпус, — тихо, но отчетливо сказал Петров. — Скребет, а не бьет. Значит, мелочь, шуга. Не трещит.

Опыт перехода на Малютке в сорок первом под Таллином. Тогда скрежет был другим, низким, с вибрацией — это был крупный пай.

Соколов медленно перевел на него взгляд. Глаза блестели.

— Так точно. Не трещит.

— Значит, все по графику. Твоя задача — не слушать лед. Проверь, не окислило ли клеммы от сырости. По регламенту — как раз время.

Соколов кивнул, сбросил шинель.

— Есть.

Его пальцы, еще дрожавшие, полезли в чемодан к аккумуляторам. Он достал маленький тестер, прикоснулся щупами к клеммам. Стрелка дернулась, показав напряжение. Соколов вытер контакты сухой тряпицей, смазал их тонким слоем вазелина из своего ремонтного набора. Дрожь в руках постепенно утихла, сменившись мелкой, точной моторикой.

Петров наблюдал, как паника отступает, вытесняемая процедурой. Информационный вакуум давит сильнее стальных плит. Надо заполнять паузу делом. Он спустился вниз. Напротив, под шинелями, лежали Ковалева, Иванов и Волков. Ковалева — абсолютно неподвижно, но под тканью было видно едва заметное, ритмичное движение грудной клетки и напряжение мышц бедер. Она поочередно напрягала и расслабляла их, не шевелясь. Микродвижение против затекания, сохранение тонуса. Профессионализм. Иванов храпел ровно. Волков дремал чутко, по-звериному, его рука лежала на кобуре ТТ.

Это были вторые сутки.

На третьи сутки он собрал группу у кормового торпедного аппарата, в относительной изоляции от спящих вповалку матросов.

— Слушайте задачу. — Голос — шепот, перекрывающий ровный гул машин. — Лодка всплывает в полынье. Лед. Наша задача — выгрузить двести пятьдесят килограммов груза и отойти на пятьдесят метров от кромки за десять минут. Волков — первый. Щуп наготове. Проверяешь толщину, даешь отмашку. Иванов и я — принимаем груз с палубы. Ковалева — сразу на лед, позиция для прикрытия по обстановке. Соколов — выходишь с рацией. Рацию крепи на ремне, чтобы нести перед собой, а не тащить. Вопросы?

— Точка сбора после отхода? — так же тихо спросил Волков.

— У первого крупного тороса по азимуту на точку «Бета». Если чисто — ждем две минуты, сверяемся. Если нет — отход по тому же азимуту, сбор через каждые пятьсот метров. Сигнал тревоги — серия коротких свистков. Понятно?

— А если провалимся? — негромко спросил Иванов.

— Щуп впереди. Если Тундра провалится, следующий за ним цепляется за щуп, вытаскивает. Если груз уйдет под лед — бросаем. Первостепенное — личный состав. Понятно?

Вопросов больше не было. Инструктаж занял четыре минуты. Петров велел разойтись. Фиксировать план на бумаге он будет позже, в укрытии на льду, когда ознакомится с обстановкой.

Позже, в тот же день, он приказал Иванову и Волкову проверить не только влажность, но и герметичность упаковок.

— Осмотрите каждый тюк. Ищите вздутие брезента, мокрые пятна, расхождение швов. Если под давлением водой пропиталось — сразу доложить.

Они вдвоем, отодвинув спящих матросов, прощупали каждый сверток, каждый ящик. Брезент был сухим и натянутым, как барабан. Дерево ящиков не разбухло. Петров, дождавшись, когда в отсеке никого не осталось, кроме своих, достал из нагрудного кармана вощеный блокнот и карандаш с колпачком из гильзы. Коротко отметил: «17.08. Груз БК-1 (провизия) — в порядке. Герметичность — норма. Расход воды: 15 л». Баланс сходился.

Вечером восемнадцатого августа ровный гул дизелей сменился высоким, почти неслышным воем электромоторов. Щ-402 легла на последний, скрытный участок. В отсеке погас белый свет, зажегся синий. Разговоры прекратились. Даже Иванов перестал храпеть. Из центрального поста через открытую переборочную дверь донесся сдавленный шепот гидроакустика, прижавшего наушники к ушам:

— …шум винтов… дистанция большая… свой, похоже…

Все замерли. Петров почувствовал, как у группы синхронно изменилось дыхание — стало более поверхностным, контролируемым. Они слышали. Информационный вакуум хоть на секунду дал трещину, наполнившись конкретикой возможной угрозы.

— Через час — на места по расписанию высадки, — прошептал, пробегая вдоль коек, дежурный матрос.

Группа поднялась. Последние приготовления были отработаны до мелочей. Ковалева, отвернувшись к стене, в свете карманного фонарика завернула в тряпицу флакон со спиртом и протерла линзы прицела на своей винтовке. Затем на ощупь проверила затвор, проведя пальцем в тонкой подперчатке по пазам, убедившись в отсутствии густой смазки. Иванов перемотал портянки на сухие, его мощные пальцы ловко формировали плотные витки. Волков проверял ледоруб, крепление ледовых кошек к ремню. Соколов, присев на корточки, пристегнул ремни чемодана к грудной перевязи, чтобы толкать перед собой, как и отрабатывали.

Петров подошел к каждому. Не для напутствий — для визуального контроля. Ковалева — взгляд ясный, сосредоточенный, зрачки сужены даже в полутьме. Дыхание ровное. Соколов — напряжение в скулах, губы плотно сжаты, но пальцы застегивают карабины четко, без дрожи. Иванов — массивный, непробиваемый, кивнул: мол, готов. Волков — уже всем телом рвется к действию, к выходу из этой стальной коробки, но сдерживается, ждет команды. Все в норме.

Он вернулся на свое место, достал блокнот. Вплотную прижав его к груди, чтобы не видели посторонние, он коротко, условными значками, записал: «18.08. 01:20. Группа Б в полной готовности. Переход завершен. Задача номер один: высадка на лед в точке “Альфа”. Следующий этап: развертывание и марш к точке “Бета”». Закрыл, спрятал, застегнул клапан парки на все пуговицы.

В центральном посту лейтенант Александров встретил его кивком. Все вокруг замерли, прислушиваясь к данным гидроакустика, передаваемым шепотом.

— Подходим к полынье. По данным — чисто. Лед крепкий, толщина от метра. Время — 01:25. Ваше распоряжение, майор?

Петров взглянул на стрелки часов в центральном посту. Ровно 01:25.

— Действуем по плану, — сказал он. — Первым — Волков на разведку льда. Потом — выгрузка. Ваша задача — держаться в полынье десять минут. Не больше.

— Понял. — Александров повернулся к рулевым: — Приготовиться к всплытию в позиционное положение.

Петров последний раз взглянул на карту на столе, на крошечный крестик в точке «Альфа». Семьдесят два часа в стальной утробе, в гуле машин, в спертом воздухе, в ожидании подходили к концу. Впереди был лед, ветер и полная неизвестность.

Неподалеку от архипелага Земля Франца-Иосифа. 18 августа 1943 года. 01:30

Тишина в торпедном отсеке была особой породы — не пустой, а наполненной сдавленным дыханием пяти человек, гулом работающих на пределе механизмов и тем подспудным, въедливым скрежетом, с которым корпус лодки терся о кромку пакового льда. Петров стоял у раскрытой крышки аппарата номер три, положив ладонь в шерстяной перчатке на холодный металл. Сквозь многослойную защиту он все равно чувствовал вибрацию — глубокую, идущую от электродвигателей, и высокую, почти звенящую, от ледового трения. Его часы показывали 01:28. Двое суток подводного перехода, из них почти сутки под ледовым полем, в режиме полной скрытности, когда каждый всплеск винта мог быть запеленгован. И вот — финишная прямая.

Толчок, которого он ждал, был не сверху, как ожидалось, а сбоку — длинный, скользящий удар о борт, словно гигантская рыба задела корпус, а за ним — протяжный, мучительный скрежет, от которого заныли зубы. Давление в ушах резко упало, перепонки заложило.

Люк в переборке откинулся, и в отсек втиснулся старпом. Его бушлат, несмотря на холод, блестел от конденсата, лицо под бескозыркой было серым от недосыпа.

— Командир передает: всплыли в полынье. Ветер двенадцать метров, порывами до пятнадцати. Лед крепкий, визуально — старый припай. Готовность к высадке — пять минут. Ваша очередь, товарищ майор. С Богом.

— Группа.

Петров повернулся, не повышая голоса. Четыре пары глаз, привыкшие к полумраку отсека, поймали его взгляд, лица в отсветах тусклой лампочки казались вырезанными из кости.

— Порядок выгрузки. Тундра — со щупом первый на лед. Проверка льда на три метра от кромки, особое внимание — нависающим карнизам. Медведь и Вихрь — вынос нарты и груза из люка три на палубу. Снег — на мостик, наблюдение круговое, доклад каждые две минуты. Я — общий контроль и координация с рубкой. Временное окно от открытия люка до погружения лодки — пятнадцать минут, ни секундой больше. Исходная точка — здесь, у левого борта. Конечная точка первого перехода — торос в километре к северу, по азимуту триста двадцать пять. Вопросы?

Вопросов не было. Схему они прокручивали в головах все трое суток перехода, мысленно проигрывая каждое движение, каждую возможную нештатную ситуацию.

Люк рубки отдраили с резким, рвущим барабанные перепонки шипением стравливаемого воздуха. В проем хлынул не просто ветер — стена ледяных игл, врезающаяся в лицо, в грудь, заставляющая невольно зажмуриться. А следом за ветром пришел запах. Морозной соли, раздавленного льдом планктона — сладковато-гнилостная нота, и под ней — абсолютная, стерильная пустота, пахнущая холодом. Арктика.

Петров, первым выбравшись на обледеневший мостик, на несколько секунд замер, давая глазам привыкнуть к темноте. Внизу, у самого борта, чернела неправильной формы полынья, окаймленная грядой битого, смерзшегося льда. Вода была густо-черной, маслянистой, и на ее вздыбленной ветром поверхности плясали бледно-зеленые, призрачные огоньки — гниющая органика, раздавленная корпусом, светилась в последний раз, отдавая остатки жизни. Свечение. Демаскировка. Надо уходить вглубь как можно скорее.

Волков, не дожидаясь команды, уже соскальзывал по обледеневшему, почти вертикальному борту, держа в руках разобранный трехметровый щуп. На льду он присел, с легким щелчком защелкнул латунные муфты, превратив две половинки в единый жесткий прут. И сразу, пригнувшись, начал методично, как шагомер, пробивать снежную целину перед собой. Раз. Глухой удар о лед. Два. Три. От кромки черной воды — строго на три метра, сектор за сектором. Его белая фигура, освещенная лишь призрачным сиянием полыньи, почти сразу растворилась в снежной мути, осталась лишь темная вертикаль карабина на спине и ритмичное движение руки.

— Толщина льда от пятидесяти сантиметров, сплошной припай, без полостей и трещин! — Его голос, приглушенный ветром, донесся до мостика удивительно четко. — Трещин в радиусе двадцати метров не обнаружено! Грузить можно!

Петров кивнул, таким образом давая отмашку Иванову и Соколову, уже стоявшим у открытого торпедного аппарата.

Работа закипела с той молчаливой, выверенной яростью, что отличает профессионалов от просто обученных. Иванов и Соколов, упершись ногами в стальные рымы палубы, вытащили из черной пасти аппарата номер три сначала раму нарты-волокуши — дюралевые трубы, обтянутые обледеневшим брезентом, потом поперечины, потом свернутое в тугой рулон полотнище. Все было помечено белой масляной краской: «БУРАН-1», «БК», «РАЦИЯ». Спустили на лед, стараясь не грохнуть, но ледяной настил все равно отозвался глухим, неприятным стуком. Волков, закончив проверку, подскочил, подхватил конструкцию и, пригнувшись, оттащил на десять метров от опасной черной кромки, уткнув полозья в снежный надув, чтобы ветром не снесло обратно.

Потом пошли тюки. Десять штук. Каждый — килограммов по двадцать — двадцать пять. Всего двести пятьдесят килограммов. По списку, выученному наизусть, каждый знал свой груз, свой вес, свою ответственность.

Иванов, кряхтя от натуги, выволакивал ящики с патронами — два цинка, туго набитые, звякающие при каждом движении. За ними — диск к ручному пулемету ДП-27 в брезентовом чехле, промасленном и жестком от холода. И отдельно — деревянный ящик с шашками тротила по четыреста граммов, обвязанный бечевой с вощеными концами.

Соколов бережно, словно живое существо, принимал от Иванова рацию «Север-бис» в тяжеленном деревянном термокейсе, обшитом войлоком и брезентом. За ней — отдельный оцинкованный ящик с сухими батареями БАС-60, тремя комплектами, каждый из которых весил почти пуд. И плоский, похожий на пенал ящик с шифровальными блокнотами и карандашами «Полиграф», обернутыми в вощеную бумагу.

Петров взял на себя два ящика с патронами калибра 7,62 на 25 миллиметров для ППШ и ППС — цинки были чуть легче винтовочных, но все равно заставляли мышцы спины напрягаться до боли. И отдельно, в брезентовом подсумке на поясе, ракетницу СПШ с набором из десяти сигнальных ракет в картонном тубусе.

Волков после проверки льда включился в общую цепочку, помогая с самыми тяжелыми ящиками. Лыжи и палки — пять пар широких армейских лыж с жесткими тросиковыми креплениями и пять пар палок с увеличенными кольцами — уже лежали в длинных брезентовых чехлах на нарте, вынесенные Ивановым еще до того, как Волков спустился на лед. Так было оговорено в схеме: следопыт не должен быть перегружен, ему нужна свобода маневра.

Ковалева с мостика не двигалась. Она припала к треноге зрительной трубы, ее белая, заиндевевшая фигура полностью слилась с очертаниями рубки. Только легкое, плавное движение трубы — сектор за сектором, методичный осмотр горизонта, который был не линией, а сгущающейся серой пеленой. Каждые две минуты она негромко, но четко докладывала:

— Сектор чист. Движения нет. Видимость без изменений.

Петров взял свой первый ящик за металлические, обледеневшие ручки. Даже сквозь двойную защиту — грубую меховую рукавицу и тонкую шерстяную подперчатку — холод ударил, как электрический разряд, больно и точечно, заставив пальцы на миг онеметь. Контакт голой кожи с металлом при таком морозе — не дольше двух секунд. Иначе приваришься намертво, и тогда отдирать только ножом, вместе с кожей.

Он сорвал ящик с палубы, сделал два быстрых, скользящих шага по зеркальному льду, стараясь удержать равновесие под тяжестью, и опустил в снег у нарты, туда, где Соколов уже принимал груз и укладывал его по весу. В легких зашипело, закололо — морозный воздух, ворвавшийся глубже обычного, обжег слизистую. Дышать носом. Поверхностно.

Он видел краем глаза, как у Соколова, сгружавшего термокейс, пар вырывается из-под шерстяной маски частыми, густыми клубами — дышит ртом, глубоко, пытаясь компенсировать кислородное голодание после рывка.

— Вихрь, носом! — бросил Петров, пронося мимо второй ящик. — Легкие сожжешь за минуту.

— Есть!

Младший лейтенант дернул головой, попытался перестроить дыхание, лицо за маской покраснело не только от усилия, но и от внезапного осознания допущенной ошибки.

Работали молча, без лишних движений, короткими, мощными рывками, экономя каждую калорию. Пар от их горячего, учащенного дыхания и пота, выступившего под одеждой, висел над полыньей целой белесой дымкой, которую шквалистый ветер мгновенно рвал на клочья и уносил в сторону, в бесконечную белую пустоту. Демаскировка. Но альтернативы нет. Если двигаться медленнее, «Щука» простоит на поверхности дольше, и тогда риск быть обнаруженным немецким самолетом-разведчиком или случайно забредшим сюда патрулем станет выше. Рисковать можно, но только рассчитанно.

В 01:46 последний тюк, палатка «памирка» в длинном чехле, лег на снег рядом с почти собранной нартой. И вслед за ним на лед бесшумно спустилась Ковалева. Не дожидаясь команды, она сразу отошла метров на пятнадцать, выбрала небольшую возвышенность — нагромождение замерзших обломков — и залегла там, разворачивая свой длинный чехол. Через минуту винтовка с прицелом ПУ уже смотрела в сторону, откуда дул ветер.

Петров обернулся к рубке. Там, в узком проеме, мелькнуло знакомое, усталое лицо командира подлодки. Взгляд, встретившийся с его взглядом. Короткий, почти незаметный кивок: «Удачи».

Люк захлопнулся с тяжелым стуком. И почти сразу из глубины корпуса донесся сдавленный, хриплый рев дизелей, работающих на продувку балласта. Стальная акула вздрогнула всем корпусом и, накренившись, начала медленно, нехотя уходить под воду, под ледяную крышку. Черное, зловещее пятно полыньи зашевелилось, закипело пузырями, стало быстро затягиваться плавающей ледяной кашей, серой, потом белой, пока на поверхности не остался лишь свежий, молодой ледок, такой же белый, как и все вокруг. Их дом, их единственная нить, связывающая с Большой землей, с приказами, с поддержкой, скрылась, растворилась в глубине. Теперь они остались одни. И вой ветра, до этого бывший лишь фоном, внезапно заполнил собой все пространство, все сознание, стал единственным звуком во вселенной.

Иванов и Волков, не сговариваясь, взялись за сборку нарты. Щелчки латунных замков, лязг дюралевых труб, скрип натягиваемого брезента — эти звуки были такими обыденными, такими человеческими посреди ледяного безмолвия, что Петров невольно прислушивался к ним, как к музыке. За две минуты нарта была собрана. Петров и Соколов, не дожидаясь, укладывали груз по отработанной схеме: самое тяжелое и ценное вниз, к центру тяжести, чтобы нарта не перевернулась на торосах. Ящики с боеприпасами — в основание. Рация в термокейсе — строго по центру, на специально подложенный войлок, чтобы амортизировать толчки. Сверху — палатка, продовольственный паек в матерчатых мешках, разборная печка-буржуйка в чехле, запасные батареи, спальные мешки, свернутые в рулоны. Все это крепилось широкими просмоленными ремнями с пряжками, которые пришлось затягивать изо всех сил, потому что на морозе ремни дубели и не хотели поддаваться.

Петров расстегнул верхнюю пуговицу бекеши, вынул из внутреннего нагрудного кармана компас Адрианова в кожаном футляре. Холодный металл корпуса тут же начал вытягивать тепло через перчатки. Он открыл крышку, поставил компас на ровную поверхность одного из ящиков. Стрелка, поколебавшись, замерла, упрямо указывая на призрачный север. Он достал из планшета карту, придавленную сверху куском плексигласа, и, используя офицерскую линейку с масштабной шкалой, мысленно отложил азимут от точки высадки до зубчатого тороса, что чернел на фоне серого неба примерно в километре к северу. Триста двадцать пять градусов. Плюс-минус поправка на магнитное склонение, но сейчас это не критично — главное, держать общее направление.

— Тундра — вперед на пятьдесят метров, разведка пути. Обходи открытые участки, проверяй щупом каждые сто метров, особенно на перегибах. Медведь — со мной на тягу. Вихрь — сбоку от нарты, контроль груза, готовность к экстренному сеансу связи. Снег — тыл, дистанция семьдесят метров, постоянное наблюдение за нашим следом. Интервалы держать строго. Идем пока без лыж, надо размять ноги и проверить, как волокуша ведет себя на этом рельефе. Позже, через полкилометра, встанем на лыжи. Пошли.

Первые сто метров были не маршем, а медленной, изматывающей пыткой, где каждый шаг приходилось выдирать у стихии. Ноги в грубых, но теплых валенках с брезентовыми бахилами проваливались в рыхлую снежную целину по самую щиколотку, иногда глубже. С каждым шагом приходилось прилагать усилие, чтобы вытащить ногу, отяжелевшую от налипшего снега. Волокуша с четвертью тонны бесчувственного груза вмерзала полозьями в наст, и, чтобы сдвинуть ее с места, требовалось приложить поистине чудовищное усилие.

Петров и Иванов встали по обе стороны дышла, взялись за стальной трос, обмотанный для тепла кусками брезента. Трос натянулся, загудел, как гитарная струна, врезаясь в плечи даже сквозь толстую одежду. Волокуша дернулась, сдвинулась на полкорпуса, уткнулась в следующую неровность, снова увязла. Мышцы спины, плеч и бедер напряглись тугими, горячими жгутами, заныли, заспазмировали от непривычной, дикой нагрузки. На третьем таком рывке дыхание у обоих стало сбивчивым, рваным, сердце заколотилось в висках, пульсируя болью. Это был не марш. Это было методичное, физическое выдавливание себя и своего груза из точки А в точку Б через сопротивление всего мира, который, казалось, был создан лишь для того, чтобы им мешать.

Петров чувствовал, как под ватником и бекешей по спине течет пот — липкий, горячий, мгновенно остужаемый холодом. Пот на морозе — смерть. Если сейчас остановиться и не сменить белье, через час начнется переохлаждение. Он заставил себя думать об этом, анализировать, чтобы отвлечься от боли в натруженных мышцах. «Надо будет, как только встанем на лыжи, сделать короткий привал и проверить состояние всех. Особенно Соколова — он интеллигент, к такой работе не привык».

Они прошли метров триста, оставляя за собой глубокий, хорошо заметный след из широких лыжней, вмятин от палок и борозды от полозьев. Ветер тут же начинал заметать его, но не успевал — слишком глубокими были отпечатки. Ковалева держалась сзади, метрах в семидесяти, ее фигура периодически то появлялась, то исчезала в снежной дымке. Она не отставала, шла ровно, след в след, экономя силы и постоянно контролируя горизонт.

Волков впереди двигался как тень. Он не шел — он, казалось, перетекал от одного укрытия к другому, от ледяного бугра к гряде тороса. Часто останавливался, замирал, склонив голову набок — слушал. Потом поднимал руку, показывая жест: все чисто, путь свободен. Один раз, пройдя еще метров сто, он воткнул в снег лыжную палку, махнул рукой влево: трещина, обход слева. Петров мысленно зафиксировал отметку. Первое препятствие. Ширина не больше метра, края старые, запорошены — опасности нет, но все равно обходим.

Ветер, который сначала бил в спину, помогая, сменил направление, налетая теперь сбоку, справа. Он нес с собой не снег, а мелкую, как стеклянная пудра, ледяную крошку, поднятую с торосов. Она била в лицо, забивалась в складки маскхалата, таяла от дыхания и тут же замерзала снова, наращивая ледяную корку на шерстяной маске, на ресницах, на бровях. Дышать становилось тяжелее — маска постепенно превращалась в ледяной панцирь. Мир сузился до спины впереди идущего Иванова, скрипа полозьев по снежной корке и собственного тяжелого, учащенного выдоха, вырывающегося клубами пара и тут же уносимого ветром.

И вдруг этот привычный, однообразный ритм был нарушен.

Волков впереди, у подножия небольшого ледяного бугра, внезапно замер. Не просто остановился, чтобы перевести дух. Он вжался в снег, его фигура стала плоской, слитной с рельефом, почти невидимой. Его правая рука, занесенная назад к бедру, сжалась в тугой, негнущийся кулак. Абсолютный, немой, не терпящий возражений сигнал, понятный каждому без слов: «Стой. Тишина. Опасность».

Адреналин, знакомый до тошноты, кислый, обжигающий, ударил в кровь, мгновенно устранив усталость, заставив сердце биться часто и сильно, но уже не от напряжения, а от готовности к бою.

Петров и Иванов, не сговариваясь, резко, почти одновременно дернули волокушу вправо, завалив ее в глубокую тень более высокого, громоздящегося тороса, нависающего над ними черной громадой. Полозья скрежетали по снегу, ящики глухо, угрожающе грохнули друг о друга, но это был неизбежный звук, который нельзя было предотвратить. Соколов мгновенно присел рядом, прилип спиной к грузу, его глаза за прорезью маски стали огромными, в них мелькнуло не животное чувство страха, а гиперсосредоточенность, готовность к любой команде.

Ковалева где-то сзади просто растворилась, исчезла из поля зрения — Петров знал, что она уже нашла позицию для стрельбы, даже если он ее не видит. Не поворачивая головы, Петров жестом — коротким движением двух сложенных пальцев — указал на небольшое, но выгодное возвышение слева по курсу, откуда открывался хороший обзор на то место, где замер Волков.

Ответа не последовало, но Петров знал: она уже двигается, бесшумно, как змея, таща за собой свой длинный, белый чехол. Через полминуты она будет на позиции. Только тогда Петров, оставаясь в укрытии за торосом, жестом подозвал Волкова. Тот отполз назад, двигаясь не как человек, а как огромная белая гусеница, используя каждый бугорок, каждую впадину, каждую тень, чтобы оставаться незамеченным.

— Докладывай. — Шепот Петрова был едва слышен даже ему самому, губы почти не шевелились, звук тонул в завывании ветра.

— След, товарищ майор. Лыжня. Две пары. В тридцати метрах впереди, у того синего обломка, что похож на наковальню.

Петров медленно, на сантиметры, приподнялся за укрытием, вгляделся в указанном направлении. В сером, размытом полумраке, на фоне такого же серого снега, действительно проступали две четкие, глубокие, идеально параллельные друг другу борозды. Расстояние между ними — стандартная ширина плеч взрослого мужчины. Шаг — ровный, не суетливый, уверенный. Лыжня уходила куда-то в сторону, почти перпендикулярно их курсу.

— Покажи подробно. Без риска.

Волков кивнул и, уже не таясь, но все так же пригибаясь, двинулся обратно к месту обнаружения следов. Петров жестом приказал Иванову и Соколову оставаться на месте и, пригнувшись, короткими перебежками от одного укрытия к другому, последовал за Волковым, стараясь не выходить на открытое пространство.

Волков уже ползал у следов, расчищая снег рукавицей с каким-то почти хирургическим пиететом, как сапер обезвреживает мину. Петров прилег рядом.

— Смотрите сюда. — Волков говорил тихо, но четко, водя пальцем в тонкой подперчатке по снегу рядом с одним из отпечатков. — Видите эти два характерных выступа по краям? И вот это углубление посередине? Это крюк для тросиковой затяжки крепления. У нас такие не применяются. Немецкая система, стандартная для их горных и арктических лыж. И обратите внимание на рисунок на скользящей поверхности — четкая «елочка», стрелы, направленные к носку. Для лучшего сцепления при подъеме. Характерно для моделей «Хаазе» или их прямых аналогов, которые выпускают в Австрии специально для горных егерей.

Он прополз на метр дальше, к следующему отпечатку, где снег был слегка утоптан — человек явно останавливался, возможно, осматривался. Волков осторожно копнул щупом у самого края этой площадки. Острие звякнуло о что-то металлическое. Он поддел, вытащил из снега маленький, блестящий, покрытый инеем цилиндр.

— Девять на девятнадцать. «Парабеллум». Гильза. Стреляная. Капсюль пробит.

Он протянул находку Петрову. Тот взял гильзу, повертел ее, попытался разглядеть клеймо на донце, но в этом свете, сквозь мутные очки, ничего нельзя было разобрать. Материальное подтверждение. Он сунул ее в наружный карман парки, поверх всех слоев одежды, и тщательно застегнул клапан, чтобы не выпала.

— Направление движения? — спросил он так же тихо.

— С северо-востока на юго-запад. Идет почти перпендикулярно нашему курсу. — Волков указал рукой. — Свежесть…

Он приложил раскрытую ладонь в рукавице к краю следа, сравнивая его с нетронутым снегом рядом, оценивая степень разрушения ветром.

— Ветер уже начал работать, разрушает кромку, края оплывают. Но форма еще четкая, детали читаются. Не сегодня утром. Ночью. Или вчера ближе к вечеру. Прошло не больше суток. Возможно, меньше. Часов двенадцать — восемнадцать.

Петров кивнул. Информация укладывалась в голове в стройную, но тревожную картину. Два человека. Возможно, больше, если шли след в след. Немецкое снаряжение. Пистолетный выстрел. Проходит рядом с нашей точкой «Бета». Либо разведчики, либо связные. В любом случае — присутствие противника в этом квадрате подтверждено.

— Отходим.

Они отползли назад, к своим, к черной тени тороса и прижавшейся к нему волокуше. Группа сжалась в тесный, дышащий паром круг, прячась за ледяной глыбой. Лица в прорезях маскхалатов, облепленных колючим инеем, были неразличимы. Только глаза, выхваченные из темноты, — внимательные, сосредоточенные, ждущие приказа.

— Ситуация… — начал Петров, его голос, приглушенный ветром, звучал ровно, аналитично, без тени паники или неуверенности. — Обнаружены следы нескольких человек. С высокой долей вероятности — противника, принадлежащего к немецким горнострелковым или диверсионным частям. Экипировка: лыжи типа «Хаазе», личное оружие — пистолет «парабеллум». Направление движения — с северо-востока на юго-запад, поперек нашего маршрута. Свежесть следа — от двенадцати до восемнадцати часов. Цель неизвестна, но он прошел в непосредственной близости от нашей первой точки назначения — «Беты». Варианты действий.

Он сделал короткую паузу, давая сжатой информации осесть в сознании каждого.

— Первый: игнорируем след, продолжаем движение к «Бете» по первоначальному плану. Риск — наткнуться на засаду, если там уже кто-то есть, или быть обнаруженными первыми, потерять инициативу. Второй: меняем точку первичного сбора, идем к запасной — «Гамме». Потеря времени — минимум шесть часов форсированного марша, но сохраняем фактор скрытности. Третий: активная разведка. Выясняем кто, куда и зачем, прежде чем принимать решение. Высказывайтесь.

— Центр в курсе нашего точного, текущего маршрута? — первым спросил Соколов. В его голосе не было тревоги, была потребность в точных данных для построения логистической модели.

— Нет, — честно ответил Петров. — Первый плановый сеанс связи только через три с лишним часа и только в том случае, если мы выйдем на точку «Бета» и развернем рацию. Сейчас мы в информационном вакууме. Решение принимаем здесь, на месте, на основании доступных данных… Медведь?

Старшина вытер рукавицей намерзший иней над прорезью для глаз, его движение было грубоватым, но точным.

— Идти к «Бете», товарищ майор. Но не в лоб, как на параде. Обложить точку по всем правилам, скрытно, с трех сторон. Прочесать периметр, проверить все подходы. Если пусто — занимаем, это наш дом, наша база. Если там кто-то есть… — Он хмыкнул, коротко, сухо. — Значит, будет кому вопросы задать. И патроны заодно проверим.

— Снег?

Снайпер не отрывала взгляда от своего сектора наблюдения, ее ответ прозвучал плоским, лишенным эмоций тоном, будто доклад метеостанции:

— След идет строго с наветренной стороны. Если они были дозорными или связными, то их база, лагерь или точка выхода должны находиться там. — Легкое, едва заметное движение головы в сторону северо-востока. — Идти по их следу — значит, с высокой вероятностью вести их прямо к нам, если они решат вернуться по своим же меткам. Риск встречи в невыгодных для нас условиях. Поддержку вызывать некому.

— Тундра?

Лейтенант-следопыт смотрел прямо на Петрова, его глаза в тени капюшона сузились, будто он до сих пор видел перед собой тот след, читал его как открытую книгу.

— Следы не прямые, как стрела, товарищ майор. Они петляют. Сначала уклон вправо, метров на двадцать, потом плавный разворот и обратно влево, к основному направлению. Они либо заблудились в этой снежной мути, когда видимость упала, либо искали что-то конкретное — ориентир, проход в торосах, свою же старую метку. «Бету» они могли просто пересечь по диагонали, даже не заметив ее, если она хорошо замаскирована под естественный рельеф. Могу проверить. Дайте мне час. Пройду по следу на пятьсот метров, не больше. Оценю обстановку, наличие побочных следов, признаков стоянки, лагеря — и вернусь с докладом. Если через час десять минут меня не будет — считайте, что я влип.

Он не просил разрешения. Он предлагал решение. Петров оценивал его взглядом, считывая не слова, а состояние: Волков не горячий юнец. Спокоен, точен, как инструмент, знает меру. Чувствует след так, как скульптор чувствует глину.

— Справишься? — спросил Петров, глядя ему прямо в глаза, туда, где в прорези маски должны были быть зрачки. — Один. В этой абсолютной, непроглядной темноте. С чужим, с высокой вероятностью — вражеским следом.

— Был полугодовой курс специальной подготовки школы диверсантов-разведчиков Северного флота по следопытству в условиях Заполярья. Имею практический опыт в Карелии и под Мурманском, в тылу у финнов. Справлюсь, — ответил Волков без тени хвастовства или обиды.

— Принято, — кивнул Петров. — Волков уходит на разведку. Ограничения: расстояние — не более пятисот метров по прямой от этой точки или до первого явного признака лагеря, базы, присутствия группы. Основная задача — оценка и наблюдение, а не контакт. Любой контакт, даже визуальный, если тебя не заметили — немедленный отход по своему следу обратно, без геройства. Возврат ровно через час к этому торосу. Если через час десять минут тебя нет — считаем ситуацию чрезвычайной и действуем по обстановке. Мы ждем здесь, в укрытии, в режиме полной скрытности. Снег — основное наблюдение, сектора северо-восток и юго-запад, особое внимание — направлению, откуда идет след. Тундра — охрана нарты и Вихря, готовность к силовому прикрытию, оружие держать под рукой. Вихрь — подготовь рацию к возможному экстренному сеансу связи, проверь целостность батарей, контакты, но ни в коем случае не выходи в эфир без моего приказа. Только пассивное прослушивание на частоте «Зенит», вдруг там что-то есть. Я — со Снегом, дублирую наблюдение и контролирую время. Вопросы?

Молчание. Принцип «Пятерки» сработал: в условиях нештатного сценария каждый мгновенно получил свою задачу в рамках общей миссии, сохраняя общую структуру и боеспособность.

— По исполнению. Тундра — удачи.

Лейтенант перекинул карабин на длинном ремне за спину, чтобы не мешал ползти, проверил свободный ход клинка ножа НР-40 в ножнах на поясе, потрогал рукоять ракетницы, закрепленной на разгрузке. Коротко, почти незаметно кивнул — и развернулся. Несколько бесшумных, скользящих шагов — и его белая, призрачная фигура растворилась в серой, колышущейся пелене снежной дымки, двинувшись вдоль той зыбкой, предательской линии на снегу.

Петров поднялся к Ковалевой, укладываясь в снег рядом с ней, соблюдая дистанцию в полтора метра, чтобы не создавать единую цель для возможного снайпера. Она уже лежала в идеальной, выверенной до миллиметра позе стрелка-наблюдателя: тело расслаблено, но собрано, словно пружина, готовая распрямиться в любой момент, щека лишь касается гребня приклада, левый глаз прищурен у окуляра прицела ПУ, правый открыт для контроля периферии. Дышала она ровно, животом, почти бесшумно, пар из-под маски выходил тонкой, почти невидимой струйкой, тут же уносимой ветром.

— Видимость? — Его вопрос прозвучал шепотом на выдохе, сливаясь с шумом ветра.

— Двести, двести пятьдесят метров до полной потери контраста. — Ее ответ был таким же тихим, монотонным. — Потом все сливается в однородное серое молоко. Движения в секторе нет. Только снежная пыль и ветер.

— Хорошо. Контролируй сектор от нуля до ста двадцати градусов. Особое внимание — северо-востоку. Я возьму остальное, от ста двадцати до двухсот семидесяти.

— Есть.

Он достал из-под парки тяжелый, холодный на ощупь бинокль Б-6, приник к окулярам. Мир расплылся, затем, после подстройки диоптрий, появилась резкость, но резкость эта была обманчива. Серое на сером. Бесконечные снежные дюны, наметанные ветром, темные, угрожающие гребни торосов, похожие на окаменевшие волны шторма, однообразная рябь на снегу, поднятая поземкой. Ничего. Ни движения, ни тени, ни звука, кроме воя ветра. Тишина. Но не беззвучная — давящая, густая, вязкая тишина, состоящая из воя ветра и собственного учащенного сердцебиения.

Он заставил себя дышать глубже, спокойнее, взяв под контроль вегетативную нервную систему. Дисциплина начинается изнутри.

Ветер, который сначала был просто помехой, досадной, но терпимой, начал превращаться в активного, злобного врага. Он выл, забираясь под бекешу, под ватник, под шерстяное белье, находил микроскопические щели у запястий, у шеи, у пояса и заползал внутрь тонкими, ледяными щупальцами, вытягивая тепло. Петров почувствовал, как мороз, сначала просто неприятный, начинает переходить в другую фазу. Он щипал открытые участки кожи на лице, потом перешел в глубокий, ноющий, пронизывающий холод в коленях, локтях, в костях пальцев ног, несмотря на валенки и двойные портянки. Преимущество в специальной экипировке — это лишь отсрочка, а не иммунитет. Холод все равно достанет, если стоять на месте.

Он начал микродвижения, незаметные со стороны, но жизненно важные: сжимал и разжимал пальцы в рукавицах, двигал плечами по кругу, напрягал и расслаблял мышцы бедер и икр. Шевелиться — значит жить. Остановиться — значит начать умирать.

— Шевели пальцами периодически, — тихо бросил он Ковалевой, не отрывая взгляда от бинокля.

— Шевелю, — так же тихо отозвалась она, и он увидел, как край ее толстой рукавицы у цевья винтовки чуть содрогнулся, совершил крошечное движение.

Внизу, у самого подножия ледяной глыбы, устроился Иванов, развернувшись массивной спиной к ветру, превратив свое тело в живой щит для Соколова и частично для нарты.

Неподалеку от архипелага Земля Франца-Иосифа. 18 августа 1943 года. 05:00

Волков прошел на лыжах сто метров, потом замедлил движение и остановился. Прислушался.

Он ждал десять секунд. Только ветер гудел где-то высоко, над гребнями ледяных глыб. Внизу, в лабиринте, было тихо. Слишком тихо. Он опустил руку, указал пальцем вперед и вниз, к основанию тороса справа.

Иванов сбросил с плеча пулемет ДП-27. Металлический лязг затвора в мертвой тишине прозвучал как выстрел. Он приглушил его своим телом, придавив ствольную коробку коленом, и начал откручивать сошки. Его большие пальцы в толстых рукавицах работали медленно, точно. Сошки снял, отложил в снег. Пулемет лег на свернутый брезент — импровизированный мешок с песком. Иванов припал к прикладу, проверил установку прицела на четыре сотни. Бесполезно в торосах, но привычка.

Ковалева сделала шаг влево от группы и тенью заскользила по синему льду. Петров, следящий за периметром, заметил ее движение только потому, что знал — она должна была пойти туда. На гребень ближайшего тороса. Она поднималась все выше, используя каждую трещину, каждый выступ. Винтовка в белом чехле была прижата к груди, стволом вниз, чтобы не зацепиться. На высоте метров двенадцати она нашла позицию: узкую щель под нависающим карнизом. Уселась, скрестив ноги, сняла чехол. Винтовка легла на импровизированную подушку из ее же свернутой бахилы.

Она сняла правую рукавицу, засунула кисть под бекешу, прямо на живот. Левой, все еще в тонкой козьей перчатке, откинула крышку прицела ПУ. На линзе моментально выступил иней — тонкий, узорчатый. Она не выдохнула на него. Провела указательным пальцем левой руки, в перчатке, по стеклу. Один раз, от края до края. Иней исчез. Палец снова был спрятан под одежду, греться. Она надела правую рукавицу, прильнула к прицелу. Ее дыхание замедлилось, стало почти незаметным, только легкий парок вырывался из-под маски и тут же замерзал в шерсти.

Петров остался также у подножия торосов. Он вынул ППШ, проверил магазин — секторный, обмотанный у горловины серой изолентой, чтобы не брякал. Затвор был отведен еще в тепле ангара, смазка заменена на специальную, арктическую — смесь воска, солидола и скипидара. Он только снял предохранитель, почувствовав под пальцем знакомый, тугой ход флажка. Волков, оставив лыжи воткнутыми в снег, взял автомат на изготовку, палец вытянул вдоль ствольной коробки, выше спусковой скобы.

Наступила тишина. Она давила на уши, заставляла слышать собственное сердцебиение. Волков заставил себя дышать ровно, неглубоко, носом, чтобы пар не стелился столбом. Его глаза начали осматривать местность. Метод квадратов. Он мысленно разделил сектор перед собой на клетки и стал просматривать каждую, начиная с ближней правой. Белое на белом. Синее в тенях. Серое в предрассветной мути. Хаос линий, углов, плоскостей. Искать нужно было не человека, а сбой в этом хаосе. Прямой угол. Ровную линию. Правильную тень.

И он увидел в квадрате G-7, в разрыве между двумя торосами, примерно в восьмидесяти метрах. Сначала это было просто движение. Пятно грязно-серого цвета, на два тона темнее окружающего льда. Пятно сместилось. Не плавно, как скольжение лыжника, а резко, угловато — перебежка от укрытия к укрытию. На мгновение, на долю секунды, силуэт четко обозначился: приземистая фигура в камуфляжном маскхалате с капюшоном, острый стальной шлем, укороченный автомат MP-40 на длинном ремне, перекинутом через плечо. Немец. Головной дозор.

Волков не закричал. Он свистнул. Коротко, пронзительно, как полярная сова. Одновременно он вскинул ППШ, поймал силуэт на мушку. Палец лег на спусковой крючок. Но выстрел раздался сверху. Сначала прозвучал еле слышный щелчок спуска, который он почувствовал скорее вибрацией в воздухе, чем осознал, что это звук. Потом — хлесткий, сухой удар, который не столько услышал, сколько ощутил внутренностями, как удар в солнечное сплетение. Звук винтовочного выстрела на сильном морозе и в разреженном воздухе был иным. Не «бах», а «крр-а-ак!» — резкий, с ледяным эхом, будто ломали огромную льдину пополам.

Пятно в разрыве дернулось, как подкошенное. Силуэт исчез. На синеватом, почти черном льду тороса позади него появилось яркое, невероятно алое пятно. Оно было жидким, и от него сразу потянуло сладковатым, медным парком, видимым в холодном воздухе. Единственное яркое пятно в монохромной вселенной.

Тишина продлилась ровно два удара сердца. Волков насчитал их: раз-два. Затем мир взорвался с левого фланга. Оттуда, из-за гряды торосов, ударил пулемет. Не наша тяжелая, размеренная дробь, а сухая, бешеная трещотка. Быстрая, как стук отбойного молотка по железу. Характерный, ни с чем не сравнимый звук MG-42 — «штопор Гитлера», «циркулярная пила». Очередь была длинной, расточительной, яростной. Пули, крупные, 7.92-мм, с воющим свистом рвали лед и снег, поднимая в воздух фонтаны искрящейся ледяной крошки. Осколки, острые как бритва, засвистели вокруг. Одна очередь прошла над головой Волкова, ударив в торос позади него с глухим, сочным стуком, вырвав кусок льда размером с кулак.

Ответ пришел через три секунды. Ровных, вымеренных Петровым. Более тяжелая, основательная дробь. ДП-27 Иванова. Медведь не поливал площадь. Он бил короткими, точными очередями по три-четыре выстрела. Не по вспышке — немецкий пулемет уже умолк, сменив позицию или магазин, — а по предполагаемому квадрату, накрывая его веером. Из-за гряды торосов полетели обломки, взметнулось снежное облако.

— Вихрь! Пеленг! — Голос Петрова прорвался сквозь грохот. Не крик, а сдавленная, властная команда, вырвавшаяся маревом пара.

Соколов, пригнувшись за нартой, уже крутил ручку настройки «Севера-бис». Он не включал передатчик. Он приложил один наушник к уху, отключив внешний мир. Его лицо под капюшоном было напряжено, глаза закрыты. Он слушал эфир. Его задача — запеленговать любой радиосигнал, шифрованную передачу, даже помехи на определенной частоте.

— Ничего! — крикнул он, его голос на высокой ноте сорвался от напряжения. — Эфир чист! Никаких передач!

Волков встал на колено, приготовился к рывку к следующему укрытию — огромной скатившейся с тороса глыбе. Но движение заметил справа. Второй немец, тот, что с рацией или ящиком, пытался отползти, укрыться за выступом. Он тащил за собой длинную, темную палку — развернутую антенную штангу. Волков всадил в его сторону короткую очередь из ППШ. Пули, пятнадцать штук за полторы секунды, врезались в снег метром левее, подняв султан искрящейся пыли. Немец вжался в землю, исчез.

— Снег! Цель номер один? — крикнул Петров, не меняя позиции.

— Нейтрализована, — донесся сверху ровный голос Ковалевой. — Попадание в корпус. Цель неподвижна, признаков жизни не наблюдается.

— Медведь, дави левый фланг. Короткими. Волков, смещайся по лощине, справа от меня. Обход. Без шума.

Иванов дал еще одну очередь — короткую, из пяти выстрелов. Где-то за торосом послышался звонкий стук — пуля рикошетом ударила по металлу. Возможно, по коробке с лентами. Немецкий пулемет снова замолчал — то ли из-за смены ствола, то ли пулеметчик убит, то ли готовится дать ответ.

Волков рванул с места. Он бежал, пригнувшись, не по глубокому снегу, где проваливался бы по колено, а по твердому насту, где его следы были бы менее заметны, а звук шагов — тише. Его мир сузился до ледяного коридора шириной в два метра. Слева — синяя, испещренная трещинами стена. Справа — такая же. Слух выключил все, кроме возможного шороха, щелчка затвора, скрипа снега под чужим сапогом. В носу стоял едкий запах пороха. Под бекешей, на спине, возник холодный, липкий комок — пот, мгновенно остывший на морозе. Гипотермия[2] начиналась именно так. Он проигнорировал это. Сейчас главное — враг.

Справа, совсем близко, метрах в десяти, послышался сдавленный стон и отчаянное, судорожное шуршание брезента.

Он замер, прижался спиной к ледяной стене. Сердце колотилось, пытаясь вырваться из грудной клетки, стучала кровь в висках. Он заставил себя выдохнуть, считать. Раз. Два. Три. Шум повторился. Ближе. Кто-то тяжело, хрипло дышал, хватая воздух ртом. Слышно было, как этот кто-то пытается что-то сделать — двигается, но не может.

Волков резко шагнул из-за укрытия, ведя ствол ППШ от пояса вверх, уже нажав на спуск на половину хода. Немец был в четырех метрах. Он сидел, прислонившись спиной к торосу, одной рукой вцепившись в живот. Пальцы в черных перчатках были сжаты в кулак, впивались в ткань маскхалата и мундира. Из-под них, через разорванную ткань, сочилась темная, почти черная в этом свете жидкость. Она капала на снег, пачкала его, растекалась лужей диаметром уже с тарелку. Второй рукой он безуспешно пытался поднять свой MP-40. Пальцы скользили по холодному металлу, не могли ухватиться. Автомат лежал у него на коленях, стволом в сторону Волкова.

Лицо у него было очень молодым, почти детским. Щеки обветрены, покрыты струпьями, губы потрескались до крови. Но самое страшное — глаза. Широко открытые, голубые, почти прозрачные от шока и невероятной боли. Они смотрели на Волкова не с ненавистью, не со злобой. С тупым, животным непониманием. Кто этот человек в белом? Откуда он взялся? Почему все так болит?

Немец что-то пробормотал. Не боевая команда. Одно слово, обращенное в никуда, в пустоту:

— Mutter[3]…

Волков нажал на спусковой крючок до конца. Очередь. Короткая, три выстрела. Контрольные. Все три вошли в грудь, чуть левее центра. Тело дернулось, как на виселице, оторвалось от ледяной стены и обмякло, сползло на бок. MP-40 выпал из ослабевших пальцев с глухим, мягким стуком в снег.

— Левый фланг очищен! — крикнул Волков. Его собственный голос прозвучал хрипло, непривычно громко в наступившей вдруг тишине. Он сделал шаг назад, прислонился ко льду. Дышал ртом, глубоко, и каждый вдох обжигал легкие холодом. Пот на спине леденил кожу.

Пулемет MG-42 молчал. Петров и Иванов, двигаясь перебежками, уже подходили к месту, откуда велся огонь. Ковалева оставалась наверху и теперь осматривала дальние подступы, ствол ее винтовки двигался на несколько градусов влево-вправо.

За грядой торосов была позиция. Небольшая площадка, утоптанная сапогами. Валялись стреляные гильзы 7.92-мм, еще теплые, почти горячие на ощупь — Волков потрогал одну ботинком. Сам пулемет лежал, опрокинутый на бок, сошками вверх. Длинный перфорированный кожух ствола был покрыт инеем. Рядом — сменный ствол в теплоизоляционном чехле из асбестовой ткани и пустая металлическая коробка от ленты. Немец-пулеметчик был мертв. Ивановская очередь накрыла его. Он лежал на спине, лицом в низкое свинцовое небо. Глаза остекленевшие, широко открытые. На шинели и маскхалате — несколько темных, мокрых дыр.

— Сами напросились, — тихо, без эмоций, сказал Иванов, осматривая позицию. Дышал он тяжело, пар из-под его маски вырывался частыми клубами. — Встали на открытую площадку. Пренебрегли маскировкой. Дали длинную очередь — себя выдали.

— Не ждали, что здесь есть снайпер, — так же тихо ответил Петров. Он уже обыскивал первого убитого, того, что с планшетом. Вытащил карту, сложенную в несколько раз, блокнот в прорезиненной кожаной обложке, компас. — Считали, что гонят какую-то группу метеорологов или заблудившийся патруль. Обычная зачистка.

— Здесь! — снова крикнул Соколов от нарты. Его голос звучал иначе — не с тревогой, а с азартом, холодным интересом открытия.

Все, кроме Ковалевой, которая оставалась наверху дозорной, подошли к нему. Соколов стоял у нарты, указывая в сторону, противоположную месту боя. Метрах в тридцати, у самого подножия огромного, почерневшего от времени айсберга, лежал темный предмет — ранец.

Они подошли осторожно, Петров и Волков с готовым оружием, стволами вперед. Ранец был немецкий, образцовый, из толстого брезента цвета фельдграу[4]. Он был порван, судя по всему, осколком льда или рикошетом — дыра размером с ладонь зияла сбоку. Из нее вывалилось содержимое. Банки с надписью «Schweinefleisch mit Bohnen»[5], плитки шоколада в темной фольге, индивидуальные перевязочные пакеты в желтой бумаге, чистые портянки, сверток с сухарями. И одна вещь, заставившая всех на секунду замереть. Маленькое, почерневшее от времени, пота и рук, деревянное распятие на тонкой железной цепочке. Солдатский талисман. Оно лежало на ослепительно-белом, нетронутом снегу, и эта чернота на белизне была кричащей, как ругательство, как признание в слабости.

И тогда из-за ближайшей глыбы льда, из глубокой трещины, куда, казалось, нельзя было пролезть, донесся стон — сдавленный, полный боли, в котором чувствовалась агония.

Иванов мгновенно развернул пулемет, припав к прикладу. Его палец лег на спуск. Ковалева сверху, не сходя с позиции, плавно навела ствол винтовки точно на источник звука. Волков сделал шаг вперед, прикрывая собой Петрова, его ППШ уперся в щель между льдинами.

Петров двинулся первым. Не спеша, ставя ноги так, чтобы не скрипеть, не хрустеть снегом. ППШ на плече, но палец на спуске, взгляд прикован к черному разлому во льду.

Он подошел вплотную. Заглянул внутрь. В глубокой промоине, где лед отступал, образуя нечто вроде маленькой пещерки, лежал четвертый. Тот, кого они не видели и не слышали во время боя. Мальчишка. Лет восемнадцати, не старше. Лицо обморожено, щеки в струпьях и сосульках замерзших слез, губы потрескались в кровь, которая тоже замерзла, превратившись в черные корки. Но главное — его нога. Правое бедро было разворочено — не чистым, аккуратным входным отверстием от пули, а рваной, страшной раной размером с кулак. Виднелись темные обрывки ткани, клочья ваты из телогрейки, белесые, неестественные осколки кости. Рана была свежей — из нее сочилась алая, почти жидкая еще кровь. Она широким пятном растеклась по снегу под ним, пропитала его и уже начинала замерзать по краям, образуя розоватую, хрупкую ледяную корку. Пар от теплой крови поднимался слабыми, извивающимися струйками в воздух — единственное движение в этой ледяной гробнице.

Рядом валялся окровавленный нож — немец пытался сам сделать жгут, перерезать штанину, добраться до раны, но не хватило сил или просто упал в обморок от боли. Чуть поодаль лежала винтовка Mauser 98k, приклад с красивой гравировкой — оленем и надписью «Dem Sieger»[6].

Он был в сознании. Его глаза, голубые, невероятно яркие и живые на фоне мертвенно-бледного лица, метались, не находя фокуса. Дыхание было частым, поверхностным, прерывистым. Из горла вырывался непрерывный, монотонный стон, на одной ноте. Он что-то бормотал, одно и то же, снова и снова, как мантру или заклинание:

— Mutter… bitte[7]… Mutter… bitte…

Петров остановился в двух шагах, глядя на него. Ничего не сказал. Его лицо под маской было каменным, непроницаемым. Он снял с пояса свой советский индивидуальный перевязочный пакет, разорвал бумажную обертку. Белые бинты и ватно-марлевая подушечка выпали в снег. Он поднял их, отряхнул механическим движением. Затем встал на колено рядом с немцем. Снег хрустнул под его весом.

Немец замер, умолк на секунду. Его расширенные зрачки уставились на Петрова, в них мелькнул последний проблеск животного, инстинктивного страха, а потом — тупое, шоковое отсутствие понимания. Кто этот человек? Зачем он здесь? Почему он не добивает? Почему он смотрит?

— Снег! Ко мне. — Петров не оборачивался, его голос был низким, спокойным. — Осмотри рану. Готовь жгут. Быстро.

Ковалева спустилась с позиции. Ее движения были плавными, экономичными. Она присела с другой стороны от раненого, положила винтовку в снег, сняла рукавицы. Ее руки в тонких шерстяных перчатках быстро, профессионально ощупали рану, оценили ее края, глубину.

— Кровопотеря критическая. Артерия цела, но крупная вена повреждена. Шока не избежать. Нужен жгут, потом тугая тампонада. — Ее отчет был безжизненным, как чтение инструкции.

Петров кивнул, передал ей жгут из пакета.

Ковалева обернула резиновую трубку вокруг бедра, выше раны, поверх разрезанной Петровым ткани. Начала затягивать. Медленно, но с возрастающим, неумолимым давлением. Резина впивалась в бледную кожу, пережимая ткани, останавливая кровоток.

Немец вскрикнул — хрипло, надрывно. Его тело выгнулось в дугу, спина оторвалась ото льда, пальцы вцепились в снег, скребя его. Из раны, которая уже почти не сочилась, брызнула последняя струйка алой, яркой крови, ударила в снег и остановилась.

Ковалева зафиксировала жгут, зацепив крючок за петлю. Быстро сделала два оборота бинта поверх жгута, завязала узлом. Подняла глаза на Петрова.

Майор смотрел на пленного. Тот смотрел в ответ, сквозь застывшие на ресницах слезы. Вся боль, весь ужас, вся накопленная за минуты агонии ненависть, на которую был способен его измученный, отключающийся мозг, собрались в этом взгляде. Он не видел спасителей. Он видел палачей в белых маскхалатах, причиняющих ему новую, невыносимую боль, отнимающих последние силы.

Архипелаг Земля Франца-Иосифа. Грот. 18 августа 1943 года. 10:00

От места боя до грота по изломам торосов — семьсот метров. Тащили четыре часа. Нарта с грузом, на нарте — пленный на сброшенном брезенте. Петров шел последним, стирая следы волокуши обрезком палаточной ткани. Спина под бекешей и ватником была мокрой. Движение в полярный день, даже под низкой облачностью, вело к выделению пота. Пот на морозе — верный путь к гипотермии. Сменить белье надо при первой остановке. Он расстегнул бекешу на секунду, провел ладонью по рубахе на спине. Ткань была холодной и влажной. Застегнул обратно. Сменить сейчас — значит, оголить тело. Нельзя.

Грот оказался глубокой щелью в айсберге. Волков простукал вход ледовым щупом, доложил одним словом: «Цельный». Теперь Петров стоял внутри, плечом к стене, и ждал, пока глаза перестанут слезиться от резкого контраста. Свет снаружи, белый и плоский, пробивался сквозь лед. Толщина — метров десять, не меньше. Свет преломлялся, густел, становился синим, как крепкий раствор медного купороса. Воздух стоял неподвижно, насыщенный паром от дыхания пяти человек.

Пленный лежал на брезенте. Дыхание — частое, с хриплой дрожью на вдохе. Капитан Ковалева уже опустилась рядом на колени, открывая полевую сумку медика. Фонарь «Летучая мышь», подвешенный на ледоруб в трещине, бросал желтое пятно на ее руки и на синюю стену.

— Медведь, вход, — сказал Петров. Звук ударился о свод, вернулся приглушенным, влажным эхом.

Старшина Иванов снял с нарты малую пехотную лопатку. Подошел к щели, начал сбивать нависающие сосульки. Обломки льда падали с сухим, как удар стекла, звоном. Он складывал их у входа, формируя низкий завал, потом принялся засыпать просветы снегом, прихваченным снаружи. Каждый удар лопатой по снежной пробке отдавался глухим гулом по всему гроту.

Петров стянул рукавицы, быстро похлопал ладонью о ладонь, растирая. Пальцы горели, будто их опустили в кипяток. Кровоток возвращался. Он достал из внутреннего кармана бекеши примус «Рекорд», поставил на плоский валун. Металл был таким холодным, что к нему тянуло прилипнуть. Открутил гайку насоса, проверил манометр — стрелка дрогнула. Давление есть. Из кармана маскхалата достал тонкую стальную иглу-прочистку, снял колпачок форсунки, прочистил отверстие, трижды резко дунул. Собрал.

— Вихрь, антенна, — сказал он, не глядя на радиста. — Внутри. Луч. Частота из планшета немца.

— Есть, — отозвался младший лейтенант Соколов, уже отстегивая ремни, крепившие корпус «Север-бис» к нарте.

Петров щелкнул штормовой спичкой. Пламя ослепило в синем полумраке. Он поднес к горелке. Желтая вспышка, хлопок, запах серы. Пламя схлопнулось, зашипело, вырвалось наружу ровным, почти невидимым синим конусом. Тепло ударило в лицо сухой, агрессивной волной. Петров прикрутил подачу. Примус загудел — низко, механически, с легкой вибрацией.

Он взял свой котелок, натолкал снега чуть больше половины. Поставил на горелку. Курс полевой подготовки, раздел «Организация зимнего бивака»: растопка снега — десять — двенадцать минут, нагрев до кипения — пять, кипячение чая — три, разогрев концентрата — восемь. Итого: двадцать шесть — двадцать восемь минут открытого пламени. Тепловой след через лед толщиной от десяти метров — маловероятен. Риск принят.

— Снег, статус? — спросил он, не оборачиваясь.

Голос Ковалевой был ровным, без интонации.

— Сквозное пулевое, левое бедро. Входное отверстие на восемь сантиметров ниже паховой связки, выходное — на задней поверхности. Кость, судя по пальпации, не затронута. Кровотечение временно тампонировано. Шок второй степени. Пульс слабый, сто десять. Дыхание поверхностное, двадцать восемь. Температура тела ниже нормы, кожные покровы бледные, холодные.

— Поддержи в сознании. Нужны его голосовые связки. Способность отвечать.

— Поняла.

Ковалева достала из сумки шприц-тюбик с обезболивающим, сломала запаянный кончик. Немец, увидев ампулу, застонал, замотал головой. Она свободной рукой зафиксировала его запястье, ввела иглу в дельтовидную мышцу. Через тридцать секунд дыхание пленного стало глубже, ровнее. Панический блеск в глазах сменился мутной пленкой.

Она взяла скальпель, быстро, без лишних движений, расширила входное отверстие. Пальцы в тонких шерстяных перчатках скользнули внутрь раны, нашли пульсирующий конец сосуда, перехватили его зажимом. Немец лишь крякнул, будто во сне. Потом пошел йодоформ — резкий, химический запах врезался в неподвижный воздух, смешался с керосиновой гарью от примуса.

Иванов закончил с входом. Теперь изнутри была видна только белесая, плотная стена. Он вернулся, снял с плеча ДП-27, встал у стены справа от завала. Его маскхалат, покрытый слоем инея, сливался с бугристой поверхностью льда.

— Тундра, — сказал Петров, не оборачиваясь. — След.

Лейтенант Волков, надев лыжи, бесшумно скользнул в расщелину.

Снаружи он ушел вдоль их лыжни метров на пятьдесят, пригнувшись, изучая отпечатки. Потом достал обрезок брезента, который Петров использовал на переходе, и начал методично, участок за участком, разравнивать накатанный наст. Движения были широкими, размеренными — не торопясь, но без пауз. Сначала он сгребал верхний, спрессованный слой в сторону, обнажая рыхлый снег под ним. Потом этим же рыхлым снегом засыпал лыжню, прихлопывал рукавицей, припорашивал свежим снегом, наметенным у подножия айсберга.

Через пятнадцать минут он вернулся к входу, разровнял последние метры, отступил на шаг, оценивая работу. След исчез. Там, где полчаса назад прошла груженая нарта и пятеро лыжников, теперь лежал ровный, однородный наст, не отличимый от окружающего.

Волков скользнул в расщелину, скинул лыжи, прислонил к стене. Сел у входа справа, положив ППШ на колени. Его маскхалат сливался с бугристой поверхностью льда.

— Чисто, — доложил Петрову вполголоса. — Метров на пятьдесят убрал. Дальше ветер доделает.

Петров кивнул, не отрываясь от примуса, который уже лежал у него на ладони.

Соколов размотал антенный луч. Крепить к стенам нельзя — контакт со льдом дает помехи. Он воткнул два запасных ледоруба в трещины на полу, натянул провод неровной петлей посередине грота. Подключил к рации, провернул ручку динамо-машины. Стрелка амперметра дернулась, поднялась. Вихрь надел наушники, его лицо застыло, все мелкие движения прекратились. Взгляд сфокусировался на контрольной лампе панели.

Петров подошел к пленному. Присел на корточки. Колени хрустнули. На застывшей, темной крови на гимнастерке тускло блестел жетон. Он снял его, положил в карман бекеши. Посмотрел немцу в лицо. Молодое, лет двадцати пяти, с правильными чертами, теперь обезображенными серым оттенком кожи. Белесые ресницы. Глаза смотрели сквозь него, в синий потолок.

— Ваше имя, звание, часть, — сказал Петров по-немецки. Голос был ровным, спокойным, без угрозы и сочувствия. Интонация дежурного по комендатуре.

Немец молчал. Только губы, потрескавшиеся от мороза, слегка дрогнули.

— У вас пулевое ранение бедра, — продолжил Петров тем же тоном. — Потеря крови значительная. Вы в состоянии шока. Температура тела падает. Через час в этих условиях начнутся необратимые процессы. Вы умрете не от раны, а от холода. У нас есть тепло. — Он кивнул в сторону примуса, от которого шел слабый теплый поток. — Есть медикаменты. Есть пища. У вас есть информация. Я предлагаю обмен. Вы даете данные, я даю вам шанс дожить до следующего часа.

Сделал паузу, давая словам просочиться сквозь туман, вызванный обеболивающим.

— Ваше имя, звание, часть?

Немец медленно перевел на него взгляд. Взгляд сфокусировался на секунду, потом снова поплыл.

— Ганс. Ганс Фрич. Ефрейтор.

— Часть?

— Вторая рота учебного полка «Бранденбург-800». Группа «Таубе».

Петров достал из кармана вощеный блокнот и карандаш. Записал. Карандаш скрипел по бумаге.

— Задача вашей группы на сегодня?

— Патрулирование сектора «Нордлихт-Зюйд». Обнаружение десантов.

— Советских десантов?

Фрич слабо помотал головой. Движение далось с трудом.

— Любого. Наши тоже ждут. Контрольная встреча.

Мысль всколыхнула сознание: четкая и холодная: «Наши тоже ждут».

— С кем встреча?

Но немец снова ушел в себя. Глаза затянуло мутной пленкой. Ковалева, не отрываясь от наложения чистой марлевой салфетки, щелкнула языком. Порог. Давить бесполезно.

— Ваша база. «Нордлихт». Где расположена?

Фрич закрыл глаза.

— Не знаю. Координаты только у офицеров. У фельдфебеля. Мы выходили на снегоходах из полевого лагеря «Таубеншлаг».

— «Голубиный удар», — мысленно перевел Петров. — Где этот лагерь?

— Тридцать километров. На юго-запад. Остров, маленький ледник, есть пещеры.

— Силы в лагере?

— Взвод. Три группы, как наша. Пять человек в каждой. Снегоходы БМВ R75 с волокушами. Рация FuG-7.

— Сеансы связи с «Нордлихтом»?

— Утром в восемь тридцать. Вечером в двадцать ноль-ноль. По берлинскому времени.

Петров глянул на часы. Восемь сорок семь по Мурманску. Разница с Берлином — два часа. Значит, утренний сеанс только что прошел. Следующий — через одиннадцать с половиной часов. Время есть.

— Пароль на день? Для радиосвязи.

Фрич зашевелил губами, прошептав:

— Валькирия.

Петров записал. Кивнул Ковалевой. Та взяла его котелок, где уже стояла теплая вода, поднесла немцу к губам. Он пил жадно, вода стекала по подбородку.

— Радист вашей группы, — вернулся Петров к допросу. — Он передал сигнал тревоги? Перед боем?

Фрич, отдышавшись, выдохнул:

— Нет… Рация сломана с самого утра… Везли ее в лагерь чинить… Фельдфебель хотел доложить о поломке в восемь тридцать.

Значит, их гибель могли и не заметить сразу. Не было сеанса — могли решить, что просто не вышли на связь. Окно было, но узкое.

— Ваша задача на сегодня? Конкретно. Помимо патруля.

Фрич слабо потряс головой:

— Не давали. Нас вел фельдфебель. Он вел по компасу и карте. У него планшет.

Значит, знал только убитый. Петров ощутил краткую, яркую вспышку раздражения, тут же погашенную привычным усилием воли. Он закрыл блокнот, вставил карандаш в петлю на обложке.

— Ладно. Отдыхайте.

Отошел к стене, прислонился. Сейчас главное было не допрос, а три вещи: тепло, тишина и работа Вихря. Он наблюдал, как Ковалева меняет пропитавшуюся кровью повязку; как Иванов, закончив с входом, снимает магазин с ППШ, проверяет подачу верхнего патрона; как Соколов замер у рации.

Вода в котелке закипела. Петров отлил кипятку в свою кружку, бросил щепотку чая, отломанную от плитки. Потом достал из нарты пачку концентрата — «Суп гороховый с мясом». Высыпал серо-зеленый порошок в общий алюминиевый котел, поставил на примус, помешал ложкой. Запах — грубый, жирный, по-столовочному простой — пополз по гроту, перебивая на мгновение йодоформ и керосин.

Иванов принял дежурство у примуса, начал разливать густеющую похлебку по индивидуальным котелкам. Ели молча, каждый в своем углу временного укрытия. Иванов стоял у завала, прислушиваясь, одной рукой держа ложку, другой не отпуская пистолетную рукоять ДП. Ковалева присела на ящик с медикаментами, ее глаза скользили между бледным лицом пленного и световым пятном у входа. Соколов снял наушники, взял свой котелок, ел быстро, автоматически, взгляд, прикованный к тумблерам на панели «Север-бис». Петров ел стоя, спиной к стене, наблюдая за всеми сразу. Горячая жидкость обжигала губы, но тепло разливалось по желудку, медленное, тяжелое, согревая изнутри. Он глотал, не чувствуя вкуса, мозг продолжал работу.

Встреча в десять ноль-ноль. Выдвигаться на перехват? С пленным, со свежим следом боя, с убитыми немцами на торосах — самоубийство. Риск столкновения с поисковой группой или засадой — выше восьмидесяти процентов. Остаться? Упустить нить, возможно, единственную, ведущую прямо к механизму работы «крота». Агент может уйти, контакт прервется. Инициатива утеряна. Наблюдение? Выставить наблюдателя. Для этого нужен человек. Все люди на счету.

Решение пришло само, холодное и ясное, как лед вокруг. Нужны были другие данные. Не от умирающего ефрейтора, а от техники. От эфира.

— Вихрь, — позвал Петров, отставляя почти пустой котелок.

Соколов снял один наушник:

— Товарищ майор?

— В восемь тридцать по берлинскому был их сеанс связи с базой. Попробуй поймать в эфире хвост — повтор, позднюю передачу, запоздалый ответ. Или просто след — гармоники, помехи от их передатчика. Ищи их рабочую частоту. Не ту, что в планшете, а ту, на которой они работают сейчас. И пеленгуй. Мне нужен азимут, точный азимут на этот «Таубеншлаг». Хотя бы для двух точек.

— Понял. Попробую. Эфир здесь очень чистый, помех почти нет.

Соколов снова надел наушник. Его лицо стало неподвижным, только веки чуть опустились. Он начал медленно, с едва заметными паузами, крутить верньер настройки. Его палец двигался с микронной точностью.

Прошло двадцать минут. Примус продолжал гудеть. Тепло от него расползлось по гроту, сбив иней со снаряжения, но на стенах выступили новые капли — лед начал плавиться. Капли падали с тихими, размеренными щелчками в темноте за кругом света.

Соколов вдруг поднял руку, не снимая наушников. Потом снял их. Его лицо, обычно спокойное, было озадаченным, брови сдвинуты.

— Буран.

— Что нашел?

— Поймал не их. Совсем другой передатчик. Близко.

— Немецкий?

— Не уверен. Мощность маленькая, ватт, не больше. Передача короткая, шифрованная — точно не открытым текстом. Но работает не на их стандартных частотах. И модуляция другая. Не такая, как у FuG-7. Более плавная. Как у наших старых «Блокад».

— Пеленг?

— Грубо. Северо-восток. Азимут примерно пятьдесят градусов. Дальность… сложно сказать. Сигнал четкий, без замираний, но мощность низкая. Думаю, в пяти, может, семи километрах. Но, Буран…

Соколов посмотрел на него, и в его глазах, обычно скрытых рефлексами на стеклах очков, Петров увидел то же самое, что уже сформулировалось у него в голове.

— Он не просто передавал. Он ретранслировал. Принимал сигнал на одной частоте — очень слабый, дальний, я его едва уловил на фоне шумов — и сразу, почти без задержки, передавал его дальше, на другой частоте, с усилением. Как ретрансляционная станция. Усилитель.

Ретранслятор. Посредник. Невидимая станция, принимающая чей-то шепот издалека и перебрасывающая его дальше, к конечному адресату. Посредник между агентом в поле и базой «Нордлихт»? Или между «Нордлихтом» и еще кем-то? Кем-то, кто сидит в теплом кабинете в Мурманске и носит кокарду с красной звездой.

— Можешь локализовать точнее? Взять пеленг с другой точки?

— Нужно время. И полная тишина. Он вышел в эфир на сорок секунд, потом замолк. Судя по паттерну, ждет ответа или работает по расписанию.

Петров кивнул:

— Работай. Это приоритет.

Соколов снова надел наушники. Взял карандаш и чистый лист из своего шифроблокнота. Начертил круг — условную их позицию. Провел от нее луч под углом пятьдесят градусов. Верньер под его пальцами стал поворачиваться еще медленнее. Стрелка амперметра на корпусе рации вздрагивала на слабых сигналах, падала, снова подрагивала. Он ловил призрака в эфире.

Петров обернулся, окинул взглядом своих. Иванов у входа — его щека была прижата к прикладу ДП, взгляд, казалось, впивался в белую стену снега, пытаясь увидеть движение за ней. Ковалева — у раненого, ее руки сейчас проверяли пульс, поправляли брезент, наброшенный поверх него, но линия плеч была жесткой, неестественно прямой. Она слышала доклад. Все слышали.

Тишина в гроте стала иной — не мирной, а натянутой, звенящей, как струна перед обрывом. Даже ровный гул примуса теперь казался назойливым, грубым, мешающим тонкой работе. Петров сделал резкий, отрезающий жест рукой. Иванов, не отрывая взгляда от входа, наклонился и прикрутил подачу топлива на примусе. Синий конус пламени схлопнулся, превратился в тлеющую красную точку на керамике горелки, а потом и она погасла. Остались только шипение остывающего металла и быстро, неумолимо наступающий холод. Он наползал на кожу сразу, цепко, как мокрая простыня. Иней снова начал серебриться на металлических пряжках рюкзаков.

Свет от фонаря «Летучая мышь», теперь единственный, казался ярче, желтее. Он выхватывал из сгущающегося мрака заиндевевшие бекеши, синие, влажные стены, сгорбленную, неподвижную фигуру радиста. Соколов замер. Его палец застыл на верньере. Он не дышал. Потом очень медленно начал поворачивать ручку обратно, на один миллиметр, не больше. Его брови, покрытые инеем, поползли вверх. Он услышал что-то. Не тот сигнал, который искал. Еще что-то.

Петров, стоя в двух шагах, видел, как изменилось лицо Вихря. Как напряглись скуловые мышцы, втянулись щеки. Радист прижал наушник плотнее к уху, склонил голову набок в нелепой, птичьей позе, будто пытался расслышать шепот сквозь толстую ледяную стену. Бледность его кожи в синем отраженном свете стала фарфоровой, почти прозрачной. На виске вздулась и замерла тонкая синяя жилка.

Он поймал сигнал. Совсем другой. Четкий, настойчивый, работающий на частоте, которая не значилась ни в одном из немецких справочников и не была похожа на советские армейские частоты. Сигнал, которого не должно было быть в этом секторе эфира.

Архипелаг Земля Франца-Иосифа. Грот. 18 августа 1943 года. 13:00

За пять часов в гроте успели просушить одежду. Петров сменил нательную рубаху — сухая шерсть кололась, но тепло держала лучше. Остальные сделали то же. Только Соколов не отходил от рации.

Синий свет в гроте был не светом, а отсутствием цвета. Он выхватывал только желтое пятно от фонаря на ледяном полу и бледное лицо Соколова над темным корпусом радиостанции. Воздух стоял неподвижный, густой от запахов: едкая сладость примуса, лекарственная горечь йодоформа, сырость мокрой овчины и металлический привкус батарейной химии.

Николай Соколов сидел на свернутом ватнике, прижавшись спиной к неровной стене айсберга. Сознание автоматически рассчитало позу: колени поджаты под углом 110 градусов для стабильности, спина выгнута, образуя живую нишу для рации. Температуру он знал не по ощущениям — термометр из полевой аптечки Ковалевой, прикрепленный к стене, показывал –1 °C. Источников тепла было три: три батареи под одеждой на шерстяном ремне, собственное тело и слабое тепло от работающего лампового генератора рации. Это был его личный микроклимат в полярной пустоте.

Он поправил кожаную чашку наушника. Ухо уже онемело от давления. Не от звука — от его отсутствия. Внутри наушника жила Вселенная белого шума.

Соколов начал методично, как станок. Первая контрольная точка — 8325 килогерц. Частота, вырванная у пленного. Он взялся за латунные ручки настройки, не снимая шерстяной рукавицы. Большой палец в толстом сукне нащупал маховик основного диапазона. Ход был тугой, с точным сопротивлением. Он сделал пол-оборота. В наушнике шипение изменило тембр — с низкого гула на высокий визг. Еще микроскопический поворот — звук стал ровным, плоским. Идеальная настройка на пустоту.

Ничего. Только статика.

Он сделал пять полных оборотов вверх по диапазону, затем пять вниз, расширяя полосу поиска. Шипение гудело, свистело, трещало, но не структурировалось. Правило номер один, выжженное в памяти школы № 205: враг не глуп. Частоты скачут по зашифрованному графику. Время сеансов — 08:30 и 20:00. Утренний прошел. До вечернего — шесть долгих часов. Но между ними могли быть внеплановые вызовы. Донесения о контакте. Аварийные сигналы. Или — что было важнее — мог работать тот самый ретранслятор, чей слабый, повторяющийся сигнал он слышал на рассвете. Призрак в пяти — семи километрах, чья цель была неизвестна.

Соколов перевел тумблер. Щелчок в наушнике был глухим, как удар по пустой бочке. Он переключился с направленной антенны на проволочную, растянутую Волковым под потолком грота. Шум эфира взорвался в ушах, вобрав в себя все помехи: гул примуса, скрип Иванова на посту, собственное дыхание. Качество приема упало, но охват вырос в разы. Теперь он был пауком в центре паутины, каждая нить которой дрожала от хаоса.

Он закрыл глаза. Зрение было лишним, оно рисовало ложные образы. Весь мир сузился до темноты и сложного звукового ландшафта. Он дышал ровно, животом, как учили при работе в стрессе, расходуя минимум кислорода. От выдохов на холодном металле наушников и оголовья нарастала ажурная, игольчатая бахрома инея. Каждый выдох — новый слой. Материальное свидетельство потраченного времени.

Слева, у низкого, заваленного снегом входа, сидел Иванов. Его массивная фигура была неподвижна, как часть рельефа. Только ствол автомата с примкнутым диском плавно, с частотой метронома, качался: десять градусов влево — трехсекундная пауза — десять градусов вправо. Алгоритм охраны. Справа, у пленного, лежавшего на брезенте, находилась Ковалева. Соколов улавливал краем слуха ее голос — ровный, низкий, без эмоций. Вопросы на немецком, отточенные грамматически. Пауза. Ответ — хриплый, с бульканьем в легких. Пленный был жив, но его дыхание напоминало работу неисправного насоса. Прямо перед Соколовым, спиной к фонарю, сидел Петров. Майор не шевелился. Его лицо скрывала глубокая тень капюшона, но Соколов чувствовал его взгляд. Не зрительный — тактический. Тяжелый, как ледовый щуп, ищущий слабое место.

Прошло пятьдесят три минуты. Ноги ниже колен превратились в чужие, деревянные болванки. Поясницу сводила тупая, ноющая боль — следствие трех суток, проведенных в тесном торпедном отсеке подводной лодки. Он оторвал наушник, потянулся к алюминиевому термосу, стоявшему у его ног. Открутил крышку. Отпил глоток чуть теплого, сладкого чая. Жидкость обожгла желудок узкой полосой тепла, которая тут же начала растворяться в общем холоде. Время менять источник питания.

Не снимая рукавицы, он отстегнул крышку батарейного отсека рации. Пальцы в толстой шерсти нащупали три теплых кирпича батарей, висевшие на ремне под фуфайкой. Вытащил их. Из рации извлек три отслужившие. Контакты были чистыми, без окислов. Вставил свежие. В нос ударил знакомый, чуть кисловатый химический запах. Стрелка амперметра на лицевой панели дрогнула, упала почти до нуля и затем, с небольшой задержкой, уверенно встала на деление 4,5 вольта. Мощность в норме. В просмоленном термоконтейнере на нартах остались два полных комплекта батарей. Шесть штук. Запас на двое суток непрерывной работы или на неделю экономного дежурства.

Он снова надел наушник — шипение вернулось. Его пальцы, почти автоматически, потянулись к телеграфному ключу на резиновых амортизаторах. Маленькая черная эбонитовая рукоять была отполирована до матового блеска. Он проверил большим пальцем через шерсть зазор между контактами — тоньше человеческого волоса. Упругость возвратной пружины — средняя, под его руку. Это был ритуал. Тактильное успокоение. Он не собирался передавать. Просто мысленно, без нажатия, простукивал в воображаемом эфире свой личный, выдуманный позывной: точка-тире-тире-точка-точка-тире. В-И-Х-Р-Ь. Никуда. Никогда.

В этот самый момент, сквозь бархатное, всепоглощающее шипение, прошла нить. Не звук. Электрический импульс. Короткий. Упругий. Живой. Соколов замер с абсолютной, физической неподвижностью. Даже диафрагма перестала двигаться. Кровь, стучавшая в висках, будто притихла. Весь мир сжался до точки в наушнике.

Он сделал движение рукой — плавное, выверенное, как у хирурга. Подкрутил ручку точной настройки на микроскопическую, почти неощутимую долю миллиметра. Сигнал выплыл из шума, стал четче, яснее. Это не была немецкая машинная передача с ее идеальным, бездушным ритмом. Не автоматический маяк. Это была ручная работа. Живая, человеческая рука давила на ключ где-то за сотни километров. И эта рука торопилась. Нервничала. Три коротких вызова. Позывной станции. Пауза. Длинная, нервная, на полтакта дольше устава. Ответ. Два знака — «принял, готов».

Группы по пять. Бесконечный, гипнотизирующий, монотонный поток. Ритмичный стук молоточка по наковальне, выковывающий смерть. Соколов схватил карандаш и шифроблокнот в прочном переплете. Грифель застучал по плотной, вощеной бумаге, переводя звук в знаки, ритм — в цифры.

— 3-1-7-8-2.

Пауза. Ровно три точки.

— 0-4-5-1-9.

Пауза. Короче.

— 1-1-2-0-8…

Почерк. Вот он, почерк. Настоящий радист слушает не цифры. Он слушает музыку передачи. Дыхание оператора. Его нервный тик. Этот — определенно торопился. Точки получались смазанными, короче стандартной длины. Тире — с легким, едва уловимым задиранием в конце, будто палец не просто отпускал ключ, а дергал его вверх. Между группами пауза не стандартные три точки, а две с небольшим хвостиком. Между словами — чуть дольше положенного, словно человек откидывался на спинку стула, восстанавливал дыхание, протирал лоб. И был легкий, едва уловимый, но знакомый присвист на низких частотах — признак плохо отрегулированного, возможно, полевого, возможно, изношенного передатчика. Лампы подсели, или конденсатор терял емкость.

Цифры лились три минуты семнадцать секунд. Соколов засек по своим наручным часам. Потом — контрольная группа. Пауза. Подтверждение приема — два коротких, отрывистых «точка-тире». И — резкое, абсолютное молчание. Эфир, будто уставший от этой смысловой вспышки, снова захлебнулся густым, плотным белым шумом.

Соколов откинулся на ледяную стену. В спину резко ударил холод. Он дышал ртом, выдыхая короткие, частые струйки пара, которые тут же застывали в воздухе мельчайшей ледяной дымкой. В глазах плавали и плясали желтые и синие круги от адского напряжения. Перед ним на странице блокнота, в столбик, аккуратным почерком инженера, теснились шесть групп цифр. Ключ. Теперь нужен был второй ключ. Одноразовый, сжигаемый после использования шифр, известный только группе «Буран» и узкой группе в Центре. Небольшая книжка в плотном сером переплете, где каждая группа из пяти цифр соответствовала букве, слогу или целой кодовой фразе. Он достал ее из внутреннего нагрудного кармана фуфайки, засунув руку под три слоя одежды. Бумага была холодной, шершавой. Он положил книжку рядом с блокнотом, прижал фонарь ближе, создав над импровизированным столом в синей пещере маленький, ярко освещенный островок.

Петров не шелохнулся, не изменил позы. Но его тень на неровной ледяной стене стала чуть плотнее, чуть больше. Как будто майор физически наклонился вперед, хотя его тело оставалось неподвижным.

Первая группа: 3-1-7-8-2.

Соколов нашел в книжке страницу, соответствующую текущей дате и кодовому индексу операции. Пробежал указательным пальцем по узким столбцам, отыскивая пересечение. Соответствие: «ВС».

Вторая: 0-4-5-1-9. «Е Ч».

Третья: 1-1-2-0-8. «Е Т».

Он расшифровывал медленно, методично, с дьявольской точностью, выводя каждую букву под группой цифр. Карандаш скрипел по вощеной бумаге. Грифель, от холода ставший хрупким, как стекло, ломался с тихим щелчком после каждых двух-трех знаков. Соколов, не отрывая глаз от книжки, доставал нож, счищал стружку прямо на лед у своих ног. Лед поглощал черные завитки беззвучно, без следа.

Из цифрового, абстрактного хаоса начал проступать скелет фразы. Кость за костью.

В-С-Е-П-Я-Т-Е-Р-О-И-…

«Все пятеро…»

Ледяная игла, тонкая и острая, как отломанный кристалл, вошла Соколову под ребра, прошла через диафрагму и замерла где-то в солнечном сплетении. Дыхание перехватило. Он продолжил, почти не глядя на таблицы теперь, пальцы нашли ритм, сами скользили к нужным ячейкам. Мозг работал быстрее руки.

— П-Е-Р-Е-Д-А-Ю-Т-С-Я-В-А-М-П-О-С-Л-Е-П-О-Л-У-Д-Н-Я-.

«Все пятеро передаются вам после полудня».

— К-О-О-Р-Д-И-Н-А-Т-Ы-С-О-Х-Р-А-Н-Я-Ю-Т-С-Я-.

«Координаты сохраняются».

— Ж-Д-И-Т-Е-Д-А-Л-Ь-Н-Е-Й-Ш-Е-Й-.

«Ждите дальнейшей».

Текст закончился. В блокноте под аккуратными столбиками цифр лежала убийственная, чудовищная простота. Донос. Сухой, лаконичный, как строчка в бухгалтерской ведомости. Передатчик был в Мурманске. В штабном узле связи Северного флота, в комнате под железной дверью с решеткой. Приемник — здесь, на вражеской базе, в радиорубке под антеннами. Это был не оперативный запрос. Не сводка погоды. Это был отчет агента. «Все пятеро» — это они. Группа «Буран». Их передали, как передают груз по накладной. Их координаты точки высадки, маршрут, вероятно, состав и вооружение — все уже было здесь, в эфире, вчера или позавчера. Их ждали. Их поджидали. Атака в торосах, пленный, все это — не случайная встреча патрулей. Это была охота, на которую вышли по точной, подробной наводке. Их уже продали, пока они еще плыли в тесном отсеке подводной лодки.

Тишина в гроте стала мертвой. Даже пленный замолчал, затаив хриплое, прерывистое дыхание. Только шипение в откинутых на шею наушниках звучало как отдаленный, равнодушный прибой. И тиканье часов Соколова — громкое, наглое, отсчитывающее секунды их нового, перевернутого существования. Фитиль в фонаре за последние сутки укоротился на сантиметр. Горючего осталось литр с четвертью. Справа у входа, прислонившись к стене, сидел Волков. ППШ лежал на коленях стволом вверх. Он первым встречал ветер из щели и первым услышал бы шаги по насту.

Соколов отодвинул от себя блокнот. Его руки, голые на запястьях между рукавицей и рукавом, побелели от холода и напряжения. Мелкая, неконтролируемая дрожь шла от кончиков пальцев к локтям. Это был не холод. Это был выброс адреналина после титанического умственного напряжения, смешанный с ледяным, рациональным ужасом от прочитанного. Он снова взял карандаш. Не для расшифровки. Для криминалистики.

Он начал с чистого листа. Выписал все шесть групп кода снова, в один ряд. Рядом начал строить условный график — черточками отметил длину пауз, точками — силу нажатия, где можно было ее определить по звуку.

Пауза между вторым и третьим знаками в третьей группе — чуть длиннее, будто оператор запнулся, подумал. Характерный заскок, сдвоенный, спотыкающийся удар в пятой группе, на цифре «семь» — будто передававший поспешил, поправился, ударил снова, с раздражением. Это не машинный ритм или передача устройства. Это человеческая неидеальность. Улика, оставленная в эфире, как отпечаток пальца на стекле или характерный износ подошвы.

Он посмотрел на цифры. Паузы. Сдвоенный удар. Это действовал не любитель, а человек, который работал с ключом годами. Офицер связи. Штабной. У них есть доступ к проводке. К нашим данным. К маршруту.

Соколов вернулся к своим записям. Цифра «семь» встречалась один раз. Цифра «пять» — дважды. Он закрыл глаза, отключил зрение, слух, все, кроме памяти. В абсолютной темноте сознания он прокрутил запись только что услышанного эфира. Мысленно отфильтровал помехи, усилил полезный сигнал. Звук очистился, стал кристальным. Да. Там, где должна была быть ровная, длинная последовательность знаков, он услышал его. Едва уловимый, но отчетливый сдвоенный щелчок, будто палец дважды, судорожно, коснулся контакта. Как раз на цифре «семь» в пятой группе. Совпадение? Возможно. Но совпадение в радиоделе — статистическая невозможность. Почерк как подпись. Уникален.

Он открыл глаза. Взгляд его был пустым, остекленевшим, устремленным в синюю, мертвую глубь льда перед собой. Внутри все — мысли, чувства, ярость, страх, желание действовать — оборвалось и застыло. Остановилось. Остался только факт. Холодный, твердый, неопровержимый, как глыба арктического базальта. Они были не просто в тылу врага. Они были в пасти, которую им открыли свои же.

Медленно, с трудом, как автомат на последнем патроне, сработавший на затворной задержке, он повернул голову к Петрову. Майор не двигался. Не издал ни звука. Только его глаза, эти две черные, бездонные точки в глубокой тени капюшона, теперь были прикованы к Соколову с такой силой сосредоточенного, нечеловеческого внимания, что казалось, они прожигали лед, воздух и расстояние между ними.

Соколов захлопнул шифроблокнот. Сухой, отчетливый, как выстрел, щелчок корешка о бумагу прозвучал в гроте оглушительно громко. Эхо побежало по ледяным стенам, затихая в темноте.

Он произнес ровно, без интонации, голосом, дребезжащим от долгого молчания, от напряжения голосовых связок и немыслимой, всесокрушающей тяжести открытия:

— Майор, передатчик в штабе. Кто-то из отдела снабжения или оперативного управления. У них наши координаты. Нас сдали свои.

Архипелаг Земля Франца-Иосифа. Грот. 19 августа 1943 года. 10:00

Казалось, слово еще звучало в пространстве грота.

— Нас сдали свои.

Петров не шевелился. Его лицо, скрытое тенью капюшона и намордника, было непроницаемо. Только глаза — две узкие щели между обледеневшими ресницами — переместились с Соколова на карту, с карты в пустоту, с пустоты — снова на Соколова.

Тишина длилась пять секунд. Десять. Пятнадцать.

Волков у входа перестал качать стволом ППШ. Иванов замер с полузастегнутым подсумком. Ковалева, обрабатывавшая рану пленного, подняла голову, не закончив движения, — бинт повис в воздухе белой, неподвижной полосой.

Только пленный ничего не слышал. Ганс Фрич лежал на боку, завернутый в трофейное одеяло, лицом к ледяной стене. Его дыхание было хриплым, прерывистым — организм боролся за жизнь, не зная, что исход уже предрешен.

Петров заговорил. Голос — ровный, без интонаций, как зачитывание приговора.

— Время сеансов связи с базой?

Соколов ответил мгновенно, будто только этого и ждал:

— 08:30 и 20:00. Утренний прошел. До вечернего — пять часов двадцать три минуты.

— Содержание перехватов за последние сутки?

— Три радиограммы. Все с одного передатчика. Радиопочерк идентифицирован. Оператор нервничает, торопится, сдваивает седьмую цифру в пятой группе. Я такого почерка не встречал, но если сверить с образцами подписей офицеров штаба СФ…

— Сверишь потом. — Петров оборвал его мягко, но не допуская возражений. — Сейчас — выводы.

Соколов сглотнул. Кадык дернулся под обледеневшей тканью маски.

— Нас сдали до высадки. Точка «Альфа», время, маршрут. Встречный патруль в торосах — не случайность. Они знали, где нас искать. Знали, сколько нас. Знали, что мы идем без тяжелого вооружения.

Пауза.

— И они знают, что мы еще живы. Потому что пленный молчит уже шесть часов.

Все взгляды обратились к немцу. Фрич лежал неподвижно, только пальцы, скрученные за спиной сыромятным ремнем, слабо подрагивали.

Ковалева закончила перевязку, затянула узел. Ее голос — такой же ровный, как у Петрова:

— Состояние стабильно тяжелое. Кровопотеря большая, но шок миновал. Если сменять повязку каждые четыре часа и вводить обезболивающее, протянет еще сутки. Может, двое.

— Доклад принят.

Петров отвернулся от раненого. Посмотрел на карту, разложенную на плоском ледяном выступе. Квадрат 17-Б-4. Восточный склон ледникового купола. Крест, обведенный жирным кружком.

— Они знают, что мы здесь. Значит, у нас нет времени на долгую подготовку.

Он поднял голову, обвел взглядом группу. Каждого — по очереди. Волков, Иванов, Ковалева, Соколов.

— Мы сегодня проводим разведку и при благополучных данных атакуем. До вечернего сеанса связи.

Иванов перестал возиться с подсумком. Волков опустил ствол ППШ, уперев приклад в лед у ноги. Ковалева аккуратно сложила использованный бинт, убрала в отдельный карман сумки — следов не оставлять.

Соколов молчал, но его пальцы уже привычно оглаживали телеграфный ключ.

— Состав группы, — продолжил Петров. — Идем все пятеро.

Он увидел вопросительный взгляд Ковалевой и ответил, не дожидаясь:

— Нам нужен снайпер. Нам нужен радист для пеленгации цели на местности. Пленный остается один. Связан, без оружия, без связи, без возможности передвижения. Ледяной грот — естественная тюрьма. При температуре –15 без активного движения человек без специальной экипировки живет шесть — восемь часов. У него есть одеяло. Этого хватит.

Ковалева кивнула. Вопросов больше не было.

— Время на подготовку — сорок минут. Проверить оружие, боезапас, средства связи, инженерное имущество. В 15:30 выходим.

Петров снял рукавицу, достал из внутреннего кармана карандаш в колпачке из стреляной гильзы. Развернул карту на ледяном выступе. Его палец, голый, обветренный, с обломанным ногтем, лег на точку их текущего местоположения.

— Маршрут. От грота идем на северо-восток, вдоль подножия старого пака. Обходим открытую равнину, используем гряду торосов как укрытие. Дистанция до цели — шестнадцать километров. Темп — средний, без рывков. В 19:00 — привал, десять минут. В 20:00 — выход на исходный рубеж наблюдения. — Он провел линию. Тонкую, уверенную. — Вихрь — с нами. На исходном рубеже разворачиваешь «Север-бис», проводишь окончательную пеленгацию цели. Уточняешь координаты. Без этого атака вслепую — гарантированные потери.

Соколов кивнул. Его лицо под маской было сосредоточенным, без тени страха. Только желваки ходили под скулами.

— Медведь — инженерное обеспечение. На подходе к объекту возможны минные поля. Твоя задача — разведка и разминирование проходов.

Иванов молча кивнул. Его массивные пальцы уже проверяли крепление подсумка с тротиловыми шашками.

— Тундра — головной дозор. Твое чутье — наш главный прибор ночного видения.

Волков чуть приподнял подбородок. Принято.

— Снег — замыкающая. Контроль тыла. В бою — работаешь по приоритетным целям. Пулеметчики, офицеры, водители.

Ковалева поправила винтовку за плечом. Движение было коротким, почти неуловимым, но Петров заметил, как ее пальцы скользнули по прицелу ПУ — проверили юстировку.

— Вопросы?

Вопросов не было.

— Выполнять.

Грот ожил.

Иванов первым сдвинулся с места. Его массивная фигура бесшумно переместилась к своему рюкзаку, прижатому к ледяной стене у входа. Он расстегнул клапан, достал плоский брезентовый подсумок, разложил его на снегу.

Восемь тротиловых шашек по двести граммов. Десять капсюлей-детонаторов номер восемь в металлическом пенале. Пять метров бикфордова шнура — белого, заизолированного от влаги. Две зажигательные трубки. И три магнитные мины МПМ — тяжелые, литые, с резиновыми присосками для крепления к броне.

Он проверил каждую шашку. Не на глаз — пальцами. Обжал со всех сторон, прощупывая трещины, сколы, следы отпотевания. Тротил на морозе становится хрупок. Одна неосторожная детонация — и группа лишится не только инженера, но и половины бойцов.

Иванов вернулся к шашкам. Отобрал две, по четыреста граммов каждая. Достал нож, аккуратно срезал тонкий слой взрывчатки с торца — оголил шашку для надежного крепления капсюля. Работал медленно, без суеты. Руки в толстых рукавицах двигались с ювелирной точностью.

Волков сидел вполоборота к выходу, положив ППШ на колени. Он снял магазин. Выщелкнул патроны на ладонь, один за другим. Проверил каждый: нет ли вмятин на гильзе, не завальцован ли край, не подсела ли пуля. Снарядил магазин — патрон под патрон, с нажимом, до щелчка фиксатора.

Примкнул магазин. Дернул затвор — патрон вошел в патронник. Спустил курок вхолостую — боек щелкнул сухо, четко. Поставил на предохранитель. Потом достал нож. НР-40, черненый, с деревянной рукоятью. Провел пальцем вдоль лезвия — не зазубрилось ли за последние сутки. Лезвие было чистым, острым, готовым решить чью-нибудь судьбу тихо и без лишнего шума. Он посмотрел на свою лыжную палку, прислоненную к стене. Металлическое кольцо, предохраняющее от провала в снег, было погнуто после вчерашнего перехода. Волков взял плоскогубцы из ремонтного набора, аккуратно выправил геометрию. Не идеально, но функционально.

Ковалева отошла в дальний угол грота, туда, где ледяная стена давала естественный свет — синий, холодный, идеальный для тонкой работы. Она сняла винтовку с плеча, положила на расстеленный маскировочный халат.

Мосина образца 1891/30. Снайперская. Прицел ПУ — компактный, с четырехкратным увеличением, без лишнего блеска.

Она не проверяла оружие. Она разговаривала с ним. Сначала — ствол. Она протерла его изнутри ветошью, намотанной на шомпол. Ткань вышла чистой — ни нагара, ни влаги. Мороз консервировал металл, делал его хрупким, но чистым.

Потом — затвор. Она вынула его одним отработанным движением, разобрала на составные части: стебель, боевая личинка, выбрасыватель, курок. Каждую деталь осмотрела отдельно. На выбрасывателе — микроскопический заусенец, незаметный глазу, но ощутимый подушечкой пальца. Она достала мелкозернистый брусок из сумки, тремя осторожными движениями сняла заусенец. Сдула металлическую пыль. Собрала затвор. Смазала тонким слоем морозостойкой смазки — не густо, чтобы не застывала, но достаточно, чтобы металл не схватывался на морозе.

Прицел. Она протерла линзы замшей — сначала объектив, потом окуляр. Проверила крепление. Сделала три пробных вдоха-выдоха, поймала мушку в прорези целика. Идеально.

Соколов не проверял радиостанцию. Он знал ее состояние с точностью до десятой доли вольта. Он сидел, прижавшись спиной к ледяной стене, и слушал эфир. Не в поиске — в режиме дежурства. «Север-бис» работала на прием, стрелка амперметра чуть подрагивала в такт проходящим через лампы импульсам.

Батареи — три комплекта под одеждой на шерстяном ремне. Один — в работе. Два — запас. Этого хватит на восемь часов непрерывной передачи или на двадцать часов дежурного приема. Он проверил антенну. Волков натянул проволочную нить под потолком грота, закрепил на ледяных выступах. На марше он понесет направленную антенну-луч — легкую, компактную, с дальностью до тридцати километров в условиях открытой местности.

Шифровальный блокнот — во внутреннем кармане, под фуфайкой, у самого тела. Бумага теплая, эластичная, не ломается на сгибах. Химический карандаш — в специальном гнезде на ремне. Он закрыл глаза. В наушнике шипела статика. Голос пустоты.

Петров закончил с картой, сложил ее в планшет. Достал свой ППШ. Он не разбирал оружие — оно было в порядке. Просто проверил магазин, дослал патрон, поставил на предохранитель. Повесил на плечо.

Потом подошел к пленному. Фрич лежал, не меняя позы. Его дыхание стало ровнее — организм приспособился к боли, вошел в режим экономии ресурсов. Глаза закрыты. Ресницы, светлые, почти белые, слипались от испарины.

Петров опустился на корточки. Проверил путы — сыромятный ремень врезался в запястья, но кровообращение не нарушено. Ноги связаны в щиколотках, узел двойной, контрольный. Он достал из кармана плитку гвардейского шоколада, разломил пополам. Положил одну половину у самого лица пленного, на край одеяла.

— Это не милосердие, — сказал он тихо, так чтобы слышал только Фрич. — Это соглашение. Если выживешь — дашь показания в штабе. Если нет — калории достанутся чайкам.

Немец не открыл глаз. Но пальцы, скрученные за спиной, чуть заметно дернулись. Он слышал.

Петров поднялся.

— Готовность — пять минут.

В 15:31 группа «Буран» покинула грот.

Первым шел Волков. Его лыжи скользили почти беззвучно, палки вонзались в снег под идеальным углом, не оставляя лишних следов. За ним, в десяти метрах, — Петров. Потом Соколов, с радиостанцией за спиной и антенной-катушкой на поясе. Потом Ковалева, винтовка за плечом, голова повернута на двести семьдесят градусов, контролирующая тыл. Замыкающим в группе был Иванов. Его ДП-27 лежал на сгибе локтя, готовый к бою за три секунды.

Грот остался позади. Синий свет схлопнулся в точку, потом исчез совсем. Впереди было только белое плато, уходящее в бесконечность.

Прошел час движения, плато оставалось таким же белым и пустым.

Волков неожиданно поднял руку.

Цепочка замерла. Пять фигур в белых маскхалатах растворились в снежной пелене, припали ко льду, слились с рельефом. Только стволы оружия, прикрытые белой изолентой и бинтами, выдавали присутствие человека.

Пять с половиной километров от грота. Треть пути до цели.

Волков лежал впереди всех, вдавленный в неглубокую ложбину. Он сдвинул очки-консервы на лоб, прищурился, осматривая горизонт. Пальцы правой руки, оголенные под рукавицей, прижаты к замерзшей земле.

Семь секунд. Десять. Пятнадцать.

— Гул, — сказал он одними губами. — Механический. Низкие обороты.

Пауза. Пальцы сильнее вдавились в лед, ловя вибрацию костяшками, суставами, ногтями.

— Три источника. Идут клином.

Петров по-пластунски передвинулся ближе к Волкову: локти, бедра, носки — полный контакт с поверхностью. Остановился в полуметре, развернул карту, прижал ее ко льду предплечьем. Затем обернулся к группе. Жест — короткий, рубленый: «Рассредоточиться. Залечь. Без команды не стрелять».

Иванов ушел вправо к нагромождению торосов. Его массивная фигура двигалась бесшумно, ДП-27 лежал на сгибе локтя, сошки сложены. Он нашел естественное углубление между двумя ледяными глыбами, вдавился в снег, развернул пулемет веером на северо-восток.

Ковалева исчезла. Только винтовка мелькнула темной полосой — и через пять секунд даже опытный глаз не нашел бы ее среди хаоса торосов и снежных надувов.

Соколов отполз назад, прижимая обеими руками рацию к груди. Нашел ледяной надув метровой высоты, вжался в него спиной, пристроил «Север-бис» на коленях. Антенну не поднимал — только подключил наушник, оголил ухо, сдвинув шапку. Эфир молчал.

Волков остался в ложбине. Петров — справа от него, за небольшим холмом.

— Лежим, — произнес он одними губами. — Не дышим. Пропускаем.

Тени проступили из метели не сразу.

Сначала — дрожание воздуха. Морозная дымка над работающими двигателями, едва заметное марево в пятистах метрах. Потом — изменение звука: ровный гул разорвался на три отдельных голоса, каждый со своим тоном. Басовитый, урчащий — у мотоцикла. Более высокий, с присвистом — у аэросаней. И низкий, ровный — у командирской машины.

И только потом появились силуэты.

Первый — мотоцикл с лыжей и гусеницей. BMW R75. Машина шла ровно, уверенно, водитель вел ее сидя вполоборота, осматривая местность слева. Пассажир, развернутый спиной вперед, держал руки на сошках MG-42. Ствол смотрел назад и вправо — они прочесывали сектора.

Второй и третий — аэросанные платформы. Обтянутые грязно-белым брезентом, с короткими гусеницами, утопленными в корпус. На каждой по два человека: водитель и пулеметчик. Пулеметчики не прятались за брезентом — они сидели открыто, поверх бортов, готовые открыть огонь за секунду.

Дистанция — двести пятьдесят метров. Петров считал про себя. Двести. Сто восемьдесят. Сто пятьдесят.

— Проходят, — одними губами выдохнул Волков.

Сто десять.

Головной мотоцикл поравнялся с одиноким торосом, торчащим из снега, как сломанный зуб. Волков видел лицо водителя лет двадцати пяти, с тонкой полоской светлых усов под очками-консервами. Водитель щурился, всматриваясь в метель. Его голова поворачивалась медленно, методично — десять градусов влево, пауза, десять градусов вправо.

Еще тридцать метров. Двадцать.

Второй снегоход, шедший левее, резко сбавил ход. Водитель поднял руку. Сигнал остановки. Пассажир спрыгнул в снег, не дожидаясь полной остановки, приземлился на обе ноги, присел, всматриваясь в то, что привлекло внимание командира.

— Следы, — выдохнул Волков.

Металлическая окантовка лыжи. Тонкая черная полоска на белом, едва заметная даже с пяти метров. Они прошли здесь десять минут назад — Волков вел группу, выбирая путь между торосами, экономя силы, обходя открытые участки местности. След еще не успел заиндеветь. Ветер не замел — только припорошил тончайшей ледяной пылью, сквозь которую проступал четкий рисунок «елочки».

Немец опустился на корточки, провел пальцем по краю следа. Поднес руку к лицу, стряхнул пыль. Оглянулся на водителя — кинул короткий, быстрый взгляд.

Водитель уже снял автомат с предохранителя. Немец поднял голову. Его взгляд скользнул по ложбине, по неровному снежному надуву, по едва заметным теням, которые не были тенями. Их глаза встретились.

Немец закричал. Коротко, резко, каркающе. Одна рука взметнулась вверх, указывая прямо на ложбину. Вторая рванула автомат с плеча, передернула затвор еще на взмахе.

— Контакт! — заорал Волков.

Первая очередь ударила в бруствер ложбины в двадцати сантиметрах от его головы. Пули взбили фонтанчики ледяной крошки, выбили искры из камня под тонким слоем наста, взрезали мерзлую землю. Острая льдинка, вырванная из бруствера, полоснула Волкова по щеке — тонкая, жгучая боль, кровь смешалась с потом и тут же застыла на ветру.

— Машины не жечь. Бить по людям.

Головной мотоцикл разворачивался. Водитель работал рулем и газом синхронно, одним движением — гусеница взрыла снег, машина развернулась на месте, подставляя борт, но не теряя скорости. Пассажир вскинул MG-42 к плечу, упер приклад в ключицу, дал длинную, хлесткую очередь вдоль ложбины.

Пули взбили снег в пяти метрах от Петрова, веером уходя вправо. Трассеры прошили воздух — три красные нити, уходящие в белое никуда. Петров вскинул ППШ. Дистанция — шестьдесят метров. Скорость — сорок километров в час. Ветер — слева направо, шесть метров в секунду. Упреждение — три корпуса. Он целился не в капот и не в двигатель. В человека.

Короткая очередь — четыре выстрела. Первая пуля ушла в молоко. Вторая ударила в крыло, высекла искру. Третья и четвертая вошли в водителя: одна в плечо, вторая в основание шеи.

Водитель дернулся, выпустил руль, завалился на бок. Мотоцикл вильнул, потерял управление, зарылся носом в сугроб и замер в десяти метрах от ложбины. Двигатель работал. Гусеница вращалась вхолостую, зарываясь глубже в снег.

Пулеметчик на заднем сиденье развернул ствол в сторону Петрова, поймал его в сектор, нажал на спуск.

— Смена! — крикнул Петров, перекатываясь за ледяной надув.

Очередь вспорола снег там, где он только что лежал. Пули взбили фонтанчики, выбили крошку из надува, рикошетом ушли в небо.

Волков поймал пулеметчика в прицел. Дистанция — пятьдесят метров. Ветер — слева направо, шесть метров. Упреждение — полкорпуса. Он выдохнул, поймал ритм качания ствола. Очередь — три выстрела. Первая пуля ударила в борт мотоцикла. Вторая — в плечо пулеметчика. Третья — в голову, под срез каски. Пулеметчик дернулся, выронил оружие, сполз с сиденья на снег, перевалился через борт и замер, уткнувшись лицом в наст.

Мотоцикл стоял, уткнувшись в сугроб. Работающий двигатель ровно гудел на холостых оборотах. Гусеница вращалась, зарываясь все глубже.

Иванов уже перевел ствол на второй снегоход. Второй снегоход заходил с фланга. Водитель вел машину умело: не по прямой, а рваными рывками, используя складки местности, не подставляясь под огонь. Короткий газ — пауза — резкий поворот. Пулеметчик из-под брезента бил длинными очередями, не целясь, веером, заставляя противника вжиматься в снег. Пули цокали по льду, выбивая крошку, взрывая снег в десяти метрах от Иванова. Одна ударила в ледяную глыбу слева — осколки брызнули в лицо, холодные, острые. Иванов не стрелял. Он ждал.

Дистанция сокращалась. Сто метров. Восемьдесят. Семьдесят. Пулеметчик перестал бить веером. Он поймал сектор, где залег Иванов, и дал длинную, прицельную очередь. Пули легли в двадцати сантиметрах от сошек ДП-27. Иванов вжался в снег, чувствуя, как вибрирует лед под животом от ударов.

— Медведь! — крикнул Волков. — Огонь!

— Жди, — одними губами выдохнул Иванов.

Снегоход вышел на открытый участок местности. Водитель на мгновение приподнялся над рулем, оценивая дистанцию до цели, выбирая точку для разворота.

Иванов нажал на спуск. Короткая очередь — три выстрела. Первая пуля прошла над головой водителя. Вторая ударила в спинку сиденья. Третья вошла точно в поясницу. Водитель дернулся, выгнулся, выпустил руль. Снегоход потерял управление, описал короткую дугу и замер, уткнувшись в невысокий ледяной надув в двадцати метрах от позиции Иванова. Пулеметчик за брезентом рванулся к водительскому местуу. Иванов дал вторую очередь по фигуре, переваливающейся через борт. Пулеметчик сполз вниз, зацепившись рукой за брезент, повис на борту, дернулся и замер. Иванов перевел дыхание. Перезарядил диск — сорок семь патронов. Старый, горячий, почти пустой ушел в снег.

Ковалева лежала в сорока метрах от основной группы, на небольшом возвышении, которое высмотрела, когда группа залегла в ложбине. Тело само среагировало, когда Волков заорал: «Контакт!» Перекат, рывок, распластанное падение за ледяной глыбой, вмерзшей в склон. Винтовка уже в плече, приклад вдавлен в ключицу, левый глаз закрыт, правый — за оптикой прицела ПУ.

Четырехкратное увеличение. Сорок пять градусов сектора. Она видела все. Головной мотоцикл — обезврежен. Водитель и пулеметчик готовы. Машина цела. Второй снегоход — добивают. Водитель и пулеметчик убиты. Машина цела. Третий… Третий снегоход уходил вправо. Он не стоял на месте. Он вел машину широкой дугой, обходя поле боя с фланга, держа дистанцию сто пятьдесят метров, не подставляя борт. Короткий газ, пауза, резкий поворот. Пулеметчик за брезентом не стрелял — ствол поднят вертикально, рука на рукоятке. Ждет момента.

Ковалева перевела дыхание. Полувыдох, задержка. Мушка легла на смотровую щель ветрового щитка. Снегоход рванул вперед, меняя траекторию движения. Водитель вел машину резко, рваными рывками, не давая прицелиться. Пулеметчик за брезентом резко опустил ствол, поймал в сектор спины Иванова и Петрова.

Ковалева выстрелила. Одиночный, сухой, хлесткий удар винтовки Мосина прозвучал как щелчок бича. Пуля ушла в молоко — снегоход дернулся, меняя траекторию ровно в тот момент, когда она нажала на спуск. Промах… Ковалева передернула затвор. Выбросила стреляную гильзу — та упала в снег, зашипела, оплавила лед и погасла. Второй патрон в патроннике.

Второй выстрел. Попадание в борт по касательной. Искры, рикошет — пуля ушла в небо, взвизгнув на прощание. Снегоход даже не замедлился.

Третий выстрел. Пуля вошла точно в основание шеи пулеметчика — над броневоротником, под срез каски. Идеальный выстрел, двадцать пять метров, ветер, упреждение.

Пулеметчик дернулся, выронил оружие, завалился внутрь кузова, опрокинув ящик с патронами. Водитель резко крутанул руль, уводя машину из-под огня. Снегоход вильнул, пропахал борозду в снегу, выровнялся и рванул в сторону — к базе, к спасению.

Ковалева выстрелила в четвертый раз. Пуля вошла в левую гусеницу, в ведущее колесо, в натяжной механизм. Траки лопнули. Гусеничная лента соскочила с ведущего колеса, хлестнула по снегу стальной змеей, захлестнулась вокруг направляющего ролика. Снегоход клюнул носом, зарылся в сугроб и замер, дернувшись напоследок работающим двигателем. Ходовая часть была мертва. Двигатель работал. Водитель выскочил из кабины, упал в снег, перекатился, попытался отползти к торосам, ища укрытие. Волков добил его короткой очередью с тридцати метров.

Ковалева опустила винтовку. Перезарядила: вынула пустой магазин, вставила новый, дослала патрон.

Третий снегоход лежал на брюхе в тридцати метрах, уткнувшись разбитой гусеницей в лед. Двигатель работал ровно, только пар шел из выхлопной трубы. Больше не было выстрелов и немецкой речи. Только ветер. Только ровный, спокойный гул трех работающих двигателей. Только шипение пара из пробитого радиатора головного мотоцикла. Только скрип снега под ветром.

Петров поднялся, стряхивая снег с маскхалата. ППШ все еще смотрел в сторону перевернутой техники, но палец уже убрался со спускового крючка.

— Осмотр трофеев. Медведь, Тундра — техника. Живых не оставлять. Снег — контроль периметра. Вихрь…

Он обернулся. Соколов сидел в снегу, прислонившись к рюкзаку с «Север-бис». Лицо под маской было белым, как лед вокруг. Обеими руками в толстых рукавицах он сжимал левое бедро чуть выше колена. Сквозь ватную ткань брюк расползалось темное, быстро увеличивающееся пятно. Алая кровь проступала сквозь камуфляж, стекала по штанине, капала на снег тяжелыми, густыми каплями.

— Нога… — выдохнул Соколов. Голос звучал удивленно, почти по-детски. — Пуля задела…

— Снег! — Петров уже был рядом.

Ковалева подбежала, закинув винтовку за спину, разрывая тесемки санитарной сумки на бегу. Опустилась на колени рядом с Соколовым, отбросила его руки от раны.

— Не трогай. Не дави. Дай посмотреть.

Она достала нож: хирургический, с коротким широким лезвием, в кожаном чехле. Проверила лезвие большим пальцем — чистое, острое.

— Работай. — Петров уже поднялся. — Медведь! Тундра! Доклад по технике!

— Первый на ходу! — крикнул Волков из-за перевернутого мотоцикла. Он уже заглушил двигатель, осматривал ходовую. — Бак — четверть, примерно двенадцать литров. Гусеница цела, лыжа цела, рулевое в норме. Три пулевых пробоины в левом борту, разбито лобовое стекло, вмятина на крыле. Заводится, едет.

— Второй — порядок! — Иванов стоял у аэросаней, запустив руки в моторный отсек. — Двигатель работает, компрессия в норме, масло не течет. Гусеница цела, натяжение штатное. Бак наполовину — литров двадцать. Три пробоины в брезенте, не влияют на ходовые качества.

— Третий — гусеница слетела! — Волков уже ковырялся в ходовой части третьей машины, лежа на снегу. — Ведущее колесо целое, направляющие погнуты, но не критично. Траки порваны в трех местах. На буксире дойдет. Бак почти полный — литров тридцать пять.

Петров окинул взглядом поле боя. Шесть трупов в белых маскхалатах, разбросанных вокруг трех машин. Три лужи крови, уже начинающие затягиваться ледяной коркой. Россыпь гильз. Разбитая оптика, сорванный брезент, дымящийся радиатор.

— Тундра — готовь буксир. Крепи поврежденный к исправному. Трос есть? Есть. Используй немецкий, у них вон на корме бухта.

— Понял.

— Медведь — собери трофейное оружие, боеприпасы, документы с убитых. Все, что найдешь: карты, планшеты, личные вещи. В гроте разберем.

— Понял.

— Снег — закончи перевязку. Через пять минут грузим Соколова в кузов головной машины. Мягкую подстилку, закрепить ремнями, чтобы не трясло.

— Сделаю.

Петров посмотрел на часы. 17:27.

— Через десять минут выходим. Время не ждет.

Ковалева работала быстро, без лишних движений.

Нож, разрез ткани, рана обнажена. Рваная, глубокая, с ввернутыми краями. Кровь пульсировала толчками, но не фонтанировала — артерия не задета.

— Терпи, — сказала она.

Соколов кивнул. Говорить он уже не мог.

Ковалева обработала края раны йодом. Соколов дернулся, заскрипел зубами, но не издал ни звука. Она наложила давящую повязку, зафиксировала бинтом, проверила пульс на щиколотке — слабый, но есть.

— До грота дотянет. Там буду резать.

— Сколько ему можно идти? — Петров стоял рядом, контролируя периметр.

— Идти — ноль. Лежать — сколько угодно. Кровь я остановила. Пуля внутри, но если не двигать ногой, не сместится.

— Тундра! — Петров обернулся. — Готовь кузов. Максимум мягкости.

Волков уже расстилал в кузове головного мотоцикла два маскхалата, свернутый ватник, запасную бекешу из трофейного имущества.

— Ремни есть. Зафиксируем.

Иванов тащил к саням охапку оружия. Три карабина Mauser 98k. Один с оптикой — снайперский вариант, прицел ZF-41. Два пистолета-пулемета МР-40. Четыре пистолета Walther P38. Шесть гранат: три осколочные, две дымовые, одна противотанковая. Восемь полных магазинов к МР-40. Три цинка с патронами семь и девяносто два сотых миллиметра. Отдельно — планшеты. Три штуки. Два водительских, один командирский с картами, документами, личным блокнотом.

— В гроте разберем. — Петров мельком глянул на трофеи. — Грузи в сани.

Волков закончил с буксиром. Поврежденный снегоход был прицеплен к исправному стальным тросом, закрепленным за раму и буксировочную проушину.

— Дойдет, — сказал он. — Если не гнать.

Петров подошел к головному мотоциклу, обошел его кругом.

— Тундра, поведешь сам. Вихрь в кузов, Снег рядом. Я с Медведем на второй машине, поведу буксир.

Волков кивнул.

Четверо бойцов подняли Соколова за плечи и ноги, стараясь не трясти. Уложили в кузов, закрепили ремнями поперек груди и бедер. Ковалева села рядом, придерживая его голову, контролируя повязку.

— Готово.

Петров бросил последний взгляд на поле боя. Кровь на снегу, гильзы, дым. Ветер заметет это через час.

— По машинам.

Колонна из трех снегоходов взяла курс на юго-запад. Волков вел головную машину, придерживаясь своего же следа, оставленного два часа назад. Скорость — не больше пятнадцати километров в час, чтобы не трясти раненого и не порвать буксир. Рядом с ним на пассажирском сиденье разбитого мотоцикла сидел Петров. Его ППШ лежал на коленях, стволом вправо, палец на спусковой скобе. Взгляд внимательно осматривал горизонт: сектор за сектором, десять градусов, пауза, еще десять.

Во второй машине Иванов следил за буксируемой третьей. Ручка газа — ровно, без рывков. Трос натянут, но не внатяг.

В кузове головного мотоцикла на расстеленных маскхалатах, примотанный ремнями к бортам, лежал Соколов. Ковалева сидела рядом, придерживая его голову от тряски, контролируя пульс на запястье.

Снегоходы уходили в метель. Впереди в пяти с половиной километрах ждал грот, связанный немец и карта с нанесенной на ней целью..

Ветер завывал, заметая следы.

Архипелаг Земля Франца-Иосифа. Грот. 19 августа 1943 года. 20:00

Липкий холод продирался сквозь шерсть бекеши и прилипал к спине, где пот от марш-броска обратно в грот остыл и превратился в ледяную корку. Два часа назад они на трофейных снегоходах ворвались в грот, волоча на буксире третью, поврежденную машину. Два с половиной часа назад Ковалева развернула полевой госпиталь на ледяном полу, разложила инструменты, вскрыла последний пакет с сульфидином.

Теперь Соколов лежал на самодельных носилках, укрытый двумя маскхалатами и трофейным немецким одеялом. Ковалева закончила операцию сорок минут назад: извлекла пулю, обработала рану, наложила швы шелковой нитью. Обезболивающее сделало свое дело — радист спал тяжелым сном. Пульс нитевидный, но ровный. Кровь больше не шла.

Петров сидел на свернутой палатке, расстелив вощеную карту на ровном ледяном выступе. Свет примуса отбрасывал пляшущие тени на синие своды — единственный островок желтого в подземном царстве синевы. Йодоформ резал ноздри, перебивая сладковатый дух горелой солярки с одежды Волкова и Иванова. И под всем этим — медный привкус крови, все еще висящий в воздухе после двух часов работы Ковалевой.

В углу грота, у самого входа, громоздились трофеи. Иванов стащил их в одну кучу, чтобы разобрать позже.

Перед Петровым лежал раскрытый блокнот Соколова. На странице, промокшей от талого снега, столбиком стояли цифры: два азимута, время, оценка силы сигнала. Первый пеленг — 08:30. Второй — 14:00. Радист успел записать их до того, как пуля разорвала ему ногу. Азимуты, выведенные химическим карандашом, расплывались от влаги, но читались: 275 и 312 градусов. Примерная дистанция по силе — десять и восемь километров. Рядом с блокнотом лежали трофейные карты. Иванов вытащил их из командирского планшета убитого обер-ефрейтора. Немецкие, детальные, с пометками на полях. Петров бегло просмотрел их перед тем, как начать расчеты: квадраты их района были размечены, но сам грот не обозначен. Противник знал о них в общем, но не в деталях. Хотя бы это неплохо.

— Буран… — Голос Соколова был не громче шелеста бумаги. Хриплый, на грани срыва. Голос человека, прошедшего через полевую хирургию под обезболивающим.

Петров поднял взгляд, почувствовал, как хрустнули позвонки в шее от долгой неподвижности.

Радист лежал на разложенных маскхалатах, лицо под шапкой и маской землисто-серое. Ковалева сидела рядом, ее пальцы в тонких хирургических перчатках сжимали его запястье. Второй рукой она проверяла повязку на правой голени — не кровоточит ли. Глубокая рваная рана, разорвавшая мышцы, но, по счастью, не задевшая кость. Ковалева сшила ее шелковыми нитями, обработала сульфидином. Белый бинт ниже колена уже пропитался алым — кричаще яркое пятно на фоне всеобщей монохромности.

— Говори, Вихрь. — Петров отложил карандаш «Полиграф». Колпачок из гильзы лежал рядом.

Соколов зажмурился. Дыхание поверхностное, со свистом на вдохе — побочное действие обезболивающего.

— Пеленг… третий… двадцать… ноль-ноль… — Он диктовал шепотом. Губы синие, обветренные.

— Азимут… 43 градуса. Дистанция… пять… пять километров. Сила… максимум. Стационарный… источник. Мощный.

Голос оборвался. Соколов закашлялся — короткими, хриплыми спазмами, от которых тело дергалось на маскхалатах. Ковалева прижала его плечи, не давая сместить повязку.

Петров записывал. Карандаш 2Т скрипел по вощеной бумаге. 20:00. Азимут 43. Дистанция около 5 километров. Сигнал максимальной мощности. Он не переспрашивал.

Ковалева, не отрывая взгляда от лица Соколова, кивнула: пульс нитевидный, но есть, сознание держится на грани. Уголки ее глаз, не защищенные очками, стянуло в мелкую сетку морщин — два часа у операционного стола из маскхалатов давали о себе знать.

— Все.

Она достала из сумки шприц-тюбик с обезболивающим, продезинфицировала спиртом участок кожи на плече. Игла вошла мягко.

— Доза половинная, чтобы не убить дыхание.

Соколов выдохнул. Напряжение спало с лица, черты расплылись. Только пар от дыхания, слабый и прерывистый, свидетельствовал, что он еще жив.

Петров кивнул. Взял офицерскую линейку — стальную, с миллиметровыми делениями, отогретую в рукавице. Металл все равно отдавал холодом сквозь шерсть. Он развернул карту 1:100 000 шире, прижал края планшетом. От условной точки грота он отложил первый азимут из блокнота Соколова — 275 градусов. Линейка легла с тихим шелестом. Петров провел линию тонким, едва заметным штрихом. Длинную, уходящую на северо-запад, через квадраты с отметками глубин и обозначениями ледниковых трещин. Вторая линия — 312 градусов — шла почти параллельно, но со смещением в тридцать семь градусов, расходясь веером. Две черточки на огромном белом пространстве карты.

Петров открыл свой вощеный блокнот, нашел страницу с выпиской из сводки Гидрографии Северного флота, сделанной еще в Мурманске. Квадрат 17-Б. Магнитное склонение: минус 12 градусов. Поправка на годовой дрейф: +0,5. Итого: минус 11,5 градуса.

Он взял транспортир. Аккуратно, чтобы не порвать бумагу, повернул линейку на одиннадцать с половиной градусов против часовой стрелки для каждой линии. Поправка съедала почти целый градус. На дистанции в десять километров — это смещение почти на двести метров. На карте масштаба 1:100 000 — два миллиметра. Он сдвинул линейку, провел новые линии — тонкие, пунктирные, рядом со старыми. Реальность скорректирована.

Третий вектор. Тот, что только что продиктовал Соколов. 43 градуса.

Петров совместил ноль линейки с точкой. Заледеневший палец в варежке скользнул по делениям. Он нашел сорок три. Минус одиннадцать с половиной. Получилось тридцать один с половиной. Он провел линию. Короткую, уверенную, в сторону восточного склона ледникового купола, отмеченного изогипсами[8] с шагом в двадцать метров.

Три черных луча сошлись не в точке. Они образовали небольшой треугольник со сторонами примерно в сантиметр. На карте это означало район размером километр на полтора. Но пеленг — не точный луч, а сектор. Ширина сектора зависит от качества приема, рельефа, помех.

Петров взял циркуль. Раздвинул ножки на пять миллиметров — погрешность в пятьсот метров на местности по каждому вектору. Поставил иглу на пересечение линий, провел первую дугу. Переставил на другую точку пересечения — вторую. Третью. На карте появилось ромбовидное пятно. Вытянутое с северо-запада на юго-восток. Длина — около трех километров. Ширина — полтора. Все пятно лежало на восточном склоне купола, от отметки 120 метров до 220 метров над уровнем моря по изогипсам. В пяти километрах от условной береговой черты, обозначенной пунктиром льда.

«Нордлихт».

Петров обвел пятно карандашом. Сначала легким контуром. Потом — жирнее. В третий раз — надавил, чтобы линия врезалась в бумагу. В четвертый — прошелся по краю, сделав границу черной, рельефной. Он поставил в центре пятна крестик. Рядом вывел печатными буквами: «ЦЕЛЬ».

Он откинулся, почувствовал, как заныла спина от долгого сидения в одной позе. Даже сквозь ватник и бекешу ледяной выступ пещеры вытягивал тепло из тела. Он моргнул несколько раз, смотря в тень за кругом света от примуса, давая глазам отдохнуть от мелкой сетки координат.

Иванов, закончив разбор трофеев, сидел у входа, проверяя трофейные магазины к МР-40. Выщелкивал патроны, осматривал, заряжал обратно. Волков шел наружу, замести последние полозья лыжей. Сверху уже намело — к утру и следа не останется.

В углу грота хрустнуло. Тихий, сухой звук, как будто ломался сахар. Петров повернул голову. Пленный. Ефрейтор Ганс Фрич. Он лежал на боку, завернутый в серое немецкое одеяло, прислоненный к ледяной стене. Их собственное одеяло, выданное в Мурманске, ушло Соколову. Глаза открыты, смотрели в пустоту на синюю стену пещеры. Взгляд стеклянный, без фокуса. Рот приоткрыт. Язык серый, обложенный. Пар от дыхания больше не поднимался.

Ковалева, закончив упаковку медикаментов, подошла к телу, присела на корточки. Приложила пальцы к сонной артерии, потом к запястью. Поднесла к губам осколок зеркальца из своей аптечки — не запотело. Кивнула Петрову.

Тело замерло в неудобной позе. Смерть пришла тихо, пока все разбирали трофеи, считали градусы и лечили раненого. От шока, потери крови, переохлаждения. Просто выключилась система.

Петров на секунду задержал взгляд. Три часа назад этот человек мог говорить. Мог дать еще какие-то данные. Теперь — нет. Актив превратился в груз. Мертвый груз, который надо будет либо закопать в лед, либо оставить. Лишний вес.

— Медведь, — позвал Петров негромко. — Потом займешься.

Иванов кивнул, не отрываясь от магазинов.

Петров вернулся к карте. Достал из планшета кальку — полупрозрачную, вощеную. Наложил на квадрат, закрепил углы скотчем из аптечки. Взял карандаш.

Теперь — тактика.

Внутренний голос зазвучал ровно, перебирая факты: местность, ледниковый купол, восточный склон. Высота от 120 до 220 метров. Крутизна по изогипсам — умеренная, 15–20 градусов. Подход с запада — открытая ледниковая равнина. Ветер преимущественно западный, значит, в спину. Наст, возможен звук. Прямая видимость с высот. Риск обнаружения — высокий.

Подход с юга — крутой склон, обрыв в районе 140 метров. Исключается.

Подход с востока — со стороны моря. Береговая черта в пяти километрах. Между берегом и склоном — полоса торосов шириной от полукилометра до двух. Проходимо, но медленно. Шум ломающегося льда.

Подход с севера — по старому паку вдоль подножия купола. Расстояние увеличивается на два километра. Но есть полоса тени от самого купола, возможны нагромождения старых торосов для укрытия. Ветер будет дуть в бок, не будет сносить звук прямо на объект. Оптимально.

Он провел на кальке ломаную линию от их грота к северной границе квадрата. Не прямой маршрут, а зигзаг: обойти открытую равнину, пройти по старому паку, использовать гряду торосов как ориентир и укрытие. Измерил расстояние линейкой, с учетом масштаба — сантиметр на карте равен километру на местности.

Шестнадцать тысяч триста метров по снегу и льду.

На лыжах, таща волокушу с раненым, со скоростью два, максимум три километра в час — это пять с половиной часов чистого хода. Плюс остановки, плюс маскировка, плюс разведка передового рубежа. Восемь часов. Целые сутки марша в условиях полярного дня, когда противник активен.

На снегоходе с волокушей при условии движения по торосистому льду на низкой передаче — шесть-семь километров в час. Плюс время на маскировку звука при подходе. Плюс оставление техники в укрытии и пеший выход на исходный рубеж. Четыре-пять часов.

Он посмотрел на часы. 20:48. Значит, выход в 23:30. Прибытие в район в 03:30–04:30. На рассвете. Риск.

Но альтернативы не было. Ждать ночи — значит, потерять еще сутки. Соколов этих суток может не пережить. А противник за сутки может обнаружить потерянный патруль, усилить охрану, сменить дислокацию.

Решение. Оставить раненого в гроте. И не одного…

Из разлома, ведущего наружу, донеслись звуки. Шаги, приглушенные снегом, скрип полозьев. Вернулся Волков. Он протиснулся в грот, стряхивая снег с маскхалата. На маске — ледяная корка от дыхания. Рукавицы обледенели, но пальцы шевелил — не приморозил.

— Готово, — доложил он Петрову, подходя ближе. — Снегоходы в разломе, в ста метрах на север. Замаскированы брезентом, сверху накидал снег. След от полозьев заметен — к утру ветер сделает свое дело.

— Топливо слили?

— Два исправных заправлены под завязку. С третьего сняли бензонасос и свечи — пригодятся. Остатки в канистры, двадцать литров. В грот затащил, у входа, под надувом.

Петров кивнул.

Волков прошел в глубь грота, увидел груду трофейного оружия у стены, негромко присвистнул:

— Богато. Медведь, все перебрал?

— Почти, — отозвался Иванов, не поднимая головы. — Магазины к МР-40 полные, патроны свежие. Маузеры в масле, будто только со склада. Оптика целая, прицел ZF-41, сетка не сбита. Может пригодиться Снегу.

Ковалева, услышав свой позывной, подняла голову от сумки с медикаментами:

— Посмотрю потом. Если есть переходник под наш лафет — можно использовать как запасной.

— Нет переходника. — Иванов покачал головой. — Но как трофей сдать можно.

Петров обвел взглядом грот. Соколов на носилках, дыхание ровное, но слишком тихое. Ковалева у стены, сортирует медикаменты, готовит запас для марша. Иванов с трофейными магазинами. Волков только что вернулся, отогревает руки у примуса. И тело в углу, накрытое одеялом.

Он повернулся к развернутой карте. Развернул именно на том листе, где было ромбовидное пятно. Его палец в варежке лег на жирный крест в центре. Он почувствовал через шерсть шероховатость бумаги, углубление, оставленное карандашом.

Волков, отогрев руки, подошел ближе, глянул через плечо:

— Здесь?

— Здесь.
По карте — километров пятнадцать.

— Шестнадцать триста. С учетом обхода.

Волков кивнул. Вопросов не задавал.

Петров посмотрел на часы. 21:17. Прошло около часа.

Он собрал карандаши, линейку, транспортир, циркуль. Каждый предмет на свое место. Вложил «Полиграф» во внутренний карман, почувствовал холод колпачка-гильзы о грудь.

Все замерли, глядя на него. Ждали не слова, а знака.

Петров поставил жирный крест на карте и произнес:

— Цель здесь. Выходим через три часа.

Архипелаг Земля Франца-Иосифа. Грот. 19 августа 1943 года. 23:00

Тишину в гроте выдавливало шипение примуса Рекорд. Пламя колыхалось, отбрасывая на синие стены грота пляшущие тени от вещмешков и примерзшего к полу снаряжения. Ковалева гасила горелку, когда Петров, уже одетый для выхода — бекеша, поверх нее белый маскхалат, — повернулся от черного прямоугольника входа, завешанного плащ-палаткой. Он стоял неподвижно, спиной к теплу, и его дыхание было настолько редким и неглубоким, что не давало в свете фонаря даже намека на пар.

«Он уже там, — мелькнуло у нее. — Уже мысленно там, снаружи, в этой звездной пустоте».

— Время, — сказал он.

Слово было не громче шипения гаснущего примуса, но резануло тишину.

Петров опустился на колени перед брезентом, разостланным в центре грота. На нем лежало все, что сейчас имело значение: не личные вещи, а ресурсы. Смерти и жизни. Его пальцы, еще хранившие тепло от печки, первым делом нашли не оружие, а патроны. Цинковый ящик открылся с глухим щелчком. Внутри — ровные ряды. Семьдесят два на двадцать пять для ППШ. Желтые гильзы, латунные капсюли, знакомый запах пороховой обсыпки и масла. Он взял первую горсть. Вес. Пять граммов спасения. Пять граммов смерти. Он начал пересыпать их в подсумки, считая не в уме, а мышцами руки, привыкшей к этой мере. Десять горстей — магазин. Шелест металла о брезент, падение патрона на патрон — единственный звук, кроме дыхания.

Иванов сел рядом справа, его массивная тень накрыла половину разложенного. Он молча протянул руку. Петров передал два снаряженных диска к ДП-27. Старшина взял, повертел в руках, ощупал каждый патрон у края диска, проверяя посадку, потом большим пальцем в толстой верхонке надавил на пружину подавателя. Упруго, без заеданий. Кивнул. Положил диски рядом, достал из вещмешка банку с лыжной мазью, снял крышку. Мазь внутри загустела до состояния сала. Он сковырнул ногтем немного, растер между пальцами, оценивая вязкость. Достал свою пару лыж, уже стоявшую у стены, начал тонким слоем наносить мазь на скользяк, от носка к пятке. Движения были методичными, почти медитативными.

«Мозги работают на профилактику, — отметил про себя Петров. — Не на аврал, а на упреждение».

Волков не участвовал в дележе. Он сидел на ящике у нарт, разобрав до винтика свой трехметровый ледовый щуп. Протирал резьбовые соединения сухой тряпицей, смазывал их каплей оружейного масла из маленькой фляжки. Собрал, проверил на разрыв. Потом положил щуп на колени и просто сидел, уставившись в стену грота перед собой. Но взгляд его был пустым, будто смотрящим сквозь лед.

«Прокручивает маршрут, — понял Петров. — Видит каждую трещину, отмеченную на карте, каждый ориентир, каждый возможный сектор обстрела».

Ковалева встала, отходя от примуса, и холод немедленно обступил ее со спины, где не грела куртка. Подошла к своей винтовке, прислоненной к ледяному выступу. Белый матерчатый чехол был шершавым от инея, сливался со стеной. Она стянула его одним движением, свернула в тугой рулон, сунула за пазуху, под свитер и ватник. Холодная ткань обожгла кожу на животе. Винтовка без чехла стала просто предметом — темное дерево приклада, синеватый металл ствольной коробки, черный цилиндр прицела ПУ. Она взяла ее, привычным движением отстегнула крышку объектива. Стекла были чистыми. Она все равно дыхнула на окуляр, протерла его уголком маскхалата. Ритуал.

Потом достала из подсумка одну обойму, пять патронов с тяжелой остроконечной пулей. Вдавила их по одному в затворную коробку. Щелк. Щелк. Щелк. Звук был твердым, металлическим. Елена дослала затвор, почувствовала, как боевая личинка захватила патрон, как курок встал на боевой взвод. Винтовка перестала быть вещью. Она стала продолжением руки. Холодным, точным, смертоносным продолжением.

— Снег.

Голос Петрова. Она подошла. Он не смотрел на нее, смотрел на патроны, которые раскладывал в две неравные стопки.

— Десять на ствол. Еще два тут. — Он ткнул пальцем в меньшую кучку. — Больше не дам. Если дойдет до стрельбы из этого, — он кивнул на ее мосинку, — значит, мы уже не справились. И десяти хватит. Пистолет в дело для всего остального.

Она кивнула, один раз, резко.

Он говорил не о ее смерти. Он говорил о провале всей миссии. Ее роль была предельно ясна: охранять раненого и тихо исчезнуть, если все рухнет. Не оставить врагу ничего, даже тел, если получится.

Иванов закончил с мазью, отложил лыжи. Взял из стопки четыре гранаты РГ-42. Маленькие, бочкообразные, с ребристым корпусом. Он взвесил их на ладони, потом сунул две за пояс, под бекешу, чтобы не бряцали, две в боковой карман вещмешка. Поднял взгляд. Его глаза, карие, узкие, встретились с ее глазами. Ни слова. Ни намека на эмоцию. Простой тактический вопрос: готова? Выдержишь?

Она чуть отвела подбородок в сторону — готова. Выдержу.

Он тут же, не меняя выражения, отвернулся, занялся проверкой огнепроводного шнура, сматывая его в аккуратную бухту.

Он закончил предварительный расклад. Теперь — арифметика. Безжалостная, простая, как таблица стрельбы. Ударная группа: три человека. Им предстоит скрытный марш, затем, вероятно, штурм укрепленного объекта с гарнизоном. Группа прикрытия: два человека, один — груз, неходячий. Их задача — абсолютная тишина, пассивная оборона, выживание. Следовательно, цифры. Восемьдесят процентов патронов калибра семьдесят два на двадцать пять. Девяносто процентов патронов семьдесят два на пятьдесят четыре. Сто процентов гранат. Сто процентов тротила. Семьдесят процентов сухого спирта для готовки. Оставшимся — два магазина к ППС, двенадцать винтовочных патронов, одна ракетница с двумя зарядами, примус с минимальным запасом керосина на три дня экономного кипячения воды.

Он мысленно нарисовал линию времени. Сейчас — два часа двадцать минут. Следующий сеанс связи — шесть тридцать. Рассвет. Если к шести тридцати не будет зеленой ракеты на горизонте или сигнала «Задача выполнена» в эфире — шансы оставшихся выжить начнут таять быстрее, чем лед в котелке. Холод, голод, возможное обнаружение патрулем, который найдет следы от грота.

Он отогнал конкретную картину. Она была контрпродуктивна. Оставалась только цифра: шесть часов. Максимум.

Он поднялся, кости хрустнули. Достал из внутреннего кармана отогретый телом компас Адрианова. Стрелка дрогнула и легла на северо-запад. Потом свои часы «Молния». Волков и Иванов, как по незримой команде, протянули руки. Браслеты, ремешки. Стрелки на всех трех циферблатах светились одним и тем же ядовито-зеленым светом тритиевой краски. Петров прикрыл свои часы ладонью. Волков и Иванов мгновенно сделали то же. В полумраке, под ладонями, свечение стало ярче. Они сверили положение стрелок. Расхождение у Иванова — семь секунд.

— Поправь, — бросил Петров.

Старшина не глядя нащупал головку под перчаткой, крутанул ее, поймав на слух шесть отчетливых щелчков. Тиканье трех механизмов слилось в неровный, но общий ритм.

— Синхронизация по моим, — констатировал Петров. — Штатно.

Он достал из другого кармана вощеный блокнот, отогнул уголок страницы. Тупым карандашом «Полиграф» с колпачком из гильзы вывел четкими, экономными буквами: «23:20. Разделение. Тройке: ППШ — 3, ДП — 1, патроны семьдесят два на двадцать пять — около трехсот двадцати, патроны семьдесят два на пятьдесят четыре — около трехсот, тротил — четыре килограмма. Группе прикрытия: ППС — 1, винтовка — 1, патроны семьдесят два на двадцать пять — около восьмидесяти. Спирт — один флакон». Закрыл блокнот, спрятал. Фиксация. Основа для отчета, если вернется кто-то один.

Повернулся к Соколову. Тот уже бодрствовал, приподнявшись на локте. Его лицо в полумраке казалось восковым, запавшим у висков, но глаза горели чистым светом.

— Вихрь. Рация остается с тобой. Готовность?

— Так точно, товарищ майор. — Голос Соколова был хриплым, но без дрожи. Он кивнул в сторону рации «Север-бис», стоявшей у его ног. — Батарея рабочая, под одеждой. Вторая — в термоконтейнере на нарте. Антенна-луч на катушке, развернуть за три минуты. Проволочная — запасная, в боковом кармане. Частоты и шифр «Зенит» — в памяти. Ключ в кармане.

— Сеанс связи в шесть тридцать. Мой позывной — Буран-1, ваш — Буран-2. При пропуске сеанса… — Петров сделал минимальную паузу, достаточную, чтобы все поняли. — Действуйте по обстановке. Приоритет — любой ценой доложить в Центр о «кроте». Любой.

— Понял, товарищ майор. Любой ценой.

Петров пододвинул к нему по брезенту ППС-43 и два изогнутых магазина.

— Гранат не даю. Шуметь не будешь. Если что — последний магазин на прорыв к морю. Координаты точки «Омега» помнишь?

— Как свои пять пальцев.

— Фляга. — Петров достал свою, алюминиевую, потертую, с вмятинами. Она была полной. От нее слабо пахло спиртом. — Это не для раны. Спасение от холода. Пить по глотку, не больше. Приказ.

Он положил флягу ему на грудь, рядом с пистолетом. Соколов кивнул, его рука в рукавице легла поверх холодного металла, прижимая флягу к телу.

Петров встал. Его тень, огромная и угловатая, метнулась по потолку грота. Он в последний раз окинул взглядом пространство: печку-буржуйку, в которой еще тлели угли, брезент с остатками снаряжения, тени двух людей, которых он оставляет. Она стояла навытяжку, винтовка у ноги, ожидая последних слов.

— Капитан Ковалева — Снег.

Она вздрогнула от полного имени:

— Я, товарищ майор.

— Ваша зона ответственности — периметр в ста метрах от входа. Ни одного нового следа на снегу. Воду добывать только из старого, синего льда у задней стенки грота, не дальше тридцати шагов. При обнаружении противника в пределах видимости — тихая тревога. Увести Вихря в глубь грота, за второй изгиб. Оборонять проход.

Он помолчал. Его голос, уже тихий, стал совсем плоским, лишенным каких-либо обертонов, как диктовка устава.

— Четкий приказ на крайний случай. Если противник ворвется в грот и будет реальная угроза захвата Вихря живым, вы обязаны его ликвидировать. Затем — себя. Не оставлять врагу оперативных данных и живых свидетелей. Понятно?

Ковалева вдохнула так резко, что иней на шерстяной маске у рта колыхнулся. Ком в горле мешал сглотнуть. Она кивнула, но поняла, что он ждет ответа.

— Понятно, товарищ майор. Приказ принят.

— Сигналы. — Он достал из-под полы ракетницу, короткую, как обрубок. — Красная — тревога, нас обнаружили, готовьтесь к своему бою. Три зеленые — задача выполнена, идем к вам. Две красные подряд… — Он сделал микроскопическую, но заметную паузу. — Не стрелять без крайней нужды. Свет и днем виден за километры. Крайний срок подачи нами сигнала — 9:00.

Он протянул ей две картонные гильзы — обе красные. Она взяла их. Они были ледяными, почти прилипали к коже рукавиц.

Волков и Иванов уже были похожи на снежных идолов. Надеты маски-намордники, оставлены только узкие прорези для глаз. ППШ на длинных ремнях на груди, вещмешки за спиной, лыжи поставлены вертикально у ноги. Они стояли у входа, два силуэта, застывшие в последнем ожидании. Иванов обматывал белым бинтом из санитарной сумки металлические пряжки на рюкзаках и карабины, глуша возможный лязг. Волков последний раз проверял, не примерзли ли тросики креплений на лыжах к стальным скобам.

Петров напялил маску. Лицо исчезло. Остались только эти серые, ничего не выражающие щели. Он сделал шаг к Соколову, присел на корточки рядом, положил руку на его плечо. Хлопнул тяжело, по-мужски, раз-другой.

— Продержись, Вихрь. Держи связь.

— Не задерживайтесь там, товарищ майор, — выдавил Соколов, пытаясь ухмыльнуться. Получился напряженный оскал, обнаживший сжатые зубы.

Петров встал. Он посмотрел на Ковалеву. Долгим, невыносимо долгим взглядом, который тянулся секунды, а казалось — минуты. В этом взгляде была вся тяжесть принятого решения, вся немыслимая ставка на ее выдержку. И еще что-то, что она не осмелилась назвать даже про себя, — тень сожаления? Нет, не сожаления. Признания. Признания того, что он оставляет лучшее, что у него есть, на волоске. Потом он резко кивнул Волкову.

Тот откинул плащ-палатку.

Удар был не от ветра — его еще не было. Удар абсолютного, сухого холода в минус двадцать пять. Он ворвался в грот, как жидкий азот, выжигая остатки тепла из легких Ковалевой, заставляя ее рефлекторно задержать дыхание. За проемом открылась бездна — чернота, усыпанная немигающими, ледяными бриллиантами звезд. Тишина снаружи была не просто отсутствием звука. Это был гул вакуума, звенящая, давящая на барабанные перепонки пустота, в которой даже собственное сердцебиение казалось предательски громким.

Волков скользнул в эту черноту первым. Бесшумно. Одна секунда — его силуэт в проеме, затем — растворение в темноте. Иванов перевалился через низкий порог следом, его массивная фигура на мгновение заслонила звезды, потом и он был поглощен тьмой.

Петров на пороге обернулся. Не к людям. К месту. К точке на карте, которая на несколько часов перестала быть укрытием, а стала клеткой. Его взгляд, не видящий из-за маски, скользнул по синим прожилкам стен, по потухшей печке-буржуйке, по брезенту с жалкими остатками снаряжения, по лицу Соколова, по ее винтовке, прислоненной к стене. Он замер на долю секунды. Потом шагнул вперед. И исчез.

Она бросилась к выходу, присела на корточки у самого края, вполовину высунувшись наружу. Холодный воздух обжег лицо, тут же начал сковывать влагу на ресницах. Сначала она ничего не видела. Только беспощадную россыпь звезд и бесформенную, чуть более светлую белизну снега. Потом слух, напряженный до боли, начал вычленять из звенящей тишины звуки. Глухой, аккуратный скрип — наст, продавливаемый под лыжами. Еле слышное шуршание ткани о ткань — маскхалат о бекешу. Потом короткий, приглушенный скрежет — где-то в темноте кто-то проверил ход затвора на ППШ, не досылая патрон, просто желая убедиться, что механизм не застыл.

Глаза постепенно привыкли, начали различать контрасты. Метров в двадцати, на фоне чуть более светлого снежного поля, три темные, низкие фигуры. Они выстроились в четкую цепочку. Волков впереди, уже пристегнувший лыжи. Петров в центре, чуть сбоку. Иванов замыкает группу, его силуэт шире, грузнее. Никаких жестов, никаких сигналов, никаких прощальных взмахов. Петров просто поднял руку в толстой рукавице, показал направление — четко на юго-запад, туда, где звездный купол чуть темнее. Волков, не оглядываясь, оттолкнулся палками.

Они поехали. Не быстро. Мерно, в такт, сохраняя дистанцию в пять — семь метров. Звук их движения был мягким, шипящим, похожим на дыхание самой земли. Шш-шш-шш… шш-шш-шш… Ритмичный, как метроном, как отсчет последних секунд покоя. Он удалялся с обманчивой, предательской скоростью. Казалось, вот они, совсем близко, можно докричаться, вернуть. Но уже через тридцать секунд силуэты начали терять четкость, расплываться, сливаясь с причудливыми тенями от снежных дюн и обломков торосов.

Елена не моргала. Она, казалось, впитывала этот уход каждой порой кожи, каждым нервом, каждой клеткой, что еще помнила тепло. Чувствовала, как ледяной камень тоски, тяжелый и острый, встает где-то под ребрами, мешая дышать. Слышала за спиной сдавленный, вздох Соколова — он, приподнявшись на локтях, тоже смотрел в черный прямоугольник, в свою возможную могилу и их единственную надежду.

Шш-шш… шш… ш…

И вот звук пропал. Не затих, не растворился вдалеке — его будто отрезало. Словно гигантские ножницы перерезали последнюю нить, связывающую грот, эту ледяную скорлупу, с внешним миром. Тишина обрушилась обратно, но теперь она была иной — окончательной, завершенной, мертвой.

Там, куда они уехали, над дальним, невидимым краем плато, уже клубилась легкая, перламутровая дымка. Первый, едва уловимый признак поднимающейся с моря метели. Звезды над этим местом померкли, затянутые этой дымкой.

Они ушли. Просто перестали быть здесь. В ее мире остались только холод, раненый товарищ, двенадцать патронов и приказ, от которого стыла кровь. Она отползла от входа обратно в грот. Пространство, еще полчаса назад тесное от вещей и людей, стало вдруг невыносимо огромным, пустым. Пустота давила на плечи, звенела в ушах, заставляла учащенно биться сердце.

Она подошла к своей винтовке, подняла ее. Холодный приклад из орехового дерева уперся в щеку под маской. Запах льняного масла, металла, собственного пота. Палец нащупал спусковой крючок, обхватил его. Она передернула затвор, хотя знала, что патрон уже в патроннике. Просто чтобы услышать звук. Резкий, металлический, живой звук работы механизма — захват, извлечение, досылание. Он гулко, одиноким эхом, отдался в ледяном своде грота, замер и был поглощен тишиной.

Елена Ковалева повернулась и вернулась к выходу. Уселась на перевернутый пустой ящик из-под патронов, спиной к угасающему теплу печки, лицом к наступающей ночи и назревающей метели. Поставила винтовку прикладом на пол, стволом уперев в край каменного проема. Натянула капюшон поверх шапки, подняла меховой воротник. Поджала ноги, обхватив колени руками, прижав к себе ракетницу с двумя зарядами. Ее силуэт окончательно расплылся, потерял человеческие очертания, превратившись в бесформенный белый бугор, в еще один камень у черной дыры входа.

Снаружи, плавно нарастая из тишины, завыл ветер. Сначала одинокий, протяжный гул, потом — с присвистом. Первые острые иглы снега, гонимые порывом, закружились в проеме, зацепились за шершавую ткань ее маскхалата, застыли на металле ствола. Метель, скрывающая следы и хранящая тайны, начинала свой долгий, однотонный вой.

Она не двигалась. Только глаза, узкие щели между намерзающим инеем на ресницах, неподвижно, не мигая, смотрели в ту непроглядную белую мглу, в ту сторону, где растворилась тройка. В руках, в грубых рукавицах с прорезью для указательного пальца, она сжимала ложе винтовки. Крепко. Будто это был не просто инструмент, а якорь. Последний якорь, удерживающий ее, Елену Ковалеву, от того, чтобы самой сорваться с этого ящика и кинуться в ту звенящую пустоту, вдогонку, в неизвестность, лишь бы не оставаться одной в этой ледяной, тихой ловушке с грузом чужой жизни на совести.

Архипелаг Земля Франца-Иосифа. 20 августа 1943 года. 02:00

Снег под лыжами пел. Высокий, стеклянный звук — чистый, звенящий, как треск перемороженной ткани. Минус двадцать пять. Может, двадцать семь. В таком холоде снег не скрипит — он поет. Коротко и резко, предупреждая каждого живого в радиусе километра: кто-то идет.

Тишина вокруг была плотной, осязаемой. После недавнего воя метели — ватная, давящая тишина, в которой собственное дыхание кажется чужим, а стук сердца отдается в висках гулко, как в пустой бочке. Волков привык к этой тишине. Она была его рабочим инструментом, как нож или компас. Он умел слушать ее, умел слышать в ней то, что нужно, и отсекать лишнее.

Он шел первым, прокладывая лыжню. Широкие армейские лыжи — три пары, оставшиеся у группы после того, как две сломались еще на подходе к гроту, — то проваливались в рыхлый наст по колено, заставляя делать лишнее, выматывающее усилие, чтобы выдернуть ногу, то выскальзывали на ветровой наст — твердый, как бетон, скользкий, норовивший увести в сторону. Тогда приходилось ловить равновесие палками, переносить вес, чтобы не рухнуть, не издать лишнего звука, не выругаться от злости.

Палки с большими кольцами увязали в снегу. Он выдергивал их рывком, чувствуя, как работают мышцы спины и плеч. Синхронно: правая палка — левая нога, левая палка — правая нога. Ритм, доведенный до автоматизма за сотни километров учебных маршей по Карельскому перешейку, по Хибинам, по полигонам под Москвой. Там, в тылу, этот ритм казался скучной муштрой. Здесь от него зависела жизнь.

Задняя поверхность бедер и поясница привычно горели огнем. Не боль — просто сигнал тела: работаем, не останавливаемся, не сбавляем темп. Боль придет потом, если доживут. Сейчас ее просто нет. Есть только движение.

Вес за спиной чувствовался каждым шагом. Вещмешок набит под завязку: три полных магазина к ППШ — сто семьдесят один патрон, если считать по девять в снаряженном и один в патроннике, но патрон в патроннике он не держал на морозе — осечка будет; две гранаты РГ-42, обмотанные тряпками, чтобы не гремели; четыреста граммов тротила в шашках по двести — на всякий случай, для фугасов; сухой паек на двое суток — концентрат пшенки, сухари, шпик, плитка шоколада; смена портянок — две пары, шерстяные, запасные; фляга со спиртом, пол-литра, разбавленных до сорока градусов, чтобы пить можно было, не сжечь горло. Всего килограммов двадцать пять, не меньше. Может, двадцать семь.

Иванову тяжелее. У него диск к ДП-27 — три кило чистого веса, плюс запасные патроны россыпью в подсумках, плюс основной запас взрывчатки — два кило тротила плюс мины МПМ, магнитные, тяжелые, в специальном чехле на поясе. Петров взял патроны и ракетницу. Распределили по арифметике Петрова: восемьдесят процентов всего — тройке, остальное — в грот, Соколову с Ковалевой.

Ничего лишнего. Ни грамма. Каждый килограмм учтен, каждый патрон сосчитан.

Он дышал строго через нос, глубоко и медленно, давая воздуху согреться в носовых пазухах, пройти через гортань, трахею, бронхи — и только потом попасть в легкие. Правило, вбитое еще в первую зиму инструктором — старым полярником с Земли Франца-Иосифа, который потерял два пальца на ногах и наполовину слух, но учил молодых: «На морозе ниже двадцати — дышать ртом нельзя. Воздух обжигает бронхи, слизистая покрывается ледяной коркой, начинается кашель. А кашель в тишине — смерть. Не твоя смерть — смерть группы».

Он помнил инструктаж перед выходом: «Рот закрыт намертво. Только нос. Забыл — убил группу». Инструктор не шутил. Он вообще никогда не шутил.

Позади, выдерживая дистанцию в два корпуса — семь метров, не меньше, чтобы в случае провала под лед не провалиться всем скопом, — скользили Петров и Иванов. Волков слышал их, не оборачиваясь. Тот же ритмичный звук, чуть смещенный по времени. Синхронное дыхание, почти неразличимое за шорохом лыж. Иногда — легкий скрип креплений, когда кто-то переносил вес, объезжая торос. Иногда — сдавленный выдох, когда нога проваливалась глубже, чем ожидалось.

Волков знал: Петров сзади осматривает пространство, запоминает ориентиры, сверяется с картой в голове, прокладывает обратный путь на случай, если придется уходить. Иванов прикрывает тыл, слушает, нет ли погони, нет ли патруля, нет ли самолета. Каждый делал свое дело. Молча. Без лишних слов. Слова здесь не нужны.

Он поднял руку. Сжатый кулак. Стоп.

Группа замерла. Даже дыхание остановилось. Волков прислушался. Что-то было не так. Звук? Нет, звука не было. Запах? Нет, ветер дул в лицо, чистый, ледяной, без примесей. Чутье? Просто чутье, наработанное годами, которое говорило: здесь что-то не так. Он осторожно, не делая резких движений, повернул голову влево. И увидел.

Перед ними чернела полоса. Не трещина — полноценный разлом. Ширина — метра два, может, два с половиной. Края нависали снежными карнизами — значит, старый, с оплавленными ветром краями, с сосульками, свисающими вниз, как зубы. Внизу, на глубине метров пяти, чернела открытая вода. Не бирюзовая, как бывает в учебниках, а черная, маслянистая, абсолютно непрозрачная, с редкими льдинками, плавающими на поверхности, как куски сала в холодном супе. От нее поднимался пар, густой и плотный, который в свете начинающего бледнеть неба казался седым, почти сизым, клубящимся, живым.

Запах ударил в нос — соленый, тяжелый, с холодной гнилью, с йодом и еще чем-то, давним, доисторическим. Запах открытого моря подо льдом. Запах бездны, в которую можно провалиться навсегда, и никто никогда не найдет.

Волков прикинул в голове. Обход слева, по старому паю, — плюс километр, плюс двадцать минут минимум. Обход справа — там трещины, карта показывает: не пройти, лед молодой, опасный. Прямо — риск. Но если перейти здесь, можно сэкономить полчаса. А может, и больше.

Соколов в гроте теряет кровь. Ковалева сказала: рана плохая, осколок задел артерию, перетянули жгутом, но надолго ли? Каждые полчаса могут стать последними. Каждая минута промедления — это лишняя минута, когда он может просто не проснуться, не очнуться, не дождаться.

Нет времени.

Он снял лыжи, воткнул их вертикально в снег как маркер. Лыжи торчали из сугроба, как два белых флага. Петров и Иванов молча последовали его примеру, не задавая вопросов. Они видели то же, что и он. Понимали то же, что и он. Времени нет.

Из вещмешка Волков достал страховочный шнур — пятьдесят метров белого пенькового троса, который тащил от самого грота, через все торосы, через все трещины, через весь этот ледяной ад. На ощупь жесткий, холодный, покрытый мелкими кристаллами льда, впившимися в волокна. Он сбил их рукавицей — ледяная пыль посыпалась вниз, — сделал на конце простую, надежную петлю, надел на себя, под маскировочный халат и ватник, затянул. Петля легла на грудь, холодная, но терпимая.

Петров, не спрашивая, принял другой конец, обвязался тем же узлом, встал на устойчивый выступ у края, уперся ногами в лед, присел, готовый держать вес. Иванов снял с плеча ППШ, передернул затвор, проверяя, не замерз ли механизм, встал рядом, оглядывая периметр. Его глаза, узкие щели в маске, обшаривали темноту: слева, справа, сзади, по горизонту, по небу. Чисто. Никого.

Волков подошел к краю разлома, лег на живот, свесил ноги в пустоту. Кошки на валенках — стальные, с тремя зубьями спереди и двумя сзади — заскрежетали по льду. Резкий, скрежещущий звук, от которого внутри все сжалось, а сердце ухнуло куда-то в пятки. Он замер, прислушиваясь. Тишина. Только далекий, едва слышный гул ветра где-то над торосами да собственное дыхание, ставшее вдруг оглушительно громким.

Он начал спускаться. Спиной к пропасти, лицом к ледяной стене. Упирался в неровности локтями и коленями, чувствуя, как кошки скребут по льду, высекая мелкие искры. Лед под ним был не монолитным — слоистым, рыхлым, как замерзшая глина, как спрессованный снег тысячелетней давности. Кусочки откалывались и падали вниз. Звук падения не долетал — только через несколько секунд тихий, чавкающий всплеск, от которого мороз шел по коже.

На середине высоты лед стал влажным, обледенелым. Наверное, близость воды делала свое дело — теплая вода подтачивала лед снизу, делала его хрупким, ненадежным. Кошки скользили, не зацепляясь. Он искал опору, но лед крошился под ногами, осыпался мелкими кристаллами.

Кровь гулко ударила в виски. Он замер. Прижался лицом к холодной стене, чувствуя, как лед обжигает щеку даже через маску, даже через слой шерсти. Дыхание вырвалось из-под маски коротким, горячим облаком, мгновенно замерзшим на вороте белым инеем.

Спокойно. Не дергаться. Точка опоры есть всегда. Даже если кажется, что нет. Он медленно, очень медленно перенес вес на левую ногу, нащупал едва заметный выступ правой кошкой, вдавил в него всем телом. Лед поддался — тихий хруст, тонкая трещина побежала от места удара, — но держал.

Еще метр. Еще. Ноги нащупали узкую ледовую перемычку над черной водой. Он соскочил на нее, почувствовал, как тонкий лед прогнулся под весом, затрещал, заходил ходуном. Сердце снова ухнуло в пятки. Не побежал — осторожно, мелкими шагами, переступая, как по тонкому стеклу, перешел на более широкий участок у противоположной стены. Отвязал шнур, дернул три раза — сигнал «спускайся».

Петров начал осторожно стравливать трос. Сверху донеслось легкое шипение — шнур скользил по льду, оставляя за собой белый след. Иванов, не отрывая глаз от местности, коротко махнул рукой: все чисто.

Волков ждал, прижавшись спиной к стене, чувствуя, как холод от льда проникает через маскировочный халат, ватник, белье — до самых костей, до самого позвоночника, заставляя внутренности сжиматься. Но это было даже хорошо. Холод не давал расслабиться. Холод держал в тонусе, не позволял провалиться в дремоту, в забытье, в туман.

Сверху начал спускаться Петров. Медленно, методично, как по стене спортзала на тренировках. Потом Иванов — тяжелее, грузнее, но так же уверенно.

Переправа заняла двадцать восемь минут. На том берегу они отдышались, стоя спиной к спине в небольшом ледовом кармане, в естественной нише, выбитой водой за тысячи лет. Волков почувствовал, как по спине под влажной телогрейкой пробежали холодные мурашки. Пот выступил во время спуска, от напряжения, от страха, от усилий, и теперь остывал. Если сейчас остановиться надолго — влага превратится в ледяную корку. А ледяная корка под одеждой — это потеря тепла. А потеря тепла — это смерть.

Двигаться. Не останавливаться. Ни секунды.

Петров достал флягу, открутил крышку. Протянул Волкову. Тот сделал один глоток. Спирт обжег горло, разлился теплом в груди, в животе, отдался в пальцах рук и ног приятным, живительным жаром. Передал флягу Иванову. Тот тоже глотнул, крякнул, вернул Петрову. Петров убрал флягу, не сделав глотка сам. Берег на крайний случай.

— До точки «Лыжи» семьсот метров, — прошептал Волков, разворачивая карту. Он щелкнул зажигалкой под полой маскировочного халата, на секунду осветил координаты. Пламя дрогнуло от его дыхания, но не погасло. — По старому руслу. Там разлом, как на карте. Дальше — пешком.

Петров кивнул. В его глазах, обведенных инеем, Волков прочитал то же самое, что чувствовал сам: время кончилось. Дальше промедления быть не может.

Они нашли этот разлом не по карте — по чутью. Волков учуял его за полсотни метров: потянуло холодом из низины, ветер там завихрялся, выдувая снежную пыль, и этот холод был особенным — глубинным, древним, идущим из самой земли. Глубокая ветровая эрозия в теле ледника — естественное убежище, созданное самой Арктикой за тысячи лет до того, как здесь появились люди.

Он поднял руку. Стоп.

Прислушались. Тишина. Только редкие, одинокие вздохи ветра где-то над торосами да далекий, едва слышный гул, который мог быть ветром, а мог быть и дыханием базы, до которой оставался всего километр.

Волков махнул: заходим.

Спустились в разлом. Стены уходили вверх метра на три, на дне — плотный, слежавшийся снег, местами продутый до синего льда, гладкого, как стекло. Укрытие, которое не найти случайно. Если бы не карта, они прошли бы мимо, даже не заметив этой щели.

Волков достал карту, подсветил зажигалкой под полой маскировочного халата. Палец в рукавице ткнул в точку, отмеченную еще в гроте.

— Здесь. До цели — километр ровно.

Петров кивнул. Оглядел стены, прикинул секторы обстрела на случай, если придется возвращаться, если за ними погоня, если все пойдет не по плану. Потом сбросил лямки вещмешка, положил его на снег. Иванов последовал его примеру. Мешки легли тяжело, с глухим стуком, примяв снег.

— Разгрузка, — сказал Петров негромко. — Маскировка. Звук.

Достали из вещмешков серые суконные тряпки, заранее нарезанные из старых портянок, изношенных, но еще крепких. Иванов первым делом снял с плеча ППШ, передернул затвор, проверяя, нет ли патрона в патроннике. Патрона не было — он сам вынул его еще на привале, перед тем как выйти из грота, и спрятал в карман, чтобы не потерять. Теперь — обмотка. Тряпка на затворную раму, чтобы не лязгала при ходьбе, не выдавала их присутствия металлическим звоном. Тряпка на магазин, примотанная бечевкой крест-накрест — чтобы патроны не гремели при тряске, не бряцали друг о друга. Тряпка на цевье — чтобы рука, мокрая от пота, не примерзала к металлу на морозе, не оставляла следов кожи на железе.

Волков делал то же со своим ППШ. Работал быстро, но тщательно, проверяя каждый узел. Петров возился с ракетницей — короткий ствол, похожий на обрубок, тоже получил свою порцию тряпок, обмотанных так, чтобы в любой момент можно было сорвать их одним движением. Даже гранаты РГ-42 и те обмотали, оставив открытой только чеку, чтобы рвать без задержки, но чтобы не гремели, не стучали по пояснице при ходьбе.

— Лыжи, — скомандовал Петров.

Сняли лыжи. Уложили — пару к паре, палки рядом, креплениями вниз, чтобы не торчали. Сверху — брезент, вырезанный из старой нарты (ее бросили еще на подходе, закопали в другом месте, как ложный след, как приманку для тех, кто будет искать). Потом — снег. Утрамбовали его рукавицами, разровняли, присыпали свежим, нападавшим сверху.

Волков отошел на шаг, оглядел работу. Теперь это был просто сугроб среди других сугробов — со следами ветровых борозд, сделанных палкой, с естественными впадинами, с наносами. Ни один летчик сверху не заметит. Ни одна собака не учует. Ни один следопыт не найдет.

Закопали. Готово.

Петров достал карту, развернул, подсветил зажигалкой в последний раз. Палец прочертил линию — последний километр, самый опасный, самый открытый, самый просматриваемый.

— Дальше пешком. Тундра, ведешь. Линзы.

Волков кивнул. Линзы — открытые участки гладкого, полированного ветром льда, которые даже в сумерках дают отблеск, заметный за километр. Если там есть патруль, если там есть наблюдатель, если там есть кто-то с биноклем — увидят. Обязательно увидят. Значит, нужно обходить. Ползком. По снегу. По тени. По любым неровностям, лишь бы не ступить на эту зеркальную гладь.

Они двинулись. Теперь без лыж — шаг стал короче, тяжелее, выматывающе. Ноги проваливались в рыхлый снег по колено, приходилось выдергивать их с усилием, тратить силы, которых и так оставалось в обрез. Каждый шаг — борьба. Каждый метр — пот.

Волков вел змейкой, обходя каждую блестящую льдину, каждый участок, где ветер смел снег до голого льда. Он видел эти линзы за десятки метров — они светились в сумерках тусклым, мертвенным светом, отражая небо, отражая звезды, отражая все, что могло выдать их присутствие.

Линза. Обход слева, по сугробам. Еще одна — ползком, двадцать метров на животе, через снежную гряду. Он полз, чувствуя, как снег набивается за шиворот, тает от тепла тела, снова замерзает ледяной коркой на спине, на пояснице, на плечах. Пот заливал глаза, но снять маску нельзя — дыхание выдаст. Дышать приходилось часто, неглубоко, через нос, вжимаясь лицом в снег, чтобы пар не поднимался столбом.

Метр за метром. Только счет в голове: сто шагов, двести, триста, четыреста. Только ощущение: холод, боль, усталость. Только мысль: вперед, вперед, вперед.

Волков поднял руку. Сжатый кулак. Стоп.

Они замерли. Впереди, в пятидесяти метрах, начиналось ровное, как стол, пространство. Ни торосов, ни сугробов, ни неровностей — только гладкий, ветровой наст, уходящий к темным силуэтам вдали. А за ними — база. Он еще не видел ее, но чувствовал: там, за этой гладью, за этим полем, за этим льдом, — цель.

Петров подполз ближе, достал бинокль, прижал окуляры к маске, стараясь не дышать на стекла, чтобы не запотели. Долго смотрел. Водил биноклем слева направо, снизу вверх, изучая каждый метр. Потом убрал бинокль, повернулся к Волкову и Иванову. В его глазах было то, что Волков видел уже не раз: холодный, расчетливый огонь.

Они двинулись дальше. Теперь уже не в полный рост, не на корточках — только по-пластунски, локтями и коленями раздвигая снег, вжимаясь в лед при каждом шорохе. До базы оставалось метров триста, когда Волков почувствовал: что-то не так. Рука в рукавице наткнулась на твердое. Не лед — лед он чувствовал иначе, холодом, скольжением. Это было что-то чужеродное, металлическое, спрятанное под снегом.

Он замер. Сердце заколотилось где-то в горле, перекрывая дыхание. Медленно, миллиметр за миллиметром, он сгреб снег ладонью. Под снегом лежала круглая, приплюснутая коробка с тремя торчащими штырями, похожими на рожки. Противопехотная мина. Прыгающая, немецкая. Наступишь — выскочит из земли на метр, рванет в поясницу роем стальных шариков. Спастись нельзя.

Волков лежал, не дыша, глядя на эту смерть в пяти сантиметрах от своего лица. Пот выступил на лбу, залил глаза, но смахнуть его значило пошевелиться. А шевелиться нельзя. Рядом могут быть еще мины.

Он медленно, очень медленно, на одних мышцах живота, отполз назад. Пять сантиметров. Десять. Двадцать. Метр.

Повернул голову к Петрову, который замер в десяти метрах позади, и одними губами произнес:

— Мины.

Петров кивнул. Жестом показал: лежать, не двигаться, ждать.

Он подполз к Волкову сам, по-пластунски, огибая подозрительные бугорки. Лег рядом, прижавшись щекой к снегу, и долго смотрел на торчащие из сугроба рожки. Потом перевел взгляд дальше, в сторону базы. Там, в двадцати метрах, угадывались еще два таких же бугорка. А за ними — ровная, чистая полоса до самых построек.

— Проход есть, — прошептал он едва слышно. — Но заминирован. Значит, там, где чисто, — сектор обстрела. Часовой смотрит прямо туда.

Волков кивнул. Логика простая: минное поле прикрывает подходы, а единственный чистый коридор простреливается с помощью пулемета. Классика.

Петров подал знак Иванову. Тот подполз, матерясь про себя, тяжело, но тихо, как медведь по снегу. Лег с другой стороны, увидел мины, присвистнул чуть слышно.

Петров развернул карту, закрывшись полой маскировочного халата, и подсветил на секунду зажигалкой. Палец ткнул в точку.

— Мы здесь. До цели — двести пятьдесят. Минное поле — метров пятьдесят в глубину. Обойти нельзя — там открытый лед, линзы, расстреляют, как в тире. Значит, идем через проход. Но сначала — антенны.

Иванов кивнул и снял вещмешок. Достал тротиловые шашки — четыреста граммов каждая. Две штуки. Рядом — капсюли-детонаторы в металлическом пенале, похожем на большой патрон. Моток огнепроводного шнура, пропитанный составом, чтобы не горел слишком быстро на морозе. Зажигательные трубки в отдельном кармашке.

Он начал готовить накладные заряды. Работал медленно, методично, на ощупь, почти не глядя. Вдавил шашки в тротил, сделал углубление пальцем. Вставил детонатор. Закрепил его шпагатом, примотал к шашке. В детонатор — кусок шнура, сантиметров тридцать. На конце шнура — зажигательная трубка, чтобы чиркнуть и побежать. Движения были экономными, точными, отточенными годами саперной работы. Ни одного лишнего жеста. Ни одного звука.

Петров наблюдал за ним, потом перевел взгляд на базу. Оттуда доносился ровный, низкий гул дизеля — машинное отделение работало. Где-то там, внутри, спали ничего не подозревающие немцы. Спали и видели сны о доме, о близких, о тепле.

— Через три минуты начинаем, — прошептал он, глянув на часы. — Волков, ты первый. Обходишь минное поле по самому краю, там, где мы нашли проход. Выходишь к той стене, к вентиляции. Часового снять тихо. Мы с Ивановым — к антеннам. Как только дашь сигнал — подрываем и заходим.

Иванов закончил с зарядами. Протянул один Петрову, второй оставил себе. Кивнул: готов.

Петров поднял руку с часами. Циферблат светился слабым зеленым светом. 05:24.

— Пошли.

Волков пополз. Медленно, как ледник, как тень, как сама смерть. Перед ним лежало минное поле, за ним — стена, за стеной — цель. А где-то там, в гроте, в тридцати километрах отсюда, умирал Соколов, и каждая секунда сейчас работала против него.

Он полз и считал про себя: раз, два, три, четыре…

Архипелаг Земля Франца-Иосифа. Объект «Нордлихт», 20 августа 1943 года. 05:00

Мир сжался до метра перед глазами. Снег, лед, темнота. И смерть, спрятанная в каждом подозрительном бугорке. Волков полз, как сейсмограф, каждым нервом, каждым волоском на теле чувствуя поверхность под собой. Левая рука плавно скользит вперед, ощупывает снег. Твердо. Можно переносить вес. Правое колено подтягивается, давит вниз — мягко, без рывка. Снег оседает, но не проваливается. Чисто. Пять сантиметров. Десять. Метр.

Сзади, в десяти метрах, так же медленно полз Петров. За ним — Иванов. Три тени, три сгустка напряжения, растворенные в предрассветной мгле. Волков не слышал их. Только чувствовал — по едва уловимой вибрации льда, по ритму собственного сердца, по тому звериному чутью, которое вырабатывается годами.

Слева, в полуметре, из снега торчал рожок. Черный, заиндевевший, с каплей замерзшего конденсата на острие. Волков замер, вжался в снег, стараясь стать тоньше, ниже, невесомее. Мина S-Mine. Прыгающая. Если задеть усик — вышибет заряд из земли, рванет в метре над поверхностью, нашпигует стальными шариками все живое в радиусе двадцати метров. Спастись нельзя. Он лежал, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, как время бесконечно растягивается. Пять секунд. Десять. Двадцать.

Рожок остался слева. Он двинулся дальше. Еще метр. Еще. Второй рожок — справа, ближе, в двадцати сантиметрах от локтя. Волков замер на вдохе. Медленно, миллиметр за миллиметром, сместил локоть влево, перенеся вес на предплечье. Снег под рукавом мягко осел, но не хрустнул. Хорошо. Он прополз мимо, чувствуя спиной, как взведенная пружина смерти остается позади.

Так продолжалось вечность. Каждый метр давался ценой нечеловеческого напряжения. Минное поле было узким — метров пятьдесят в глубину, — но эти пятьдесят метров растянулись в бесконечность. Каждый сантиметр приходилось проверять, ощупывать, прощупывать пальцами, прежде чем перенести вес тела. Каждый бугорок мог оказаться миной. Каждая вмятина в снегу — ловушкой.

Руки занемели от холода и напряжения. Пальцы в рукавицах потеряли чувствительность, но продолжали работать на автомате, наработанным годами рефлексом: нажал — проверил — чист — перенес вес. Нажал — проверил — чист — перенес вес. Волков потерял счет времени. Было только движение: вперед, вперед, вперед. И счет про себя: раз, два, три, четыре, пять…

Когда его рука наткнулась на что-то твердое, он дернулся было назад, но через секунду понял: это не мина. Это лед. Край замерзшей лужи, вмерзшей в снег. Чисто. Он поднял голову и увидел в двадцати метрах темную массу — стену склада. Ближе. Еще ближе. Сзади донесся едва слышный шорох — Петров и Иванов подтягивались, сохраняя дистанцию. Все живы. Все чисто.

Волков выполз на твердый наст у самого основания бетонной стены и замер, прижимаясь спиной к холодному, шершавому бетону. Сердце колотилось где-то в ушах, дыхание вырывалось короткими, горячими толчками, замерзая на маске ледяной коркой.

Он жив. Они все живы.

Волков глянул на часы, прижимаясь спиной к стене. 05:58. Тридцать четыре минуты ушло на то, чтобы проползти через минное поле. Тридцать четыре минуты, которые могли стать последними.

Теперь главным были лучи. Но прежде чем думать о лучах, нужно было понять, как они будут уходить. Если все пойдет не по плану — а в разведке планы никогда не идут по плану, — им понадобится путь отхода. Не тот, которым пришли. Другой. Неожиданный.

Волков еще в гроте, изучая аэрофотоснимки, сделанные в сорок втором, заметил одну деталь. От машинного отделения к морю тянулась тонкая темная полоска — канава, возможно, естественный сток, возможно, рукотворный дренаж. На снимках она терялась в торосах, но здесь, на местности, ее можно было найти.

Он отполз от стены на метр, туда, где снег лежал глубже, и начал шарить рукой. Левая, правая, левая, правая. Метр за метром, сантиметр за сантиметром. И нашел. Рука провалилась в пустоту. Не в снег — в пустоту. Волков замер, прислушиваясь. Тишина. Он осторожно выгреб снег ладонью. Под ним открылась решетка. Чугунная, старая, с квадратными ячейками сантиметров по десять. Края заросли льдом, но сам лед был хрупким, битым — значит, канава работала, вода текла, не давая замерзнуть насмерть.

Волков приник к решетке, вглядываясь в темноту. Внизу, метрах в двух, чернела вода. Медленное, почти незаметное течение. Запах — сырой, затхлый, с примесью солярки и чего-то еще, химического, острого. Сток шел от базы. От машинного отделения. Оттуда, куда им нужно было попасть. Он оглянулся на Петрова, подозвал жестом. Тот подполз, лег рядом, заглянул в решетку.

— Дренаж, — одними губами прошептал Волков. — Ведет от машинного отделения. Если что — уходить здесь. Вода не замерзла, значит, теплая, значит, идет сброс с генераторов.

Петров кивнул. Оценил ширину решетки. Прикинул, пролезет ли человек с оружием. Пролезет. Если снять вещевые мешки, протолкнуть перед собой — пролезет.

Он сказал Волкову:

— Запомни. Это точка отхода. Если разделимся — встреча здесь, у этого стока. Время ожидания — один час. Не пришли — уходите к точке эвакуации без нас.

Волков кивнул. Запомнил. Вбил в память координаты: от угла стены семь метров на юго-восток, у второго пролета забора, под наледью. Дренаж стал их страховкой. Их запасным выходом из преисподней, если основной вход захлопнется.

Они стояли у стены машинного отделения, прижимаясь к холодному бетону, восстанавливая дыхание после безумного спринта под лучами прожекторов. Сердце колотилось где-то в горле, легкие горели, пот заливал глаза. Но останавливаться было нельзя.

Взгляд Волкова скользнул по стене. Бетон, бетон, бетон. И вдруг — тонкая, едва заметная полоска, тянущаяся от угла к крыше. Кабель. В резиновой оплетке, покрытой инеем, примотанный к стене металлическими скобами через каждый метр.

Он тронул Петрова за плечо, указал на кабель. Петров прищурился, вгляделся. Телефонная линия. Связь постов с казармой, с маяком, с машинным отделением. Если ее перерезать — часовые не смогут вызвать подмогу. Если повезет, не заметят сразу. Если очень повезет, решат, что обрыв из-за мороза, и будут разбираться сами, не поднимая тревоги.

Петров кивнул Волкову: давай.

Волков достал из-за пазухи саперные кусачки. Маленькие, острые, с резиновыми ручками, чтобы не замкнуло, если провод под напряжением. Хотя в телефонной линии напряжения нет, но привычка — вторая натура. Он подполз к стене, где кабель шел пониже, на уровне пояса. Прислушался. Тишина. Только гул генератора, только далекие шаги патрульного где-то за углом. Кусачки сомкнулись на резиновой оплетке. Легкое усилие — и ножи вошли в изоляцию. Еще усилие — хрустнули медные жилы. Кабель перекушен.

Волков замер, ожидая реакции. Если где-то в казарме замигала лампочка, если дежурный взял трубку и не услышал гудка — сейчас начнется. Сейчас высыпят проверять.

Тишина.

Он выдохнул. Отполз назад, к Петрову. Показал большой палец: готово. Связь постов с центром мертва. Теперь каждый часовой — сам по себе. Теперь они не смогут позвать на помощь, только стрелять.

Петров кивнул. Посмотрел на часы. 05:59:15. Сорок пять секунд до «нуля».

Петров остался один. Волков ушел вдоль стены к заднему двору, к вентиляции, к своей цели. Иванов замер в десяти метрах, у самого угла, с пулеметом на изготовку, прикрывая сектор от казармы до антенного поля. А Петров лежал между ними, в центре паутины, которую они сплели за последние полчаса.

Он смотрел на часы. Секундная стрелка ползла неумолимо, отсчитывая последние мгновения тишины. Мысли текли медленно, вязко, как замерзающее масло. Он думал о Соколове. О том, как тот лежит сейчас в гроте, с перевязанной ногой, и Ковалева сидит рядом, прижимая к щеке приклад винтовки, вслушиваясь в тишину. Живы ли они еще? Не нашли ли немцы грот? Не пошли ли по следу, который тройка не смогла замести до конца?

Он думал о конвое ПТ-4. О тридцати тысячах тонн груза — танки, боеприпасы, медикаменты, продовольствие. О двух тысячах моряков, которые сейчас, может быть, пьют чай в кубриках, пишут письма домой, играют в карты, не зная, что где-то в Арктике, на замерзшем острове, пять человек решают их судьбу.

Он думал о немцах. О тех, кто спит сейчас в казарме, в двадцати метрах от него. О часовых, мерзнущих на постах. О том парне с термосом, может быть, он выйдет через минуту покурить. Офицеры связи, техники, охрана — не фанатики, не эсэсовцы, просто солдаты, выполняющие приказ. Такие же, как они. Такая же война.

Рука сама собой потянулась к карману, где лежал карандаш «Полиграф» в гильзе. Подарок Абакумова. Петров достал его, повертел в пальцах. Холодный металл гильзы обжигал даже через рукавицу. Он убрал карандаш. Посмотрел на часы. 05:59:30. Тридцать секунд. Он поднял руку, сжатую в кулак. Волков замер у угла, готовый к броску. Иванов чуть сместил пулемет, ловя в прицел сектор перед дверью казармы. Тридцать секунд, которые изменят все.

Волков лежал за углом, наблюдая за часовым, и считал. Не секунды — шаги. Пять шагов в одну сторону. Разворот. Пять шагов обратно. Пауза — три секунды, чтобы оглядеть периметр. И снова. Четкий, механический ритм человека, который делает это уже четвертый час подряд и думает только о том, когда же придет смена. Волков знал этот ритм. Он сам стоял в карауле сотни раз, в учебке, на полигонах, в тылу. Знаешь, что надо смотреть, но холод забирается под шинель, ветер леденит лицо, и мысли о тепле, казарме, сне. И ты пропускаешь момент. Самый важный момент. Этот часовой пропустит его тоже.

Волков перевел взгляд дальше, туда, где за углом казармы угадывался второй пост. Тот патрульный ходил по другому маршруту, вдоль антенного поля. Его цикл был длиннее — семьдесят секунд туда, семьдесят обратно. Они пересекались с этим только один раз за четыре минуты, у двери маяка. Там перекуривали, перебрасывались парой фраз, грели руки. Четыре минуты. Ровно столько, чтобы один человек сделал свое дело и ушел, пока второй греет руки.

Пятый часовой, по данным разведки, должен был быть внутри. У пульта, у рации, у входа в радиоузел. Тот, кто поднимет тревогу, если что-то пойдет не так. Тот, кого придется брать первым, когда они ворвутся внутрь.

Волков посмотрел на часы. 05:59:40. Двадцать секунд до встречи с часовым. Двадцать секунд до того, как белый призрак материализуется из темноты и станет смертью. Он проверил нож в ножнах. Клинок был холодным, гладким, готовым к бою.

Воздух, казалось, стал густым, как кисель. Волков чувствовал это каждой клеткой — как время замедляется, как каждый звук растягивается в бесконечную, низкую ноту. Гул генератора превратился в басовую вибрацию, отдающуюся в костях. Шаги часового — в тяжелые, чугунные удары, от которых содрогалась земля. Собственное сердце колотилось где-то в ушах, заглушая все остальные звуки.

Запахи стали резкими, почти невыносимыми. Солярка — густая, маслянистая, въевшаяся в поры бетона. Озон — острый, электрический, пахнущий грозой. Металл — холодный, ржавый, с примесью машинного масла. И поверх всего — сладковатый, приторный запах крови, еще не пролитой, но уже чувствующейся.

Он видел каждую деталь. Трещину в бетоне у ног часового. Пятно мазута на снегу. Обледеневшие волоски, торчащие из-под шапки немца. Пар от его дыхания, клубящийся в морозном воздухе, оседающий инеем на воротнике. Мир замер. Остановился. Затаил дыхание вместе с ним. И в этой абсолютной, вакуумной тишине Волков сделал шаг. Он поднял руку, сжатую в кулак, — сигнал готовности. Волков, замерший у угла в двадцати метрах, чуть заметно кивнул, не оборачиваясь. Иванов, прижимавший приклад ДП к плечу, качнул стволом: вижу, готов.

Петров перевел взгляд на вход в машинное отделение. Тяжелая, обитая железом дверь, припорошенная инеем. За ней — дежурные, генераторы, смерть для конвоя. Восемь метров открытого пространства. Три секунды бега. Две — на выбивание двери, если не открыта. Пять — на подавление первого сопротивления.

Он прокрутил в голове план действий еще раз. Волков заходит через вентиляцию — у него есть тридцать секунд, чтобы снять часового и подготовить подрыв генераторов. Потом — удар с двух сторон. Если генераторы встанут, база ослепнет за минуту. Радиоумформеры без тока — просто куски металла. Антенны без энергии — мертвые конструкции.

Арифметика сходилась. Риск — в пределах допустимого.

Петров опустил руку. Посмотрел на часы в последний раз. 05:59:55. Пять секунд.

Архипелаг Земля Франца-Иосифа. Грот, 20 августа 1943 года. 07:00

Боль была не точечной, а всеобщей. К правой голени от колена до щиколотки была будто приварена горячая, влажная гиря. Обезболивающее отступало волнами, оставляя после каждой пустоту в висках и мелкую, неконтролируемую дрожь в жевательных мышцах. Младший лейтенант Николай Соколов, Вихрь, приоткрыл глаза. Над ним — сизое, неровное сводчатое небо изо льда, пронизанное трещинами-молниями. Справа, у заснеженного входа, неподвижный силуэт в белом маскировочном халате и с длинным чехлом на плече — Ковалева. Она не просто стояла — она была частью пейзажа, камнем, вросшим в снежный склон, лишь редкий поворот головы выдавал, что это человек. Слева, на ящике из-под патронов, — угловатый темный корпус «Север-бис», похожий на маленький несгораемый шкаф. Провода от него спускались к батарейному отсеку, к груде спальных мешков, к нему.

07:00. Петров, Волков, Иванов должны быть на исходном рубеже. Время кончилось. Пора. Он попытался приподняться на локте. Пронизывающая судорога в ноге, будто заново ломают кость, заставила подавить стон. Дыхание вырвалось густым, клубящимся паром, мгновенно осевшим колючей бахромой инея на шерстяной маске. Он стянул ее с лица, вдыхая. Воздух в гроте был холодным и спертым одновременно, пах снегом, керосином от горелки и сладковатым, тошнотворным запахом гноя из-под бинтов. Глубоко дышать нельзя. Горло схватит. Поверхностно, часто, как учили на курсах выживания в Заполярье. Он начал дышать короткими, рваными циклами, заставляя диафрагму работать.

— Снег. — Его голос прозвучал хрипло, чужим шепотом, который тут же поглотила ледяная акустика пещеры. — Время. Помоги сесть.

Ковалева обернулась, кивнула. Ее лицо в прорези маски было бледным, глаза — темными, внимательными точками. Ни вопроса, ни лишних слов. Она пересекла грот за несколько бесшумных шагов, подсунула под его спину свернутый бушлат, взяла под мышки, помогла перекатиться и упереться спиной в ледяную стену. Каждое смещение, каждый микроскопический сдвиг костей казался в ране пульсирующим, раскаленным шилом. Перед глазами поплыли черные пятна, отливающие багровым цветом. Он зажмурился, переждал волну боли.

— Батареи, — выдохнул он, уже чувствуя, как всепроникающий холод со спины начинает пробивать ватник, телогрейку, фланель нательной рубахи.

Ковалева расстегнула бекешу, не снимая ее. Под ней — толстый свитер. Она засунула руку за пояс, под несколько слоев ткани, и достала два тяжелых цилиндра БАС-60, завернутые в промасленную бумагу. Они были теплыми, почти горячими от тела — она носила их под сердцем последние несколько часов. Положила на ящик. За те несколько секунд, пока ее пальцы в тонких шерстяных перчатках отсоединяли старые, севшие батареи, металл новых корпусов покрылся мгновенной, пушистой изморозью. Щелчок клемм, четкое резьбовое соединение — ее движения были выверены, как у оружейного мастера. Проверка по контрольной лампочке на панели рации — тусклый, но ровный зеленый свет. Жизнь.

Соколов вытащил из внутреннего кармана бекеши свой индивидуальный шифроблокнот в прорезиненной обложке. Страницы смерзлись. Он отогрел их дыханием, разлепил большими, почти негнущимися пальцами в грубых кожаных крагах. Бумага шуршала, как пергамент, угрожая порваться. Он нашел нужную — код «Зенит». Краткий, лаконичный, как приговор: подтверждение идентификации объекта «Гад» по радиопочерку. Координаты базы «Нордлихт», переданные им же вчера, подтверждены визуально группой. Предатель — капитан 3-го ранга Савельев, начальник логистики штаба Северного флота. Группа «Буран» приступила к ликвидации объекта. Вся миссия, вся эта арктическая затея свелась к этим нескольким строчкам цифр. От них теперь зависело, будет ли у Петрова тыл, или он полезет в пасть к немцам, оголив спину.

Его пальцы, даже в крагах, плохо слушались, были деревянными, чужими. Он вынул карандаш. Деревянная оболочка была ледяной. Он зажал его в кулаке, пытаясь согреть хоть на несколько градусов, передать свое скудное тепло. Время утекало сквозь пальцы, как песок.

— Антенна, — сказал он, глядя, как пар от его дыхания стелется над блокнотом и мгновенно кристаллизуется.

Ковалева уже разматывала с катушки проводную антенну-луч. Резкое движение запястьем — и конец со свинцовым грузилом метнулся вверх, зацепился за ледяной выступ грота. Она дернула, проверила натяжение, поправила. Штекер вошел в гнездо на рации с тихим щелчком. Она надела ему на голову наушники — тяжелые, кожаные, потертые. Мир сузился до внутреннего пространства чашек. Затем она включила рацию. Ручка тумблера, щелчок. На панели замигал слабый красный огонек.

В наушниках родился и вырос ровный, монотонный гул заполярной атмосферы. Шум, похожий на отдаленный прибой, на белый шум вселенной. Где-то в этой белой пене, за тысячу километров, уже ловила их луч береговая станция «Якорь» в Мурманске, настроенная на их волну, на их позывной Буран-5. Оператор там, в тепле, ждал. Все было готово к передаче.

07:03.

Он снял правую крагу. Мороз моментально укусил обнаженную кожу, боль в ноге стала острее, яснее, как будто ее выставили на ветер. Большим и указательным пальцами, уже терявшими чувствительность и покрывавшимися белесыми пятнами, он нащупал холодный шарик телеграфного ключа. Металл обжигал холодом. Он посмотрел на первую пятизначную группу в блокноте, впиваясь в цифры взглядом: 17483.

Палец нажал. Точка. Пауза. Три точки. Пауза. Четыре точки. Тире. Три точки.

Морзянка поплыла в эфир, отрывистая, сбивчивая из-за дрожи, продираясь сквозь шум. В наушниках он слышал ее же, превращенную рацией в сухой, безжизненный писк. Каждая группа — отдельное усилие, пробивание стены из боли, холода и нарастающей тошноты. Сознание пыталось уплыть, цепляясь за ритм: точка-тире, точка-тире. 29041. Следующая. Мысль, свернутая до размера искры, казалось, горела в черепе: Петров ждет этого сигнала. Без него — нет тыла. Нет прикрытия. Тройка идет на штурм вслепую, а за спиной у них — гнилая крыса в штабе. Это держало. Это било будто током, заставляло палец снова и снова опускаться на ключ. Он был теперь просто передатчиком, функцией, живым аппаратом, через который должен был пройти этот последний, самый важный приказ.

08:05. Мурманск. Здание штаба Северного флота.

Кабинет начальника отдела логистики капитана 3-го ранга Савельева находился на втором этаже старого кирпичного здания, в конце коридора с елочным паркетом, определенные дощечки которого скрипели под ногами — факт, отмеченный в справке оперативной разработки под грифом «Для служебного пользования». За дверью из темного, испещренного сучками дуба стояла тишина — не мирная, а напряженная, выжидательная, кабинетная.

В соседнем кабинете, реквизированном на полчаса под срочную инвентаризацию сейфа, три человека в форме с васильковыми петлицами и матовыми звездами на фуражках сверили часы с хронометром на столе. Старший, следователь Особого отдела Управления «Смерш» по Северному флоту капитан госбезопасности Орлов, пробежал глазами по лежащей перед ним папке из плотного серого картона. В ней под калькой лежали: фотокопия радиограммы от 18 августа, расшифрованная Соколовым, и заключение эксперта-графолога из Москвы, доставленное спецрейсом: «Почерк в радиограмме и в служебных записках капитана 3-го ранга Савельева идентичен с вероятностью 98,7 %». Под ними — ордер на арест номер 781-Щ, подписанный начальником управления в 06:30, сразу после доклада о выходе группы «Буран» на исходный рубеж у объекта «Нордлихт». Подпись была размашистой, с характерным нажимом. Все было в порядке. Все по форме.

Орлов прикрыл папку. Его лицо — узкое, с жесткими, неизменными складками у рта и спокойными, ничего не выражающими глазами цвета мокрого асфальта — не изменилось. Он взглянул на своих людей. Оба смотрели на него, ожидая. В кабинете пахло пылью, старыми книгами и слабым запахом оружейной смазки от их кобур.

— Исходные, — сказал он тихо. Голос был ровным, как будто он диктовал протокол. — Посты у черного и служебного ходов заняты в 06:45. Телефонная станция штаба переведена на ручной контроль комендатуры. Объект прибыл в кабинет в 06:50, запросил кофе. Финальное подтверждение из эфира ожидается к 08:10. К этому времени улики должны быть изъяты и задокументированы. Входим.

Он встал. Два его помощника, коренастые, с бесстрастными, будто вырубленными из гранита лицами, синхронно, почти зеркально поправили кобуры на широких, начищенных до блеска ремнях. Под плотно застегнутыми мундирами угадывались не мягкие, ватиновые, а твердые, прямоугольные контуры пластинчатых бронежилетов из стали медиум. Лишняя предосторожность, но устав предписывал ее при задержании офицерского состава.

Коридор встретил их неровным скрипом паркета под каблуками сапог. Запах казенной мастики, пыли от вековых папок с делами и сладковатого, приторного табака «Герцеговина Флор», который курил дежурный по этажу, старший лейтенант. Тот стоял у своего столика у окна, глядя в матовое, заиндевевшее снаружи стекло, и не обернулся. Его спина была прямой, неестественно прямой. Он знал. И делал вид, что не видит.

Они прошли мимо, не замедляя шага. Их тени скользили по стенам, смыкаясь в одну. Дверь кабинета Савельева с латунной табличкой, начищенной до золотого блеска.

Орлов не стал стучать. Он кивнул одному из оперативников, младшему лейтенанту с квадратной, тяжелой челюстью. Тот приставил к дверной ручке массивное стальное приспособление — лом с длинным, под пятнадцать дюймов, рычагом. Второй оперативник, сержант с приплюснутым носом боксера, встал сбоку от двери, расстегнул кобуру, положил ладонь на рукоять нагана, сняв его с предохранителя. Его взгляд был устремлен на точку за дверью, на воображаемую цель.

Тишина в коридоре стала плотной, звенящей, давящей на барабанные перепонки. Потом — короткий, сухой скрежет металла, вгрызающегося в дерево. Еще один. Громкий, отчетливый щелчок ломающегося замкового механизма. И немедленный, мощный, рассчитанный толчок плечом сержанта.

Дверь распахнулась внутрь, ударившись о дубовый ограничитель с глухим стуком.

Кабинет. Просторный, с высокими потолками. Большой канцелярский стол, заваленный аккуратными стопками папок со штампами «Секретно», «Срочно», «В дело» и «Весьма срочно». На стене — портрет Верховного Главнокомандующего в золоченой раме и детальная, испещренная пометками карта арктических коммуникаций с нашивками флажков конвоев и условными обозначениями метеостанций. За столом — мужчина лет сорока пяти, в идеально отутюженной, новой форме образца сорок третьего года, с аккуратной, серебряной проседью на висках, уложенной влажными прядями. Капитан 3-го ранга Савельев. Он не вскочил. Он лишь оторвался от накладной на транспорт «Мурманец», которую подписывал ручкой, и медленно, с преувеличенным достоинством поднял взгляд. В его глазах — серых, умных, очень внимательных — мелькнула не паника, а быстрая, холодная калькуляция: оценка угрозы, расчет сил, поиск слабины. Затем — отрепетированное, почти театральное возмущение.

— Что это за безобразие? — Его голос прозвучал ровно, с привычными, бархатистыми начальственными нотками. — Вы кто такие? По какому праву вламываетесь в служебное помещение? Я немедленно требую…

Орлов вошел первым, не ответил. Положил на ближайший, свободный от бумаг край стола открытый синий лист ордера, развернув его так, чтобы текст был обращен к Савельеву. Печать, подписи, грифы.

— Капитан третьего ранга Савельев, вы задержаны органами военной контрразведки «Смерш» по подозрению в совершении преступлений, предусмотренных статьей 58-1 «б» Уголовного кодекса РСФСР. Предъявляю ордер. Встать. Руки на стол.

Савельев побледнел, но голос пока держал, выдавливая металл, играя роль оскорбленной невинности.

— Это чудовищная провокация! На каком основании? Я немедленно требую связаться с членом Военного совета флота! У вас нет ни малейших…

Оперативники уже были рядом. Сержант рывком, без лишней жестокости, но и без церемоний, поднял его со стула, развернул лицом к стене с картой, прижал ладонь к затылку. Младший лейтенант начал быстрый, выверенный до автоматизма личный обыск. Карманы кителя, брюк, внутренние карманы, подкладка, ремень, голенища начищенных сапог. На стол полетели предметы: личный пистолет ТТ в поношенной кобуре, блокнот для служебных записей, портсигар с инкрустацией перламутром, перочинный нож с костяной ручкой. Обыденный набор советского офицера.

— Обыск помещения, — сказал Орлов, не глядя на Савельева, осматриваясь. — Полный. Начинайте с рабочего стола. Сейф не трогать до опечатывания и составления акта.

Он сам подошел к зеленому, массивному сейфу «Днепр» в углу, рядом с книжным шкафом. Присел на корточки. Осмотрел пломбу — стандартная свинцовая гильза с проволокой и сургучным оттиском печати штаба Северного флота. Не тронута. Проволока не перекушена. Значит, не успел. Или не стал, уверенный в своей неуязвимости, в том, что его игра идеальна. «Самоуверенность — частый, почти обязательный спутник измены, — думал Орлов, поднимаясь. — Она ослепляет».

За его спиной раздавались методичные, деловитые звуки: тяжелые ящики стола выдвигались на полную длину, с глухим стуком ставились на паркет, содержимое перекладывалось на стол для беглого осмотра, стенки и дно простукивались специальным деревянным молоточком. Звук был сухим, отрывистым. Савельев, прижатый лицом к карте, к флажкам погибших конвоев, дышал часто, шумно, прерывисто; пар от его дыхания затуманивал стекло, за которым был нарисован Мурманск.

— Товарищ капитан, — доложил младший лейтенант, постучав карандашом по нижней стенке центрального ящика. — Полость. Звук разный, глухой сантиметра на три.

Орлов подошел. Ящик вынули полностью, поставили на стол, под свет лампы. Снизу, приклеенная по всему периметру тонкой, почти невидимой на темном дереве полоской черной изоляционной ленты, была плоская, тщательно подогнанная деревянная планка. Ее поддели лезвием того самого перочинного ножа Савельева. Дерево отошло. Под ним — аккуратно, фрезой выдолбленная ниша, глубиной не более сантиметра, шириной с книгу. В ней, плотно пригнанная, лежала небольшая, в темно-коричневом кожаном переплете, потертая по углам книжица размером с ладонь.

Орлов взял книжицу в руки в белых хлопчатобумажных перчатках, которые всегда носил в кармане. Открыл. Бумага была плотной, желтоватой. Страницы, испещренные аккуратными, уставными столбцами: пятизначные группы, буквенные обозначения частот, условные позывные, графики сеансов связи. Шифроблокнот. Не уставной, не из арсенала связистов РККА или РККФ. Самодельный, но выполненный с немецкой, педантичной точностью. Один в один, как докладывал в последней шифровке Петров, с теми, что использовались на базе «Нордлихт». Вещественное доказательство. Мост между кабинетом в Мурманске и бетонным бункером в арктических льдах.

Он подошел к Савельеву, все еще стоявшему у стены, прижатому сержантом. Повернул его лицом к себе. Бросил блокнот на полированную столешницу прямо перед ним. Удар кожи о дерево прозвучал негромко, но четко, как щелчок взведенного курка в тире.

Лицо капитана 3-го ранга было теперь пепельно-серым, землистым, как у тяжелобольного. Маска служебного негодования, офицерской чести сползла, обнажив пустоту и животный, неприкрытый страх под ней. Его взгляд, потерянный, бегающий, скользнул по блокноту, по ордеру, по неподвижным, каменным лицам оперативников, и в нем не осталось ничего, кроме понимания полного, абсолютного конца.

Орлов наклонился чуть ближе, так чтобы его слова не услышал никто, кроме этого человека. Его голос прозвучал тихо, ровно, без тени злобы, торжества или даже удовлетворения, но с железной, неоспоримой окончательностью, как оглашение приговора после предъявления последнего, неопровержимого доказательства.

— Ваша игра закончена, капитан. Группа Петрова уже на объекте.

Архипелаг Земля Франца-Иосифа. Объект «Маяк», 20 августа 1943 года. 07:30

План Петрова сработал с хронометрической точностью, которая была рассчитана еще на подступах к логову противника. Волков у вентиляционной шахты — три короткие очереди из трофейного MP-40, отвлекшие охрану. Иванов у главного входа — семь секунд горения бикфордова шнура, показавшиеся вечностью. И сам Петров — первым ворвавшийся в пролом, с осветительным патроном в одной руке и ППШ в другой.

Дальше была кровавая мешанина коридоров, где каждый угол мог стать последним, каждая дверь — засадой. Они действовали на том холодном, отточенном рефлексе, который вырабатывается только в настоящем бою, когда думать некогда, когда тело работает быстрее мысли. Иванов прикрывал тыл, Волков стрелял в помещения короткими, экономными очередями, Петров вел группу к сердцу базы — радиорубке и дизельной.

Немцы не ждали удара изнутри. Взрыв у входа они, возможно, приняли за аварию, пока очередь Волкова не ударила по окнам казармы. Потом было двадцать три минуты ада: крики на незнакомом языке, топот сапог по бетонным перекрытиям, трассирующие пунктиры в дымном полумраке и тяжелый, утробный гул рвущегося металла, когда заряды, заложенные Ивановым, сработали один за другим.

В 06:07 прогремел главный взрыв. Двести килограммов тротила, сосредоточенные в машинном отделении, разнесли половину здания. Огонь взметнулся к небу, подсветив снизу клубы дыма багровыми сполохами. Антенны, питавшие маяк «Курфюрст» данными, рухнули в снег, перекрученные, как сломанные кости.

База «Нордлихт» перестала существовать как боевая единица.

Потом был отход. Короткая, злая перестрелка с уцелевшим патрулем на восточной окраине — последние три магазина, последние патроны, последние силы. И бесконечные девятьсот метров до маяка, которые они прошли за сорок три минуты, от тени к тени, от укрытия к укрытию, чувствуя, как под маскхалатами застывает пот, а в ушах все еще стоит звон взрыва.

Теперь они здесь.

07:35.

Ветер, резкий и шлифующий, нес поземку, которая стелилась тонкой, колющей дымкой по бетонным стенам маяка. «Курфюрст» был не классической башней, а приземистым, угрюмым цилиндром, вросшим в скальный выход. Его силуэт терялся в серой мути неба, сливавшейся с серым льдом у основания. Единственный признак жизни — тусклый желтый отсвет где-то высоко, за узким, как бойница, окном радиомаячной рубки. Технический люк — прямоугольная, обитая листовым железом дверь, врезанная в бетон. Рядом — обледеневшая стальная труба вентиляции. Дверь казалась черной щелью, поглощающей свет. На ее фоне белый маскхалат лейтенанта Волкова, притаившегося слева за ржавой грудой ящиков с надписью Ersatzteile[9], был едва различим.

Петров прижался спиной к стене, в пяти метрах от цели. Дыхание, проходя сквозь намокшую от пара шерстяную маску, вырывалось густыми клубами и мгновенно замерзало на ресницах и краю капюшона колючей, хрусткой бахромой. Он не смотрел на дверь. Он смотрел на наручные часы, прикрыв циферблат ладонью от случайного блика. Стрелки, покрытые слабым светящимся составом, слились в одну короткую черту. Ровно семь пятнадцать. Время прилива агрессии.

Голос Петрова был не громче шелеста ветра о брезентовые чехлы на снаряжении.

— Медведь. Статус.

Ответ пришел не сразу. Сначала послышался едва уловимый скрежет металла о лед справа, из-за угла фундамента, где в тени вентиляционной шахты укрывался старшина Иванов.

— Минута, — прозвучал сдавленно голос.

Петров не поворачивал головы. Он слышал тихие, четкие звуки: мягкий стук дерева о металл — это снимается крышка с саперного ящика; легкий скрип — разворачивается брезентовый коврик с инструментом; короткое сопение — концентрация на мелкой работе. Процедура.

Через пятьдесят секунд Иванов доложил ровным, без эмоций голосом:

— Заряд установлен. Двести граммов тротила в шашке. Пластит на верхнюю и нижнюю петли. Бикфордов шнур, длина — семьдесят сантиметров, сечение проверено. Зажигательная трубка вставлена. Готов к поджогу.

В каждой цифре — точность. Семьдесят сантиметров — это семь секунд горения. Достаточно, чтобы отойти. Двести граммов — расчет на вышибное действие, не на разрушение стены. Чтобы дверь упала внутрь, а не наружу, создав баррикаду. Иванов пальцами в толстой рукавице выковыривал пластичную массу из шашки, разминал ее, чувствуя, как материал от тепла рук становится податливее. Обжимал массивные петли двери, вплетая в массу отрезок шнура, оставляя запас.

Петров кивнул, движение скрытое, под капюшонами. Взгляд перешел на Волкова.

— Тундра. Цель подтверждена?

Волков, не меняя положения, чуть качнул головой в сторону дальнего окна второго этажа — того самого, где час назад в бинокль заметили мелькнувшую тень и дымок сигареты.

— Подтверждаю. Движение было. Сейчас тихо. Акустика чистая. Жду команду.

План был прост до жестокости. Волков дает одну-две короткие очереди из трофейного MP-40 именно по тому окну. Звук немецкого оружия, но стрельба снаружи. Это должно вызвать у дежурной смены внутри стандартную реакцию: тревога, но не немедленный штурм их позиции у двери. Враг на секунды переключит внимание, подбежит к окнам, чтобы оценить угрозу. В этот трехсекундный промежуток времени Иванов поджигает шнур. Через семь секунд дверь перестает существовать. Петров — первым врывается в пролом. Его задача — не дать противнику опомниться и отсечь группу на пороге, превратив штурм в бойню в узкой воронке.

Внутренний голос Петрова включился беззвучно, выдавая сводку:

«Угроза номер один: собственная взрывная волна. Эпицентр у стены. Риск контузии, повреждения ушей даже в укрытии. Решение: рот открыт, язык прижат, чтобы не прикусить. Отворот лица от направления взрыва. Уши не защитить. Принять.

Угроза номер два: неизвестная планировка сразу за дверью. Слепота на первые критические секунды. Решение: осветительные патроны. Бросить сразу два, по разным траекториям — один вдоль пола, второй от стены к потолку. Ослепить и выявить цели.

Угроза номер три: акустический шок и эхо. Звук выстрела ППШ в бетонном коридоре — это физический удар по барабанным перепонкам. Оглушит своих. Решение: короткие очереди. Не более трех патронов за нажатие. Контролируемый огонь. Рожковые магазины дают запас, но не дают права на расточительность. Считать. Боезапас после ночных стычек — на пределе. У него в ППШ почти полный рожок плюс два запасных. У Волкова — последний магазин к MP-40. У Иванова — половина диска к ручному пулемету Дегтярева осталась с прошлого боя плюс рожок к ППШ».

Он сделал последний, глубокий вдох. Морозный воздух обжег легкие, прояснил сознание.

— Тундра. По готовности. Цель — окно. Одна очередь. Экономь патроны.

— Понял.

Волков замер. Его плечи под маскхалатом напряглись. Он выдохнул облачко пара, которое ветер тут же разорвал в клочья. Палец в разрезе рукавицы лег на холодный металл спускового крючка MP-40.

Звук выстрела в полярной тишине был не просто громким. Он был противоестественным, словно рвущейся стальной пружиной. Короткая, отрывистая очередь прорезала воздух. Четыре трассирующих снаряда пунктиром, оранжевыми штрихами, помчались к темному квадрату окна на втором этаже. Они не попали в стекло — они ударились в каменный откос слева от него, осыпав снопом ослепительных, бело-желтых искр. Звук ударов пуль о камень был сухим, частым, словно кто-то яростно колотил кузнечным молотом по наковальне где-то внутри здания.

Эффект был мгновенным. Из-за железной двери приглушенно, но отчетливо донесся окрик на немецком языке:

— Снаружи! Окно!

Потом топот двух, максимум трех пар сапог — быстрый, нестройный. Звук ударялся вглубь здания, к внутренней лестнице, ведущей наверх. Смена купилась. Немцы побежали не к выходу, а к точке предполагаемой атаки. У них было три секунды.

— Медведь. Огонь! — приказал Петров.

Справа, из-за угла, мелькнула резкая, жаркая вспышка — ярко-красная, потом желтая. Это чиркнула спичка о коробок в руке Иванова, защищенная от ветра его телом. Шипение зажженного бикфордова шнура заглушил порыв ветра, но Петров видел, как из укрытия Иванова потянулась тонкая, яркая нить дыма и искр, поползшая к стене, к основанию двери.

Отсчет пошел в голове. Не секундами — ударами сердца. Раз. Петров плотнее прижался к бетону, повернул голову вправо, приоткрыл рот, расслабил челюсть. Два. Он видел, как Волков, отстреляв, мгновенно сменил позицию, откатившись за ящики, освобождая линию огня. Три. Иванов, поджегший шнур, уже был не у стены, а присел в тени фундамента, закрыв голову руками. Четыре. В ушах стоял звон от недавних выстрелов MP-40. Пять. Дыхание стало коротким, частым. Шесть.

На седьмом ударе сердца мир, казалось, раскололся.

Взрыв двухсот граммов тротила, прижатого к металлу и бетону, — это не грохот где-то вдалеке. Это удар в грудь. Глухой, сокрушающий, не звук, а давление. Воздух сгустился в упругую, невидимую стену и ударил. Петрова, несмотря на укрытие, отшвырнуло от стены, плечом вперед. В уши врезалась не волна звука, а вакуумная тишина, тут же заполненная пронзительным, звенящим писком. Барабанные перепонки сжались от боли.

Он видел все как в замедленной съемке. Дверь не сорвало с петель. Ее вывернуло внутрь, вместе с массивной стальной рамой и полуметровым слоем бетона вокруг. Желто-оранжевое пламя, короткое, как вспышка магния, лизнуло проем, высветив на миг клубы пыли, и тут же схлопнулось, сменившись черным, маслянистым дымом и серой цементной взвесью. Обломки — куски железа, щебень, осколки замка — с сухим треском застрекотали по стене над его головой, оставляя белые царапины на бетоне.

Звон в ушах начал отступать, уступая место нарастающему гулу, как после ныряния на глубину. Петров тряхнул головой, отряхивая с плеч и капюшона цементную пыль, осевшую мелкой, колючей крошкой. Он не слышал своих действий, но чувствовал их. Левая рука потянулась к подсумку на поясе, вытащила длинный, тяжелый цилиндр осветительного патрона к сигнальному пистолету. Правая сорвала с предохранительной чеки колпачок, чиркнула запал о подошву обуви.

Вспышка в его руках была ослепительной, бело-синей, болезненной для не привыкших к свету глаз. Он не смотрел на нее. Он, не замедляя движения, которое началось еще до того, как пыль осела, рванул с места вперед, к черному пролому. За ним, отрываясь от своих укрытий, как тени от стены, двинулись Иванов и Волков.

Петров швырнул горящий патрон внутрь, не в центр, а вдоль левой стены, низкой, сметающей траекторией. И сразу же выхватил второй, чиркнул, бросил его по другой траектории — вверх, к потолку.

Он ворвался в пролом первым, на полном ходу, пригнувшись. Пыль, еще висевшая в воздухе, резала глаза. Но два осветительных заряда, горевшие с шипящим бешенством, выжгли в этой мути два временных островка реальности.

Первый патрон, катясь по полу, осветил нижнюю часть коридора: бетонный пол, покрытый обломками и осколками, трубы паропровода вдоль стены, разорванные провода, искрящие на концах. И ноги. Ноги в сапогах. Одни — неподвижно вытянутые. Другие — поджатые, в неестественной позе.

Второй патрон, ударившись о потолок и отскочив, осветил верх. Узкий бетонный туннель, уходящий на двадцать метров вперед и делающий поворот. Световые пятна прыгали, создавая сюрреалистичную, мелькающую картинку. И людей. В серо-зеленой полевой форме вермахта, без касок, в одних мундирах. Дежурная смена.

Один, самый молодой, с белесыми от ужаса глазами, привалился к правой стене, зажимая ладонями уши. Его рот был открыт в беззвучном крике — взрыв наглухо оглушил его. Из его носа текла струйка крови.

Двое других, постарше, уже опомнились. Они не были новичками в бою. Один, коренастый, с щетиной на щеках, уже разворачивался к пролому, вскидывая карабин. Его движения были резкими, паническими. Второй, высокий и худой, отпрыгнул за массивный чугунный распределительный щит у левой стены, пытаясь занять позицию для флангового огня.

У Петрова не было времени на прицеливание в классическом смысле. Мысли не было. Было действие, отточенное многими часами тренировок. Плечо вжало приклад ППШ, щека легла на холодную деревянную ложу. Он не целился в людей. Он целился в пространство перед ними, в точку на полу в двух метрах от разворачивающегося противника. Палец нажал на спусковой крючок.

Короткая, контролируемая очередь. Раз-два-три. Три патрона. Глухой, приглушенный из-за оглушения рокот автомата. Три яркие, желтые вспышки у дульного среза, три облачка несгоревших пороховых газов. Пули ударили в бетонный пол под углом… Рикошет. Свинцовый град, с диким, пронзительным визгом отскакивая от твердой поверхности, ударил вверх, превратившись в смертельный веер. Осколки бетона и деформированные пули впились противнику в голени, в живот, в предплечье. Коренастый немец вскрикнул — не от боли, а от шока, резкого и всепоглощающего. Его карабин выстрелил в потолок сам по себе. Человек рухнул на бок, захлебываясь, дергаясь.

Этот миг чистого хаоса, эти три секунды дезориентации и были тем самым окном, ради которого строился весь план.

Петров не остановился. Он двинулся вперед по коридору, прижимаясь к правой стене. Ноги скользили по обломкам, бетонной крошке, чему-то мокрому и липкому под ногами. Запах ударил в ноздри — едкая смесь взрывчатки, гари, пыли, озона от короткого замыкания и резкий, медный запах крови.

Справа, из-за чугунного распределительного щита, блеснул огонек. Одиночный выстрел. Пуля ударила в бетон в сантиметре от плеча Петрова, отрикошетила с тонким, звонким звуком и ушла в темноту. Высокий немец стрелял, не высовываясь, наугад, прикрывая отход или давая время другим прийти в себя.

Иванов, войдя в пролом следом за Петровым, не стал заходить в поле зрения. Он с места, с порога, с колена дал длинную, сокрушающую очередь из своего ППШ вдоль левой стены. Пули прошили тонкий металл корпуса распределительного щита, высекая снопы искр, срывая с петель дверцы, заставляя того, кто прятался за ним, отпрянуть с коротким, перекрытым грохотом криком. Звук стрельбы в замкнутом пространстве был оглушительным, физически давящим на грудную клетку.

Петров прошел мимо оглушенного молодого немца у стены. Тот смотрел на него пустыми, невидящими глазами, рот все еще был открыт в беззвучном крике. Петров, не сбавляя шага, довернул ствол и нажал на спусковой крючок еще раз. Еще одна короткая очередь. Три патрона. Две вспышки. Третий патрон — осечка, тупой щелчок затвора. Тело противника дернулось, отлетев к стене, и замерло.

Он не думал об этом. Он думал о коридоре, о повороте впереди, о времени. Осветительные патроны догорали, их свет становился неровным, мигающим, отбрасывая прыгающие, сумасшедшие тени.

Волков, войдя последним, прикрывал тыл и левый фланг. Он двумя точными, неспешными выстрелами из MP-40 добил коренастого немца, который, истекая кровью, пытался ползти к валявшемуся неподалеку пистолету. Звук MP-40 был более резким, сухим после рокота ППШ.

— Коридор до поворота чист. Трое нейтрализованы, — доложил Волков, его голос звучал хрипло, пробиваясь сквозь звон в ушах и гул. Он говорил не только для Петрова, но и для Иванова.

— Подтверждаю. Один здесь, за щитом, — отозвался Иванов, уже подойдя к разрушенному распределительному щиту. Он выглянул на секунду. — Пуля в шею. Рикошет, наверное.

Петров кивнул, подходя к месту, где коридор упирался в Т-образный поворот. Он сменил почти пустой магазин на полный, свежий. Процедура: нажать кнопку защелки, вытряхнуть старый рожок (он с глухим стуком упал в обломки), достать новый из подсумка на животе, вогнать его в приемное окно, довести до щелчка, дернуть за затворную рукоятку, досылая патрон в патронник. Щелчок затвора, звонкий и четкий, прозвучал оглушительно громко в наступившей внезапной тишине. Тишина была обманчивой, тяжелой, будто налитой свинцом. Взрыв и трехсекундная перестрелка должны были поднять на ноги весь гарнизон верхних этажей. Каждая следующая секунда тишины была подарком и угрозой одновременно. Расход: почти полный рожок у Петрова, три патрона у Волкова, десяток патронов у Иванова.

Он прислушался. Из-за поворота не доносилось ни топота, ни окриков. Только далекий, навязчивый гул — то ли дизель-генератора где-то в глубине, то ли кровь в собственных ушах. И запах. Новый запах, пробивающийся сквозь гарь: машинное масло, горящий керосин, озон от высоковольтного оборудования. Аромат действующей технической базы.

Петров выглянул на долю секунды за угол. Правая ветка коридора упиралась в тяжелую металлическую дверь с надписью «Maschinenraum — машинное отделение». Не их цель сейчас. Левая ветка…

Левая ветка коридора расширялась, превращаясь в небольшой квадратный холл. И прямо по центру, освещенная тусклым желтым светом аварийных ламп, болтающихся на проводах, начиналась железная лестница. Винтовая, узкая, с грубо сварными ступенями. Она уходила вверх, в темноту второго этажа, туда, где по всем расчетам должны были находиться радиорубка и сердце «Нордлихта». Свет падал сверху неровными пятнами, выхватывая из мрака маслянистые перила, облупившуюся краску на ступенях.

Лестница была идеальной позицией для обороны сверху. Узкий проход, ограниченный обзор для штурмующих снизу, возможность сбрасывать гранаты, вести прицельный огонь вдоль центральной оси. Смертельная ловушка. И единственный путь вперед.

Петров отдернул голову. Мысленный анализ включился на полную мощность, обрабатывая увиденное:

«Цель — лестничный пролет. Захвачен. Оперативная задача выполнена. Но статус “захвачен” не означает удерживается. Удержать эту позицию, оставаясь внизу, невозможно. Противник сверху имеет все преимущества. Граната, брошенная сверху, накроет весь холл. Решение одно: двигаться вверх. Сейчас. Немедленно. Пока гарнизон наверху еще не оправился от шока, не понял, откуда именно исходит угроза, не организовал оборону на лестничном марше. Фактор времени стал критическим. Задержка в тридцать секунд может стоить всей операции».

Он повернулся к своим, чтобы отдать команду на немедленный подъем. Иванов уже перезаряжал ППШ, его лицо под маской было сосредоточено, глаза бегали по потолку, оценивая прочность перекрытий. Волков, прислонившись к стене у поворота, слушал, прикрыв глаза, фильтруя все звуки.

— Готовимся к подъему, — начал Петров, но его голос оборвался.

В этот самый миг его взгляд, скользнув вверх по лестничному пролету, поймал движущуюся тень. Не на ступенях. На стене, в пятне желтого света от одной из ламп. Тень была длинная, тонкая, цилиндрическая, с утолщением на конце. Она метнулась по бетону, отбрасываемая кем-то, кто стоял на площадке выше, вне зоны видимости.

Инстинкт сработал раньше любой мысли, раньше любого приказа. Тело само рвануло назад, в укрытие за угол, в коридор. Мышцы спины и ног сжались в пружину. Голос сорвался с губ, резкий, рвущий горло, перекрывая все внутренние расчеты:

— Граната!

Иванов и Волков среагировали не на слово, а на тон, на ту первобытную ноту опасности в голосе командира. Их тела рефлекторно пригнулись, отпрыгнули от центра холла к стенам, к любым неровностям бетона.

Но это была не советская РГД с ее осколочным корпусом, который бросают дугой. И не Ф-1 с длинным запалом. Это была немецкая ручная граната M-24, «колотушка». Деревянная рукоять длиной в локоть, цилиндрический зарядный стакан. Ее не бросали. Ее запускали как копье или как мяч из-под руки, чтобы она летела дальше, по более прямой траектории, и падала точно в цель, не закатываясь в укрытия.

Петров, уже укрывшись за выступом стены, инстинктивно вскинул автомат. Он не видел метателя. Он даже не видел саму гранату в полете. Он видел только черный, стремительный силуэт, выплывающий из темноты верхнего пролета в пятно тусклого желтого света. Она летела не по высокой дуге, а почти прямо, горизонтально, с легким вращением вокруг своей оси. Деревянная рукоять мелькала, как пропеллер. Слышен был не свист, а легкий, шелестящий звук разрезаемого воздуха.

Время, уже искаженное выбросом в кровь адреналина, растянулось до предела. Он видел, как граната, описав короткую, пологую траекторию, ударилась о бетонный выступ третьей ступени снизу. Удар был глухим, деревянным.

Архипелаг Земля Франца-Иосифа. Объект «Маяк», 20 августа 1943 года. 08:00

Вспышка аварийной лампы выхватила из темноты рельеф коридора, словно рентгеновский снимок. Петров зажмурился на долю секунды, давая глазам адаптироваться. Граната не взорвалась. Ударившись о ступень, она отскочила в темноту и замерла где-то в углу — то ли дефект запала, то ли мороз сделал свое дело. Немцы наверху затихли, выжидая. Петров использовал эту секундную паузу, чтобы перегруппироваться. Свет гас. Темнота на две секунды. Он использовал ее, чтобы прислушаться к остаточному образу, запечатленному на сетчатке: кабельные каналы, сорванные с креплений и свисающие черными петлями; лужи на полу, отливающие в желтом свете маслянистой радугой; массивная стальная труба, идущая вдоль левой стены, ее краска вздулась пузырями от жара.

Вспышка. Он уже смотрел на Волкова. Лейтенант стоял, прислонившись к горячей поверхности трубы не ухом, а скулой. Глаза закрыты. Его пальцы в черных рукавицах медленно сжимали и разжимали приклад пистолета-пулемета, будто отбивая такт — раз-два, раз-два — темп спокойного сердцебиения.

Тот, словно почувствовав взгляд, открыл глаза. Радужки в полутьме казались абсолютно черными.

— Два источника, — выдохнул Волков, не шевеля губами, звук родился где-то в груди. — Прямо, за крестовиной. Один на уровне пола, дышит животом, тяжело. Возможно, ранен. Второй выше. Тише. Ровнее. Стоят. Не двигаются.

— Прикрытие? — уточнил Петров.

— Или приманка, — парировал Волков.

Темнота. В этой темноте Петров опустил алюминиевый чемодан с «Энигмой» на пол, между ног. Расстегнул ремни — левый, правый, центральный — движениями, отточенными в десятках подобных проверок. Вынул из внутреннего кармана бекеши вощеный блокнот, сунул его за пазуху, под ватник, к телу. Кожаный переплет был холодным. Затем снова застегнул портфель, обернул ремень вокруг левого запястья, затянул до предела, пока тесьма не врезалась в кожу даже через рукавицу. Документы и блокнот при нем. Машину можно бросить. Бумаги — нет.

Он поднял голову, снова посмотрел на Волкова.

— Гранаты?

Взгляд Волкова скользнул по подсумкам Петрова, потом по своим. Его губы, обветренные, с трещинами, плотно сжались.

— У вас — одна лимонка. Я…

Он похлопал ладонью по пустому подсумку на животе.

— Пусто. Все ушло в том отсеке.

— Тогда возьмем у них, — сказал Петров.

Он медленно развернулся, оглядев коридор за спиной. В двадцати шагах, у разворота, лежало тело немецкого связиста, убитого в первой перестрелке. Поза неестественная, одна рука запрокинута. Но ремень с подсумками цел.

— Прикроешь?

Волков кивнул почти незаметно. Он присел на корточки, прижавшись спиной к трубе, и поднял оружие. Щелчок снятия с предохранителя прозвучал как хруст костяного сустава.

Петров двинулся назад. Не пригибался — это снизило бы скорость передвижения. Два широких, быстрых шага. Тени от аварийной лампы прыгали по стенам, сбивая восприятие глубины. Он упал на колено у трупа, чувствуя, как мокрая ткань маскировочного халата немца прилипает к его брюкам. Пальцы в толстой рукавице быстро ощупали пояс. Кобура пуста. Нож в ножнах — стандартный клинок, не трофей. Три магазина к пистолету в подсумке… И вот он — цилиндрический гранатный подсумок на правом бедре. Застежка — металлическая пуговица с пружиной. Петров ухватил ее, дернул. Не поддавалась — замерзла или приклеилась кровью. Он рванул с силой, чувствуя, как нитки лопаются. Пуговица отлетела, звякнув об пол. В подсумке — два тяжелых цилиндра. М-24. «Колотушки». Он вытащил обе. Одну сунул себе за пояс, вторую зажал в левой руке. Вес знакомый, но баланс иной, непривычный — вся масса в чугунной головной части, рукоятка легкая, деревянная.

— Буран.

Голос Волкова был беззвучным шепотом, но Петров увидел движение его губ в очередной вспышке света. Он оттолкнулся от трупа, делая два резких шага-отскока назад. Из-за крестовины хлестнула очередь. Короткая, три выстрела. Не в его сторону — выше, на подавление. Рикошет. Одна пуля ударила в трубу в полуметре от его головы, высекла веер искр, осыпавшихся на плечи горячими булавками. Вторая с воющим звуком ушла в темноту коридора.

Петров вкатился за угол, прислонившись спиной к стене, которая была уже не холодной, а тепло-горячей. Отдышался. Легкие саднило. Передал одну «колотушку» Волкову. Тот взял, быстро осмотрел при свете. Деревянная ручка гладкая, лакированная, с выжженным орлом и цифрами. Большим пальцем он нащупал кольцо чеки, проверил — не разогнуто.

— Принцип тот же, — сказал Петров, его голос был ровным, почти лекторским. — Только не бросай. Кидай как копье. От плеча, прямо, чтобы катилась. И ложись. От них осколков меньше, но ударная волна сильная.

Волков кивнул. Его глаза бегали по контуру крестовины, прикидывая траекторию.

— Я — первый, — продолжил Петров. — Ты — через секунду, чуть левее, чтобы не пересекались. Вспышка. Шок. Потом проход. Без раздумий.

Он прислушался, отфильтровывая постоянный шум — гул пожара, вой сирены, треск. За крестовиной слышался сдавленный, но спокойный разговор. На немецком. Один голос чуть хриплый, отдает команды. Второй — более молодой, подтверждает: Jawohl. Они не паниковали. Не спорили. Заняли позицию и ждали. Значит, шлюз был позади них. Они его прикрывали. Или заманивали. Петров мысленно перебрал схему из блокнота: этот коридор вел к аварийному шлюзу «Дельта», оттуда — к транспортному ангару на поверхности. Логичный путь отхода. Слишком логичный. Идеальное место для последнего рубежа.

Он взвел ударник на своей гранате, почувствовал легкий, упругий щелчок в рукавице. Образ запального шнура всплыл сам собой, как навязчивая мелодия: ты уже поджег его, и он тлеет, и дымок уже вьется, и единственный путь — вперед, сквозь точку, где он должен воспламениться.

— Пошли.

Петров рванул из-за укрытия. Его ноги сами сделали три быстрых, пружинистых шага-броска — отработанная связка с учебных штурмов в подмосковных казармах. Глаза зафиксировали крестовину, нишу за ней, легкое движение тени на стене — чье-то плечо. Он не целился. Он швырнул гранату мощным, отточенным движением от плеча, низкой, пологой траекторией, чтобы она не летела, а покатилась по полу, под ноги, в самый центр засады.

В тот же миг Волков, выйдя с другой стороны, выполнил свой бросок — выше, по дуге, с расчетом, чтобы граната упала за спины возможных укрытий.

Два глухих удара о бетон. Покатились.

Крик на немецком, резкий, панический:

— Гранаты! Назад!

Петров уже падал на пол, закрывая голову руками, портфель прижав к животу. Волков — рядом, свернувшись калачиком.

Взрывы слились в один протяжный, оглушающий грохот. Не такой сокрушительный, как у Ф-1, но в замкнутом пространстве мощный. Волна горячего, едкого воздуха ударила в лицо, осыпав осколками штукатурки, пепла и чем-то мелким, твердым — вероятно, кусками бетона. Вспышка была ослепляющей даже через закрытые веки.

Петров вскочил первым, еще не видя, только слыша: нечеловеческий стон, прерывистый хрип, металлический лязг упавшего оружия, перекатывающийся по полу магазин. Он вошел в зону крестовины, ведя ствол автомата по короткой дуге: слева направо, на уровень груди.

Первый немец лежал на спине, прислонившись к стене. Его серо-белый маскировочный халат был исполосован темными, быстро растущими пятнами. Лицо — маска из крови, сажи и осколков стекла от разбитых очков. Он еще дышал, и с каждым выдохом из его рта вырывались розовые пузыри. Второй был на ногах, но держался только за счет стены. Одной рукой он сжимал живот, из-под пальцев сочилась черная в полутьме жидкость. Другой пытался поднять карабин, но оружие выскальзывало, ствол бился о бетон. Его глаза, широко раскрытые, смотрели на Петрова без ненависти, без понимания — только с чистым, животным ужасом застигнутой врасплох смерти.

Петров выстрелил. Одиночный. Пуля ударила немца чуть левее грудины. Тот сполз по стене, как мешок, оставляя позади себя на поверхности бетона широкий мокрый след.

Тишина, если не считать звона в ушах и далекого, нарастающего гула пожара, будто печь где-то растапливали на полную мощь.

Волков уже был у первого немца, переворачивал его на бок быстрым движением, обыскивал. Вытащил пистолет, сунул за свой пояс. Два магазина к нему — в карман. Из гранатного подсумка достал еще одну М-24. Бросил Петрову.

— Боезапас, — констатировал Волков голосом, в котором не было ни удовлетворения, ни сожаления. — По две гранаты на брата. Профессионалы. Чистые.

Петров поднял карабин второго, осмотрел при свете. Затворная группа была забита осколком бетона и заклинена. Он бросил винтовку, она звякнула об пол. Осмотрел коридор за крестовиной. Он сужался, вел к массивной герметичной двери с круглым штурвалом посередине. Шлюз «Дельта». На стене рядом висела табличка со схемой эвакуации, уже обугленная по краям. Красная стрелка указывала прямо на эту дверь. Слишком уж очевидно.

Он подошел, приложил ладонь к металлу. Холодный. Ледяной холод пробивался даже через рукавицу. Значит, пожар сюда еще не добрался. Герметичность сохранилась. С другой стороны — ветер, мороз и, возможно, Иванов.

— Помощь, — сказал Петров, ухватившись за стальные спицы штурвала.

Волков встал с другой стороны. Они уперлись, повернули. Штурвал поддался на пол-оборота с глухим скрежетом, потом замер. Заклинило. Либо от ударной взрывной волны, либо от деформации рамы жаром.

Петров отступил на шаг, осматривая дверь. Герметичные вводы коммуникаций, толстый резиновый уплотнитель по периметру, массивные петли. Выбить такую плечом физически невозможно.

— Медведь! — крикнул Петров, ударив кулаком в сталь.

Звук получился глухим, безнадежным, словно он стучал в скалу.

— Снаружи! Штурвал заклинило!

Ответа не последовало. Ветер и гул пожара за стеной заглушали крик.

Волков тем временем отошел от двери, приблизился к стене слева от нее. Постучал по ней костяшками пальцев. Звук — глухой, но не монолитный. Еще раз, выше. Звук изменился — более пустой.

— Здесь, — сказал он. — Перегородка. Не несущая. Технический карман или канал. Толщина… — Он ударил ребром ладони. — Сорок, может, пятьдесят сантиметров. Бетон, но без арматурной сетки. Можно попробовать.

Петров оценил: взрывчатки, которая была у них с собой, не осталось. Остались гранаты. М-24 не пробьет такую стену — только создаст воронку, шум и слепящую завесу осколков. Но…

— Накладной заряд, — сказал он. — Из всего, что есть.

Они с Волковым сняли рюкзаки, поставили их у стены. Быстрая инвентаризация при мигающем свете: остатки сухого пайка в жестяных банках, свернутые в плотные рулоны запасные портянки, аптечка с поблекшими этикетками, два последних магазина к автомату, моток белого шнура, карабины… и на дне рюкзака Петрова — две желтые шашки тротила по четыреста граммов. Те самые, что Иванов передал ему в ледяном гроте перед разделением, пристегнув к лямкам его рюкзака. Крайний случай наступил.

Петров взял шашки, перевернул в руках. Целые. Капсюли-детонаторы в отдельном металлическом пенальчике. Бикфордов шнур — последний метр, свернутый аккуратной спиралью.

— На ослабленную стену хватит, — заключил Волков, прикидывая на глаз. — Но отдача будет внутрь. И дверь может завалить обломками.

— Альтернативы нет, — сказал Петров.

Он снял рукавицы, засунул их за пояс. Пальцы моментально задеревенели от холода, а для тонкой работы нужна чувствительность. Он размял кисти, быстрым движением отломил от бруска лыжной мази кусок парафина, разогрел его в ладонях. Липкая, пластичная масса. Этого хватит, чтобы прикрепить шашки к вертикальной поверхности. Он лепил их к стене, в месте, указанном Волковым, вмазывая парафин в шероховатости бетона. Пальцы немели, но движения были отработаны до автоматизма: шашки, детонатор в специальное гнездо, шнур в детонатор, зажим…

Он отмерил полметра шнура. Этого хватит, чтобы отойти за угол. Больше нельзя — время.

— Готово, — сказал он, отходя.

Голос был спокоен, но в горле стоял ком. Он надел рукавицы, похлопал ладонями, пытаясь вернуть в пальцы хоть каплю тепла.

Они отошли за угол коридора, к самой крестовине. Петров вытащил из нагрудного кармана жестяную коробку штормовых спичек, чиркнул. Огонек вспыхнул желтым, неровным глазком в полутьме, осветив его обмороженные щеки, покрытые инеем ресницы. Он поднес огонь к концу бикфордова шнура. Тот зашипел, выбросив первую искру, и начал тлеть, распространяя резкий, химический запах селитры и горького дыма.

Они легли на пол, отвернувшись друг от друга, закрыв головы руками. Петров прижал портфель к груди. Шнур догорал. В тишине, поверх звона в ушах, был слышен его ровный, зловещий шелест. Запальный шнур. Он догорел… Тишина на долю секунды. Абсолютная… Потом взрыв. Не оглушительный, но плотный, сокрушающий, будто огромный кулак ударил изнутри стены. Ударная волна прокатилась по коридору, выбив последние аварийные лампы. На секунду наступили полная темнота и тишина, которые тут же разорвали новые звуки: грохот обрушения, звон падающей арматуры и нарастающий рев пламени из-за поворота. Пожар наконец прорвался сюда.

Когда пыль начала оседать, Петров поднялся, откашлялся. В стене зияла дыра примерно метр на метр. Края были рваными, зубчатыми, арматура торчала наружу, как сломанные кости. За дырой — не свет, а густая, непроглядная темнота, из которой потянуло резким, чистым холодом, пахнущим снегом и пустотой.

Он подал знак Волкову, первым протиснулся в пролом, чувствуя, как обломки бетона скребут и рвут бекешу. Выбрался. Оказался в узком, тесном пространстве — техническом кармане между внешней стеной бункера и каким-то другим сооружением. Над головой — низкое, свинцовое небо, с которого сыпалась колючая снежная крупа. Ветер выл, заглушая все остальные звуки, рвал дым из пролома, закручивая его в призрачные воронки.

Иванова нигде видно не было. И тут в двадцати метрах, за грудой обломков бетона и скрученного железа, мелькнула тень. Сначала Петров подумал, что ему показалось — тень среди теней. Но движение повторилось, и он разглядел руку, машущую из-за обломков. Фигура в белом, запорошенном снегом маскировочном халате. Иванов. Он не бежал к ним. Он стоял, укрываясь за глыбой, и отчаянно махал рукой, не привлекая внимания криком, а указывая вправо, вдоль стены. Потом его фигура скрылась за развалом — он не мог пройти к ним напрямую, путь преграждала стена из рухнувших перекрытий и горящих обломков. Но он указывал путь.

Петров дернул, призывая двигаться за собой Волкова, и они побежали, пригнувшись, вдоль шершавой, обледеневшей стены базы. Ноги в валенках с бахилами вязли в свежевыпавшем рыхлом снегу по колено, каждый шаг требовал усилия. Дыхание рвалось из груди белыми клубами пара, которые тут же срывало ветром. Холод после адской сухой жары внутри обжигал кожу, лез под одежду, сковывая движения. Петров чувствовал, как пот, выступивший во время боя, теперь леденеет на спине тонкой коркой.

Они обогнули угол сооружения, и Петров увидел то, чего не было видно из кармана. Отдельно стоящий низкий ангар, его крыша частично обрушилась от близкого взрыва, стальные фермы торчали как ребра павшего животного. И перед ангаром — массивный стальной шлюз, такой же, как внутри, но меньшего размера. Транспортный выход для техники. И он был приоткрыт. Не широко, всего сантиметров на тридцать, но между створкой и рамой зияла черная щель.

Иванов сделал свое дело. Он не смог пробиться к ним напрямую, но нашел и приоткрыл выход. Следы его работы были видны: сварной шов на петлях был сорван мощным рывком — вероятно, с помощью лома или троса. На снегу перед дверью валялся этот самый лом — метровый кусок арматуры, один конец его был загнут.

Они подбежали к шлюзу. Петров схватился за край тяжелой двери, уперся ногой в кочку намерзшего льда. Волков встал с другой стороны.

— Раз-два! — скомандовал Петров.

Мышцы спины, плеч, бедер напряглись до дрожи. Дверь, скрипя и поскрипывая, поддалась, отъехав еще на полметра с низким металлическим стоном. Этого хватило. Они уже почти протиснулись в щель, когда с другой стороны двери раздался глухой удар, и створка, подхваченная чьей-то силой, распахнулась шире. За ней стоял Иванов, тяжело дыша, с ломом в руке. Группа вывалилась наружу — и увидела ледяное плато, по которому к ним уже неслись три точки вражеских мотолыжников.

Архипелаг Земля Франца-Иосифа. Объект «Маяк», 20 августа 1943 года. 09:00

Они не вышли. Три темные точки на плато неслись прямо к ним, быстро увеличиваясь в размерах, — выскочить сейчас значило попасть под пулеметную очередь, не успев даже прицелиться. Петров махнул рукой: назад, вглубь здания. Лестница наверх, к радиорубке, была единственным шансом уйти. Может быть, там найдется другой выход, или удастся задержать мотолыжников огнем сверху, или хотя бы закончить главное дело. Они побежали обратно по коридору, мимо трупа немецкого связиста, мимо крестовины, туда, где начиналась винтовая лестница. Ступени гудели под ногами, когда они взлетали на второй этаж. В ушах еще стоял звон от недавних взрывов, но теперь к нему примешался новый звук.

Тиканье возникло внезапно, словно включили метроном где-то внутри стены. Оно врезалось в слух Петрова поверх всего: поверх гула аппаратуры из-за бронедвери, поверх хриплого дыхания в маске, поверх остаточного звона в ушах от недавнего боя в коридорах. Металлическое, размеренное, неумолимое. Тик-так… Тик-так. Теперь оно било в голову, как набат, отсчитывая последние секунды жизни базы.

Петров стоял плечом к холодной бетонной стене в двух метрах от двери в радиорубку. Волков, поднявшись с нижнего этажа, показал ему сжатый кулак — сигнал «ниже чисто». Теперь лейтенант замер у поворота коридора, держа на мушке лестничный пролет вниз. Иванов, отдышавшись после перестрелки, уже снимал с плеча саперную сумку. Их мир сузился до этого трехметрового участка коридора, пропахшего гарью, озоном и пороховой копотью.

Дверь рубки — не литой монолит, как могли бы ожидать, а сваренные стальные листы, прикрученные к мощным стальным петлям. Профессионально, но без излишеств. Из-под порога выползала тонкая, ядовитая струйка дыма. За дверью помимо тиканья слышался другой звук — резкий, рвущий. Не рвали. Резали. Металлические лезвия гильотины для бумаг встречались с картоном и пергаментом. Работа шла быстро, методично, без паники.

— Дверь, — тихо сказал Петров, не отрывая взгляда от щели под ней. — Нужен проход.

Иванов, уже опустившись на одно колено, кивнул не глядя. Его пальцы в потрепанных рукавицах с обрезанными для тонкой работы концами уже извлекали из сумки снаряжение. Сначала брезентовый пенал. Из него — одна тротиловая шашка в четыреста граммов, залитая в парафинированную серую бумагу. Затем маленькая коробочка с капсюлями-детонаторами номер восемь. Он выбрал один, осмотрел на свет тусклой аварийной лампы — медный, с каплей свинцовой запрессовки. Ввинтил детонатор в мягкую, маслянистую на вид тротиловую массу. Отмотал от катушки, притороченной к сумке, полметра черного как уголь огнепроводного шнура. Отрезал кусачками с коротким, твердым щелчком. Вставил конец шнура в детонатор, проверяя плотность посадки пальцем. Все движения заняли двадцать секунд. Ни одного лишнего.

— На верхнюю петлю, — отдал приказ Петров. Голос был низким, ровным, без признаков усталости, которую он чувствовал в каждой мышце. — Чтобы упала внутрь. Волков — контроль лестницы, прикрытие нашего тыла. Иванов — работаешь.

— Есть, — отозвался Волков, занимая позицию у поворота, его ППШ смотрел вниз, на лестничный пролет.

Иванов достал из сумки моток белой пеньковой бечевки. Отрезал кусок, сделал петлю. Приложил шашку к верхней петле бронедвери, прямо к массивной стальной цапфе. Петля из бечевки легла на шашку, Иванов затянул ее, сделал два контрольных узла. Шнур свесился вниз, его конец с черным срезом оказался в тридцати сантиметрах от пола.

— Мина на петле. Готово, — доложил Иванов, отползая назад и поднимаясь.

Петров посмотрел на Волкова. Тот, не оборачиваясь, поднял руку в белой рукавице — сигнал «сзади чисто».

— Огня.

Волков чиркнул штормовой спичкой. Оранжевое пламя на миг осветило его переносицу и нижнюю часть лица под маской. Он прикрыл огонь ладонью, присел, поднес его к концу шнура, который зашипел, выбросив сноп искр и едкий, горький дым. Волков отбросил спичку, отпрыгнул за угол вместе со всеми. Петров прижался к стене, приоткрыл рот, зажмурился. Считал мысленно. Одна тысяча. Две тысячи.

Удар был не как грохот, а как давление. Глухой, утробный удар, будто кто-то огромный ударил кулаком по бетонному полу этажом ниже. Воздух в коридоре сжался, толкнул Петрова в грудь. Затем звук — не оглушительный взрыв, а сухой, жесткий хлопок, сразу перешедший в скрежет рвущегося металла и грохот падающего груза.

Петров выглянул из-за укрытия. Верхняя половина бронедвери была вывернута внутрь помещения. Стальной лист прогнулся, образовав черный, рваный пролом размером с ведро. Отслоившаяся краска и утеплитель тлели по краям. Из пролома повалил густой, едкий дым, смешиваясь с дымом от горевшей в рубке бумаги. Пахло горелой резиной, расплавленной канифолью и чем-то химически сладким, напоминающим лекарство.

— Газ! — крикнул Петров, натягивая шерстяную маску на лицо плотнее. Глаза сразу начали слезиться.

Иванов действовал на опережение. Он уже вырвал предохранительную чеку из гранаты Ф-1, придерживая спусковой рычаг. Выдержал секундную паузу — раз, два — и швырнул гранату под дугу, точно в пролом.

Все снова пригнулись, отвернулись. Петров прикрыл уши ладонями. Вспышка осветила дым изнутри багровым, пульсирующим светом, на мгновение отбросив на стены гигантские, искаженные тени стоек аппаратуры. Удар гранаты был звонким, сухим, наполненным визгом сотен осколков, бьющих о бетонные стены, потолок и металлические корпуса приборов. Дым вырвался из пролома клубом, ударив в лицо Петрова волной жара и вони.

Он рванул вперед, не дожидаясь рассеивания дыма. Не в прыжке, а низко, почти на четвереньках, как на тренировках по штурму. Подбежал к двери, прислонил плечо к искривленному, горячему листу металла рядом с уцелевшей нижней петлей, уперся ногами в пол. Мышцы спины и ног сжались в один стальной жгут. Дверь, ослабленная взрывом, с оглушительным скрежетом поддалась, откинулась вовнутрь и рухнула на пол рубки. Петров вкатился за ней, перекатываясь через еще теплый металл, и встал на одно колено в облаке дыма и бетонной пыли, мгновенно окидывая взглядом пространство.

Его мозг фиксировал детали со скоростью фотоаппарата. Помещение — прямоугольное, примерно четыре на шесть метров. Низкий потолок, затянутый паутиной проводов в черной резиновой изоляции. Справа — три стойки с аппаратурой: массивные, в черных эбонитовых корпусах, с рядами циферблатов, тумблеров, гнезд. На некоторых панелях еще мигали маленькие лампочки — зеленые, желтые, красные. Слева — широкий стол, на котором царил хаос: раскиданные карты, логарифмические линейки, пачки перфокарт, выпавшие из разрубленного посередине тяжелого альбома с металлическими уголками. И прямо перед ним, в трех шагах, возле массивного черного ящика на тумбе, стоял человек.

Гауптман Отто фон Штильнер. Он был выше, чем на фотографии из папки Абакумова. Поджарый, в серо-белом маскировочном халате образца вермахта для холодных регионов, но без головного убора. Светлые, почти белые волосы были коротко острижены. Лицо — не классическое арийское, а скорее угловатое, скуластое, с резкой линией подбородка и очень холодными, бледно-голубыми глазами. В этих глазах сейчас не было ни страха, ни паники. Только холодная ярость и абсолютная концентрация.

В его правой руке был «люгер» П-08 с длинным стволом. Пистолет не был направлен на Петрова — он висел вдоль бедра, но большой палец лежал на затворе, а указательный — на спуске. Левой рукой Штильнер упирался в крышку черного ящика, рядом с которым стоял небольшой прибор из темного дерева с большим вращающимся циферблатом и двумя толстыми проводами в красной изоляции, уходящими в технологический люк в полу.

Над столом, на голой бетонной стене, висел круглый механический таймер. Большие черные цифры на белом фоне. Стрелка только что перешла на следующее деление. Цифры замигали и установились на отметке «03:00».

Тик.

02:59.

Так.

Звук был на удивление громким, чистым, металлическим. Он перекрывал низкий гул трансформаторов, вой сирены, доносящийся снизу, и даже собственный свист в ушах Петрова. Из черного ящика на стол упал последний лист бумаги, тлеющий по краям, испещренный строками машинописного текста и готическими рукописными пометками.

Петров не стал поднимать свой пистолет-пулемет. Дистанция — три метра. Меньше. Немец уже целился — не из пистолета, а глазами, вычисляя траекторию, оценивая противника. Время на прицеливание и выстрел отсутствовало. Любая задержка — смерть.

— Halt! Stehenbleiben![10] — крикнул Штильнер. Голос был хриплым от дыма, но абсолютно четким, без тени сомнения. — Legen Sie die Waffe ab![11]

Пистолет начал подниматься, ствол искал центр массы — грудь Петрова.

Петров бросился — не в сторону, не назад к укрытию, а вперед. Он резко опустился в глубокий присед, почти сел на пятки. Выстрел ударил прямо над его макушкой. Пуля, попав в бетонную стену за его спиной, отрикошетила с пронзительным визгом. Осколки бетона и штукатурки осыпались на спину, на шею, забравшись под воротник.

Он уже был в полутора шагах. Его левая рука, все еще сжимающая цевье оружия, рванула вверх по диагонали, чтобы сбить пистолет, но Штильнер был быстр и опытен. Он не отпрянул, а сделал короткий шаг назад, и его левая рука, слетев с крышки ящика, нанесла короткий, хлесткий удар ребром ладони по внешней стороне запястья Петрова.

Боль, острая и жгучая, как удар током, пронзила лучезапястный сустав. Пальцы левой руки на миг ослабли, почти разжались. Но импульс, вес тела, инерция движения — все это было уже не остановить. Петров, продолжая падать вперед по инерции, выставил вперед правую ногу, целясь коленом в пах противника.

Штильнер извернулся, принял удар напряженным бедром. Раздался глухой стук, немец крякнул от боли, но устоял, сделав еще полшага назад, упираясь спиной в край стола. Его левая рука мелькнула снова — и в ней блеснул узкий клинок стилета.

Петров боковым зрением увидел движение стали. Он не стал отскакивать — расстояние было критическим. Вместо этого он подал корпус вперед и вправо, подставляя под удар менее уязвимую и защищенную ватником грудь. Острие прошло по дуге, распоров маскировочный халат и ватник на груди, царапнув по ребрам. Холодок стали, затем жгучая полоса боли — не глубокая, но широкая. Немец рванул клинок на себя, пытаясь зацепить ткань и развернуть, превратить царапину в рваную рану.

Петров поймал запястье немца, держащего стилет, своей травмированной левой рукой. Боль в запястье превратилась просто в информацию: «Хват ослаблен. Кости целы. Держу». Он вкрутил в захват весь вес своего тела, заставив Штильнера наклониться вперед, потеряв равновесие. Одновременно правой рукой, все еще сжимавшей пистолет-пулемет за ствольную коробку, он нанес короткий, рубящий удар прикладом снизу вверх по лицу противника. Дерево приклада, окованного стальной пластиной, встретилось с костью с глухим, мокрым стуком. Штильнер ахнул, его голова откинулась назад. Из разбитого носа хлынула темная кровь, заливая рот и подбородок. Стилет выпал из ослабевших пальцев, звякнул о бетонный пол и откатился под стол.

Но правая рука немца, держащая «люгер», все еще работала. Шок от удара, боль — все это отступило перед волей и тренировками. Штильнер, пошатываясь, отбросил Петрова рывком и выстрелил почти в упор, с расстояния в полметра. Пламя и дым вырвались из ствола, ослепив на миг. Петров почувствовал, как пуля прожгла ватник у самой подмышки, обжигая кожу как раскаленным прутом. Ожог. Не сквозное ранение. Воздух пропах паленой шерстью и собственной кожей.

Он рванул снова, теперь уже целясь именно в оружие, в источник угрозы. Его пистолет-пулемет описал короткую дугу, и стальной приклад с силой, умноженной яростью и адреналином, пришелся по кисти Штильнера, сжимавшей пистолет. Кость хрустнула явственно, болезненно. Не просто треснула — сломалась. «Люгер» вырвался из пальцев, отлетел в угол, ударился о стойку с аппаратурой и упал на пол.

Штильнер, хрипя и давясь кровью, отступил к столу, спиной к прибору с красными проводами. Его правая рука беспомощно повисла, пальцы неестественно выгнулись. Левой рукой он потянулся к большой, выпуклой красной кнопке на корпусе прибора — ручному дублеру детонатора.

— Nein[12]! — прохрипел он сквозь хрип и кровь. — Du kommst zu spät… Sieg… ist eine Illusion[13]…

Палец был в сантиметре от кнопки. Петров прыгнул. Не пытаясь схватить руку — не успевал. Он сбил немца со стула, оторвал его от стола, вложив в удар весь остаток сил. Они вместе рухнули на пол, перекатываясь в облаке пыли, осколков стекла от разбитых ламп и разлетевшихся бумаг.

Штильнер, оказавшись сверху, вцепился здоровой левой рукой Петрову в горло поверх шерстяной маски. Пальцы, сильные, как стальные клещи, впились в шею, ища кадык, сонные артерии. Темнота поплыла перед глазами, в ушах зазвенело. Петров из последних сил уперся коленом в солнечное сплетение немца и давил всем своим весом, пытаясь вывернуться из хватки. Воздух с хрипом и бульканьем вырвался из легких Штильнера, его тело изогнулось, хватка на миг ослабла. Петров рванул головой в сторону, высвободил горло. Его правая рука нащупала на поясе, под разорванным маскировочным халатом, рукоять ножа НР-40. Он вырвал нож из ножен, не размахиваясь, коротким тычковым движением снизу вверх, вонзил его под ребра, в место, где не было ни пуговиц, ни ремня, только ткань халата и ватника. Сталь вошла мягко, почти беззвучно, встретив на глубине пару пальцев упругое сопротивление мышц, а затем провалившись дальше, в мягкие ткани. Штильнер вздрогнул всем телом, его глаза расширились, в них на миг мелькнула не боль, а удивление, почти недоумение. Он захрипел, и пузырьки алой, яркой крови выступили на его губах, смешавшись с более темной, из носа.

Петров навалился корпусом на рукоять, повернул клинок внутри по часовой стрелке, перерезая все, что можно. Хрип стал булькающим, влажным, затем оборвался. Свет в бледно-голубых глазах померк, уступив место пустоте стеклянного взгляда. Тело под ним обмякло, тяжелея с каждой секундой. Петров откатился в сторону, встал на колени, давясь воздухом, который обжигал разорванное горло. Горло болело дико, в боку ныла горячая полоса от стилета, запястье пульсировало тупой, глубокой болью. Он вытер лицо рукавом — рукав стал мокрым и липким от чужой крови. Со стены неумолимо доносилось: тик-так. Тик-так. 02:15.

— Буран! — Это был голос Иванова, пробивавшийся сквозь дым у входа. Голос напряженный, но контролируемый.

— Жив! — хрипло отозвался Петров, с трудом поднимаясь. Голова закружилась.

— Тундра? — спросил Иванов.

— Внизу чисто, — донесся голос Волкова с лестницы. — Держу пролет.

Иванов ворвался в рубку, перешагнув через тело Штильнера. Его глаза, привыкшие оценивать инженерные задачи, мгновенно пробежали по столу, аппаратуре, таймеру, прибору с оборванными проводами. Он подошел к таймеру, попытался сдернуть его со стены. Таймер был привинчен намертво четырьмя болтами. Иванов вгляделся в циферблат, затем просунул палец за корпус, нащупал проводку.

— Механика с пружиной, — бросил он через плечо. Голос был плоским, констатирующим факт. — Реле уже щелкнуло, цепь замкнута. Детонаторы наверняка ниже, в фундаменте или у опор. Остановить — только взорвать тут все. Бесполезно.

02:10.

Петров, превозмогая боль, подошел к столу. Его взгляд упал на черный ящик. Массивный, примерно пятьдесят сантиметров в длину, тридцать в высоту и ширину. Черный матовый корпус, похожий на чемодан, но без ручки. На передней панели — четыре круглых окошка, за толстым стеклом которых виднелись буквы латинского алфавита. Ниже — клавиатура, как у пишущей машинки, но с латинскими буквами. И самая главная деталь — штекерная панель с двумя десятками гнезд на передней стенке, из которых торчало несколько соединенных проводов с латунными наконечниками.

Аппарат «Энигма». Он стоял здесь, в метре от него. Вражеский мозг. От него пахло озоном от пробоя в лампах, машинным маслом и холодным металлом. Корпус был покрыт инеем конденсата. Рядом на столе лежал кожаный офицерский портфель темно-коричневого цвета, плотно набитый, с металлическими застежками.

— Забираем это. — Голос Петрова был хриплым. Он указал на ящик. — И портфель. Все бумаги, все карты — сюда. Быстро.

Он схватил со стола карты, скомкал их, не глядя сунул в открытый портфель поверх папок. Руки работали автоматически, пока глаза оглядывали стол. Пачка шифровальных блокнотов в темно-зеленых обложках с грифом «Geheime Kommandosache»[14]. Альбом с фотографиями, выпавший из переплета, — на снимках побережье, скалы, ракурсы, снятые явно с высоты. Тонкая папка с чертежами антенн и схем подключения. Он сгреб все в портфель, захлопнул его. Холод металлических застежек обжег пальцы даже через рукавицы.

Иванов уже обхватил ящик с «Энигмой» с двух сторон. Мышцы на его шее и плечах напряглись, вздулись жилы. Он оторвал ящик от стола, дернув на себя, и прижал к груди.

— Тридцать кило, не меньше, — проскрипел он, принимая вес на себя.

— Тундра! Наверх! На выход! — крикнул Петров в дверь, на ходу накидывая портфель через плечо. Ремень врезался в обожженное плечо, вызывая новую, острую волну боли. Он игнорировал ее.

Они вывалились из дымящейся рубки в коридор. Волков уже поднимался по последнему маршу, его оружие дымилось, лицо и маска были черны от копоти и гари.

— Время? — бросил он. Его глаза бегло оценили Петрова, Иванова с ящиком, открытую дверь рубки.

— Мало, — отрезал Петров. — Тундра, ведешь. Медведь с грузом в центре. Я замыкающий. Бегом! Не оглядываться!

Волков бросился вниз по лестнице, проверяя путь, его валенки гулко стучали по бетонным ступеням. Иванов, кряхтя и спотыкаясь, понес ящик перед собой, как гигантский, неудобный снаряд. Петров шел последним, обернувшись, его палец лежал на спусковом крючке, глаза осматривали верхний марш, дверь в рубку, откуда валил дым.

Они неслись по лестничным маршам, их тяжелое дыхание и шаги создавали в бетонной шахте гулкий, пугающий ритм. Свет аварийных ламп мигал, неровный, будто напряжение падало. Таймер в рубке, невидимый теперь, продолжал отсчет в его голове. 01:45. 01:40. Гул снизу нарастал, к нему добавился пронзительный, надрывный вой сирены — аварийной. Система сама кричала о своей агонии.

Спуск казался бесконечным. На площадке между вторым и первым этажами они наткнулись на двух убитых немцев в серых комбинезонах техников — дело Волкова. Ручной пулемет Дегтярева, брошенный Ивановым у входа во время штурма, все еще лежал там, черный и одинокий. Иванов лишь метнул на него короткий, почти тоскливый взгляд — брать не было ни физических сил, ни лишних секунд.

Наконец первый этаж. Длинный, прямой коридор, освещенный теперь только мигающими красными аварийными лампами, вел к тому самому техническому входу, через который они проникли. В конце его виднелся дневной свет — неяркий, серый, полярный, но после кромешной темноты и багровых вспышек бункера он казался ослепительным. В воздухе висела знакомая гарь от боя, но теперь к ней примешивался новый, тошнотворный запах — паленой резиновой изоляции, горящего трансформаторного масла и чего-то едкого. Система не просто умирала — она горела изнутри.

Они выбежали к взорванным, почерневшим дверям технического входа. Свежий, ледяной воздух ударил в лицо, обжигая разгоряченные легкие, напоминая о мире за пределами этого бетонного гроба. Снаружи лежал снег, исковерканный взрывами, следами гусениц и ботинок. Небо над комплексом маяка было не голубым, а темно-серым, почти черным от клубов густого, маслянистого дыма, поднимавшегося из вентиляционных шахт и пробоин.

Волков и Иванов, задыхаясь, выкатили ящик на утоптанный снег. Иванов опустил его, выпрямился, растирая онемевшие руки. Петров, обернувшись, бросил последний взгляд в черный, дымящийся провал входа. Из глубины, сквозь вой сирены, доносился уже не гул, а низкий, раскатистый рокот, будто где-то в самом чреве бункера рвали на части стальные балки. Земля под ногами, под метровым слоем снега и льда, отчетливо дрожала.

Петров подхватил тридцатикилограммовый ящик с «Энигмой», перехватывая поудобнее, повесил портфель на плечо и оглянулся на Иванова и Волкова. Его внутренний таймер показывал 01:30.

— Уходим! — скомандовал майор.

Они бросились прочь от здания, туда, где за торосами могло быть хоть какое-то укрытие. Но не успели сделать и двадцати шагов, как из-за груды обломков, метрах в пятидесяти справа, вынырнул первый мотолыжник. За ним второй. Третий шел чуть позади, прикрывая фланги.

— Воздух! — заорал Волков, падая на снег и вскидывая ППШ.

Очередь прошила воздух там, где только что был Петров. Пули взбили фонтанчики снега, застучали по льду. Иванов, не выпуская ящика, рухнул за невысокий ледяной гребень, выхватывая гранату.

Петров перекатился за торос, выставил ствол. Первый мотолыжник, заложив крутой вираж, разворачивался для новой атаки. Пулеметчик в коляске бил длинными, хлесткими очередями, не давая поднять головы.

— Тундра, отвлеки! — крикнул Петров, доставая последнюю гранату М-24, оставшуюся с прошлого боя.

Волков, не поднимаясь, дал короткую очередь по второму мотолыжнику. Пули зазвенели по двигателю, высекли искры. Немец вильнул, пытаясь уйти, но потерял управление и врезался в торос. Взрыва не было, но машина завалилась набок, и стрелок вылетел из коляски.

Петров рванул чеку, размахнулся и швырнул гранату под гусеницы первого мотолыжника. Колотушка тяжело упала в снег, покатилась. Немец попытался уклониться, но поздно — взрыв откинул немца на несколько метров вперед, оглушив всех вокруг.

Третий мотолыжник, поняв, что преимущество потеряно, резко развернулся и ушел за дым, застилающий горизонт. Но тут земля дрогнула по-настоящему. Из недр маяка вырвался глухой, утробный гул, перешедший в нарастающий рев. Столб пламени взметнулся к небу, разбрасывая обломки бетона и стали. Ударная волна ударила в спины, швырнула лицами в снег, засыпала ледяной крошкой и гарью. Когда грохот стих и пыль начала оседать, Петров приподнял голову. Там, где только что стоял маяк, теперь полыхал гигантский костер, освещая багровым светом всю ледяную равнину.

— Все живы? — прохрипел он, оглядываясь.

Волков, потирая ушибленное плечо, кивнул. Иванов, все еще сжимая ящик с «Энигмой», с трудом поднялся, сплюнул кровь из разбитой губы.

— Третий ушел, — сказал Волков, всматриваясь в темноту. — Но, думаю, сейчас не до нас. Такое светопреставление не каждый день увидишь.

Петров перевел взгляд на поле боя. Два снегохода лежали на боку метрах в тридцати — тот, что врезался в торос и перевернулся от взрыва гранаты. Из выхлопной трубы одного все еще вырывался легкий пар — двигатель работал, хоть и натужно.

— Волков, Иванов — проверьте машины! Быстро! — скомандовал Петров, уже направляясь к ближайшему.

Волков, прихрамывая, подбежал к перевернутому снегоходу. Рывком поставил его на полозья, заглянул под капот. Пули задели кожух, пробили бензобак, но топливо еще сочилось, а блок цилиндров был цел. Он дернул ручку газа — мотор взревел, выплюнув клуб черного дыма.

— Этот жив! — крикнул он, уже забираясь на сиденье.

Иванов возился со вторым. Разбитая фара, вмятина в крыле, перекошенная коляска, но двигатель схватил после третьего удара по педали.

— Тоже заводится!

Петров подхватил кейс с «Энигмой» и побежал к первому снегоходу, на ходу бросая:

— Тундра, ведешь второй. Медведь, садись за руль, я сзади с кейсом. Живо!

Через минуту два снегохода, взревев моторами, рванули прочь от горящих руин, оставляя за спиной черный столб дыма и багровое зарево. Ветер хлестал в лица, снегоходы прыгали по торосам, но они мчались на юго-запад, туда, где в ледяном гроте их ждали Ковалева и Соколов.

Архипелаг Земля Франца-Иосифа. Недалеко от объекта «Нордлихт», 20 августа 1943 года. 08:30

Ветер хлестал в лицо ледяными иглами, выжимая слезы из-под очков-консервов. Петров сидел за спиной Иванова на трофейном снегоходе, прижимая к груди левой рукой алюминиевый кейс с «Энигмой». Правое запястье горело от тупой, распирающей боли — не пульсирующей, а постоянной, словно в сустав вставили раскаленную дюймовую болванку. Хрящевой щелчок при каждом движении предплечья напоминал, что рука выведена из строя надолго.

Рядом, в десятке метров, угадывался силуэт второго снегохода — Волков вел его, то и дело проваливаясь в снежные надувы. Моторы работали с перебоями, на малых оборотах чихали, но держали ход.

Они проехали двести метров. Снегоход подпрыгнул на первом торосе — скрытом под снегом гребне старого давления. Иванов не стал объезжать, взял препятствие напрямую по инструкции для быстрого отхода. Лыжи оторвались от снега на полметра. Удар о землю отозвался во всем теле Петрова, выбив воздух из легких ударом диафрагмы. Он стиснул зубы, почувствовав, как боль в запястье перешла в онемение. Онемение — плохо. Но сейчас некогда разбираться.

Двести пятьдесят. Второй торос, выше, с крутым подъемом с северной стороны. Иванов притормозил на секунду, взял его под углом, по диагонали, чтобы уменьшить нагрузку на лыжи. Снегоход задрал нос, почти встал на дыбы. Петров съехал назад по сиденью, едва удержавшись левой рукой за пояс Иванова. Кейс ударил его в живот. Металлический угол пришелся в ребра. Он крякнул, воздух вышел со свистом через стиснутые зубы.

Триста. Он снова обернулся, превозмогая боль в боку. Башня маяка все еще стояла. Дым стал гуще, чернее, плотнее. В основании появилось багровое зарево — наконец показалось пламя, прорвавшееся через перекрытия.

— Давай, Медведь, дави! — прохрипел Петров, но ветер отнес слова в сторону.

Иванов, казалось, слышал его мысли. Он вжал ручку газа до упора, до щелчка ограничителя. Двигатель взвыл на предельных оборотах, звук стал визгливым, металлическим. Стрелка тахометра задрожала у красной зоны, замерла на пределе. Снегоход рванул вперед, поднимая снежный хвост высотой в два метра.

Триста пятьдесят. Петров посмотрел на часы, все еще зажатые в левой руке. 08:31:45. Пятнадцать секунд.

Глубокий вдох. Морозный воздух обжег легкие, как кипяток, ударил в трахею. Выдох — пар немедленно замерз на шерстяной маске колючей бахромой, затрудняя дыхание. Он стер ледяную корку краем рукавицы, очистив прорезь для рта. Четыреста метров. До безопасной зоны по расчетам — еще пятьдесят. Они не успеют. Физику не обманешь.

Снегоход мчался по ровному насту, набрав скорость. Ветер свистел в ушах, рвал маскхалат у горла, пробивался под одежду через расстегнутую пуговицу. Холод проникал сквозь все слои: бекеша, ватник, фуфайка, нательное белье из байки. Достигал кожи, мышц, костей. Жар пожара за спиной уже не чувствовался — только эта всепоглощающая, безразличная стужа. Контраст температур отнимал последние силы.

Петров повернул голову, чтобы через завесу снега и выхлопных газов посмотреть на Волкова. Второй снегоход шел в пятидесяти метрах позади, чуть левее, смещаясь от их следа. Волков сидел, согнувшись над рулем, прижимаясь к нему всем телом, сокращая лобовое сопротивление. Казалось, он пытался слиться с машиной, стать ее частью. Правильно. Уменьшить площадь, сохранить тепло, снизить нагрузку на травмированную ногу.

08:31:55. Петров не смотрел на часы, но чувствовал время внутренне. Пять секунд. Четыре. Три. Он прижался к спине Иванова, вжал голову в плечи. Инстинктивно. Как на артиллерийском обстреле подо Ржевом, когда земля поднималась волнами и небо гудело от разрывов. Глубоко вдохнул, задержал дыхание, чтобы не кричать.

— Вниз! — закричал он, но собственный голос пропал в реве мотора, ветра и нарастающего гула в собственных ушах.

Иванов, кажется, понял. Он не стал ложиться на бак — невозможно при управлении, — но пригнулся ниже, закрыв голову поднятой левой рукой в рукавице. Правая осталась на руле.

Ноль.

Сначала ничего не было. Тишина. Даже моторы словно заглохли, ветер стих. Абсолютная акустическая вакуумная пауза, как перед ударом молнии.

Потом — не звук, а ощущение. Глухой, тяжелый удар где-то под землей, глубоко. Не в ушах — в грудной клетке, в зубах, в костях. Удар прошел снизу вверх, от пяток к макушке, встряхнув все внутренности.

Земля — нет, лед — вздрогнула. Снегоход подбросило. Не от взрывной волны в воздухе — та придет позже, — а от того, что поверхность под ним пошла волнами, словно одеяло, когда его встряхивают за два угла. Лед треснул. Белая паутина трещин разбежалась во все стороны от них, опережая машину, расходясь со скоростью звука во льду. Трещины шириной в палец, в ладонь. Одна — в полметра, черная, бездонная — появилась прямо перед ними, рассекая наст ровной линией.

Иванов вывернул руль вправо, перенеся вес тела на правую лыжу. Лыжа зацепилась за край расщелины, скользнула по нему, соскользнула в последний момент. Снегоход накренился под опасным углом, едва не перевернулся через левый борт. Иванов перенес вес обратно, на центр, выровнял почти падением в правую сторону. Они проскочили. Задняя гусеница отбросила в трещину комья снега и льда. Звук падения не донесся.

Только теперь до них докатился звук. Не грохот. Не рев. А что-то большее — низкочастотный гул, исходящий отовсюду сразу. Будто сама Арктика застонала от боли. И следом — хруст. Множественный, нарастающий, словно ломались кости планеты. Тысячи тонн льда перемалывались в крошку, бетон дробился в пыль, металл рвался.

Петров обернулся в последний раз, через боль в шее. Башни маяка не было. На ее месте — только поднимающийся столб снега, пыли и дыма, смешанных в одно серо-черное месиво. Он поднимался не быстро, а тяжело, нехотя, будто земля выплевывала то, что проглотила. Контуры развалин не просматривались — только эта клубящаяся туча, уже начинавшая рассеиваться на ветру, разрываемая на клочья, уносимая на северо-восток.

Серия подземных толчков прокатилась следом, как афтершоки после землетрясения. Лед снова заходил ходуном. Где-то ближе к эпицентру, в трехстах метрах левее, огромная плита льда — размером с дом — приподнялась на гребне волны, переломилась пополам с сухим треском, как сухарь, и рухнула в образовавшуюся расселину. Всплеск черной соленой воды на секунду, потом замерзший туман от контакта с воздухом минус двадцать пять. Грохот донесся с опозданием, приглушенный расстоянием и воем ветра.

Иванов сбросил газ, но не остановился. Снегоход шел теперь по неровной, разбитой поверхности, подскакивая на мелких торосах, созданных взрывом. Трещины веером расходились от эпицентра, некоторые уже заполнялись черной ледяной водой, которая замерзала на глазах, образуя серую, мутную корку с белыми прожилками.

Волков догнал их, сравнялся со стороны правого борта. Его лицо под маской было бледным, восковым. Глаза широко раскрыты, смотрели не на Петрова, а сквозь него, в пустоту за спиной. Он что-то крикнул, губы шевельнулись под маской, но слов не было слышно. Просто показал большой палец вверх — жест более автоматический, чем осознанный. Рука дрожала, палец подергивался. Петров кивнул. Коротко. Попытался поднять правую руку, чтобы ответить тем же. Плечо поднялось, локоть согнулся, но пальцы не сжались. Кисть висела как чужой, тяжелый груз на тросике сухожилий. Боль отступила окончательно, сменившись ледяным, страшным онемением, которое ползло вверх по предплечью к локтю. Он протолкнул руку за ремень кейса, прижал ее к телу, пытаясь согреть остатком тепла от груди и живота. Чувствовал только давление ремня, не тепло, не холод — ничего.

Иванов снова прибавил газу, плавно, без рывка. Они уходили от места взрыва, оставляя за спиной догорающую базу, вернее, то, что от нее осталось. Снег уже затягивал следы гусениц, заметая доказательства их присутствия. Через час от следов не останется ничего, кроме едва заметной вмятины в насте. Метель, которая до этого казалась помехой, теперь стала союзником — белой стеной, скрывающей их от любого наблюдателя, с земли или с воздуха. Белый шум, белый мрак, белое забвение.

Иванов притормозил снегоход, Волков подъехал следом. Петров слез со снегохода. Ноги подкосились, он едва устоял, ухватившись за сиденье левой рукой. Правую он не чувствовал вовсе — она висела плетью. Подошел к Волкову, заглянул в лицо. Лейтенант был бледен, на лбу испарина, но глаза смотрели ясно.

— Жив? — коротко спросил Петров.

— Дышит пока, — ответил Волков, криво усмехнувшись.

Иванов уже вытаскивал из вещмешка ракетницу и три зеленые ракеты. Передал Петрову. Тот вставил первую ракету, взвел курок, поднял руку вверх. Выстрел. Зеленая звезда взмыла в серое небо, прочертив яркую дугу, и медленно погасла. Вторая. Третья.

Три зеленые вспышки в полярных сумерках — сигнал для Ковалевой: «Мы живы. Трофеи взяты. Возвращаемся».

— Теперь заметаем следы. — Петров убрал ракетницу. — Идем не напрямую. Петлями, чтобы сбить возможную погоню. Держаться за мной.

Он снова забрался на снегоход, пристроил кейс между ног. Иванов помог Волкову перебраться в коляску, накинул страховочный ремень поверх бекеши. Волков застонал сквозь зубы, но кивнул: готов.

Они тронулись. Петров вел снегоход, сворачивая то влево, то вправо, пересекая собственный след под прямым углом, забираясь в гряды торосов, где гусеницы оставляли менее заметный след на старом, плотном насте. Двигатели работали на пределе, топливо таяло на глазах, но он гнал группу вперед, заставляя себя не думать о том, хватит ли его до грота.

Они ехали молча. Только рев моторов, да вой ветра в ушах, да скрип гусениц по насту, да собственное дыхание — хриплое, с присвистом на вдохе. Петров прижался лбом к спине Иванова, закрыл глаза. Веки налились свинцом. Мышцы не горели, а были холодной, инертной массой. Движения стали автоматическими, без участия сознания. Он просто существовал, точка в белизне. Каждый сустав ныл от холода и перегрузок. В голове — тихий, методичный подсчет потерь, словно в ведомости после боя. Запястье: вывих или перелом, функция потеряна, требуется шина. Ребра: ушиб, возможно, трещина, боль при дыхании. Ожог на груди: площадь с ладонь, глубина — вторая степень, нужна мазь и стерильная повязка. Волков: травма ноги, ходит с трудом, нужна фиксация. Иванов: внешне цел, но держится слишком прямо, слишком жестко — либо напряжение, либо скрытая травма. Боезапас: на исходе. Топливо: осталось на сколько? Связь: рация у Соколова. Провизия: на день, может, два. Путь назад: тридцать километров до грота, потом — к точке эвакуации, если подводная лодка придет.

Он думал о Соколове. О Ковалевой. В ледяном гроте, в тридцати километрах отсюда по прямой. Там тихо, там холодно, там ждут. Думал о том, увидит ли Соколов зарю после операции. О том, сколько крови он потерял тогда, на плато. О том, хватило ли у Ковалевой медикаментов, хватило ли сил одной охранять раненого и вести наблюдение. Думал о том, что теперь у них есть доказательства. Шифровальная машина, четыре ротора. Документы Штильнера в портфеле. Список с его фамилией на третьей строке, с фамилиями других на последующих. И карты. Значит, это не конец. Это только начало. После грота — доклад, эвакуация, новый инструктаж, новая цель. Бесконечность.

Но все это было где-то там, в будущем, за горизонтом этой метели, за белой стеной. Сейчас была только белизна. Бесконечная, всепоглощающая. И холод, который проникал сквозь обгоревшую одежду, сквозь кожу, сквозь плоть — прямо в кость. Холод, который стирал все: боль, страх, даже мысли. Оставался только инстинкт. Двигаться. Дышать. Не останавливаться. Вести группу. Нести кейс. Дойти.

Снегоход врезался в стену снежного заряда, надвигающегося с юга. Видимость упала до десяти метров. Потом до пяти. Белый мрак, в котором исчезали даже собственные руки, протянутые перед лицом. Только компас на приборной панели показывал курс — юго-запад, к гроту. Стрелка дрожала в свете крошечной лампочки, питаемой от батареи. Зеленоватый свет — единственный цвет в этом монохроме, кроме черного дыма за спиной.

Иванов снизил скорость до минимальной, при которой снегоход еще мог двигаться. Ехать быстро при такой видимости — самоубийство. Можно врезаться в торос, провалиться в трещину, потерять Волкова из виду. Они шли теперь на малой, крейсерской скорости. Двигатель урчал ровно, без надрыва, экономя топливо. Расход на минимуме.

Они ехали так двадцать минут. Может, час. Время потеряло смысл, распалось на отрезки между проверками компаса. Петров лишь изредка тыкал пальцем в спину Иванова, указывая на коррекцию курса: чуть левее, чуть правее. Иванов кивал, не оборачиваясь, вносил поправку.

Через два часа такого петляния они наконец вышли к знакомому разлому. Грот. Когда до грота оставалось совсем немного, Петров уловил движение на склоне ледяного купола справа. Фигура в белом, почти неразличимая на фоне снега, замерла у тороса, подав короткий сигнал рукой: «Свои, путь чист, подход контролирую».

Ковалева. Она ждала их на ближних подступах, как и положено часовому, держа под прицелом сектор вероятного появления группы. Винтовка за спиной, автомат на изготовку. Увидев их, она не бросилась навстречу — скользнула параллельным курсом, чуть выше по склону, контролируя тыл, пока они не нырнули в знакомый разлом.

Здесь, под защитой ледяных стен, Ковалева наконец приблизилась вплотную. Глаза ее — усталые, с красными от бессонницы прожилками, с корочкой льда на ресницах — быстро обежали группу, задержались на Волкове, на кейсе в руках Петрова.

— Живы, — выдохнула она. И тут же перевела взгляд на машины, оценивая их состояние.

— Докладывай обстановку, — приказал Петров, спешиваясь. Ноги подкашивались, но он заставил себя стоять ровно.

— В гроте порядок. Соколов на месте, рана обработана, температура нормальная. Рацию держал по расписанию, последний сеанс — четыре часа назад. Подтверждение: лодка ждет в квадрате 19–42, рандеву через десять часов.

Она на секунду запнулась, всматриваясь в осунувшееся лицо командира.

— Тундра ранен?

— Легкое, — отозвался Волков, выбираясь из коляски.

Он двигался осторожно, бережно прижимая левую руку, но стоял твердо.

— Царапина.

Ковалева понимающе кивнула, но подошла, быстро, профессионально ощупала повязку, проверила, не промокла ли.

— Нормально, — заключила она. — Перевяжем потом, свежей.

— Заходим в грот, — скомандовал Петров. — Тундра, подготовь спрятанные машины. Проверь двигатели, топливо, крепления. Нам еще топать и топать. Эти снегоходы подготовь к утилизации.

Волков кивнул и, превозмогая боль в плече, занялся делом. Он обошел оба снегохода, проверил уровень масла щупом, прислушался к работе двигателей на холостых оборотах, подтянул ремни крепления колясок, проверил гусеницы — не ослабли ли траки. Все это одной рукой, но быстро и сноровисто.

— Машины в порядке, — доложил он через пару минут. — Топлива часа на четыре ходу, если не гнать. Масло не течет, свечи сухие.

В гроте их встретил Соколов. Радист лежал на расстеленном брезенте у дальней стены, закутанный в спальный мешок и дополнительный слой маскировочного халата. Лицо бледное, осунувшееся, но глаза смотрели ясно и встревоженно. Загипсованная нога была приподнята на вещевом мешке.

— Товарищ майор… — Он приподнялся было, опираясь на локоть.

— Лежи, Вихрь. — Петров опустился рядом на корточки. — Как она?

— Ноет. — Соколов криво усмехнулся. — Но терпимо. Снег сказала, кость цела. Заживет.

— Заживет, — согласился Петров. — Собираемся. Уходим. Лодка ждет через восемнадцать часов, успеваем, если не задержимся. — Он повернулся к Ковалевой: — Снег, готовь Вихря к транспортировке. На нарту его, укутать как следует. Медведь, поможешь ей.

— Есть, — отозвались оба.

Работа закипела. Ковалева, достав из сумки свежие бинты, быстро перевязала Волкова — старая повязка пропиталась кровью, но кровотечение остановилось. Волков морщился, но терпел, помогая здоровой рукой.

Потом она подошла к Соколову. Вдвоем с Ивановым они осторожно, стараясь не причинять лишней боли, приподняли радиста, перенесли к выходу из грота, где уже стояла приготовленная нарта-волокуша. Соколов стиснул зубы, когда его укладывали на брезент, но не издал ни звука. Ковалева быстро, но тщательно закрепила его ремнями, чтобы не болтало на кочках, чтобы не замерз. Поверх набросила второй слой брезента, потом — спальный мешок, оставив открытым только лицо.

— Готов, — доложила она.

Иванов тем временем собирал имущество. Рацию «Север-бис» — в чехол, батареи — в термоконтейнер, антенны — на катушку. Остатки боеприпасов, гранаты, сухой паек, инструменты — все это укладывалось в тюки, которые потом крепились к снегоходам и нарте.

Петров вынес из глубины грота портфель Штильнера и кейс с «Энигмой». Эти два предмета были главным трофеем, ради которого они сюда шли.

— Крепим на второй снегоход, ко мне, — приказал он. — Кейс — в коляску, зафиксировать, чтобы не вылетел. Портфель — под сиденье.

Через полчаса все было готово. Два трофейных снегохода стояли у выхода из грота, нагруженные под завязку. К первому, который поведет Иванов, была прицеплена нарта, на которой, укутанный до самых глаз, лежал Соколов. Рядом с нартой, на специальных креплениях, — тюки с имуществом. На втором снегоходе, за руль которого сядет Петров, в коляске разместилась Ковалева, прижимая к себе «Энигму». Волков, несмотря на ранение, забрался на сиденье за спиной Петрова — будет прикрывать тыл, если что.

— Все? — Петров обвел взглядом грот. Пустые ящики, использованные бинты, консервные банки, обрывки упаковки — все, что могло указать противнику на то, кто здесь был.

— Все, — подтвердил Иванов.

— Отъезжайте, — скомандовал Петров. — Я догоню.

Иванов тронул свой снегоход, вытягивая нарту из разлома на ровный лед. Второй снегоход с Ковалевой и Волковым тоже выбрался наружу. Петров остался один.

Он достал из-за пазухи трофейную немецкую зажигалку — железную, с нацистским орлом, подобранную еще в бункере. Поджег пропитанную бензином ветошь, которую Иванов специально оставил у входа, и бросил ее внутрь грота, туда, где стояли пустые канистры с остатками горючего.

Пламя взметнулось мгновенно, жадно облизывая ледяные стены, закоптив их. Жар ударил в лицо. Петров отступил, развернулся и, проваливаясь в снег, зашагал к Иванову.

Через полминуты двигатель взревел, и машина рванула следом за первой. В зеркале заднего вида Петров видел, как из разлома валит черный дым, как пламя лижет ледяные стены, заставляя их оплывать и трескаться. Через час грот обрушится, похоронив под собой все следы их пребывания.

Снегоходы шли на юго-запад, туда, где в условленной точке их ждала подводная лодка. Впереди, на нарте, укутанный в брезент, лежал Соколов. Рядом с Петровым, вцепившись здоровой рукой в поручень, сидел Волков. В коляске, прижимая к себе кейс с «Энигмой», замерла Ковалева, готовая в любой момент вскинуть автомат.

Метель усиливалась, заметая следы гусениц, скрывая их от возможных преследователей. Белая мгла стала союзником.

Архипелаг Земля Франца-Иосифа. 21 августа 1943 года. 03:00

Ветер не дул. Он бил. Плотными, мощными порывами. Двадцать, а то и больше метров в секунду. Он срывал с гребней торосов не поземку, а целые пласты снежной пыли и швырял их в лицо, впихивал за воротник, набивал в рукава, забивался под маску, заставляя щуриться и дышать ртом, рискуя обжечь горло.

Петров сидел за рулем головного снегохода, вцепившись левой рукой в руль. Правую он держал на груди, согнутой в локте и прижатой к телу под бекешей и ватником. Кисть не слушалась. Запястье, распухшее после схватки в бункере, превратилось в чужой, горячий шар, будто пришитый к руке. Каждый удар пульса отдавался в виске четкой, тупой болью. Он попытался пошевелить пальцами — ноль. Только глухое, ватное онемение, поднимающееся выше, к локтю. Хорошо. Если бы пошла боль — значит, нервы живы. А так — перелом или сильный вывих. Заживет, если успеют до гангрены. Сейчас некогда думать об этом.

Сзади, в двадцати метрах, тяжело урча мотором, полз второй снегоход, который вел Иванов. За ним, на коротком буксирном тросе, скользила нарта-волокуша. Трос был натянут в струну, иногда провисал, когда нарта проваливалась в снежную яму, и тогда Иванов сбрасывал газ, давая полозьям выбраться.

На нарте, привязанный к поперечным дугам, лежал Соколов — закутанный в спальный мешок, сверху обернутый брезентом и притянутый ремнями так, чтобы не смещаться при кренах и рывках. Рядом с ним, на корме нарты, устроилась Ковалева, вцепившись одной рукой в дугу, другой прижимая к себе кейс с «Энигмой». Ее винтовка лежала поперек колен, пристегнутая ремнем к бедру. Каждые пять минут она наклонялась к лицу Соколова, отгибала край брезента, смотрела, дышит ли, не посинел ли. Пар изо рта был слабым, едва заметным, но был. Значит, жив.

Волков, сидевший за спиной Петрова, то и дело оборачивался, контролируя нарту. Левое плечо, туго перетянутое свежими бинтами, ныло ровной, фоновой болью, на которой уже можно было работать. Рука двигалась — значит, сухожилия целы, кость не задета. Повезло.

Петров взглянул на часы, прижимая их к груди, чтобы ветер не задувал стекло, чтобы свет не выдал их случайному наблюдателю. 04:15. До рандеву — час сорок пять минут. Шестнадцать километров по карте, по прямой. В реальности, с учетом торосов, трещин, объездов, — все двадцать. Если двигатели выдержат. Если топливо не кончится раньше. Если Соколов доживет.

Он считал про себя: восемнадцать километров в час — нормальная крейсерская скорость по ровному льду. Сейчас они шли от силы десять — двенадцать. Значит, полтора-два часа. Впритык.

Двигатели выдерживали. Работали натужно, с хрипом, иногда чихали, захлебывались на подъемах, но тянули. Волков перед выходом проверил их, заменил свечи на те, что снял с разбитой машины, залил масло, которое удалось слить с пробитого бака. Четыре литра бензина во втором снегоходе — этого должно было хватить впритык, если не гнать и не перегружать. Он прикинул в уме: расход по целине — около литра на три-четыре километра. Значит, пятнадцать — восемнадцать километров запаса. До полыньи должно хватить. Должно.

Они шли не напрямую. Волков вел, ориентируясь по компасу и по памяти, выбирая путь между торосами, обходя трещины, которые в белой мгле были почти не видны. Иногда приходилось делать крюк в полкилометра, чтобы обойти свежий разлом — черную, дымящуюся паром полосу, которая могла разверзнуться в любой момент. Иногда снегоходы проваливались в рыхлый снег, зарываясь гусеницами по ступицу, и тогда все, кроме Соколова, спрыгивали и толкали, упираясь плечами в нарту и сиденья, матерясь сквозь зубы, хватая ртом ледяной воздух.

Первый раз нарта застряла через двадцать минут после выезда. Полозья ушли в глубокий, рыхлый снег между двумя торосами, и снегоход дернулся, но не смог вытащить груз. Иванов сбросил газ, спрыгнул, подошел, выругался — грубо, длинно, с чувством. Волков уже ковылял к нему, придерживая больное плечо. Петров заглушил мотор, подошел.

— Поднимаем с двух сторон, — скомандовал он. — На счет три. Ковалева, не слезай, держи Вихря.

Они уперлись — Иванов слева, Волков справа, Петров сзади, толкая нарту в полозья. На счет три рванули, снегоход взревел, гусеницы взметнули снег, и нарта выскочила из ямы, чуть не перевернувшись набок. Ковалева успела перехватить дугу, удержать равновесие.

— Пошли дальше. — Петров выдохнул пар и полез обратно на сиденье.

Соколов лежал неподвижно. Только слабый, прерывистый парок из-под края брезента показывал, что он еще дышит. Ковалева проверяла его каждые десять минут — наклонялась, прикладывала пальцы к шее, искала пульс, слушала дыхание, смотрела на цвет лица. Пульс был слабым, нитевидным, частым — под сто двадцать. Дыхание поверхностное, с хрипом. Температура, судя по горячей коже на шее, зашкаливала. Сепсис шел полным ходом. Она ничего не говорила. Только плотнее запахивала брезент, пытаясь сохранить последнее тепло, и машинально считала минуты до полыньи. Если не довезет — не простит себе никогда.

Волков, несмотря на раненое плечо, то и дело обходил нарту, проверял крепления, подтягивал ремни, поправлял трос. Работал молча, сосредоточенно, не обращая внимания на боль. Только когда особенно сильно дергало, останавливался на секунду, закусывал губу, ждал, пока отпустит, и снова брался за дело. Один раз Петров заметил, как он, думая, что никто не видит, сунул руку за пазуху и прижал к телу, пытаясь согреть. Пальцы на левой руке побелели — начиналось обморожение. Ничего, в лодке отогреют.

Иванов вел вторую машину ровно, без рывков, стараясь экономить топливо и не перегружать двигатель. Он сидел, вцепившись в руль, низко пригнувшись к приборной панели, чтобы ветер меньше бил в лицо. Из-под маски торчал только кончик носа — красный, обветренный, с белым пятнышком на кончике. Тоже начиналось обморожение. Он не обращал на него внимания.

Петров считал минуты. 04:30. 04:45. 05:00. В голове, как заевшая пластинка, крутилась одна и та же мысль: двадцать километров, час сорок пять минут, скорость двенадцать километров в час, успевают, должны успеть, успеют, должны, черт возьми, успеть.

Когда до полыньи, по расчетам Волкова, оставалось около трех километров, двигатель второго снегохода начал чихать. Сначала редко, потом все чаще. Иванов сбросил газ, прислушался — мотор работал с перебоями, захлебывался, терял обороты, потом снова выравнивался, но ненадолго.

— Топливо кончается! — крикнул он, обернувшись к Петрову.

Голос сорвался на ветру, но Петров понял по жесту, по тому, как Иванов указал на бак и покрутил пальцем.

Петров поднял руку — стоп. Оба снегохода замерли. Он спрыгнул в снег, провалился по колено, выдернул ногу и подошел к Иванову. Волков уже ковылял следом, придерживая больное плечо, на ходу доставая компас.

— Сколько осталось? — спросил Петров, глядя на Волкова.

Тот приложил компас к груди, укрыл полой, поймал стрелку. Потом всмотрелся в белую пелену, пытаясь найти ориентиры, которых не было.

— Два с половиной, может, три километра. Полынья должна быть за той грядой торосов. — Он махнул рукой на восток, туда, где в белой мгле угадывалась темная полоса ледяных глыб. — Если я ничего не перепутал. Если нас не снесло в сторону.

— Не перепутал, — отрезал Петров.

Он посмотрел на часы. 05:20. До окончания окна — пятьдесят три минуты. Три километра по торосистому льду, с нартой, с умирающим человеком. На пределе, но реально. Если топливо не кончится прямо сейчас.

— Топливо сливаем в один бак, — приказал он. — Тундра, работаешь. Медведь, помогай. Перецепляем нарту к головной машине. Живо.

Работали быстро, без лишних слов, без ругани. Волков, несмотря на боль в плече, открутил крышку бензобака на машине Иванова, сунул туда шланг — тонкую резиновую трубку, которую всегда носил с собой в ремонтном наборе. Зажал шланг зубами, оттянул бензин, сплюнул в сторону — горькая, вонючая жидкость обожгла губы и язык, но он не обратил внимания — и опустил конец в канистру, которую держал Иванов. Бензин потек, пахло на морозе резко, тошнотворно.

Ковалева спрыгнула с нарты, подбежала, придерживая шланг, помогая Волкову, пока он одной рукой держал канистру, другой прижимал шланг к горловине. Ее пальцы в рукавицах мгновенно задубели, но она не отпускала.

Петров и Иванов тем временем перецепляли нарту — отстегнули трос от снегохода Иванова, перенесли на машину Петрова, закрепили карабин, проверили натяжение. Потом проверили еще раз — рванули рукой, навалились весом. Держит.

Пять минут — и колонна снова двинулась. Теперь нарту тащила только машина Петрова. Иванов пересел в коляску к Волкову, держа наготове ППШ, вглядываясь в белую пелену. Волков, освободившись от управления, сверялся с компасом каждую минуту, показывал направление: чуть левее, прямо, теперь правее.

Ковалева вернулась на нарту, к Соколову. Проверила пульс — был. Слабый, нитевидный, но был. Она прижалась щекой к его лицу, пытаясь почувствовать тепло, и вдруг поняла, что по щеке у нее течет слеза. Мгновенно замерзла, превратилась в ледяную дорожку. Она смахнула ее рукавицей, зло, и больше не позволяла себе никаких эмоций.

Последние три километра были самыми тяжелыми. Двигатель работал на пределе, стрелка температуры ушла в красную зону, из-под капота валил пар — масло закипало, хотя на таком морозе это казалось невозможным. Петров вел машину аккуратно, обходя самые опасные торосы, не рискуя лишний раз. Времени почти не оставалось, но опрокинуть нарту сейчас значило убить Соколова. Он не имел права рисковать.

Волков показывал направление: чуть левее, чуть правее, прямо. Его правая рука замерзла так, что он перестал чувствовать пальцы, но он продолжал сжимать компас, прижимая его к груди, чтобы хоть немного согреть.

Иванов в коляске не сводил глаз с горизонта, держа палец на спуске. Противника не было, но старые привычки не отпускали.

Ковалева считала про себя секунды. Сто восемьдесят. Триста. Четыреста. Тысяча. Полторы тысячи. Она сбилась и начала заново.

И тогда, сквозь гул мотора, сквозь вой ветра, сквозь скрип гусениц и собственное тяжелое дыхание, Петров различил другой звук. Низкочастотный, вибрационный, идущий не сбоку и не сверху, а снизу, из-подо льда, из-под многометровой толщи воды и пака. Глухой, ритмичный, упругий стук. Не похожий ни на что другое.

Двигатели. Он замер, прислушиваясь, боясь поверить. Звук был слабым, призрачным, но он был. Лодка была где-то здесь, под ними, совсем близко. Она маневрировала, искала полынью, ждала их.

— Слышите? — крикнул он, обернувшись.

Голос сорвался, но его поняли. Волков кивнул, не открывая рта. Иванов привстал в коляске, вслушиваясь, поворачивая голову, пытаясь определить направление. Ковалева замерла на нарте, боясь дышать, боясь, что звук исчезнет, что ей показалось.

Звук шел откуда-то справа, из-за гряды высоких торосов, которые темнели впереди, закрывая горизонт. Ритмичный, упругий, живой.

— Туда! — Петров крутанул руль, направляя машину к разрыву между ледяными глыбами.

Снегоход подпрыгнул на торосе, провалился в снег, выскочил, рванул вперед. Нарта моталась за ним, как привязанная, но держалась.

04:28. Полынья «Дельта». Они вынырнули из-за торосов, и Петров увидел. Черная вода. Небольшое, овальное, словно выдолбленное гигантским пальцем окно в абсолютную черноту среди ослепительной белизны. Края его были приподняты, взломаны, усыпаны обломками льда — свежими, острыми, блестящими на сколах. Вода, темная, тяжелая, жирная, дышала мелкой, колючей, злой рябью под прямыми ударами ветра. От нее тянуло холодом солью, йодом, чем-то первобытным.

Полынья. Конец пути. И в тот же миг, будто только и ждала их появления, из черной глубины начала подниматься рубка. Сначала вода в центре полыньи забурлила, вспучилась огромными пузырями, выталкивая на поверхность осколки льда и мутную пену. Потом из черноты, медленно, неумолимо, стала подниматься сталь. Она не просто показывалась — она ломала лед, рождалась из него в муках. Молодой лед вокруг нее с оглушительным хрустом трескался, вставал на дыбы острыми глыбами, с грохотом обрушивался в воду. Из-под рубки хлынули потоки соленой, дымящейся на морозе воды — балластные цистерны продувались, выбрасывая тонны забортной воды. Щ-402 всплывала.

Петров заглушил двигатель. Тишина навалилась, уши будто заложило ватой, но сквозь нее пробивались гул дизелей, скрежет льда о сталь, шипение пара и воды.

Рубочный люк с внутренней стороны с силой, с тяжелым металлическим лязгом и скрежетом отбросило. Из черного, зияющего отверстия повалил густой, белый, плотный, как молоко, пар — тепло человеческих тел, машинного масла, нагретых механизмов встречалось с сорокаградусным арктическим холодом. На мостике, окутанный этим паром, как призрак в тумане, показался человек в темно-синей меховой куртке и ушанке с красной звездой. Командир капитан 3-го ранга Орлов. Он поднес к глазам бинокль, и даже без слов было ясно: он их видит.

С корпуса субмарины, с носовых и кормовых рулей, уже спрыгивали матросы в темных бушлатах и белых маскхалатах, сбрасывая на лед деревянные щиты, короткие, скользкие сходни, плотики из пустых бочек, обшитые досками — импровизированный, шаткий, но единственно возможный в этих условиях причал. Работали молча, быстро, сноровисто. Это была не первая их высадка в Арктике.

05:00. Погрузка.

Первыми — трофеи. Петров сам, спрыгнув с сиденья, проваливаясь в снег, вытаскивая ноги с усилием, скользя по обледеневшим доскам, едва держась на ногах от усталости и головокружения, прошел к подножию рубки. Передал из рук в руки поднявшемуся навстречу старпому — молодому капитан-лейтенанту с обветренным лицом и воспаленными глазами — холодный, тяжелый алюминиевый кейс. Потом — плоский, потрепанный кожаный портфель. Старпом молча, лишь кивнув, принял оба предмета, развернулся и скрылся в черном отверстии люка.

Потом — Соколов.

Иванов, Волков и двое крепких, коренастых матросов осторожно отцепили ремни, подняли брезентовый кокон с нарты. Несли на руках, переступая по шатким, скользким сходням, спотыкаясь, но не роняя, не позволяя себе ни одного лишнего движения. Ковалева шла вплотную рядом, одной рукой придерживая флягу с водой, другой готовая подхватить, если понадобится, не сводя глаз с лица Соколова. На мостике, у самого люка, его приняли санитар с красным крестом на нарукавной повязке и еще один матрос. Соколова мгновенно, ловко унесли вниз, вглубь корабля, где была переборка лазарета, где было тепло, сухо и, возможно, еще был шанс на спасение.

Затем поднялись остальные.

Иванов, опираясь на плечо матроса, ковылял, как раненый медведь, тяжело дыша, но стараясь держаться прямо. Волков, прижимая левую руку, наступая на правую ногу с усилием, но стараясь идти ровно, чтобы не показать слабость перед матросами. Ковалева, обернувшись в последний раз к брошенной нарте, к пустой, белой, безжизненной снежной пустыне за спиной, из которой они только что вырвались.

Петров оставался на льду последним. Он стоял у сходен, глядя на двух матросов, уже подбежавших к брошенным снегоходам. Они ухватились за первый снегоход, навалились плечами, толкая его к черной воде. Машина нехотя съехала с ледяного припая, задирая лыжи, и с тяжелым, глухим всплеском ушла в полынью, исчезая в черноте. За ней — второй. Потом матросы подбежали к нарте, перевернули ее, столкнули следом. Брезент, ремни, деревянные дуги — все ушло под лед, в темную воду, унося с собой последние следы их пребывания.

Петров шагнул на сходни. В лицо ударил теплый, спертый воздух из открытого люка, смешанный с запахом солярового масла, пота, машинного масла, нагретой резины и еще чего-то родного, почти забытого — запаха жизни. Он нырнул в черноту, переступая через комингс, и чьи-то руки подхватили его, повели по узкому проходу между переборками, заставленными ящиками и приборами.

Сзади уже гремели задраиваемые крышки люков, звенели команды, нарастал гул дизелей, готовых дать ход. Щ-402 уходила под лед, унося с собой пятерых, которые сделали невозможное.

В рубке, когда люки были уже закрыты и лодка начала погружение, Петров нашел свободный угол у переборки, присел на рундук, обитый искусственной кожей, и закрыл глаза. Перед внутренним взором стояло лицо Штильнера — холодные, бледно-голубые глаза, бледная кожа, пузырьки алой крови на губах. И стрелки таймера. И три зеленые ракеты в полярном небе. И черная вода полыньи, принявшая их сигнал и их снегоходы.

Кто-то тронул его за плечо. Он открыл глаза — рядом стоял командир лодки капитан 3-го ранга Орлов, протягивал металлическую кружку, обернутую в чистую холстину, с чем-то горячим, от чего валил пар.

— С прибытием, майор, — сказал Орлов негромко, но в наступившей тишине его голос прозвучал отчетливо. — У вас там, наверху, ад кромешный. Мы уж думали, не дождемся. Третий час вас ждем на перископной глубине, лед шоркает по корпусу — не дай бог кто услышит. Но дождались.

Петров взял кружку, обжег пальцы, но не почувствовал боли — онемели окончательно. Сделал глоток. Чай был сладким, обжигающим, с привкусом дыма, металла и еще чего-то неуловимого. Это был лучший чай в его жизни.

— Связь с базой есть? — спросил он, отставляя кружку, чтобы не расплескать от дрожи в руках ее содержимое.

— Через час будем в зоне уверенного приема, — ответил Орлов, присаживаясь рядом на корточки, чтобы не мешать проходящим матросам. — Передадите все что нужно. А пока — отдыхайте. Ваших уже разместили, раненого в лазарет унесли, женщину-снайпера — в кают-компанию, мужиков — в торпедный отсек. Все живы, все целы. Вы только допейте чай, майор. И поспите. Здесь тепло.

Петров кивнул и снова закрыл глаза.

Лодка уходила на глубину, унося их от ледяного ада, от затонувших снегоходов, от базы «Нордлихт», превратившейся в воронку во льду, от бесконечной белой пустоты, которая едва не забрала их всех. Впереди был Мурманск, доклад, госпиталь для Соколова и новые цели, обозначенные в картах Штильнера, — «Нордлихт-2», «Нордлихт-3», новые точки на карте, новые задания.

Но это будет завтра. А сейчас была только темнота отсека, ровный, убаюкивающий гул дизелей, тишина, которую не нарушал вой ветра, и тепло, медленно возвращающееся в закоченевшее тело. Петров сделал еще глоток, поставил кружку на пол у ног, откинул голову на холодную стальную переборку и провалился в сон — глубокий, без сновидений, похожий на потерю сознания.

Рядом, в соседнем отсеке, Ковалева сидела на узкой койке, глядя в одну точку, и никак не могла согреться, хотя под бекешу ей сунули две грелки и закутали в одеяло. Иванов уже храпел на рундуке, разметав руки, не реагируя на толчки и шум. Волков, прежде чем лечь, проверил свою рану, поморщился, перевязал сам, как умел, и только потом разрешил себе упасть на койку и закрыть глаза.

А в лазарете, в белом свете хирургической лампы, двое корабельных фельдшеров и пришедший в себя от усталости судовой врач боролись за жизнь Соколова. Резали бинты, ставили капельницы, вводили препараты, слушали сердце. И кажется, побеждали.

Щ-402 шла на юг, оставляя за кормой полынью, уже затягивающуюся молодым льдом, и белые торосы, в которых навечно осталась база «Нордлихт».

Мурманск, объект «Причал». 24 августа 1943 года. 19:00

Стальной корпус «Щуки» с глухим стуком притерся к деревянным сваям пирса. Звук был настолько чужим после рева метели и оглушительной тишины подледных глубин, что Петров непроизвольно вздрогнул. Капли косого мурманского дождя стекали по холодному алюминию кейса. Не стучали, а расплющивались в жирные пятна, смешиваясь с копотью, соляным налетом и следами его собственных пальцев. Он стоял на мокрой, покачивающейся палубе, прижимая кейс к груди левой рукой. Правая, с тугой марлевой повязкой на запястье, висела плетью. Боль была тупой, фоновой, как шум в ушах после близкого взрыва.

Запах горелой резины от обмоток, пота, пригари, йодоформа и металлической сырости отсека не выветрился за двое суток в стальной утробе лодки. Он въелся в шерсть бекеши, в кожу. Петров видел, как его дыхание, еще привыкшее к арктическому морозу, вырывалось густым паром в сыром августовском воздухе. Над водой висела изморось — значит, около нуля плюс-минус пять градусов.

С пирса, разбрызгивая воду из луж, поднялись двое. Не моряки. Синие шинели с малиновыми петлицами, фуражки с синими околышами. Один — молодой лейтенант с гладко выбритым, напряженным, как барабанная пластина, лицом. Второй — полковник лет пятидесяти, с проседью на темных, тщательно подстриженных висках и пухлой папкой из твердого картона, которую он держал под мышкой. Его глаза, серые, как галька, сразу нашли Петрова, затем — алюминиевый кейс.

— Майор Петров?

Голос полковника был ровным, без интонации, лишенным даже обычной для начальства металлической нотки. Чистый инструмент. Петров кивнул. Движение отдалось костной болью в шее и спине, где ударило взрывной волной.

— Полковник Семенов. Курьерская служба ГУКР. Ваши документы и особый груз.

Петров молча достал левой рукой из внутреннего кармана свой пропуск, сложенный вчетверо, залитый кровью. Семенов взял его, не глядя на пятна, развернул, сверил фотографию с лицом. Кивнул:

— В порядке.

В этот момент с носового торпедного люка, с трудом протискиваясь, вынесли носилки. Двое матросов в брезентовых робах, лица перекошены от натуги. Брезент, под которым угадывалась худющая, почти невесомая фигура, был туго притянут к рейкам ремнями. Лицо Соколова, восковое, с синевой под запавшими глазами и темными, треснувшими губами, на секунду мелькнуло между плечами носильщиков. Капитан Ковалева, стоявшая у трапа, сделала резкое движение вперед, но молодой лейтенант в синей фуражке мягко, но неумолимо преградил ей путь.

— Капитан, вам — с группой. Отдельный транспорт. Приказ полковника.

Лейтенант показал бланк с печатью. Ковалева мельком глянула на Петрова, он едва заметно кивнул. Она отступила к Иванову и Волкову. Старшина и лейтенант, опираясь на поручни трапа, уже спускали на мокрый, скользкий бетон пирса свои изможденные тела. Волков хромал, прижимая к груди сверток из обгоревшего маскировочного халата — свой ППШ. Иванов шел, слегка склонившись набок, прикрывая правое плечо, где под рваной тканью виднелась свежая, уже намокшая от дождя повязка. Его лицо из-за копоти и щетины было землистым.

— Забирайте, — кивнул Петров в сторону носилок. — Осторожно. Голова.

Санитары, ждавшие у санитарного автомобиля, кивнули и двинулись навстречу.

— Кейс и портфель я передаю лично, по письменному распоряжению. — Голос Петрова прозвучал хрипло. — Только уполномоченному лицу ГУКР.

Полковник Семенов кивнул, его взгляд скользнул по алюминиевой ручке, по опаленному кожаному углу портфеля, выглядывавшего из-под полушубка Петрова.

— В машине. Вы — со мной.

Он развернулся и пошел по пирсу, не оглядываясь. Петров последовал. Его валенки в промокших бахилах глухо шлепали по лужам. За спиной слышался приглушенный лязг откидного борта грузовика, сдавленная команда лейтенанта.

На пирсе не было ни рабочих, ни лишних глаз. Значит, периметр оцепили заранее. Хорошо.

Дождь усиливался, превращаясь в сплошную, холодную пелену. На бетоне пирса лужи отражали свинцовое небо и черные очертания кранов, застывших, как скелеты. Черная «эмка» с затемненными стеклами стояла в двадцати метрах. Шофер, увидев полковника, выскочил из машины, щелкнул дверцей.

Внутри ударил в нос запах — смесь дорогой искусственной кожи сидений, табака «Казбек», одеколона «Свежесть» и мастики для пола. Сладковатый, удушливый, абсолютно тыловой запах. После стерильного, ледяного воздуха Арктики он резал, как слезоточивый газ. Петров сел, поставил кейс на колени. Вода с его полушубка закапала на чистый, хоть и потертый коврик.

Машина тронулась плавно, почти бесшумно. Через мокрое, со стекающими каплями дождя стекло пирс уплывал назад, как чужой, враждебный берег. Никаких встречающих. Никаких торжественных речей. Только процедура.

— По списку вас пять человек, — сказал Семенов, не глядя на Петрова. Открыл папку, пробежал глазами по первому листу. — Радист младший лейтенант Соколов. Его состояние?

— Заражение крови на фоне раневой инфекции. Высокий риск воспаления легких. Требует срочной хирургической обработки и пенициллина.

— Будет обеспечено. Рация «Север-бис» и шифровальное имущество?

— Брошены на льду с нартой. Батареи сели еще до выхода к полынье. Последнюю сводку передавали вручную, от аккумулятора лодки.

Семенов сделал отметку в бумаге. Его перо царапало по поверхности с сухим, отчетливым звуком.

«Эмка» выехала с портовой территории. Петров смотрел в окно. Разрушенный, изрытый бомбежками Мурманск проплывал мимо, как декорация из другого мира. Обгорелые остовы домов, зенитные батареи на голых сопках, женщины с ведрами у колонки. Плакат «Все для фронта!» с обвисшим, промокшим углом. Тыл. Тот самый тыл. Горький ком подкатил к горлу. Он сглотнул, ощутив, как пересыхает слизистая.

На проходной контрольно-пропускного пункта у здания из серого бетона шлагбаум взлетел вверх еще до того, как машина остановилась. Часовой в каске, увидев синий околыш фуражки полковника, отдал резким, отточенным движением честь. Ворота с глухим стуком захлопнулись за ними.

Внутри, перед дверями в основной коридор, стоял еще один пост. Молодой сержант в форме «Смерша» с малиновыми петлицами встал со стула за пуленепробиваемым стеклом.

— Товарищ майор, оружие и личные вещи, кроме документов, сюда. В сейф.

Петров молча расстегнул кобуру ТТ левой рукой, вытащил пистолет, проверил предохранитель, снял магазин. Положил на стол. Из-за пазухи достал ППШ с уже вынутым магазином. Сержант аккуратно взял, взвесил на ладони магазин от ТТ.

— Патроны?

— Полтора десятка. По пять — семь на ствол у людей. Расходовали до последнего.

Сержант кивнул, щелкнул затвором ТТ, проверил патронник, внес данные в журнал. Положил оружие в сейф.

— Ремень тоже, товарищ майор.

Петров снял ремень с подсумками, отдал. Теперь он шел по коридору налегке, только с кейсом и портфелем, и это странное чувство незащищенности заставило его спину напрячься.

Коридор управления был длинным, бесконечным. Стены окрашены масляной краской в грязно-зеленый цвет до половины, выше — кремовый. Линолеум на полу блестел под тусклыми плафонами. Звук их шагов — тяжелых, мокрых у Петрова, четких, сухих у Семенова — глухо отражался от стен, теряясь в этом лабиринте. Из-за одной из одинаковых дверей донесся сдавленный, обрывающийся крик, мгновенно заглушенный, словно кого-то накрыли плотной тканью. Петров не повернул головы. Его пальцы, привыкшие к шершавой ленте ППШ, к ледяному металлу щупа, непроизвольно сжали ручку кейса. Боль в запястье дала о себе знать.

Кабинет номер двенадцать. На двери — табличка «Отдел К. Прием». Никаких фамилий. Семенов открыл дверь без стука.

Внутри — два письменных стола, сейф у стены, трое мужчин в темных гражданских костюмах. Воздух был густым от запаха свежей бумаги, чернил и хлорки. Один из мужчин, лысый, с острым интеллигентным лицом и очками в тонкой стальной оправе, немедленно поднялся и сделал два шага навстречу.

— На стол, пожалуйста, — сказал он. Голос тихий, без эмоций.

Петров переложил кейс на свободный стол. Металл глухо стукнул о дерево. Замок щелкнул, звук был удивительно громким в тишине кабинета.

Лысый специалист открыл крышку. Внутри, уложенная в серый, пыльный войлок, лежала «Энигма M4». Черный лакированный корпус, четыре роторных барабана с алфавитными кольцами, клавиатура с латинскими буквами. От нее пахло машинным маслом, озоном и чужим, немецким табаком.

— Четыре ротора, — прошептал второй, более молодой специалист, заглянув через плечо первого. — Конфигурация «Кригсмарине», судя по индексу.

— Документация здесь. — Петров расстегнул полушубок левой рукой, с трудом высвободил портфель Штильнера. Кожаный, добротный, с монограммой «O.v.S.» на крышке. Один угол был опален до черноты, кожаный ремешок перебит осколком и сшит суровыми нитками.

Первый специалист взял портфель. Расстегнул пряжку. Извлек толстую папку с готической надписью SONNENBLUME[15]. Раскрыл. Его глаза за линзами очков пробежали по первой же странице. На его лице не дрогнул ни один мускул, но зрачки резко сузились. Он молча кивнул полковнику Семенову.

— Начинайте опись и первичный анализ, — отдал распоряжение Семенов. — Майор Петров подпишет протокол изъятия.

Полковник достал из своей картонной папки два отпечатанных бланка протокола изъятия особо важных трофеев. Разложил их на втором столе. Достал чернильную ручку, поставил рядом:

— Майор. Внимательно заполните графы. Особенно опись вложений.

Петров взял ручку левой рукой. Пальцы, онемевшие от холода и усталости, не слушались. Первые буквы в графе «Сдал» вышли корявыми, плывущими. Он стиснул зубы, заставил кисть работать. Подпись «Майор Петров И. В.» в итоге выглядела угловатой, почти детской. Пока он писал, его внутренний взгляд просматривал лица, мелькнувшие на пирсе. Комендант порта — полковник интендантской службы, отвел глаза, слишком поспешно сверяя бумаги с помощником. Начальник медслужбы — капитан второго ранга, его взгляд скользнул по носилкам с Соколовым и убежал в сторону. Кто из них сидел за одним столом с Савельевым? Кто получал от него особые распоряжения по обеспечению? Система была заражена, и антитела — вот эти люди в штатском — только начали свою работу. Доверять нельзя никому.

Полковник Семенов заполнял свою часть протокола — графу «Принял». Его почерк был безупречным, каллиграфическим, без единой помарки или кляксы. Петров наблюдал краем глаза, как молодой специалист в белых хлопчатобумажных перчатках снимает с «Энигмы» роторы, аккуратно нумерует их мелком на столе, укладывает в индивидуальные гнезда специального футляра. Машину потрошили здесь, в тускло освещенной комнате, с холодной, расчетливой профессиональностью.

— Распишитесь здесь. — Семенов указал пером на нижние строки обоих экземпляров. — И здесь. Заверим печатями.

На стол легла массивная латунная печать. Первый специалист нагрел ее над пламенем спиртовки, подул на оттиск. Прижал к бумаге, рядом с подписью Петрова, с сильным, уверенным нажимом. Сладковатый запах повис в воздухе. Оттиск получился четким: ОК ГУКР СМЕРШ. НЕ РАЗГЛАШАТЬ.

Петров поставил последнюю подпись в журнале регистрации входящих ценностей. Отложил чужую ручку. Его собственная, карандаш «Полиграф» с колпачком от гильзы, лежала в нагрудном кармане, у сердца. Он расстегнул клапан, проверил пальцем ее ребристый корпус и застегнул карман на все пуговицы.

В этот момент за матовой стеклянной вставкой в верхней части двери промелькнули две тени. Затем еще одна. В коридоре послышались шаги. Не обычные, суетливые шаги служащего канцелярии, а тяжелые, мерные, разбитые на такт. Две пары сапог. И между ними — шаркающие, волочащиеся звуки.

Петров, уже поднявшийся было со стула, замер. Полковник Семенов, складывавший протоколы в папку, не поднял головы, но его пальцы на секунду остановились. Дверь в коридор была приоткрыта. Звуки приближались.

И вот они прошли. За стеклом, в размытом контуре, промелькнули двое конвоиров в синих фуражках с малиновыми кантами. Между ними — фигура в расстегнутой шинели без ремня, в помятой, грязной форме. Погоны на шинели были сорваны, от них торчали клочья ниток и следы клея. Лицо, хоть и опухшее, было тем самым, что Петров видел на фотографии из дела Абакумова. Капитан 3-го ранга Савельев. Предатель.

Он шел, сгорбившись, не поднимая головы, шаркая стоптанными сапогами по линолеуму. Один из конвоиров что-то бросил ему через плечо, короткое, неразборчивое, но по тону — грубое, унизительное. Савельев вздрогнул, как от удара током, и ускорил шаг, на миг повернув голову к двери кабинета. Его взгляд, мутный, абсолютно пустой, скользнул по матовому стеклу, нашел щель у косяка — и встретился с глазами Петрова.

В этом взгляде не было ни ненависти, ни страха, ни даже вызова. Только полная, бездонная пустота. Банкротство души, достигшее такой глубины, где уже не остается ничего человеческого. Как трещина во льду, уходящая в черную, безвоздушную бездну океана. Потом его увели. Шаги затихли в дальнем конце коридора, растворившись в гуле системы.

В кабинете установилась тишина. Полковник Семенов, не оборачиваясь, аккуратно, с филигранной точностью сложил оба экземпляра протокола в свою папку, защелкнул замок.

— Процедура передачи особо важных трофеев завершена, майор. Ваша группа направлена в санпропускник, затем в госпиталь для медицинского обследования и лечения. О дальнейших указаниях командования вам будет сообщено официально.

Петров стоял, не отрывая взгляда от пустого, матового стекла двери. На алюминиевом кейсе, теперь пустом, последние дождевые капли растеклись, высыхая, оставляя призрачные разводы. Вкус на его языке был горьким, как пепел и медные монеты. Не вкус победы.

Триумфа не было. Только глухая пустота. Холодное, безрадостное удовлетворение арифметика, сложившего верный, безошибочный итог. И осадок. Густой, черный осадок предательства, который теперь навсегда останется в легких, замешавшись на кристаллах арктического инея и гари.

Работа закончена. Но война — нет.

Мурманск, объект «Управление “Смерш”». 25 августа 1943 года. 07:00

Холод в кабинете был иным. Не арктическим, не пронизывающим до костей, а затхлым, застойным. Он исходил от сырых стен бывшей школы и смешивался с запахом махорочного дыма, пропотевшего сукна и ржавой железной печки-буржуйки в углу. Петров сидел на стуле с твердой спинкой, ощущая ее давление на позвонки через тонкий ватник. Правая рука от запястья до локтя была закована в гипс, тяжелая и чужая, лежала на колене. Левая — на столешнице из неструганых досок, рядом с карандашом «Полиграф» 2Т. Карандаш лежал строго параллельно краю стола.

Через стол сидел полковник Уваров. Лицо — как топографическая карта трудного рейда: сеть морщин у глаз, глубокие борозды от носа к жестко сжатому рту. Глаза цвета свинцового неба за запотевшим окном.

— Ознакомился? — Голос у полковника был низким, с хрипотцой, как у всех, кто долго командовал на ветру.

Петров кивнул на папку с протоколом.

— Мнение? — Уваров потянулся к пачке «Беломора», вытащил цигарку, но не закурил, начал вертеть ее в толстых пальцах.

— Расчет. Не паника, не жадность. Инженерный расчет, — сказал Петров.

Свой голос он слышал со стороны: ровный, без интонаций, как при докладе по рации.

— Точнее не скажешь. — Уваров отложил цигарку. — Но расчет не только за свою шкуру. Он ставил на то, что война упрется в пат к сорок четвертому. Что будут торги. И что Арктика станет разменной монетой. Тот, кто контролирует ее сейчас, будет иметь слово в новых границах. Он готовился к миру, майор. К миру, в котором у него было бы теплое место.

Полковник откинулся на спинку стула. Дерево жалобно скрипнуло.

— База «Нордлихт» была для них не просто радиомаяком. Это был флаг, воткнутый в нашу землю. Доказательство: «Мы здесь. Мы — хозяева». Ваша группа этот флаг выдернула и сломала его о колено.

Уваров потянул к себе карту. Бумага шуршала сухо. На ней — знакомые очертания архипелага, пометки его карандашом, и два новых красных круга, выведенные аккуратно, циркулем. Круги лежали южнее и восточнее, как метки для следующего удара.

— Последствия. Разбирали? — Уваров ткнул пальцем в первый круг.

Петров молчал.

— Первое: срыв трех атак на конвои. JW-55A, JW-55B, RA-55A. Сентябрь — октябрь. Без точного наведения их авиация и подлодки в тех широтах — слепые котята. Тысячи тонн грузов, сотни жизней. Уже посчитаны. Второе: паника в абвере. Они считали базу неуязвимой. Теперь дергаются, меняют протоколы, ищут утечки. Третье: политический звонок в Берлин. Дениц требует объяснений. Ваш взрыв, майор, отозвался в самых высоких кабинетах.

Уваров поднял взгляд.

— Вы поколебали их уверенность. Это дорогого стоит. Но… — его палец перешел на второй красный круг, — это только первый клин. «Нордлихт-2» и «Нордлихт-3». Они уже в курсе. Будут копаться глубже, ставить больше часовых, менять шифры ежедневно. Следующей группе фактор внезапности уже не светит. Ваш успех, майор, облегчил им жизнь и усложнил нашу. Такова арифметика.

Петров смотрел на круги. Мысли текли уставным форматом: расстояние между объектами: 80 и 120 километров. Логистика: морем или по льду? Сезон: конец августа, начало полярной ночи. Температура упадет ниже минус тридцати. Время на подход: трое суток минимум. Боезапас, провизия, теплые пайки…

— Савельев дал показания на трех из штаба флота и двух из Наркомата торгового флота. — Голос Уварова вернул его в кабинет. — Сеть вскрыта. Его — к стенке. Остальных ждет трибунал. Но главное — мы увидели их логику. Теперь знаем, как они мыслят. Это ценнее любой шифровальной машинки.

Полковник наконец закурил. Едкий дым пополз к потолку, цепляясь за шероховатую побелку.

— Ваша группа задание выполнила. Несмотря на «крота». Несмотря на потери. Об этом будет доложено. А ваша задача сейчас — восстановиться. Новые цели подождут. Но они есть.

Уваров встал. Стул громко скрипнул по полу.

Петров поднялся следом, взял папку левой рукой. Гипс на правой потянул вниз, нарушив баланс.

— Понятно, товарищ полковник.

…Коридор госпиталя был длинным, как тоннель. Высокие потолки бывшей школы, кафельный пол, по которому шаги отдавались гулким эхом. Запах ударил в нос, многослойный, густой: сверху — резкая, химическая нота хлорки; под ней — сладковато-приторный дух гноя и мокрых бинтов; глубже — запах немытого тела, пота и спирта.

Петров шел, глядя себе под ноги. Плитка местами была треснута, в щели набилась грязь. Справа — окна. Он мельком глянул во двор.

Замкнутое пространство кирпичных стен. Грунт, утоптанный до состояния асфальта, теперь превращенный дождем в черную, блестящую жижу. Посреди двора — кривая береза. Половина коры с нее ободрана, словно ее оскальпировали. У забора — две скамейки. На одной сидел человек в полосатой больничной робе. У него не было ног, только две короткие культи, закутанные в серое одеяло. Человек смотрел в небо, где моросил тот же бесконечный, мелкий дождь.

Никакого ветра. Никакого льда. Никакой ослепительной белизны, режущей глаза. Здесь боль была тихой, казенной. Она ждала своей очереди в палатах, а не обрушивалась с грохотом взрывов.

У двери с выцветшим номером 7 стояли двое. Два островка знакомой реальности в этом белом потоке. Иванов, замотанный в бинты поверх грязной телогрейки. Волков, опирающийся на палку-черенок. Его лицо было покрыто черно-бурой, шелушащейся маской — смесью ожога от пламени и глубокого обветривания.

Иванов кивнул, увидев Петрова.

— В сознании, — тихо сказал Волков, мотнув головой на дверь. — Говорит шепотом. Но в себе.

Голос у него был хриплым, будто он наглотался дыма.

Иванов ничего не добавил. Просто отодвинулся от стены, освобождая путь. Его движения были скованными, осторожными — плечо, прошитое осколком, еще не зажило.

Дверь открылась беззвучно. Воздух в палате был гуще, более спертым. Двенадцать коек, занято восемь. Запах здесь был личным: лекарственный спирт, йод, сладковато-гнилостный дух, идущий от перевязанной голени Соколова, и вездесущая хлорка, которая уже не перебивала, а только подчеркивала вонь.

Соколов лежал у дальнего окна. Свет падал на его лицо, делая кожу почти восковой. Но глаза под полуприкрытыми веками были открыты. Смотрели в потолок, осмысленно. Над ним на железном штативе покачивалась стеклянная колба с желтоватой жидкостью. От нее шла прозрачная трубка к игле, воткнутой в бинты на левой руке. Капли падали в камеру капельницы с размеренным, гипнотическим звуком: тук… тук… тук…

Петров сел на табурет, поставил папку на колени. Бумага шуршала громко в тишине палаты.

— Вихрь. Докладываю.

Соколов медленно, с видимым усилием, перевел взгляд. Его зрачки сфокусировались. Губы дрогнули, попытались сложиться, чтобы произнести слово, но выдох получился беззвучным.

Петров начал доклад. Голос ровный, без повышений, как при чтении шифровки: уничтожение объекта, ликвидация гарнизона, нейтрализация Штильнера. Трофеи: «Энигма» М4, портфель с документами. Передача в отдел «К». Арест Савельева. Вскрытие сети. Подтверждение данных пеленгации и радиопочерка. Новые цели: «Нордлихт-2», «Нордлихт-3». Координаты установлены. Работа продолжается.

Соколов слушал, не мигая. Только когда Петров произнес «пеленгация» и «радиопочерк», его веки дрогнули, и он едва заметно кивнул.

Прием информации. Подтверждение.

Петров замолчал. В палате остались только звуки: мерное падение капель, хриплое дыхание раненого у стены, далекий гул голосов из коридора. Потом Соколов пошевелил свободной рукой. Пальцы с трудом согнулись, приглашая придвинуться ближе.

Петров наклонился.

— Голос… не слушается, — прошептал Соколов. — Но… слышу. Спасибо… что вытащили.

Каждое слово давалось с усилием, будто он тащил тяжелый груз. Он замолчал, собирая силы. Его взгляд уплыл куда-то за спину Петрова, в прошлое.

— Там, на льду… думал… — снова зашептал он, прерывисто. — Думал… все. Конец. Ничего… после. Ни победы… ни дома… одна пустота. Холодная. — Он перевел дух. Взгляд вернулся, стал острее, в нем появилась знакомая Петрову цепкость. — А теперь… лежу. Боль… везде. Нога… будто в тисках. Врач говорит… ходить буду. Через полгода… может. Но… буду. — В его шепоте проступила тонкая, едва уловимая сталь. — Вы… взорвали их маяк. Я… слышал в эфире… их панику. Значит… не зря. Значит… эта нога… эта боль… они за что-то. — Соколов снова закрыл глаза. Лицо исказила гримаса усталости. Потом веки снова поднялись. — Выздоровею… Вернусь к аппарату. Буду… их слушать. Помогать… другим группам…

Он умолк. Его кивок был уже не констатацией, а обещанием. Долг выполнен. И принято решение — возвращаться в строй.

Петров ничего не сказал. Просто кивнул в ответ. Один раз. Коротко.

Он встал, взял папку. Гипс потянул вниз, напоминая о своем весе. Развернулся и вышел, не оглядываясь. Дверь закрылась за ним мягко, без щелчка.

В коридоре пахло хлоркой. Из открытого где-то окна доносился звук дождя, барабанившего по железному отливу. Война продолжалась. Но здесь, за этой дверью, только что была одержана еще одна победа. Маленькая. Тихая. Самая трудная.

Мурманск, Столовая. 26 августа 1943 года. 20:00

Столовая гостиницы была пустынной и просторной. Длинные ряды столов, накрытых желтыми клеенками, блестели под светом тусклых ламп в матерчатых абажурах. Из кухни доносился запах тушеной капусты, дешевого маргарина и кипяченого молока — стандартный тыловой аромат, пресный и успокаивающий после едкой смеси пороха, пота и полярного ветра.

Петров сидел у окна. За стеклом уже сгущались сумерки, но не полярные, а обычные, материковые, — темнота наступала быстро, почти внезапно. Внутри было тепло, даже душно. Отопление работало на максимуме, высушивая воздух до состояния пыльной раскаленности.

Петров расстегнул ворот гимнастерки. Ткань была грубой, новой, пахла крахмалом и дезинфекцией. Все старое, пропотевшее, пропитанное солью и дымом, сдали в прачечную. На нем теперь была чистая форма, но тело под ней все еще помнило вес мокрой парки, врезавшийся в плечи ремень вещевого мешка, ледяной холод стали у щеки.

На столе перед ним лежали лист канцелярской бумаги, чернильная ручка и промокашка. Справа стоял граненый стакан с остывшим чаем цвета слабой марганцовки. Он писал. Рука двигалась медленно, но уверенно. Дрожь ушла, осталась лишь легкая одеревенелость в суставах указательного и большого пальцев — последствие десятичасового сжимания приклада и шомпола.

«Начальнику Главного управления контрразведки «Смерш» НКО СССР товарищу Берии Л. П.

Докладываю об итогах проведения спецоперации по ликвидации разведывательно-диверсионного объекта противника «Нордлихт» на архипелаге Земля Франца-Иосифа в период с 12 по 25 августа 1943 года.

Цель операции: пресечение деятельности немецкой системы наведения «Курфюрст», обеспечивавшей координацию авиации и подводных сил противника в арктическом секторе, и нейтрализация агентурной сети в системе снабжения Северного флота.

Результаты:

1. Объект «Нордлихт» (радиолокационная станция ФуГ 200 «Гогенвиль», мощный ультракоротковолновый маяк, узел связи) уничтожен 20.08.43 в 08:45 путем подрыва несущих конструкций и генераторного помещения.

2. Весь командный состав гарнизона (12 человек, включая командира капитана военной разведки Отто фон Штильнера) ликвидирован.

3. Захвачен полный комплект оперативных документов: шифровальные книги, карты с маршрутами конвоев и разметкой советских метеостанций, журналы радиоперехвата, списки агентов на материке.

4. В ходе операции выявлен и впоследствии арестован агент противника в штабе Северного флота капитан 3-го ранга М. В. Савельев («Граф»). 26.08.43 Военным трибуналом Северного флота признан виновным в государственной измене и приговорен к высшей мере наказания.

Потери:

Ранен один член оперативной группы — младший лейтенант Соколов Н. А. (пуля попала в ногу). Эвакуирован, находится на излечении в госпитале Северного флота, состояние стабильное.

Остальной личный состав группы боеспособен.

Выводы и предложения:

Немецкое командование придает арктическому театру военных действий стратегическое значение. Действия элитных подразделений «Бранденбург-800» носят не эпизодический, а системный характер, направленный на дезорганизацию северных морских коммуникаций СССР.

Опыт группы «Буран» доказывает эффективность постоянных, малочисленных (4–5 человек), но высокопрофессиональных арктических подразделений «Смерш», встроенных в структуру Северного флота. Их задачи должны включать не только реактивное пресечение диверсий, но и упреждающую разведку, контроль за полярными станциями, радиоигру с противником с использованием захваченных шифров.

Требуется централизованное снабжение таких групп специализированным снаряжением (улучшенные средства маскировки на льду, компактные средства радиоперехвата, легкое альпинистское оборудование) и их прямая подчиненность Центру, минуя промежуточные флотские инстанции, потенциально уязвимые для вражеского проникновения.

Готовность: оперативная группа «Буран» в составе майора Петрова И. В., капитана Ковалевой Е. С., старшины Иванова С. П., лейтенанта Волкова Д. М. готова к выполнению новых заданий после сорока восьми часов отдыха и пополнения материальной части.

Майор Петров. 26 августа 1943 года».

Он поставил последнюю точку, откинулся на спинку стула. Шея заныла от длительного неподвижного положения.

Он потянулся, позвонки хрустнули сухо, как сломанные сухие ветки.

Взгляд упал на стакан с чаем. Жидкость была холодной, на поверхности плавала полупрозрачная маслянистая пленка — выдохшийся маргарин. Он отпил глоток. Чай оказался горьким, перестоявшим.

Он пил чай, глядя в окно. В темноте зажглись редкие фонари, их свет дрожал в начинающемся с моря тумане. Где-то далеко, на рейде, протрубил пароход — низкий, протяжный звук, словно вздох огромного уставшего зверя.

Дверь в столовую открылась. Вошли они.

Первым — Иванов. Он был в чистой гимнастерке, она на нем сидела как на медведе, заправленная в галифе, подпоясанная ремнем. Лицо выбрито, щеки и лоб блестели от жесткой щетки и холодной воды. Но глаза — глаза были теми же: глубоко посаженными, с тяжелым, медленным взглядом, в котором теперь, в спокойствии, читалась не грубость, а предельная усталость. Он нес жестяной поднос с тарелками.

За ним — Волков. Он двигался бесшумно, его тень скользила по стене. На нем тоже была новая форма, но он носил ее небрежно, верхняя пуговица расстегнута. Взгляд его, обычно скользящий, цепкий, сейчас был притуплен, направлен куда-то внутрь себя. В руках он держал еще один поднос и глиняный кувшин.

Последней вошла Ковалева. Она не несла ничего. Форма на ней сидела безупречно, волосы, темные и влажные, были аккуратно убраны под пилотку. Лицо бледное, почти прозрачное, с синеватыми тенями под глазами.

Она закрыла за собой дверь, остановилась на секунду, окинула взглядом зал, нашла Петрова у окна. Потом направилась к их столу.

Иванов поставил поднос. На тарелках лежали порции тушеной капусты с крошечными вкраплениями тушенки, ломтики черного, липкого от влаги хлеба, три вареные картофелины в мундире. Пища была бедной, пресной, но ее запах — запах горячего, приготовленного на кухне, а не разогретого на сухом горючем в консервной банке — казался роскошью.
Волков расставил тарелки, поставил кувшин. Внутри плескался компот из сухофруктов — темно-коричневая, сладковатая жидкость.

Они сели. Иванов — напротив Петрова, Волков — слева, Ковалева — справа. Сели молча, без суеты. Стулья скрипнули.

Иванов взял ложку, задержал ее в воздухе, посмотрел на Петрова:

— Товарищ майор?

— Ешьте, — сказал Петров, опуская стакан. — Без церемоний.

Они начали есть. Звуки были тихими, приглушенными: стук ложек о жесть тарелок, чавканье Иванова, которое он тут же подавил, сжав челюсти. Волков ел медленно, тщательно пережевывая каждый кусок, будто разбирая его на составляющие. Ковалева отломила кусок хлеба, макала его в капустный сок, ела маленькими порциями.

Петров отодвинул рапорт в сторону, взял ложку. Еда была безвкусной, теплой массой. Он глотал, почти не чувствуя вкуса. Тело требовало калорий, а не удовольствия.

Иванов опустошил тарелку первым, с глухим стуком положил ложку. Он налил себе компота, отпил прямо из алюминиевой кружки, громко глотнул. Потом вытер рот тыльной стороной ладони.

— В госпитале был, — сказал он, глядя на стену перед собой. — У Соколова. Врач говорит, рану зашили чисто. Заражения нет. Отходит от наркоза.

Он говорил не для всех, а в пространство, но информация была адресована группе.

Пока Иванов говорил, Волков доедал свой хлеб, тщательно вытирая тарелку последним куском.

— Связной из штаба заходил, — произнес он, проглотив. — Оружие вернули. Почищенное, смазанное. Новую рацию обещают к утру.

Ковалева ничего не сказала. Она допила свой компот, поставила кружку ровно, симметрично относительно тарелки.

Петров доел. Отпил чаю.

— Завтра, — сказал он тихо, но четко, — в десять ноль-ноль — явка в штаб. Получим директивы на следующий этап. До того — свободны.

Он помолчал, глядя на свои руки, лежащие на клеенке. Руки были чистые, но ногти — сломанные, со следами въевшейся грязи в основании, которую не отмыть ни мылом, ни щеткой.

— Приказ выполнен. Задача решена. Спасибо.

Он не смотрел ни на кого. Сказал это как будто «в стол», но весомо и со значением.

Иванов медленно кивнул. Его огромная ладонь сжалась в кулак, потом разжалась.

— За выполненный приказ, — пробормотал он и потянулся за хлебом, хотя тарелка была уже пуста. Просто чтобы занять руки.

Волков поднял глаза, встретился взглядом с Петровым на долю секунды. В его взгляде не было ни радости, ни облегчения. Было понимание. Они сделали работу. И завтра начнется новая.

— За своих, — тихо сказал Волков, больше губами, чем голосом.

Ковалева подняла голову. Ее взгляд скользнул по лицам мужчин, остановился на Петрове. Она не стала произносить тост. Она просто посмотрела. Ее взгляд был ясным, холодным, лишенным сантиментов, но в нем читалось то же самое, что и в словах Волкова: признание.

Они — свои. Они — группа. Они прошли через ледяной ад и вышли из него целыми, потому что действовали как одно целое.

Она налила себе еще компота, отпила. Поставила кружку.

Наступило молчание. Но это была не неловкая тишина, а тишина насыщения — физического и оперативного. Все необходимое сказано. Все процедуры соблюдены. Отчет написан. Задача закрыта.

Петров допил. Поднялся.

— Отбой в двадцать три ноль-ноль. Подъем в семь. Не опаздывать.

Он взял со стола свой рапорт, сложил его аккуратно вчетверо, сунул во внутренний карман гимнастерки. Потом кивнул им — коротко, по-деловому.

— Спокойной ночи.

Он повернулся и пошел к выходу. Его шаги гулко отдавались в пустой столовой.

Иванов, Волков и Ковалева остались сидеть. Никто не спешил вставать. Они сидели в тишине, слушая, как затихают шаги Петрова в коридоре, как хлопает где-то далеко дверь.

Потом Иванов тяжело вздохнул, поднялся, собрал со стола свою посуду.

— Пойду проверю, что с рациями принесли. Не доверяю я этим штабным крысам.

Он ушел, его тяжелая поступь постепенно затихла.

Волков и Ковалева остались вдвоем. Волков доел свой хлеб, выпил остатки компота из кувшина прямо горлышком. Потом встал, потянулся.

Его позвоночник хрустнул серией тихих щелчков.

— Я — наверх. Спать.

Он посмотрел на Ковалеву, словно ожидая, что она что-то скажет. Но она лишь кивнула, не глядя на него.

Волков ушел.

Ковалева сидела одна еще несколько минут. Она смотрела в окно, в полную темноту, где теперь лишь смутно угадывались огни порта. Ее лицо в отражении стекла было бледным, неживым пятном.

Потом она медленно, очень медленно подняла руку, провела ладонью по лицу, как будто стирая с него невидимую маску усталости. Встала, поправила гимнастерку. Подошла к окну, за которым Петров сидел минуту назад.

На подоконнике лежал его забытый коробок спичек. Она взяла его, повертела в пальцах. Коробок был легким, почти пустым. Она положила его обратно, ровно на то же место.

Потом повернулась и пошла к двери. Ее шаги были бесшумными, как всегда. Она выключила свет, оставив столовую в темноте, и тихо закрыла дверь.

В коридоре горела одна лампа. Петров стоял у окна в конце, глядя во двор. Он услышал ее шаги, но не обернулся.

Она прошла мимо, не замедляя хода. На ступеньке лестницы, ведущей на второй этаж, она остановилась. Не оборачиваясь, сказала тихо, почти шепотом, но в тишине коридора слова были слышны отчетливо:

— Завтра в семь. Не просплю.

И поднялась наверх.

Петров посмотрел на часы. Двадцать один ноль-ноль. До отбоя — два часа. До нового задания — возможно, сутки. До конца войны — пока неизвестно. 

Пак (паковый лед) — многолетний дрейфующий полярный морской лед.

Гипотермия — состояние, характеризующееся снижением температуры тела ниже нормальных физиологических значений, обычно ниже 35 °C. В некоторых случаях это индивидуальная особенность организма, в других — признак серьезного заболевания.

Mutter (нем.) — мать.

Фельдграу (нем. feldgrau, «серо-полевой») — спектр оттенков цветов от серого до коричневого. В классическом понимании — серый цвет с преобладанием зеленого пигмента.

Schweinefleisch mit Bohnen (нем.) — свинина с фасолью.

Dem Sieger (нем.) — победитель.

Bitte (нем.) — пожалуйста.

Изогипсы (от греческих слов «изос» — равный и «гипсос» — высота) — это линии на карте, соединяющие точки с одинаковой абсолютной высотой над уровнем моря или другим выбранным уровнем. Они являются основным способом изображения рельефа на топографических, физических, гипсометрических и общегеографических картах.

Ersatzteile (нем.) — запчасти.

Halt! Stehenbleiben! (нем.) — Стой! Остановиться!

Legen Sie die Waffe ab! (нем.) — Положи пистолет!

Nein (нем.) — нет.

Du kommst zu spät… Sieg… ist eine Illusion… (нем.) — Ты опаздываешь… победа… это иллюзия…

Geheime Kommandosache (нем.) — Секретное дело коммандос.

Sonnenblume (нем.) — подсолнечник.